Чосич Добрица

Время смерти

ДОБРИЦА ЧОСИЧ И ЕГО РОМАН

«ВРЕМЯ СМЕРТИ»

В стремительном развитии современной литературы исторические события минувших эпох не только все чаще оказываются в центре внимания, они открываются неизвестными дотоле сторонами, получают новое содержание, высвеченное обретенным опытом. То, что казалось отошедшим в прошлое, заслоненным бурными событиями недавних десятилетий, становится в глазах современников необходимым звеном исторического пути, ведущего к сегодняшней действительности. К таким событиям относится, несомненно, первая мировая война, о которой и рассказывает роман Д. Чосича «Время смерти».

У социалистических литератур есть особая причина обращаться к далекой и недавней истории. В прошлом всегда заложены предпосылки будущего, и потому современные литературы активно исследуют перемены в жизни и сознании народов, которые подготовили социалистическое переустройство. Внимание к отдельным этапам исторического пути своего народа для писателей неизбежно связано с поиском истоков и корней современного общества, а умение «проникнуть в глубь прошедших событий», о котором не раз говорил автор «Времени смерти», означает возможность лучше понять день сегодняшний.

Добрица Чосич (род. в 1921 году) принадлежит к тому поколению писателей Югославии, которое принимало участие в народно-освободительной революционной борьбе и создавало литературу новой, социалистической Югославии.

Первый роман Д. Чосича — «Солнце далеко» (1951, русский перевод: ИЛ, 1956) — написан на основе дневников, которые автор вел, будучи комиссаром партизанского отряда. На конкретном материале начинающий писатель сумел создать произведение значительное, проблемное — об ответственности каждого участника освободительной борьбы за ее исход, за судьбу страны и ее будущее, об обязанности и умении человека решать труднейшие нравственные вопросы. В романе, где речь идет о начальном периоде войны, когда до победы было еще очень далеко и борьба небольшого, слабо вооруженного отряда в окружении врагов могла показаться безнадежной, эти проблемы получают особую остроту.

Уже в этом романе, повествующем о самом близком и хорошо известном Д. Чосичу периоде жизни страны, ощущается обостренный интерес писателя к истории. Последовавшие затем произведения подтвердили, что писатель удивительно живо чувствует неразрывную связь прошлого с современностью, улавливает отголоски минувшего в душах людей, живущих в середине XX века. Так, вышедший в 1954 году роман «Корни» (русский перевод: «Художественная литература», 1983) посвящен Сербии конца XIX века, и это выделило его из общего потока литературы Югославии тех лет, сосредоточенной на изображении только что закончившейся народно-освободительной борьбы.

Однако роман не был неожиданным для творчества Д. Чосича. О Сербии конца XIX века, которая после освобождения от турецкой зависимости стремительно наверстывала экономическое и культурное отставание, существовало распространенное представление как о стране общего благоденствия, развивающейся культуры, растущего демократического сознания народных масс. Писатель же показывает, насколько иллюзорными были эти представления. На примере семьи богачей Катичей и их взаимоотношений с батраками выявляется расслоение сербской деревни, вся глубина пропасти, разделявшей хозяина и работников, зависимость не только поведения, но и сознания батрака от воли хозяина. Читатель знакомится с колоритной личностью — Ачимом Катичем, первым человеком села Прерово и влиятельным деятелем крестьянской партии в своем крае. В Ачиме уживается крестьянская рассудительность и жажда власти, традиционная забота о семье и непонимание собственного сына — стремление сына к образованию и европейскому образу жизни для Ачима равносильно не только семейной, но национальной измене. Именно такие люди, считает Д. Чосич, оказали сильное влияние на жизнь крестьянской Сербии 90-х годов. В результате Сербия осталась, как и прежде, полем битвы, только теперь борьба шла не с турками за независимость, а внутри страны — за власть.

Художественное исследование исторического пути сербского народа, социальных и нравственных уроков прошлого сохраняется в центре внимания Д. Чосича и в последующие годы, становясь все глубже и многограннее.

В романе «Раздел» (1961) Д. Чосич снова обратился к событиям 1941–1945 годов, участником которых он был. Антифашистское, антинационалистическое произведение глубоко анализирует проблему четничества — возникновение, действия и бесславный крах армии эмигрантского королевского правительства Югославии, в 1941–1945 годах, по существу, сражавшейся в союзе с оккупантами против партизан. Во время войны сам Д. Чосич видел четников, по его выражению, сквозь прорезь прицела, теперь он старается выяснить политические, социальные, идеологические истоки этого явления.

События в романе как бы концентрируются вокруг нескольких лиц, данных крупным планом. Среди них — командир четников, сельский богатей, который, смиряя исконную ненависть к «швабам», вступает в сотрудничество с ними ради сохранения семьи, земли, хозяйства; его начальник штаба — офицер королевской армии, лелеющий надежду исправить неудавшуюся военную карьеру; главный «идеолог» движения — продажный буржуазный политикан, готовый на любые сделки. Для каждого персонажа автор находит исторически достоверные и индивидуально окрашенные характеристики. Однако главное в романе — не судьба людей, запутавшихся в ложных представлениях о происходящем или — чаще — ловко запутывающих других. Главное — драма народа, крестьянства, вовлеченного в братоубийственную войну.

О крестьянине в революции написано немало. Д. Чосич подошел к этой теме шире, чем другие югославские писатели. Он дает в «Разделе» не индивидуально-психологический срез крестьянской души, а стремится проникнуть в социальную психологию крестьянской массы. В событиях, связанных с четничеством, Д. Чосич различает отсвет давней истории — мрачный и кровавый отсвет. Истоки четничества он ищет прежде всего в отсталости психологии сербского крестьянства, задушенного веками османского ига. Фашистский культ «нации», «крови» был умело использован идеологами четничества. Играя на национальных чувствах непросвещенной массы, на отживших представлениях об историческом пути нации, четничество извратило понятия патриотизма, борьбы за свободу, подменяя сопротивление оккупантам столкновениями с антифашистскими силами. Результатом стала братоубийственная война.

Драма человека и народа с большой силой выражена в заключительной, кульминационной главе романа, показывающей непримиримость отца-четника и сына-коммуниста. Линия раздела, о которой говорит роман, прошла и через семью. Отдельные страницы романа заставляют вспомнить «Тихий Дон» и «Донские рассказы» М. Шолохова, острейшие конфликты, положенные в их основу. Сын командира четников Бабовича, партизан Милош, раненный, попал в плен. Отец, запутавшийся в злодеяниях и сделках с совестью, отдает приказ о казни сына, тем самым вынося приговор и себе, и четничеству. Старый Бабович вступил на путь предательства из желания уберечь близких: сына, семью, помочь односельчанам, а получилось так, что он не только стал виновником гибели своих близких, но заслужил проклятие своего народа. Героическая смерть Милоша Бабовича еще раз подтвердила превосходство коммунистической морали над моралью обреченного контрреволюционного лагеря. Милош умирает молча, отказавшись от предложения купить жизнь предательством и не получив ответа на свой единственный вопрос: «Взяли ли русские Харьков?» Его смерть заключает в себе идейный и эмоциональный заряд большой мощи, резко контрастируя с фоном морального распада и военного краха четничества.

Хотя сам Д. Чосич никогда не говорил о своем намерении писать историческое полотно, тем не менее, если расположить написанные им романы в хронологическом порядке изображаемых событий, возникает впечатляющая панорама, охватывающая около полувека истории Сербии, начиная с 90-х годов прошлого столетия и кончая 40-ми годами нашего века — важнейшим рубежом в истории народов Югославии. Некоторые из этих произведений, вполне самостоятельных, связаны общими героями или местом действия. Но гораздо прочнее они связаны общей темой — темой исторической судьбы Сербии в XX веке.

Роман «Время смерти» (1972–1979), первые две книги которого (из четырех) предлагаются советскому читателю, представляет собой значительное явление в литературе Югославии, отразившее расцвет таланта Д. Чосича, открывшее новые аспекты главной темы его творчества. В романе ярче, чем когда бы то ни было, показано, как рождалось сознание нации, как пробивались на свет ростки нового умонастроения людей и представлений о мире, которые спустя десятилетия, окрепнув и сформировавшись, сделали возможной всенародную антифашистскую борьбу, революцию, создание социалистического государства. И это прорастание нового тем более драматично, что происходило оно в труднейшие годы национальной истории Сербии, в годы, когда под вопрос было поставлено само существование государства.

Положение Сербии в период первой мировой войны Д. Чосич представил глубоко и всесторонне не обходя сложностей и острых моментов.

Сербия была, как известно, первой жертвой агрессии в войне, подготовленной империалистами стран, стремившихся к переделу мира. Кайзеровская Германия и Австро-Венгрия искали повода для нападения на Сербию, обеспокоенные ее усилением после освобождения от турецкой зависимости и балканских войн, видя в ней опасный для существования лоскутной Австро-Венгерской империи центр притяжения угнетаемых южнославянских народов. Таким поводом стало покушение участника национально-освободительного движения гимназиста Гаврилы Принципа на австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве в августе 1914 года. Из документов, приведенных Д. Чосичем в романе, видно, сколь стремительно после сараевского выстрела пришел в действие механизм мировой войны. Но еще до объявления войны австрийские войска, подвергнув артиллерийскому обстрелу Белград, перешли границу Сербии. В. И. Ленин писал о подлинных причинах этой агрессии: «…немецкая буржуазия предприняла грабительский поход против Сербии, желая покорить ее и задушить национальную революцию южного славянства»[1] Нападение на Сербию и поддерживавшую ее Черногорию именовалось карательной экспедицией, таким оно было и на деле. Сербское население подвергалось жестокому террору. Сопротивляясь захватчикам, Сербия — это показано в романе — защищала свою независимость и право на государственное существование. Борьба Сербии была вместе с тем поддержкой освободительного движения славянских народов, входивших в состав Австро-Венгерской империи; в декабре 1914 года сербское правительство, возглавляемое Н. Пашичем, выступило с декларацией, провозглашавшей, что война ведется «за освобождение и объединение всех наших порабощенных братьев: сербов, хорватов, словенцев». Однако, указывал В. И. Ленин, «национальный элемент», играя заметную роль, не менял общего империалистического характера войны для Сербии, буржуазного государства и участницы союза держав Антанты[2].

Драматизм военной ситуации усиливался тем, что в войне, одной из главных целей которой было освобождение славянских народов и создание государства южных славян, против Сербии воевали солдаты-славяне, которых гнали в бой австрийские офицеры. Австрийская армия, действовавшая против Сербии, больше чем наполовину состояла из представителей зависимых от Австро-Венгрии славянских народов. Расчет венских политиков заключался в том, чтобы убить у славян стремление и возможность к объединению. Вспомним, как растерянно слушают студенты-капралы, еще вчера толковавшие в казарме о народном братстве, о восстании славян в Австро-Венгрии, об объединении сербов, хорватов, словенцев, перебранку солдат вражеских армий, говорящих на одном языке. Известно, что славянские части воевали и на русском фронте.

В литературных произведениях, созданных впоследствии на всех языках распавшейся Австро-Венгерской империи, мировая война, в которой славянские народы гибли за интересы своего угнетателя, предстает чудовищной, вопиющей бессмыслицей. Такой видят войну Гашек и Запотоцкий, Ванчура и Пуйманова, Гидаш и Крлежа. Старейший писатель Югославии Мирослав Крлежа — сам участник боев австрийской армии в Галиции — с болью и гневом писал в 20-е годы (рассказы «Хорватский бог Марс», драмы «Галиция», «Волчий лог») и позже, почти полвека спустя, в романе «Знамена», о трагедии хорватов, воевавших под желто-черными австрийскими знаменами.

В военных действиях против Сербии противоречия антинародной империалистической войны сплелись особо тугим клубком. По разные стороны окопов оказались югославянские народы, которым предстояло объединиться и которые в 1918 году объединились в общем государстве. В сербской армии воевали добровольцы, с опасностью для жизни пробиравшиеся из Воеводины или Боснии, входивших в состав Австро-Венгрии и, следовательно, бывших в состоянии войны с Сербией (в романе это студент Данило Протич-История, учитель-социалист Евтич). Из неприятельских окопов по ним стреляли мобилизованные в австрийскую армию их же земляки.

Национальные противоречия на Балканах имели глубокие корни; они драматически проявились накануне первой мировой войны, в балканских войнах 1912–1913 годов. В. И. Ленин писал об этом: «Если бы освобождение Македонии совершилось путем революции, то есть посредством борьбы и сербских, и болгарских, и турецких крестьян против помещиков всех национальностей (и против помещичьих балканских правительств), то освобождение стоило бы балканским народам, наверное, во сто раз меньше человеческих жизней, чем теперешняя война. Освобождение было бы достигнуто неизмеримо более легкой ценой и было бы неизмеримо полнее.

Спрашивается, какие же исторические причины вызвали то, что вопрос решается войной, а не революцией? Главная историческая причина — слабость, неразвитость, раздробленность, темнота крестьянских масс во всех балканских странах, а также малочисленность рабочих…»[3]

Роман Д. Чосича следует исторической действительности не только в изображении этой, может быть, самой драматичной для югославянских народов стороны войны. В романе вообще много исторических реалий. Д. Чосич часто приводит подлинные документы, освещающие внешнее положение Сербии, ее отношения с союзниками, очаги конфликтов, существовавших между ними. На первый план, и это естественно, выдвигаются вопросы, от которых непосредственно зависела судьба Сербии, прежде всего дипломатическая борьба за привлечение монархической Болгарии к союзу стран Антанты, двойственная позиция царской России. С документальной точностью воссозданы боевые операции сербской армии, передвижение войск, результаты сражений. Среди действующих лиц романа много имен подлинно существовавших деятелей истории: глава сербского правительства Никола Пашич, престолонаследник Александр, генералы сербской армии Путник и Мишич, командующий австрийской армией Потиорек, а также ряд старших офицеров сербской армии.

Д. Чосич не отходит от исторической реальности, но и не ставит своей целью восстановить ход событий во всей последовательности и полноте. Историки, вероятно, могли бы указать на неполноту картины войны, созданной в романе. В нем, например, до мельчайших деталей воссоздано сражение на горном хребте Сувоборе, которое вела сербская армия под командованием генерала Мишича. Какую роль в победном наступлении армии Мишича сыграли действия двух других сербских армий и черногорской армии? Об этом в романе едва упоминается. Документы, предваряющие роман, хотя и вводят события, происходившие в Сербии, в европейский контекст, показывают отношения Сербии с союзниками далеко не полностью. Лишь мельком говорится о наступлении русских войск в Галиции; между тем оно началось тогда же, когда и сражение на Сувоборе, и отвлекло часть армии Потиорека, действовавшей в Сербии.

Художественное произведение — это не историческое исследование. Взаимосвязь правды реальных фактов и правды художественной всегда сложна. Сложна она и у Д. Чосича. Автор исторического романа не может рабски следовать за фактами, важен их сегодняшний смысл, сказал однажды Чосич. А сегодняшний смысл событий первой мировой войны для писателя в том, как на этом историческом рубеже проявились потенциальные силы народа Сербии, как отразились на его судьбе пороки и противоречия буржуазного государства и, наконец — и это главное, — как в тяжелейших испытаниях выковывались представления народа о своем будущем.

Из событий, развертывавшихся в Сербии с лета 1914 до начала 1916 года, Д. Чосич выбирает несколько «сцен-акцентов», несколько узлов, в которых, на его взгляд, выявляется суть народной жизни: это сражение на Сувоборе, переломившее ход войны в первый ее год; последовавшая за ним опустошительная тифозная эпидемия; новое тотальное наступление противника и отход отказавшейся капитулировать армии и населения за пределы страны зимой 1915–1916 годов. Эти драматические узлы держат повествование. Тем самым Чосич избежал линейной логики развития действия, нередко встречающейся в многоплановом романе. В историческом романе не всякий писатель способен устоять перед напором столь привлекательного документального материала. Характер и отбор событий, и прежде всего отражение в них народной судьбы, позволяют говорить о подлинной эпичности романа «Время смерти».

В представляемой советскому читателю книге рассказывается о сражении на горном хребте Сувоборе, принесшем победу сербской армии зимой 1914–1915 годов. Армия, которая отступала, испытывая катастрофический недостаток в боеприпасах, продовольствии, медикаментах, смогла выиграть сражение, изменившее ход военных действий, смогла не только остановить врага, но перешла в наступление и оттеснила оккупантов за пределы страны. Эта победа, добытая величайшим напряжением сил, оплаченная многими жизнями, — выражение потенциальных возможностей народа, отстаивающего свою независимость. «Один человек многое может, а народ — все» — эти слова, сказанные на Сувоборе, снова и снова проверяются и подтверждаются в различных ситуациях романа.

В главах, посвященных сражению на Сувоборе, отчетливо слышна дорогая для Д. Чосича мысль об освободительном характере войны, которую вела Сербия. Она остро выражена в действиях и высказываниях генерала Мишича, одного из главных героев первых двух книг (позже на авансцену выходят другие). ...Мы — крестьянская армия, — говорит Мишич. — А такая армия является оборонительной. Она воюет не ради победы и славы, но за свой дом, за своих детей. За свое поле и свой загон со скотиной. За свой род и могилы предков. Она способна сделать все, если защищает свое право на существование, если понимает и видит, за что она погибает. В тяжелый, кризисный момент генерал Мишич, связанный по рождению с крестьянской средой, с землей, на которой он воюет, хорошо чувствующий крестьянскую психологию, стал тем человеком, который смог пробудить в армии и населении волю к сопротивлению. Армия под его командованием совершила, казалось бы, невозможное. Однако точка зрения Мишича на войну далеко не охватывала всей сложности проблем для Сербии. Она нашла убедительный противовес во взглядах широко мыслящего политика Вукашина Катича, генерала Путника и других героев романа, способных видеть не только сегодняшние, но и завтрашние цели борьбы. Показанная Чосичем сербская армия, в которой офицер мог безнаказанно избивать солдата, в которой солдаты могли пристрелить командира, мало напоминает идиллическое «братство по оружию». Война обнажила политический и экономический кризис сербской монархии и правительства радикалов, возглавляемого Пашичем. ...Вы, генералы, и Пашич, это вы привели нас сюда, — кричит один из беженцев, отступающих вместе с безоружной, голодной армией, — …где ваши пушки? Кожу с нас содрали на налоги. Обдираете хуже швабов!..

Именно война, доказывает Чосич, побудила людей разных социальных слоев задуматься о том, что крестьянам будущее государство, за которое они сейчас проливают кровь, не принесет ничего, кроме новых налогов, что «свобода и отечество — это не одно и то же». Хотя, может быть, и не всем еще ясно (как безымянному красному» парикмахеру из Ниша), что свобода, за которую гибнут его соотечественники, — это свобода для буржуев «на нас ездить и нас погонять».

Проблемы, вызванные к жизни и обнаженные войной, неотделимы от размышлений о будущем мире, о завтрашней судьбе народа, и это выделяет роман Д. Чосича среди огромной литературы, написанной о первой мировой войне. Радикалистские представления о путях и перспективах развития Сербии, распространенные на рубеже веков, были сильно скомпрометированы в столкновении с военными испытаниями. На смену им шли новые идеи, и заслуга Д. Чосича в том, что он показывает, как эти выстраданные идеи утверждаются в сознании хотя и не всех, но наиболее дальновидных и прозорливых людей. К таким людям, которым писатель доверяет взвесить, осмыслить многие острые моменты действительности, а главное — задуматься о завтрашнем дне родины, относится Вукашин Катич. «Чем нам, живым, оправдать те жертвы, которые мы принесли и которые нам еще предстоит принести, — говорит он, выступая в парламенте. — Просто свобода не может искупить это время смерти. Так же как и объединение с другими южными славянами. Родину защищают не только на границе или в окопах. Родину нужно защищать прежде всего здесь, в парламенте. В столице нужно вырыть окопы!» Борьба не кончается сражениями армий, и преследовать она должна не только национальные, но и социальные цели — таков смысл выступления Катича, которое не случайно вызывает одобрение социалистов.

С подлинным драматизмом вопросы войны и мира преломляются в судьбе добровольческого Студенческого батальона. Тема студентов-добровольцев также имеет реальную основу. Такой батальон существовал, в память о нем названа улица в Белграде. История Студенческого батальона в романе — один из кульминационных моментов. После короткой подготовки произведенных в капралы студентов бросают на Сувобор, и они гибнут там, «как пчелы на пожаре». Гибель молодых людей — будущего нации — не только вызывает естественную человеческую скорбь, она заставляет задуматься о цене, какую платила Сербия за независимость, принося в жертву свое будущее, свой завтрашний день. Связь между войной и миром, между сегодняшним «временем смерти» и завтрашним днем страны акцентируется судьбой каждого студента. Вероятно, не случайно одно из центральных мест в романе отведено студенту-социалисту Богдану Драговичу. Богдан выбрал путь борьбы за освобождение своего народа: в жизни молодого человека уже были и стычки с жандармами, и участие в рабочих стачках, и арест. Его образец человека — горьковский Павел Власов. Война, убежден Богдан, перерастет в революционную борьбу, приведет к социальному и национальному освобождению славянских народов. На вопрос: за что вы, социалисты, воюете сейчас, он отвечает: «Мы воюем потому, что не хотим, чтобы нас поработили еще большие кровопийцы, чем наши собственные. И за то, чтобы после войны не было того, что было до нее… За революцию, радикаленок! Мы воюем за то, чтобы никогда больше не пришлось воевать. Европейские рабочие из окопов пойдут на баррикады Парижа, Берлина, Лондона. А хорваты, словенцы, чехи поднимут восстание и разгромят Габсбургскую монархию». Пережив выпавшие на его долю нелегкие испытания, Богдан Драгович расстается со своими наивными юношескими мечтами о всеобщей и немедленной революции, зато узнает, как по-настоящему отважны и самоотверженны могут быть люди в борьбе за свободу, и сам становится закаленным борцом. Молодое поколение, разумеется, состоит из людей разных, и это показано в романе, и все же с ними, с молодыми, связано утверждение новых взглядов на жизнь, которым предстоит проложить дорогу через испытания и утраты войны.

Политический и моральный крах монархической Сербии, все яснее осознаваемый теми, кто проливает за нее кровь, наглядно выявляет ситуация, сложившаяся в стране после битвы на Сувоборе. Она передана в последующих частях романа через крупным планом показанные будни военного госпиталя в городе Валево. Короткое затишье, наступившее после того, как австрийская армия была оттеснена к государственной границе Сербии, принесло народу новые испытания. Эпидемия тифа, голод, спекуляция, коррупция — таким было это «мирное» время. В валевском госпитале, куда стекались раненые и больные солдаты армии Мишича, царили хаос и воровство, умирающие солдаты напрасно ожидали помощи, и не многим удалось выжить. В этой бессмысленной гибели армии не в бою, гибели, вызванной не внешними, а внутренними, социальными причинами, сгустились все противоречия сербской действительности.

В октябре того же 1915 года против Сербии началось новое наступление объединенных сил Австро-Венгрии и Болгарии Кобургов, вступившей в войну на стороне Германии. Попытка англо-французских частей двинуться из Салоник на соединение с сербской армией, сделанная с большим опозданием, оказалась безуспешной. Сербские войска, вначале упорно сопротивлявшиеся, стали отступать через горы к Адриатическому побережью. Вместе с армией уходило правительство, дипломатический корпус, значительная часть населения. Путь сербской армии и беженцев, подвергавшихся непрерывным нападениям неприятеля, — этот крестный путь голодных и больных людей был усеян трупами. Армия потеряла почти две трети состава, жертвы среди населения не были сочтены. Многие из тех, кому удалось добраться до Адриатического моря, нашли свою смерть здесь. Остатки армии и населения были переправлены союзниками на остров Корфу. В начале 1916 года военные действия в Сербии прекратились.

Отвергнув предложение Германии о капитуляции и решившись на огромные жертвы, Сербия получила право на свое место в послевоенной Европе. Такое понимание событий, несомненно близкое автору, высказывает Вукашин Катич: «…свою судьбу мы делаем частью судьбы мира. Это самое большее, что мы можем. И самое трудное, что должны сделать».

Сербия, превращенная в огромное поле битвы, в изображении Д. Чосича становится гневным обличением войны вообще. Роман «Время смерти» имеет мощное антивоенное, антимилитаристское звучание. Д. Чосич показал войну такой, какой она была: окоченевшие, раздетые трупы солдат в окопах, разоренные, брошенные деревни, неубранные поля, разбитые дороги, по которым отступает армия и вместе с ней уходит от оккупантов население. Писатель находит точные, запоминающиеся детали в этой картине народного бедствия: черные флажки, по обычаю вывешенные на домах, где есть погибшие; свечи, зажженные учителем в сельской школе по убитым ученикам, и школьная доска, сверху донизу исписанная именами погибших; бой барабана, созывающий крестьян услышать имена убитых и списки новых рекрутов. Все эти факты, взятые из реальной жизни, становятся образами-символами военного бедствия. Остается в памяти эпизод бессмысленного жестокого уничтожения стреноженных лошадей. Гибель беззащитного коня, преданного друга человека, — образ, имеющий свою историю в гуманистической культуре. Этот эпизод вызывает непосредственные ассоциации с известнейшими произведениями европейского искусства, обличающими жестокость и бессмысленность войны. «Война — всегда несчастье», — говорит один из персонажей романа, и эти простые слова, вытекающие из всего описанного в книге, относятся не только к прошлому, они звучат тревожным предостережением.

Постоянное биение мысли, прежде всего мысли о будущем Сербии, оживляет созданную Д. Чосичем картину народного бедствия, которая без этого могла бы стать трагически безысходной.

Размах повествования, охватывающего все сферы жизни, значительность привлеченного исторического материала, постановка вопросов общенационального и даже эпохального масштаба, казалось бы, не могут оставить места для интереса к человеку, к личности. Но это не так. Правда о жизни человека и народа, по мнению Чосича, заключена не только в фактах и событиях, но в желаниях, чувствах и стремлениях людей. Для него всегда самым важным остается человек, его отношения со своим временем. Полемически заостряя эту мысль, писатель говорил: «… Знание о человеке всегда важнее, чем знание об эпохе, обществе, условиях. Шекспир и Толстой — величайшие писатели-историки именно потому, что они больше других знали о человеке, и знали о нем самое существенное». На историческом переломе, изображенном Д. Чосичем, действительность Сербии открывается во всей своей многозначности через отношения людей к трагедии страны и вообще к миру. Писатель как бы зондирует историю через индивидуальное сознание, чтобы выяснить то, что представляется ему наиболее существенным, — ее человеческое содержание.

Вопрос: что может человек? — встает и тогда, когда Д. Чосич развертывает широкие картины народного бедствия, и тогда, когда писатель концентрирует внимание на отдельных людях — полководцах и политиках, солдатах, крестьянах, медицинских сестрах. На примере судеб своих героев Д. Чосич показал, что во все времена велика ответственность человека. Найти в себе силы воспротивиться злу, смерти, когда это зло приобретает катастрофические размеры, — нелегкая духовная задача, и каждый человек решает ее самостоятельно. А из индивидуальных решений, состояний души, мыслей, поступков, как из атомов, складывается целое — возможность выстоять во «времени смерти», и не просто выстоять, но сохранить способность жить и стремление созидать.

Эпический размах «Времени смерти», прямое и непосредственное введение в роман сложнейших исторических процессов дают основание говорить о связи этого романа с мировой эпической традицией. Югославские критики, писавшие о романе, отмечали его близость к русской классике, и прежде всего к роману «Война и мир» Л. Толстого.

Упоминание «Войны и мира», героев Толстого — для русского читателя это не может остаться незамеченным — нередко встречается в романе Д. Чосича. Герои Д. Чосича в разной связи и по-разному вспоминают «Войну и мир». Сопоставления с Отечественной войной России 1812 года сербской военной ситуации многое открывают в мироощущении человека времени, о котором пишет Д. Чосич. Эти ассоциации свидетельствуют и о том, как глубоко вошло в сознание сербов произведение русской литературы, как велико культурное родство двух народов.

Ассоциации с «Войной и миром» не ограничиваются в романе репликами героев. Они становятся своего рода знаками авторской мысли. Д. Чосичу, несомненно, близка общечеловеческая правда героев Толстого. Однако часто его взгляд на историю, на войну, его понимание народа полемичны по отношению к высказанным Толстым мыслям.

Современный роман, особенно роман эпический, сложно соотносится со своим прошлым, в том числе и с классической эпической традицией. Это можно сказать и о «Времени смерти». В нем отчетливо прослеживается традиция классики и не менее отчетливо проявляется стремление автора подчеркнуть свое, рожденное опытом нашей эпохи, понимание действительности.

Величавое спокойствие художественного мира Л. Толстого не свойственно Чосичу; его мир трагически напряжен, в нем гораздо больше противоречий и контрастов, чем притяжений. За каждым человеком, за каждой группой, социальной или политической, присутствующими в романе, писатель оставляет право сказать о своем времени по-своему, в соответствии с собственной правдой. В сущности, весь роман — это страстные, полемические, оборванные и снова продолжающиеся диалоги о целях войны, о будущем Сербии, о возможности создания югославянского государства, о месте этого государства в послевоенной Европе. Об этом спорят политики, офицеры, студенты, радикалы, социалисты. Отсюда и своеобразие повествовательной манеры — свободное ассоциативное письмо, обилие диалогов и монологов, преобладание речи персонажей над авторским словом.

Предоставляя своим героям право высказаться, Д. Чосич никому не отдает предпочтения, и было бы ошибкой отождествить писателя с кем-либо из его героев и тем более полагать, что они высказывают исторически достоверные суждения. Ключ к пониманию романа — в его полифоничности. Такая «полифония» весьма ощутима и в ранних романах Д. Чосича, например в «Разделе». Во «Времени смерти» она лежит в основе произведения. Столкновение различных представлений, различных точек зрения позволяет Д. Чосичу передать сложную, переломную, полную взаимоисключающих явлений действительность Сербии в годы первой мировой войны.

С несомненностью можно сказать, что равноправное звучание «голосов» времени — вовсе не от холодного умствования. В своих романах Чосич никогда не выступает как бесстрастный повествователь, он всегда писатель, имеющий собственную, четкую, нередко полемически заостренную точку зрения на исторический путь своей страны. За спорящими, подчас взаимоисключающими, голосами героев явственно слышен голос самого писателя. Так что не равноправие голосов как частных правд своего времени определяет пафос «Времени смерти». Пафос романа определяют боль писателя за свой народ, за страдания и беды, выпавшие на его долю, и вместе с тем вера в народ, в его способность выстоять во всех испытаниях истории: «Один человек многое может, а народ — все».

Н. Яковлева

ВРЕМЯ СМЕРТИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

Вена, четверг 28 июня 1914 года Neue Freie Presse (специальный выпуск) сообщает: Сегодня из Сараева получено известие, глубочайшим образом потрясшее Империю. Императорская фамилия должна сообщить об ужасной трагедии.

Наследник престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга госпожа герцогиня фон Гогенберг стали сегодня жертвой покушения в Сараеве.

Как нам сообщают из Сараева, страшное злодеяние было совершено следующим образом.

Когда в первой половине дня Его Императорское и Королевское высочество светлейший господин эрцгерцог Франц Фердинанд со своей высочайшей супругой госпожой герцогиней фон Гогенберг направлялись на прием в Городскую ратушу, в их автомобиль бросили бомбу, которую Его Императорское и Королевское высочество отразил локтем. Бомба взорвалась после того, как автомобиль высочайшей четы проехал.

Находившиеся в следующем автомобиле господа граф Фос-Вальдек и адъютант губернатора провинции подполковник Мерицци были легко ранены…

Покушавшийся назвался Чабриновичем, типографом из Требиня.

Он арестован на месте…

После торжественного приема в Городской ратуше Его Императорское и Королевское высочество светлейший господин эрцгерцог со своей высочайшей супругой продолжали поездку по городу.

Гимназист восьмого класса по фамилии Принцип, уроженец Грахова, сделал несколько выстрелов из револьвера «браунинг» по автомобилю эрцгерцога. Его Императорское и Королевское высочество светлейший господин эрцгерцог ранен в лицо, а Ее высочество госпожа герцогиня фон Гогенберг — в нижнюю часть тела. Его Императорское и Королевское высочество и госпожа герцогиня были доставлены в Конак, где скончались в результате полученных ранений.

Второй злоумышленник также арестован…

Императора немедленно оповестили об этом ужасном событии…

Никола Пашич[4], министр-президент правительства Королевства Сербия, всем дипломатическим представительствам своей страны:

Белград, 19 июля 1914 года

После сараевского покушения австро-венгерская печать без промедления принялась обвинять Сербию в ужасном злодеянии, которое, с точки зрения этой печати, является результатом великосербской пропаганды…

И Двор, и Сербское правительство, получив известия о покушении, выразили не только свое соболезнование, но также резкое осуждение и порицание совершенных преступных действий.

Несмотря на это, пресса соседней державы не перестает считать Сербию виновной за события в Сараеве. Сербское правительство с самого начала выразило готовность предать суду любого своего подданного, соучастие которого в сараевском покушении может быть доказано… Наконец, Сербское правительство заявило, что, как и прежде, оно готово поддерживать добрососедские отношения и выполнять все обязательства, которые налагает на него положение европейского государства…

Сербское правительство считает, что стабильность в поддержании мира и спокойствия на Балканах соответствует жизненным интересам Сербии. Именно в связи с этим своим желанием оно опасается, как бы взбудораженное общественное мнение Австро-Венгрии не дало повода правительству этой страны предпринять шаг, способствующий умалению государственного достоинства Сербии, и выдвинуть неприемлемые требования…

Мы никогда не сможем принять требований, наносящих ущерб престижу Сербии и неприемлемых для любого государства, уважающего свою независимость и ею дорожащего.

Барон Гизль фон Гислинген, австро-венгерский посланник, Лазе Пачу, представителю министра-президента и министра иностранных дел Королевства Сербия:

Белград, 23 июля 1914 года

Имею честь вручить Вашему Превосходительству прилагаемую ноту, полученную мною от моего правительства и адресованную Королевству Сербия…

Из показаний и признаний виновников покушения 28 июня явствует, что сараевское преступление было подготовлено в Белграде, что оружие и взрывчатые вещества, которыми были снабжены убийцы, были доставлены им сербскими офицерами и чиновниками, членами организации «Народна одбрана»[5], и что, наконец, переброска преступников и их оружия в Боснию была организована и осуществлена руководителями сербской пограничной службы. Указанные результаты расследования не позволяют Императорскому и Королевскому правительству сохранять долее выжидательную позицию бесстрастного и терпеливого наблюдателя, которую в течение нескольких лет оно занимало по отношению к пропаганде, центр которой находился в Белграде и которая оттуда распространялась на территорию Монархии. Результаты расследования, напротив, вынуждают его положить конец подрывным действиям, представляющим постоянную угрозу для спокойствия Монархии…

Ради достижения этой цели Императорское и Королевское правительство вынуждено просить у Сербского правительства следующего официального заявления:

«Королевское сербское правительство осуждает пропаганду, направленную против Австро-Венгрии, то есть совокупность стремлений, которые имеют конечной целью отторжение от Австро-Венгерской монархии территорий, представляющих ее составную часть, и искренне сожалеет о роковых последствиях этих преступных деяний. Королевское правительство сожалеет, что сербские офицеры и чиновники принимали участие в вышеупомянутой пропаганде и тем самым скомпрометировали те добрососедские отношения, поддерживать которые Королевское правительство торжественно обязалось в своей декларации от 31 марта 1909 года.

Королевское сербское правительство порицает и отвергает всякие действия и попытки вмешиваться в судьбы жителей любой части Австро-Венгерской монархии и считает своим долгом обратить серьезное внимание офицеров, чиновников и всего населения Королевства Сербия, что отныне оно будет принимать самые суровые меры против лиц, виновных в подобных действиях, которые Сербское правительство будет всеми силами предупреждать и подавлять…

Это заявление будет одновременно объявлено войскам приказом Его Величества короля по армии и опубликовано в очередном номере официального военного органа.

Кроме того, Королевское правительство обязуется…»

Ответ Сербского королевского правительства на ноту Австро-Венгрии:

Белград, 25 июля 1914 года

Королевское сербское правительство получило сообщение Императорского и Королевского правительства от 23 сего месяца и убеждено, что его ответ устранит недоразумение, угрожающее добрососедским отношениям между Австро-Венгрией и Королевством Сербия…

Сербия неоднократно представляла доказательства своей миролюбивой и умеренной политики во время балканского кризиса[6], в результате чего ей не однажды удавалось сохранить мир в Европе, принося в жертву свои интересы исключительно ради сохранения этого мира.

На правительство Королевства Сербия не может быть возложена ответственность за манифестации частного характера, каковыми являются выступления печати и мирная работа патриотических обществ, существующих почти во всех странах и, как правило, не состоящих под официальным контролем…

Поэтому для Королевского правительства стали тягостной неожиданностью утверждения, будто подданные Королевства Сербия участвовали в подготовке совершенного в Сараеве покушения… Следуя, однако, желанию Императорского и Королевского правительства, Королевское сербское правительство изъявляет готовность предать суду, независимо от его положения и чина, любого своего подданного, в отношении которого будут представлены доказательства его участия в сараевском преступлении…

В случае если Императорское и Королевское правительство не было бы удовлетворено настоящим ответом, Королевское сербское правительство, признавая, что поспешность при решении этого вопроса не может служить общим интересам, готово, как всегда, пойти на мирное соглашение путем передачи этого вопроса или на обсуждение Международного суда в Гааге, или на решение великих держав…

Граф Леопольд Берхтольд, австро-венгерский министр иностранных дел, Николе Пашичу, министру-президенту правительства Королевства Сербия и министру иностранных дел:

Вена, 28 июля 1914 года

Поскольку Сербское королевское правительство не дало благоприятного ответа на ноту, врученную ей австро-венгерским посланником в Белграде 23 июля 1914 года, Императорское и Королевское правительство вынуждено само позаботиться об охране своих прав и интересов и с этой целью прибегнуть к силе оружия. Австро-Венгрия считает себя, следовательно, с настоящего момента в состоянии войны с Сербией.

Король Черногории Николай сербскому регенту Александру:

28 июля 1914 года, Цетине

… Сербскому народу вновь суждено принести себя в жертву во имя защиты сербства…

Чувство гордости сербского народа не позволяет идти дальше в уступках! Благословенны жертвы за истину и независимость Народа! С именем божьим и с помощью нашего могущественного защитника славной России, при симпатиях всего цивилизованного мира, сербский народ выйдет из этой большой и навязанной ему беды победителем и обеспечит себе светлую будущность. Мои черногорцы готовы отдать свои жизни во имя защиты нашей независимости.

28 июля 1914 года австро-венгерский посланник в Ватикане граф Мориц Палфи сообщал своему правительству об аудиенции у государственного секретаря кардинала Мери де Валла и папы Пия X, которых он информировал о войне против Сербии:

… За последние годы его Святейшество неоднократно выражал сожаление по поводу того, что Австро-Венгрия упускала возможность наказать своего дунайского соседа. Папа и курия видят в Сербии источник зла, которое мало-помалу проникает в мозг Империи и со временем способно ее разобщить. Несмотря на все эксперименты, которые курия проводила в течение последних десятилетий, Австро-Венгрия есть и остается преданнейшим католическим государством, крепкой опорой и оплотом веры, еще сохранившимся в нашем веке у церкви Христовой. Падение и гибель Австро-Венгрии для церкви равносильны утрате самой надежной твердыни в борьбе против православия, и с ее падением церковь утратила бы своего лучшего и сильнейшего борца…

Следовательно, подобно тому как Австро-Венгрии ради своего сохранения необходимо уничтожить, пусть с применением силы, разрушающее ее организм изнутри зло, так и католической церкви обязательна потребность сделать все возможное для достижения этой цели…

Вильгельм II Николаю II:

28 июля 1914 года, 10 часов 45 минут вечера С глубоким сожалением я узнал, о впечатлении, произведенном в Твоей стране выступлением Австрии против Сербии. Недобросовестная агитация, которая велась в Сербии в продолжение многих лет, завершилась гнусным преступлением, жертвой которого пал эрцгерцог Франц Фердинанд… Без сомнения, Ты согласишься со мной, что наши общие интересы, Твои и мои, как и интересы других правителей, заставляют нас настаивать на том, чтобы все лица, морально ответственные за это жестокое убийство, понесли бы заслуженное наказание…

С другой стороны, я вполне понимаю, как трудно Тебе и Твоему правительству противостоять силе общественного мнения. Поэтому, принимая во внимание сердечную и нежную дружбу, связывающую нас крепкими узами в продолжение многих лет, я употребляю все свое влияние для того, чтобы заставить австрийцев действовать открыто, чтобы была возможность прийти к удовлетворяющему обе стороны соглашению с Тобой. Я искренно надеюсь, что Ты придешь мне на помощь в моих усилиях сгладить затруднения, которые все еще могут возникнуть.

Твой искренний и преданный друг и кузен

Вилли[7]

Николай II Вильгельму II:

Петербург, 29 июля, 1 час пополудни

Рад Твоему возвращению. В этот особенно серьезный момент я прибегаю к Твоей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на меня давлению, я буду вынужден принять крепкие меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Тебя во имя нашей старой дружбы сделать все возможное, дабы не допустить Твоих союзников зайти слишком далеко.

Ники

Вильгельм II Николаю II:

29 июля 1914 года, 6 часов 30 минут вечера

Я получил Твою телеграмму и разделяю Твое желание сохранить мир, но, как я уже говорил Тебе в своей первой телеграмме, я не могу рассматривать выступление Австрии против Сербии как «позорную войну», Австрия по опыту знает, что сербские обещания на бумаге абсолютно не заслуживают доверия. По моему мнению, действия Австрии должны рассматриваться как желание иметь полную гарантию в том, что сербские обещания претворятся в реальные факты… Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть.

Конечно, военные приготовления со стороны России, которые могли бы рассматриваться Австрией как угроза, ускорили бы катастрофу, избежать которой мы оба желаем, и повредили бы моей позиции посредника, которую я охотно взял на себя, когда Ты обратился к моей дружбе и помощи.

Вилли

Вильгельм II Николаю II:

30 июля 1914 года, 1 час пополудни

… Австрия мобилизовала только часть своей армии и только против Сербии. Если, как видно из сообщения Твоего и Твоего правительства, Россия мобилизуется против Австрии, то моя деятельность в роли посредника, которую Ты мне любезно доверил и которую я принял на себя по Твоей усиленной просьбе, будет затруднена, если не станет совершенно невозможной. Вопрос о принятии того или иного решения ложится теперь всей своей тяжестью исключительно на Тебя, и Ты несешь ответственность за войну или мир.

Вилли

Николай II Вильгельму II:

Петербург, 30 июля, 1 час 20 минут пополудни

Сердечно благодарю Тебя за Твой скорый ответ… Военные приготовления, вошедшие теперь в силу, были решены пять дней тому назад как мера защиты ввиду приготовлений Австрии. От всего сердца надеюсь, что эти наши приготовления ни с какой стороны не помешают Твоему посредничеству, которое я высоко ценю. Необходимо сильное давление с Твоей стороны на Австрию для того, чтобы она пришла к соглашению с нами.

Ники

Николай II Вильгельму II:

Петербург, 30 июля, вечером

Сердечно благодарен Тебе за Твое посредничество, которое начинает подавать надежду на мирный исход кризиса. По техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления, которые явились неизбежным последствием мобилизации Австрии. Мы далеки от того, чтобы желать войны. Пока будут длиться переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не предпримут никаких вызывающих действий. Даю Тебе в этом мое слово. Я верю в божье милосердие и надеюсь на успешность Твоего посредничества в Вене на пользу наших государств и европейского мира. Преданный тебе

Н.

Вильгельм II Николаю II:

30 июля, полночь

Вследствие Твоего обращения к моей дружбе и Твоей просьбы о помощи я выступил в роли посредника между Твоим и австро-венгерским правительством. В то время, когда еще шли переговоры, Твои войска были мобилизованы против Австро-Венгрии, моей союзницы, благодаря чему, как я уже Тебе указал, мое посредничество стало почти призрачным. Тем не менее я продолжал действовать, а теперь получил достоверные известия о серьезных приготовлениях к войне на моей восточной границе. Ответственность за безопасность моей империи вынуждает меня принять предварительные меры защиты.

В моих усилиях сохранить всеобщий мир я дошел до возможных пределов, и ответственность за бедствие, угрожающее всему цивилизованному миру, падает не на меня. В настоящий момент все еще в Твоей власти предотвратить его… Моя дружба к Тебе и Твоему государству, завещанные мне дедом на смертном одре, всегда была для меня священна, и я часто поддерживал Россию в моменты серьезных затруднений, в особенности во время последней войны. Европейский мир все еще может быть сохранен Тобой, если только Россия согласится приостановить военные приготовления, угрожающие Германии и Австро-Венгрии.

Вилли

Князь Генрих Прусский Королю Английскому Георгу:

30 июля 1914 года

… Вильгельм очень обеспокоен… Он поддерживает непрерывную телеграфную связь с Николаем, который сегодня подтвердил сообщение о том, что он распорядился начать военные приготовления, которые равны мобилизации, и что эти приготовления начаты еще пять дней назад. Кроме того, мы получили сообщение, что Франция также приступила к военным приготовлениям, в то время как мы не предприняли никаких мер, но в любую минуту можем быть вынуждены к этому, коль скоро наши соседи будут их продолжать. Это означало бы европейскую войну. Если ты истинно и искренне стремишься предотвратить это страшное несчастье, смею ли я предложить Тебе употребить свое влияние во Франции и в России в том смысле, чтобы они остались нейтральны? Мне кажется, это было бы очень полезно. Я хотел бы добавить, что Германия и Англия сейчас более, чем когда-либо, должны помогать друг другу, дабы предотвратить ужасное несчастье, которое в противном случае окажется неизбежным. Поверь мне, Вильгельм со всей искренностью выступает за сохранение мира. Но военные приготовления обоих его соседей могут в конце концов вынудить его в интересах безопасности своей Империи, которая осталась бы незащищенной, следовать их примеру. Я сообщил Вильгельму об этой адресованной Тебе телеграмме и надеюсь, что мою информацию Ты примешь с таким же духом дружбы, каким она была вызвана.

Генрих

Король Георг V князю Генриху Прусскому:

30 июля 1914 года

Я очень рад был услышать об усилиях Вильгельма договориться с Николаем о сохранении мира. Мое заветное желание — предупредить такое несчастье, как европейская война, которое невозможно будет исправить. Мое правительство делает все возможное, дабы побудить Францию и Россию отложить свои дальнейшие военные приготовления, если Австрия удовлетворится занятием Белграда и прилегающих к нему районов как залогом того, что ее требования будут удовлетворены, в то время как другие страны прекратят свои военные приготовления. Я верю, что Вильгельм употребит все свое большое влияние, чтобы заставить Австрию принять это предложение. Он продемонстрировал бы тем самым, что Германия и Англия сообща стремятся предотвратить международную катастрофу. Я прошу Тебя убедить Вильгельма в том, что я делаю и буду делать впредь все, что в моих силах, для сохранения европейского мира.

Георг

Император Германский Вильгельм Королю Английскому Георгу:

31 июля 1914 года

Я очень благодарен Тебе за твою дружескую телеграмму. Твои предложения совпадают с моими намерениями, равно как и с сообщениями, которые я сегодня ночью получил из Вены и затем передал в Лондон. Только что я получил от канцлера информацию о том, что, как ему стало известно, Николай сегодня ночью распорядился начать всеобщую мобилизацию своей армии и флота… Я возвращаюсь в Берлин, чтобы позаботиться о безопасности своих восточных границ, где уже концентрируются значительные силы русских.

Вильгельм

Германский канцлер германскому послу в Петербурге:

1 августа 1914 года, 12 часов 52 минуты пополудни

Поскольку русское правительство не дало удовлетворяющего нас ответа на наше требование, прошу Ваше превосходительство соизволить сегодня в пять часов пополудни вручить следующую декларацию:

«Императорское правительство с самого начала кризиса старалось найти мирное его разрешение. Отвечая на выраженное со стороны Его Величества Императора Всероссийского желание, Его Величество Император Германский в согласии с Англией принял на себя исполнение миссии посредника между петербургским и венским кабинетами. Когда Россия, не дожидаясь результатов его посредничества, приступила к мобилизации всех своих вооруженных сил на суше и на море, вследствие этой, полной угрозы меры, не вызванной никакими военными приготовлениями со стороны Германии, Германская Империя оказалась перед лицом серьезной и непосредственной опасности. Коль скоро Императорское правительство упустило бы возможность предупредить эту угрозу, оно поставило бы под вопрос безопасность да и самое существование Германии. Соответственно этому германское правительство нашло себя вынужденным обратиться к правительству Его Величества Императора Всероссийского, настаивая на прекращении упомянутых военных мер. Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и этим отказом воочию продемонстрировала, что ее действия направлены против Германии, я имею честь по указанию моего правительства сообщить Вашему превосходительству следующее:

Его Величество Император, мой августейший повелитель, принимая от имени Империи этот вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

Император Германский Вильгельм Королю Английскому Георгу:

1 августа 1914 года

Только что я получил сообщение Твоего правительства, в котором оно предлагает нейтралитет Франции при гарантиях Великобритании. Это предложение сопровождается вопросом, не отказалась ли бы Германия при таких условиях от нападения на Францию. Моя мобилизация, о проведении которой на двух фронтах, на востоке и на западе, я сегодня после полудня отдал приказ, по техническим причинам должна осуществляться в соответствии с планом. Отменить этот приказ более невозможно, поскольку Твоя телеграмма, к сожалению, пришла слишком поздно. Но если Франция предложит мне свой нейтралитет, который должен быть гарантирован английскими армией и флотом, я, разумеется, откажусь от нападения на Францию и использую свои войска в другом месте. Я надеюсь, что Франция не будет нервничать.

Вильгельм

3 августа 1914 года Германия объявила войну Франции.

4 августа 1914 года Великобритания объявила войну Германии…

Так началась первая мировая война.

И началась она нападением на Сербию. Австро-Венгерская империя двинула на Королевство Сербия карательную экспедицию (Strafexpedition), дабы уничтожить его и открыть путь германской экспансии к Босфору и на Восток. Первые выстрелы в первой мировой войне были сделаны по сербским солдатам; на правом берегу Дрины погиб первый человек в этой мировой войне; первый артиллерийский снаряд упал на Белград, где был разрушен первый дом из дотоле неслыханных по размерам разрушений жилых домов на земном шаре; первые виселицы с гражданскими лицами, убитые дети, женщины и старики, насилия и грабежи, первые разрушения православных церквей и отравление деревенских колодцев имели место в августе 1914 года на той части сербской территории, которая была оккупирована войсками Австро-Венгерской монархии.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

В сумерках барабан прозвучал в Прерове возле общины, не проникая в глубь улиц и не стремясь, чтоб его услышало все село. Однако женщины и старики, уловив его приглушенный звук, собрались у каменных ступенек общины быстрее, чем когда-либо в своей жизни: дней десять в село не приходило ни одного письма с фронта и ни одна депеша от Верховного командования не оповещала о чьей-либо гибели, ранении или исчезновении, а Ачим Катич, читая «Политику»[8], твердил все тише и по секрету, что на фронте у Сербии дела пошли по-иному.

И в то время как другие оповещенные слухом и страхом скоро отозвались и собрались у общины, Ачим Катич не торопился и пришел последним. Горстка молчаливых женщин, несколько стариков и мальчишек, прилипших к ступенькам и распахнутой двери, побудили его остановиться поодаль, где он никогда не стоял. Прислонившись спиной к стволу сгоревшего вяза, он опирался и на свою палку: пошел пятнадцатый день, как не получал он писем от Адама, своего внука.

Сумерки гасили белизну стен и женских платков; лица людей сливались с цветом черепицы и коры вяза. Вздохи и всхлипы, смешиваясь, плыли между изгородями, сливались с лаем редких собак.

Сквозь забранное решеткой окно общины упал желтоватый свет: барабанщик распахнул створки. Староста, не подходя к окну, хмурым, исполненным угрозы голосом закричал из своей канцелярии:

— Командование сообщает, что после последнего оповещения из Прерова погибли воины…

Ачим Катич до конца выслушал список погибших, а также рекрутов, которым завтра к семи утра надлежало явиться в распоряжение командования в Паланке. А когда в общине погасла лампа и вопли огласили улицы, он скользнул спиной по стволу вяза и остался сидеть на земле, пока сумерки не поглотили толпу. Только тогда он поднялся и пошел по селу, куда вели его и уводили улицы. Домой он идти не мог. И говорил, шептал, думал вслух:

— Замолчите, несчастные, детей напугаете. Хотя б до рассвета. Дайте хоть одну ночь выспаться детям и скоту, люди. Умолкните, пусть рекруты выспятся. Последняя ночь у них в теплой постели. Негоже им слезы с собой уносить на поле боя. Нужно жить. Самое худшее еще не пришло, люди.

Он шел мимо телег с кукурузой, брошенных у ворот, молча проходил мимо домов, где не было погибших, останавливался перед раскрытыми настежь воротами рекрута: в доме пылает очаг, в темноте под ножом булькает поросенок.

— Счастья тебе, Любо. Ложись, спи, сынок. Запомни, если хочешь жить, смерть ничего с тобой не поделает.

Его приглашали в дом, но он брел дальше по дворам мобилизованных, цеплялся за изгороди домов погибших.

— Успокойте, женщины, свои руки. Кукуруза не собрана. Виноградники погниют. Ни зернышка ведь пока не посеяно. Снег выпадает, а дровами не запаслись. Дети, внуки у вас. А детей нет, так скотина на дворе, огороды. Жить надо.

Так он подошел к школе; в открытых окнах класса горел свет, пахло воском. Ачим подступил к окну, ухватился за косяк.

Учитель Коста Думович, простоволосый, молча, медленно ходит по комнате; на скамейках, где сидели ребятишками преровцы, погибшие теперь на ратном поле, горят свечи, которые за упокой их душ зажег он, их учитель. Когда его ученики погибали, он одно за другим мелом выводил имена на доске: к этому списку, начатому летом, сегодня он приписал еще восемнадцать имен, и на доске почти не осталось места. Учитель останавливался между скамьями, смотрел на свечи, чуть теплившиеся или упавшие под скамейки, зажигал снова от стоявших рядом и укреплял на прежнем месте; успокаивал ладонями трепетные язычки; смотрел, как бы догоравшие не зажгли скамью, а когда огонек начинал мигать последней капелькой воска, гасил его своим дыханием. И возвращался к столу, чтобы сделать какую-то запись в журнале. И опять задумчиво стоял между доской и счетами; слушал и смотрел на горящие свечи.

— Как выберемся из этой тьмы, Коста?

— Безмолвно, Ачим.

— Выйди, поговорим.

— Завтра, Ачим.

— Завтра на рассвете из Прерова отправятся еще двенадцать парней. Слыхал?

Учитель продолжал ходить по своему освещенному кругу, между пустыми скамьями и горящими свечами.

Ачим Катич повернул к селу; стоны и вопли слились в рыдание. Направился к дому учителя — хоть с его дочкой Наталией по-человечески потолковать. Он давно про себя считал ее своей внучкой. И любил как внучку.

Верхним концом палки постучал в окошко.

— Ната, милая, слышишь? Погубили Прерово.

— Под вечер ушла она в Шливово, женщинам письма читать. Сегодня с войны получили, — из темноты ответила Наталиина мать.

— Злая ночь. И поговорить не с кем, — бубнил Ачим, поворачивая к своему дому.

На небе, в облаках, словно тленом отдавал лунный свет. Изгороди мешали идти; доски и те ополчились против него. Он еле волочил ноги, провожаемый взглядами собак и женщин.

— Ачим, я тебя ищу, — остановил его чей-то голос из тьмы. — Дай десятку для Светозара. Слыхал, ему поутру уходить. Виноградом верну.

— Бери три, и нет на тебе долга, Гвозден.

Ощупью нашли руки друг друга: у Гвоздена дрожат пальцы, еле выбрал деньги из ладони. И расстались молча, без слов. Дальше идет Ачим; откуда-то слышится дудка. Тола Дачич играет. И Ачим заторопился к нему, стучит палкой в калитку.

— Прерово в слезах, а ты песни играешь, безумец! Сын у тебя погиб, сорок дней в субботу исполнилось, а ты трели выводишь.

— Ради живых играю. И пою от того, что из четверых сынов, слава богу, только один, Живко, погиб. Могло ведь и совсем худое случиться.

— Дома пустые остались, жизни конец пришел, балабол!

— Да я ж тебе говорю: ради жизни пою, Ачим.

— Ты Прерово слышишь, дурень босоногий?

— Кому надо плакать, пусть плачет. На этом свете испокон веку так повелось: один плачет, другой поет. Плачет — кто должен, поет — кто может. Никогда не бывало такого, чтоб все разом плакали. Случается и похуже беда. — И он продолжал наигрывать.

На пороге своего нового дома, покуривая, сидел Джордже. Ачим остановился: что сказать сыну? И спросить его не о чем. Недоставало у того сил слушать вести с фронта. Когда читали списки погибших или приходило письмо от Адама, намертво опивался он лютой ракией.

— Где ты был до сих пор? — пробормотал Джордже, хватая его за штанину.

— Нашего не назвали.

— Хорошо слыхал?

— Хорошо. Из кавалерии ни одного. А из пехоты восемнадцать. Восемнадцать, сынок!

Послышался будто удар топора о камень.

— Зачем тебе топор, Джордже?

— Пробки вышибать, чтоб вино наливать. Напиться хочу.

Ачим опустился на порог бондарни, закурил. Лицо Джордже неотличимо от камня; стоны в деревне заглушают его дыхание. И Тола играет.

Со всхлипами и кашлем плакал Джордже.

Ощетинившись, Ачим встал и заторопился к себе в старый дом. Остановился у входа. Долго слушал протяжные всхлипы Джордже, вспомнил, что назвал его «сынком». Со дня рождения Адама, с момента предательства Вукашина, с самой смерти Симки и до ухода Адама на войну не называл он его так.

— Сынок, — шепнул, чтобы еще раз услышать это принадлежащее только внуку слово. Ему, Джордже, и в могилу отца провожать придется, некому больше. Вукашин, должно быть, и тогда не приедет домой, в Прерово.

Ачим вошел в комнату, зажег лампу, чтоб прочитать письма внука. Он получил только три. Одно стащил Джордже и не отдает, сам читает. Решил читать по порядку. Вот оно первое, с фронта. И зашептал:

Будьте здоровы, Деда и ты, Батя. Драган в этих передрягах славно ведет себя. Не поверите, но он самый спокойный конь в полку. Таким серьезным стал во имя короля и отечества, что иному запаснику третьей очереди под стать.

Вчера на рассвете мы попали под первые выстрелы. Одна за другой застучали винтовки, и пулеметы застрекотали. Худо, Деда. Жужжит да жужжит вокруг. Живым мне не быть, сам знаешь, каков Драган, не иначе напорется на шершня.

Как бы ты сам, бедняга, не напоролся на шершня. Ты сам!

Драган похудел и словно бы уменьшился, вроде борзой стал, а скачет и все исполняет, будто господин полковник. Как услышит разрывной или шрапнель, мигом ложится.

Всякое уже было, на одной полянке остались в темноте и наши и они, а нас с ним даже не зацепило. С овсом только трудно очень.

Чиновники да поставщики все сожрали. Откуда же взяться овсу для лошадей и солдат?

Потому пошлите мне еще малость денег, пусть под рукой будут, если овес опять вздорожает. Обо мне не тревожьтесь, и всем вам желаю здоровья. Адам. Конный эскадрон Моравской дивизии второй очереди в составе Первой армии.

Сегодня вечером сколько их полегло из Моравской первой очереди. Там, на горах, за Валевом. А как спустятся на равнину, тогда коннице в бой идти.

И он вслух читал второе письмо Адама:

Прошлой ночью у села Липолиста ранили моего Драгана. Бог миловал, шрапнель чуть кожу рассекла на левой ключице.

Бог миловал. Бедный мой дурачок.

Я почувствовал, когда его укололо. Ровно вспыхнуло что-то в мозгу. А когда скачка да грохот кончились, встал я на землю отпустить подпругу, а рука мокрая да липкая. Зажег спичку, вижу — кровь. Драган отвернул голову влево и молчит. Понял я, в чем дело, промыл ему рану ракией, а он, бедняга, как тростинка дрожит.

Отчего б тебе не написать нам, как твой конь мочится, а я за твое здоровье буду звездам молиться.

Намазал я ему рану целебной мазью, кровь остановилась. К счастью, закончилась эта Церская битва[9], когда мы швабов выгнали из Сербии. Теперь отлеживаемся возле Дрины, и у Драгана зарастает рана. Представь себе, Деда, и ты, Батя, что бы с ним было, скакни Драган всего на ладони левее? Привет всем, кто мною интересуется. Если у Наталии интереса нету, то и мне до нее тоже.

Во какой узелок затянулся. Не всякая женщина поддается. Лучше, чтоб ты это через Наталию понял, прежде чем какая другая курва мозги тебе затуманит.

Старик отложил письмо в темноту: словно конь Драган стал моим внуком, а Адам у него сделался конюхом. Задул лампу. Мрак, пронизанный воплями деревни, окутал его. Он разулся и не раздеваясь лег на кровать. Прижал ладони к ушам. Бедняга, озорник, дурень мой, единственный, кто у меня остался, единственный, кто меня пережить может, из-за лошади головы лишится…

2

Пальцы его успокоились, замерли в бороде; вновь вспомнилось, как уходил на войну Адам.

Гудели колокола, стучал барабан, голосили женщины, а бедняки и издольщики из Прерова и окрестностей под вечер толпились у него во дворе, появлялись из сада, перелезали заборы, словно в ворота негоже было войти для последнего прощанья: приходили выпрашивать хотя б десять динаров — на войну собраться для себя, для сына, для брата; впервые никому не отказал Джордже, никого не попрекнул невыплаченным долгом, щедрою рукою давал все, что у него просили. «Дай, помоги им!» — говорил Ачим, а сам смотрел в сад, ждал Адама, который, едва услыхав о мобилизации, шмыгнул за сеновал. Он ждал внука, чтобы вдоволь наглядеться на него, посоветоваться о своих похоронах, сказать ему то, что держал в голове. Ждал и вспоминал.

Как и прежде, поджидал он внука, когда тот через сад под лай всех собак, под треск изгороди у Толы, шелест яблоневых веток, осторожно, воровским ходом возвращался от баб; он непременно заглядывал к деду, из ковшика жадно пил воду и уж после здоровался и садился на пороге; они молчали; старик вдыхал запах внука, улавливал в нем и запах женского тела, томился, опасаясь, что не удержится и спросит, у кого он был сегодня ночью и какая она. Адам расслабленно, в голос зевал, помалкивая, а дед убеждал его: «Тебе б теперь молока холодного выпить. И спи, пока не разбужу». Парень уходил, а старик долго курил и видел в темноте комнаты женщин, смешивая возлюбленных Адама со своими, когда-то бывшими у него, видел их всегда на земле, в травах, молчаливых и пьянящих.

Один-единственный раз встретил он рассвет возле яблонь в кустах; Адам не возвращался: даже в последнюю ночь перед уходом на войну не нашлось у него ничего более важного, чем женщины. Ему, старику, он тоже изменит. Люди, которые очень любят женщин, любят только самих себя. То и дело скрипели ворота. Шум голосов разносился по двору. Может, и не придется ему больше увидеть столько людей, собравшихся воедино. Война, уходят и его избиратели, и его сторонники. Это его последнее собрание. Он встал со стула, опрокинув его, ухватился за перила террасы, глядя из темноты на собравшихся во дворе людей. И крикнул им:

— Куда вы, братья? Война в доме. Пусть не убивают швабских императоров, пусть лучше вешают наших собственных жуликов в правительстве и парламенте. Пашич прогорает на выборах, вот и толкает Сербию в войну. С кем воевать будем, спрашиваю я вас, братья и дети мои? Ладно, с турками надо было биться. И с болгарским царством — оно заслужило. А как же теперь пойдем на Австрию да против немцев? На две империи разом. Народ голый и босый, война и неурожаи вымотали нашу силу. Долгов столько, что далеким правнукам не доведется с ними расквитаться. Уже два года, как земля не рожала. Болезни скосили скотину. Дожди сгубили землю, что сеять будем? Что пожали мы, спрашиваю я вас, братья. В амбарах пусто, в загонах пусто, народ истощен, война и мор истребили его, а Пашич гонит людей на войну. Зачем нам государство без народной правды и законов, одинаковых для всех? Может ли быть что-либо горше этой войны за такую жалкую жизнь?

И тогда Тола Дачич за изгородью в темноте заиграл на своей дудке, шум и плач в селе заглушило коло[10], заставив умолкнуть и его, Ачима. Толпа крестьян молчала во тьме. Прежде, когда он говорил, крестьяне не молчали. Ни одного его слова не пропускали молча. Или теперь иначе думают? Или он для них теперь не тот, каким был? Он нащупал свою палку, пошел к себе, лег в постель.

Джордже кричал на Толу: «Если ты пьяный, ступай отсыпаться, а если ополоумел, мы тебя свяжем».

Музыка не прекращалась. Заглушала вопли женщин и лай собак.

Он дрожал, слушал, как о кафтан терлась борода. А вдруг он, Ачим, умрет во время войны? Умрет, пока весь мужицкий народ будет на поле боя. Уйдут, сгинут все его избиратели и сторонники. Лишь немногие старики, калеки да дети останутся в селе. Неужто Ачима Катича на кладбище проводят женщины? Женщины и молчание. А ведь он все свои помыслы связал с этими похоронами. Пятнадцать лет не участвовал ни в каких выборах, ни в Чаршию, ни в Паланку не ездил. Предал его сын Вукашин, Пашич в Главном комитете радикальной партии поломал все его планы и загнал в Прерово. Только ему и осталось, что полагаться на свои похороны, когда Сербия убедится в том, с кем и за кого стоит моравский люд. Коли иначе невозможно, пусть свечами, восковыми свечами, голосует народ за Ачима Катича. И голоса эти не купить чекушками ракии и даровыми опанками[11]. Таких списков избирателей, которые потянутся за его гробом, не составить Пашичу с его уездными писарями. Коли иначе нельзя, своим гробом стукнет он Пашича по голове. На преровском кладбище пойдут в пляс, грянув крестьянскую песню времен Тимокского[12] и Преровского бунтов. Это зацепит и Вукашина, предателя и потому больше не сына ему.

На дворе утихли голоса мобилизованных бедняков и их провожатых. Ушли готовиться к выступлению. Тола на своей дудке начинал песню за песней, но не доводил до конца.

Ачим выполз из комнаты, снова сел на террасе, глядя на яблоневый сад, откуда по ночам приходил Адам. Всего один-единственный рассвет связывал его страхи с яблонями. Гнетущая тревога и редкий лай собак волнами накатывали на Прерово.

Неужели даже последнюю ночь перед уходом на войну нужно провести с бабой? Тот, кто любит наслаждаться, любит самого себя. Такие всех и вся продают. Деда начинают любить, когда сами становятся дедами. Вспоминают только перед внуками, и то по вечерам. Или ты уже знаешь это, Адам? И ты, озорник беспокойный, напугаешь однажды и себя и людей. Придут непогоды и беды, останешься ты один на дороге, сынок, и понадобятся тебе большое дерево, чтоб укрыться, и дед, чтобы облегчить душу. Корень, сильный корень должен ты оставить после себя в земле, чтобы не погубил тебя солнцепек, не выкопали жулики и насильники, не сдули ветры с берегов Моравы. А для тебя главнее нынешней ночью то, что под тобою. Сейчас ты только сам для себя. Ты любишь. Ничего не боишься. Все можешь. Война еще не в тебе.

Светлячок полз по яблоне. Яркий, зеленоватый.

Наслаждайся, сынок, расти, расти, парень, не сломись, расти. Пусть ни одна тебя не забудет, пусть у каждой за пазухой вспыхнут угольки, когда я попадусь им на дороге. Хочу, чтобы краснели они, когда увидят меня, хочу узнать каждую молодку, с которой ты был, каждая должна у меня спросить о тебе, спросить шепотом, когда ты придешь на побывку. Должна остановиться, когда пойдет мимо нашего дома, мимо наших яслей, лугов и полей. Глаз не должна спускать с нашего дома. Я хочу, чтобы они ночи напролет не забывали тебя, босиком выходили на сеновалы и молча сидели там, где ты с ними сидел. Чтобы ждали тебя, как трепетные осинки. Чтобы стояли и смотрели через мой забор.

— Где он шляется всю ночь, этот бездельник! Скоро полночь, когда спать-то будет? — кричал Джордже, попыхивая сигаретой, с порога бондарни.

— Нет его. Нет, — громко отвечал сыну Ачим, а самого лихорадило. Ничего-то нет слаще короткого зоревого сна, уснет Адам и не успеет услышать завет: как должно похоронить Ачима Катича, старого вождя радикалов в Поморавье. Того самого, что палкой гонял министров с трибуны в парламенте, когда те врали и готовили законы против крестьян, а уездных начальников и налоговых инспекторов колотил как волов, когда те нарушали закон и справедливость. Сам король Милан[13] бледнел при упоминании его имени. Пока не предал его сын, Вукашин. До тех пор. Этот парижский щеголь, доктор права, не сын ему более — предатель. Руками Вукашина задушил Пашич Ачима. Живьем закопал в землю. А против сына пойти он не смог. Не хотел. Не хотел наступить ему на горло, вывернуть ему руки и сбить его шаг.

3

«Да где же это он до сих пор, пропади он пропадом?!»— крикнул Джордже и, бросив цигарку, пошел к забору, через который перелезал Адам, возвращаясь по ночам домой: зачем ему нужно сегодня валяться с этими вонючими бабами, подцепит болезнь, смерть гоняется за теми, кто валандается с бабами! Зачем ему и сегодня надо топтать цветы вокруг чужого дома, вытаскивать сено у хозяина, пугать несчастных кур? Зачем ему и сегодня нужно, чтоб за ним, как за вампиром, гнались с лаем собаки, зачем? Джордже сел у изгороди, через которую перепрыгивали ноги Адама, схватился за доску, за которую каждую ночь держались руки Адама; в голове застряло; «Те, что сжигают себя по бабам, недолгой жизни, Убивает их полуночная звезда, которую они только и могут увидеть, когда зрение теряют. Ее уголёк попадает им в сердце и сжигает его. И тогда начинается у них легочная хворь». Какая там звезда, какой уголёк! Тех, кто из-за баб ломают у людей заборы, тех колом убивают, топорами. Тех травят собаками, преследуют с ножом, с пулей, всюду смерть их караулит. Караулит смерть тех, кто охоч до баб и ими пахнет. Ночью такие гибнут.

Он вслушивался в лай собак, который шел селом, угадывая, какая где брешет, узнавал по голосам. А все кругом было как на ладони; лунный свет зажег зеленые яблоки и листву. До самого восхода, похоже, не придет.

Джордже поднялся и, обеими руками ухватившись за доски, опустил голову на изгородь; пусть бы он вовсе не попадал в руки начальства. Пусть совсем не приходит. Будто именно он Австрию задержит и Сербию защитит. Что для Сербии один конник? Сумой с дукатами он его выкупит, генералов подмажет, на колени бросится перед Путником[14] и Пашичем, скажет, что никогда политикой он не занимался и Ачима не слушал. Все отдаст и все сделает, чтоб сына спасти. Подземелье под Моравой выроет — дивизии не обнаружить. А война долго не продлится, чем и как воевать против двух империй? Не ожидал он, что война начнется, не успел сладить с начальством, пристроить сына в штаб или в госпиталь, пусть служил бы телефонистом, грамотный он. Вукашин может устроить, может, если захочет. Хоть бы конь у него был стоящий, а то с Драганом отправился на войну. Как парень взъярился да заорал на него, когда он предложил ему: «Давай приготовим тебе Цвету? Спокойная, послушная кобыла. Что ты будешь делать с Драганом, когда пушка пальнет?» — «Цвету? Сами вы на своих клячах катайтесь. Драган мой конь. С ним я и на войну пойду». Конь — это тебе уже мишень, по которой даже кривому не промахнуться. А тут Драган — большой, крупный! Хоть бы грязью его вымазал, красавца, не так бы в глаза бросался. Подумает шваб, не иначе генерал восседает на таком знатном коне, и давай по нему целиться, собака. Это Ачим виноват, что Адам служит в кавалерии, совсем старик из ума выжил, когда перестал быть депутатом и власти лишился, уперся, пускай, мол, внук станет кавалеристом, будет чем хвастать в корчме. Найти б хоть три дня до отправки, он бы все уладил с начальством. Три дня нужно, чтобы добраться до Белграда и до Вукашина, а сегодня вечером грянули колокола и барабан ударил — с рассветом по команде.

Хрустнула ветка, Джордже оторвал голову от изгороди, обомлел: возвращается. Вгляделся в сливовые деревья у Толы. Тот быстро шел сквозь тени и лунный свет с ягненком на руках. Где-то украл.

— Из чьего загона, Тола? — крикнул Джордже, думая остановить, чтобы хоть с ним словечком об Адаме перемолвиться. С ним, если у него матери нет. Невмоготу ему толковать с Ачимом.

— Не из твоего, хозяин Джордже. Четыре солдата, четыре ноги, каждому надо с собой по одной взять. Раз нет у меня на каждого по поросенку.

— Ты Адама видел сегодня ночью?

— Как его увидишь, если известно, где он сейчас?

— Надо тебе чего-нибудь? Не воруй. Сегодня ночью приходи и бери что надо. О деньгах не беспокойся. Всем четверым по дукату дам.

— По дукату не надо. В мирные времена не бывало у моих сыновей дукатов, не надобно и на войне. Дай ты им лучше по десять динаров, если решил дать. И выдели по бутыли старой ракии. И того вина, какое вы для важных господ бережете.

Заблеял ягненок. Тола сжал ему горло и заторопился домой.

Джордже закурил, прислонился к яблоне: будь у Адама жива мать, будь Симка жива, не шлялся бы он по бабам. У парня, что рано лишился матери, нету стыда. Кто не знает, что такое мать, тот и отца не любит. Ладно, сынок. Только б ты жив остался. Живи и ненавидь меня. Ненавидь меня, как хочешь и можешь, только живи.

И вдруг ослабел, еле доплелся до бондарни, нацедил вина, осушил стакан, добрел до конюшни, сел на ясли, возле коня Адамова — Драгана; прижимался лицом к его боку, к груди, ласкал его шею, гладил голову, плакал, молил: сохрани ты мне его, Драган. Ложись, когда начнут палить. Беги в укрытие. Не вырывайся вперед. Не выскакивай, на войне ведь. Будь самым прытким, когда вас вспять погонят. Береги его, зверь. Не пойдет он на войну без тебя. А тебя я подкую золотыми дукатами.

Конь молчал, нюхал его, дышал в спину и в шею; а он ласкал его и плакал, пока не услышал звуки Толиной дудки. И тогда вышел наружу; дорога мерцала, закипала в лунном сиянии. Собаки утихли.

Под клетью у Толы вспыхнул огонь. Жарили украденного ягненка. Сыновья спят, отдыхают как полагается. Все мобилизованные сейчас спят. Только Адам, один-единственный во всем Прерове, не спит.

Джордже опять вошел в бондарню, еще выпил стакан вина и уселся на пороге: слушал, как покашливает Ачим на террасе и Тола наигрывает на дудке возле костра, на котором Анджа поворачивает вертел с ягненком. Он ненавидел Ачима за то, что тот тоже ждет Адама: отнимет он у него сына; ненавидел и Толу, за то, что тот может играть, а четверо сыновей его на рассвете отправятся умирать.

Перешел во двор к Толе, встал между ним и Анджей.

— Тебе именно ночью играть приспичило? — покачал головой.

— Хочу сыновьям душу повеселить. Не желаю, чтоб ушли они на войну грустными да встревоженными. И назло всем играю. Так мне охота.

— Как можешь?

— Могу, коли отдаю державе четырех воинов, коли за Сербию будут три моих винтовки стрелять, а Алекса из пушки палить, можно мне, вот и играю.

— Как ты можешь сегодня ночью играть? — шепотом повторил Джордже и вернулся на порог своей бондарни.

4

А Тола играл. Тихонько наигрывал песни, которые, знал, любили его сыновья. Иногда откладывал свою дудку, чтобы рявкнуть на всхлипывавшую жену, которая и вертел-то не могла поворачивать равномерно; прерывался и когда подбрасывал поленья в огонь: Джордже и не заметил, когда тот прихватил у него охапку буковых дров. Катичевыми, хозяйскими, дверями и стульями разожжет он свой костер и на нем изжарит мясо, чтобы сыновья могли унести по куску с собой на войну.

Глотнет Тола из фляжки добрый глоток ракии и вновь примется наигрывать свои песни и мелодии, любимые его сыновьями.

Все, что от него зависело, все, что он мог и успел, сделал он для державы и для своих сыновей. Пришла война, что тут поделаешь. Что поделаешь, коли человек не желает, да царям в охотку. Мало им того, что в руках держат, хотят больше иметь подданных, чем у них есть. А другие не отдают то, чем владеют, да и самим бы побольше хотелось, чем есть. Вот и хватает дьявол бога за бороду, а бог дьявола за рога.

Он сунул дудку в карман, подбросил дров, а потом вновь стал оглядывать свой инструмент.

Четыре солдата из одного дома, четыре сына, никто в Прерове, во всей округе, не дал столько державе. Минует да напасть, кто-то должен будет все узнать и его наградить. Не захочет держава, найдется справедливость у короля, а если и тот зажмурится, то господь бог, стало быть, увидит. Не может Тола Дачич и после войны остаться прежним Толой Дачичем. Война по-своему все разложит и расположит. За кровь надо платить. Муку и трату времени нужно возместить. А кто живым вернется, кому суждено будет уцелеть, это уж не его разума дело. Сколько младенцев погибло от болезней, только у него двое. Четверо, мальчишки, остались. Кому жить суждено, тому и дорога и укрытие найдутся. А кому суждено — со сливы упадет, расшибется насмерть. Ежели погибнет Сербия, не Тола Дачич со своими ребятами тому виною. А, дай господи, победит Сербия, считай, победили сыновья Толы Дачича. Четыре солдата, три винтовки и одно орудие. Чего разоряется хозяин Ачим? Грусть и тоска одолели хозяев. Ушли ваши поденщики и слуги. Опустеют ваши нивы и виноградники, некому будет луга вам скосить. Вам война, Катичи. Теперь мы во всем равны и во всем одинаковы. Не так уж плохо, хозяин Ачим, и даже справедливо, что хоть война нас немножко уравняла и что одна боль и одна рана у нас болит, что одним страхом мы напуганы, одной надеждой надеемся.

— Война, дядя Ачим! Война! — заорал он мстительно и опять заиграл на дудке.

5

Ачим выругался и треснул палкой по изгороди, потом притих и опустил палку: из яблоневого сада, неся что-то в руках, неторопливо выходил Адам и, замедлив шаг, опасливо и нерешительно подошел к Джордже, который сидел на пороге бондарни, курил, конечно напившись. Ачим кашлем дал о себе знать, напомнил, что ждет внука, позвал к себе. Адам не слыхал: он резал арбуз для Джордже; слышно было, как хрустела корка.

Украл арбуз, у нас нет бахчи. Помнит, что отец любит арбузы. И сегодня вспомнил и принес ему. А обо мне позабыл. Что ему за дело до деда. Отец живой, он и накажет, он и простит. А деду и осердиться не положено. Немного ему осталось жить, потому должен любить. Должен. Он мне и корень, и лист.

Дрожа, не сводил он глаз с Адама, который во дворе, освещенный луною, резал арбуз на ломти. А потом собрался с силой и крикнул:

— Адам, я тебя жду!

Джордже что-то сказал Адаму, и тот молча подошел к террасе, нагнулся к старику. Петухи закричали в Прерове, когда Адам сердито сказал:

— Деда, спать хочу, слышишь, спать хочу.

— А ты чувствуешь, куда ты идешь и что тебя ждет?

— Об этом подумаем, когда нужда наступит.

— А понимаешь ли ты хотя бы, почему идешь на войну?

— Об этом я тебе в письме напишу, деда. Сейчас спать хочу.

— Ладно, Адам. Там, на поле боя, тоже спи, где сможешь. И старайся иметь верного друга, полную сумку и сухие носки. И никогда не ешь в одиночку. Если командир у тебя будет разумный, слушай его больше, чем нас с отцом слушал; а если дурак и бездельник, то молчи и старайся не попадаться ему на глаза. Будь всегда с людьми и там, где их больше. Когда в атаку пойдете, не спеши быть ни первым, ни последним. Когда убегать станете, опять держись середины. А теперь ступай, спи. Отец тебя позовет, когда придет время.

Тола изо всех сил дул в свою дудку, затянул коло, норовя заглушить скрип колодцев и постукивание ведер, заставляя женщин вновь оплакивать единственных сыновей, а стариков бранью пугать собак.

Молча, не торопясь шел Адам, чтобы в новом их доме поспать последний раз. «Легкого тебе пробужденья, сынок», — шепнул Ачим и, бросив самую горькую цигарку, которую когда-либо курил в своей жизни, ушел к себе, ладонью и лбом уперся в дверь комнаты Вукашина: после его ухода утром на рождество, двадцать два года назад, никто, кроме него, Ачима, не переступал порога этой комнаты. Никому старик не позволял этого, носил с собой ключ, привязанный к цепочке, на которой висят часы. В эту комнату он входил каждую осень, чтобы выбросить сгнившие и высохшие плоды айвы, яблоки со шкафа, молодую лозу с подоконников и заменить их самой крупной айвой, самыми красными яблоками, самыми крупными кистями из их старого виноградника. Это была для него панихида; он молчит, осторожно и незаметно проводит этот день, не идет в корчму, не читает газет. Он входит в комнату Вукашина, и все, что помнит и о чем думает, сливается в одну старую непреходящую тоску о сыне, и некуда ему уйти от себя, опаленного тоской по сыну-предателю; и тогда необходимо ему снова взглянуть на старую фотографию: на ней изображены Вукашин, студент Великой школы[15], в крестьянской одежде, и он, Ачим Катич, заместитель председателя Сербского народного парламента. Старик молчит, глядя на красивого и статного серьезного парня, который тогда для всех, в том числе и для своих преподавателей, был сыном Ачима и учился во имя того, чтобы стать разумом и совестью Сербии, в радикальной партии опорой и поддержкой отцу, крестьянским кулаком против лавочников и грабителей народа, потому он и в Париж отправил его, пускай знанием превзойдет фрачников, а он, он стал совсем иным. Предал его. Руками его собственного сына, Вукашина, задушил старого Ачима Пашич.

В комнате Вукашина за все двадцать два года он лишь однажды провел целый день: еще затемно вбежал к нему бледный, дрожащий учитель Коста Думович и, словно сообщая о смерти Вукашина, пробормотал: «Независимые[16] создали правительство, Вукашин стал министром», — и тут же выскочил, не закрыв за собою дверь. Ачим кое-как оделся, руки у него дрожали. Он вошел в комнату Вукашина и до самой ночи сидел там, глядя на фотографию. Ему было приятно, что Вукашин стал министром. Ему было приятно, никогда не бывало так грустно и приятно одновременно, но он несколько раз сказал самому себе: «Я тебе оппозиция, знай». А когда правительство, в котором Вукашин был министром, пало, когда потом сына не включали больше ни в один кабинет, он после каждой перемены правительства мимоходом из тьмы бросал Джордже: «А этому опять жулики под дых дали». И снова молчал о Вукашине, точно о беглом каторжнике, который прячется где-то внутри него и в пустынной комнате позади его изголовья, дверь которой тогда, когда Адам отправился спать перед уходом на войну, обожгла ему ладони и лоб.

Он взял ключ, который держал в жилете, привязанным к серебряной цепочке вместе с часами, кое-как отпер дверь комнаты Вукашина, вошел туда и, отрешенный, замер перед их общей фотографией той поры, когда он верил, что в Сербии нет более счастливого отца, чем он, когда народу моравскому он был и законом, и опорой. Когда он мог повернуть Мораву в Ибар… На стене темнел их с Вукашином снимок. Он хотел было зажечь спичку, чтобы увидеть сына, но рука задрожала. Тогда он впервые лег на постель Вукашина — по сути, рухнул во мрак, который скрипел и грохотал: вот и Вукашин сегодня ночью отец. И он не спит. И у него уходит на войну сын. Мой внук Иван, которого я не видел ни разу. Как и ту женщину, Милену. Что же это за сила и призрак такой вырыл пропасть у него в доме? Почему люди одной крови так схватились между собой у очага Катичей?

Стемнело, и все смешалось в нем. Постель Вукашина не принимала его. Он вернулся к себе и лег. Тола все играл, светало. Для войны. Первый ее день.

Если Адам не вернется с войны, то на руинах домашнего их очага поселятся сычи и летучие мыши. Бродяги и дожди разнесут дома и постройки. Сгорят изгороди Толы, и люди растащат все, что можно тащить. Одичают виноградники. Зарастут бурьяном луга и поля. Голытьба порубит яблони и сливы.

Господи, есть ли ты? Сохрани мне Адама! Ты знаешь, что он весь моя кровь и корни его у меня в душе. Теперь он для меня все, чем я жил, и все, что останется после меня. Спаси мне его, господи, не дай истребить все сербское.

6

Солнце лежало на нижних ветках ясеней, когда Адам перед конюшней вскочил в седло и подъехал к Джордже, оцепеневшему посреди пустого двора. Адам спешился и поцеловал отцу руку, потом выпрямился, высокий и глазастый, в мать; сверху вниз смотрел он на отца повлажневшими глазами.

— Коли ты вырос таким высоким да красивым, неужели тебе нужно скорее попасть в армию, на войну? — прохрипел Джордже.

— Представь себе, что я калека. Тогда ты бы каждый день видел, будто я ухожу на войну.

— Не так бы мне было.

— Если б не ушел я сейчас вместе со всеми, я бы возненавидел само солнце.

— Зачем ты вырос у меня, сынок?

— Ничего со мной швабы не поделают. Не беспокойся, батя.

Он еще что-то сказал и нагнулся, чтобы обнять его и поцеловать в обе щеки; Ачим стукнул посохом именно в этот миг, когда увидел, как Адам целует отца, с ним он попрощался в комнате, а с бабкой Милункой и мачехой Зоркой в кухне, потому что отец так велел. Отец провожает на войну сына, это последнее, что принадлежит мужчинам. Быть одним, когда сын уходит: видеть сына и слушать отца. Адам обнял и поцеловал его в обе щеки, так впервые в жизни. Конь плакал, плакал, как отец, пока они прощались. Давно известно, отчего плачет скотина. Он, Джордже, не мог двинуться с места, врос в землю, камни обступали, зализали, как вода, по самое горло, до яблочка, был он в камнях; стиснули его камни, еле слышалось:

— Обещай мне, Адам.

— Что тебе обещать?

— Прошу тебя, сын.

— Все сделаю, скажи.

— Пока война идет, не гоняйся за юбками.

Адам своей улыбкой затмил ясени и что-то сказал. И исчез. Гудела земля, на улицах пели и орали сыновья Толы и Чаджевичи. Ясени окружили его, опутали своей тенью и ветками, и не видел он, как Адам шел по улице, где пели сыновья Толы и Чаджевичи.

На пороге бондарни цвел разрезанный на куски красный арбуз, и два несъеденных ломтя столкнулись, покачиваясь словно лодки. Джордже вырвался из объятий камня, подошел к арбузу, взял его на руки, унес во тьму бондарни, поставил на бочку и заплакал.

Пришел Тола, уселся на пороге:

— Беде, Джордже, все нужно назло делать. Никто на земле не сумеет это человеческое «назло» победить.

Тола еще что-то пробормотал и скрылся в саду.

В сумерках Ачим нагнулся над Джордже:

— Надо, сынок. Швабы напали, надо. Проклято сербское племя и семя. Войны чаще неурожаев и наводнений. Нужно терпеть. Вставай.

7

От таких осенних дождей и у птицы под крыльями не бывает сухо. А что с человеком станет? Если он не может и не смеет даже костер разложить. А ливень на всю ночь, думает Джордже.

Прислонившись к стене, стоит он под жестяным навесом, по которому стучит дождь, и слушает причитания, что раздирают село. Куда поначалу: к Вукашину, в Ниш, умолять, или с Толой на позиции, к Валеву? Больше пятнадцати лет не видел он Вукашина, надо немедля к нему ради Адама, если у брата-не брата есть душа, если не позабыл он, что родила их одна и та же мать, что одной грудью они вскормлены, а то, что его ученье в Париже он оплачивал и на это последнее рождество он, Джордже, триста дукатов Вукашину дал, пусть ему господь простит. Но сперва к Адаму. Кто знает, где он теперь? Сперва в Валево. Здесь он узнает, где находится Моравская дивизия второй очереди. Если это еще известно. В колодце сына укроет, пока прогремит фронт. А потом? Потом одних — слезами, других — дукатами. Пусть сидит Франц Иосиф, Вильгельм германский, пусть сядет хоть Йоса Цыган, сын был бы жив. Пусть раб, да живой. Окаменев у стены, слушал: Прерово на заре превращалось в кладбище. Несло из хлевов и конюшен.

Дома Ачим сердито стучал палкой об пол: муку мыкал. Страх или зло одолевают его, когда он берет палку в руки, когда, держась за палку, рассуждать начинает.

С улицы окликали его женщины, подходили к забору — Джордже по голосам узнавал их. Мобилизовали у них сыновей, с рассветом уйдут по команде. Одновременно, заглушая друг друга, просили.

— Все, что нужно, берите.

— Денег бы.

— По сотне хватит?

— Много. Как такие деньги вернем?

— Деньги мне вернут ваши. Когда с войны придут.

Он давал им, радуясь, что может давать, думая об Адаме: тот любил оделять бедняков; все, что ни попросили бы, отдал. Надо бы богу об этом знать.

Он входил во двор Толы не спеша, мокнул на дожде, с влагой и стужей проникал в него Адам; всю ночь под дождем, голодный, без сна. Если без сна. Если промок. Если озяб. Пусть только мокнет. Пусть не спит. Пусть зуб на зуб не попадает у него от дождя и холода.

Постучал в окошко, вызвал Толу, встретил его в дверях:

— Ты уж одет?

— Сон я видал: разнесло ствол у пушки Алексы. Здорово лопнула, словно из бузины. Вот я оделся и слушаю дождик. Я так думаю, Джордже, мертвому тяжелее всего под дождем.

— Слышишь, все погибли. Уничтожают швабы Сербию.

— Гибнут. Но все не погибнут.

— А что, ежели все вдруг погибнут?

— Существует, надо полагать, некто, кто в этой вселенной и беде определяет меру и век людской.

— Ежели и существует, не могу я только на него надеяться. Давай в Валево съездим, разыщем Адама с Алексой.

— Поехали. Отвезем ребятам немного еды и бельишка переодеть.

— Как рассветет, поедем. Собирайся. Приходи и бери все что нужно.

8

Тола Дачич остался стоять в дверях, уперся ладонями в косяк и шепчет вслед уходящему Джордже: не надо мне твоего, хозяин Джордже. Не хочу дареное на фронт везти. Не желаю. Из моей руки все должно быть. Что им отвезти? Он направился к сливе, где в ветвях ночевали куры. Петух у него один, а солдат трое. Один петух у него, а в мирную пору восемь работников из его дома перекапывали преровские земли, на войне четыре солдата, четыре Дачича вышли против державы швабской. Знал бы, что в путь отправляться, разжился бы в ночь индюками. Подходящая ночь индюков ловить. Полный мешок можно было б набить. А у кого куры на низких насестах сидят и кто хорошо кормит скотину?

Пробирался Тола преровскими сливовыми садами, осторожно перескакивая изгороди: не тронет он тех, у кого есть погибшие. И тех, кому уходить на рассвете. А у тех, кто никого не проводил на войну, кто спит и, подобно кротам, пережидает войну, у тех заберет он петухов и отдаст их своим героям. Собаки, почуяв его, залаяли; женский плач слышался из овинов. Он укрылся под низким айвовым деревом: вот заячья душа, не воевал ни против турецкого, ни против болгарского царства и сейчас не идет против швабов. Тола ловил чужих кур, щупал у них хвосты и гребни, искал петухов. Птицы всполошились, кудахча посыпались с дерева, петухи взлетели на шелковицу; с пустыми руками перепрыгнул Тола через изгородь, пошел дальше, спешил к насестам на шелковице; вот этот жулик на каторге, его голова в безопасности. Негоже, чтоб у него еще жена жареных петухов вкушала. Однако куры у него тоже продувные, на самой верхушке устроились. У воров все воровское. Спешил Тола, припоминая, чьи куры обычно ночуют на деревьях вдоль обочины. Искал низкие насесты, никак не мог найти петуха. У кого низкий насест — сплошной плач в доме стоит; а там, где спят и все тихо, куры на самые верхушки деревьев забрались. По селу разносился плач, лай, кудахтанье.

Так без петуха, злой, и вернулся он обратно; стиснув зубы, поймал соседскую курицу, та заверещала во всю мочь. Стиснув ей горло, Тола перепрыгнул через изгородь, на поленнице зарежет. Велел жене и снохам развести огонь, нагреть воды, нечего нежиться в постели, когда сербские солдаты, голодные и босые, всю ночь мокнут на каких-нибудь камнях или в окопах из желтой глины. И опять под свою сливу — ловил кур, ощупывал: бедняцкие, тощие, кожа да кости. Едва выбрал одну, прочие разлетелись в темноте по двору. Он кричал на снох, велел им поймать еще одну курицу, самую крупную. Резал; женщины, вздыхая, уносили их в дом, он оставался сидеть на поленнице: Алексе петуха нужно. Он канонир, единственный в Прерове, лучший наводчик в Моравской дивизии, заслужил звезду Карагеоргия[17]. Благое и Милое не обидятся, знают, что в хозяйстве только один петух и остался. А лепешки будут равные, бутылки с лютой ракией от Джордже — равные. Айва — равная. И по куску сала тоже. Дал бы Джордже и по дукату, сколько ни попроси, дал бы, всем дает, как война началась, только нули, известно, липнут к дукатам. Если суждено, пусть погибнут бедняками. Солдаты с пустыми карманами. Пусть видят швабы, что мы честный народ. Пусть и на небе узнают, что Дачичи были поденщиками. Такими же остались и на войне за свою державу и свою свободу. Но ради чьего же блага остался лежать на Цере его Живко? Без могилы лежит его сын в земле, за которую отдал жизнь. А человек без могилы словно и не родился. Без памятного знака о себе человек будто вовсе и не существовал. Во имя чего ходил он по земле, если нельзя ее даже могильным крестом украсить? Лучший земледелец в Прерове нагим ушел в землю. Такой мужик остался без могилы. Нет его. И не было вовсе на свете Живко Дачича.

— Анджа, бабы, где вы? Пирог испеките. Чтоб мои не стыдились перед солдатами и унтером, когда сумки раскроют.

— Из чего пирог-то?

— Возьмите у тех, у кого есть. Если за пятьдесят лет поденщины мы на пирог солдатам не заработали, не за что им тогда и воевать.

Он встал с поленницы, ушел под крышу: пусть горячий деготь льется с неба, он должен разыскать сыновей и быть вместе с ними в погибели. Если живы, он, как в праздник, накормит их, принесет им одежду; а если привелось им погибнуть, похоронит их как людей, могильный крест поставит, чтобы не позабылось их существование. Где-то во дворе у Джордже приметил он на днях хорошо выделанную ясеневую доску. Из нее три отличных креста выйдет. Хватит места имя и фамилию написать, как в букваре, можно красиво вывести. Моя фамилия посередине. День, когда родился, Прерово, Моравская дивизия. И год, когда скорбит Сербия. Доски для гроба там найдутся, на месте разыщет. Дом чей-нибудь разберет, но гроб своему сыну-солдату сколотит. Пока я жив, мой сын нагим не уйдет в землю. На земле лежать крысам да собакам не останется. Мокнуть мертвым в грязи, а ведь для злаков он землю ворочал, боронил, от корешков очищал. Инструмент, чтоб гроб сделать, с собой надо прихватить. Швабы грабят, народ спасается и уносит все, что унести может. Инструмент пригодится. Топор, тесло, рубанок, пила! И гвозди. А у него только топор и есть. У хозяина Джордже все есть. Где бы найти голубой краски? Голубой краски где найти? Некрашеную доску лишаи поточат, почернеет. Старая, безобразная. Быстро истлеет при таких дождях некрашеная доска и сгниет прежде человека. Надо голубой краски раздобыть в Паланке. Что из того, что воюют? На позиции да без голубой краски — не пойдет! Свечи, ладан, известное дело. Лампадка. Лампадку чуть не забыл. Дождь может пойти, свечу погасит. Только сперва найти бы ту белую выделанную ясеневую доску.

Он перелез через изгородь, нет времени выходить в калитку; собаки скулят, узнали; он торопится по клетям у Джордже собрать инструмент нужный и при первых лучах зари ищет белую ясеневую доску.

9

Из комнаты Ачима заметил его Джордже, но какая ему забота, что Тола рыскает по клетям, если Ачим рассказывает, как сегодня ночью он видел во сне Адама.

— Решил я с Толой поехать к Валеву. Быть возле него. Вызволить его, если сумею. Что там с войском и государством будет, поглядим, — сказал Джордже и выплюнул окурок.

Ачим впился в него взглядом — темная фигура, врезанная в окно первыми лучами зари; громко, с дрожью в голосе сказал:

— Можно ли такое, Джордже? Если беды великие на весь народ падают, не смеет человек в одиночку от них уходить.

— У человека одна голова на плечах, и надо ее спасать.

Ачим долго молчал, потом выдавил:

— Адам не погибнет! Не может, Джордже, все наше погибнуть. Война тоже не берет без меры и счета. Самое горькое зло не без справедливости. А мы вдосталь пострадали и за Мораву. И ты, и я.

— А если погибнет, что мне тогда делать? — прошептал тот.

— Поезжай, погляди на него. И дай ему все, что нужно. Только пусть остается с людьми и с винтовкой, Джордже. От всего другого ему хуже будет.

Джордже надвинул лохматую шапку и молча вышел под дождь.

— Голубая краска у тебя есть, Джордже? — издали крикнул Тола, неся доску, пилу и еще что-то.

Он не понял его: пялил глаза на доску, оглушенный причитаниями, доносившимися через дорогу из-за ясеней.

— А почему голубая? — пробормотал он.

Тола поднял голову к хмурому рассвету, к дождливому небу.

— Этого я не знаю. Не знаю, почему могильный крест и гроб окрашивают в голубое. Понятно, война. Но надо, чтоб было голубое.

Джордже ничего не сказал, поспешил к конюшне, велел слугам подниматься и готовить лошадей и телегу в дальнюю дорогу.

Ачим, одетый, сел к столу у окна, через которое виден был двор, ворота, дорога в ясеневой аллее. Звуки села для него затихали, зато громче звучало то, как запрягали лошадей и готовились в дорогу. Все от него вот так с рассветом ушли: Вукашин, Адам, а теперь и Джордже. Он вглядывался в эти рассветы и в эти уходы, неожиданные, стремительные. Без возвращения. И что же в конце концов у него остается от его долгой и такой разной жизни? И какого бы добра и какого бы зла он не сделал, только бы не пережить то, что пришлось пережить.

Словно из мглы и неведомой дали, послышался топот лошадей и стук телеги. На преровской церкви ударили в малый колокол; его поддержали большие, оповещая о смерти мужчины.

Звон колоколов выводит его из оцепенения и погружает в туман давних воспоминаний. С отсутствующим видом смотрит он на первую страницу непрочитанной вчерашней «Политики»:

Сообщение Верховного командования сербской армии.

Вследствие значительного численного превосходства противника, вторгшегося в нашу страну, наши войска медленно отходят, чтобы дать бой при наиболее благоприятных условиях… Кобург требует Македонию… Объявит ли Болгария войну Сербии?.. Ожидается вступление в войну Турции… Русские наступают… Сколько времени продлится война?

Он отбросил газету и выпил остывший кофе. Каждое утро после кофе он уходил в корчму, чтоб рассказать мужикам о новостях, обругать Пашича и правительство, предсказать погибель Австро-Венгрии и Германии, убеждая в победе великой России; каждое утро то же самое, однако сейчас он взял палку и замер в дверях: остановил его церковный звон.

Откуда-то издалека вошла в ворота Наталия Думович. Не обрадовался он ей. И она ему не улыбнулась, как бывало, когда она подходила, чтоб сперва поцеловать ему руку. Что-то кричит. А он не слышит ее из-за гула колоколов.

10

Наталия встала под стрехой и концом синего платка, что был на голове, вытирает мокрое лицо. За пазухой у нее словно дышит письмо Богдана. Сила и тепло в нем. Радость, которая и перед Ачимом рвется наружу. Несмотря на звон колоколов, возвещающих о гибели преровцев. Однако со страхом взглянула она на него. Потому что он держится за косяк и глядит куда-то сквозь нее.

Постарел он со вчерашнего дня, долго не протянет. Никогда прежде не видала она его таким несчастным. Как ему сказать? О Вукашине и белградских внуках он ни разу не сказал с ней ни слова. А в Прерове знают: хочешь обидеть его и разозлить, вспомни о Вукашине. Но теперь весть о внуке должна его обрадовать.

Колокола гудят, колышется белая раздвоенная борода Ачима. Каждый день он спрашивает: письма от Богдана нету? И утешает ее, ругая мужчин. Любил он слушать о студенте и социалисте Богдане, расспрашивал о нем.

— Деда, я письмо получила. — И остановилась: он глядел куда-то поверх нее, в причитания за деревьями, а ее словно не слышал. Подошла поближе, сказала громче — Пишет Богдан, что с ним в одной роте Иван Катич служит. — Он поднял голову и замер, по-прежнему глядя в деревья. — Говорит, умный и славный парень. А Богдан очень строг к людям, я тебе рассказывала. — Дрогнула у него борода, стукнул палкой о порог. Будто и не обрадовался?

— Прочитай, что пишет.

Она не ожидала этого, не хотела. Как прочитать письмо, если Богдан всякое пишет?

— Читай, Наталия.

— Вот, деда… «Со мной в роте Иван Катич, сын известного всем Вукашина Катича. Ясное дело, студент из Сорбонны. Потому что где, господи помилуй, кроме как в Сорбонне он мог бы учиться…»

— Не пропускай, Наталия, пожалуйста… — Он пододвинулся к ней; она с перепугу проворно сунула письмо за пазуху.

— Наталия, прочитай все, что говорит этот твой. По порядку. Все, с самого начала.

— Богдан любит Ивана, дедушка. Хвалит его. Иван отличный парень и товарищ.

— Я тебе говорю, читай по порядку.

— «Эта щепка далеко отлетела от колоды, чтобы лишний раз подтвердить старое правило». — Она остановилась, потому что старик вздохнул:

— Бедняга.

— Деда, ты прости меня, пожалуйста. Я хотела радостную весть тебе принести. Богдан любит Ивана.

— Читай по порядку, не жалей и ты меня.

— «…Молодой Катич не думает отцовской головой…»

— Неужели он тоже сына лишился? — прошептал Ачим и сурово добавил: — Читай, Наталия.

— «…да и Скерлич[18] для него не идол. Он презирает реформистов и буржуазных постепеновцев. У него сильный ум и хорошо развитое чувство справедливости и добра. В том, что до сих пор он не стал социалистом, виноваты домашние условия и его чудаческая увлеченность книгами».

— Не пропускай!

— «Этот молодой Катич с его незнанием жизни являет собой тяжкое обвинение своему оторвавшемуся от народа отцу и своему классу. В нем я вижу нечто несчастное и трагическое. Нечто вызывающее сожаление и печаль». Вот, деда Ачим.

— Прочитай еще раз последние слова.

— Да это так… Одна мысль. Она не относится к твоему внуку.

— Ты меня не утешай. Читай, прошу тебя!

— Не сердись, деда, все прочту. «Они, — Богдан думает о господах, — они своими детьми осуждают себя на погибель. У них дома, под крылышком, среди сытых и избалованных детей растут Базаровы и Лизогубы[19], короче, настоящие их противники. Они их делают беспокойными и несчастными, даже когда сами сильны. Зародыш погибели прорастает в сердцах угнетателей».

— Почему это Вукашин угнетатель? У этого твоего Богдана мусор в голове прорастает, чтоб ему пусто было! Читай дальше, читай, раз я тебе говорю!

— «… Я придаю большое значение бунтовщикам и недовольным из буржуйских домов. Хотя они и не всегда являются семенами будущего, но это открытые раны на любом теле и дырки на любом мундире. Главное, они — такие вот дети — и побеждают буржуев и тиранов».

Старик стукнул палкой по лесенке.

— И Вукашин лишился сына! — пробормотал и скрылся во тьме своей комнаты. Девушка не посмела следовать за ним, подошла к окну.

Что делать? Она хотела прочитать только первые фразы, обрадовать его. Мало ей, что о письме знала мать и сама она бесчисленное количество раз читала его до самой зари. Глаз не сомкнула сегодня ночью: читала и слушала дождь, стучавший в такт его словам.

Колокола утихли; рокот крыш заглушал их замирающее эхо. Наталия отодвинулась от стены, к которой прижималась полной тяжелой грудью. Ворота захлопнулись за ней. Маленький колокол снова принялся оплакивать смерть кого-то из преровских земледельцев; высоко над селом, в облаках, сталкивались небесные голоса. Не будь и небо расхристано, как дорога, она узнала бы того, чей голос сейчас двумя стонами последний раз звучал над Моравой.

Вот женщина, перешагнув порог, ухватилась за косяк и глухо стонет, пошатываясь, а мальчуган ее сидит на куче желтых тыкв и прутом просверливает одну из них.

Отец малыша был смуглый смешливый увалень: несколько раз Наталии доводилось видеть, как, мокрый от пота, разгоряченный, он бешено колотил волов так, что у них кровь шла из ноздрей. Куда ему угодила пуля? В каждом письме он беспокоился о волах.

Наталия стояла под копной кукурузной соломы, прилаженной к шелковице у забора, вытащив из-за пазухи письмо Богдана, шептала:

Ночью, на карауле, я смотрю на звезды. И ошеломлен нахлынувшими чувствами: не будь тебя, я бы усомнился в том, что существую. Сможем ли мы любить в рабстве? В эти дни в нашем Студенческом батальоне любое сомнение равно предательству.

Ее оглушают колокола.

Старик прибивает черный флаг над дверью: и Радош тоже погиб.

Они вместе ходили в школу, он приносил ей утиные яйца. Он был лучшим певцом в Прерове; дед его идет к дому, наполненному рыданиями, но минует его и останавливается у сеновала, зарывает голову в сено.

Она быстро шла проулком и вдруг поняла: у бронзы для всякого один голос, равная сила, одинаковой продолжительностью звучания пономарь возвещает о смерти человека, обозначенного в одном сообщении, внесенного в один список. А они не были одинаковые. Они были добрые, злые, смешные, несчастные, храбрые… Были.

За углом кто-то затянул песню и оборвал; она остановилась: два рекрута идут с торбами, сопутствуемые дедами и матерями. Она знает их. Что им сказать? Счастливого вам пути? Уклониться некуда. Она стояла и ждала, пока они пройдут. Один из них, Здравко, молчаливый, угрюмый, заводил песню, выкрикивая какие-то слова, мать хватала его за рукав, умоляла молчать.

— Хочу петь. Я тоже погибну, — кричал он, размахивая руками. — Доброе утро, Наталия. Прощай, Наталия!

— Счастливого тебе пути, Здравко, — прохрипела она.

— Откуда счастливого, когда помирать иду! Слушай, обещай перед матерью и дедом, что будешь мне письма писать, пока я жив. Они не умеют.

— Обещаю тебе, Здравко.

— А мои вслух читай. Всем соседям, ладно? — спросил второй рекрут, надвинувший шайкачу[20] низко на глаза, чтобы скрыть слезы.

— Буду, ты только пиши почаще.

Здравко опять пытается затянуть песню, мать плачет и трясет его за сумку, чтоб молчал.

Наталия ускоряет шаг: только бы не слышать и не видеть их, но не миновать ей домишко без забора, один-одинешенек во дворе, самый бедный в Прерове.

Женщина, платок сполз на шею, медленно и молчаливо ходит вокруг дома, останавливается на миг, чтобы ударить себя в грудь кулаками, и продолжает кружить, следом, держась за ее юбку, оступаясь, ковыляет по грязи босая замурзанная девочка.

Дука, свинарь Джордже Катича. Ни одного письма не пришло от него с фронта. А она ему написала три. В последнем отругала: «Как же тебе не стыдно! Ты единственный во всем Прерове письмеца домой не послал. Напиши сразу, иначе я расскажу твоему командиру, какой ты муж и отец». Без него они с голоду подохнут.

— Наталия, зайди выпить за упокой души сына. Вы ведь в школу вместе ходили, — окликнул ее через забор отец Боривоя.

Вытирая глаза, она вошла в дом. На столе чистый — парнем носил — костюм Боривоя, он напоминает о юноше, у ворота — горшок с зажженными свечами, рядом тихо рыдают мать и вдова.

Эту пустую смятую оболочку навеки покинул смуглый лихой парень, плясун, на всех церковных сходках и богомольях дравшийся с ровесниками, разрушавший коло, ножом разгонявший соперников.

— Это что же, опять Сербия погибает, а, Наталия? — шептал отец Боривоя, не сводя глаз с опанок сына.

— Не может погибнуть Сербия. С нами вместе Россия воюет.

— Бабы, поднесите Наталии, как полагается. Что поделаешь. Господь нам его дал, господь и взял. Могла болезнь унести, пока младенцем был. А вот дождались, стал парнем и солдатом. Польза от него была и земле, и державе. Умел и радость, и заботу принести. Выходит, жизнью откупился, — шепчет отец Боривоя над пустой разложенной на столе одеждой.

И снова брела она между изгородями, скользила по грязи под рыданья женщин и колокольный звон, встречала рекрутов, уходивших на сборный пункт, всякий раз трепеща, когда надо было пожелать им счастливого пути. Остановилась под копной сена, поднятой на ясень, вынула из-за пазухи письмо Богдана:

Наша армия отступает. Возможно, нам угрожает разгром. А мы, студенты, чувствуем себя победителями. Ты понимаешь, что это не безумие? Мне жутко стрелять в людей, но я убеждаю себя, что буду сражаться за человеческую справедливость и свободу бедных и угнетенных. В них — моя родина. И в тебе, Наталия. Честное слово, я так чувствую: ты моя вторая цель, за которую я сражаюсь на войне.

Понимаю и не понимаю, милый мой, глупый. О господи, зачем я вышла из вагона в Лапове? Чего испугалась? Его больших, круглых, как галька, слов. От желания как сознание потеряла. Свет в глазах померк. Только о том я и думала, когда перешла через Мораву, нет, когда прочитала:

Обязательно доберись в среду днем, потому что в четверг мы отправляемся в Скопле. Я отправляюсь на войну. Наталия, приезжай раньше на одну ночь. Приезжай, если веришь мне. Непременно. В любом случае. За ночь до отправки. Война, Наталия.

Потому я и выскочила из вагона. Толкнуло меня что-то, не думала я об этом в дороге, ни одной минутки не хотела. Вдруг испугалась, привиделось: он наклоняется над ней, засыпая ее словами и ослепляя очами; выпрыгнула из вагона, побежала от станции, в кукурузу, в плети тыквы: поезд свистнул далеко, уходя к Рале без нее. Хотела зарыдать, мучилась, не могла. Взгляд цеплялся за темные комья земли, обращал их в сумерки, в бездну. И она испугалась самой себя, своего бессилия и далей, доползла до дерева, на которое можно было опереться: почему она так его боялась? И не нашла ответа.

А когда на заре стихли цикады, выбралась из кукурузы и пошла на станцию, чтоб с рассветом сесть в первый поезд к Белграду. Около полудня добралась в Ралю, сборный пункт студентов, учащихся, ребят-добровольцев. Еле пробилась сквозь толпу знакомых — веселые шутки и возгласы в сливовом саду возле пересохшей речки, а со стороны Земуна и Срема громыхали орудия. Разыскала его — он лежал на спине, положив под голову руки, не шевелясь; подождал, пока она приблизилась, чуть приподнялся, впервые не улыбнулся ей, пожал руку вяло, концами пальцев, а не всей ладонью, сильно, как всегда, пугая сердечностью и мощью. Ни словом не упрекнул за то, что не приехала вечером; не напомнил, что даже часа времени нет у них до его отъезда на войну. Рассказывал и о своем прощании с Димитрием Туцовичем[21], а она смотрела прямо перед собой и, охваченная тоскою, стыдилась себя. Почему она его испугалась? Почему не верит ему? Ему, совсем иному из всех, кто приходил в Зал мира в Рабочем доме, совсем иному, чем до сих пор, — а сейчас побежденному мужским тщеславием, обыкновенному студенту и добровольцу, который надевает свою сумку и по команде офицера легко, будто отправляясь на прогулку, выходит на перрон, где его ожидает поезд. Она не могла справиться с собой.

— Богдан, ты должен меня простить.

— Что тебе простить?

— Страх мой. То, что нас отличает от вас, мужчин.

— То, что дает мужчинам право на превосходство?

— То, что вас лишает такого права, Богдан. Не смотри на меня так. Я не стыжусь своих слез.

Она убежала бы в кукурузу, бросила бы его у вагона, если б он тихо, заикаясь, не произнес:

— Ты понимаешь, что значит пойти на войну? Даже если я вернусь, я не буду таким, каким был. Я, Наталия, не боюсь смерти, я боюсь войны. Жутко боюсь войны.

Вот этого, который шепчет, она любит, который дрожит, а не того, что произносит громкие слова, угрожает. А потом он только имя шептал ей в лоб, медленно, молитвенно, обреченно: «Наталия, Наталия…» Они стояли у вагона, который уже заполнили и в котором пели, обнявшись, студенты и молодежь, которых никто не провожал. Она дрожала под бременем его больших мягких ладоней на своих плечах; шатаясь, лбом касалась его подбородка; перед глазами у нее чернела рощица неподалеку и полыхала кукуруза: там было бы их ложе, если б она приехала вчера. Больше она его никогда не увидит. Она спрятала лицо у него на груди, в которой гудели какие-то слова, которых она не понимала. И все обратилось в боль, которая свела ее тело, чтобы оно осталось у него в ладонях. Не слышала, видела только смех, полные вагоны смеха. Они удалялись на войну.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Глава сербского правительства Никола Пашич, стоя за письменным столом, с отсутствующим видом слушал своего помощника по иностранным делам Йована Йовановича:

— Опять нота английского посольства, господин премьер-министр. Английский консул в Скопле пожаловался своему министерству, что мы обложили большим налогом каких-то купцов-турок, которые являются их друзьями.

— Передай окружному начальнику, чтобы сняли налог с этих турок.

— И вице-консул из Битоля гневается, что мы обложили налогом два села, где он охотится на куропаток. У господина Грея нет охотничьей собаки, и крестьяне на охоте заменяют ему собак.

— Этих крестьян тоже освободить от налога. Пусть господам консулам во всем угождают, лишь бы английское посольство не присылало нам подобных нот.

Когда Йованович вышел, Пашич предупредил секретаря, что сегодня никого больше принять не сможет. Ни своих министров, ни иностранных посланников. Ни друзей, добавил резко. По телефону отвечать только королю Негру и воеводе[22] Путнику.

Оставшись один, он не сел — оперся ладонями о стол, заваленный утренними недобрыми телеграммами из столиц союзных государств и сообщениями с фронтов, только что переданными ему военным министром. «Положение критическое! Критичнее быть не может, господин премьер-министр». «Будет еще критичнее, господин полковник, будет», — возразил он ему, подумав, что человек, который не способен представить, что при любой неприятности может быть еще труднее, не годится в министры его правительства. Склонившись над столом и устремив взгляд в голую стену, он погрузился в раздумья: что самое важное из того, о чем он не должен сказать в своем завтрашнем сообщении на закрытом заседании парламента, созванного из-за стремительно ухудшающегося положения Сербии? О положении, в каком оказалась Сербия, когда одну ее часть захватывает враг, а другую отнимают друзья, когда армия с трудом удерживает фронт, а союзники отдают Македонию Болгарии и не присылают боеприпасов и снаряжения, в то время как оппозиция в парламенте и в газетах вопит: «Пашич виноват в этой беде», и люди верят ей. Как сказать меньше, когда все ждут, что он скажет все, даже самое худшее? Ибо при большом несчастье люди видят даже то, чего не видно, и понимают то, что не понятно. Сегодня любой дурак может доказать, что положение Сербии безнадежно. А его долг указать основания для надежды. Указать надежду, много не доказывая. Люди почему-то не верят политике, которая нуждается в доказательствах. Зато налицо оппозиция, которая имеет в руках все доказательства против такой политики и намерена ее сокрушить. Если бы завтра в парламенте, а главное, в газетах, ему удалось заставить умолкнуть этого Вукашина Катича. Он единственный в рядах оппозиции, кто умеет разумно сказать и кому люди верят. Такой министр ему сейчас нужен. Нет политического единства без Ачимова сына, а тот яростнее всего выступает против любого политического союза. Как заставить поддержать свою политику именно его, этого своего старого ярого противника?. На последних парламентских выборах только нападение Австро-Венгрии на Сербию спасло Пашича от поражения.

— Господин председатель, у телефона начальник штаба Верховного командования, — доложил секретарь, — а у меня полна комната иностранных журналистов, которые просят принять их.

— Скажи, что я приму их послезавтра.

Секретарь удалился, а он сел, неторопливо взял телефонную трубку и дождался, пока воевода Путник произнес:

— Я долго думал, господин председатель, прежде чем решил сообщить вам: нашей армии грозит катастрофа.

— Армия, я полагаю, еще в окопах, господин воевода. И оказывает сопротивление австрийцам и венграм.

— Больше не оказывает. Наш фронт в Мачве и у Ягодин развалился. Швабы прорвали его и неудержимо подступают к Валеву.

— Остановите их, как можете.

— Патронов у нас хватит еще дней на десять, а артиллерийских снарядов — по десятку на орудие. Без серьезной помощи союзников нам трудно будет выдержать и две недели.

— Я сейчас же снова попрошу союзников ускорить отправку боеприпасов. Что же касается их войск, мы не можем на них надеяться.

— Верховный уполномочил меня пригласить вас и все правительство немедленно прибыть в Валево. Необходимо договориться о том, что еще можно сделать. Алло, Ниш! Вы меня слышите, господин председатель?

— Завтра заседание парламента, и правительство не может приехать в Валево, пока парламент не примет особо важных решений по военным делам. Пусть Верховное командование, как и до сих пор, само определяет, что следует предпринять на фронте.

— Господин премьер-министр, я повторяю: положение на фронте настолько тяжелое… Может быть… крайне критическое. И я прошу вас выехать без промедления.

— Если положение таково, как вы говорите, то его нужно основательно обдумать, а не спешить очертя голову.

— Я считаю, мы находимся накануне решающего события.

— А я считаю, что оно произошло, когда мы отвергли ультиматум Австро-Венгерской империи. Все прочее следует оценивать в соответствии именно с этим решающим событием. И действовать в соответствии с ним. Я в этом твердо убежден, господин воевода. Нет, нет. Я ничуть не уклоняюсь от ответственности. Не уклоняюсь. И прошу вас передать это регенту. Я подумаю. Слышите, я подумаю и сообщу вам завтра вечером.

Он решительно положил трубку, впервые обрывая разговор с воеводой Путником. Этот всегда рассудительный и умеющий сохранять самообладание солдат, способный принимать обдуманные решения, говорил так, словно поблизости от ставки Верховного командования уже рвались неприятельские снаряды. У него дрожал голос. Армия накануне катастрофы. Если это говорит Путник, значит, так оно и есть, и это конец Сербии. Что он должен делать перед лицом этой истины? И какие решения можно принять, чтобы эта истина не стала судьбой Сербии?

Он приподнялся и локтями оперся на стол, как на перила, ограждающие пропасть. Погоди, Никола, не спеши, давай думать с самого начала. Во всяком большом деле следует вернуться к началу. Где ты ошибся, мог ли ты поступить иначе, чем поступил, была ли возможность избежать войны до ее объявления открытой телеграммой графа Берхтольда?

Получив 23 июля ультиматум австро-венгерского правительства, он и представить себе не мог, что убийство Франца Фердинанда — главный повод для войны Вены против Сербии. Ибо сербскую победу над Турцией Австро-Венгрия восприняла как объявление войны ей самой. Так, собственно, и есть. Турция защищала Габсбургскую монархию от южных славян, и вместе с тем Турция своим присутствием на Балканах отодвигала нападение Австрии на Сербию и осуществление германского Drang nach Osten. Он, Пашич, не мог поверить в то, что этот мальчишка Таврило Принцип своим револьвером дал повод Вене начать европейскую войну. Своими победами над Турцией в 1912 году и над Болгарией в 1913 году[23] Сербия привела себя к непосредственному военному противостоянию с Дунайской монархией. И, отказавшись принять его самого с пожеланиями и гарантиями добрососедских отношений, Вена в 1913 году недвусмысленно дала понять, что между Сербией и Австро-Венгрией нет мира, пока они граничат между собой и существуют рядом друг с другом. Между нами могло быть только перемирие. А Сербии перемирие было необходимо. Подполковник Апис[24] верил, что устранение Франца Фердинанда продлит перемирие. За эту ошибку заговорщиков, за эту фатальную ошибку не отвечают ни он, Никола Пашич, ни сербское правительство. Впрочем, ни одно крупное событие в истории не возникало по велению разума и не развивалось согласно моральным принципам. Мелкое дело можно хорошо обдумать; в незначительных делах можно и поступать честно. В крупном — трудно. Вена нашла предлог для осуществления своих планов и использовала его с максимальной для себя пользой: она напала на нас, ослабленных до предела после двух изнурительных войн. Когда он читал австро-венгерский ультиматум, ему казалось, будто каждое слово говорит о решении уничтожить Сербию; а прочитав этот документ до подписи и даты, он долго пребывал в состоянии какой-то прострации, пока не почувствовал странного гудения в голове: это объявление войны, в результате которой исчезнут либо Королевство Сербия, либо Габсбургская монархия. Либо мы, либо они. Война неизбежна. Но он хорошо понимал, что Сербия такую войну должна миролюбиво принять. Примирительно отвечая на ультиматум, он отвечал не Вене и Будапешту, но Лондону, Парижу и Петербургу: их следовало убедить в том, что Сербия ни в коем случае не желает войны, что она готова удовлетворить австро-венгерские требования вплоть до той самой черты, за которой рушится независимость страны и исчезает ее национальное достоинство, то есть то, что любой народ делает народом. И одновременно он должен был сделать все, чтобы в глазах Европы и всего мира Сербия оставалась жертвой германской агрессии, первой жертвой в ее продвижении к Дарданеллам и на Восток. И он был уверен, что Россия станет защищать Сербию, твердо верил, что и в интересах Англии и Франции взять ее под свою защиту и признать своим союзником. Так и случилось. На этом основывалась его надежда: эту войну Сербия может выиграть. Несмотря на то, что она столь неравная. Эту веру поддержал в нем и австро-венгерский посланник барон Гизль, которому 25 июля он лично передал ответ сербского правительства на ультиматум Вены, а тот встретил его в охотничьем костюме, в шляпе, украшенной перышком. Согласно старой традиции австрийской и венгерской аристократии, выражая вечное свое презрение к сербам, этот дипломат энергично чертил карандашом по сербскому ответу, сравнивая его с положениями венского ультиматума, выискивая первое слово сербской непокорности. И выискав его через несколько фраз, он с циничным смехом поднял голову и оттолкнул сербские бумаги: «Jawohl, jawohl!» На что он, Пашич, про себя ответил: да, да. И пока он наблюдал, с какой миной и какими ужимками этот имперский охотник читает ответ сербов, у него, Николы Пашича, прошел спазм страха в горле, который не оставлял его с той минуты, когда он отправился в австрийское посольство, стерлась та долгая судорога перед необозримой неизвестностью и собственной ответственностью за жертвы, которые придется принести, и душу его наполнило чувство веры в себя: отвечено так, как следует ответить, война неизбежна, но войну можно выиграть! Противник, который так тебя презирает, независимо от своей силы не может быть непобедим. Такого противника всегда побеждаешь упорством; против упорного почему-то разжимаются кулаки и исчезают осторожность и воля. И когда барон Гизль на прощание не протянул руки, а только посмотрел куда-то поверх его головы, звонко щелкая каблуками охотничьих сапог, он стоял неподвижно и спокойно глядел на него до тех пор, пока имперский дипломат не склонил голову в оливкового цвета шляпчонке и затем резко ее не вскинул. Тогда Пашич подумал: упорство, с ними только упорство! И сказал ему: «Я прошу вас, Ваше превосходительство, передать своему правительству мои искренние пожелания мира и добрососедских отношений. И пожалуйста, будьте выразителем нашего уважения и восхищения великим австрийским и храбрым венгерским народами». Неторопливо и смиренно произнося эти свои две фразы, он чувствовал, что именно такими словами он объявляет войну Габсбургской монархии. Войну до победы.

И неужели после трех месяцев успешных боевых действий, после серьезной победы на Цере и изгнания императорской Балканской армии за Дрину и Саву, после того, как Антанта признала Сербию своим союзником, опять принимать какое-то неотвратимое решение? И с каким же новым неотвратимым решением идти к победе?

Он оставался в задумчивости до тех пор, пока не почувствовал, что у него свело локти и плечи. Прошелся по кабинету и присел на подлокотник черного кожаного кресла, припоминая каждое слово Путника и его дрожащий голос. Если в самом деле сербской армии грозит катастрофа, тогда наверняка самое разумное — сегодня же вечером отправить правительство в Валево и успокоить Верховное командование. Но почему нужно снимать с оппозиции самую главную ответственность и заботу, почему не вынудить ее вместе с правительством, вместе с ним ошибиться завтра, если все обстоит именно так, как сказал Путник?

Вошедший секретарь сообщил, что подана коляска, которая отвезет его обедать, и что иностранные журналисты упрямо продолжают ждать.

С тех пор как началась война, он еще не лишил себя удовольствия обедать с женой и детьми, чтобы немного передохнуть, слушая их болтовню и радуясь их радостям. Стоит ли сегодня отказываться от этого? После сообщения воеводы Путника, вероятно, наступило время, когда и в военной столице следует жить как на поле брани.

— Передай жене, что я не могу приехать к обеду. А вы все обедайте и скорее возвращайтесь.

— Что делать с журналистами, господин премьер-министр?

Он задумался: чего им не сказать? Прошел вслед за секретарем и в распахнутых дверях, вежливо поклонившись, произнес по-французски:

— Я в вашем распоряжении, господа.

— Что вы можете, господин председатель, сказать нам о положении Сербии? — спросил Анри Барби[25], французский журналист.

— На войне, господа, люди должны как можно меньше говорить о войне.

— И тем не менее ответьте: что станет с Сербией, если австро-венгерское наступление будет продолжаться?

— Нам придется очень пострадать, господа.

— Положение, судя по всему, весьма критическое, господин председатель.

— Нет, господа. Мы полны решимости победить.

Журналисты онемели, ошеломленно глядя на него. А Никола Пашич слегка поклонился и вернулся к себе в кабинет.

2

Под вечер Вукашин Катич опять торопливо шагает из города к мосту на Нишаве. В сюртуке и с тростью, ежедневно, в одно и то же время, одним и тем же путем, под взглядами увиливающих от войны и разного рода любопытных, которых война с половины Сербии собрала в Нише, «угрюмый, точно отправляется на собственные поминки», широким шагом выходит он на долгую прогулку по полям и виноградникам.

После сидения в созданной на скорую руку канцелярии, где за двумя столами расположились семь депутатов, которые непрестанно ругают Пашича и поносят союзников за то, что те не помогают Сербии, после того, как он последним отобедает в доме, где ютится несколько белградских семейств, ему невыносимо оставаться в забитой вещами и чемоданами комнате, где он только и может лежать и молчать, пока в ней нет Ольги; ему невыносимо и в кафе, где за каждым столом сидит по десятку военных стратегов и национальных пророков и где часами приходится ждать места и стакана вина; куда деваться на улице, где нет прохода от перепуганных женщин, возбужденных девушек, растерянных беженцев, раненых, детворы, которой война принесла неограниченную свободу. Ему необходима тишина, поле, травы. Мир, который молчит и сносит все; единственный живой мир, который, как ему кажется, содержит в себе нечто от совершенства.

Как только он переходит Нишаву и оказывается на полевой дороге, угрюмость слетает с его лица: он свободен и одинок. Поворачивается, осматривается по сторонам: огромное небо, которому горы придают волнующую глубину, уменьшилось, опустилось на холмы вокруг города и как будто сплюснуто, пепельно-серое. Северный ветер крутит опавшие листья и срывает последние, уцелевшие на верхушках тополей; ощетинилось опаленное, хмурое поле. Дыхание умирающих растений наполняет его страхом. За все, что он имеет и что его окружает. Как в этих сумерках обдумать свое выступление на завтрашнем закрытом заседании Сербского народного парламента?

Широко, но неторопливо шагая, он идет влажными тропинками между обнаженными садами, полной грудью вдыхая запах прелых плодов и остатков лета. Под высокой осиной, с которой прошлой ночью иней сбросил золотистые листья, он остановился, наслаждаясь последней роскошью осени: не мог наступать на них. Расстегнул сюртук, бросил трость, опустился на колени; полными горстями брал листья, рассматривал, даже нюхал. По телу пробежала дрожь — старость, может быть, никогда столь отчетливо не осознаваемая; плотные наслоения на сердце, какой-то едкий, невеселый осадок времени, сквозь который пробирается кровь, в котором застревают мысли, отчего все словно уменьшило свою ценность, сократилось в размерах, великие цели, сомнения отодвинулись в сторону. Он царапал ногтями ржавые пятна, рвал лист. Конец лета и солнца, загустевший свет и умершее время вскоре, после первых дождей, охватит тлен; все подчинится распаду. И этот сладковатый запах — все-таки запах трупа. Самого прекрасного трупа в нашем уродливом мире. Он раскрыл ладонь с зажатыми листьями. Слышно было, как они с шуршаньем падали на землю. Каков же звук последнего биения сердца? Стоило бы это узнать. Куда важнее, чем первого.

Он поднял трость, пошел, осторожно ступая по листьям, слушая треск сухих сосудов, лопающихся капилляров дерева. И не сопротивлялся воспоминаниям: все, что он видит, находится перед каким-то концом. А свобода имеет смысл только для того, кто имеет надежду. Для того, кто не ощущает, как с падением листьев приближается смерть. Как же тогда убедить, прежде всего самого себя, в том, что у свободы нет цены? И что государство, которое возникнет после этой войны, обретет столько добра и справедливости, что будет в силах возместить все жертвы, принесенные народом?

Он обходил женщин, которые молча выискивали последние, недозревшие стручки перца и помидоры, уходил в сторону, заметив пастуха или старух, собиравших хворост на берегу реки: побыть одному, хорошенько взвесить каждое слово, которое завтра он произнесет в парламенте. Он должен найти решение и остаться последовательным. Со вчерашнего дня у него готова первая фраза: «Народ, отождествивший свободу со своим существованием, избрал страдание».

Страдание или неизвестность? И то и другое. Впереди из зарослей увядшего чертополоха выскочил заяц, посмотрел на него и медленно, точно играя, ускакал в несжатую кукурузу.

Он скажет: «Нам необходимо осознание истины и мужество высказать ее сегодня».

Таковы будут первые фразы. Он скажет чуть больше о народе, у которого завоеватели украли время жизни. Сократили его на целую эпоху. «Мы остались без исторического времени для исторических решений. Мы лишены даже свободы ошибаться». Он скажет это решительным тоном, глядя на Пашича, оптимиста и выжидателя. Все поймут. На реплики министров он не станет обращать внимания. В парламенте он говорит не для газет и избирателей. Он обращается к парламенту в изгнании, к солдатам в окопах, может быть, в канун сербской катастрофы.

Он шел бахчой, путаясь в высохших плетях арбузов и дынь; вспорхнула стайка куропаток, взмыла в коротком низком полете, упала в густую траву: он шептал: «Бывают государственные деятели, которые патриотическими фразами присваивают себе право на закрытые заседания и секретные решения».

Это общая мысль. Он скажет коротко — целясь в Пашича: «Только тираны тайно решают судьбу народа. Тираны и заговорщики тайно обсуждают политику государства. Люди, для которых политика — служба отечеству, служат ей открыто».

Этого не нужно. Как найти и произнести слово, которое нужно сказать именно сегодня? Именно сегодня, но чтобы оно пережило этот день. Чтобы оно означало завтра. Слово, которое важно для всех и будет слышно на поле боя. Он не станет отвечать на реплики. Он будет говорить для стенограммы.

Разумеется, нападать на Пашича лучше не сразу. Начать с обсуждения общей ситуации. Но что составляет надежду? С какой верой погибать и убивать? С той, которую исповедуют его дети, Иван и Милена? С той верой только погибать. Неужели в ней заключено все, что сегодня можно чувствовать и думать?

Он шагал, спотыкаясь о корни, вышел с капустного поля, остановился под ивой, оперся о ствол. Как-то просто сказать правду. Сказать безыскусно, как подобает именно в эту минуту.

«Люди, мы одни. Сербия одинока в этой европейской резне. Она одинока, хотя и вместе с союзниками и на их фронте».

Для начала не годится. Безнадежный тон не должен преобладать. Без надежды воевать нельзя. Но как отделить от надежды все наши иллюзии, слепоту, врожденную глупость? Возможно ли это вообще сегодня? И когда бы то ни было? Легковерие — наша главная национальная особенность. Судьба. На ней основан и авторитет Пашича. Завтра снова сделать запрос правительству по поводу хищений и саботажа военных поставщиков. Песок в муке. Опанки из картона. Хищения на складах. Повсюду протекции. Дивизии уклоняющихся от призыва разоряют тыл.

Не об этом. Сегодня истребляют целый народ. Завтра убьют Ивана и Милену. Другие слова нужно завтра сказать. Те, что говорят, провожая сына. Те, что он не смел сказать Ивану, когда тот уходил добровольцем.

Взгляд его заблудился где-то на берегу, в ивах, с которых падали последние листья.

Он сжал свою черную трость и быстро зашагал берегом Нишавы в поле, дальше от города, в темноту, выступавшую из ивняка, из-за изгородей, с краев поля.

— Ну и шаг у вас, мой бог, господин Катич!

Он остановился и оглянулся: к нему бежал жандарм.

— Что вам угодно?

— Господин Пашич лично приказал мне срочно вас привести.

— Почему вы бежите? Кто вам сказал, где я? Я не писарь у Пашича. — И он продолжал уходить тем же своим торопливым шагом. Пашич зовет его? Зачем? Двенадцать лет они разговаривают друг с другом только с парламентской трибуны. Чего он теперь хочет?

— Господин Катич, прошу вас… Остановитесь. Я должен проводить вас до его кабинета. Извините. Видно, очень прижало. Я понимаю, о чем вы думаете. Но поступили какие-то опасные телеграммы.

Он замедлил шаг, однако не остановился. Он не может сказать этому жандарму: разве у меня есть что-нибудь общее с Николой Пашичем и дипломатическими телеграммами?

— Пожалуйста, не сопровождайте меня. Идите впереди. Я сам знаю, куда нужно идти.

Он и не заметил, когда повернул к городу, медленно, нерешительно следуя за жандармом.

Неужели и после нынешних предвыборных выступлений, когда они были непосредственными соперниками, причем в одном и том же избирательном округе, когда Вукашин стремился победить там, где министр был сильнее, после статьи «Конец Николы Пашича и старой политической эры», после такой атаки на внешнюю политику правительства несколько дней назад в парламенте, неужели после всего этого Пашич его зовет…

Он остановился. Над Нишем, над деревьями и печными трубами, извивались и таяли синие вечерние дымы. Он вступит в город, когда зажгутся огни. Люди не должны видеть, как сопровождаемый жандармом он входит в кабинет Пашича. Война сделала человеческую глупость еще более очевидной и бессовестной. Присев на упавшее дерево, он закурил. У него за спиной холодно журчала река.

3

Тогда тоже были сумерки, август, знойные белградские сумерки. Милена только начинала ходить, когда они впервые наедине разговаривали друг с другом. Со страхом он медленно пробирался сквозь толпу гуляющих, мимо столиков и стульев на Теразиях[26], пропитанных неприятным запахом угля, чевапчичей[27], резаного лука. Запах всегда возникал при этих воспоминаниях. Вукашин с трепетом вошел в дом и кабинет, в полутьме которого гостя поджидал сам Пашич со своей седой длинной бородой. Тихо, шепотом поздоровался, не предлагая сесть, протянул дольку груши. И долго молчал, неторопливо пережевывая грушу.

— Я могу сесть, господин Пашич? — растерянно и несколько обиженно спросил Вукашин, после того как несколько минут вынужден был стоять.

— Садись, сынок, будь как дома. — Старик произнес это так тепло, по-отечески, что Вукашину стало досадно на свою обиду.

И, когда они доели грушу, сказал:

— Я позвал тебя, чтобы сказать вот что. Мы хотим на съезде партии выбрать тебя в Главный комитет, а потом протолкнуть на выборах депутатом. Для дальнейшего и для более высокого ты, слава богу, разумом обладаешь. Да и сын Ачима ты. Вот, чтоб ты знал. Подобающим образом и держись. — Он произнес все это тихо, с паузами, слово за словом.

Госпожа Джюрджина вошла с зажженной лампой, Пашич отмахнулся: «Не нужно нам лампы». Они сидели в темноте; собаки лаяли на Савамале; небо прорезала большая молния. Вукашин был благодарен за то, что старик не оставил лампу. И словно в этот миг, в этой темноте он отчетливо понял: все, что, будучи в Париже, он намеревался сделать, и все, что пытался по возвращении в Белград сделать, завершилось неудачей. Это не просто неудача. Неуспех в нашей среде делает человека глупцом. Позорит его. Унижает, марает. Идее противостоят не идеей, а пренебрежением и бранью. Знания высмеиваются. Истину ненавидят и презирают. Поэтому он и коснулся руки Пашича с чувством благодарности за эту неожиданную благосклонность, не выпрошенную, но предложенную благосклонность, помощь, с которой он на самом деле, руководствуясь своим разумом, продолжит «дальше» и «выше». Да, тот показался ему спасителем. Он поверил в это. Должен был поверить. Ибо после своего столь мучительного расставания с отцом, а еще раньше — окончательного разрыва с социалистами и друзьями первой молодости, особенно после решительного отказа тестя, унизительного отказа дать ему деньги для строительства фабрики сельскохозяйственных орудий, он усомнился в возможности своего «разрыва с прошлым и обстоятельствами». Пошатнулась его вера в то, что со своими новыми взглядами он сумеет осуществить в Сербии что-либо значительное; он уже собирался навсегда отказаться от политической борьбы и заняться преподаванием в университете. И вдруг теперь Пашич, всемогущий деятель партии, призывает его к руководству самой большой партией! Легко, несколькими словами, без всяких условий он предлагает ему возможность успеха. И предлагает это человеку, который пользовался любым случаем выразить свое недружелюбие по отношению к нему, сыну своего самого лютого врага в партии. Нет, тогда он наверняка не думал, почему Пашич это делает.

Он не помнит, произнес ли он сам хотя бы слово после столь щедрого обещания Пашича; не помнит, говорил ли что-либо ему Пашич после этого «подобающим образом и держись». Зато он отчетливо помнит, что они сидели в душной темноте и ели грушу, которую тот разрезал на дольки и предлагал ему, касаясь долькой его руки. Он ел грушу Пашича и уже видел и слышал себя произносящим речь на съезде радикальной партии, на многолюдных митингах, в Народном парламенте. Он видел себя депутатом, министром, президентом республики, который возрождает Сербию и вводит ее в Европу. Да, да. Не менее, на меньшее он в те годы был не согласен. И не только он. Каким-то безумием исторического величия были проникнуты их юношеские амбиции. Мужики становились князьями. Крестьяне — трибунами. Гимназисты были пророками. В историю входили прямо из загонов и сливовых садов. Великими идеями, новой верой распаляли им души русские и французские книги.

Неведомо, как долго в тот первый раз оставался он наедине с Пашичем, в той особенной тьме его кабинета, поедая с ним грушу, а мыслями был далеко в будущем, где полыхали молнии над Земуном и гремели громы над Сремом. Когда холодный ветер с шумом ворвался в комнату, Пашич стоял у окна, глядя на запад, и молнии вспыхивали у него в бороде, которую рвал ветер. Он показался ему могучим и большим в этом предгрозовом обрамлении, напомнил того Пашича, который был учеником и товарищем Бакунина; несколько мгновений он видел Пашича последователем Светозара Марковича[28], Пашича до Тимокского восстания, он совсем позабыл, что тот вовремя успел скрыться, а после покушения на короля Милана в Иванов день отрекся от своих убеждений. Потом он вспомнил своего отца Ачима, который тем летом в Поморавье проводил собрания против «предателя Пашича, вождя лавочников и дельцов» и вкладывал все силы в то, чтобы изгнать его из руководства радикальной партии. Нет, об этом Вукашин много не размышлял. Конечно, нет, иначе ему пришлось бы сделать вывод. Или хотя бы усомниться в искренних и добрых намерениях Пашича по отношению к нему. Позже, много позже зажглись та боль, стыд и раскаяние. Кажется, он не прощаясь вышел на улицу, которую опустошал ветер, переворачивая стулья перед кафе, пока буфетчики водой из ведер заливали угли в жаровнях. Похоже, самое важное после возвращения из Парижа было все-таки решено в ту предгрозовую ночь и произошло в кабинете Пашича, а не в Прерове, в отцовском доме, возле очага, в сочельник, когда он в открытую столкнулся с отцом.

Тогда, когда он съел грушу из руки Пашича, съел грушу — она была сладкая, липкая, пахла медом, — тогда вновь дорога его жизни сделала поворот, переломилась под прямым углом, а не на том съезде радикальной партии, где он произнес речь против стариков и консерваторов, после чего последовала эта всеми газетами обмусоленная сцена — Ачим покидает съезд. Лишь несколько мгновений испытывал он колебания, слушая отца, который говорил о народе и государстве — какое он хочет видеть; несколько мгновений, пока отец говорил о нищете и беззаконии в Сербии, он страдал, но чувство его переменилось, как только отец впервые ударил палкой по трибуне, угрожая «фрачникам, чернильным душам и ростовщикам», заглушаемый возгласами одобрения горластых единомышленников, стариков и крестьян. Своим видом и воплями не менее, чем слова Ачима, они не позволили ему отступить и промолчать перед отцом. Вызов, следовательно, был более глубокий и более туманный. Много туманнее страсти ни перед кем не отступать. И куда глубже, нежели желание всюду утверждать свою силу, пренебрегая последствиями. Однако он как-то слишком легко поверил, будто здесь, именно в его открытом столкновении с отцом, что-то окончательно решается и преломляется для его будущего. Он не чувствовал себя виноватым в том, что они противники. По сути дела, отец давно и именно своей любовью сделал его противником бород и низких потолков. Разыгралась старая история в сербском духе о жертвах и предательстве, о столкновении старой и новой веры, об отцеубийстве и сыноубийстве в погоне за властью и силой. Правда, если оригинальные трагикомедии разыгрывались на городских площадях и в королевских покоях, то эта наша, сербская, происходила в кафе «Париж». Ее режиссером были не фатум и не незримая сила, правящая людьми и миром; режиссер ее сидел здесь же за столиком — рядом с ним стоял кельнер — и спокойно слушал, глядя на конец своей длинной бороды. Все хорошо знали свои роли, и все происходило так, как было намечено. Как должно быть. Потому-то Вукашина и пронзило чувство: а вдруг он станет лишь жертвой высшей неизбежности, той, которая все человеческие желания и помыслы связывает своим узлом неизменной бессмыслицы, вечной тщеты. Тем крепче, чем сила жертвы больше. Это чувство пронзило целиком его существо. И по сей день он не знает, говорил ли он сразу после Ачима. Или не желает этого знать? Безразлично. Не это было решающим. Решило то, что он не мог отказаться от своих идей. Не мог, ни слова не мог сказать по-другому. В противном случае ему оставалось бы только взять шляпу и трость, покинуть собрание, навсегда уйти от общественной жизни и отказаться от своих великих целей. А он искренне верил в них. Но почему он не остановился, когда Ачим поднялся и нахлобучил шапку? Если б он это сделал. Он не перестал говорить и когда Ачим стукнул палкой по стулу; сквозь какой-то слишком громкий смех, что вспыхивал в зале, Ачим добрался к выходу, пошатываясь и спотыкаясь, остановился у двери, обернулся, взглянул на него… «Я говорил, точно в зале стояла абсолютная тишина. Говорят, у меня даже голос не дрогнул. Нет, это не может быть правдой. Тогда Ачим Катич плюнул в сторону трибуны, рассказывали». На него или на Пашича? Это утверждалось и пересказывалось соответственно политическим убеждениям и вкусам.

4

Пространство как-то вдруг уменьшилось, сократилось, подступили горы. Над Нишем дым из труб соединился с небом и зачернил его. С тех пор как началась война, с тех пор как Иван ушел добровольцем, а Милена поступила в санитарки, он все чаще вспоминал отца и Прерово. Прошлое мучило. Он встал и пошел за жандармом, охваченный волнением, которое увеличивалось по мере приближения к Нишу.

Он идет по городу, сумерки не скрывают его от людей, не спасают от угрозы.

Господин Катич, верно, что мы оставляем Валево и Белград? Послушайте, постойте, я же за вас голосовал. Нет более государственных тайн, с нами покончено. Когда правительство переезжает в Скопле? Да наведите вы в Сербии порядок, во имя чего погибли наши дети? Когда эвакуируется Ниш, умоляю вас, господин Вукашин? Что будет, если мы капитулируем? Где наши союзники? Что же Россия, скажите, ради бога?

Некоторым он отвечал, не веря тому, что говорил. И слышал брань. Она не оскорбляла его. Он лишь глубже нахлобучивал шляпу.

Вступив в слабо освещенный коридор, он замедлил шаг и остановился перед дверью кабинета Пашича. «Продаст меня этот Ачимов щенок, которого я тоже прикармливал», — давно уже и часто бурчал Пашич себе в бороду и в своем выступлении перед избирателями сказал о нем, Вукашине, не называя имени: «Тому, кто сперва предал отца, не трудно было предать партию. И ей-богу же, тот, кто предал отца и товарищей, с легкостью предаст и Сербию». И эти слова не оскорбляли его, но и ни к чему не побуждали.

Жандарм открыл ему дверь, он увидел за столом освещенную длинную бороду. И сразу же, едва переступив порог, не дожидаясь, пока за спиной хлопнет дверь, официально сказал:

— Вы звали меня, господин премьер-министр?

Пашич молча смотрел сквозь него.

— И жандарма послали меня привести, — добавил вызывающе.

— Ладно, Вукашин. Садись и кури, теперь я скажу. Только вот телеграмму закончу, — ответил он по-свойски, точно они вместе обедали, точно перед ним стоит племянник, а не яростный противник, тот самый, что этим летом, за неделю до нападения Австро-Венгрии на Сербию, объявил ему предвыборную войну своей статьей и листовкой «Конец Николы Пашича и старой политической эры», которую знали наизусть все его противники и большинство сторонников и о которой он, Пашич, перед журналистами словно бы между прочим сказал: «Я, господа, чужих газет не читаю. А оппозицию следует опровергать, только когда она врет по мелочам. От крупной лжи тебя защищает народ». И, вспомнив о чем-то далеком, давнем и непозабытом, Вукашин не захотел сейчас сесть и принять фамильярный тон Пашича. Он хорошо знал это его умение скрывать свои истинные чувства и подлинные намерения, способность лишь наполовину сказать о самом важном или коснуться как бы мимоходом. Вукашин стоял и глядел, как медленно, неловко, скрипя пером, тот выводил какие-то слова; ждал, пока тот встанет из-за стола и пересядет в другое кресло, рядом с ним; тогда и он приготовится его слушать.

— Как здоровье Ачима? — негромко и вежливо спросил Пашич, не поднимая головы; перо скрипело тише в ожидании ответа.

Вукашин подошел к столу, переложил шляпу из левой в правую руку и усмехнулся. Он ждал и слушал.

— Когда будешь ему писать, передай от меня большой привет, — сказал Пашич не спеша, негромко, продолжая писать. — Я сейчас кончу телеграмму в Петербург. Прошу императорское правительство не рассчитывать в его переговорах с Италией на Далмацию и Хорватию, которые решительно желают объединиться с Сербией.

5

И тогда, двенадцать лет назад, он тоже спрашивал о здоровье Ачима и передавал ему привет, и точно так же громко скрипело его перо, когда Вукашин последний раз беседовал с ним наедине в канцелярии радикальной партии. Он вошел без стука, помнится, не в этом заключалась его позиция и начало войны против Пашича и духа, который тот олицетворял и распространял по стране.

Пашич перестал скрипеть пером и улыбнулся ему. Было позднее зимнее утро, метель и лед сковали узкое оконце, и кабинет словно уменьшился; они как-то внезапно и сразу оказались лицом к лицу. Ему было непонятно, почему Пашич встает из-за стола, он всегда сидел за столом, в своей засаде, согнувшись, как сейчас, положив на стол бороду — этот свой щит, из-за которого не видны серые прищуренные глаза, и вот, защищаемый бородой и письменным столом, он молчит и следит за каждым словом, попросту ловит их, чуть они вырываются у собеседника изо рта. Они отчетливо различали дыхание друг друга, они были невыносимо близко: из такой близости возникает объятие или схватка. Он отчетливо помнит то давление превосходства, вынудившее его пошатнуться, и он, подчиняясь какой-то ярости, ударил ногой по ящику с дровами: раздался грохот, должно быть, слышно было в коридоре и в соседних комнатах, что еще больше разозлило его. Но и привело в себя, заставило сосредоточиться в сопротивлении этому старцу, этому, другому старику, этой, другой бороде, которая ограничила его небо, опустила его до высоты потолка в канцелярии и налоговой кассе, сделала темными его дни, спутала его шаг. И вот сейчас эту другую, широкую и седую, бороду он схватит обеими руками и вырвет из своей жизни. В этом он был совершенно убежден. Вырвать и убрать ее от себя, подобно тому как в Прерове той рождественской ночью он сжег для себя раздвоенную синеватую тогда бороду Ачима. Пашич мягко, по-родственному смотрел на него, снова сел за свой стол, поглаживая бороду кончиками пальцев.

— Снимай пальто и садись, сынок. Потом озябнешь.

Эти слова побудили Вукашина начать сразу:

— Я пришел, господин Пашич, чтобы сказать вам откровенно: я более не ваш последователь. Вы меня вынуждаете к этому. Я чувствую себя обязанным так поступить из-за той груши, которую четыре года назад я съел у вас в кабинете.

— Тесно тебе со мной? — спросил тот тихо, по-родственному, после долгой паузы.

— По правде сказать, тесно и темно.

— Такие уж времена, что поделаешь. Иногда приходится и головешкой помахать.

— Большие костры надо разводить, господин Пашич. В этой нашей политической тьме лишь до канцелярских дверей и министерских кресел видно будущее. Нужно жить для другого и по-другому.

— То, что ты говоришь о будущем, в политике сегодня выглядит так: не хочешь в канцелярские двери, ступай в тюремные. И точно так же с министерским креслом. Рядом с ним, иногда чуть левее, иногда чуть правее, стоит виселица или кол для приговоренных. Я имею в виду тех, кто далеко и высоко метит.

Он не угрожал, говорил медленно, ровно, глядя в сторону.

— Пусть это и так. Но в мои годы, вы это отлично знаете, видна и третья дверь. Видны высокие ворота. Они далеко, знаю, но они высокие. И я больше не хочу произносить шепотом идеи, которые, я верю, могут извлечь наш народ из этой балканской беды.

— Так и нужно. Человек должен, пока жив, искать путь. Это мне нравится, Вукашин.

— Вам это, господин Пашич, сегодня понравиться не может. Но это ваше дело.

— Ты только можешь чуточку ошибиться. Чуточку, а навсегда.

— Может быть. Однако именно такие ошибки — маленькие, а навсегда — подчас приносят нам самую большую радость. И придают значение всей жизни. А кроме того, без таких ошибок в молодости не бывает и мудрости в старости. — Он улыбнулся широко и убежденно.

— Не слишком ли дорого обходится, Вукашин, та мудрость, которую ты сам сейчас не признаешь?

— Кому как. И знают это лишь те, кто, ошибаясь, обретает ее.

Пашич провел кончиками пальцев по губам, словно желая стереть ту чуть заметную судорогу, которая исказила их при неприятном упоминании о его «ошибках», о его молодости.

— Я собирался кое-что рассказать тебе об идеях. Они, сынок, стоят чего-то лишь тогда, когда их высказывают шепотом. И чем тише ты их высказываешь, тем дальше они слышны. А когда ты начнешь их выкрикивать, тебе никто не поверит. Да и по газетам негоже их расписывать. Газета ведь в любом деле употребляема, а чуть подмокнет, то и вовсе ни к чему не годна.

— Есть разные идеи, я понимаю. Некоторые в самом деле только и можно что шепотом высказывать. А другие можно выкрикивать и даже петь. Тут-то и начинаются различия между нами. Я, например, не принадлежу к числу сторонников перешептываний о судьбе нашего народа. Шептуны шепчутся не ради его блага.

— А о чем ты, Вукашин, намерен кричать?

— Это вы узнаете позже. Как положено. А сейчас я пришел к вам для того, чтобы заявить, что с группой единомышленников выхожу из партии. Мы создаем новую партию. Молодых, настоящих радикалов.

— А что это вы так робко? Зачем вам новая партия? Когда тебе кто в своем доме мешает, гораздо лучше его куда-нибудь в угол загнать, чем самому выбегать наружу и новый дом строить.

— Коль скоро у нас такой «домашний» разговор пошел, я должен сказать вам, господин Пашич, что вы своим властолюбием и низкопоклонством перед двором глубоко подмыли фундамент этого нашего, сиречь вашего дома. Дома, который вы когда-то мужественно и честно строили. Это и была та большая ошибка. Та, что совершается в молодости.

— И что же это вы, мужественные и честные, сегодня надумали?

— Ирония сейчас неуместна, — возразил Вукашин, хотя в тоне Пашича не было и призвука иронии. — Мы тоже решили совершить свою большую ошибку. Мы объявляем свою политическую программу. И на выборах выступим против вас.

И тогда воцарилось долгое, то самое знакомое молчание, когда лицо Пашича оставалось совершенно спокойно, а руки абсолютно послушны.

— Ну что ж, Вукашин, если вы так решили, желаю вам удачи. Вы молоды, у вас есть время и убивать, и на каторге сидеть.

Голос у него оставался тем же, обычным. Может быть, только взгляд, спрятанный подо лбом, стал чуточку более хмурым. И этот взгляд заставил Вукашина быть решительным.

— Нет, господин Пашич. С молодостью и временем все обстоит как раз наоборот. У нас нет ни минуты времени. Ни одного дня мы не можем больше жить по-вашему, по-стариковски. У Сербии нет времени останавливаться где придется и блуждать в потемках. Сейчас двадцатый век. Электричество и моторы уже открыты. Наука овладела миром. Европа давно устремилась вперед. А где наше будущее? Чем заняты мы?

Пашич пожал плечами, словно выражая свое искреннее и равнодушное незнание. Еще при первой встрече Вукашин заметил, что, когда перед ним высказывают принципы и идеи, старик пожимает плечами, хмурит брови, притворяясь незнающим и растерянным. Поэтому сейчас, повысив голос, Вукашин шел напролом, повторяя вопрос:

— Чем заняты мы? Мы ратуем за династии и душим друг друга за власть. С властью мы связали свою судьбу. Для нас не хороша только та власть, которая не наша. Вот до чего возвысился наш моральный уровень. Власть — наше проклятие.

— И что случается потом, молодые господа?

— Потом мы идем по вашему следу, мы боремся за кассы и чиновничьи классы. И тут конец нашим знаниям. Сербия становится государством неспособных чиновников и способных растратчиков. В то время как в Европе думают и созидают.

— Да, я слышу. О Европе разное говорят. И я вижу, что делается и подразумевается всякое. Кто доживет, увидит. Но кому ведомо, у кого что варится? О таком, Вукашин, счастье и о будущем гадают со времен Евиного яблока. Кто глупей придумает, тот и пророк погромче. Кто сильней пострадает, тот и святой покрупнее. Полный календарь святых да пророков. Как здоровье Ачима?

Он и тогда не упустил случая осведомиться о здоровье Ачима — будто они ближайшие друзья, будто не он изгнал его из Главного комитета радикальной партии; будто не он натравил сына на отца. Вукашин справился с собой, хотя ему понравились слова о святых и пророках; он даже улыбнулся.

— У меня не будет ни случая, ни повода передать ему ваши искренние приветствия.

Но Пашич и тогда не услышал иронии. И оскорбления. Он даже брани не слышал. Он слышал только то, что ему было полезно слышать. И когда Вукашин сказал, надевая шляпу: «Мне хотелось бы, чтоб вы были уверены: мои личные счеты с вами никогда не повлияют на мою политическую программу», — голос его дрогнул. Пускай. Пускай и из-за тех слов, которые произнес в ответ Пашич после долгого, медленного поглаживания бороды, после молчания, которое скорее походило на раздумье:

— Это тебе, сынок, самому с собой решать. Когда прижмет. Будет у тебя время подумать как следует. А я скажу тебе кое-что, чего я не знал в твои годы.

— Могу вам заранее сказать: то, чего вы не знали в мои годы, имело бы для меня какое-либо значение лишь в том случае, если б вы и сейчас думали так, как думали, будучи молодым.

Пашич не повел и бровью. Пальцы его поглаживали бороду. Он начал свой рассказ о Бакунине и старике:

— Был я студентом в Цюрихе, и вот сели мы однажды с Бакуниным, каждую ночь так сидели, и загремел он о революции и переустройстве мира. А мы смотрели на него, как котята на молоко. Потом голова гудела, не уснуть до рассвета…

— Я слышал эту историю. Простите, мне пора.

— Погоди минутку. Тебе надо это послушать. И вот пристроился у нас за спиной какой-то старичок и слушает. Бакунин подозревал в нем шпиона и много раз прогонял его от стола. Бедняга Михаил в каждом, кто молчал или сидел у него за спиной, видел соглядатая.

Вукашин опять прервал его, чтобы все поставить на место: конец такого рода рассказам, конец каким бы то ни было историям. Если до этого рассказа, помимо морального и политического сопротивления, нетерпения, желания отомстить за Ачима, он ощущал смутный страх перед этой могучей бородой, перед этим смиренным и тихим, загадочным, упрятанным в себя противником, который наиболее опасен именно потому, что все убеждены, будто он обессилен, и удар которого невозможно предвидеть, его кулак неожиданно превращается в ласкающую длань, а эта ласкающая длань сжимается в кулак; если до рассказа о старце и Бакунине он подавлял в себе сопротивление, то теперь он ощутил, как растет у него в душе уверенность в себе. В эту минуту — а такое не забывается — он стал еще более уверенным в своих идеях и своей позиции. Борода за столом отдалялась и темнела, письменный стол уменьшался и тонул, отодвигался к стенам этой грязной вытянутой комнаты с гнилым неровным полом.

— И мы продолжали слушать громыханье Бакунина, а старичок подходит к нам и говорит: «Послушайте, юные господа, я слушаю вас более пятидесяти ночей». — «Тебе удалось досчитать до пятидесяти, сбир, крыса поганая!» — разъярился Бакунин, но старичок продолжал: «Так вот, коли вы настоящие революционеры, позвольте сказать вам несколько слов». Бакунин было уже встал, собираясь опять вынести старичка на улицу, но замер и остался стоять, а у нас всех — ушки на макушке. «Всё, что вы желаете народу и человечеству, мне нравится. Я восхищаюсь вашим умом и благородством. Только не нравится мне эта ваша революция». — «Гляди, какой мудрец, — воскликнул Бакунин, — нравятся ему цели революции и только сама революция не по душе. Чепуха!» — «Позвольте, юные господа, позвольте…»

— Я предвижу, господин Пашич, что мудрый старец сказал вздорному Бакунину. Но это ваше сравнение для нас обоих неуместно. И я не бунтарь, и вы не мудрец.

Однако Пашич не прервал свой рассказ.

— «Я должен вам сказать правду, господа, — говорит нам старичок. — Вы благородные и умные юноши и вам надо это знать. Революция мне не нравится не потому, что она разрушает дворцы и проливает кровь, убивает. Люди гибнут и дохнут с тех пор, как мир существует. По земле непрерывно течет кровь и дерьмо. Сколько было в истории бессмысленных войн! Сколько величественных храмов разрушено во имя иного бога! Зачем нам жалеть дворцы аристократов? Половина рожденных на этой земле уничтожена во имя предрассудков. Я уж не говорю о том, сколько взрослых и детей погублено во имя Христа и Мухаммеда». — «Слушайте его, братья! — в яростном восторге завопил Бакунин. — Этот старик, этот убогий бедняк — наш подлинный враг. Слушайте его!» И что-то еще на своем языке кричал Михаил Александрович, но старик не испугался, в свою очередь повысив голос: «Революция мне не нравится, молодые господа, оттого, что она перетряхивает и то, что время, творец более долговечный, чем мы все и все нас окружающее, создало и поставило на свое место, где оно и стоит. Представьте себе, что было бы с землею, если б некая сила начала менять течение рек и перемещать горы, расставляя их по-своему. Представьте это себе и хорошенько задумайтесь, юные господа», — воскликнул старик, угрожая перстом.

И тут, когда в знакомом уже рассказе Бакунин хлопает по плечу Пашича, Вукашин с улыбкой в последний раз прервал его:

— Признайтесь, вам льстит иметь плечо, по которому вас похлопал пророк анархии?

— Признаюсь, Вукашин. И мне приятно это.

— Верю. С таким плечом легче падать ниц перед князьями.

Пашич не моргнул глазом. Все так же спокойно, ровным голосом он продолжал передавать разговор Бакунина и старца.

— Спасибо вам за политическую басню, которую вы очень хорошо прочитали. И я стану пересказывать ее другим. Однако мне жаль, что даже после Бакунина и этого вашего мудрого старичка я не могу поверить в некоторые истины. Предпочитаю заблуждения и ошибки. Но без компромиссов.

— Послушай меня, Вукашин. Я очень боюсь людей, которые не хотят компромиссов и согласия между людьми. Мне неприятно вершить дела народные и политические с фанатиками и прочими горячими головами. Пусть те, что избегают компромиссов и соглашений, делают телеги, бочки, куют железо. Если умеют, пусть слагают стихи. Только пусть держатся подальше от меня и от того места, где пекутся о судьбах народа и государства. Те, кто все могут и больше всего хотят. Пусть они подальше от меня живут.

Он дважды повторил совершенно спокойным тоном: «Пусть они подальше живут», пристально глядя на Вукашина и сложив руки под бородой. И тогда, наверное выведенный из себя скорее спокойствием этих длинных белых ладоней, нежели произнесенными словами, он проявил хоть и мгновенное, но ненужное волнение, а затем вновь обрел то чувство превосходства, с которым вошел в кабинет.

6

То же самое неприятное волнение при виде этой бороды и этого взгляда ощутил Вукашин и сейчас, пока стоя наблюдал, как Пашич передает телеграмму секретарю, «доверительно» что-то шепчет ему, кладет ручку на чернильницу, скрещивает затем руки, глядя сквозь него, Вукашина, в то время как большие часы в углу кабинета отбивают время, а под окном отчетливо журчит Нишава. И когда замер последний звук часов, Пашич, словно самому себе, раздельно произнес:

— Верховное командование сообщает, что наша армия стремительно отступает. Путник говорит, что без помощи союзников мы и двух недель не удержим фронта. — Он умолк и посмотрел на Вукашина, нежно, словно бы с робостью поглаживая бороду.

Взгляды их встретились, и в привычном спокойствии и равнодушии Пашича Вукашин впервые различил тревожную озабоченность, которая теперь явно не была рассчитана на то, чтобы произвести впечатление, и ему показалось неприличным стоять здесь в шляпе и с тростью, в застегнутом сюртуке, словно какой-то случайный посетитель. Но, если он сядет в кресло, это может разговору между ними и встрече в целом придать тон, которого он не желал бы.

— Завтра на заседании парламента вы, вероятно, расскажете о создавшемся положении. Я потребую, чтобы заседание было открытым и народ узнал о том, что его ожидает.

— Что его ожидает, народ знает лучше нас. И сейчас ему вовсе не нужно узнать еще и то, что мы не знаем, что всех нас ожидает завтра.

— Ваше «мы», господин председатель, вероятно, относится только к правительству. Поскольку многим в этой стране давно известно, что ожидает Сербию благодаря вашей политике. Это хорошо известно нашему народу.

— Я знаю, Вукашин, что народу это известно. Но мне это сейчас неизвестно. И в этом вся беда. Сейчас я самый большой невежда. А народ и вы, оппозиция, как я вижу и слышу, все знаете. И вы сейчас нажали и топчете. Будто мы в канун выборов. — Он тряс бородой, сжимая ее у самого подбородка, а взгляд его и голос становились все озабоченнее.

— Да. Несправедливость возможна и по отношению к тем, кто управляет, — начал Вукашин и смолк. Ни слова с ним наедине. Никаких заявлений. В наступившем молчании снова пробили часы, темнело. На деревянном мосту через Нишаву громыхали запряженные волами телеги. Когда они отдалились, Пашич глухо сказал:

— Я должен, Вукашин, сказать тебе, что и союзники приставили нам нож к горлу. Ножище. Или сразу отдать соседям половину Македонии, или не рассчитывать больше на помощь союзников и поставки боеприпасов. О том, чтобы послать войска на балканский фронт, они и слышать не хотят. А фронт у нас развалился, я передал тебе, что сообщил Путник.

Секретарь внес лампу и поставил ее на стол около телефона. Борода осветилась.

— Почему вы не зажжете электричество? Зачем вам лампа?

— Я не люблю свет над головой.

Мерцает, горит его борода. Удобная возможность еще раз изложить свой взгляд.

— Вероятно, насколько вы меня знаете, вам понятно, что не в моем характере ликовать при всеобщем несчастье. У нас позорно быть пророком зла и несчастья. Но сейчас очевидно: наша прошлогодняя победа уже превращается в поражение.

— А что нужно было делать с мошенниками?

— Нужно было вести себя так, чтобы в Болгарии у нас больше не было врагов. Вы должны были пойти на все, чтобы дело не дошло до войны. Война против Турции должна была стать последней войной Сербии.

— Пока Сербия существует, австрийцы, венгры и болгары останутся ее заклятыми врагами. И албанцы, если мы не договоримся с ними как следует. Разве могли мы, Вукашин, отдать половину Македонии, после того как соседи увиливали в войне против турок? А мы еще Эдирне[29] помогали брать! Теперь ни больше ни меньше они требуют все до Охрида! Какое же правительство, я тебя спрашиваю, посмело бы так поступить?

— То, которое больше думало бы о будущем.

— И которому была бы безразлична кровь, которую сербский народ пролил у Куманова, Битоля и на Овче-Поле[30]. Это было бы правительство дураков и слепцов.

— Но история оправдала бы это правительство лишь год спустя. Сегодня, господин Пашич. Была возможность избежать войны с болгарами. Если вы помните, покойный Йован Скерлич и я говорили об этом в парламенте.

— Знаешь что, Вукашин, если народ заблуждается, из этого заблуждения его не выводят ни мудрецы, ни пророки. А только время и невзгоды.

— Извините. От тех, кто претендует на роль вождя народа, требуется, чтобы они не поспешали за невзгодами и не плелись за временем. Но действовали так, чтобы избегать невзгод и догонять время.

— Не знаю, хорошо ли бегать за внуками и потомками.

— Приходится бегать и за внуками, если управляешь их делами и их отцами. Ничто не прощается тем, кто управляет народом, господин премьер-министр.

— Что касается истории, Вукашин, у меня нет особой веры в ее суд. Никто не оказал мне политического доверия, чтобы я заботился о будущем. Народ избрал меня, чтобы я действовал в настоящем. И скажу тебе прямо, я не верю в уважение потомков. Кого они будут уважать и за что, это их дело. И не моя забота.

— С такими взглядами, должен признать, на выборах выигрывают. А в войнах — не убежден. Национальному делу, извините, что я так говорю, служат своим трудом во имя грядущего. По крайней мере так было до сих пор, — подчеркнуто, но вполне спокойно возразил Вукашин.

Пашич молчал, глядя прямо перед собой, потом, не поднимая глаз, словно самому себе сказал:

— Ответь ты мне, Вукашин, что нам делать теперь, в войне против более сильного? Сейчас, когда и враг, и союзник против нас.

— Я считаю, что в эти дни самое важное для Сербии разобраться в своих старых счетах с балканскими соседями. И со своими заботами повернуться спиной к востоку.

— Неужто теперь к востоку?

— Да, к востоку. Если в этой войне мы решительно этого не сделаем, то окажемся народом, лишенным спокойного будущего. Наши соседи всячески постараются отравить нам жизнь. А геополитика даст право великим державам судить нас да рядить до тех пор, пока мы существуем. И мы останемся либо под германским, либо под русским сапогом. Третьего я не вижу.

— Как ты это себе представляешь, Вукашин?

— Сейчас не самый удобный случай для глубокомысленных бесед, господин председатель.

— А мне кажется, случай подходящий, Вукашин.

— Скажу вам только одно: поражением на Марице мы изгнаны с юга Балкан. Царство Душана[31]—царство Византийское. На этих исторических руинах сейчас нельзя утверждать никакую национальную цель и государственную программу. Не надо отравлять себя и дальше старыми заблуждениями.

— Легче всего, Вукашин, веру народную называть заблуждениями. И опаснее всего. Особенно во время войны. Сегодня.

— А я всегда думал, что в политике труднее всего противостоять тому, что вы называете верой народной. Но ради блага народа необходимо идти против его заблуждений. Впрочем, в этом у нас с вами всегда были расхождения.

— Теперь я не хочу, чтоб мы расходились. Говори все.

— Скажу. У нас нет сил, и я подозреваю, что вряд ли когда-либо будут, чтобы наше государство и культура утверждались на всей территории нашего этнического распространения за последние несколько веков. За время наших скитаний и блужданий по юго-востоку Европы.

— Однако, я полагаю, надобно всегда сохранять корни и домашний очаг. Надобно, сынок, потому что иначе и шкуру с нас сдерут ветры истории. Сожрут нас звери. Эти, что вокруг.

— А я хочу сказать вам не только как политический противник: не стоит напрасно проливать кровь и тратить время. Не стоит оставаться в средневековье. Да это и невозможно, утверждаю я. На национальные восторги и вздохи имеют право стихотворцы. А мы с вами — не имеем. — Он сам был поражен этими своими словами. И чувствовал, что по его вине разговор приобретает течение и характер, которых он не желал.

— А во имя чего нужно, ответь мне, только нам одним, сербам, отказываться от своей державной территории и своего прошлого?

— Во имя более спокойного и мирного будущего, господин премьер-министр. Во имя необходимости национального единения и сосредоточения своих сил в пространстве. Это наша первая национальная задача. И при этом не следует забывать, что мы, сербы, своими переселениями[32] в конечном счете начали двигаться на север и запад. В эту сторону навсегда, я убежден, и должны быть направлены наши национальные устремления.

Пашич чуть наклонился за лампой и сказал:

— Русское правительство твердо решило, чтобы мы отдали Македонию до Охрида. И Охрид тоже. Да, хорош подарочек. — Он зажал бороду в кулак.

Вукашин ждал, чтобы он высказался до конца. Ищет ли он в оппозиции, в нем лично, союзника, чтобы капитулировать или чтобы найти поддержку в каких-то своих новых политических комбинациях? Никогда прежде не доводилось ему видеть министра-президента таким озабоченным и смятенным. И таким говорливым. У Пашича дрожали губы.

— Вот, сынок, чего дождались мы от нашей матушки России. Прародительницы нашей. Батюшки нашего, царя Николая. Сдается мне, без его ведома сие происходит, — шептал он взволнованно, дрожащим голосом.

Он не скрывает, как огорчает его Россия. Так между Михаилом Бакуниным и императором Николаем Романовым извивается его дорога. Первого он покинул сам, второй покидает его. Останется ли он по-прежнему верен России? Ему, человеку догмы, лишиться этой догмы и своего союзника… Он вроде бы перестал быть оптимистом? Или разыгрывает смятение и растерянность? Оптимизм всегда был его политической философией. Ибо этот любитель выжидать верил в силу времени. Теперь события прижали его к стене. Нет, терпение — его единственный талант. Терпение, в котором народ видит его мудрость. Когда у всех оно исчерпано, у него оказывается еще большой запас. В этом ли и сейчас его сила? Какую роль он предназначает мне? Надо молчать, дабы он высказался до конца.

Пашич встрепенулся, голос его окреп:

— Что ж ты стоишь, Вукашин? Ради бога, садись.

Вукашин опустился в ближайшее кресло, расстегнув сюртук, и начал неторопливо и тихо:

— Нет смысла, господин премьер-министр, вновь излагать вам сейчас мою точку зрения на нашу трагическую влюбленность в Россию. На это наше упорное и великое заблуждение… — Он увидел широко раскрытые глаза и умолк.

— Ну-ну. Рассказывай обо всем, что думаешь.

Медленными, мягкими движениями Пашич принялся по очереди гладить тыльную сторону ладоней, глядя прищуренными глазами в никуда. И опять по облику и повадкам это был тот же «Батя» радикалов, который, будучи брошенным на лопатки, встает на ноги, тот же до ужаса снисходительный властолюбец, заговорщик и против своей партии, и в делах внешней политики, борец, с лазейкой на случай отступления, едва почувствует, что проигрывает, политик, скрывающий цели и пути и всегда находящий виновника любой неудачи. Нужно вынудить его оставить этот перекресток. Вукашин закурил и продолжил:

— Разве, господин премьер-министр, начиная с тысяча восемьсот четвертого года и по сей день все наши национальные интересы не приходили в столкновение с целями русского царизма на Балканах? Впрочем, этому и мы сами способствуем благодаря своему национальному характеру и претензиям. Сербы для воюющих сторон весьма неудобный народ. Непослушный и непокорный. Мы хотим быть свободны любой ценой. У болгар, вы это лучше знаете, иной характер. И царь всегда будет с ними заигрывать.

— Все это так, но мы славяне, и это, Вукашин, на европейских весах и в европейских войнах, пока мы существуем, будет определять нашу судьбу. У нас, сербов, нет другого защитника. А известно, что ждет маленький народ в этом волчьем мире.

— Я в этом не убежден, господин премьер-министр. Что же касается отношения русских чиновников к Сербии, то оно, к сожалению, последовательно.

— А скажи ты мне, что было бы с Сербией, если бы летом Россия не вступила в войну, как только швабы на нас напали? Если бы Россия не оказала нам военной помощи? Она нас и лучше всех понимает. — Он произнес это неторопливо, без всякого желания выделить свои слова. И по-прежнему смотрел на него тем же прищуренным взглядом. — Если бы Россия не защищала нас и нам не помогала, провалилась бы Сербия уже давно ко всем чертям.

Их взгляды сталкивались, они склонялись друг к другу, влекомые тяжестью различий и многолетней вражды устоявшихся мнений. Однако в душе Вукашина эти чувства недолго задерживались, сменяясь иными.

Пашич его предостерегал:

— Тогда что же делать независимо от истины и твоих общих фактов? Ведь у нас рушится крыша над головой. И почва уходит из-под ног. — Он отвел глаза в угол, в тень.

— Больше работать с Европой и для Европы. В этом для нас — единственный выход, — ответил Вукашин чуть слышно.

— А если эта Европа нас не желает? — шептал Пашич, искоса глядя на него. — Если еще пять веков назад она оставила нас на произвол потомков Мухаммеда, под их ножами и копытами их коней?

Бой часов заглушил звуки проезжавших экипажей и стук копыт по мостовой. Вукашин глубоко затягивался сигаретой. Журчанье и шум Нишавы усилились в комнате. И страх усилился. Страх перед неминуемостью несчастья, который слышался в голосе реки, великой беды, лишающей смысла все его факты и идеи. Позиция и разум. На законах иной логики; противной его суждениям, основано и происходит сегодня все. Что значит оказаться правым в исторических событиях, на течение которых нельзя влиять? Подтвердить собственное тщеславие? Нелепая самовлюбленность, Можно ли еще считать достоинством последовательность в делах, связанных со свободой и судьбой народа? Он говорил, и дым окутывал его слова:

— Однако эта война все-таки объединяет нас сейчас с Европой. Спустя несколько веков всем своим существом и ценой огромных жертв мы входим в нее, становимся Европой. Мы разделяем ее судьбу. Сейчас и мы тоже кроим карту Европы. И мы должны стать европейским государством во всех отношениях, иначе эта война лишена для нас исторического смысла.

— Сегодня, Вукашин, и английский и французский посланник, да, и французский, а именно господин Бопп, сообщили мне мнение своих правительств. — Пашич сделал паузу, не глядя на него. — Что касается аннексии Македонии, они разделяют точку зрения русского правительства. Разделяют целиком и полностью. Требуют Македонию уступить немедленно.

— Это дружеская рекомендация или официальное решение?

— Самое тяжкое решение, Вукашин, дружеское решение. — Он обеими руками теребил свою бороду; взгляд его вонзился в пол; голос звучал ровно и твердо. — Они утверждают, будто Сербия лишь усугубляет свое положение и теряет в глазах Запада, затягивая передачу Македонии Болгарии. Вот так обстоят наши дела, сынок.

В конце фразы у него словно бы задрожал голос. Неужто в самом деле нет иного выхода? — подумал Вукашин. Завтра моя последовательность может сделать меня изменником. Реальность превратит меня в дурака. Он вслушивался в тиканье часов, ожидая, пока Пашич сообщит о своем решении. Разумеется, его пригласили не за тем, чтобы высказать то, о чем шла речь до сих пор.

Зазвонил телефон, громко, заливисто. Пашич медленно, по-стариковски вставал; встал и Вукашин, подошел к окну. На берегу Нишавы под оголенными каштанами и мигающими фонарями кучки людей ожидали последних и достоверных вестей от министров, секретарей, курьеров и телефонистов, которых по вечерам, когда те выходили из здания кабинета министров, хватали за рукава, за грудки: «Что говорит Пашич?»

Вукашин прислонился лбом к стеклу, холод успокаивал.

Люди, ожидавшие последних известий перед зданием правительства, стихли, сбились в толпу, подняли к нему головы; и те, кто подбирал упавшие каштаны, уставились в окно, на него, Вукашина. Он поспешно отошел и опять сел, исчез, утонул в черном кожаном кресле.

Пашич медленно опустил телефонную трубку. Несколько секунд продолжал стоять, наклонившись над аппаратом, не поднимая от него глаз. А усаживаясь за свой письменный стол, громко выдохнул:

— Судя по тому, что докладывает Путник, наша Сербия при смерти, мой Вукашин.

От этих его слов у Вукашина мурашки пошли по коже. От неожиданного, незнакомого ему голоса. Он хотел было по обыкновению, по такому, ставшему привычным чувству, не поверить ни его вдруг сорвавшемуся голосу из окладистой, освещенной лампой бороды, ни этим его по-епископски скрещенным рукам, — белые, сильные, красивые и спокойные руки Пашича, о которых он, Вукашин, писал, называя их «грязными и смердящими» из-за протекции, коррупции, политиканства. Сейчас он не может ему не верить. Он не просто растерян. И, заикаясь, выдавил:

— Что же мы за люди такие? Что же мы за народ?.. Между Азией и Европой, на рубеже религий, империй, мы погибали глупо и бессмысленно, больше за других, чем за самих себя… и не приобрели ни одного верного друга. Ох, проклятый и несчастный сербский народ! В Европе сегодня мы единственная страна, у которой нет ни одного подлинного друга. Ни одного! Да. — Он не хотел все это говорить. Чувствовал, неуместно. И ему стало легче, когда Пашич наконец отозвался:

— Все это, вероятно, так и есть. Но господь нас опять сохранит. Сохранит из-за чего-то. И во имя чего-то.

— Господь сохраняет всех, но по своим соображениям. Исключительно на своих условиях. А мы не хотим принимать его условий. В этом и заключается зародыш трагического в нас. Мы желаем свободы, желаем демократии, желаем объединиться в единое государство, мы желаем… Господь таких не хранит!

— Что же тогда делать? Как быть завтра, Вукашин?

Строгий, безжалостный взгляд уперся в него. Сегодня ночью он обдумает свой истинный ответ на этот простой и жуткий вопрос. И он говорил, только чтоб избежать молчания:

— Малый народ, вероятно, может существовать в этом мире и в эту эпоху, единственно если его разум быстрее разума великих. Не жульническая хитрость — этого у слабых и глупых в изобилии, — сейчас нам необходим творческий разум. Тот разум, который делает народ великим.

— А как нам быть сейчас, во время войны? Когда мы схватились врукопашную. Когда полководцы больше не хотят командовать армией. Что делать, Вукашин, с нашими государственными и национальными интересами? Их мы унаследовали, как и землю, которая нас кормит. И в которой прах наших предков.

— Свои государственные и национальные интересы мы должны приспособить ко времени и к обстановке, господин премьер-министр. И себя к ним приспособить.

— Но сперва нужно выиграть войну. Победить Австро-Венгрию.

— Разумеется. Единственное, что не ясно, какой ценой этого добиться. И каким путем. Здесь, судя по всему, мы расходимся. — И замолчал. Пашич опустил руки и взгляд.

— Что ты имеешь в виду, Вукашин?

— Пришла пора, когда малый народ больше не может проиграть войну. Он может только проиграть мир. — Об этом дальше не стоит. Лицо Пашича задумчиво и непроницаемо. Именно здесь он подготовил ловушку. В соответствии со своим планом он сообщает факты и задает вопросы. Вот опять:

— И скажи ты мне, Вукашин, как ты полагаешь, что будет завтра? Армия гибнет, Верховное командование причитает, тыл нас поносит. Вы, оппозиция, размышляете, размышляете… А сейчас нас может спасти только согласие.

— Об этом, господин премьер-министр, мы с вами наедине рассуждать не будем. Я не желаю заниматься политикой за закрытыми дверями, равно как и решать наедине государственные проблемы. Я человек иного сорта. Завтра в парламенте я выскажу свое мнение.

Молчание нарушал лишь перестук конских копыт на мостовой.

— А я полагал, — медленно начал Пашич сдавленным голосом, — когда телега перевернулась и все катится под гору, лучше идти верной дорогой. Той, которую хорошо знаешь.

— Если мы убеждены, что нет лучшей.

— Я ее не вижу. А народ свою дорогу выбирает не разумом, а мукой.

Вукашин взял со столика шляпу и трость, собираясь встать.

— В том, что народ сам когда-либо выбрал свой исторический путь, мы вряд ли убедимся. Хорошо известно, кто и как выбирает для него эти пути. Разумеется, демократия узаконила лицемерие. — Он встал, застегивая под горлом пелерину. — Да, мы хорошо побеседовали. Никогда прежде так не доводилось. — Помолчал, меняя голос и выражение, добавил — Но, ясное дело, в вашей политике куда важнее то, о чем не говорят.

— Все зависит от обстоятельств, Вукашин.

— И все-таки скажите теперь, что вы хотели мне сказать перед завтрашним заседанием народного парламента? Время и положение не позволяют нам заниматься загадками и устраивать друг другу ловушки.

Пашич встал и подошел к нему.

— Я пригласил тебя, Вукашин, чтобы сказать: ты для меня больше не оппозиция. Сейчас ты мне не противник. Теперь мы вместе, сынок. Сербия теперь одно целое. Я люблю ее не больше, чем ты. И не знаю, не нужны ли ей сейчас твоя рука и твой разум больше моих. Должно быть, ей нужны разум всех и руки всех. Приходи завтра, как сможешь, пораньше.

— Спасибо вам за доверие, господин премьер-министр, — поспешно произнес Вукашин, направляясь к двери.

— Дети твои здоровы?

Пашич подошел к нему и взял его руку с тростью. Вукашин вздрогнул: двенадцать лет он был убежден, что до самой смерти не коснется руки Николы Пашича. Тот ласково сжал ее сверху.

Подходя к двери, Вукашин услышал за спиной:

— Загляни пораньше, пожалуйста, как встанешь.

На лестнице дома, где в мирное время располагалось Окружное управление, он остановился, хотя жандарм по-прежнему торчал у него за спиной. Неужели воистину положение столь безнадежно, что Никола Пашич даже меня призывает к согласию и сотрудничеству? Или и сейчас, как обычно, он остается тем, кто никогда не ненавидит своих противников настолько, чтобы нельзя было с ними сотрудничать, когда ему это полезно, равно как и не любит своих единомышленников и друзей настолько, чтобы нельзя было их бросить, когда они ему больше не нужны?

Он быстро спускался по лестнице на улицу; на берегу Нишавы его встретила толпа людей: темное и молчаливое ожидание.

7

Он свернул в первую попавшуюся улицу, немощеный, глухой проулок, не зная, куда деваться: дома его ожидала полная передняя беженцев, жаждавших услышать последние новости, а когда он пробьется сквозь эту круговерть растерянности и патриотического угара, его встретит напряженное молчание Ольги, которое около полуночи взорвется шепотом: «Скажи же что-нибудь. Что угодно». — «Нет у меня, Ольга, тех слов, от которых ты б уснула», — пробурчит он и утонет, исчезнет в том страхе, который превращает сон в рассвет — с первыми звуками калитки у колодца и плеском воды в ведре в нескольких шагах от окна. Если б этот проулок тянулся до рассвета, если б эта тьма длилась до входа на заседание парламента, если б его не встречали пожелтевший свет и под ним толпы людей, глодающих последние новости и в упоении наслаждающихся отчаянием.

Он возвращался медленным шагом: что надумал Пашич? Я для него больше не оппозиция. А что я для него, если я думаю иначе и не желаю идти с ним? Чем иным я могу быть для него, если он являет собою именно то, что я двенадцать лет намереваюсь сокрушить? Объединиться, чтобы поровну разделить поражение. Великодушный патриотизм! Прийти пораньше, как встану. И речи быть не может. Мы с ним завтра в парламенте будем открыто разговаривать. Для протоколов и для истории. А вдруг идейная последовательность сделает меня изменником во время войны? Искренность — дураком и посмешищем в этой безысходности? Если Австро-Венгрия нас сломает, то можем ли в поражении различаться мы, которые этими различиями и были значительны, ими существовали? Всегда до конца друг против друга. Кто смеет поверить, будто война нас объединит? Только в смерти. Трагично и бессмысленно. Но война — единственное наше время, когда мы работаем для истории. Когда страданием и гибелью обретаем немного уважения. То, чего в условиях мира нет ни у народа, ни у отдельной личности. Да, только гибелью за отечество и страданием в войне мы искупим свою буржуазную жизнь. Только смертью сделаем ее честной. Не гнусная ли судьба? Он стоял, прислонившись к ограде; запах хризантем из темноты; сильно пахнут хризантемы в саду, за оградой, за спиной.

Он услыхал свое имя и различил мелкие, торопливые шаги: она! Или ему показалось? Он угадал ее и узнал по подпрыгивающей походке и шали, в которую она куталась всегда, поджидая его ночью. Откуда, каким образом? Быть не может! После артиллерийского обстрела, когда были разрушены все дома вблизи складов Васича, неужели она жива? Неужели германский снаряд не поставил точку после этой истории из студенческих дней, которую ему не удалось забыть, вырвать из себя? То, что в молодости глубоко волновало его, после возвращения из Парижа и женитьбы мучило; как потаенное преступление. Нечто, без чего он долго не выдерживал, чтобы потом лишь раскаиваться и страдать. И опять мгновенно все летело кувырком. Неужели и во время войны все будет продолжаться?

Он стоял словно под острием ножа. Колени подгибались, он ждал ее, опираясь на трость, слушал ее дыхание. Она тоже остановилась в нескольких шагах от него. Он не видел ее лица и не знал, сохранилось ли до сих пор выражение и взгляд ребенка, только что пережившего большое несчастье.

— Это я, Радмила, Вукашин.

Повторялась та мучительная и долгая дрожь, за последние годы воплотившаяся в одном чувстве: Радмила не только любовница, не только порыв, в котором не отдаешь себе отчета, и не снедающий его порок. Она — нечто иное. И когда ему показалось, когда он наконец поверил в то, что война изменит его судьбу, спасет его от самого себя, положит конец жизни, о которой он не мог глубже и дольше жалеть, изнывая от тревоги за Милену и Ивана, в круговороте всеобщей беды, вот она — стоит перед ним в темноте, молчит и ждет.

— Война, мои дети на фронте. Кто знает, что будет со всеми нами. Не надо, Радмила, воскрешать то, что навсегда умерло.

— У меня нет ничего. Кроме тебя, Вукашин. Я знаю, тебе неприятно это слушать.

— Мы постарели, конец нашему безумию. Я грешен и перед тобой. Это меня мучает.

— Нет. Не говори так плохо. Мы с тобой нечто совсем иное.

— Но мы в прошлом. Все кончено. Ты меня слышишь?

— Ты у меня единственное. Так и останешься даже после сотни войн.

— Так не может оставаться. Нечему продолжаться, Радмила.

— Может, Вукашин.

Она приблизилась к нему, он отчетливо слышал ее прерывистое дыхание.

— У тебя есть на что жить? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Я живу в том желтом домике у самого госпиталя. Там русские доктора. Тебя никто не знает. Я тебя жду.

— У меня сейчас нет сил даже унизить тебя, Радмила.

— Есть. Я сказала тебе, где я. Я жду.

— Никогда, пойми ты раз и навсегда! — С этим криком он устремился вперед, к свету на главной улице.

Из тьмы, из зарослей хризантем его остановил голос:

— Стой, господин. За сто динаров возьми пленного.

— Что вам нужно? Какого пленного?

— Не кричите. Я приведу вам пленного шваба за сто динаров. Сегодня ночью — сто. А когда падут Валево и Белград, тебе и за триста его не сыскать.

— Зачем мне пленный немец? Кто вы такой?

— Хорвата и боснийца можешь получить за пятьдесят. Чеха отдаю за семьдесят. Настоящего шваба меньше чем за сто не отдам. А хочешь офицера, тогда, господин, давай поторгуемся.

— Зачем торговаться? Зачем мне пленный шваб?

— Как зачем, дурень? Спрячешь его на чердаке или в подполе, станешь кормить, пока ихние не придут. Дней через десять они будут здесь. А после тебе и забот никаких до конца войны.

— Пошел вон, жулик!

— Когда остынешь, загляни в тот проулок. Я живу там. — И он исчез в кустах, в хризантемах.

8

Во мраке чужой комнаты, окруженная чемоданами, коробками, тюками, Ольга ждала Вукашина, стоя перед распахнутым окном: поскорее увидеть его, прикоснуться к его лицу и рукам, шепнуть: «Иван уходит на фронт, знаешь? Что будем делать? Неужели политика важнее жизни детей? И всё принципы этого мира. Я понимаю, закон. Для всех. Всегда твои принципы. И я думала, что могу сына принести в жертву отечеству. Верила. Не понимала, что не могу. До войны я многого не понимала».

В конусе электрического света падают листья ореха. Один за другим темно-желтые листья тяжело опускаются на мостовую и на хризантемы. Ветер приносит к ней их запах; его горечью заполняет предчувствие.

Сегодня ночью она не будет ждать его в постели с платком на глазах, как давно уже встречает мужа по вечерам и провожает по утрам, убеждая себя, нет, великодушно обманывая его, будто свет ей мешает поскорее уснуть и подольше спать, натянув на глаза синий платок, с черными восточными цветами и странным неуничтожаемым запахом, платок, который мать привезла ей из Пешта, из своей последней поездки. Давно вот так, этим платком она словно обманывает себя и его: чтобы не чувствовать неловкости от того, что им все меньше есть о чем сказать друг другу, чтобы не видеть, как он, угрюмый, поздно ночью приходит и утром, ровно в девять, еще более хмурый, уходит из дому.

Свою вечернюю прогулку он не хотел отложить даже на полчаса, дождаться почты, письма от Ивана и Милены. Разве когда-нибудь было иначе? Она любила его таким, именно таким, углубленным в себя, честным, упрямым. Строгим по отношению к себе и к другим. Она не обманывала себя: именно эти его черты она ценила и любила. Она так хотела. Ни одной живой душе не высказывала она свое разочарование. И ему тоже. Но он должен это знать. Поэтому у нее есть право сегодня ночью сказать: я больше не могу, Вукашин.

Она глядела на калитку между желтыми георгинами, которые качает порывистый ветер, погашая в тени под стеною их пламя, зажженное фонарем. Не услышав шагов, отвернулась и перевела взгляд на письма, разложенные по подушке, на нераскрытой постели.

Бесчисленное множество раз перечитывала она их, пока не стемнело; включать лампочку не смела, ибо при свете этот беспорядок кочевой жизни в чужой комнате, эта беда становились невыносимыми. Она вчитывалась, вглядывалась в каждую букву, ворошила каждое слово; слушала голос, который не произносил эти слова; видела лица, глаза, губы детей. Вот Иван пишет, склонившись над тетрадкой, так что карандаш задевает за очки, и левой рукой держась за край стола, в такой позе он всегда готовил школьные уроки. Она не хочет представлять его себе в казарме, в какой-нибудь душной спальне. Если иногда, на миг, она пыталась представить себе ту, с трудом воображаемую, комнату, где спят сорок немытых мужчин, то непременно вспоминала о вони мужских ног, которую на всю жизнь запомнила по госпиталю, когда после Кумановской победы впервые навестила Милену, поступившую тогда в санитарки. И это письмо Ивана из Скопле, адресованное ей, отцу лишь привет в самом конце, ей кажется, написано в «детской», на его содержащемся в абсолютном порядке письменном столе, под ее фотографией, сделанной в Пеште перед замужеством. Только оттуда, из своей комнаты в их старом господском доме на Врачаре, шлет ей письма Иван. И это последнее, что лежит на постели, тоже.

Не важно, что снаряд угодил в дом, разворотил потолок, обрушил балки и штукатурку на мебель, стол и книги Ивана. Пусть. Ничего своего, дорогого ее душе, не может она представить вне своего дома и своих вещей. А о разрушенном доме почти равнодушно рассказал ей Вукашин, возвратившись из бомбардируемого Белграда; она и слышать не хотела о том, чтобы поехать в Белград и своими глазами увидеть разбитый и разграбленный дом. Из гордости она никому не рассказывает, никому не жалуется на то, что уничтожено доставшееся ей драгоценное наследство, старая мебель ее матери, вещи, в которых она ощущала душу и руки любимых людей, и гордилась она вовсе не тем, что мебель была дорогая, а тем, что она не походила на мебель ни в одном из белградских домов. Если у нее спрашивали о разрушенном доме, она говорила, будто снаряд попал в летнюю кухню и немного повредил крышу дома, а в остальном дом стоит нетронутым, каким она оставила его однажды в сумерки, с трудом согласившись уехать в Ниш. Вынудил ее это сделать Иван, а не Вукашин, и потому она отказалась что-либо брать с собой в эвакуацию, кроме платьев и семейного альбома. «Дом и могилы не переселяются. Для того и существует армия, чтобы их защищать. Если погибнет Сербия, пусть и мой дом погибает», — заявила она перед толпой перепуганных соседей; Вукашин ей не возражал, даже посмеивался, а Иван сказал: «Ты права, мама. Какой смысл, если нас переживут все эти бабушкины кресла и тарелки?»

И Милена склонилась над бумагой, дышит на буквы, карандаш касается губ; с тех пор как она начала переписывать из букваря вкривь и вкось первые робкие прописи, она тоже водила носом по тетради, подражая брату. От ее письма пахнет йодоформом; Ольга чуть не задохнулась от этого запаха в госпитальном закутке, куда дочь посадила ее в тот последний приезд. Вокруг сновали врачи, курили, пили из бутылок коньяк и грубо шутили с санитарками, которые даже с некоторым щегольством носили белые окровавленные халаты. И вот самое короткое письмо Милены.

Может быть, этот грубый подпоручик опять ревнует ее. Господи боже! Мужчины — чудовища. Ревновать в окопах, перед чужими штыками, под пулями, девушку в полевом лазарете к мужчинам без ног и рук, с гноящимися ранами! На смертном одре будет она помнить расставание с дочерью, у ворот госпиталя. Они уже попрощались, она поднималась в экипаж, когда Милена крикнула вслед:

— Мама, если можешь, объясни мне как-нибудь: почему мужчины не верят нам, даже когда мы их любим?

И мать поняла тогда, что не только от усталости и госпитального ужаса у нее тень на лице, складка между бровями, прежде всего поразившая ее, когда она увидела дочь на перроне вокзала в Валеве. За два месяца своей службы в госпитале девушка постарела на десять лет.

— Что же это за человек, Милена, дитя мое, который сейчас может тебя ревновать?

— Он ужасно страдает, мама. Говорит, если я не уйду из госпиталя, он бросит меня и погибнет. А как мне сейчас это сделать?

Мать подавила слезы и злобу на этого глупого Отелло с медалями за героизм и ратные подвиги. Но долго молчала, прежде чем собралась с мыслями.

— Мужчины, дочка, верят лишь тем женщинам, которых не любят. А тебя Владимир любит.

— А почему папа не ревнив?

— Твой папа — нечто другое.

Да, твой папа — нечто другое. Нечто другое. А мы одинаковы. И она, бедняжка, сдалась, едва его увидала. Причем раненого. Она, которая ко всякому чужому и незнакомому человеку испытывала неприязнь, недоверие. Любую встречу, любые знакомства воспринимала как опасность. Чтобы затем с первого взгляда влюбиться в раненого четника[33]! Это действительно несчастье. Вукашин был прав. Несколько неровных, торопливых фраз, рука не поспевала за мыслью. Недописанные слова, ничего о себе, опять больше о Владимире. Этом фатальном Владимире, как сказал Вукашин. Он испугался, едва услышал о Владимире.

И в письме Ивана ни слова нежности. Даже что-то ехидное, когда просит очки. Словно упрекает ее, ставит ей в вину, что она родила его близоруким. «На днях мы безусловно отправимся на фронт. Не могу дождаться». Эту его фразу она все время слышит в себе; видит ее, как подожженный шнур, на стене сада и на темном покрывале постели. Затем в письме несколько тщательно зачеркнутых слов. Ей ни одной буковки не удалось разобрать. Конечно, пожалел ее и вымарал самые тяжкие слова.

Как же он такой будет стрелять в людей и колоть их штыками? Даже если они швабы, как? Она не помнила, чтоб он когда-нибудь дрался в детстве. Он даже не боролся со своими сверстниками. Сколько раз ему доставалось от Милены. Слезы выступят у него на глазах, и он уйдет к себе. Никому ни пощечины, ни царапины, а теперь — со штыком на человека. Как он побежит, когда они, изверги, станут гнать его? Ведь это случится в первом же бою, богородица милостивая! Стоит ему на фронт попасть. Да он же ничего не видит, с балкона в воротах своих друзей не различал, а как ночью, в лесу? А в тумане? Осень наступает, дожди и туман. Что толку в очках, просит прислать три пары, кто на этом свете с тремя парами очков уходил на войну?

Металлическая планка оконного переплета нагрелась от горячего лба, она отодвинулась, пусть остынет, и вновь потонула в плотной крепкой прохладе сада. Снаружи падали листья с ореховых деревьев; пахло хризантемами.

Ребенок словно убежал из дому. Будто даже назло отцу. Тот с ним ни разу не поиграл по-человечески. Все в строгости и серьезно. Какие-то принципы. Новейшее воспитание. Свобода личности. Воспитание воли. Свобода, а без любви. Идеи, а все без нежности. С самой колыбели так. Даже раньше, прежде чем Иван свет божий увидел, Вукашин испытывал какое-то «преровское» чувство по отношению к пока не родившемуся сыну. Нечто такое, чего она никогда не понимала. Не хотела. Или не могла понять.

Она вспоминала и тут же забывала о том светлом воскресном дне, когда они в саду ели черешни и она спросила мужа:

— Ты очень огорчишься, если я не рожу тебе сына?

— Мне бы больше хотелось, чтоб ты родила дочку.

— Не верю. Ты, крестьянский сын, серб, — и больше хочешь дочку?

— Боюсь, чтоб ты не родила еще одного Вукашина!

— Чтоб не был похож на тебя?

— Да. Чтоб не был моим повторением.

— А почему? Господи, неужели мужчина должен быть не таким, как ты?

— Ты роди мне дочку. Я тебя еще больше стану любить.

До родов она несколько раз затевала с ним такой разговор. А Вукашин молчал в ответ на ее расспросы о сыне, не скрывая, что ему весьма неприятно подобное любопытство.

К чему сейчас это? Как она смеет сегодня подозревать его, отца, в отсутствии любви? Подозревать? Разве она его подозревает?

Но даже сразу после родов она первым делом подумала об этом, когда, приходя в себя, услыхала выстрелы с балкона и поняла, что это ее отец радуется появлению внука. Она позвала Вукашина; хотела увидеть его и понять, насколько он обрадован. На рассвете, когда гасили лампы, он, утомленный и задумчивый, стоял у нее в ногах, держась за спинку кровати. Она разглядывала его сквозь полуопущенные веки: даже не кажется счастливым? Он улыбнулся ей. Улыбался долго, долго, любовно и нежно, словно вглядываясь в нее из какой-то дали. Все лицо его превратилось в ту незабываемую улыбку. Она не различала ни его головы, ни рук, ни тела. Была лишь невиданная улыбка, которая ее усыпила. Она заплакала во сне, вероятно от счастья, акушерка разбудила ее, вытирала ей мокрое лицо, утешала: «Ничего больше не бойся. Сын у тебя крупный, как Королевич Марко[34]». И она больше ничего не боялась; позабыла о разговоре, когда они в саду ели черешни в тот светлый воскресный день. У нее не было причин его помнить. Почему она вспоминает сейчас, каким расстроенным, задумчивым застала она Вукашина над колыбелькой?

— Отчего ты так грустно на него смотришь, Вукашин?

Она зажмурилась, чтобы не видеть, как тяжело, в последний раз, падают листья с ореха.

— У него мой лоб. Воображаю, что можно придумать и передумать с таким лбом. Если, как утверждают, по наследству передаются склонности к определенным цветам и запахам, значит, передаются и другие склонности.

— Тебя это беспокоит? Что сын будет похож на тебя?

— Он будет жесток. И несчастен.

Он как-то странно умолк и отошел от кроватки, а она, растерявшись, не сумела ни слова произнести. Долго после этого, всякий раз склоняясь над кроваткой, она спрашивала себя: «Почему Иван будет жесток и несчастен?» Она боролась с собою и сумела избежать какого-либо вывода. И Вукашин не побуждал ее к этому. Но оставался неизменно сдержанным, скупым в своей нежности.

А когда родилась Милена, он искренне горевал о том, что у него, дескать, грубые «преровские ручищи» и он не может купать ребенка. Он вставал ночью, едва она начинала плакать, брал ее на руки, баюкал ее и пел ей какие-то смешные песенки собственного сочинения. И, оправдывая свою нежность к Милене, часто говорил:

— Несчастные эти девочки. Если их не балуют и не любят в отцовском доме, они могут всю жизнь прожить, так и не узнав, что такое нежность. Если у отца нет к ним нежности, то…

— Что — то? Отец — это не весь мир, — возмущалась она.

— Девочку отец должен любить за всех мужчин. А если кроме отца ее еще кто-нибудь полюбит, это и есть то самое, что женщины называют счастьем.

И он опять как-то по-своему умолк; ей не удалось больше ничего услышать из его уст о женской доле. И тогда уже находились поводы для разных дум; она не хотела их, не желала. Она могла обходиться без них.

Почему к Милене он был столь щедр в своей нежности, играх, подарках, великодушен ко всем ее капризам и поступкам? Он лишь улыбался, слушая, что на танцульках она в знак протеста, как сербка, отказывалась плясать польку, кадриль, вальс — все, кроме национального коло. Он ни словом ее не упрекнул, когда по тем же причинам она отказалась учиться играть на фортепьяно. «После австрийской аннексии Боснии и Герцеговины стыдно сербской девушке играть на рояле. Правда, папа?» А он в ответ разразился смехом и дернул ее за косу. Он даже не упрекнул ее, когда из шестого класса гимназии она убежала во Вране по объявлении войны Турции, чтобы стать санитаркой. Он иногда выказывал недовольство по отношению к ней, скорее грусть, нежели раздражение, с тех пор как узнал, что она влюбилась во Владимира, поручика и четника-македонца.

А с Иваном он был совсем другой человек: воспитание и принципы, отеческая строгость и мужское, крестьянское равнодушие, даже когда тот болел, редкие разговоры за обедом, непременно об идеях и об истории; награда за отменные успехи в учебе и подарок в день рождения — старые французские книги; однажды, перед отъездом Ивана в Париж, он провел наедине с сыном целый вечер; написал ему, может быть, несколько писем. И когда Иван за два дня до мобилизации вернулся из Парижа, он ему не обрадовался. В самом деле не обрадовался. Хуже того — даже не старался скрыть недовольство, но, по своему обычаю, промолчал. Помимо расспросов о суждениях французов в связи с сараевским покушением и о том, что говорят о войне студенты из славян, живущих в Австро-Венгрии, она не слышала, чтобы отец и сын беседовали о чем-то ином. И этот разговор тем злосчастным вечером, когда Иван после скромного ужина бесприютных беженцев сообщил, что завтра уходит добровольцем, а он ошарашенно, стиснув челюсти, смотрел на сына, сигарета догорала у него во рту, он позабыл о ней, начали тлеть усы. Иван пытался было встать, отец поспешно кинул окурок в стакан с вином, в свой стакан с невыпитым красным вином, на них было невыносимо глядеть. Она хотела закричать, разразиться рыданиями, но в прихожей хлопали карты и слышались голоса играющих. Она не знала, куда деть руки и как вырваться из этих чемоданов, сундуков, коробок, а Вукашин прохрипел:

— С такими глазами, в очках минус семь, добровольцем? — и задержал Ивана, который встал, чтобы куда-то уйти.

— Я, отец, в этом не виноват. Воюют такие, какие есть.

— Ты хорошо продумал?

— Основательно и со всех сторон. — Сын иронически улыбался, произнося эти им, Вукашином, часто повторяемые слова. А потом нахмурился, словно злясь на самого себя, и сердито добавил — Поэтому я и вернулся из Парижа. Ты хочешь, чтобы я оказался подлецом в глазах своих ровесников?

— Послушай меня, Иван. Я счастлив, что ты честный и храбрый юноша. Я воспитывал тебя, чтобы ты поступал только в соответствии со своими убеждениями. Если ты убежден, что тебе, полуслепому, нужно идти на войну, тогда иди. Иди, Иван. Иди, сын.

Он произнес эти слова изменившимся, странным голосом. Словно из какого-то темного омута. Куда ей никогда не удавалось заглянуть. Никогда. Хотя она давно, давно почувствовала, что такой омут существует. Тогда, пока он молчал, она, кажется, привстала с места, чтобы лучше видеть лицо мужа, глаза, слышать дыхание, потому что он не был похож на себя самого, когда сказал: «Иди, Иван, иди, сын». С каким-то вызовом, мстительностью, ненавистью. Такого выражения лица у него она прежде не видела. Это был какой-то другой, незнакомый ей Вукашин, тот, что залпом осушил свой стакан и выплюнул в тарелку окурок. Его лицо, голос, поведение так потрясли ее, что она не смогла произнести ни слова. Даже «Это безумие и самоубийство» — слова, которые рвались у нее из сердца, когда Иван сообщил о своих планах. Иван тоже был растерян от слов отца, от его вида, не удивлен, но напуган, настолько ошарашен, что в смятении, с нескрываемым чувством собственной вины и горя снова сел за маленький столик у окна, прижавшись своими коленями к ее коленям, и она ждала, что он зарыдает и попросит у отца прощения. У него тряслись губы, он смотрел прямо перед собой. Она вонзила ногти себе в тело, чтобы не закричать, не зарыдать, чтобы остаться безмолвной, окаменев перед отцом и сыном, которые сейчас истинно стали ими, через двадцать лет, вынужденные наконец бросить эти свои отвратительные мужские игры в идеи и принципы, эти свои ненавистные роли «современного отца» и «современного сына», это жестокое соперничество тщеславия. Однако ей не удалось победить себя и остаться безмолвной, она плакала. Беззвучно, наверняка беззвучно. А они оба, да, оба, презрительно глядели на нее. По-мужски и еще как-то. Они пришли в себя. Ее плач привел их в чувство. Ей-богу, они не ожидали, что она заплачет в такую минуту. Она обманула их ожидания. Ибо она вела общественную патриотическую работу в Обществе сербских сестер милосердия. А как она могла не заплакать? Хуже того — как могла остаться безмолвной в присутствии отца и сына, которые лишь громким дыханием выдавали то, что хотели сказать сейчас друг другу? Иван бы не выдержал, он должен был бы заговорить и признать, что его намерение — безумие и самоубийство, если б Вукашин с привычной угрюмостью и строгостью, тот самый Вукашин «с принципами», не встал из-за убогой трапезы и не произнес обычным сухим голосом: «А теперь вы договоритесь между собой, что из белья и вещей тебе нужно собрать на войну». И вышел из комнаты. Он не позабыл ни шляпу, ни парижскую трость. Застегнул сюртук. Даже в тот вечер он не вышел из своей комнаты в городскую тьму, не застегнувшись.

Комната покачнулась, и все поползло у нее перед глазами; покачнулось и наклонилось все в ней самой, что-то оборвалось. Ни одного-единственного слова не сказала она Ивану. Из-за своей проклятой гордости. Вовсе не ради любви к отечеству, нет. Неизвестно, как долго продолжалась судорога этого безмолвного рыдания. Иван молчал, из жалости к ней глядел прямо перед собой. Он не посмотрел на нее, даже когда взволнованно, заикаясь, произнес: «Мама, ты знаешь, я не обожатель матери Юговичей[35]. И сами Юговичи, и им подобные герои никогда не были для меня идеалом. Это ваши с Миленой идеалы. Вспомни, что ты говорила столько лет. Но пожалуйста, пожалуйста, мама, я не хочу запомнить этот вечер по твоим рыданиям». О боже, как он произнес: «Но пожалуйста, пожалуйста, мама…» Он осушил все ее слезы. Осушил этим голосом и этими словами «пожалуйста, мама», в которых выразил всего себя, от своего первого плача, когда акушерка принесла его кормить, до этого «прощай, мама» на железнодорожном вокзале, с подножки вагона, в толпе студентов и учащихся, которых с песней — Иван единственный не пел — поезд увозил в Скопле. И даже тогда, при прощании, тогда, когда сын уезжал на войну, Вукашин его не обнял. Они не обнялись. Они толковали о каком-то будущем, когда поезда будут ходить через все сербские села. Всерьез и увлеченно они рассуждали об этом. Боже, прощались ли так еще когда-либо в войну отец и сын? И она тоже не желала проронить ни слезинки на виду у всех. Улыбалась, махала руками, будто она ему не мать, а любовница. Будто ее сын уезжал не на войну, а на экскурсию.

Через стены и двери слышны часы, приглушенный звон издалека. У нее разорвется сердце. Она считает удары. Одиннадцать часов, а его еще нет. Не будь этих часов, она убежала бы из этого загона, из этого пристанища беженцев, где только и делают, что поносят Пашича, играют в сане и табло, храпят, гадают на кофейной гуще и на картах, готовясь к бегству в Скопле и Салоники. А эти часы — копия тех, что стояли у нее в столовой, нигде не доводилось ей слышать часов с более благозвучным голосом; из-за этих часов она осталась в этом доме, набитом людьми, как загон овцами. Услышав впервые бой этих часов, она подумала, будто грезит, будто вернулась в свой дом. И не захотела перебраться к одному из друзей Вукашина, предлагавшему две комнаты, больший покой и удобства. Она осталась здесь, чтобы слушать эти часы. Свои часы, которые ее мать приобрела у какой-то старой чешской графини в Карлсбаде и которые, по словам Вукашина, в белградской квартире разнесло снарядом.

Игроки из прихожей, переругиваясь, уходили спать. Ворох ореховых листьев покрыл мостовую и цветы. Она не сводила глаз с калитки между желтыми георгинами. Ветер смешивал и размывал шумы. Заглушал шаги на улице. Вукашина не видно из-за стены, движется лишь тулья его шляпы, когда он проходит. Калитка остается неподвижной. Только ветер свистит в георгинах и хризантемах под окном и вокруг дома. Она дождется его, чтобы увидеть своими глазами, прикоснуться к нему; Иван полуслепой, господи, он погибнет первой же ночью. Надо сделать так, чтоб он остался при начальстве. Не обязательно к Мишичу[36]. Но только не в окопы, не в лес, его первой же ночью заколют штыком. Это не протекция. Это справедливость, Вукашин. Какое мне дело до твоей партии и твоих принципов! Преступление — бросить его вот так на верную смерть. Спасай его. Никто не должен погибать без необходимости, несправедливо, жестоко. Это не протекция, Вукашин.

Она до боли прижимала лицо к металлической планке, едва держалась на ногах, но не могла отойти от окна. Смотрела на калитку; там, на улице, должно быть слышно биение ее крови. Качаются хризантемы.

Калитка беззвучно отворилась: он! Сердце у нее подпрыгнуло к горлу. Ступает тихо, крадучись, топчет носками ботинок ореховые листья на мощеной дорожке между георгинами и хризантемами, которые в свете электрических лампочек колышет ветер. Остановился, прислушивается, смотрит на окно. Почему он сегодня так крадется в свой дом?

Она оторвалась от окна и села на постель. Сунула под подушку руку, чтобы вытащить синий шелковый платок для глаз, но отдернула ее. Сегодня она не станет встречать его с платком на глазах. Она легла рядом с письмами, оглохшая от их шелеста. Смотрела.

Он старался войти как можно тише, чтобы не разбудить ее — это самое большее, что он может сегодня для нее сделать. Повесил шляпу и сюртук на вешалку, поставил трость, стал разуваться.

Он не видит меня или ему безразлично, что у меня сегодня нет платка на глазах?

— Зажги свет, Вукашин, — шепнула.

— Ты здесь? — Он тоже говорил шепотом, привыкнув, что в этой комнате шепчутся даже днем.

— Где же мне быть в полночь?

— Я думал, ты на этом вашем концерте в пользу раненых.

— После обеда я не выходила из дому. Пришли письма от детей. Зажги свет и прочитай их.

— Расскажи, о чем они пишут.

— Я не могу тебе пересказать.

Он молча, виновный перед самим собой, включил свет; она протянула письма, взглянув ему в лицо. Да он в отчаянии! Из груди был готов вырваться крик. Господи, да он воистину несчастен. Не всегда, должно быть, он озабочен только судьбами Сербии, огорчен положением на фронтах. Он уже давно просто несчастный человек. С тех пор, как умолк и ушел в себя. Если он разочарован не только в своей карьере, в этой грязной политике и партии, то, наверное, она тоже виновата в этой перемене с ним. В его морщинах, седине, курении по ночам, его коротких вздохах наедине с самим собой.

9

Но он никогда не принадлежал к так называемым симпатичным людям, у которых смех легко переходит в брань. Он всегда был серьезным, сдержанным и благородным. Когда на вечере у Крсмановичей она впервые услышала голос из «мужского» салона, встала на звук этого голоса и пошла, чтоб увидеть лицо человека, который говорит приглушенно и уравновешенно, уже тогда она пришла к выводу, что этот Вукашин Катич, которого многие девушки обожают, а многие юноши ненавидят, прежде всего и во всем полон достоинства и благородства. Она стояла в дверях «мужского» салона и внимательно на него смотрела: он не играл страстями и чувствами, не кричал и не размахивал руками — это ей сразу понравилось. Он не был в восторге от народа. Ее удивил этот воспитаник университета, первый, который не обожал деревню и народ. Одет по европейской моде, но с какой непринужденностью он носит свой костюм! Словно бы из старинного замка попал на белградский вечер. Все, что он говорил, отличалось от того, что выкрикивали другие молодые люди, получившие высшее образование и ставшие «европейскими докторами». Ей были неприятны все эти Базаровы, реформаторы и революционеры. Вукашин же ничем не походил на Базарова. Она была покорена им, его серьезностью и утонченностью.

Впервые что-то надломилось в ней, когда он поссорился с ее отцом из-за постройки фабрики сельскохозяйственных машин, на которую тесть не давал ему денег: она была на стороне Вукашина вопреки своему убеждению, слишком откровенно стояла на его стороне, против отца. Как это сразило старого Тодора Тошича, сурового по отношению ко всему миру и бесконечно нежного к ней, единственной дочери!

«И ты, дочь, против отца? Да, милая? Против меня?» Первую фразу он прошептал, а последнюю прорычал. Она умолкла — не оттого, что заколебалась, просто хотела, чтобы ее ответ прозвучал более убедительно для них обоих, сидевших между двумя зажженными лампами на конторках. «Я, папа, всегда буду на стороне Вукашина. Всегда», — сказала она и спрашивала себя, пока отец угрожал, что не даст ему ни гроша, и стучал чубуком по столу: «Господи, откуда у него идея открыть такую фабрику?» Все ждали, что Вукашин Катич будет посланником в Париже, министром иностранных дел, в крайнем случае профессором университета, а он уперся — построить фабрику сельхозмашин! Об этих сомнениях она никогда не сказала ему. И ничему, что он делал, говорил, думал, никогда не противилась. Не из подавленности или страха — ей доставляло наслаждение, она испытывала подлинное счастье, во всем ему следуя. И в поражении. Его политические неудачи сделали ее еще более приверженной всему, что делал он, она находила в этом всегда нечто достойное восхищения и гордости за него.

Да, в тот год, после ссоры из-за фабрики, когда он разошелся с тестем, он стал подолгу молчать и начал писать свои действительно ядовитые и большинству их знакомых неприятные статьи в газетах, нападая и на правительство, и на оппозицию. «Чего он хочет и кто он такой, этот Вукашин Катич, если для него нету на всем белом свете честных и умных людей?» А ей-то как раз и пришлась по сердцу такая его исключительность; она воспринимала ее как своего рода рыцарство нового времени, причем в политике, которая вообще сама по себе казалась ей грязной страстью. Она любила его за то, что улица и кафе его не любили. Никогда не чувствовала себя оскорбленной, когда эти господа после его статьи в газете не здоровались с нею; с молчаливым презрением улыбалась она на всю ту ложь, которая распространялась о них обоих по Белграду. Она гордилась тем, что он столь определенно отмежевался и от всей этой голытьбы времен Карагеоргиевичей[37], банды Аписа и радикально настроенных мужиков, которые после 1903 года[38] заполнили Белград. И не только гордилась. Она, дочь известного либерала и большого друга династии Обреновичей — мать ее принадлежала к числу первых придворных дам, — она была благодарна своему мужу за то, что он дал ей общественные основания публично презирать весь этот сброд, который, испачкав руки в крови короля и королевы, стал смердеть в Белграде. И если когда-либо она испытывала недовольство им, далекая от восхищения его местом и ролью в обществе, то это было лишь в то время, когда Вукашин был министром в правительстве независимых радикалов, когда он находился у власти.

10

Она смотрела на его худые, длинные ладони: и руки у него несчастные. Когда эти пальцы перестали прикасаться к ней и волновать ее сердце? А что делать, если все-таки она виновата в его долгих уединенных прогулках? Эх, если б в этом заключалась правда. Если б она была виновницей хотя бы одной его бессонной ночи. Что-то другое и страшное проложило борозды на его продолговатом красивом лице. Сейчас, при плохом освещении, лица почти не видно. Нет, он такой не только из-за положения на фронте, из-за будущего Сербии, из-за этих своих проклятых идей и принципов. Он молчит об Иване и Милене. Упрямо говорит только то, что должен.

— Что у тебя случилось, Вукашин? — шепнула она ему в спину, и ей захотелось ее погладить.

Он удрученно сгорбился, читал письма.

Какая-то особенная тревога, обреченность в унылой сгорбленности над письмами. Если и было нечто в его фигуре, что не вызывало у нее восторгов, то именно дерзко выпяченная грудь. Она никогда не любила его провожать, даже в ту пору, когда он еще не стал угрюмым, когда умел хорошо и светло улыбнуться и со вкусом пошутить, не любила она его провожать, видя его упрямую спину, его бесцеремонную и угрожающе-гордую осанку, но и перед собой, и перед ним оправдывалась: «Мне хочется тебя только встречать». И сама верила в это; ей это нравилось как ее собственный, чисто женский принцип. А по существу, в его статности и прямоте, в его сильных, чуть отведенных назад плечах она чувствовала мужскую дерзость и жестокость, а не только гордость и красоту силы, в чем себя убеждала. Убедила. Потому что все другие мужчины, которые ей нравились, на которых она любила смотреть, в той или иной степени сутулились.

— Зачем ему три пары очков? Три пары очков… Десять дней назад мы послали ему очки, — шептал он будто про себя, не поворачивая к ней лицо. — Мучает он меня этими очками. Делает меня виноватым, мстит. В чем я так согрешил перед этим ребенком?

Вздрогнув, она встала, обошла их общее ложе, села на чемодан у его ног. Она могла бы опустить свое лицо ему на колени; снизу она глядела на него и видела, как он страдает.

— Умоляю тебя, скажи, что случилось?

— Пашич пригласил меня к себе. Послал жандарма в поле меня разыскать. Два часа я у него просидел. Наедине.

— И что он тебе сказал?

— Что наше положение чрезвычайно критично. Сербия перед гибелью, Ольга. Если не произойдет чудо. Великое чудо.

— Больше ничего не случилось, Вукашин?

— Нет. Почему ты спрашиваешь? — Впервые с тех пор, как он вошел, взгляды их встретились. — А что еще, Ольга, может со мной случиться? — Он подвинулся, сидя на постели, она тоже пересела на чемодане, и опять его колени оказались на уровне ее лица.

— Не сказал тебе господин Пашич, что они решили принести в жертву учащихся?

— Как принести в жертву? Кто тебе сказал? — Он нагнулся к ней, их лица в тени, но оба ясно видят, как судорога сводит губы и морщины становятся глубже. — От кого ты слыхала, что учащиеся уходят на фронт? — повторил он чуть громче, так что дрожь в голосе стала различимее.

— Об этом знает весь Ниш, Вукашин. Все матери, чьи сыновья в Студенческом батальоне, с полудня поставили тесто. Собирают белье и носки. А отцы разбежались по начальству.

— Не понимаю. Что им там делать?

Опустив голову, она молчала.

— Просят письма от генералов и военного министра.

Не поднимая глаз, он вытер ладонью лоб.

— Это обозные сплетни, Ольга. Информация теток телефонистов. Свояченицы посыльных распространяют такие слухи.

— Прости, что я тебе, политику, депутату, не знаю кто ты еще в этой стране и в этом Нише, сообщаю о планах Путника и Карагеоргиевичей.

Ее сдержанное ехидство заставило его устыдиться, но боль стала сильнее.

— Правительство понятия не имеет об этом. Пашич должен был бы мне это сказать, раз он пригласил меня и столько времени со мною разговаривал.

— Господи, а почему тогда Иван просит три пары очков? И ты ведь сам прочел: «На днях мы безусловно отправимся на фронт. Не могу дождаться». — Она не испытывала больше желания опустить лицо в его колени.

Он зажигал сигарету, чтобы иметь возможность молчать. Очевидно, она винит его в том, что Иван ушел добровольцем.

— Дорогая, ты сама трижды на день твердила детям: я хочу, чтобы вы любили родину и поэзию. Родину и поэзию! — произнес он укоризненным шепотом.

— А ради чего еще более возвышенного нужно было воспитывать детей?

— Не вижу смысла, Ольга, сегодня ночью обсуждать то, что за двадцать лет, живя бок о бок, мы не успели обсудить.

Ее лицо вспыхнуло, как от пощечины.

— Куда мы придем, — он наклонился к ней, — если будем продолжать в таком духе, Ольга? Утро может застать нас рабами.

— Пожалуйста, сядь. И сдержи свои руки. Когда-то руки у тебя были спокойны, как у святого.

Боль в ее голосе сразила его. Он пожалел ее. Откуда появился у них этот тон, который ведет к семейным счетам, чего им до сих пор как-то удавалось избегать? Закрыв руками лицо, она прошептала:

— Случится что-то ужасное. Представь себе, если бы моя тень на стене перестала быть только тенью и стала живым существом. И вдруг эта тень говорит тебе нечто ужасное, дышит, смотрит на тебя иначе, чем я, живая. Как твоя сейчас на меня. Представь себе, если можешь.

— Да. Все пошатнулось. Абсолютно все.

Она отняла ладони от лица, чтобы видеть его: он и сейчас думает обо «всем». И Иван для него в этом «всем».

Ее вздох вывел его из размышлений: в уголках изумленных, сухих глаз, на которые время уже наложило свой отпечаток, вокруг внезапно ставших тонкими губ появились складки презрения. Всего несколько раз вот так выразилось оно по отношению к нему. Ею, которая всегда, неустанно, любого и каждого рядом с собою стремилась покорить красивыми чувствами и возвышенными мыслями.

— Скажи, что ты собираешься предпринять для Ивана? — неожиданно и хрипло спросила она.

— Как что? А что я могу предпринять? — громко ответил он.

— Предотвратить его самоубийство, — еще глуше прошептала она, закинув голову и неотрывно глядя на него снизу, с чемодана, угрожая.

— Как предотвратить? — вздрогнул он, словно от внезапного удара.

— Это знает каждый в этой стране. Каждый.

— Но я этого не могу сделать. Я не могу просить протекции для сына-добровольца, — все так же громко ответил он, сжимая руками колени.

— Не можешь просить за единственного сына? За Ивана не можешь просить? Разве есть что-либо, что ты не можешь отдать за его спасение? Что-либо другое для тебя важнее и дороже? — шептала она, потрясенная.

— Не могу, — громко повторил он. — Я не могу просить письма у военного министра и протекции для своего сына. Десять дней назад в парламенте я осудил правительство за протекцию и коррупцию в мобилизационных командах. За легионы торговцев и симулянтов по штабам и в тылу. На прошлой неделе я опубликовал статью «Vicium cordis, или Позорное сердце». То, что я осуждаю, делать самому — на это я не способен. Я не могу.

— Генерал Мишич твой друг. Наш друг. Он знает, какие у Ивана глаза. Он знает, что ты не просишь протекции.

— Подобной услуги я не могу просить у своего друга. У помощника Путника, — прошептал он.

— Ивана убьют, едва он попадет на фронт, — сказала она, повысив голос, с такой болью, что заставила его онеметь. — Из-за твоих принципов! Разве так можно, Вукашин?

Она почти кричала, стоя на коленях между кроватью и чемоданом. Он не заметил, как она упала на колени и подползала к нему, не сводя с него глаз.

— Ты ли это, Вукашин? — твердила она. — Человек принципов. И сына во имя принципов? Ивана за идею? Эгоист!

— Что ты говоришь, Ольга? — спросил он, напуганный выражением ее глаз и судорогой, исказившей лицо. — Ты хочешь, чтобы я пошел с Иваном на фронт? Я думал об этом. Я могу попросить генерала Мишича, чтобы меня назначили в ту же роту, к Ивану. О такой протекции я могу просить. Ни о какой иной, — добавил он, повысив голос.

— И сейчас честолюбие. Принципы. Господи, что с нами будет? — Она села на чемодан. Уперлась локтями в колени и опустила голову на ладони. — Потуши свет.

Ему словно стало легче оттого, что он может двигаться, что-то делать, шевелиться. И словно не видеть ее презрения. Он повернул выключатель и остался стоять возле двери.

— Неужели мой муж только человек принципов? Тот, кто верит, что идеи оправдывают его, когда он наносит боль другому. Тот, кто имеет право принести в жертву детей.

— Что ты говоришь, Ольга?

— Себе говорю. Не тебе.

На балконе мяукала кошка, царапалась в дверь: ее разлучили с котятами. Часы отмечали время. Ольга молчала, слушая их удары. Голос ее родного дома, ее матери. Удивительный, преданный собеседник из мира, который рушится.

Запели петухи, и он понял — полночь.

— Я не могу его спасти. Не могу. — Он лег, с мольбой и отчаянием глядел ей в глаза.

Напуганная этими словами, его бесповоротной решимостью, она едва нашла в себе силы подняться с чемодана и лечь на кровать, рядом с письмами, лицом в подушку.

Кошка горько мяукала и скреблась под дверью. Царапала ее. И своими когтями разрывала им душу.

Он нащупал стул, сел к окну и закурил.

Повернувшись, она встала и, посмотрев на него, гневно, слишком громко для этой комнаты и этого их разговора, сказала:

— Любовь все может, говорю я. И все смеет, Вукашин Катич.

От ее взгляда у него перехватило дыхание.

— Все смеет только одна любовь.

— Одна?

— Да, любовь плоти и крови. Этой любви все дозволено.

— А отцовской любви?

— У нее другой закон. Свой закон. — Он встал, она осталась где-то внизу, далеко внизу.

— Каков же, отец, этот твой закон? — шепнула она ему в колени.

— Я не могу делать все. И не смею делать все, — выдавил он.

Дрожь колотила ее, слезы застилали глаза. Жгучие слова застряли в горле. Она мучительно схватилась за спинку кровати. Откуда-то издали доносились его тяжкие, горестные вздохи.

— Сжалься, Вукашин. Если можешь, — шепнула она. — Если хочешь, чтобы я тебя еще уважала, — сказала, в полный голос.

Он снимал сюртук и не слышал всех ее слов. Обессиленный, лег. И только прошептал:

— Неужели ты мне в самом деле не веришь, что ценой бесчестной протекции я не могу спасать Ивана?

Она медленно встала, тщательно задернула плотные шторы на окне и не раздеваясь легла, стараясь не коснуться его даже одеждой. Глаза накрыла синим платком.

11

Когда же он сделал ту ошибку, какую делают только раз в жизни? Ту самую, от которой даже отцу своим опытом не удается уберечь сына? Тогда ли, когда бросил в Сену свою крестьянскую одежду и отверг первый завет отца? Или когда поверил, будто быть правым в жизни важнее любого успеха в этой жизни? Когда предпочел карьере моральный престиж в обществе своего времени? И поверил, что куда больший подвиг, чем геройская смерть на Косове[39], — смелость говорить правду и высказывать свое мнение? Сметь сказать любому: нет, неправда, ты не прав. И он поверил, что это не только вопрос морали, но что в этом единственная разумная страсть. Истинная победа человека.

Нет, все это произошло иначе. И гораздо раньше. С самого начала все было предрешено.

Той ночью перед его отъездом в гимназию, когда он засыпал под причитания матери о том, что «Ачим, бессердечный разбойник, увозит ребенка в неведомый свет», и крики Ачима: «Есть у тебя Джордже, хватит с тебя! Этому я не позволю оставаться убогим слепцом. Хочу, чтоб он разум приобрел, чтоб мой сын приобрел такой разум, чтобы перед ним гнули шеи все грамотные жулики и разбойники из канцелярий. Чтоб все пути перед ним открылись и Морава остановилась». Что это такое, что за канцелярии? — спрашивал он себя, с головой накрываясь рядном, стараясь не слышать родителей, плакал и просил покровителя семьи святого Георгия погубить отца до рассвета, заставить Мораву выйти из берегов и затопить Прерово и Паланку по самые крыши и трубы, до самых гор. С тем он и уснул, но сон его оборвали, разнесли в клочья свистящие удары, вопли матери и тяжелое дыхание отца. Он вскочил, открыл дверь в горницу и увидел, как возле очага корчится раздетая донага мать, а Ачим стегает ее веревкой. Он бросился на отца, но тот схватил его за шиворот и швырнул в комнату, откуда он кричал изо всех сил: «Убей меня, не хочу в школу! Убей, не хочу!» Он не мог больше уснуть от слез, от вида голой матери, загнанной к очагу — только в огонь она и могла уйти от мужа, «бессердечного разбойника». На рассвете пришел учитель Мика и вытащил его из постели. Отец уже сидел в запряженной телеге; мать, всхлипывая, грузила мешки с мукой, фасолью и картофелем, отец велел ему садиться в телегу, а он сломя голову кинулся на сеновал. Учитель догнал его, и больше он ничего не помнил, пока они не оказались на пароме через Мораву; он лежал в телеге, крепко зажатый ногами учителя, и почему-то подумал, что переправляется через Мораву навсегда. И опять заплакал. Он хотел плакать, но учитель Мика больно стиснул его своими ногами. Придавил, прижал. Наступил на него. Как на связанного ягненка. Принесенного в жертву отцу. Его воле.

Все, однако, началось с отъезда в Париж. Тогда совершился в нем перелом, и он отправился в Европу начинать новую жизнь. Кроме социалистических идей, заветов отца и крестьянской одежды на себе, он ничего не хотел брать из Белграда; он любил отца, родину и своих друзей, а это было немало для одиночества на чужбине.

Но так ему только казалось, да, так он думал, пока не попал на чужбину и пока не закружились вокруг все стороны света, не перепутались все великие решения, не замучило чувство собственной незначительности.

Ивана, похоже, другое мучило. Другое, поскольку на его вопрос по возвращении из Парижа сын ответил иронической улыбкой. И молчанием.

Очень быстро он был вынужден признать свое первое крупное поражение: для одиночества, которое он считал непременным условием серьезных занятий и углубленного познания мира, у него не хватило силы. Вместо размышлений, наблюдений над жизнью и учебы им овладело отчаянье. Он не мог долго жить в Париже в неизвестности, никому не нужный, не мог, подобно мыши или ласке, неслышно и неприметно проходить через этот необозримый и пугающий лес людей; он чувствовал неодолимую потребность двигаться по парижской чащобе — круша все вокруг, чтобы далеко было слышно, как он идет, как слышно в лесу лося или кабана.

Все это, в таких образах, он обобщил лет десять спустя, вынужденный второй неудачей глубже задуматься над самим собой. Женщины — не одна Радмила, но многие — дали ему возможность вкусить легкого успеха и сладостного ощущения собственной значительности. Тогда в Париже, особенно в первые два года, благодаря качествам, которые женщины формулировали словами: «Un Slave, farouche mais formidable»[40], никакое признание не было для него столь несомненно, как слава покорителя сердец. Поэтому он не любил красавиц, он любил женщин; он не сражался за исключительное, он боролся за всех, он не стремился к любви, он алкал наслаждения. Перемена для него значила больше, чем верность; неизвестность нового и первого доставляла ему большую радость, нежели познанное и надежное; разврат более волновал, нежели любое целомудрие. Поэтому он и утверждал: разврат — это дар, самый великий дар женщины.

Теперь, в конце пятого десятка, он должен решительно осудить себя: его страсть к женщинам не обладала никакими достоинствами, она была лишена всякой духовности. Эта страсть была лишь пороком, пороком, который заставляли утихнуть только утомление и отвращение. Но и в те дни он думал, как ему «вырваться из прошлого и обстоятельств», он готовил себя к разрыву с миром Прерова, длинных бород и низких потолков. Он твердо решил думать своей головой и идти своим путем. Нет, это не книги сделали. А страх. Страх заблуждений и стыд за свою сербскую нищету. Когда он однажды окинул это взглядом европейца, то все ценное в себе и на своей родине увидел зыбким, униженным. Если есть что-то, за что он вечно, неоплатно обязан отцу, так это то, что Ачим не отправил его в Париж нищим студентом. Что он не сидел голодным. Не зяб и не с мокрыми ногами созерцал мир. Не страдал от бедности, этого самого распространенного вида унижения.

Тогда-то он и усомнился в том, что можно верить в истину, которую видит бедняк, и уверовал, что бедняк и немощный может быть более несправедлив к людям, нежели богатый и всемогущий. И что цель бедняка и слабого — цель легкая, а дорога к ней короткая.

В силе своей воли он не сомневался. И убеждал себя: самое легкое — делать все, много труднее делать что-либо одно. Делать одно, чего не могут те, кто считает, будто может все. В этом он видел свое отличие от большинства. А потом последовали и общие выводы: женщины покупают мужчину целиком, делают поверхностным, уничтожают для него ценность времени; он становится слепым к опасностям, уязвимым и обнаженным перед лукавыми и злыми. И тогда он круто повернул в другую сторону. В свою. Укротил себя и заволновался. Отошел от всех. Погрузился в одиночество, находя наслаждение в этом подвиге. Роль, которую он выбрал для себя в Сербии на перекрестке веков, как он оценивал свою эпоху и условия, требовала от молодого человека самого трудного: убедить людей в том, что он желает им добра. А это труднее всего на свете. Особенно в народе, где большинство не имело никаких оснований верить, будто кто-то, без своей на то корысти, может желать ему добра. Затем следовало отказаться от наслаждений и всего, что не способствует росту авторитета в глазах других, однако вынуждает противника уважать тебя.

Да, да, говорил он себе, человек, решивший обрести силу, чтобы разумно организовать неразумное государство, прежде всего должен разумно упорядочить себя самого.

В период этого великого пересмотра и упорядочения своих взглядов накануне возвращения в Белград он много думал и о реформаторах, «европейцах», о тех, что вместе с дипломами европейских университетов и сюртуками привозили в Сербию и большие претензии на переустройство жизни, а потом, и куда чаще, становились всего лишь «хорошими сербами» и «упитанными господами». Чтобы его миновала такая судьба, он был готов к поражениям, которые неизбежны для «горячих голов», как старики и все бородачи в Сербии с презрением и упиваясь ненавистью величали тех, кто «не желает в ярмо». Не только взглядами, но и одеждой, едой, манерой здороваться — ничем не желал он походить на «тутошних», «наших» молодых выпускников университета. Он хотел быть иным, самим собой, он изменял и создавал себя заново. И долго терпел наиболее тяжкую месть окружающих: насмешки и легкое презрение. У него хватило силы ради своих убеждений не оправдать кое-каких связанных с ним ожиданий семьи, окружающих, поколения; он и по сей день верит, что это самая мучительная проверка личности. Во всем этом Ольга была ему поддержкой. Нежной, надежной опорой.

Неужели он теряет Ольгу? Ее, которую полюбил без всяких сомнений, едва познакомившись с ней. Как только увидел ее в дверях салона Крсмановичей, ее зеленые глаза, которые, ему почудилось, вдруг прозрели в нем все. Если на ней и было голубое платье, как еще на некоторых девушках, то у них не было такого смелого декольте, как у нее, подчеркнутого каким-то нежным цветком невиданной формы. Он вздрогнул, от пристального ее взгляда оборвалась фраза, он сбился. «Это она!» — говорил он себе. Потом украдкой все разглядывал ее руки, соблазнительно нежные, вызывающие своей белой гибкой обнаженностью, и повторял: «Да, это она». С тех пор он делал все для того, чтобы встретить ее, видеть и слышать каждый день. И только ее. Дома становились выше, кривые улочки Палилулы выпрямлялись, когда он шел на свидание с ней. А потом ему было жалко засыпать. Всегда иная, она всякий раз говорила и делала что-то иное, новое. Его привели в восторг ее непринужденность, игра воображения, остроумие. Не было в Белграде девушки с более прекрасными глазами и большим чувством собственного достоинства. А потом и подобной ей женщины не находилось. Когда же это перестало его радовать и волновать? Может, именно присущие только ей качества, это сугубо ее, индивидуальное прежде всего стало утрачивать свои чары и свое значение? Если поначалу разница в характерах и взглядах делали любовь более убедительной, страсть более чистой, брак — необычным, более интересным, то теперь все это превратилось в нечто противоположное. Причина была не одна. Время набросилось, чтобы уничтожить исключительное в ней — прежде всего. Или сделать невыносимым. А его отношение к ней? Он изменил ей с Радмилой. Разошелся с ее отцом. Посвятил себя политике, которую она не любила. По-другому подходил к воспитанию детей. Не выносил ее друзей-художников. Какое еще он принес ей несчастье? Собою? Да, собою. В этом истинная причина и подлинная правда. Собою, всем, что он есть. Но он не мог жить иначе. После разрыва с отцом последовал тот отвратительный разрыв с тестем.

Иван болел корью; проводив врача, они втроем остались в столовой. Дула кошава[41], какой до сих пор не помнили. Тодор Тошич принялся убеждать его вступить в либеральную партию, а он ему резко возразил:

— Я не хочу загубить жизнь ни в твоей партии, ни в Ачимовой. Я не хочу политики и власти. В Сербии любой грамотей удачлив в политике.

— А для чего же ты тогда учился и тратил в Париже Ачимовы дукаты? Не хочешь в партию и в государственное стойло. Не хочешь кататься на коне, которого кормят другие. Которого кормит вся Сербия. Не хочешь входить в дверь, которая перед тобой сама отворяется, да? Не любишь сгибать негнущиеся шеи, так, зятек?

— Не люблю и не буду. Я хочу знаниями и чем-то другим послужить этой несчастной стране. Я хочу служить прогрессу.

— Я, положа руку на сердце, знаю многих почтенных отцов семейств, которые до женитьбы посещали бордели. И, приезжая в Пешт, они всякий раз заглядывали в бордель. Но они не открывают бордели в Белграде и Крагуеваце.

— Будь спокоен, я не принадлежу к таким почтенным отцам семейства.

— Значит, говоришь, твердо решил не заниматься политикой и не стремиться к власти?

— Сербам нужны фабрики и учителя, а не партии и политиканы.

— Только этого недостает Сербии. Чтоб вконец испортить и доконать сей тронутый гнилью народ. У Европы есть фабрики, мой-господин доктор, потому что у нее нет нашей кукурузы, нашей сливы, наших свиней.

Он постукивал по ладони чубуком, а в их комнате заплакал Иван.

— Ты принес в этот дом мешок тряпок и палку. Чтоб напоминать мне о своем Ачиме. Ты поэтому с тростью ходишь?

— Я люблю палку и потому, что мой отец любит ходить с палкой.

— Ладно, пускай. Но запомни, мой зять Вукашин, то, что ты мне сегодня вечером рассказывал о фабриках и прочих европейских штучках и борделях, коли ты человек семейный, я бы тебе не советовал писать в газетах. Хотя бумага все терпит. На эту свою фабрику плугов ты не получишь от меня ни гроша. Мое наследство перейдет к внукам. А от меня ты можешь разжиться разве что дукатом под Новый год. Если ты удачлив.

И тогда подошла Ольга, положила руки ему на плечи: «Я на твоей стороне, Вукашин». Да, во всех подобных ситуациях она умела класть руки ему на плечи.

А он после разрыва с тестем окончательно решил не приспосабливаться к местным обстоятельствам и людям, отбросил modus vivendi[42] как жизненный принцип и отверг всякую силу и ценность хитрости. И это, возможно; было фатальным. Он отказался от этого первого дара, необходимого для жизни, существования и победы. Он стал чиновником, разошелся с Пашичем и старыми радикалами. Он не желал прислуживать Пашичу, отвергнув политику как искусство, которому учатся у Макиавелли. А потом вовсе оставил министерство иностранных дел, вошел в руководство новой партии независимых радикалов, сделался редактором оппозиционного «Одъека». От «своего» и «нашего» в своей позиции и принципах удалился настолько, что не мог более к ним вернуться без того, чтобы ему не стало тяжелее, чем есть. Дорого заплатил он за какое ни есть уважение и доверие людей. За какую ни есть репутацию честного и упрямого чудака.

Только ли это? Разумеется, его больше уважали, чем любили. Да, он желал этого. А итог?

Какую роль сыграл он при переводе Сербии в новую эпоху? Чего он достиг со своей упрямой принципиальностью, со своей последовательностью, неприятной людям, с этими своими громоздкими, народу непонятными и неприемлемыми идеями? Самый популярный противник Пашича и «стариков». Вечный полемист. «Моральный меч Сербии» — называют его некоторые горячие профессора и студенты. Меч без эфеса и ножен, голое лезвие в руке. И чего он еще добился, чего достиг?

С тех пор как он поступил в гимназию, отец вдалбливал ему: «В Сербии и с высшим образованием можно стать стражником; и с большими деньгами умирают под забором; и с разумом оказываются в дураках. Если хочешь добиться чего-то большего, берегись, сынок, чтобы этот злобный воровской мир не узнал, что ты любишь!»

И когда же, следовательно, он не ошибался?

12

Воробьи щебетом возвестили Вукашину о наступлении рассвета. Испуганно, суматошно, стайками налетают они и клюют серую субстанцию, что жмется к плотным, ее рукою натянутым занавесям, чтобы продлить ночь. Последний миг, чтобы хоть на минутку спастись во сне. С такой головой, в такой муке — как ему сегодня определить свою позицию? Ради чего он может и должен определить ее? Ради потомков? Ради предателей и потомков. Предатель потомков? Во имя будущего, какого и чьего? Ему необходим сон, чтобы хотя бы на несколько мгновений забыться, чтобы тьма залила мозг и погасила невыносимое жжение. Он лег на спину, вытянул вдоль тела руки, расслабился. Воробьи клевали мозг. Он пальцами заткнул уши, чтоб их не слышать. Больно и так. Сон не приходит. Все, чего коснулась эта ночь, все, что он произнес со вчерашнего вечера, и все, что осталось невысказанным, не только мучает, но и навалилось навсегда. Ничто в человеке не бывает столь грязным и гадким, как грязны и гадки некоторые произнесенные слова. Ни страх за жизнь Милены и Ивана, ни эта глухая боль, которую война внесла, всему в его жизни изменив место и значение, не походят теперь на себя.

Испугавшись собственного вздоха, он открыл глаза. Он в глубине жаркого и мягкого логова, затравленный, заваленный серостью рассвета и предметами, останками своего прежнего жилища, барского дома, когда-то бывшей их жизни.

Чемоданы, ящики, коробки, закачалось серое в сером, в хищном щебете воробьев по желобам и ореховому дереву. Эти вещи вокруг него не загорелись бы, если б он сейчас их зажег. Нет, от его слов. Груда их слов, вышептанных сегодня ночью, лежит на постели и поверх вещей. Если б он говорил громко, если б мог кричать, было бы тяжко по-иному.

Ольги давно не слышно. Лежит неподвижно, однако упрек исходит от нее. Ее разочарование наполняет комнату до потолка. Он заорал бы, если б она сбросила свой платок с глаз и взглянула на него. Он напряженно вслушивался в ее дыхание. И оно тоже не было прежним, ее, обычным. Тому, что он сейчас к ней испытывал, нет названия, и это не похоже на знакомые ему чувства.

В прихожей открывались двери, хлопали на полу шлепанцы: старики выходили мочиться. Служанки и хозяйки перекликались, готовились идти на рынок. Громыхали колодцы по соседству, стучали ведра. Откашливались курильщики.

Он закрыл глаза. Хоть бы лоскуток тьмы проскользнул мозгом. Где-то зазвучала военная труба. Играли зорю. Никогда он не слышал побудки в Нише. Часто слушал вечернюю зорю в казарме, возвращаясь с прогулки, тогда мысленно он был с Иваном. Далекий и пронзительный звук трубы отзывается во всем теле: вот Иван встает, полусонный одевается, заправляет койку, спешит умываться… В единственном письме, адресованном отцу — в остальных он обращался к матери, а ему посылал привет, — он жаловался, что приходится рано вставать. Только на это и жаловался, да и то одной фразой, мимоходом. Все прочее, писал, в порядке и интересно. Ничего не скажешь, куда как интересно в скопленской казарме. Ему, который поздно ложился, читал до рассвета, а во время каникул спал до обеда. Теперь он встает на заре. А если их в самом деле погонят на фронт?

Жена вздохнула. Наверное, о том же думает: как Ивану в эту минуту хочется спать. Если она не перестанет вздыхать, он задохнется от воспоминаний, общих для них, от боли.

Он оцепенел, сжался, удалось прикоснуться ко сну. На рассвете засыпает даже приговоренный к смерти. Но труба продолжает играть Ивану подъем. Или, может быть, призывает строиться на завтрак. Чай или какая-нибудь похлебка? «Мама, пожалуйста, не посылай мне еды. И пирожных. Мне вполне хватает того самого гнусного харча, от которого я поправился на два кило». Это он-то, брезгливый, который ничего не ел, не понюхав. Сразу после заседания он сядет в поезд и поедет в Скопле. Отвезет сыну очки. Передаст заветное письмо, написанное перед отъездом Ивана в Париж, которое не хватило духу отдать на вокзале при прощании. Там он сказал, чего ждет от сына. Каким ждет его из Парижа. Однако в последнюю минуту испугался своих собственных слов. Испугался перегрузить парня любовью и своим тщеславием. Нет, испугался открыть ему свои цели и раны. Испугался Вукашина в нем. Судьбы Ачима испугался. Теперь он вручит ему это письмо, адресованное «Ивану, однажды ночью в Париже». Пусть прочитает его в казарме. Ему он выскажет то, чего не сказал Ольге. Чего ей не может сказать. И то, чего не мог Скерличу и не может генералу Мишичу сказать. Они досыта наговорятся; он объяснит ему, почему не играл с ним и не шутил. Они подружатся. Он покажет ему, как его любит. Или он этого не знает? Смеет в этом сомневаться? Из-за того, что отец был строг и держал сына на расстоянии. Из страха за сына был он таким. Из страха любви. Да, только из страха.

Самый корень мозга горит у него. На рассвете должен заснуть даже смертник. Трубач проник в самое темя. Сверчок в стене.

В столовой растапливали печь, слышались утренние приветствия, разговоры о том, кто как спал, просили варенья и свежей воды. Возвещается начало ежедневных страданий за родину. Наверняка слышали, о чем они говорили ночью, даже шепотом. Поскорее бежать отсюда. Он быстро поднялся.

Стоял в узкой расселине между кроватью и чемоданом, задерживая дыхание: только бы она не сняла с лица свой платок.

— Здесь живет господин Вукашин Катич? — донеслось из прихожей.

Кто так рано его ищет? Он торопливо одевался. Только бы она не сняла с лица свой платок. Соседи стучали в дверь, звали.

— Иду, сейчас иду!

Одетый, он берет шляпу и трость, слышит ее вздох и шепот, остановился, но не повернулся к ней.

— Я не хотела, чтобы ты унижался. Я только пыталась спасти Ивана. С твоей помощью. Другого человека для этого у меня нет.

— Я понимаю.

— Этого мне мало.

— А если и меня нет, Ольга?

Он не смел взглянуть на нее. Шум в прихожей не позволял расслышать ее шепот. Он рывком открыл дверь и вышел в просторную прихожую, вокруг жандарма, который вчера доставил его к Пашичу, толпились беженцы в халатах и пижамах.

— Что вам угодно, унтер-офицер?

— Господин Пашич срочно приглашает вас к себе. Как можно скорее, пожалуйста.

— Я приду в обычное рабочее время. И прошу вас ничего мне не объяснять. Я знаю, что сегодня срочно и в чем мой долг.

Говор и любопытные взгляды соседей. Он ждал, пока жандарм уйдет, чтобы пойти следом. Он задыхался от запаха постелей и ночного пота; он не мог видеть эту неприбранность и распущенность мещанско-господского быта. Ему претила бесцеремонность жизни в эвакуации, которая с национального стиля бытования сорвала чешую хоть каких-то правил поведения, которые отчасти скрывали нашу подлинную природу. Теперь мы, по сути дела, обнажены, независимо от того, в мундирах ли или в постельных тряпках. Мы можем быть тем, что мы есть. Мы лишены обязанности притворяться. И для лжи у нас больше нет причин.

— Я не имею понятия о мирных переговорах. Это тыловая сплетня, господин Живанчевич. Я вам говорю: неправда, будто мы просим мира у Австрии. Что нам еще остается, как не вести бои до самой Джевджелии. Ну, госпожа, откуда мне знать, какой приказ отдал сегодня ночью воевода Путник? Кто вам сказал, что король бежал в Черногорию? И вы верите новостям, которые служанка принесла вам с базара? Пустите меня, пожалуйста!

И едва за ним хлопнула железная калитка и он оказался на улице, остановился перевести дыхание. Сперва нужно набрать воздуха, чтобы немного очиститься и освободиться от ночной муки. Дома и деревья колышутся и плывут в сером облаке. Что нужно от него Пашичу так рано? Прорыв на фронте, Македония, давление союзников. Что бы ни случилось, хуже, чем сейчас, быть не может. Чем давно уже есть. Уехать в Скопле, к Ивану. Сейчас же. Объяснить ему причины и смысл этого кажущегося равнодушия к нему, подавляемой нежности, той системы грубости, которая называется отцовской педагогикой. Уехать в Скопле до заседания? Сегодня, во всяком случае. Я не приношу тебя в жертву, сын. Ничему не приношу тебя в жертву. Ничему.

Стук шагов, топот, людской говор. Приближается колонна австро-венгерских пленных, окруженная женщинами и какими-то людьми в штатском, которые им что-то суют и берут за это деньги. Торгуют сербки и сербы. Продают им еду, продают и их самих, побежденных врагов. Все продается. И все убивают. Тянется, останавливаясь, ползет мимо плотная колонна пленных. Он не может идти рядом с ними. Пусть минуют эти живые остатки летней сербской победы на Цере. Те, что своими бедами и ранами погасили боевую ненависть и вызвали сочувствие сербов. У вечных рабов появились первые рабы, и они смотрят друг на друга не как враги, но как попавшие в беду люди. Они жалеют друг друга, искренне жалеют. Воины великой империи, ставшие пленниками маленькой сербской армии, эти жалкие трусы, легко убедившие нас в том, будто мы — самые большие герои первой мировой войны. И эти несчастные дали нам историческое право на безумие величия, эту дурную блажь сербов. Болезнь, которой все сербство заразилось у Куманова и на Брегалнице[43]. Кто же не испытывает благодарность к этим побежденным за то, что они существуют и что ежедневно тысячи их проходят по улицам Ниша, возвышая его и утверждая его значение как военной столицы сербов? Они ему улыбаются? Повернули небритые лица и улыбаются. Он протер глаза: чему они улыбаются? Среди них нет никого, кто бы его знал. Может быть, потому, что видят сербского «господина» и ликуют оттого, что их армии продвигаются вперед.

Он шел вдоль стены по тротуару медленным, неверным шагом, ощупывая неровности дороги; за спиной звуки швабской речи, смех — что это с ним происходит? Он спотыкался, увлекал себя вперед своим широким шагом по кривой, серой улице, стесненной кровлями. Черепица куда-то уплывала.

Он поверил в спасение, лишь отворив дверь пустой парикмахерской. Стоялая вонь, смрад грязной мыльной пены обдали его. Цирюльник кланялся, назад хода не было, куда денешься небритым? Он повесил шляпу и провалился в кресло; в зеркале встретил самого себя: череп пробит какими-то узкими ржавыми дырами. Одного глаза нет, дыра на верхней губе оставила лишь концы густых подстриженных усов, лоб в провалах, серебристые волосы порыжели в нескольких местах, нет уха, под самым горлом вместо галстука — большое ржавое пятно и следы мух.

— Побрить и массаж лица.

— Не беспокойтесь, господин Катич. Все будет довоенное.

— Я хочу чистое, а не довоенное.

— Через пару дней в Сербии не будет ни голов, ни цирюльников. Будет чисто.

Он подвинул голову, стараясь, чтобы оба глаза уцелели на этом изрытом черепе. Лупит по голове, трет нос. Пропахивает мягкие морщинистые мешки под глазами.

— Держите голову, господин Катич.

— У вас дрожат руки.

Зарежет его этот старый скелет. Но он будет молчать. Пусть болтает. Заседание парламента начнется в десять. На эту сербскую рулетку, которую сейчас крутят ветры из Петрограда, Парижа, Лондона и которую по-своему тормозит или подталкивает Пашич, сегодня нужно поставить все, что он приобрел за двадцать лет. Весь этот свой так называемый моральный и политический авторитет. Положение оппозиции. Славу недруга Пашича. Свободу говорить по велению совести. Если он выскажется за удовлетворение требований союзников и передачу Македонии, народ будет считать его предателем. И дети тоже. Милена, во всяком случае. Он на всю жизнь опозорит детей. Пашичу он больше не сможет быть достойным противником. А это означает конец политической карьеры. Если он будет противиться давлению союзников и защищать эту роковую Македонию, то риску подвергнется самое существование сербского государства, все созданное в течение века. Он за неизвестность и неисчислимые жертвы. Какая неизвестность! Это самоубийство Сербии. Не соглашаясь на аннексию Македонии, он принимает альтернативу Пашича. А что думает генерал Мишич? Промолчать на сегодняшнем заседании? Если сегодня молчать, когда решается судьба государства, теряешь право когда бы то ни было заниматься его судьбой. Тогда нужно замолчать навсегда. И опять это конец его жизненной цели, конец надежде и мечтам о великой роли, которой он подчинил свою жизнь, навлек на себя ненависть, приобрел стольких врагов. Он лишился спокойствия и радости. И детей. Даже детей. Ему пришлось пережить минувшую ночь. Ночь, которая растерзала его.

— Вы дрожите, вам холодно, господин Катич. С завтрашнего дня начну топить. Дрова дорогие, мужики господам отплачивают за войну.

— Нет, мне не холодно. Это вы дрожите. — Он прижался к спинке кресла, чтобы унять дрожь. За такой ночью должен последовать еще более ужасный день. Немедленно написать письмо Милене. Вероятно, вовремя эвакуируют госпиталь из Валева. Если в жизни царят вечные законы, если всему известен конец, то почему люди всегда совершают роковые ошибки? Почему к кладбищу не идти каким-нибудь иным путем? Существует ли он?

— Ко мне Бацко забегал, рассказывал о последних телеграммах. Ловко нам свинью подложили наши великие союзники. Так и надо, раз мы как скотина погибаем за буржуев и империалистов.

— Вы социалист?

— Я, господин Катич, красный с тех пор, как себя помню. Таким я и умру. Я Светозара Марковича слышал в Крагуеваце и несколько раз его бесплатно, как товарища, брил. Я ненавижу Пашича и его радикальных жуликов больше, чем турок. По мне, так хоть под болгарином, немцем, турком жить, только пусть Пашича сбросят с сербской шеи. Скажите мне вы, независимые — вы вроде бы чем-то отличаетесь от пашичевцев, — за что у меня швабы Должны убить единственного сына? За чье государство он погибает, спрашиваю я вас, господин депутат? За короля и буржуев? За вашу свободу на нас ездить и нас погонять?

Он порезал его, и Вукашин вздрогнул:

— Вы меня чуть не зарезали! Успокойтесь, пожалуйста!

— Я очень рад, что вы у меня сегодня первый клиент. Вас считают честным и опытным. Не знаю — вы недолго были министром, недолго находились у кассы.

— Прекратите, вы царапаете меня!

— Когда этот жулик Пашич убежит в Скопле? Бацко сказал, что вы с Пашичем вчера вечером два с половиной часа просидели с глазу на глаз.

— Правительство не переедет в Скопле. Сын у вас на фронте, и нет смысла, почтенный, распространять ложные вести и сеять панику. Сейчас самое важное — сохранить спокойствие и веру в себя.

— Сейчас, господин мой Катич, самое важное то, что головы крестьян и рабочих стали дешевле овечьих. Трактирщики, торговцы, баре просиживают свои задницы в тылу да в штабах. Я спрашиваю вас, за чью родину погибают крестьяне и рабочие?

— Мой сын ушел добровольцем. И дочь — санитарка в Валеве. Я прошу прощения, что должен об этом сказать.

— Всяческое вам уважение за это. Что у вас кровь не совсем выцвела. Я слыхал, как вы говорили в парламенте. У меня и газета есть, где описано, как вы освободили Пасу Пелагича[44] из сумасшедшего дома… Есть у меня и твоя фотография с Васой Пелагичем, когда ты был нам товарищем. Хочешь, покажу?

— Не нужно. Я спешу.

Цирюльник продолжал яростно поносить Пашича, союзников, капиталистов.

Он не слушал. Что за день! Миновал нескольких цирюльников и угодил к социалисту. Чтобы тот напомнил ему о прошлом, втаптывая его, оплевывая своей трудовой, мелкой ненавистью во имя великой идеи. Фатальной идеи для молодого народа. Духовная мания величия балканской нищеты. Сербская трагикомедия. Да, и он в это крепко верил. Поэтому и был социалистом. Неужели сейчас только Иван и Милена спасают его от презрения этого разгневанного брадобрея? Иваном и Миленой должен он доказывать свою гражданскую честность и свой патриотизм. Куда зашла жизнь? Вот и лицо у него без глаза и без подбородка. Почему в такую рань опять зовет его Пашич? Может, в самом деле готовит капитуляцию? Ищет поддержки, чтобы начать мирные переговоры? Он никогда не играет ва-банк. Никогда не ставит только на одну карту. Он предпочитает небольшую, но верную власть, нежели полную, но ненадежную. Этот мастер, скорее всего, и не за мир, и не за капитуляцию. За царствие небесное — тоже нет, наверняка. И не терзают его принципы, и не думает он о последовательности. Если сегодня станет петлять, нужно требовать его отставки. Осудить его как неспособного руководителя и воинственного труса.

— Массировать лицо не нужно. Разрешите мне самому умыться. Хоть вода есть, несмотря на войну. Полейте холодной.

— Я слыхал, господин Катич, будто в Пеште и Вене цирюльни не воняют.

Помолчав, он заплатил ему в два раза больше.

Цирюльник с гадливостью вернул лишнее и рявкнул:

— Во время войны я бакшиш не беру!

Не попрощавшись, Вукашин вышел. Ему было плохо, его тошнило.

Медленно шел он к зданию, где размещалось правительство. Без четверти восемь. Нужно выпить кофе и немного прийти в себя. Вот корчма «У Калчи». Полно народу. Может, здесь удастся спокойно выпить кофе. С трудом протиснулся он сквозь шумную толпу к стойке; его прижали к самой стене, и это было ему на руку. Воняло ракией, воняло табаком, воняло людьми. Попросил двойной кофе покрепче, ждал, слушал.

— Чира, двойную лютую. Ты, Бацко, что-то слишком много плохого слышал. Хорошо вам, если вы не слыхали. И мертвым. Говори, Бацко, я ночью глаз не сомкнул. Отступление продолжается. Я тоже на заре смылся от бабьего воя и стонов. Вторая армия целую ночь бежала. Слушай, не мой сейчас посуду. Вы там, в углу, не стучите костяшками. Оставляют Белград? Точно, убогие вы мои господа. Мир кровавый и темный. Пашич с рассвета сидит один в кабинете. Никто не знает, о чем он говорил по телефону с воеводой Путником. Никого не принимает. Ни Протич, ни Пачу[45] не смеют носа сунуть. Только Йоца таскает ему телеграммы. Девяносто два процента веса человеческого, дорогие мои, составляет вода. Пар, вонючий пар. Корень у мира сгнил. С тех пор как Каин убил Авеля, не было большей несправедливости. Сербия все балканские счета оплачивает. Что вам сказать? Скажи, что Пашич говорит. Молчит. Ворошит бороду и молчит. Конец нам, братцы. Чира, всем по одной. Все мы сербы. Бацко, а скажи, что царский министр Сазонов в телеграмме пишет? Легко Пашичу с Сазоновым. Шепнул бы царю, что надо. А сегодня ночью поступили новые телеграммы от английского министра Грея и французского Делькассе. Не дают они нам патронов, а продают Македонию. Вот они какие, эти французы и англичане. Иуды искариотские. Братцы, потерпите, не ругайте союзников. В Нише полно шпионов. Да какие там шпионы, доктор! Маленькое мы государство для шпионов. Бросьте трепаться, люди. Выдержали мы пять веков под турками и пять визирей на шее. Выдержим и этих нынешних царей, и всех этих Греев и Сазоновых. Однако негоже, что Пашич молчит. Верно, неладно это. Неужто в этом провонявшем Нише не найдется дома без мышей? Что тебе мыши, приятель, когда швабы Мачву заняли. Какие швабы? Степа и Путник дадут жару Потиореку[46], не беспокойтесь. Теперь судьба Сербии от мышей зависит. Эх ты, страна милая, в самом ты сердце. Русский посланник Штрандтман опять целую ночь из-за мышей не спал. Глаз не сомкнул. Неужто посланник такой империи, России, боится нишской мыши, братцы, а? В России полно медведей, и вот тебе на, этот Штрандтман боится сербской мышки. Не ори, помолчи, у человека нервы слабые, да еще не выспался, вот и представь себе, какие он депеши царю из Ниша отстукивает. Давайте, братцы, всех мышей переловим. Слушайте, люди, ведь эти мыши перегрызут канат, за который ухватилась Сербия. Да не Сербия, а Пашич. Чиро, налей всем за помин души моего сына Слободана. Когда, господин судья? Вчера вечером мне сообщили. Снарядом. Господи, упокой его душу. Всех нас изничтожат. Сербская артиллерия три дня молчит. Нет снарядов у сербских пушек! Молчат сербские орудия! — вопит отец Слободана.

Встрепенувшись, Вукашин посмотрел на него. Он казался скорее раздосадованным, чем подавленным, этот отец Слободана. И не искал сочувствия, нет. Он хотел понять назначение сербской артиллерии.

— Эта война — война артиллерии! — кричал отец Слободана.

У Вукашина не было сил выпить вторую чашку кофе. Заплатив, он стал пробираться к выходу. И сейчас ему искать протекцию для сына? Гнусно.

— А что вы, господин Катич, скажете о нынешнем положении?

Это Бацко схватил его за лацканы. Никогда не доводилось Вукашину видеть такого искаженного лица под черной шляпой. Вокруг все затихли.

— Я буду выступать сегодня в парламенте. Вы услышите. Извините, я тороплюсь. Да, положение серьезное. У нас нет боеприпасов для артиллерии. Но я не пессимист. Нет, ни в коем случае.

Он шел медленно, разглядывал опавшие мертвые листья. У него нет права на печаль. На ощущение беды еще менее. Потому что он может, испытывает потребность, должен во имя чего-то обманывать людей и утверждать, будто он не пессимист. И именно сегодня, громогласно. Перед этим отцом, который в трактире устроил панихиду по сыну. Жалкое лицемерие. Он проведет с Иваном неделю. Каждый вечер будет с ним. После его возвращения из Парижа они лишь мимоходом, за обедом, толковали о фронте и разных разностях. Он скажет ему все, что тот должен знать. Отдаст заветное письмо. Поздно. Любовь не возмещают. Ничем. Это чувство имеет свое и только одно-единственное время.

Его остановила внезапная тишина.

От вокзала двигалась колонна сербских раненых. Люди молча останавливались вдоль тротуара, словно приближалась похоронная процессия. Он отступил к стене, стоял. Неприлично идти, когда эти люди, с забинтованными головами, руками, на костылях, небритые и измученные, без шинелей, в рваных мундирах, обессиленно плетутся, искоса поглядывая на онемевших женщин и штатских мужчин. Проходят, ни у кого из раненых нет очков. Проходят сотни, он не видит среди них ни одного в очках. И, думая только об этом, он торопливо шагает через мост к правительственному зданию.

В приемной перед кабинетом Пашича он застал человек десять министров и лидеров различных партий, настолько озабоченных и безмолвных, что остался у двери, негромко поздоровавшись, точно вошел в дом, где лежит покойник. Опираясь на трость, смотрел прямо перед собой, из-за каких-то политических дел он за два месяца не удосужился навестить сына в унтер-офицерском училище. Не успел. Должно быть, он слишком громко вздохнул, однако это не привлекло ничьего внимания.

В приоткрывшуюся дверь выглянул Пашич и негромко его позвал. Не глядя по сторонам, он быстро вошел в просторный кабинет и ощутил некоторое облегчение, когда служитель притворил за ним дверь.

Пашич, изогнувшись, облокотился на пустое кожаное кресло.

— Я обдумывал то, о чем мы вчера говорили, — промычал задумчиво, тоже неподвижно глядя перед собой. — Если капитуляция, мы снова оказываемся там, где были перед Первым восстанием[47]. Или драться до конца? — И поднял на него взгляд. — Видишь ли ты, Вукашин, какой-нибудь третий выход?

— Не знаю, господин премьер-министр, добрый ли я вам в эту минуту советчик, — помолчав, пересохшими губами произнес он. И ему стало легче после неожиданной и искренней фразы.

— Видишь ли ты что-нибудь, что можно сбросить с горба народа? Чуть облегчить его. Хрустнет у нас хребет.

— Вы знаете мое мнение. И мнение оппозиции о вашей политике. Трудно сказать, все ли истинно и объективно. Я не знаю. Может быть, сейчас время других истин. — Пашич словно бы усмехнулся? Он заметил у него в глазах желтые искорки.

— Мне, Николе Пашичу, никогда не мешала оппозиция. Неприятности мне доставляли и больше всего причиняли зла мои сторонники и единомышленники…

— Вы, конечно, хотели мне что-то сказать о сегодняшнем заседании парламента? — нахмурившись, изменившимся голосом прервал его Вукашин.

— Заседание Народного парламента переносится. Путник требует, чтобы правительство завтра было в Валеве при Верховном командовании. Армия, говорит он, накануне развала, и нам сообща предстоит решать, что делать. А я судьбу Сербии не хочу решать без оппозиции. Поэтому мы немедленно все вместе выезжаем в Валево. Это я и хотел тебе сказать. Я считаю, Вукашин, крайнее время создать коалиционное правительство. Договориться и объединиться, если уже не поздно.

И он наклонился к нему, коснулся бородой его лица, заполнил ею его взгляд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Р. А. Рейс[48]. «Как австро-венгры вели войну в Сербии». (R. A. Reiss. Comment les Austro-Hongrois ont fait la guerre en Serbie. Observations directes d’un neutre, Paris, Armand Colin, 1915.)

«Уже с давних пор могущественная Австро-Венгрия решила раздавить маленький сербский народ, народ столь демократический и столь свободолюбивый. Независимая Сербия как магнит привлекала к себе симпатии всех австро-венгерских подданных сербского происхождения, а кроме того, эта страна стояла поперек пути к Салоникам, куда так долго и так пламенно стремилась Австро-Венгрия. Народ империи нужно было подготовить к мысли об уничтожении стесняющего соседа. Начало этому положила австро-венгерская пресса, которая при поддержке, германской печати начала кампанию систематической клеветы на сербов. С точки зрения этой прессы, в мире не было больших варваров и более гнусного народа, чем сербский. Низкий по своим инстинктам, грабительский народ цареубийц, эти жуткие сербы оказались воистину кровожадными. Попавшим в плен солдатам они отрезали носы и уши, выкалывали глаза, кастрировали их, — как писали газеты.

Австро-венгерские солдаты, попавшие в Сербию и оказавшиеся среди людей, о которых они всегда слышали как о варварах, были проникнуты чувством постоянного страха и, вероятно, из страха перед воображаемыми зверствами первыми стали совершать действительные. Известно, что вид крови превращает человека в кровожадного зверя. Войска оккупантов охватил приступ подлинного коллективного садизма.

Ответственность за жестокие преступления падает, однако, не на рядовых солдат, ставших жертвами диких инстинктов, которые спят в человеке и которые были выпущены на свободу преступной рукой военного начальства. То, что я описал, равно как и непосредственные свидетельства жестокости австро-венгерских солдат, говорит о сознательной подготовке кровопролития со стороны военного начальства.

Вот невероятный документ, который я точно перевожу с немецкого и который начинается следующим образом:

«К. und К. 9. Korpskommando[49].

Инструкции о мерах по отношению к населению Сербии.

Война ведет нас в страну, населенную людьми, питающими к нам фанатическую ненависть, в страну, где убийство, как показала катастрофа в Сараеве, рассматривается высшими законами государства как дозволенное, законное и даже восхваляемое дело.

По отношению к такому народу совершенно недопустимо мягкое и гуманное поведение, более того, оно даже вредно, ибо всякое мягкосердечие, иногда возможное на войне, здесь подвергает наши войска серьезной опасности.

Исходя из этого, приказываю в течение всего периода военных действий в Сербии проявлять против всего без исключения населения этой страны максимальную суровость, максимальную твердость и максимальное недоверие».

Это было подписано австрийским генералом, представителем правительства, которое, как известно, подготовляло многочисленные казни на основании ложных документов, сфабрикованных его посольством в Белграде[50].

Далее в инструкции говорится:

«Не допускается брать в плен граждан враждебной нам страны, не носящих военную форму, но вооруженных, будь то отдельные личности или группы. Они безусловно должны быть уничтожены».

Австро-венгерскому генеральному штабу, как и всем другим, было известно, что сербские военнослужащие третьей очереди призыва, так же как и добрая половина солдат второй очереди, никогда не получали форменного обмундирования. Распространение подобной инструкции является, следовательно, открытым призывом к убийству этих солдат, призывом, которому военнослужащие оккупантов следовали пунктуально.

«При движении войск через населенные пункты заложники должны быть задержаны насколько возможно дольше до выхода из селения всей колонны, их следует безусловно уничтожать, если по войскам будет произведен хоть один выстрел.

Безусловно запрещается колокольный звон, а в случае надобности колокола могут быть вообще сняты; каждая колокольня должна быть занята караулом.

Богослужение разрешается только под открытым небом перед церковью.

Все время богослужения у церкви должен находиться дежурный взвод в полной боевой готовности.

Любое лицо, встреченное за пределами населенного пункта, особенно в лесу, рассматривается как член банды, который располагает спрятанным оружием; у нас нет времени разыскивать это оружие, поэтому подобных лиц следует уничтожать, сколь бы безобидными они ни выглядели…»

Вот еще один бесспорный призыв к убийству. Любое встреченное в поле лицо безусловно считается членом боевой организации и подлежит уничтожению!

Эти слова я могу квалифицировать только как призыв к расправе с мирным населением…»

2

Телефонные переговоры с Пашичем породили в душе воеводы Путника самые тяжкие для командующего сомнения: неуверенность в своей оценке понесенного за последние дни поражения. Страх, как бы не преувеличить размеры этого поражения, он испытывал и до первого разговора с Пашичем, поэтому проверял себя в беседе с генералом Живоином Мишичем, своим помощником, мнением которого дорожил.

— Будь вы, Мишич, Верховным командующим сербской армии, как бы вы оценили ее теперешнее положение?

— Я также считаю наше положение весьма неблагоприятным.

— Всего лишь весьма неблагоприятным?

— Всего лишь. До тех пор пока люди сражаются, я полагаю, невозможно такое неблагоприятное положение, которое нельзя было бы изменить, — ответил Мишич, точно во время экзамена на чин майора, когда Путник был председателем экзаменационной комиссии.

— Вы, Мишич, верите в эту возможность, хотя всего лишь через три месяца после начала боевых действий армия у нас сократилась почти вдвое? И даже эти уполовиненные войска остались без боеприпасов, о чем вы мне докладываете каждое утро. Солдаты босые и раздетые, а приближается зима. Противник же удвоил свою численность и беспрепятственно продвигается на фронтах Первой и Второй армий. И вы, стало быть, оптимист?

— Да, господин воевода. Эту войну выиграет тот, кто может дольше терпеть поражения. А я не знаю, есть ли такой противник, который может равняться с нами в силе терпения.

На том разговор и окончился. Возражать подобным оптимистическим утверждениям Путнику казалось бессмысленным. От сотрудника, который столь упрощенно и ограниченно оценивает нынешнее состояние сербской армии, нечего ожидать дельного совета. Но даже такое суждение Мишича убедило Путника в своей правоте и побудило без оптимизма высказать Пашичу свой взгляд на вещи. Правда, его очень смутило и напугало холодное и упорное неприятие министром-президентом подобной оценки ситуации, в которой находится сербская армия, и ее шансов. И хотя во время последующего разговора Пашич согласился прибыть на другой день вместе с членами кабинета к Верховному командованию, в неодолимой жесткости слов премьер-министра об ужасных потерях чувствовалось превосходство, явно не соответствовавшее положению и функциям, которые этот человек выполнял в государстве. Это превосходство прежде всего подразумевало здоровье, которого у него, Путника, не было и которое ухудшалось с наступлением осенних дождей и холодов; но в превосходстве Пашича ощущалась и сила, позволявшая не поддаваться событиям, сколь бы они ни были тяжелы, сила, которой именно он, Путник, должен обладать более других в Верховном командовании. И не только в Верховном командовании. А может быть, им уже безразлично, что до сих пор он проявлял эту силу, не соглашаясь ни на какие перемены в работе и системе отношений внутри аппарата Верховного командования, перемены, которые напоминали бы о чрезвычайном положении, соответствовавшем положению на фронтах (чего вообще требовал регент Александр, как Верховный командующий, и к чему склонялся генерал Мишич, как его собственный помощник). Стремясь сохранить «обычный порядок» в работе Верховного командования, он старался сохранить и свои будничные привычки. Он позвонил ординарцу, чтобы тот поставил к окну плетеное кресло: воевода любил встречать ночь, созерцая обнаженные липы под дождем и последние падающие листья. Если б облака так не прижались к земле, он поехал бы сегодня вечером на холмы за Валевом полюбоваться на тучки небесные, что более всего приносило ему успокоение и питало его раздумья о вечности и бескрайности мира.

Накинув шинель, он направился к окну в зале Окружного суда, но посреди огромного пустынного помещения с письменным столом и единственным плетеным креслом его остановил генерал Мишич.

— Господин воевода, воевода Степа решительно требует вас к телефону.

— Передайте ему, что мы завтра здесь с ним поговорим. Он, наверное, получил сообщение о завтрашнем заседании.

— Получил. И говорит, что завтра в Валево не прибудет.

Воевода Путник добрался до стола и взял трубку.

— Слушаю тебя, Степа.

— Я только что вернулся с позиций Моравской дивизии. Я видел, как германская артиллерия сравнивает окопы с землей и громит наши укрепления. А мои орудия должны молчать, потому что я приказал сохранить по три последних снаряда.

— Я слушаю тебя, Степа.

— Надо видеть, Путник, как заградительным огнем они одним залпом уничтожают у нас целые роты… Это бойня! Настоящая бойня для сербской армии!

Воевода Путник прикрыл ладонью трубку и шепнул Мишичу:

— Да он плачет! — и продолжал в телефон: — Погоди, Степа… У меня это тоже пятая война. И я знаю, что такое заградительный огонь!

— Не знаешь, Путник! Это не сражение между двумя армиями! Это истребление сербской армии. Истребление беспомощных!

— Я тебе, Степа, вчера вечером сказал, что и у Пашича, и у союзных представителей я третий раз настоятельно потребовал самым срочным образом доставить артиллерийские снаряды, которые мы уже оплатили.

— Что мне от твоих требований! Я больше не желаю командовать армией, у которой нет артиллерии. Я звоню тебе, чтобы сообщить: я подаю в отставку, я не желаю больше командовать Второй армией. Передай это Верховному.

— Благородно, Степа. Благородно, воевода… — Чтобы успокоиться, Путник присел на стул, покрытый солдатским одеялом.

— Я нахожусь в вашем распоряжении и прошу немедленно назначить нового командарма.

— А кому мне подать прошение об отставке, если я возглавляю Верховное командование страны, у которой нет оружейных заводов и которая подверглась нападению со стороны европейского государства, имеющего пятьдесят таких заводов? Перед кем мне отчаиваться и оскорбляться тем, что я терплю поражения в неравной войне, что меня вот так незаслуженно молотят Хётцендорф[51] и Оскар Потиорек? Кому, Степа Степанович, оберегая свою честь и полный жалости к армии, могу я сегодня подать такое прошение?

— Королю и Пашичу! Политикам! Пусть эти господа сами посидят в окопах!

— А почему твои подчиненные не подают тебе прошений об отставке?.. Я спрашиваю тебя, почему они не подают, хотя имеют на это большее право, чем мы с тобой?

Генерал Мишич вышел из кабинета.

— Имеют, имеют, Путник! Потому что существует виновник того, что мы с пустыми руками и немощные встретили войну. Ты хорошо знаешь, кто этот виновник.

— Слушай, Степа… Мы с тобой старые солдаты. И еще на первом курсе артиллерийского училища в Крагуеваце усвоили, что такое воинский долг и что входит в компетенцию командира. Давай и теперь не будем на себя брать права, нам не принадлежащие. Иначе германские фельдфебели превратят нас в своих денщиков!

— Этого они сделать не могут, воевода! Я всегда могу умереть стоя!

— Теперь нужно стоя думать. Наш долг думать, а не умирать. Но об этом мы поговорим с глазу на глаз. Немедленно выезжай ко мне.

Он положил трубку и продолжал сидеть за пустым столом. И не стал поднимать ее на повторный вызов воеводы Степы.

В комнату вошел регент Александр и молча, не глядя на Путника, словно находился один, заложив руки за спину, встал перед развешанными на стене картами и принялся их рассматривать. Эта его привычка часто разглядывать карты и требование делать это вместе, рассуждая о положении на фронтах над обозначениями высот и изогипсов, вызывала у Путника раздражение, которое ему с трудом удавалось подавить. Именно так, над картами, поручики представляют себе великих полководцев, пусть их. Только бы он не предложил сегодня нанести какой-нибудь фланговый удар. Эти фланговые удары у Александра навязчивая идея. И только бы не изливал гнев на своих черногорских братьев за то, что они не проявляют активности на своем участке. Разговор со Степой он ему передавать не будет. Пускай завтра этот чувствительный воевода лично вручит отставку принцу-военачальнику.

Генерал Мишич положил на стол какие-то бумаги. Путник не расслышал, чье это донесение. Его это не интересовало. Он знает гораздо больше фактов, чем нужно, чтобы принять разумное решение. Он наблюдал за Мишичем: с какой угрюмой самоуверенностью тот неторопливо выходил. Мишич всегда самоуверен, всегда угрюм. Он только подает донесения и никогда не сделает ни одного важного предложения. Когда его не спрашивают, генерал молчит, а спросят, то его мнение, ясное дело, оптимистично. И регулярно повторяет требования на снаряды для артиллерии и на пулеметы. Заодно излил свой гнев на союзников. И ни малейшей инициативы, в чем вообще его отличительная особенность, за что, собственно, воевода и взял его помощником. Таким своим поведением он, ясное дело, мстит за увольнение на пенсию в прошлом году. Ладно, пускай и он свое возьмет.

— Дринской дивизии уже сегодня вечером придется оставить высоты четыреста двадцать и четыреста двадцать шесть, — произнес Александр, уходя и не глядя в его сторону.

Какое мне дело до дивизий и высот! — хотелось крикнуть ему.

Между Степой и Мишичем, над Степой и Мишичем, но под Пашичем и Александром как ему, Путнику, правильно думать и обдуманно поступать? Если искренно и честно, то неразумно, ведь для надежды нет настоящих причин, а без надежды нельзя вообще воевать и командовать армией… Пашич все важные решения о войне принял тогда, когда согласился вступить в войну. А раз война начата, от него, Путника, ждут только победы. И он тоже оптимист. Ох, эти оптимисты, этот оптимизм, эта философия рыболовов!.. Один у него помощник, другой — глава правительства! Между ними он может быть только пессимистом. Если война окончится поражением, Пашич ответственности не несет. Разбит он, командующий разбитой армии. Пашичу остается слава: во имя защиты свободы и независимости он имел честь и мужество вести войну с двумя европейскими государствами. Теперь самый тяжкий его долг быть последовательным. Упрямым. Сила глупых, особенность бездушных. За эту войну Сербии он, Радомир Путник, отвечает перед богом и людьми. Меньше за победу, больше за поражение. За размеры поражения. Размеры поражения! Что это такое? Стоя умереть, как говорит Степа, по-сербски биться до последнего вздоха, как вопят в тылу воинствующие патриоты. Или делать так, чтобы поражение обошлось минимальными жертвами, чтобы у народа осталась сила на жизнь и другую войну. А тогда надо поступать разумно. На разуме сейчас покоятся и честь, и героизм, и величие. Быть великим в поражении — значит быть честным перед лицом этого поражения, думать геройски. Думать разумно… По-своему, открыто, независимо от того, как поймут выше и нижестоящие.

Он позвонил ординарцу и не спеша направился к плетеному креслу, поставленному возле окна. Его завораживали эти перемены света и тьмы. Это возникновение ночи, появление звезд, раскрытие вселенной… Он не любил находиться в сумерках в комнате и замкнутом пространстве; в эти минуты он не мог работать, хотел побыть один. Неведомые, волнующие опасения переполняли его, чувства словно очищались и обогащались, мысли воспаряли. Перед неизвестностью вселенной собственная неизвестность была понятней; в неизвестности тьмы и звездных россыпей, рассеянных в бесконечности, все в себе и вокруг себя становилось виднее, чем днем. А это самое важное — отчетливо видеть: мы — мгновенье и пылинка. Ординарец укутал его в одеяло и пошел топить печь. Вернулся открыть окно; Путник хотел ощутить простор, землю, осень.

— На дворе очень сыро, господин воевода.

Он покосился на унтер-офицера Зарупеца, и тот быстро распахнул одну половинку окна. Путник согласился с таким непослушанием. Преодолевая кашель, жадно вдохнул свежесть осенних сумерек и запах мокрых деревьев. Ординарец принес зажженную астматическую сигарету, он жестом велел ему уйти; остался один, наедине с огнем в печи, за спиной. И огонь этот мешал ему сосредоточиться на мыслях о предельных возможностях сербской армии, которые должны обосновать его позицию для намеченной на завтра совместной встречи Верховного командования с членами правительства. Он не сводил глаз с обнаженной черной липы, мокнувшей под дождем, с которой ветер срывал последние листья. Попытался припомнить свои мысли о деревьях осенью, когда у себя в винограднике он, бывало, прикладывал ухо к стволу ореха, чтобы услышать движение соков к корням. Если бы в лесу можно было слышать осенью и весной эту жизнь соков в деревьях, какая бы это была музыка, какая песнь! Но человек этого не слышит, как не видит он самого прекрасного, как не понимает самого важного. И как не может лучшим образом поступить. Он осужден лишь этого желать, несовершенное существо, которое не примиряется со своим несовершенством, и не осознает его, и всегда стремится к большему, чем ему нужно, идет дальше, чем у него хватает сил. Потому и страдает. И справедливо, что страдает, точно так же, как справедливы эти его мучения по поводу судьбы своей армии. Он отчетливо видит: во тьме западной и северной Сербии сломалась, оборвалась длинная линия фронта; у его обороны нет формы. Дуги, и ничего больше. Точки и толпы. Беспорядок, устремленный в одном направлении. Рассеянная энергия. А человеческие действия, коль скоро они теряют форму, вместе с силою утрачивают и смысл.

3

Откуда столько ворон, что за напасть на Валево, думал Вукашин Катич, возвращаясь из госпиталя и торопясь на заседание Верховного командования.

Он должен воспротивиться отправке учащихся на передовую. Каковы бы ни были военные причины, принесение в жертву всей интеллигенции противоречит жизненно важным интересам Сербии. Он им это выскажет независимо от того, что завтра станут думать и говорить о нем. Высказать: прошли времена, когда народ проигрывал войну. Ныне лишь одно поколение может потерять свободу. Если за это время нация потеряет свою интеллигенцию, война будет проиграна независимо от того, чем она окончится на поле боя. Офицеры меня растерзают.

Он с трудом пробирался по тротуарам, заполненным горожанами, беженцами из Мачвы, которые молча стояли возле стен и на мостовых, глядя на длинную вереницу запряженных волами телег, битком набитых ранеными, которых с фронта привозили в Валево. Скрип и грохот телег нарушали тишину ранних сумерек, наполняли улицу гневом и отчаянием.

И скажет им: народ, который сегодня остается без интеллекта и знаний, не имеет причины радоваться миру; какое будущее можно оправдать такими жертвами? Для Сербии эта война может стать важнее утраченным в ней, нежели приобретенным. Разумно ли говорить об этом сегодня?

На крышах домов, сарайчиков и нужников равнодушно, сознавая свое превосходство, молчали вороны и галки. Две большие стаи с криками кружили над ним, над беженцами, над телегами с ранеными, под темными тучами, из которых временами сыпал дождь.

Поймет ли его кто-нибудь, захочет ли понять его побуждения? Мишич бы должен, хоть он и генерал. Кто еще? Товарищи по партии не одобряют. Они боятся общественного мнения и отступают перед заблуждениями. Можно ли одновременно противостоять Пашичу и Верховному командованию? В обоих случаях он может оказаться изменником. Это самое ужасное: быть правым сегодня может означать стать изменником.

Он стоял у входа в Окружной суд, где размещалось Верховное командование сербской армии. Дежурный офицер с лестницы приветствовал его, а он стоял в нерешительности: что бы он ни сказал и что бы ни сделал, в развитии событий он ничего изменить не может.

Молча он последовал за офицером, чувствуя некоторую неловкость от того, что последним является на эту встречу, которая, как твердил ему в поезде Пашич, «должна принести нам национальное единство». Возможно, судьба наша уже решена, а мы собираемся, чтобы составить краткий протокол.

Офицер открыл ему дверь, и он вступил в темный зал судебных заседаний, в молчание вокруг длинного стола, заваленного военными картами, занятого с одной стороны командующими армиями, с другой — министрами и руководителями оппозиционных партий. Возле стола оставались пустыми только два стула: во главе — явно для престолонаследника Александра, официального Верховного командующего сербской армией, и в конце — для него, пришедшего последним. Легким поклоном он поздоровался со всеми, снял шляпу и пелерину, которые принял офицер, и сел, поставив трость между коленями. Никто не ответил ему, кроме Пашича и генерала Мишича, который сделал это с очевидным опозданием, но громко, заметно обрадованный. Если и тот его не поддержит, а шансы на то, что Мишич окажется на его стороне, невелики, он останется в одиночестве перед мстительной ненавистью офицеров и министров. В самом главном с ним не согласны и его коллеги по оппозиции. А в политике нельзя быть одному. Как сейчас, во время войны, быть в одиночестве, когда всем нам угрожает одна коса? И когда дети его ушли добровольцами? Смеет ли он сегодня хоть в чем-нибудь отличаться от других?

Сквозь карканье ворон послышался астматический кашель воеводы Путника, главы Верховного командования, подлинного командующего сербской армией; напротив него Никола Пашич равномерно постукивает тростью об пол, сопровождая его глухой и трескучий кашель легкими кивками и не сводя глаз с карты боевых действий. В серую массу слились генералы и офицеры, и у всех, кроме Мишича, на лицах злое и обиженное выражение. В черном — политики, демонстрируя озабоченность и свою сокрушенность, сидят потерянные, точно в ожидании приговора.

Кого судят сегодня вечером в этом зале, над картой боевых действий Сербии? Самое Сербию или политических и военных карьеристов; нас, собравшихся вокруг карты, или тех, на поле боя, мокнущих под дождем раненых, мужиков, беженцев? А что, если приговор уже вынесен? Зачем он здесь? Только свидетель? Или, может быть, один из тех грешников, которых во имя отечества в силу некоей исторической неизбежности провозглашают виновниками поражения? Дабы в души потомков насмешками и проклятиями всадить страх перед любой непокорностью требованию — во имя свободы жертвовать всем? Что здесь ни скажут и ни сделают, что ни решат сегодня вечером в зале Окружного суда над военной картой Сербии, над этим совершенным хаосом линий, названий, цифр, — это не решит судьбу Сербии. Наверняка нет. У него возникает желание всю эту обрядовую официальщину нарушить чем-то, что напоминало бы о существовании реальности за стенами зала, чем-то похожим на тот окровавленный и изодранный шрапнелью мундир, который вынес, держа его за воротник, фельдшер из перевязочной и остановился перед ним, Вукашином, объясняя, что Милена в операционной и сейчас ее нельзя вызвать. Он кашлянул, стул скрипнул под ним, он ждал какой-либо реакции со стороны офицеров. И по очереди переводил взгляд по лицам безмолвных штатских, министров и членов оппозиции, хотел сказать им: «Люди, видите, какой дождь идет?» Нет, это не отвечало бы той мрачной озабоченности, внушающей страх оцепенелости людей, которые правят и командуют Сербией. Он хочет произнести какое-нибудь совсем обыкновенное, человеческое слово, например о воронах, но его предупреждает поспешное вставание присутствующих, приветствия, стук каблуков: в зал входит, по-военному держа руку у козырька, престолонаследник Александр.

4

Усаживаясь на свое место, престолонаследник вздрогнул от неожиданности, увидев напротив себя его, Вукашина, частого и принципиального критика монархии; посмотрел на него вызывающе и зло. Вукашин ответил пристальным, полным несокрушимого спокойствия взглядом. У престолонаследника растерянно зашевелились руки. Все, кроме Пашича, обратили на это внимание, ожидая залпа нетерпеливых слов.

— Начнем, ваше высочество, — произнес Пашич, глядя на свои колени и не переставая постукивать тростью по полу, сейчас несколько тише.

Престолонаследник Александр нервно повернулся к окнам; вероятно, ему мешало присутствие Вукашина или птичий грай снаружи.

Вукашин не помнил, чтобы когда-нибудь видел его спокойным, чтобы кто-либо из окружающих не вызывал у него гнева. Этому чрезмерно серьезному и холодному наследнику престола всюду тесно; этот честолюбивый принц, который уже правит, на удивление быстро и легко постиг извечный закон власти и властолюбия. Однако независимо от того, что он собой представляет и каков он лично, сей государь, под знаменем которого Иван уходит под пули и картечь, олицетворяет собой половину национального завета и воинской клятвы «За короля и отечество», с которой ежедневно погибают тысячи людей. Этот худощавый молодой человек с короткими усиками, воспринимающий свою роль слишком серьезно, когда молчит, производит несколько жалкое впечатление рядом с бородатыми министрами и седыми усачами генералами. Вот он что-то тихо сказал. Пашич прекратил стучать тростью.

— Господа, я не думаю, что со времен Косова сербы держали более важный совет, чем мы сегодня в Валеве. Исход всех восстаний и войн, которые мы вели с тысяча восемьсот четвертого года и по сей день, вновь должен получить свое подтверждение в эти дни. Король, мой отец, уполномочил меня потребовать от вас того тщания на службе отечеству, которое равно храбрости наших воинов на поле брани. Я прошу господина воеводу Путника доложить нам о положении на фронтах.

Взгляды всех, кроме генерала Мишича, устремились на воеводу Путника, который начал негромко, сипло, опираясь ладонями на карту Сербии.

— Господа, мой долг ознакомить вас с решающими факторами сложившейся обстановки. — Он умолк, стараясь справиться с кашлем и каким-то скрипом в груди; над венчиком короткой белой бороды вспыхнул румянец; каркнули вороны на липе под окном; Путник почти шептал: — Дивизии выбиты наполовину. Командные кадры истреблены от сорока до шестидесяти процентов. Боеприпасы израсходованы. Патронов хватит самое большее на две недели, артиллерийских снарядов — по нескольку штук на орудие. Армия, господа министры, босая и раздетая.

Все головы за столом повернуты к нему, над картой вытягиваются шеи. Воевода Путник, глядя куда-то поверх министерских голов, чуть повысил голос:

— В ближайшие дни выпадет снег. А противник, судя по всему, несравнимо сильнее и лучше подготовлен к боевым действиям. Его атаки не прекращаются. Валево мы оборонять не можем. Белград тоже. Кобург ждет, пока мы ослабеем еще больше, чтобы ударить в спину. Арнауты сверлят нашу границу, союзники, как вам известно, оказывают нам и нерегулярную, и недостаточную помощь. Верховное командование ежедневно и безуспешно обращается к правительству с просьбой добиться большей и более действенной помощи от союзников. Безрезультатно. Наши войска измотаны и уже показали спину противнику.

Все затаили дыхание, силясь понять сиплые, едва слышные слова Путника.

— Не успевает высохнуть моя подпись на приказаниях, а войска уже покидают позиции, которые я требую оборонять любой ценой. — Он умолк, выпрямился; чуть откинув назад голову, обвел взглядом сидящих за столом и опустил ладони на края карты, на рубежи Сербии. — Сербская армия, господа, сделала все, что могла.

Эти слова он произнес с убежденностью и твердостью, голосом сильным и словно бы чужим, поразившим всех.

— Что вы хотите сказать, воевода?

— Я полагаю, ваше высочество, что наше военное поражение близко. Судьба Сербии теперь в руках дипломатов. Нужно немедленно вступить в переговоры с противником. Если не поздно. Впрочем, это не входит в мою компетенцию.

Молчание воцарилось над картой Генерального штаба Сербии; на улице кричали галки и громыхали запряженные волами телеги с ранеными; судорога исказила лица офицеров, растерянность поглотила министров в темноте судебного зала. Неужели он, воевода Путник, организатор армии и стратег-вдохновитель победы над Турцией и Болгарией, считает, что сербской армии грозит катастрофа? — спрашивал себя Вукашин Катич. Неужели так считает человек, своими знаниями, рассудительностью и последовательностью создавший в армии и в народе маленькой Сербии веру в победу во время неравной схватки с Австро-Венгерской монархией? Дрожа всем телом, он не сводил глаз с воеводы Путника, который не мог совладать с приступом астматического кашля; больной, изможденный старик упирался обеими руками в стол. Вукашин посмотрел на соседей: у нескольких министров и политических деятелей оппозиции догорали между пальцами сигареты; их взгляды сливались со взглядами генералов, у которых оторопь затуманила мстительную злобу на политиков и правительство. Ни у кого не хватало духу движением нарушить погребальное молчание над большим столом в зале судебных заседаний, накрытым изображением родины на географической карте. С нее не сводил глаз Пашич и беззвучно, словно наигрывая простую детскую песенку, постукивал пальцами по краю стола, по темной линии извилистой Савы, бассейном которой целиком, кроме района Белграда, овладели австро-венгерские войска. И только он, Пашич, один не обратил внимания на внезапное и крупное событие в безмолвствующем зале: генерал Мишич широкими, слишком размашистыми движениями зажег спичку и закурил. Это позволило некоторым громко перевести дыхание и вновь обратить взгляд на воеводу Путника. Вукашин в этом жесте Мишича уловил нечто похожее на ликование. Может быть, пришло его время. Ведь Мишича вы преследовали, дважды увольняли на пенсию, вышвырнули его из Генерального штаба, как простого охранника. Человека, чьи взгляды всегда соответствовали его храбрости и чувству собственного достоинства. Он наверняка не согласен с Путником: спокойно курит и смотрит в окно. Он не верит, это видно по его лицу, не верит в поражение Сербии. А когда услышит мое мнение? Трость выпала у Вукашина из рук и грянула об пол. Он вздрогнул от стука. И вновь почувствовал упрек и гнев во взглядах офицеров. Может быть, он произнес бы что-нибудь в свое оправдание, однако в этот момент встал престолонаследник Александр, повернувшись спиной к присутствующим, несколько долгих мгновений напряженно стоял, вот-вот взорвется, совершит что-то страшное, но он всего лишь, словно расстегиваясь, распахнул окно; зал огласился карканьем галок. Александр вновь обратился к столу и растерянно посмотрел на своих офицеров и министров. Заскрипели стулья, все взгляды вновь притянули к себе окружности, толстые разорванные линии и двухцветные изогнутые стрелы, направленные к сердцу Сербии.

Мимо проехали три фуры с ранеными. Заговорил воевода Степа Степанович, командующий Второй армией:

— Шваб начал вести сплошной огонь, и даже птицы покрупнее улетают с позиций.

— Перед снегом птицы всегда тревожатся, — произнес генерал Петар Бойович, командующий Первой армией.

— Слетаются к помоям из офицерской кухни, — уточнил генерал Павле Юришич-Штурм, командующий Третьей сербской армией.

Вукашин ждал, что и командующий обороной Белграда генерал Живкович, и командующий Ужицкой группой генерал Арачич выскажут свое мнение о нашествии птичьих стай на Валево, дабы знать суждения всех крупных сербских военачальников об этом авангарде Балканской армии Потиорека.

— Прошу вас, полковник Павлович, распорядитесь, чтобы часовые сделали несколько выстрелов в эту черную напасть на крыше тюрьмы, — приказал Верховный командующий престолонаследник Александр, глядя в окно.

— Не волнуй народ, ваше высочество. Что люди подумают, услыхав, что и отсюда стреляют? По галкам, — возразил глава сербского правительства Пашич.

— Хуже то, что они думают, видя, как нас вороны накрыли. Поднимите и черный флаг, господин премьер-министр, — ответил Верховный командующий, показывая спину Верховному командованию и правительству.

— Народ черного не боится, ваше высочество. Привык к черному. А нам не стоит ему напоминать, что черное и для нас черно.

Полковник Живко Павлович, начальник оперативного отдела Верховного командования, нерешительно стоял у двери, вопросительно глядя то на Верховного, то на министра-президента и, не слыша их ответа, шепнул так, чтобы долетело до ближайших:

— Что-нибудь сделаем, — и вышел из зала заседаний.

Надсадно кашлял воевода Путник, кричали и суетились галки, на улице скрипели и громыхали телеги с ранеными, которых доставляли с фронта в госпитали. Означает ли это, что Сербия теряет еще одно столетие в сравнении с Европой и окончательно остается на задворках и у истоков? Вукашин вопросительно смотрел на генерала Мишича. А если он считает так же, как Путник? Они ведь наверняка договорились. Адъютант принес воеводе чашку чая; вытащив из верхнего кармана кителя пузырек с лекарством, тот стал капать его в чай. Все наблюдали за его действиями и ждали, надеясь, что произойдет нечто непредвиденное и заседание перенесут на завтра.

5

Никола Пашич чувствовал на себе растерянные и недобрые взгляды генералов, министров и руководителей оппозиционных партий. Вот и опять ему решать, как было 24 июля, когда отвечали на ультиматум Австро-Венгрии. Он почувствовал, как у него дрожит подбородок. Тряслась и трость в руках, между коленями. Ему нужно хотя бы несколько мгновений, чтобы скрыться от их взглядов и справиться со смятением, которое вызвали в нем слова Путника. Он встает, неторопливо, сгорбившись подходит к окну и, повернувшись к ним спиной, смотрит во двор тюремного здания, заполненный суетой галок, облепивших голые ветви липы и крышу.

Если воевода Путник, истинный командующий сербской армией, твердо полагает, что дальнейшее сопротивление безнадежно и следует капитулировать, что же думать солдатам в окопах, с пустыми патронташами и пустыми сумками, без шинелей, в рваной обуви, под градом шрапнели? Если самый разумный сербский солдат, самая трезвая голова в Верховном командовании считает, что наша катастрофа близка, смеет ли он, политик, с этим не согласиться, смеет ли правительство верить в иное? Судьба Сербии в руках дипломатии! Значит, в его руках. Что делать, можно ли вообще что-нибудь сделать, что изменило бы течение событий и начавшееся крушение? Все эти люди, которые молчат у него за спиной, ждут, пока он выскажется первым, хотя он и позвал их сюда, чтобы самому ничего не решать. О чем высказаться? Принимать сейчас капитуляцию? Тогда почему он 24 июля не принял ультиматум Вены, почему погибло более ста тысяч солдат и народ измучен до крайности? Не соглашаться с предложением Путника и продолжать войну, будучи убежденным, что она безнадежна и недолга? Тогда зачем уничтожать армию и народ? Война ради чести и славы, война ради геройской смерти — это не моя война. Единственно, ради чего я могу вести войну, это ради спасения Сербии, а спасение ее лишь в победе. С того момента, как Австро-Венгрия бросила на Сербию свою армию, назвав это карательной экспедицией, и с того момента, как эта карательная экспедиция перешла Дрину и принялась убивать всех, кто попадется на пути, и мужчин, и женщин, и молодых, и старых, и тех, кто защищался, и тех, кто сдавался, неужели могут быть сомнения: Вена и Пешт полны решимости воплотить на деле свой старый лозунг «Serbia delenda est!»[52]. Как у противника, поставившего себе такую цель, просить мира, искать милости, вести с ним дипломатические переговоры? Этот враг не пойдет ни на какие переговоры. Он хочет только такой капитуляции, при которой Сербия отказалась бы от самой себя и исчезла с лица земли. Как после трех месяцев боевых действий вести дипломатические переговоры, если Вена и перед войной не соглашалась ни на какие переговоры? Мы или они — единственно возможный исход войны. Как этого не видит Путник? Или считает, будто для нас исход войны уже предрешен? Меня он не убедил. Больной человек все воспринимает болезненно. Если уж нам суждено быть уничтоженными, то не остается ничего, кроме как драться до конца. И генералам это должно быть ясно. Пока хотя бы мизинцем можем царапать противника. Пока есть ногти, не сдадимся. От подобного патриотизма у него всегда волосы становились дыбом. Но в такой борьбе возможна и победа. Безразлично, насколько она сейчас невероятна, безразлично. В деяниях людских и невероятное оказывается вероятным. Однако в этой карточной надежде он сегодня никого не станет убеждать. У него остается надежда на союзников. Они не позволят погибнуть Сербии. Они в этом не заинтересованы, не выгодно им, чтобы Сербия погибла. Ради Балкан и Дарданелл они должны защищать нас, ибо тем самым защищают самих себя. А кто из генералов и вообще из всех этих поверит, когда он расскажет им о настоятельном требовании союзников уступить Македонию? Верой в союзников он не может опровергнуть неверие Путника в возможность дальнейшего сопротивления. Не может.

Трость опять выпала у него из рук, и это привело его в себя. Он не стал нагибаться за ней. Подошел Вукашин Катич и зашептал:

— Я не ожидал такой позиции Путника. Это очень и очень опасно. Может развалить армию.

— Сейчас мы должны быть едины. Мы — оппозиция и правительство. Согласие может нас спасти, Вукашин. Согласие.

— Нас может спасти только то согласие, которое сегодня вечером родится из несогласия.

— Будет лучше, если свое мнение ты выскажешь после войны.

— Может быть, сегодня вечером воистину решается наша судьба. И не думайте, пожалуйста, что мы легко примем ее.

— Слушай, Вукашин, если мы разумно не согласимся с судьбою, судьба сама и вопреки нам все решит. Ты понимаешь меня? Офицеры разорвут тебя, как бешеные собаки. А чего тебе желает Александр, ты сам знаешь.

— Я знаю, но и вы должны знать, что я не могу поддерживать вас вопреки своим убеждениям.

— Господи, да неужели тебе убеждения важнее существования страны? Я, как сыну, открыл то, что тебе необходимо знать.

Со двора донеслись голоса солдат и стук камней по крыше и деревьям; оконные стекла, затянутые сумерками, расчертили траектории взлета снявшихся с места птиц.

6

Не сводя глаз с глубокой раны от шрапнели на обнаженной мужской спине, Милена Катич думала о поручике Владимире Тадиче. Пусть у него оторвет руку, обе руки, ноги пусть потеряет, только бы голову не изуродовало. Чтоб она могла ее видеть, видеть его лицо и глаза. Всего остального может не быть. Не важно. Только бы слушать его дыхание, видеть его, и ничего больше. Только бы жил. Только бы существовал.

Тень доктора Сергеева накрыла рану; раненый скрипел зубами, приглушенно стонал под быстрым пинцетом доктора Сергеева, который очищал рану и бормотал: «Хорошо, хорошо». Раненый истекал потом, у него побагровела шея. Милена пальцами левой руки гладила ему затылок.

Хорошо бы ему получить легкое ранение. В ногу, в бедро. Нет, не в бедро, пуля может перебить вену, он изойдет кровью, пока сюда доставят, перебинтуют наскоро — гангрена. В бицепс на руке. Рука близко к сердцу, поэтому не в левую. Если б его контузило — тоже попал бы в госпиталь; нет, нет. Сотрясение мозга, полопаются сосуды, не дай господи, контузия. Пусть бы пуля попала в лопатку, но чтобы не задела легкие и аорту, он герой — дважды ранен, еще раз перетерпит, она станет менять ему повязки, ухаживать за ним, смотреть на него, когда он спит. Чтобы хоть месяц они пробыли вместе. Хотя бы в госпитале.

— Сестра, не ковыряй меня! — рявкнул раненый.

Она отдернула руку, почувствовав, как вспыхнули у нее щеки. И вновь внимательно вгляделась в рану, которая закипала кровью под пинцетом доктора.

— Письмо Милене Катич! — раздался за открытой дверью голос писаря.

Швырнув на стол сумку с инструментами и перепрыгнув через двух раненых на полу, она выскочила в коридор, с волнением схватила письмо: от Владимира или Ивана? От Ивана, шепнула разочарованно и, прислонившись к стене, стала читать:

Сестра, в письме, которое я получил только сегодня утром, ты в приказном порядке сделала мне выговор за мой «непатриотический дух» и «малодушие». За мои «чужие и книжные идеи, отравившие мне душу». Но я опять тебе повторяю: я вовсе не ощущаю счастья от того, что ты стала «истинной сербкой», «красавицей-героиней», «гордой девушкой-косовкой» и тому подобное, как пишут о тебе газеты.

Обиженная и напуганная словами Ивана, она перестала читать. Смотрела на конверт, санитары проносили мимо кричавшего раненого. Неужели ее брат в самом деле так думает? Она перечла первые фразы письма и остановилась на том же месте. Неужели это правда?

Измученный глупейшей муштрой с тех пор, как я в «школе», и разочарованный твоим письмом, я сегодня вечером опять думаю об этом отцовском «народе» и твоей «Сербии» и в самом деле ничего не понимаю: ни что такое Сербия, ни как можно любить народ. Свою гимназическую Сербию я растоптал сапогами при муштре. Ее разорвали мои унтеры, фельдфебели. В казарме, у котла, в комнате для храпа мне навсегда опротивела толпа, масса, то людское множество, которое называется народом. Этот народ ужасен даже тогда, когда он грамотный и образованный, а каков же он истинный — неграмотный, мужицкий? Я не смею даже подумать о том, что меня ждет, когда я окажусь вместе с ним на фронте.

Краем косынки Милена вытерла слезы. Это письмо надо переслать отцу.

Но не бойся, дорогая сестра… Твой брат не окажется трусом и дезертиром. Я приехал из Парижа и нахожусь здесь не для того, чтобы стать таковым. «Отдать жизнь за отечество» мне хватит решимости. Запомни, хватит. Не за «короля и отечество». Я отдам жизнь «за отечество» по вполне личным причинам. Эти причины лежат вне истории и национальных идеалов.

Что за слова? Что с ним происходит? Зачем он тогда пошел добровольцем, если так слаб?

Повторяю тебе, Милена, на этом свете нет цели, которая стоит того, чтобы ради нее людей загоняли в казармы. Не существует идеала, ради которого нужно хотя бы один день провести в муштре под командой унтер-офицера. Не существует ни одного знамени, заслуживающего того, чтобы люди стояли перед ним навытяжку. Ты послушай, прошу тебя: «Грудь вперед, брюхо вовнутрь, руки по швам, подбородок выше, смотреть прямо, носом не крутить, не шевелиться, даже если пчела на нос сядет!» Тебе не кажется это бессмысленным и позорным?

Нет, не кажется. Он опозорит себя, он опозорит папу.

Для меня не существует свобода, ради которой нужно соглашаться на слепое подчинение и иерархию, которая дает право нашему командиру и офицерам ругать нашу мать и давать нам пощечины. Только из-за оторвавшейся пуговицы, детской улыбки в строю или не потушенной лампы после отбоя. Каковы же те «светлые традиции», во имя которых нас целыми днями гоняют унтеры по выгону, чтоб «лапшу давать»? Сперва они унизят тебя по всем «правилам воинской службы», все человеческое в тебе унизят, а затем требуют от тебя, чтобы ты «геройски отдал жизнь за отечество». Неужели тебе не противно это государство, война, этика отчизны?

Ей не приходилось еще слышать, чтобы кто-то из сербов так рассуждал. Даже социалисты. Или он здорово струхнул, перепугался, или у него там, в Париже, в мозгах помутилось. У мамы будет разрыв сердца!

Я перестал верить в свободу и демократию, при которых существует подобное, столь бессмысленное унижение человека, какое существует в армии. А от службы в ней избавлены только больные. От нее нынче уклоняются только моральные ничтожества. Чтобы не быть моральным ничтожеством среди своих сверстников, чтобы быть вместе с людьми в этом бесконечном унижении, с людьми вроде моего товарища Богдана Драговина, с которым мы делим один тюфяк и рядом стоим в строю, — поэтому я стал добровольцем. Поэтому я буду воевать. Постарайся это понять и больше никогда не пиши мне и не говори никаких «национальных» и «патриотических» фраз.

Твой брат Иван

Она прочла письмо и осталась сидеть, склонившись над ним, взгляд не мог оторваться от последнего слова «Иван», выведенного каллиграфическим, крупным, необычным почерком. Словно бы кто-то другой подписал, настолько это «Иван» не походило на почерк, которым было написано все письмо. И словно бы из-за этого удивления и смятения ее вновь охватило разочарование в брате. Потом боль, горечь. Так думают трусы, решила она с сожалением и, сунув письмо под передник, поспешила в перевязочную.

И вновь не могла отвести глаз от раны — раздробленного мужского бедра. И видела Владимира и Ивана.

Санитары внесли в перевязочную трех тяжелораненых, резко опустив носилки на пол. От стука носилок и крика раненых у нее задрожали руки. Доктор Сергеев хмурился на малейшее позвякиванье пинцета и ножниц у нее в руках, грубее и быстрее извлекая из раны осколки.

— Есть кто из Дринской дивизии? — Ее голос перекрыл стоны раненых и препирательства санитаров; ответа не последовало. Доктор Сергеев постучал пинцетом:

— Марли, Милена! Марли!

— Я вас по-человечески спрашиваю: какой вы дивизии?

— Марли, Милена!

Она принесла марлю и снова стала спрашивать.

— Я пятого полка Дринской дивизии, — с носилок, стоявших на пороге, простонал раненый, лишь его голова была в перевязочной.

— А из какого батальона?

— Из третьего.

— Может, есть кто из первого? Ты не знаешь поручика Владимира Тадича, командира третьей роты первого батальона?

— Не знаю. Наших много на улице. И все несут.

Поставив сумку с хирургическими инструментами, она вытерла о передник забрызганную чужой кровью руку и подошла к носилкам, на которых молча лежали только что доставленные солдаты, нагнулась к небритому, измученному, искаженному гримасой боли лицу, испуганно спросила:

— Ты не знаешь поручика Владимира Тадича? Он мой брат, не вспомнишь, когда последний раз его видел?

— Не знаю. Сейчас и офицеры погибают. Все погибают без разбора.

— А ты сам не из первого батальона пятого полка?

— Не знаю. Нет мне дела до этого.

Она наклонилась к третьему: в тусклом свете лампочки видела его мокрое лицо и запекшуюся кровь на губах. Он беззвучно плакал. Она положила руку ему на лоб.

— Ты тоже из пятого полка Дринской дивизии? — И чувствовала ладонью мелкие судороги от рыданий. — Не бойся. Все будет хорошо. Ты не знаешь поручика Владимира Тадича? Первого батальона пятого полка?

— Там утром многих побило, — прошептал раненый, не переставая рыдать.

Она выпрямилась и вышла в коридор. А что я делала сегодня утром? Легла на рассвете и будто провалилась. Я спала, а он шел в атаку под градом снарядов, а я спала, как я могла? Она остановилась на лестнице: в сумерках зажигали фонари, шумели санитары, стоны людей сливались со стонами животных. Раненые кричали, когда их снимали с телег и укладывали на носилки. Если с ним что-нибудь случилось, она сейчас же острижется, переоденется в одежду кого-нибудь из умерших солдат и ночью отправится на фронт. Сегодня же ночью. Дрожа всем телом, спускалась она по лестнице: об этом своем решении она не смела ему написать. А ведь хотела это сделать в каждом письме. Иных доказательств любви теперь ей было недостаточно. Сегодня она ему об этом напишет. Если его уже не привезли сюда. Такое веселое, шутливое письмо, каким было его последнее, впервые без подозрительной ревности, случайно не пишут. Герои веселятся, предчувствуя свою смерть. И тогда они добры и великодушны. Ей рассказывали об этом раненые.

Она шла вдоль телег.

— Есть тут кто из первого батальона пятого полка Дринской дивизии? Не сердись, солдат, брата ищу. Ответь мне, если знаешь, я тебе раны перевяжу. Где раненые из первого батальона пятого полка? Вы слышите, возчики?

— Эй ты, баба! Хороша ты, шибко хороша, только нет у тебя штанов, а на тебе чина, чтоб на нас голос поднимать!

— Есть, дядя, есть!

— Какой же на тебе чин?

— Восемнадцать лет мне. И я добровольно в санитарки пошла. А где твоя дочка, дядя? Что твоя сестра делает? Тебя, вот тебя, что ругаешься, спрашиваю!

И не дожидалась ответа. Перепрыгивая через дышла телег, обходя волов, ступая по навозу и лужам мочи, заглядывая в телеги, просила:

— Братья, кто знает поручика Владимира Тадича?

Раненые сердились, ругались, что их не уносили в помещение.

— Он у меня командиром.

— Когда ты последний раз его видел? — Она нагнулась к шепоту, доносившемуся из соломы с телеги.

— Утром. Как приказ пришел: первому батальону с позиции не сходить. А вчера с обеда до вечера у нас половину людей перебило. Меня под вечер зацепило.

— Что он делал, когда ты его последний раз видел?

— Ругал взводного из пулеметчиков. А потом побежал к нашему пулемету.

— И больше ты его не видел? Не слышал?

— Нет. Швабы полезли из рощицы, поле вроде зазеленело. И гаубица, стало быть, один к одному кладет. Тут мне ноги и подрубило.

Она подошла к стене и прижалась лбом к камню.

7

— Позовите полковника Павловича! Надо прекратить этот грай! — строго приказал Верховный командующий, стоя у окна рядом с Пашичем.

— Сейчас стемнеет, и птицы успокоятся, ваше высочество. Мы можем немного подождать, — сказал Пашич, возвращаясь на свое место за столом.

— У нас нет времени.

— На все есть время, престолонаследник.

— Зажгите свет! — распорядился Александр и закрыл окно. Прежде чем он вернулся на свое председательское место, Вукашин успел сесть на свое, в конце стола, не поднимая взгляда от пола: предстоит ли ему сделать ошибку, которую он никогда не сумеет исправить? Ничем. Люди сейчас не желают слышать разумного мнения; в общем страдании хотят общего, единого суждения. Он закурил. На потолке вспыхнул свет, линии и стрелки на карте боевых действий в Сербии словно попытались убежать с судейского стола, но, пойманные взглядами присутствующих, замерли, чреватые напряженностью. Он сделал несколько глубоких затяжек и словно бы захмелел. Но услышал четко:

— Вы мне, воевода, предлагаете капитуляцию? — произнес Верховный.

Вдоль судейского стола, по Сербии, между мундирами и сюртуками поползло молчание: Вукашин ощутил на своем лице его холодное короткое прикосновение. Свет навсегда сохранит все; у людей есть тени, двойники; судебная зала полна людей и теней. Он ощутил смутное желание взять за руку генерала Мишича, увидеть его глаза. Генерал задумчиво изучал сложенные пальцы своих рук. Глава правительства Пашич ногтем царапал край карты. Остальные не сводили глаз с бледного опухшего лица воеводы Путника, разглядывали его седую, старческую голову. А тот крепче оперся на стол и прокашлял с нескрываемым раздражением:

— Вы слышали факты. На основе их я делаю выводы. Это мой долг и мое право перед отечеством.

— Вы предлагаете просить мира у Австро-Венгрии? Отказаться от вековых заветов борьбы за свободу и единение? — Престолонаследник Александр взглядом бросил ему вызов, ерзая, едва удерживаясь на краю стула.

Воевода Путник повернулся к нему, глаза его округлились.

— Я предлагаю, ваше высочество, спасать то, что пока можно спасти. Если можно. В этом — роль любой народной армии.

— Вы предлагаете мне капитуляцию! Говорите яснее, воевода!

Воевода Путник встал, обвел взглядом карту Сербии до самой болгарской границы, затем лица присутствующих и, повернувшись к Александру, с глубокой болью и неподдельным отчаянием в голосе произнес:

— Мир я вам предлагаю, наследник престола! Мир. Мир вашему несчастному, истекающему кровью народу.

— Позор! Бесчестие! Предательство!

— Мир никогда не позор для человека. Мир не бесчестит народ, защищающий себя от гораздо более сильного противника. Народ, у которого героически погибла треть армии. Мир — это позор для разбитого завоевателя. Мир…

— Ваш мир стал бы нашим самым большим поражением! И концом сербского государства! — прервали его политики.

— Мир, господа, — самое меньшее поражение из всех, какие мы можем пережить в этой войне. И… — Кашель заставил умолкнуть воеводу Путника, и он сел.

Никола Пашич подвинул ему чашку с чаем, что-то шепнув.

Вукашин не любил Путника из-за его отношения к генералу Мишичу, но сейчас его потрясло острое чувство сострадания и восхищения рассудительной совестливостью и мужеством старого солдата, которому выпала на долю редкостная слава быть полководцем маленькой страны, чья армия победила в двух войнах. Только человек, безмерно любящий свою страну, может обладать сегодня такой моральной храбростью; и лишь истинная храбрость может быть столь рассудительной, когда все потеряли голову. Ни за какую цену я не должен изменить своим убеждениям. Тот, кто не предает самого себя, никого не предает. Он схватился за стул, чтобы успокоить руки.

— Что вы, воевода Степанович, можете на это сказать?

— Худшего положения быть не может, ваше высочество, — звонким тенором, со строгостью во взгляде и официальным выражением на лице произнес Степа Степанович, победитель в церской битве. Заскрипели стулья, замелькали руки, взгляды словно бы выказывали удивление неожиданностью этих слов. И генерал Мишич как-то заметно нахмурился. А воевода Степа продолжал решительно и звонко: — После пятидесяти суток непрерывных боев и кровопролития за каждую пядь земли наша армия испытывает моральный крах. Нечеловеческими усилиями нам едва удается удержать войска от полного развала. — Никола Пашич опять начал стучать своей палкой, не поднимая глаз с коленей. — Я отправил на позиции последние людские резервы, последние крохи боеприпасов. У моей армии нет снарядов. Что мне вам еще сказать? — воскликнул воевода тонким голосом, хмурясь, отчего показался назойливо-самоуверенным.

Вукашин смотрел на генерала, одержавшего для Сербии и для союзников первую крупную победу и позволившего сохранить надежду на окончательный успех. Воевода Степа вертел в руках карандаш, в то время как люди, сидевшие за судейским столом, молчали; высказавшись, он успокоился, замер и стал слушать с максимальным вниманием, что скажут другие. Не может быть, чтобы из-за строгости и справедливости он был сейчас самым популярным военачальником в армии и в народе.

Заговорил генерал Петар Бойович, командующий Первой армией, обводя взглядом министров и гневно к ним обращаясь, точно отвешивая пощечины:

— Раненых не выносят с поля боя. Армия разута и раздета. Одна пара обуви и одна шинель на десятерых. Продовольствие в окопы доставляется с перебоями. Начались грабежи и массовое дезертирство. Солдаты негодуют из-за коррупции и протекций в тылу. Если положение немедленно не изменится, нам конец. И если союзники срочно не помогут войсками.

— И что вы мне, генерал Бойович, предлагаете?

— Я считаю, ваше высочество, что господин Пашич и его правительство должны немедленно подать в отставку. Они не способны руководить страной в военное время.

— Верно. В канцеляриях и кабинетах полно симулянтов. Правительство обещало снабжать армию во время войны. А чем занято наше правительство? Разводит склоку в Нише и упаковывает чемоданы, чтобы со своими барынями и свояченицами бежать в Салоники. Не немцы деморализовали армию. А вы, политики и депутаты, разложили ее своими склоками. За кого мы погибаем, спрашивают мужики, за что мы истекаем кровью, господа штатские?

Генералы и офицеры кричали разом, забыв о порядке и о присутствии Верховного, бросая угрозы в лицо министрам и партийным лидерам; сейчас над этим столом с картой боевых действий они дали выход давно накопившейся злобе на радикальную партию Пашича, на всех политиков, на всех штатских. А престолонаследник Александр сосредоточенно и внимательно, почти с торжествующим любопытством слушал и молчал.

— Именно вы, господин Пашич, со своими радикалами виноваты в том, что из Штипского округа три тысячи мобилизованных убежали в Болгарию. Это вы посылали чиновниками и уездными начальниками в Македонию расхитителей, жуликов, своих клевретов. Вы вызволяли своих людей с каторги и отправляли их в освобожденные местности, чтобы они там представляли сербскую власть. А они грабили дома турок, шантажировали людей побогаче, присваивали налоги, распродавали лес. Депутаты за символические суммы приобретали имения. Вот что там происходило. Это вы, господа радикалы, виноваты в том, что существует разветвленная сеть комитов[53] в Македонии и они разрушают наши коммуникации где хотят.

Да, да, все верно, думал Вукашин Катич. Не однажды он писал об этом в «Одъеке» и говорил в парламенте. Но ему тяжело слышать это сейчас от офицеров в такой обстановке. Ему стыдно чего-то. Чему ухмыляется Александр? А Пашич, почему он молчит? Постукивает тростью по полу, смотрит прямо перед собой, как в Нише, на вокзале, пока они ожидали поезд. Подполковник Апис развалился на стуле, огромный, абсолютно равнодушный, пялит глаза на карту, окурок прилепил к нижней губе. Может быть, это выступление офицеров против правительства — его рук дело? Продолжение десятилетней подлой войны за власть в Сербии между его компанией заговорщиков и политиками. Если у Сербии с Пашичем и радикалами нет будущего, то у Сербии с Аписом и этими солдафонами вообще будет только прошлое. Сразу им это выложить? Однако министры отбивались сами.

— Вы, офицеры, тоже таскали из Македонии ковры и сундуки с барахлом. И полковники, и генералы воровали, назвать поименно?

— А вам бы, господа министры, помалкивать. Это вы своих партийных дружков перед мобилизацией зачисляли на железную дорогу. Богатеев, хозяйчиков ставили стрелочниками, кочегарами, машинистами! Кто виноват в столкновении поездов в Джепе? Пора, господа министры, спросить вас: почему с начала войны в сербской армии, той самой армии, что победила Турцию и Болгарию, самый высокий в Европе, да и во всем мире, процент больных и умерших? Лишь в испанских колониях и на Филиппинах подыхало столько народу, сколько в сербских казармах. А вы в это время дрались за портфели и делали свою карьеру. И присваивали себе денежки государственных займов. Как в Греции.

— Если бы сербский крестьянин думал о своем государстве так же скверно, как думаете вы, генералы и полковники, он бы сразу сдался в плен австрийцам, — неожиданно и совсем тихо, как будто устало, отрешенно, заметил Никола Пашич, не прекращая постукивать тростью по полу.

В зале наступила тишина. Даже галки с воронами затихли; не слышалось грохота телег с ранеными, и лишь хриплое дыхание воеводы Путника заполняло зал; Вукашин не сводил глаз с белой бороды Пашича, парившей над картой Сербии, и слушал его ровные, неспешные слова:

— К счастью для Сербии, ее народ не считает свое государство худшим в мире. Если наше государство и наша свобода настолько плохи и не подходят людям, как вы утверждаете, господа, то понимаете ли вы, что доказывает наш народ, погибая на полях сражений? Он доказывает, что его нельзя уничтожить. И он любит свободу настолько, что даже эту нашу плохонькую свободу защищает, не останавливаясь ни перед какими жертвами. Потому что и она, эта наша какая ни есть свобода, все-таки свобода. И я считаю, господа, что сегодня вечером мы тоже обязаны об этом не забывать.

Генерал Мишич громко рассмеялся. Посреди всеобщего изумления он какое-то время продолжал горько смеяться.

— Чему вы смеетесь, генерал?

— Каждой истине свое время и свое место, так мне кажется, ваше высочество.

— А что вам кажется в связи с положением на фронтах? Скажите мне.

— Если вы спрашиваете мое мнение, то я считаю, войну мы пока не проиграли. И если будем действовать как нужно, то и не проиграем вовсе.

Все ждали продолжения, но генерал Мишич умолк, глядя на Верховного командующего, который долго думал, прежде чем произнес:

— Что же вы предлагаете?

— Во-первых, я предлагаю, чтобы в Верховном командовании и во всех штабах было строжайше запрещено употребление трех слов: поражение, катастрофа и капитуляция.

— Ничего не скажешь, велика мудрость! — не глядя на Мишича, бросил воевода Степа.

— Мудрости здесь, конечно, нет. Но это мое убеждение. Убеждение, которым обладают не все собравшиеся за этим столом. А на мой взгляд, необходимо, чтобы оно было.

Скрипели стулья, шуршала карта боевых действий. Путник, сдерживая кашель, выпучил глаза на своего помощника Мишича, который поразил его поверхностным фельдфебельским оптимизмом.

Вукашину не верилось, что ситуация столь проста, как ее обозначил Мишич, и что выход из очевидно тяжелого положения заключается в отнюдь не сложных решениях, которые сводятся лишь к исполнению долга и своих обязанностей. Однако он испытывал чувство гордости за своего друга.

— И это все, что вы предлагаете, господин генерал?

— Не все, но начало, ваше высочество!

— Тогда поделитесь с нами, в чем вы видите выход из создавшегося положения! — Верховный хлопнул ладонью по карте. — Конкретные меры, Мишич, конкретные меры! Перечислите, что, по-вашему, мы должны предпринять.

— Вместо крайних и чрезвычайных мер для поднятия боевого духа армии, которые предлагают воевода Степанович и генерал Бойович, я предлагаю лишь ответственно исполнять свои повседневные обязанности. Те, которые известны любому порядочному ротному командиру и серьезному солдату. — Генерал Мишич снова умолк, занявшись сворачиванием цигарки.

— Я целиком с вами согласен, господин генерал, — твердо произнес Никола Пашич, стукнув по полу тростью. Теперь он хорошо знает, чем можно противостоять Путнику.

Все смотрели на пальцы генерала Мишича, державшие сложенный желобом бумажный квадратик, куда он неторопливо и аккуратно, выравнивая большим пальцем, укладывал желтый шелковистый табак из кожаного кисета. Вукашину хотелось поймать его взгляд и хотя бы выразить свое недовольство и даже разочарование совсем скромными, возможно, вовсе незначительными предложениями в данной исключительной ситуации. И он начинал сомневаться, что Мишич поддержит его протест против немедленной отправки на фронт даже учащихся. Может быть, именно Мишич настаивает в Верховном командовании на том, чтобы послать их на фронт. Неужели и с ним придется столкнуться?

Верховный командующий нервозно встал из-за стола и, заложив руки за спину, быстрыми шагами прошел в другой конец залы, встал у окна, которое затягивал вечер. Паузу заполнил птичий гомон с крыши. Его рассек резкий, дробный шаг наследника престола — он шел к правительству и Верховному командованию. Остановившись рядом со своим стулом, он спросил неожиданно умоляющим голосом:

— И вы, господин Мишич, полагаете, что этого сейчас достаточно? Когда все абсолютно против нас, кроме, может быть, господа бога.

— Испокон веку, ваше высочество, все против нас. Нам никто не помогал выстоять в минувшие несколько веков. Мы уцелели только благодаря своему терпению и воле к жизни. Только этому. А теперь нам несколько не хватает веры в себя. Все прочее, чего у нас нет, нашу судьбу не решает.

— Это верные слова, и в этом вся правда, — решительно вмешался Пашич, а воевода Путник раздраженно бросил своему помощнику:

— Войну, Мишич, ведут с помощью армии, оружия, боеприпасов! Продовольствия и снаряжения! Тыла! Способных военачальников.

— Разумеется, господин воевода. Размышляя о ситуации, вы, естественно, имеете в виду прежде всего боевые действия и чисто военные факторы. А я стараюсь увидеть целиком жизнь народа. Вы считаете — необходимы боеприпасы, а я убежден, что воля к жизни важнее и что именно она решит исход нашей войны.

— Кому вы это говорите, Мишич? — голос воеводы Путника вырвался из глубины груди.

— Всем нам, если позволите.

Видел и слышал воевода Путник — с Мишичем соглашаются Апис и кое-кто из генералов. Но гораздо сильнее его поразило то, что к ним присоединяются политики; он хлопнул ладонью по столу, чтобы их успокоить, И в установившейся тишине прошептал:

— Воинственность — самый сомнительный патриотизм, господа. Когда воинственны солдаты, это может быть доказательством того, что они не понимают, чего хотят от войны. Но когда воинственны политики, это всегда доказательство того… что они не понимают, сколько теряется на войне. В вашей патриотической любви, господа, много… человеческого равнодушия.

Укоризненные и недовольные голоса были ему ответом. Адъютант принес очередную оперативную сводку. Все, кроме Пашича и Аписа, встревоженно следили за тем, как читал ее воевода.

Путник сделал несколько глотков чая и, не выпуская из рук бумаг, глядя на престолонаследника, неторопливо, без малейшего волнения произнес:

— Все позиции, которые мы сегодня кое-как обороняли, в течение ночи нам придется оставить. Потиорек вводит в наступление свежие резервы. Верховному командованию уже завтра к вечеру придется покинуть Валево.

Перед взором Вукашина, глубоко взволнованного предостерегающими словами Путника о воинственности, поплыла распростертая на военной карте Сербия: мокли в полях неубранная кукуруза и виноградники, неслись мутные потоки воды, вздувшиеся реки блуждали по маленькой стране, не зная, куда им податься.

8

А Джордже Катич и Тола Дачич шли от госпитальных ворот вдоль телег, от одной к другой, в поисках своих; Тола шел впереди и спрашивал, Джордже следовал за ним с фонарем.

— Из какой дивизии, браток? — хватаясь за борт, наклонялся к засыпанному мокрым сеном солдату.

— Моравской.

— Первой очереди, герой?

— Второй. Дай глоток ракии. Два дня корки хлеба во рту не было.

— Ракии дам. — Хлеба нельзя: нельзя ломать каравай даже раненому, нехорошо сыновьям початое приносить. Протянул солдату флягу с ракией.

— Коннице досталось? — Джордже дергал за рукав возницу.

— А как же! Своими глазами видел полну реку побитых коней.

Джордже опустил фонарь к ноге: блеснула лужица крови, куда он наступил, подогнулись у него колени, дернулся назад. Глаз не мог отвести от кровавого пятна перед собой и видел полную реку лошадиных трупов.

— А что же со всадниками? — шептали губы. Возница его не услышал.

Тола склонился над раненым, поил его водкой; мокрый тощий вол шагнул к нему, наступив копытом в лужу крови, и принялся обнюхивать и лизать ему сумку, к которой были привязаны голубые доски и топорик. Джордже не мог отвести глаз от пролитой на земле человеческой крови, дождь застилал ему глаза, кровавым светом озаряя волов, телеги, темноту; вспоминал, что около полудня кто-то из раненых конников сказал ему: «Как мы через мост кинулись, я Адама больше не видал».

Тола пошел дальше, позвал его, чтоб посветил на раненых, которые мокли в телегах, прикрытые соломой, редко кто под полотнищем палатки или шинелью; Джордже ступал осторожно, глядя под ноги, опасаясь опять попасть в лужу крови или кровавое месиво. Едва слышал Толу.

— Не знаешь Дачичей из Прерова? Сыны мои. Еще трое, если господь сохранил, живы. А Катича Адама, сынок? Ты, парень, какого полка? Как же это ты не знаешь Алексу Дачича, пушкаря, капральские нашивки должны были ему дать. Звезду Карагеоргия заслужил под Шабацем. Милое-Мика и Благое-Блажа Дачичи, они в пехоте в седьмом полку, третий батальон. Как это ты, право, не знаешь своих боевых товарищей? Адам Катич, кавалерист, в конном эскадроне Моравской дивизии второй очереди, самый лихой наездник в дивизионе, парень не промах, королю Петру его показывали, должен ты его знать, если в коннице служишь. Говоришь, он был жив? А бой шел, когда вы переправились у мельницы? На, глотни ракии. Глотай еще; не слыхал, кого тогда ранили?

Джордже Катич стукнулся лбом о борт телеги.

— Где это было?

— Ушли все оттуда, слышишь, Джордже? Чего это ты под телегу залез, ты, возчик? Оба у тебя мертвы. Как звали их, знаешь? Как это тебя не касается? Ежели человек с собственным именем ходит по земле, с этим именем платит налог, идет на работы, записывают его в воинские списки и определяют погибать за державу, надо, братец, чтоб этот горемыка и под землю уходил со своим именем. Пусть в прах обратится, но чтоб имя и фамилия у него были. Ты не увиливай. Там люди гибнут, ждут тебя, давай волов запрягай и туда, на позицию. Бери яблоко, герой. Не слыхал о Дачиче или об Адаме Катиче? Чего сердитесь, люди? Мои четыре винтовки стреляли за Сербию, три покуда осталось. Ищу я их, чего же тут такого! Если не успею бельишко да кусок лишний им доставить, то уж голыми и без креста на могиле они отсюда у меня не уйдут. Во-во, солдат, в этом батальоне мои сыны, пехотинцы. Все полегли? Как это, помилуй бог, все? Ногу Блаже? Неужто именно Блаже Дачичу ногу? Что ж это ты не знаешь фамилии, порази тебя бог! А кто тебе сказал, что обе отрежут? Джордже, слыхал? Ноги отрежут. Ноги доктора отпиливают.

Джордже хватался за доски, таял под шапкой, под дождем, в темноте, вспоминал, что ему кто-то сказал: «Как мы через мост кинулись, я Адама больше не видал».

9

— Теперь вам слово, господин премьер, — сказал престолонаследник и присел на краешек стула, положив руки на колени.

Воевода Путник выпил чай и наклонился к Пашичу. Министры усаживались поудобнее. Никола Пашич крутил бороду, словно удивляясь, брови подняты, смотрит в карту, будто не знает, что сказать, — так казалось Вукашину.

— Наши союзники решительно настаивают, чтобы мы немедленно уступили болгарам восточную Македонию. До границ, предусмотренных договором тысяча девятьсот двенадцатого года, — спокойно произнес Пашич и устремил взгляд на воеводу Путника.

— Что вы говорите? — спросил генерал Мишич, должно быть растерявшись или разозлившись на тон Пашича.

Пашич не повернул головы; неподвижно смотрел он на воеводу Путника, лицо которого исказила судорога перед приступом кашля. Несколько мгновений продолжалось всеобщее безмолвие в ожидании, пока Пашич сообщит нечто еще более ошеломляющее. Не выдержал воевода Степа Степанович.

— Никогда! — воскликнул он раздраженно. — Ни за какую цену! — добавил. Столь же яростно его поддержали командующие армиями и высшие офицеры.

— Пока жив последний сербский солдат! Позор! Неужели мы этого заслужили? Мы гибнем за союзников, а они одаривают других сербской землицей!

— Это, господа, цена за вступление Болгарии в войну на стороне сил Тройственного согласия. То есть наших союзников, — сказал Пашич, тоном своим и видом подтверждая впечатление, будто он выступает в поддержку требований союзников.

Вукашин заметил, что престолонаследник Александр не знает, куда ему девать руки. Пашич теперь молчал, пристально глядя на воеводу Путника. В него прицелился, подумал Вукашин, и непонятная дрожь волнами прошла у него по телу. Говорить сейчас или в конце?

Вожди оппозиционных партий, Рибарац и Маринкович, спешили высказаться, но убеждали не Пашича, а обращались к военным через карту Сербии:

— Мы суверенное государство, господа! Во имя своего суверенитета мы сражаемся против Австро-Венгрии. И неужели мы должны принести в жертву союзникам свой суверенитет? Македонией заплатить за их Дарданеллы? Сербской землей защищать их колониальные интересы на востоке? Об этом не может быть и речи!

— Русские и англичане утверждают, и Париж так считает, что если мы сразу не отдадим Македонию, то Болгария открыто встанет на сторону Германии и Австро-Венгрии. А если болгары не вступят в войну на стороне союзников, то этого не сделают и румыны с греками… — Пашич говорил по-прежнему убедительным и спокойным тоном, по очереди рассматривая командующих.

— Кобург никогда не будет воевать на стороне союзников, — прервал его воевода Путник сквозь приступ кашля.

Но Пашич, будто не придавая значения этому замечанию, с которым соглашались генералы, продолжал:

— Так нам сообщают из Петрограда и Лондона. Поражение Турции и весь балканский вопрос, утверждают, господа, наши союзники, зависят исключительно от уступки нашей территории Болгарии. Отдадим Македонию, и тогда лиха беда начало, братья. Какая им забота, что освобождение Македонии обошлось Сербии в сорок тысяч человек и множество материальных потерь? Сорок тысяч.

Никола Пашич умолк, последние слова он произнес изменившимся тоном: начинал с иронией, а кончил с дрожью в голосе, почти шепотом. Кто-то из офицеров даже вскрикнул посреди воцарившегося молчания; последовали вздохи, переглядывания. За судейским столом, над распластанной на нем Сербией во взглядах и вздохах быстро рождалось единодушие между военными и политиками, Верховным командованием и правительством. Лицо престолонаследника Александра приобрело выражение обиженного и обманутого подростка. Вукашину наконец стала ясна тактика Пашича: отстаивая Македонию, побудить замолчать Путника и ликвидировать его бесконечно опасное уныние.

Воевода Путник также прекрасно понимал тактику Пашича и от этого испытывал болезненное чувство стыда. Он возглавлял армию, сражавшуюся в Македонии, и приобрел благодаря этой победе славу и высшее признание — чин воеводы, первым в сербской армии получив его; он не может теперь, даже с самыми благородными намерениями, пренебречь судьбой этой страны. Если из-за нее он должен продолжать безнадежное сопротивление, то он будет сопротивляться. Он и теперь не может согласиться принести ее в жертву и тем самым погубить свое самое значительное дело. Погубить самого себя. В какую мышеловку загнали его обстоятельства! Куда теперь деваться со своими убеждениями и фактами, на которых он строил свою позицию, рискуя авторитетом и честью? Неужели во имя защиты своей позиции он пренебрежет ответственностью перед армией и народом? Только в том случае, если выберу муку, я останусь для армии и для народа тем, что есть. Если соглашусь продолжать сражение и уничтожить армию.

Улицей двигались телеги с ранеными, и их грохот по мостовой заглушал перешептывания министров и членов оппозиции.

После сообщения о давлении союзников на сербское правительство — Вукашин про себя анализировал впечатления — становятся невозможными и бессмысленными дальнейшие нападки на политику правительства со стороны Верховного командования и военных. Недовольство офицеров правительством и его главой Пашич обращает и против союзников, и против болгар. А что дальше? Ни один из основных вопросов не решен, кризис усугубляется, военная катастрофа все более становится неминуемой, и ее последствия — еще более тяжелыми. Этот мастер интриги одерживает сегодня, в сущности, незначительную политическую победу: он получает единство правительства и Верховного командования благодаря неприемлемости требований союзников. Но до каких пор? И что приобретает Сербия этим традиционным предпочтением царства небесного? Прекращает существовать как государство и вновь погружается на дно истории и мировых проблем.

— Болгарии — Македонию, Италии — Далмацию! Нашими землями хотят купить союзников в войне. И это наши союзники! — Престолонаследник взволнованно говорил о том, что с самого Косова сербский народ не стоял перед большими искушениями.

Нужно сейчас же высказаться, думал Вукашин, чувствуя лихорадочную дрожь. Сейчас, когда вот так все решилось, он будет не только изменником, но и глупцом. Один против всех. Нет, нет. Он должен идти до конца.

— Ваше высочество, позвольте мне сказать несколько слов.

— Извольте! — Александр стегнул его взглядом.

И этот взгляд заставил его собраться и приободриться.

— Очевидно, господа, наше существование как нации и наша национальная программа как таковая стоят под угрозой. Из-за положения на фронте, из-за позиции наших союзников. Ну, и нашей собственной позиции и нашего поведения в данных обстоятельствах… — У него словно пропал голос, он умолк. И видел: все против него. — Следует исходить из данности: проблема сербства, коль скоро она так решительно заявлена Первым восстанием, сделалось проблемой европейской. До сих пор ни одну из наших национальных проблем мы не решили по собственному желанию и стремлению. Мы вели битвы, а великие европейские державы соответственно своим устремлениям, соответственно своим интересам определяли их исход. Они выделяли нам кое-что от побед и подтверждали поражения.

— У нас нет времени на ваши теории, господин Катич.

— Но нет времени и на заблуждения, ваше высочество. И у нас совсем нет времени, чтобы окольными путями идти по истории.

— Укажите нам этот ваш спасительный путь, господин Катич. — Престолонаследник распалял его, а офицеры утвердительно кивали головами.

Теперь он чувствовал себя собранным вполне и уверенным; утихли, улеглись волны неизвестности и страха.

— Я укажу, ваше высочество. Нынешняя европейская война абсолютно обусловила нашу национальную программу. Никогда в истории не было более благоприятных обстоятельств, чтобы наконец решить проблему сербства. Объединить сербский народ. Но объединение это можно осуществить лишь при полной поддержке союзников.

— С одной точки зрения ты верно говоришь, Вукашин, — заметил Пашич, барабаня пальцами по краю карты.

— И что вы нам предлагаете, господин Катич?

— Я предлагаю, ваше высочество, принять требования союзников, — твердо ответил он и сделал паузу. Все лица вокруг стола приняли одинаковое, сперва изумленное, а затем угрюмое, выражение. Он повысил голос: — Но решительно предъявить им свои условия.

— Какие условия и какое возмещение за то, что было нашим более семи столетий?

— Чтобы после победы над Австро-Венгрией союзники гарантировали нам объединение со всеми югославянскими народами. И чтобы все их этнические территории вошли в состав нашего нового государства.

— К чему нам такие гарантии? Мы и так воюем за объединение всех югославянских племен! Вы защищаете предательство национальных интересов, господин Катич!

Гневными возгласами престолонаследника поддержали все генералы и большинство министров. Пашич барабанил пальцами по карте военных действий, не сводя с нее глаз. Генерал Мишич угрюмо, сморщив лицо, созерцал свои ладони, скрещенные на военной карте Сербии. Он тоже считает меня предателем, решил Вукашин, однако сейчас его это не задело. Он по очереди обводил всех взглядом, уверенный в себе, слушал.

— Вы были у Куманова, господин Катич? Кто у вас погиб на Брегалнице? Отдать Прилеп, Велес, Битоль, Охрид? Сколько мы крови пролили? От чьего имени вы говорите, господин Катич? Кому вы присягали? Кто вам дал мандат на разрушение сербского государства? Вы больший изменник, чем социалисты!

— Господа офицеры, прошу вас, давайте выслушаем. Родина требует сейчас от нас, чтобы мы во имя нее разделили ее заботы. Мы не должны хвастать любовью к родине. Вряд ли мы любим ее больше Вукашина Катича.

— Вы, господин Пашич, там в Нише, в парламенте, дебатируйте сколько влезет, а здесь… Мы на фронте! У нас нет времени на межпартийные штучки и адвокатские выкрутасы!

— Не нужно так, престолонаследник. Скажи, что ты думаешь, Вукашин, — обратился к нему Пашич.

— Я считаю, что передача Болгарии части Македонии отвечает важнейшим жизненным интересам Сербии. До границы, которую определил покойный Милованович, заключая с соседями союз. Это первое.

— Это не часть Македонии. Это больше ее половины, которую мы, а не болгары освободили от турок.

— Не спорю, господин воевода Путник. Но позвольте мне закончить свою мысль. Нашей встречи желали вы, а не я. А коль скоро мы здесь, мы равноправны, иначе я просто отсюда уйду. — Говор мгновенно стих. — Вот мои доказательства: принимая требования союзников, мы обязываем их к срочной поддержке и устраняем то большое недоверие, которое существует в Европе по отношению к Сербии. Особенно у англичан. А также и у России. Со вступлением Болгарии в войну против Австро-Венгрии, что нам гарантируют союзники, а затем Румынии и Греции сокращается срок войны, господа. Уменьшаются жертвы сербского народа, которые до сих пор огромны. По существу, спасается Сербия. Да, господа, Сербия спасается.

— Нет, она не спасается. Если уменьшаются жертвы, уменьшаются и победы. И предаются вековые стремления сербского народа.

— Я повторяю, ваше высочество, сокращается срок войны. Мы выходим из кризиса, чтобы не сказать из катастрофы. Неужели сейчас у нас есть что-либо важнее этого? — Ему хотелось поймать взгляд генерала Мишича, но тот по-прежнему хмуро рассматривал свои руки, лежавшие на карте. — И для Сербии наконец будет решен восточный вопрос. Болгарское царство больше никогда не будет нашим врагом. Руки у нас окажутся свободны, спина прикрыта, и мы сумеем заняться решением трудных задач на западе. Впрочем, если мы теперь не решим мирным путем территориальный спор по поводу Македонии, то болгары сами путем войны — и, разумеется, на стороне швабов, — решат его в свою пользу…

Стоян Протич, с давних времен самый неприятный для него противник, перебил:

— Позвольте мне сделать замечание в связи с этим вашим трезвым взглядом на будущее. Сербия, господин Катич, шла на войну против Турции и Болгарии, дабы освободить народ и территории, на которые она имеет все этнические и исторические законные права. Если она сейчас от этих прав откажется, причем после двух победоносных войн, то идея государственности и национальные цели сербского народа будут поставлены под вопрос…

— Верно. Исходя из этого надо смотреть в будущее, господин Вукашин…

Вукашину было безразлично, что думают и о чем кричат офицеры; и хотя он прекрасно знал, как Протич понимает национальную программу, он сосредоточенно слушал его, сложив руки на коленях под судейским столом.

— Нельзя уступать Македонию и одновременно с позиций исторической и этнической законности защищать право на наши западные и северные территории. Мы ни в коем случае не смеем сегодня отказываться ни от какой части своей земли и народа. Ибо тогда ставится под сомнение целиком освободительная борьба сербского народа. Весьма неразумно отказываться сейчас от того, что в течение четырех веков было нашей национальной целью, причем отказываться под давлением союзников. Весьма неразумно, господин Катич.

— Весьма разумно именно с позиций будущего, господин Протич.

— Во имя какого будущего вы предлагаете отказаться от побед в двух войнах? Вы жертвуете своим отечеством, а не Македонией!

— Эта жертва, ваше высочество, очень невелика в сравнении с жертвами, которые мы принесем, если на Балканах будем одни воевать против Австро-Венгрии и Германии. Я опять подчеркиваю: уступка половины Македонии — наш самый большой вклад в достижение будущего мира на Балканах и в сербско-болгарские отношения. Болгары лишатся всех исторических и политических причин сохранять недружелюбие к Сербии. А мы сегодня спасемся. Как вы это не осознаете, господи боже?

— Болгары, Вукашин, не вступят в войну на стороне союзников, даже если мы вместе с Македонией отдадим им Ниш. Болгары в любой войне будут против Сербии. Такова геополитическая обстановка на Балканах, — произнес Пашич, не глядя на него.

— Вы все сказали, господин Катич?

— Я не все сказал, ваше высочество. Но я скажу… — На судейском столе перед ним Сербия вытягивалась, ширилась, уходила вдаль: на ее рубежах падали головы, бороды, очки.

10

Толу Дачича опять вытолкали из госпиталя, спустили по лестнице в лужу. У докторов не было времени изучать списки доставленных раненых. А с полудня их никто уж и не записывал в книгу. Санитарки пообещали ему утром дать точные сведения. А дождаться утра без ног сына? Хоть бы знать, где их ему отрубили, тогда и ждать. Если одна или ниже колена, тогда хоть на человека будет похож. Косить не сможет и лозу опрыскивать, а копать сможет.

— Теперь ты, Джордже, спрашивай. Вон ту спроси.

— Не могу, Тола.

— Двое же нам сказали, что Адам прошел мост. Эй, детка. Дочка, ради бога, подожди…

Милена остановилась у ступенек и подняла фонарь: из-за спины большого усатого мужика с какими-то досками оробело выглядывал старичок, заросший бородой. Она чувствовала, понимала, почему они ее останавливают.

— Я спешу. Чем я могу вам помочь?

— Четыре винтовки я отдал на защиту Сербии. И надо мне навстречу пойти, а не пинать меня, как собаку у мясной лавки. Вот он, родной брат Вукашина Катича, сына единственного ищет. А я троих, которые покуда живы.

— Вукашина Катича?

— Ну да, того самого, знаменитого. Того, что Пашича подковал. Только это их дело. Ученая ты, должна его знать. Не сердись, милая…

Милена растерялась. И чего-то устыдилась. Должно быть, по какой-то страшной причине отец порвал с родней, он никогда о них не вспоминал. Никогда не рассказывал ей ни о своем селе, ни о детстве, а когда она спросила, есть ли у нее дедушка, мрачно ответил:

— Есть. Кончишь факультет, поедешь в деревню — познакомишься с ним.

— А почему ты сейчас меня не отвезешь?

— Объясню, когда станешь студенткой.

Она еще раз спросила его, он ответил так же. Тогда она обратилась к матери.

— Отец тебе все объяснит. Меня об этом не спрашивай.

Когда она спросила в последний раз, мать с протяжным вздохом ответила:

— Не знаю. И не хочу думать об этом Прерове.

Наверное, что-то ужасное произошло между ними.

Сказать им сейчас, что ее отец Вукашин Катич?

— Уж Вукашин-то Катич небось заслужил, чтоб ты его брату сказала: обе ли ноги отрубили у Благое Дачича из седьмого полка Моравской дивизии второй очереди? Хоть ты и барышня, понять можешь: мужик без ноги годен только кукурузу лущить да фасоль перебирать. Если в доме есть.

— Как вас зовут, дядя?

— Тола Дачич я из Прерова. Слуга и сосед Джордже Катича, родного и единственного брата Вукашина Катича. Пока за мотыгу браться не пришлось, мы были вместе с Вукашином. Потом — как водится. Погляди ты, господом богом заклинаю, нет ли его там у вас, что с ним там делают. Если не рубили еще ноги, не давай обе, милая барышня.

Подняв фонарь, Милена подошла ближе, вгляделась в Джордже: не похож на отца. Несчастный. Очень несчастный.

— А как вас зовут? — Она опустила фонарь, чтоб не было видно ее лица.

— Сказал тебе человек мое имя. Если можешь, сделай, о чем просим. Только не спрашивай ничего, — грубо ответил Джордже, отступая дальше в тень.

— А я — дочка Вукашина Катича, — выдавила она и спрятала фонарь за спину.

Джордже даже схватил Толу за рукав, ошеломленный, он не мог сразу понять, хорошо ли, что встретил племянницу. И уставился на нее: на отца похожа. Но женщина, конечно, не одну себя любит.

— Как зовут вашего сына? Моего брата.

— Адам!

— Как первого человека. Хорошее имя, — пробормотала, волнуясь. Нашелся у нее еще один брат. Может, и его придется перевязывать. — Извините, я вам не сказала, меня зовут Милена. — И совсем смутилась. Какое зло причинили они отцу, если спустя двадцать лет он им не простил? Или это он их чем-то оскорбил? Не может отец зло причинять. Знает ли Иван эту тайну? Сегодня же ночью она напишет ему, что встретила дядю, и про брата. — Я не расслышала, простите…

— Я говорю, сперва разузнай о Благое Дачиче, седьмой полк, Моравская дивизия, вторая очередь. А потом с дядей поговоришь.

— Ладно. Подождите здесь. — И подняла фонарь, чтобы увидеть лицо дяди.

Джордже сгорбился, опустил голову: а где ее брат? Должно быть, Вукашин их пристроил: дочку в сестры отправил, сына укрыл писарем при Верховном командовании. И волки сыты, и овцы целы, и сам опять великим сербом выходит. А наш Адам пусть погибает за министерский портфель дядюшки, за силу и власть господскую. Чтоб их собаки загрызли, поганых!

— Что твоя племянница-то пропала?

— Господская кровь. Как мать ее.

— А мне кажется, вылитый отец.

— Не настырничай, Тола. Помалкивай, сам со своей мукой справляйся. А я ее не попросил заодно поискать и Адама. Если он перешел тот мост, как толковали, так ведь бои-то продолжались, люди потом тоже гибли. Если человек на эдакого коня взгромоздился, его ж с дальней горы видать. Как на упражнениях.

— Немец по коню бьет, не по всаднику. Пеший сам по себе мишень, Джордже. Пеших всегда больше погибает Хорошо, если одна нога, без одной можно. А если обеих лишился, солнышко ему божье, что делать, если обеих?

Они замолчали; санитар в ведре вынес из операционной окровавленные конечности, ступил в темноту и пошел вдоль стены, завернул за угол; Джордже зажмурился, а Тола не разглядел: ноги или руки в ведре.

— Неужто они собакам отрезанные ноги швыряют? В душу их докторскую, неужто не могут ноги по-хорошему, по-людски закопать? У человека ведь только две ноги и есть, а сколько мук вытерпеть приходится, пока вырастут Половина человека ноги-то. Ногами спасаемся и свое получаем. И пляшем на них, и дороги для них существуют. Без ног человек — колода…

— Помолчи ты, тебе говорят. Брошу я тебя. Не могу больше. — Джордже отвернулся, чтоб не видеть мертвого солдата, которого несли два санитара: один держал за голову, другой за ноги, тащили по ступенькам, через лужу, вдоль стены, за угол.

Тола шагнул было за ними, поглядеть, куда там бросают, но на лестнице с озабоченным видом появилась Милена и стала медленно спускаться, не сводя глаз с Джордже, который смотрел в лужу перед собой, сгибаясь под тяжестью сумки: не похож он на отца. Ростом гораздо ниже. И несчастный. Как его утешить?

— Ну что? — Тола шагнул навстречу и замер у нижней ступеньки.

— Вечером доставили раненого с бумажкой в кармане. Написано «Блажа». И ничего больше.

— Блажа? И ничего больше?

— Ничего. Ни полка, ни дивизии.

— Ну и?..

— Ампутировали ему обе ноги. Но выживет наверняка. Доктор Сергеев его оперировал. Русский операцию делал. Он пока в себя не пришел, и я не могла спросить у него фамилию и все остальное.

— Это, Джордже, точно, его ноги стервятник этот санитарный пронес тут. — Тола схватил Джордже за плечи, затряс. — Собакам! — простонал.

Милена разглядывала голубые доски, не понимая их назначения.

— Перестань! Неужели один твой Блажа на всю Сербию! Потерпи немного, через час придет в себя, и я спрошу его, кто он и откуда. Бывает, возчики бумажки перепутают.

— Спасибо тебе, дочка. Я погляжу, не Блажины ли это были ноги. — И он пошел вдоль стены за санитарами, что несли мертвого солдата. Куда-то туда отнесли ведро, из которого что-то торчало. Не иначе чьи-то ходули, крупного, видать, здорового мужика, солнце ему божье, Блажины ведь могут быть.

— Дядя, идите под крышу. Укройтесь от дождя.

— Ты не можешь посмотреть списки? Адам, конный эскадрон, Первая армия, — бормотал Джордже, не двигаясь с места.

— Могу. Я посмотрю. Не беспокойтесь. Вы знаете, папа сегодня в Валево приехал. Мне сказали, искал меня. — Она не видела его глаз. Он словно поперхнулся. Не обрадовался. — Папа был бы рад видеть вас. Он все собирался в деревню поехать. Деда повидать и вас. Но дела, всякие его обязанности. Вы ведь знаете, за три года три войны. А он в оппозиции, и можете себе представить, какая у него жизнь, пока Пашич у власти.

Джордже ниже склонился под своим мешком, совсем спрятавшись под шапкой. Неприятно ему, словно бы и стыдно. Наверно, это он виноват в ссоре с папой, в их вражде. А все-таки он несчастен. Папа должен его простить. Сейчас должен, во время войны, простить его.

— Папа мне много рассказывал о своем детстве…

— Врет все твой отец, — оборвал ее Джордже и поднял голову. Всмотрелся в нее: на отца похожа. — А ты, если хочешь что-нибудь для меня сделать, ступай и погляди списки, как я просил.

Она удивленно смотрела на него.

Вернулся Тола, молча взял у Джордже фонарь и кинулся в темноту. На углу столкнулся с санитаром. Увидел пустое ведро.

— Стой. Ты где ведро опорожнил?

— А тебе что?

Тола схватил его за плечо и поднял фонарь.

— Или ноги человеческие — дерьмо? — Он тряс санитара изо всех сил. — Даже если они отрезаны, человек божий!

— Да пусти ты меня, дед, не то я тебя тоже в яму сброшу — Санитар пытался вырваться.

— Из моих рук бык Ачима не мог освободиться!

— Ладно, чего тебе?

— Хочу, чтоб ты мне по-человечески сказал, чьи ноги ты выбросил и куда? Переломаю плечо, если не скажешь.

— Откуда мне знать, дед, кому доктора ноги отпиливают? Я кровь вытираю и дерьмо выношу.

— Какое дерьмо, ты?! — Тола продолжал трясти парня. — Для тебя, вонючка тыловая, дерьмо — ноги и руки солдата, которого шваб убил за Сербию!

— Я тебе по-сербски говорю: я убираю операционную, а больше меня ничего не касается. Пусти…

— Ты это брось, стервец, я четырех сыновей державе дал. Те ноги, что ты выбросил, не Благое ли Дачичу отрезали, из седьмого полка Моравской дивизии?

— Говорю тебе, не знаю.

— От крупного мужика они?

— Не рассматривал я. Заметил только, что ступню на одной начисто раздробило.

Тола отпустил санитара.

— Скажи, сынок, когда он кричал, пока эти палачи ему ноги отрубали, кого он, мученик, вспоминал?

— Все, когда кричат, мать вспоминают. Все мы из одного сделаны.

— Пьешь? Есть у меня добрая комовица[54], — протянул он склянку санитару.

— Не могу я сейчас. Надо идти.

— Ступай, только скажи мне, до каких пор отхватили?

— Выше колена.

— Ух, солнце им кровавое! Куда ты их бросил?

— В яму, в навоз. За миндальным деревом. Там груда рук и ног.

— Не навоз это, дурень ты лазаретный. Ничто от человека, от солдата не навоз.

С фонарем пошел Тола к миндальному дереву, к яме. Осторожно пробирался под окнами госпиталя: слушал крики раненых. Они смешивались, сливались в общий вой, прерываемый стонами и ругательствами. Он шел к миндальному дереву, к яме, источавшей тяжкий смрад. Алексу бы он по коленям узнал. Мослы у него на ногах, как у вола. И Микино колено по метке от топора отличил бы в куче. У Блажи был только кривой, изуродованный мизинец. А если ступню размозжило, если нет ее, как тогда? Как тогда быть? Вонь распадающейся плоти и гашеной извести остановила его. Он замер перед ямой: в свете фонаря несколько ног и две руки торчали из известкового раствора.

11

— Вы рассуждаете как изменник! Если б вас слышали солдаты, вас бы растерзали! — прервал Вукашина генерал Бойович.

— Если состояние армии и положение на фронте таково, каким нам представил его воевода Путник, как мы смеем отвергать требования союзников? — Он вновь почувствовал тот же страх, с каким начинал здесь излагать свои мысли.

— Не используйте мое имя в своих аргументах, — через судейский стол и карты Сербии с кашлем бросил воевода Путник.

Вукашин умолк. Он не хотел обижать Путника. Окна плясали, и звенели стекла: по улице опять двигалась вереница запряженных волами телег с ранеными. Стоны и брань возниц. Генерал Мишич опять слишком громко чиркнул спичкой, зажигая сигарету. Мрачно смотрел прямо перед собой. Он тоже считает меня предателем?

— Теперь ясно, что означает ваша крылатая фраза «повернемся спиной к востоку». А сами повернулись спиной к Сербии! — выкрикнул престолонаследник.

— Позор! Что вам скажет сын? Дочь у вас сестрою милосердия, как вы завтра посмотрите ей в глаза? Напишите для «Одъека» все, что здесь сказали. Попробуйте, господин Катич! — кричали ему офицеры.

Вукашин вновь заговорил, задумчиво и негромко.

— Время, господа, завтрашний день и помимо судебного зала в Валеве вынесет приговор и вашему патриотизму, и моему предательству. С чистой совестью я вам вновь заявляю: если мы не послушаем союзников и не привлечем болгар в войну на нашей стороне, будет допущена фатальная ошибка. Сербия проиграет войну, чем бы она ни закончилась.

Он хотел произнести еще одну фразу, но не посмел из-за воцарившегося вокруг судейского стола и карты Сербии внезапного молчания. Заговорил Пашич, и его надобно было слушать.

— Если никто не может сказать ничего более важного, то я должен заявить следующее: я не могу быть главой правительства, которое согласилось бы на аннексию Болгарией Македонии. Я считаю, что наш народ ни при каких условиях не согласился бы на эту жертву и унижение.

Он умолк и поднял взгляд от карты на Вукашина. Офицеры и вожди оппозиционных партий одобряли его слова.

— Однако необходимо отдавать себе отчет, господа, — продолжал Пашич, — что противостоять ультиматуму союзников мы можем только в том случае, если будем упорно вести войну. Не обращая внимания на жертвы. Стоит союзникам узнать, что мы подумываем о мире, они моментально толкнут болгар на Македонию. И тогда остальные наши соседи полезут через сербский забор: румыны в Банат, албанцы ринутся в Призрен. А Италия отрежет Далмацию до Дубровника… Поэтому, братья, балканский фронт нужно держать. Если это нам не удастся, Сербия проиграет свою войну и потеряет свою государственность. Проиграет все войны, которые она вела за свободу. Все, что веками наш народ стремился осуществить. — Пашич говорил тихо, его едва было слышно сквозь грохот мостовой под колесами телег; он держался за бороду и озабоченно смотрел прямо перед собой. — Согласны ли вы, чтобы правительство сообщило союзникам: Сербия готова сражаться вместе с ними до победы, если они откажутся от своих требований?

Министры поддержали его. Лидеры оппозиции также. Офицеры выступали более решительно. Престолонаследник иронически улыбался Вукашину.

— Это значит — война до конца, до победы. Вы согласны, господин Путник?

— Да. Только с чем вести войну до победы, господин премьер-министр?

— С тем, что у нас есть. И так, как мы можем.

В тишине слышался стук колес, на мостовой гремели телеги с ранеными, запряженные волами, улица громыхала; этот грохот, смутно чувствовал Вукашин, — предостережение и угроза людям, решающим в зале судебных заседаний судьбу тех, кто погибает, истекает кровью, мокнет под дождем. Они осуждены. Как и те, кто их осудил. Это подтверждала ночь, которая влилась через высокие окна судебного зала и целиком их накрыла.

— От имени моего отца короля и от своего имени я заявляю, господа: корона не согласится ни на какие требования, унижающие Сербию и угрожающие ее суверенитету, — решительно говорил престолонаследник Александр, слишком гордо и слишком серьезно, стоя между двумя стариками, Пашичем и Путником.

Воевода Путник обрубил торжественную тишину восклицанием:

— Боеприпасы! — Все вздрогнули, и даже генерал Мишич посмотрел на него.

— Где нам взять винтовочные патроны и артиллерийские снаряды? — Он пытался сдержать кашель, грозным и одновременно отчаянным взглядом обводя стол и всех присутствующих.

— Сегодня я вновь обратился к русским и французам. Отправил телеграммы: если боеприпасы не доставят в течение недели, сербская армия будет вынуждена прекратить боевые действия. Однако греки тоже мешают нам в Салониках. Болгарские комиты переходят границу и разрушают дороги, — произнес Пашич. Секретарь протянул ему телеграмму. Вскрывая ее, он бормотал: — С ними мы тоже должны справляться. Бог нам, надо полагать, мало поможет.

Вукашин задавал себе вопрос: куда пойти? Он чувствовал себя несчастным, настолько несчастным, что не мог выделить никакого другого чувства. Людей, окружающих стол, поглощала тьма; на карте нельзя было различить ни линий, ни стрелок, угасло изображение Сербии, утих ропот недовольства соседями. Отодвигалось и уменьшалось все вокруг. С улицы доносились приглушенные возгласы обозников и брань офицеров.

Он едва осознавал слова Пашича:

— Вам надобно, господа, знать и о другой телеграмме. Американское посольство в Вене всерьез печется об австро-венгерских пленных. Американцев не устраивают размеры жалованья пленным офицерам и солдатам. Вот. Кроме того, они утверждают, будто у пленных нет условий для нормальной религиозной жизни и отправления религиозных обрядов. Требуют, чтобы мы построили им часовни и выделили католических священников. Ладно, часовни мы построим. А что делать со священниками? Разве что в плен забрать, а?

— Господин премьер-министр, хватит о попах. Продолжите свое сообщение. Командующие сегодня вечером должны вернуться на фронт.

— Ну, я полагаю, престолонаследник, ситуация ясна. Македонию мы не отдаем. У союзников еще энергичнее потребуем боеприпасы и помощь. И сражаться до победы.

— Всех, кто может держать винтовку, немедленно отправить на позиции. Жандармов, писарей, запасников. Симулянтов. И всех студентов тоже немедленно на фронт!

Вукашин вздрогнул: неужели он этого требует? Генерал Мишич смотрел на Пашича и на министров, вертел большим пальцем над сжатыми ладонями, выносил приговор:

— Всю нашу национальную интеллигенцию отправить в войска. В переутомленные и ослабленные части молодежь должна внести главный фактор борьбы за существование: дух и волю. В каждую роту по два студента. Никто из студентов, ни одна живая душа, не должен остаться в штабах.

Большой палец Мишича увеличивается и вращается странно и пугающе, в каком-то тумане исчезают головы офицеров и министров, и только он, этот палец, вырастает и увеличивается. Пашич тихо шепчет:

— Неужели нужно отдать в жертву даже детей?

— Мы вынуждены. Батальон студентов из Скопле должен немедленно отправиться на фронт, — кашляет воевода Путник.

— В окопы! Чего с ними возиться! — выкрикивали офицеры.

— Давайте подумаем. Отложим на несколько дней.

— Некуда откладывать. Через несколько дней будет поздно, господин премьер, — бесповоротно решал генерал Мишич, лучший друг Вукашина и генерал, которого он ценил превыше всех, человек крайне осмотрительный, отец, у которого двое сыновей на фронте, а дочери в сестрах милосердия; Живоин выносит приговор и ему, Вукашину Катичу, машет пальцем перед его лицом, угрожает; и растет, кружит огромный, желтоватый большой палец Мишича с громадным ногтем, впивается ему в горло, в самое яблочко; он не в силах произнести ни слова. Он не может дышать. Он осужден и вполне отчетливо это осознает.

12

Почему он не возражал против принесения в жертву студентов? Только из страха перед теми, кто назвал его предателем? Честолюбие, политическая репутация… Разве это причины?

У него за спиной кто-то кашлял; этот надсадный кашель он слышал еще возле Верховного командования, когда расстался с генералом Мишичем; он слышал его, идя по городу, сквозь стук колес по мостовой, скрип телег, топот волов и перекличку возниц. Он оглянулся: какой-то крестьянин, задавленный меховой шапкой и сгорбившийся под тяжестью большого мешка, шел за ним. В госпиталь, как и он.

— Ивана на фронт! — прошептал он и застыл на месте. Иван в окопах, взводный, он заменит погибшего командира, поведет солдат в атаку. Гейзер земли и камня, как на той фотографии, взлетел в воздух перед Иваном. Вскипела тьма. Завоняло селитрой. Запах взрывчатки повис в воздухе. Дождь все заливал.

Он брел мимо телег, ступал в лужи, скользил, а перед ним свет редких фонарей ранил ночь; из телег неслись стоны и призывы к матерям; возницы стегали прутьями мокрых, изнемогавших волов. Следом за ним, на расстоянии, шел несчастный мужик — иногда почти догонял, Вукашин слышал его шаг и дыхание и вынужден был оглянуться: неразличимая масса. Может, у него сын уже мертв. Вукашин хотел видеть лицо этого человека. А тот отставал и словно бы нарочно еще больше гнулся и склонял голову. О чем его спрашивать и чем утешить? Он шел дальше мимо телег с ранеными к госпиталю; на сербской земле различия не важны. Войны нас всех уравнивают. Одна у нас сила, одни дела и надежды; один нам и век. Никому не шагнуть далеко. И не отличиться от остальных. Чем упорнее ты стараешься выделиться, тем больше будет тебе возмездие и горше твое несчастье. Он хотел уйти от крестьянина, чтобы тот своим дыханием не бил его по затылку. Но мужик снова его догнал. Генералы и министры, престолонаследник, и Пашич, и он сам — все, кто сегодня вечером судили да рядили в валевском зале судебных заседаний, думали, убеждали себя и других, будто решают и говорят от имени этого мужика, этого живомученика, скорчившегося под шапкой и торбой, и вот этих, что стонут и истекают кровью в телегах и проклинают себя и свою мать за то, что она родила их, и тех, что, промокшие и голодные, хлещут прутьями по мокрым, голодным волам. Во имя чего гибнет столько народу, к чему эти безмерные страдания? Какая свобода может стать возмещением даже одной этой ночи для несчастных, у которых по соломе, сливаясь с дождем, в грязь вытекает кровь? Объединиться с теми, кто воюет за то, чтобы до этого объединения не дошло? Объединиться с теми, кто убивает их, кого убивают они, — неужели это и есть та национальная и историческая цель, ради которой сегодня нужно пожертвовать абсолютно всем? Вукашин встал под дерево, прислонился к стволу, и крестьянин остановился, тоже прислонился к первому попавшемуся дереву. Кто знает, откуда он идет и сколько дней тащит свой мешок с гостинцем и сменой белья для сына. Может быть, для уже мертвого сына. А он должен повидать Ивана. Он узнает у Мишича, где расположены части и где можно его найти. На проезжающей мимо телеге навзрыд плакал и стонал человек. Вукашин поднял воротник пелерины и поспешил дальше, чтобы не слышать этого плача, зато догнал другие крики; вздыхали и всхрапывали изможденные волы, от которых несло навозом и мочой, — это напоминало о Прерове и детстве.

Перед госпиталем, во дворе, забитом телегами и упряжками, в темноте, чуть разбавленной светом с лестницы, он едва протиснулся сквозь толпы легкораненых, которых возницы ссаживали с телег и вели в перевязочную. Он подошел к лестнице, подняться не было сил: омут криков, стонов, шагов, стук носилок и тазов. Попросил санитара позвать Милену.

— Кто ты ей?

— Отец.

— Такой чин для операционной не годится, господин.

Оскорбленный, он прислонился к косяку; мимо спешила сиделка.

— Подождите, прошу вас. Где Милена Катич? Отведите меня к ней.

— Милена в хирургической. Вы же знаете, туда вход воспрещен.

— Пожалуйста, передайте, отец просит ее на минуту выйти.

Женщина молча ушла. Его лихорадило: лестница под ним вздымалась.

Из освещенной комнаты вышла Милена, увидала его и, как всегда, стремительно бросилась навстречу; он опирался на стену; вот она, глаза блестят; подавленный чувством радости, он все-таки не мог взять в ладони и поцеловать ее голову.

Словно спасаясь от преследователей, она расстегнула его пелерину, пыталась и сюртук расстегнуть, спрятать лицо в самое отцовское сердце: уткнулась ему под мышку, молча, дрожа всем телом. Если б можно было никуда не идти, навсегда остаться здесь, в этом теплом убежище.

Он уронил трость и крепко обнял ее, безмолвно и взволнованно. Что под этим небом вообще имеет ценность без нее и Ивана? Ничего важнее нет на этом свете, чем трепет ее тела, ее дыхание, ее тепло. Как он мог, как смел отпустить ее санитаркой на войну!

Они не знали, сколько продолжалось их немое объятие. Наконец он шепнул:

— Дай посмотреть на тебя.

Она сильнее прижимала лицо к его груди. Только отца надо любить на войне. Только его. Ее самое испугала острота этого ощущения, и она поспешно оторвалась и глядела на отца расширенными, полными слез глазами.

Ему было недостаточно гладить ее по щекам, как обычно, недостаточно целовать в лоб, как бывало при каждой их встрече, но что сделать сейчас, он не знал. Ему хотелось поскорее уйти отсюда.

— Скажи своему начальнику, что ты поужинаешь и переночуешь у меня в городе.

Она долго молчала. Если принесут Владимира, а ее не окажется? Это будет ужасно.

— Ну давай, собирайся, — строже повторил он, сраженный ее молчанием.

— Не могу, папа.

— Я пробуду в Валеве только одну ночь, Милена. Да и госпиталь наверняка послезавтра эвакуируют.

— Маме очень плохо?

— Ты должна ей чаще и больше писать. Она послала тебе посылку. Я иду от командования и не захватил с собой. Сама возьмешь.

— Папа, я не могу идти с тобой, — ответила она, поправляя косынку.

И он увидел: глаза у нее высохли. Передник в крови. И она сейчас уйдет? Неужели это возможно?

— Операции делают всю ночь, а нас только две операционные сестры. Как же мне уйти?

— Ты ассистентка? Ты присутствуешь на операциях и все это видишь? — задыхался он.

— Папа, ради бога.

Он долго молчал. А она не знала, что сказать. Он обидится, если она скажет, что из-за Владимира не может оставить госпиталь.

— Ты плакала целыми днями, когда мальчишки перешибали лапу котенку. Ты бабочку не могла поймать, — говорил он, глядя на пятна крови у нее на переднике.

— Это было до воины.

— А сейчас, Милена?

— Сейчас война, папа.

— Для операций нужен опыт. Нужна грубая, то есть сильная личность.

— Нет, нужна только любовь. Я должна идти. Приходи утром, около восьми.

Она уходила, оборачиваясь, пошатываясь: хоть бы еще мгновение побыть под защитой его руки. Заплачет. Нет, нельзя.

— Иди, папа, отдохни. Я жду тебя завтра в восемь, — шепнула и быстро пошла по неосвещенному коридору.

Онемевший, он долго смотрел на двери операционной, ей вслед. И на свою трость, упавшую в грязь и нечистоты госпитального коридора. Вот она боль, которая гасит все остальное. И лишает смысла все. Все. Он поднял трость и пошел к выходу.

Он остановился перед завесой темноты, перед подводой с ранеными; волы лежали в луже. На него, излучая зеленоватый свет, смотрели воловьи глаза. Он застегнул пелерину, надвинул шляпу и, крепко держа трость, едва сумел спуститься по лестнице. Свет фонарей расплывался в слезах.

Выйдя на улицу, остановился под первым же деревом, пытаясь осознать, что произошло сегодня. И услыхал за спиною знакомый кашель. Оглянулся и вздрогнул — тот самый крестьянин в меховой шапке с мешком. Что за призрак?

— Ты кто такой?

Тот молчал в темноте.

— Сын у тебя живой? — выкрикнул он.

Тот не двигался с места, безмолвный; мимо проехала телега с ранеными.

— Табак у тебя есть? — прохрипел из мрака кто-то знакомый.

— Есть.

— Дай на закурку.

Крестьянин подошел ближе. Но лица его Вукашин не видел. Может, у него борода. Старик. Сейчас все отцы носят бороды, теперь все старики.

— Откуда ты, приятель? — Старик громко фыркнул. — Я спрашиваю, откуда ты? — Тот отступил на шаг. — У тебя сын в госпитале?

— Не знаю, — шепнул тот.

— Как не знаешь? — Вукашин протянул сигарету.

— Не нашел я его. Зажги мне.

Как будто он слышал этот голос. Где-то. И давно. О чем-то его просил. Почему-то грозил. Спорил. Кричал и ругался. Оскорблял, умолял. Из-за этого голоса Вукашин много страдал, раскаивался, стыдился, презирал себя, старался его позабыть; кто знает, как давно не слыхал он его, а не позабыл; чиркнул спичкой, вгляделся: он. Огонек осветил лицо, сигарету, в угасающем свете мелькнула черная борода, маленькие глаза и густые брови, всегда неизменные.

— Джордже! — всхлипнул Вукашин и оторвался от дерева и от него, безмолвного и неподвижного, каким он и был когда-то: в хлеву, в саду, в дверях бондарни, перед Ачимом, в ярости не скрывавшим своей ненависти из-за всякого пустяка и из-за него, Вукашина, которого отец любил несправедливо и больше, поэтому Джордже часто бывал вот таким безмолвным и неподвижным; старик, всегда старик, и по сравнению с женой Симкой — для нее он старик с колючей черной бородой под меховой шапкой. И у него сын в армии, Адам. Вукашин узнал имя племянника. Адам должен походить на мать, должен быть очень красивым. Поздно он родился, Джордже ему, конечно, не отец. Все равно он принял ребенка, ведь он считается его сыном. Если этот парень погибнет, в Прерове не станет Катичей.

— А где твой сын? — прошептал он.

— Я его ищу, Вукашин.

Задушенный шепотом Джордже, Вукашин нащупал дерево. Когда вновь увидел перед собой брата, совсем рядом, с цигаркой в зубах, он протянул руку, чтобы поздороваться, но не встретил во мраке другой руки, и его пустая мокрая ладонь упала вдоль тела.

— Он в Валеве? Ранен?

— Вчера я слыхал, будто ранен. Сегодня мне двое сказали, что не ранен он, а это еще хуже. И будто присоединили его к четвертому полку. Потому что его эскадрон выбили начисто. А теперь и четвертый полк выбьют начисто. Свинец льет, дождь льет, — шептал он. — Дай огоньку, — сказал громче глухим голосом.

Вукашин протянул ему коробок спичек. Джордже зажег погасшую сигарету.

Человек умирает таким, каким родился, подумал Вукашин. И я тот же, каким был в Прерове. Что мне ему сейчас сказать?

— Как ты узнал, что я здесь?

— Дочка твоя сказала. А мука меня заставила.

— Думаешь, мне легче?

— Сейчас каждому свое самое тяжкое. — Джордже шагнул к нему. — Для себя я никогда и ни о чем тебя не просил, — еле выговорил.

И отшатнулся, охваченный ознобом, слова трудно было разобрать.

— Спаси мне его, ты можешь. Пусть станет телефонистом. Он грамотный, у него подходящий и громкий голос для телефониста. Ты слышишь меня, Вукашин?

— Какой телефонист? Почему именно телефонист?

— Да не хочет он, изверг, быть ординарцем. Не хочет никому прислуживать. Я его летом пристроил вестовым у командира полка. А он, изверг, не хочет прислуживать. Нарочно нашкодил, и тот отправил его в эскадрон. Я тридцать дукатов отдал, чтобы перевели его в санитары. А он, собака, и слышать не хочет. Разозлился на меня, пишет: «Я согласен быть санитаром только в том случае, если после войны отрублю себе руки. Лазаретскими руками держать хлеб и еще кое-что, что я люблю придерживать, — такое не пойдет». Вот он весь, окаянный.

Мы братья, сказал себе Вукашин. Братья мы, повторил, испытывая желание положить руку тому на плечо. Но для этого не нашлось храбрости, а Джордже снова придвинулся вплотную, чувствовалось его дыхание.

— Молю тебя, брат, спаси мне его.

— Господи, Джордже, как я спасу? Я своего сына не могу спасти. И ее, ты сам видел, где она.

— Можешь. Ты должен спасти Адама. Не за что ему погибать. Никто уже не остановит швабов. С Сербией покончено. Пусть хоть кто-нибудь уцелеет в этой беде.

— Мы должны сражаться. Должны, Джордже, — шептал Вукашин, защищался, не зная, чем утешить брата, не зная, как ему помочь.

— Мы должны жить, а не погибать, псы вы министерские и генеральские! Мы жили под турками, под пашами и янычарами, проживем и под Францем. Что мне государство? Мне сын нужен.

— Я не могу. Никак. И мой сын завтра уходит взводным в окопы. Я не могу его спасти.

— Можешь, да не хочешь. Партия, государство, это отечество тебе важнее жизни. Ты, как и твой отец, больше всего любишь власть.

— Не требуй от меня того, что я не могу сделать своему сыну. Не требуй! — в отчаянии выкрикнул Вукашин.

— Только себя любите вы с Ачимом, — простонал Джордже и отступил.

Исчез в пелене дождя, придавленный своим мешком. От грохота и скрипа телег не было слышно его дыхания.

— Тогда назови мне человека, который может и у которого душа есть. Найдется у меня для такого… — Он постучал себя ладонью в грудь: густо зазвенели монеты. — Сколько попросит, найдется.

— Неужели ты не понимаешь меня, человече? Кому я скажу: вот тебе кошель с червонцами, переведи Адама Катича в телефонисты. Не можем мы так спасать друг друга. Не можем, Джордже. — Голос его оборвался.

— Знал я, что ты собака, — проворчал Джордже и зашагал в город.

У Вукашина не было сил остановить брата, произнести его имя и не разрыдаться. Словно в ознобе, он прижимался к дереву. Мимо проезжала телега, в которой пел раненый. Вдруг он застонал и опять запел. Ожесточенно. Песню, которую жители гор поют на свадьбах. И от этой песни стыло сердце.

Джордже исчез во тьме. Двадцать один год они не видались. А сегодня ночью вот так. Опять отлетают друг от друга, как галька, опять с обидой и ненавистью в сердце у Джордже. Чтобы еще раз подтвердить фатальность своей судьбы: даже с братом не может он жить в мире на этой проклятой земле. Но сейчас у него болит душа сильнее, чем когда-либо.

— Джордже! Джордже! — закричал Вукашин и бросился по раскисшей дороге. Не догнал. Крикнул еще раз. Тот не отозвался. Дождь, испокон веку дождь. Древний ветер в голых деревьях. Подъезжают телеги с ранеными.

Он поспешил в город, надеясь разыскать брата. Чтоб объяснить ему все, что произошло с тех пор, как в то рождественское утро он навсегда простился с Преровом. Сегодня ночью Вукашин может ему все рассказать. Одна мать их родила, брат поймет его лучше Ольги. Сегодня ночью они в одинаковом положении и равны. Напрасным было его бегство из Прерова.

Он искал брата повсюду, чтоб рассказать об этом: на улицах, в трактирах, среди беженцев из Мачвы, что тянулись дорогой к Лайковацу. Джордже не было нигде.

Онемевший и оцепенелый, прекратил он свои поиски. Его ждал генерал Мишич. Ему, именно ему и именно сейчас, он выскажет все, что думает о мобилизации студентов и о положении на фронте, все, о чем умолчал. Адъютант подчеркнуто официально проводил его в кабинет Мишича. Генерал сидел за абсолютно пустым столом, в кепи и шинели, устремив взгляд в пол.

— Я жду тебя, Вукашин, — произнес он строго, вставая.

— Я был в госпитале у Милены. По пути встретил земляков, задержался. — Вукашин отряхнул влагу с пелерины и шляпы, опустился на стул возле стены. Хорошо, что рядом стена. — Как Луиза и дети? Сыновья пишут?

— У них все в порядке. Если у кого-то сейчас может быть все в порядке. Мне они не пишут. Должно быть, считают, будто я от их командиров могу узнать все, что меня интересует. — Он снял кепи, положил на край стола. — Я хочу сразу сказать тебе, что я думаю о нашем вчерашнем совещании. Ты, Вукашин, прав. Ты говорил разумно и честно. Я был и сейчас нахожусь под впечатлением твоей политической логики. Разум мой радовался, слушая тебя.

— Ты шутишь, генерал?

— Помилуй, Вукашин. Я говорю искренне и дружески.

— Но ты же со мною ни в чем не согласился.

— Да, не согласился. Однако не потому, что ты неумно говорил. Но потому, что сегодня мы не смеем и не можем делать и поступать так, как ты предлагаешь.

— Почему, если мы наверняка сумеем избавиться от этой безысходности?

— Мы не смеем и не можем.

Ординарец принес тарелки, хлеб, миску с каким-то дымящимся кушаньем.

— Я сказал Луизе, что не буду ужинать дома. Давай вдвоем поужинаем. — Мишич отошел от стола, чтоб ординарец мог расстелить скатерть и поставить еду. — Бывают, мой Вукашин, такие периоды в жизни народа, когда поступают не самым разумным образом, но как могут и как должны.

— Ты хочешь сказать, как указывают обстоятельства и возможности?

— И это тоже.

— Но я стоял именно на той точке зрения, которая основана на реальных обстоятельствах и возможностях. Я единственный защищал то, что сегодня можно и должно сделать во спасение и во имя будущего Сербии.

— Только ты и мой начальник Путник не приняли в расчет народ. А народ никогда целиком не укладывается в одно определенное состояние. И не избавляется от этого состояния единственным и лучшим путем.

— Те, кто его ведут, должны, наверное, найти лучший путь. Только так могут они оправдать свое управление и все с ним связанное.

— Я думаю иначе. Идущие впереди не всегда могут знать лучший путь и направление. Но они всегда обязаны знать, чего народ больше всего не хочет. Это бородатый лис Пашич знает точно. Наш народ сейчас не хочет и не может принять то, что представляется наиболее разумным для его будущего.

— В этом я не уверен. Нет. — Вукашин встал и попытался пройтись по кабинету, но тот был тесен ему, и он вернулся к своему стулу, ухватился за спинку, с трудом подавляя в себе острую неудовлетворенность позицией Мишича и его незамысловатой философией о жизни народа.

— Я знаю гениальных полководцев, принимавших при больших неудачах решения, которые даже их фельдфебелям показались бы дурацкими. Иногда они побеждали благодаря таким решениям, иногда проигрывали. А если зрело рассудить, станет очевидно, что эти люди не были дураками. И они должны были знать, что есть самое разумное и самое лучшее. Однако почему-то поступали иначе. Потому что были вынуждены. Может быть, и мы в нынешних обстоятельствах поступаем неразумно. Иди, давай закусим.

Во время ужина генерал Мишич не переставая, точно его допрашивали, без малейшего желания услышать суждение собеседника рассказывал историю войн и принятых полководцами решений, начиная с Карфагена и до франко-прусской войны 1871 года, отыскивая в них схожесть с нынешней обстановкой в Сербии и подтверждение своей позиции. А Вукашин опять почему-то не мог сказать ему, что считает ошибочным и трагичным решение об отправке студентов и учащихся на поле брани. Его продолжала мучить встреча с Джордже, их расставание, непонимание ими друг друга. И когда затянувшийся ужин все-таки подошел к концу, Вукашин, сказав, что идет к Милене в госпиталь, раздосадованный, а может, и разочарованный в своем товарище, покинул его и вышел на улицу.

Глубокой ночью, измученный напрасными розысками Джордже, он набрел на единственную в городе гостиницу, где для него не нашлось ни номера, ни постели. Горничная предложила скамью в коридоре. Вукашин вытянулся на ней, накрывшись с головой мокрой пелериной. Он должен спасти Ивана. Должен!

13

Взрыв разбил дремоту Вукашина, где повторялось и длилось без конца судилище в Верховном командовании и где непрерывно, сменяя друг друга, возникали Иван, Милена, Джордже и каждый сам по себе шагал вдоль Сербии на столе судебных заседаний, они возникали из нее промокшие и мокли, мокли до костей. Окоченевший, он сполз с деревянной скамьи, добрался до двери гостиницы: мутное низкое небо лежало на крышах и трубах, а по улице катился поток беженцев. Над толпой неслись возгласы:

— Где они? Близко уже. Куда вы? Бога побойтесь! Туда, куда и ты завтра отправишься. Я от дома не уйду. Мне тоже не больно-то и хотелось. А только швабы колют штыками всех, кто под руку попадается. Вешают и насильничают.

На западе громыхали пушки; каждый новый взрыв давал толчок реке беженцев, катившейся по улице.

— Доброе утро, Вукашин!

Он словно не узнавал своего товарища по партии Любу Давидовича[55]: удивленно смотрел на человека, который в нынешних обстоятельствах может кому-то желать доброго утра.

— Верховное командование покидает Валево. Переезжает в Крагуевац. Правительство и мы тоже перебираемся в Крагуевац.

— Господи боже, почему? Вчера об этом не было и речи.

— Обстановка резко ухудшается. Швабы спешат. Как твоя дочка?

— Это-то и ужасно! Я с ней только успел поздороваться. А госпиталь эвакуируется?

— Я знаю, что тяжелораненых не на чем вывозить из Валева. Наш вагон уходит в девять. Меня на рассвете поднял Пашич. Пристал, чтобы мы немедля, любой ценой создали коалиционное правительство. Старый прохиндей проталкивает свою новую комбинацию национального согласия. Мне предлагает портфель министра просвещения, а тебе — экономики.

— Мне?

— Тебе. Ему ничуть не мешают твои соображения, которые ты вчера высказал. И ярость, которую испытывают к тебе престолонаследник и генералы. Он решил заставить тебя замолчать и прибрать к рукам. Ты ведь знаешь, он всегда был мягок сердцем к грешникам и непокорным.

— Что ты хочешь этим сказать? — Шарканье ног заглушало слова собеседника.

— У Пашича ничего просто не бывает. Сейчас, когда Александр с его офицерами видят в тебе предателя, ему только на пользу, что ты его старый противник. Однако именно ты, Вукашин, сейчас ему больше всех нужен в министры. Торопись, поговорим в поезде. Будь на вокзале ровно в девять.

Разрывы снарядов заставили его прийти в себя. Давидович исчез в толпе беженцев, и он даже не заметил когда. Вернулся в гостиницу. Поспешно схватил пелерину, шляпу и трость, выскочил на улицу и, пробиваясь сквозь толпу женщин и стариков, сквозь стада коров и овец, сквозь сутолоку беженцев, ринулся к госпиталю. Впереди — он никак не мог его догнать — быстро шагал крестьянин с большим мешком и голубыми досками, высоко над его головой устремленными к небу.

А вдруг Милена останется в Валеве с госпиталем? Неужели можно ее оставить, чтоб она попала в плен? Как ему уезжать?

На спине высокого, согнувшегося под тяжелым мешком крестьянина голубые доски вспарывали низкие тучи, кромсали оголенные сливовые сады, холмы. Гибнет держава, а мужик спасает какие-то голубые доски. Какое мелочное безумие! Он вынужден смотреть на эти голубые доски, он ступает по лужам, а голубые доски на спине мужика как-то вдруг исчезают в госпитальной суматохе, в стонах раненых и криках санитаров, которые поспешно выносят их и укладывают в телеги.

Вукашин остановился, не зная, где искать Милену. Легкораненые, способные передвигаться, на костылях и с повязками на голове, сами выбирались из здания госпиталя, накинув шинели, одеяла, простыни. Останавливались, смотрели в небо, прислушивались к грохоту пушек, обменивались взглядами, в которых зиял ужас. Он проталкивался вперед, расспрашивал санитаров и врачей, где Милена, ни у кого не было времени отвечать, все только отмахивались. Задыхаясь, он сумел пробраться в госпитальный коридор. Носилки с ранеными прижали его к стене. Где ее искать? Никто не слушал его и не обращал на него внимания.

— Доброе утро, папа. — Голос дочери испугал его.

Он молча смотрел на нее: руки в крови, в глазах — безнадежность.

— Ты не спала сегодня?

— Нет. Все время привозили раненых.

— Я очень боюсь за тебя, Милена. — Он умолк, глядя на ее забрызганный кровью передник.

— Мы пока живы, папа. Ты когда уезжаешь?

Он помолчал, шепнул:

— А ты, милая доченька?

Она вздрогнула и нахмурилась. Возле них стояли носилки с мертвым солдатом в нижнем белье. Посиневшее лицо, открытый рот и тот же запах.

— Неужели именно тут мы будем стоять? — шепотом спросил он.

— Куда ж деться? — Взяв за руку, она потянула его в сторону.

А он не смел удержать ее руку, подавленный этим деловитым, грубым прикосновением. Его оглушали стоны, крики персонала, брань, висевшая в воздухе. Чем ее обрадовать?

— Как Владимир? — спросил осторожно.

Она испуганно посмотрела на него: может, он что-нибудь слышал?

— Пишет? — спросил он тише.

— Вчера утром он кинулся к нашему пулемету. Что было потом, не знаю.

— Храбрые люди умеют беречься. Не бойся.

— Забыла тебе сказать, вчера я видела твоего брата из деревни. Он ищет сына, Адама. Очень уж несчастным он показался мне, этот твой брат. Мой дядя. Тебя он нашел?

— Нашел.

— Меня потрясла его скорбь по Адаму. Теперь я сама буду следить. Почему ты хмуришься?

— Да нет. Почему я должен хмуриться? Адам — твой второй брат.

— Что между вами произошло? Ты мне так и не объяснил, почему мы не ездим в деревню к деду. Вон тот дядька с голубыми досками, он приехал вместе с дядей Джордже и тоже ищет своих сыновей, рассказывал мне о деде. Вот будет у меня отпуск — поеду в деревню.

— Конечно, надо поехать. Как можно скорее. Ты знаешь, что Верховное командование сегодня оставляет Налево?

— Знаю. На рассвете начали эвакуировать госпиталь. Видишь, легкораненые сами идут на вокзал!

— А ты?

— Я остаюсь с тяжелоранеными.

— Разве нет возможности быть с теми, кто эвакуируется?

— Это невозможно, папа. Остаются два врача и три сестры. Кто-то должен пожертвовать собой — ведь раненых несколько сот.

— И ты решила себя принести в жертву? Ты полагаешь, это разумно и необходимо, Милена? — Он положил руку ей на плечо.

— Разве я могу, папа, поступать иначе?

— Да, да. — Он задыхался, молчал, глотая воздух: вот оно, это самое, — мы иначе не можем. Мы должны только так. Неужели и она тоже уже должна? Он посмотрел ей прямо в глаза. — А что, дитя мое, будет с тобой, когда сюда придут швабы? — Положил другую руку ей на плечо, судорожно обнял, приблизил свое лицо. — Что будет с тобой, девочка? — шептал он, погружаясь в ее глаза.

— Что будет с ранеными, пусть то же будет и со мной. — Взгляд ее дрогнул, она умолкла. Подбородок ее дрожал, она зашептала — Я понимаю тебя, папа. Но я не могу по-другому.

— А как мне оставить тебя здесь?

— Сколько раз ты мне говорил: «Мы кому-нибудь должны отдать себя, Милена».

На лице ее не было укоризны.

— Да, верно, — прошептал он.

— Я слышала, будто Владимир ранен. — Слезы хлынули у нее из глаз. — Его привезут в госпиталь, а я убежала. Представь, каково ему будет.

Она положила голову ему на грудь, но только на мгновение, и стремительно, испуганно отдернула.

— Я должна остаться.

— Да, я понимаю тебя, девочка. Я понимаю твою любовь. Благодаря такому эгоизму существует мир. Продолжается, длится именно благодаря такой силе. Такой несправедливости. Так все устроено.

— Ты оправдываешь меня, папа?

— Не надо обо всем говорить до конца. Я понимаю тебя. — Он смотрел на ее слезы. Судорога сжимала ему горло.

— У меня руки грязные, мы не можем обняться. Прощай, папа. Поцелуй маму. Утешь ее как-нибудь. Она вырвалась у него из рук и медленно пошла по коридору, натыкаясь на санитаров и раненых, высыпавших из палат.

Он сделал несколько шагов вслед за нею, побуждаемый движением крови, и остановился. Нахлынувшая новая толпа раненых выбросила его на лестницу почти в беспамятстве.

У госпитальных ворот он натолкнулся на крестьянина с голубыми досками за спиной. Этот сгорбленный, обезумевший человек напомнил ему кого-то. Он хотел обойти его, но тот закричал:

— Стой, Вукашин! Что ж ты меня не признаешь? Я Тола Дачич. Хоть ты и важный господин и самого господа бога за бороду держишь, давай поздороваемся по-соседски. Пока не уехал ты в Париж, мы тоже кое-что значили. — Он вытирал мокрую ладонь о рубашку под гунем[56]. — Дай бог здоровья, Вукашин!

Он протянул ему руку с ощущением неловкости, с каким-то страданием, что его самого и злило, и заставляло устыдиться одновременно.

— О дочке тревожишься? Не беспокойся за нее. Для нее, такой славной, разве что огонь да вода опасны, беда без очей. А человек да зверь ни чуточки. Когда я Ачиму расскажу, какая у него внучка, с ума сойдет старик.

— Как у него со здоровьем? — Вукашин вспомнил, что ночью не успел спросить Джордже о здоровье отца.

— Ну, Вукашин, прямо тебе скажу, доспевает. И очень быстро доспевает. Он покуда еще Ачим, сильно на него смахивает, а вроде больше и не Ачим. Увядает и в землю утекает.

— Скажи ему, что внучка у него — в сестрах милосердия, а внук — доброволец. На днях воевать уходит. Взводным будет. Прощай, Тола! На поезд спешу…

— Погоди на несколько слов. Со святого Ильи четверо моих на Сербию работают. Трое с винтовкой да тесаком, Алекса с орудием. Самый меньший мой, Живко, потерялся на Цере. А я ищу остальных троих, чтоб им для чего-нибудь пригодиться. И скажи мне, ты должен знать: сумеем мы хоть сколько-нибудь выстоять против швабов?

— Думаю, сумеем. Надеюсь. Должны.

— Брось ты это «надеюсь». Мало мне этого в муке моей. Много, Вукашин, мы, сербы, надеялись. И на бога, и на дьявола. Хватит. Скажи мне, что будет. Пусть беда.

Толе Дачичу, преровцу, соседу, он обязан был что-то сказать.

— Мы победили летом на Цере. Победим опять. Да и союзники не позволят, чтобы Сербия пропала. — И встретил взгляд, который не желал утешения. Неужели он ничего больше не в силах сказать?

— Я тоже надеюсь, что Сербия одолеет. Но скажи мне, коли ты близко к Пашичу, хоть вы и грызетесь, может ли Сербия выстоять в одиночку, без поддержки союзников? Честь им и слава, но Россия с этими англичанами могут нам и не помочь. Не успеть по какой-никакой причине. Дела вдруг поважнее найдутся. Знаю я, что такое хозяин, пусть у него душа и добрая. Добрая, когда ты ему нужен.

Голубые водянистые глаза Толы, нестареющие, мерцали недоверием. Чем его убедить? Одной веры мало. А что Тола Ачиму расскажет? Однако сосед какой-то великодушной улыбкой под густыми поседевшими усами освобождал его от мучений:

— Ладно, Вукашин! Вижу, спешишь ты. Я тоже тороплюсь. Счастливого тебе пути! И заглядывай в Прерово. Что бы там ни вышло, заглядывай. Травки и животные исцеляют душу. Когда человек у себя на родине, любое зло поменьше кажется. Прощай!

Они молча пожали друг другу руки, и Вукашин пошел по дороге, обгоняя раненых, не разбирая, по лужам и грязи, чтобы успеть на поезд. У самого вокзала остановился: да он же бросил Милену, чтоб она попала в плен к швабам! Что он скажет несчастной Ольге? Что отец не может воспротивиться судьбе своих детей? Что нельзя жить с такой безмерной любовью и таким страхом? Неужели это для кого-то может стать утешением? И какое разумное доказательство может оказаться для матери достаточно разумным? И для него самого. И для любого.

Его пригласили на перрон. В суматоху толпы, которая собиралась и росла вокруг длинной бороды Пашича. Вукашин увидел премьер-министра, на которого наседали раненые и беженцы:

— Пашич, мучитель, что ты сделал с Сербией? Куда нам теперь податься, если ты сюда нас привел?

— К свободе, друг! К свободе!

— Куда? С чем? Брось ты! Ладно! Ура!

— Потерпите немного, братья и сестры. Я вам обещаю: мы скоро вернемся в Шабац.

— Какой там Шабац! Вы Валево с Белградом сохраните! Ура! Где твое семейство? В Салоники бежите? Ура!

Взметнулась волна брани и приветствий. Женщины и старики навалились, всем хотелось взглянуть на Пашича, прикоснуться к нему, раздавить его, вырвать ему бороду, швырнуть его под колеса правительственного вагона, который подталкивал к перрону непрерывно свистевший паровоз, пытавшийся согнать с полотна раненых и женщин с детьми и узлами. Жандармы встали стеной перед бесновавшейся толпой.

Пашич медленно поднял шляпу и уверенным, твердым голосом крикнул:

— Потерпите еще немного! Победа за нами, братья и сестры. Прощайте! — и столь же уверенно вошел в вагон под бурею ругательств и возгласы «ура!».

Следом за ним, подхваченный яростью толпы, вошел Вукашин, неосознанно желая продемонстрировать нечто похожее на солидарность.

— Как твоего сына зовут? — спросил Пашич шепотом уже в вагоне, вокруг которого бесновались возмущенные и отчаявшиеся люди.

— Иван. Почему спрашиваете?

— Хорошо, угадал я. Отдай это своему Ивану, когда он на фронт пойдет. — Он протянул голубой запечатанный конверт с грифом Верховного командования.

— От кого это? Зачем? — спросил Вукашин, о чем-то догадываясь, но принимая конверт.

— Там, куда его назначат, пусть лично передаст командиру дивизии или полка!

— Простите, но кто вас об этом просил? Мой сын не нуждается ни в каких протекциях. Мой сын доброволец, господин премьер.

— Знаю я, знаю. Хороший у тебя сын. Мне рассказывали, в белградской гимназии не было лучшего ученика. Пусть укроется, пока непогода. Потом станет легче. Я отложил на несколько дней отправку ребят на фронт. Но генералы, ты сам видел… Давай-ка присядем.

Пашич вошел в купе. Подходили министры и руководители оппозиционных партий, видели этот конверт. Он всем бросался в глаза, они осматривали его, видели гриф, о чем-то спрашивали. А Вукашин не мог произнести ни слова. И порвать этот конверт не мог. И сунуть в карман. Он держал его так, что все видели, могли прочитать гриф. У него нет ничего общего с этим конвертом. Пусть знают, что это дал Пашич. Но его, Вукашина, подкупили, шантажировали, схватили за горло нечистыми руками. Он один, только он отец, должен решать судьбу Ивана. Быть ее виновником. Пашич распял Вукашина на кресте. Какая дьявольская игра! Прислонившись лбом к стеклу, Вукашин смотрел в окно.

На незанятом железнодорожном пути несколько раненых жестоко дрались из-за какой-то палатки. Обезумело свистел паровоз. Вагон дрогнул и медленно тронулся. Люди хватались за поручни; раненого, который, сидя на рельсах, крепче других держался за ткань палатки, другой, однорукий, заколол тесаком, но и победителю не пригодилась палатка: он отшвырнул свое оружие, тесак отскочил от рельса, а сам не спеша пошел в поле, сопровождаемый криками жандармов, воплями и причитаниями женщин. Другой раненый, на костыле, догнал его и изо всех сил ударил костылем по голове; убийца покачнулся, обхватил голову руками и покатился по насыпи; раненый с костылем подошел к нему, вырвал палатку и направился к станции. Толпа вслед за правительственным вагоном хлынула на пути и накрыла все. Хмурое небо падало на госпиталь, на Милену, уходившую по коридору…

— Тебе плохо, Вукашин? Бледный ты. Капрал, принеси воды! — сказал Пашич.

— Не надо. Все в порядке. Я был ночью в госпитале. Раненые, кровь. — Он сунул руку в карман — пальцы его дрожали, ощупывая письмо Пашича.

Протяжно свистнул локомотив, и поезд вдруг резко остановился — от толчка с полок слетели сумки и чемоданы. Все что-то хватали, держали, Вукашин прижимал рукой карман с письмом. Поезд стоял: министры выходили в коридор, толпились возле окон. Плакали и кричали дети.

— Дети! Откуда столько детей? Что происходит? Кто собрал столько детей? Эвакуируется какая-то школа. Где их учителя? Дети, где ваши учителя? Не видно никого из старших. И железнодорожников нет. Непостижимо. Что тут произошло, люди? Вукашин, взгляните.

Вукашин встал и подошел к окну: на путях стояли и плакали дети, они окружили паровоз, толпились на перроне маленькой станции, из пристанционного здания появлялись все новые и новые; они перепрыгивали изгородь и топтали георгины палисадника, старались залезть в поезд, цеплялись за жандармов, которые отступали в растерянности, не зная, что делать, в то время как министры молча укрывались по купе. Паровоз засвистел и стал набирать скорость.

14

Когда паровоз дал несколько длинных гудков, судорожных, прерывистых, точно навсегда прощаясь с Валевом, у Милены задрожали пальцы, и пинцеты в ее руках моментально дали о себе знать звоном по краю металлического тазика. Доктор Сергеев, который накладывал повязки лежавшему без сознания солдату на рану у позвоночника, поднял глаза. Она не могла совладать с собой: слезинки одна за другой покатились на окровавленную и разодранную одежду, валявшуюся возле операционного стола. Доктор Сергеев что-то шептал ей по-русски, сопровождая слова умоляющим взглядом. Пинцеты зазвенели громче.

Может быть, никогда больше она не увидит отца. А она не могла остаться с ним вечером, последний вечер помолчать, надежно и нежно защищенная его присутствием. Его негромким всемогуществом. С тех пор как она помнила себя, она ничего не боялась в его присутствии. Ни ведьм, ни вампиров, ни волков, ни змеиного царя, ни турка, ни дракона; с ним она могла спуститься на самое дно Римского колодца на Калемегдане и пройти старым лесом в ущелье грозовой ночью, даже переночевать на кладбище. После смерти деда, когда она поняла, что смерть — это не сон и не переход на небо, на зеленый лужок, по которому протекает речушка, где плещутся ангелочки, как на картинке в комнате бабушки, она уверовала, что в объятиях отца даже эта смерть ничего не может ей сделать. И вплоть до встречи с Владимиром во всех юношах искала она силу отца, его качества, его образ; она не сомневалась, что не сможет полюбить человека, который не похож на ее отца. Она пристально наблюдала за матерью, выискивая у нее недостатки, поднимая преимущества отца. Так было до встречи с Владимиром. До тех пор. А с тех пор она лишь несколько раз садилась ему на колени и прижимала ухо к груди, чтобы услышать биение сердца и стук часов в жилетном кармане; чтобы задуматься над металлическим голосом времени и насладиться глубокими сильными ударами, исходящими из его груди, от которых гудел теплым и могучим эхом весь дом; чтобы расспрашивать о чем угодно и слушать этот гул и гудение в его груди. Неужели Владимир помешал ей побыть с отцом этот вечер, последний раз слушать его, чувствовать прикосновение его рук, спрашивать, по какой причине все мужчины ревнивы…

Она не замечала, как ее слезы капали на стол. Доктор Сергеев что-то тихо говорил ей по-русски, потом громко велел уйти поспать — сестра Душанка разбудит ее перед ночной сменой. Паровоза уже не было слышно.

Она опустила тазик с инструментами на стол и, заливаясь слезами, вышла из перевязочной; пробралась по коридору, забитому носилками с ранеными, не обращая на них внимания. На улице перед госпиталем стояли телеги, полные ранеными, которых недавно привезли; идя к зданию, отведенному под спальни для врачей и медперсонала, она почувствовала, что в телеге с голубыми бортами лежит Владимир, но не захотела к ней подойти, чтобы убедиться; не захотела, мстя себе за боль, причиненную отцу. За то, что Владимир заподозрил, будто она кокетничает с докторами и ранеными офицерами. Она кокетничает! Потому что его, раненного, она поцеловала в госпитале. Она, которая впервые в жизни поцеловала мужчину, и только его, Владимира. Она вбежала в комнату, заставленную кроватями, на которых не раздеваясь спали ее коллеги, бросилась на свою, общую с Душанкой, постель, сунула голову под подушку и плакала до тех пор, пока не сморил сон.

Она проснулась от мягкого и густого, ласкового шепота; долго, словно находясь в ином царстве, не могла открыть глаз, словно уже умерла, словно лежит в гробу, засыпанная землей. А когда услыхала «дорогая девушка», вздрогнула от знакомого, чуть хмельного шепота доктора Сергеева, этого самого необыкновенного человека, которого ей довелось увидеть и узнать в жизни. Ей стало страшно от его таившей угрозу нежности; она открыла глаза: темно. Свет лампочки, горевшей на улице, освещал колени и окровавленный фартук доктора Сергеева, который сидел возле двери, лица его не было видно; он курил и шептал что-то по-своему, по-русски. У нее застучали зубы от озноба и от этого невнятного шепота. С ним она встретит швабов. Теперь он единственная ее защита. Защита и опасность: сестры и врачи посмеиваются над его онегинской влюбленностью. С улицы доносился стук ведер и лай собак.

— Они ушли, доктор? — прошептала она.

— Ушли, Милена, ушли, — шепотом ответил он, встал и медленно вышел из комнаты.

Теперь она могла двигаться. Легла на спину, подняла взгляд к потолку. Возможно, сегодня ночью придут швабы. Они изнасилуют, убьют ее. Неужели было на свете нечто, что могло помешать ей провести прошлую ночь с отцом, последнюю ночь? Она задыхалась, не имея сил плакать. Во дворе ругались и спорили санитары. И собаки лаяли в Валеве.

Кто-то вошел, она вздрогнула: Душанка. С нею они делили постель. Девушка присела в ногах, вздохнула. Комната словно покачнулась от этого ее вздоха.

Спросить она не смела, не могла произнести ни слова. Собственный голос взорвался бы. Душанка нежно взяла ее за руку.

— Ранен Владимир.

— Где он?

— Погоди, успокойся.

— Скажи, куда его? — Милена вплотную приблизила свое лицо к ее.

— Он тяжело ранен. Но выживет. Доктор Сергеев оперировал. Наверняка выживет.

— Ты его видела? Пока я спала? О, мамочка милая! Почему ты меня не разбудила? В какой он палате? Отведи меня туда.

— Успокойся, прошу тебя. Он еще без сознания. Ранен в голову. Сейчас к нему нельзя.

— Я должна его видеть! Пошли!

— Милена, будь разумной. Его нельзя волновать. Для него это опасно, сегодня ночью к нему нельзя.

Упав на колени, Милена уткнулась лицом в колени Душанки. Конечно, он лежал в той телеге с голубыми бортами, а она прошла мимо и отправилась спать. Ее била дрожь. Склонившись к ней, Душанка что-то шептала ей в ухо.

15

Посланникам Королевства Сербия в Петрограде Париже Лондоне

Наше Верховное командование предлагает просить мира с Австро-Венгрией или требовать прекращения огня поскольку у нас нет боеприпасов Правительство скорее уйдет в отставку чем согласится с этим Расскажите о нашем отчаянном положении Снимите с Сербии всякую ответственность за неудачи в неравной борьбе После двух недавних войн и налетов арнаутов страна не могла за семь-восемь месяцев подготовиться к войне с Австрией

Пашич

Посланнику Королевства Сербия Спалайковичу Петроград

По нашему твердому убеждению никакие территориальные уступки со стороны Сербии не заставят Кобурга начать войну на стороне союзников Он лишь ожидает гибели Сербии чтобы захватить всю Македонию и Приморавскую Сербию Болгар можно испытать только направив их на Турцию Еще раз скажи нашим русским братьям если они не хотят видеть Австрию в Салониках и на Босфоре пусть окажут всестороннюю помощь Сербии Это единственное что они могут сделать и для своего и для нашего блага Что с аудиенцией у царя Стучи во все двери пусть тебя немедленно примет

Пашич

Посланнику Королевства Сербия Веснину Париж для Пуанкаре

В этот отчаянный момент когда мы гибнем на поле чести и защиты союзнических интересов от нас требуют отдайте Болгарии часть своей территории ту которую оспаривала Австрия и из-за которой объявила вам войну и Болгария якобы откажется от недружелюбия Вместо того чтобы всем союзникам и русским оказать нам помощь нас вынуждают и заставляют усиливать Болгарию которая была и всегда останется на стороне врагов Тройственного согласия и мира на Балканах Крайний момент положить конец давлению союзников на Сербию в ее смертный час Сербия бы устояла если в течение семи-восьми максимально десяти дней ей отгрузят хотя бы десять тысяч снарядов для полевых орудий и пять тысяч для гаубиц с тем чтобы позже поступили остальные обещанные и оплаченные боеприпасы Если мы останемся без этой помощи прощай Сербия

Пашич

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

…Человек, следовательно, так счастливо устроен, что нет никакого надежного мерила истинности, но куда больше изощренных мерил неточности…

Иван Катич слово за словом шептал, третий раз перечитывая эти слова Паскаля; в рубашке и подштанниках сидел он на своей половинке тюфяка и при свете свечи, прилепленной к солдатскому сундучку, смотрел в студенческую тетрадочку, заполненную цитатами из книг по философии, которые успел прочитать в Сорбонне. Второй вечер с Паскалем; после уничтожающей муштры на «Голгофе» только «несчастье человека без бога» может вернуть ему ощущение собственного тела, униженного и отчужденного дрессировкой фельдфебелей. Он не мог уснуть от усталости и стоявшего вокруг шума. И не мог вести себя в комнате, как остальные: он не умел петь и не поется ему, как другим, сидящим посреди казармы под двумя лампами; ему нечего было рассказать смешного, как смехачам из первого взвода, что расположились возле двери, и он не мог смеяться тому, чему смеялись эти сорок человек, собранные в одном помещении; не мог без устали рассказывать о воскресных приключениях с девушками, настоящими или соломенными вдовами, как удальцы в «уголке Дон-Жуана», счастливые оттого, что кто-то их слушает, у него не было таких приключений, и он не сумел бы произнести такие банальности; играть в карты с Борой Валетом, ближайшим соседом слева, он тоже не умел, не интересовали его карты; участвовать в дискуссии об империализме и милитаризме буржуазии, которую вели Богдан Усач и Данило История, с которым он делил тюфяк на полу, бессмысленно со всех точек зрения. Поэтому он и читал свою сорбоннскую тетрадочку, шептал:

…Воображение — это обманчивая сторона человека, это — наставник в заблуждении и фальшивости, тем более лукавый, что он не всегда играет эту роль…

Он шептал, но не мог не слышать:

— Я предлагаю, Розмарин, наше отечество назвать подлинным его именем: опанчество, то есть земля, по которой только опанки ступают. Которую только опанки видят. Которую только опанки слышат. Только опанки чувствуют. Понимаете? Я не согласен. Я погибаю только за своих. А что такое наша молочность, Саша? Наша молочность в том, чтоб нас не валяли в возне за свободу. Хватит. Да здравствует озлобождение. А диписклина, Саша? Диписклина — солдатская жердина, то есть достоинство. Лезь, Митке, мне под мышку, тащи два яблока, не зрелые, не зеленые, а самое время погрызть. Найти человека — вот в чем смысл войны. А попробуй-ка найди его в казарме. Нет, лучше пусть найдут его в штанах. Нет, ребята, не в деньгах дело. Важна игра. Не важна победа, важна драчка. Играем и деремся. Да здравствует поколение игроков и солдат! Слава Дон-Кихоту!

…ибо, если бы воображение было непогрешимым показателем лжи, то тем самым оно было бы непогрешимым показателем истины…

Иван шептал, но не мог не слышать:

— Каков закон во вселенной — это единственно важно. Во вселенной сейчас царит небольшой хаос. Да, небольшой хаос в кровеносных сосудах. Что тебе самому хотелось бы держать в руках: корону или женскую грудь? Не спеши отвечать. Грудь. Грудь. Грудь. Значит, вы пессимисты. Пролетариат и наука спасут мир. Когда на земном шаре не будет эксплуататоров и эксплуатируемых, тогда не станет и войны. А что, Усатый, будет с теми, у кого нет ни пролетариата, ни науки? Кто там не верит в прогресс? И ты всерьез веришь, будто все сербы будут носить ботинки и галстуки? Кого ты приукрашиваешь? Я вам говорю: после нас идет смешное поколение. Я заявляю: презираю потомков. Тушите свет, зорю сыграли. Завтра нам Дон-Кихот на «Голгофе» покажет.

…У этой гордой власти воображения… есть свои счастливые и несчастные, свои здоровые и больные, свои богатые и бедные, она заставляет разум верить, сомневаться, отрицать, у ней есть свои безумные и свои мудрецы…

Иван шептал, но не мог не слышать:

— Тушите свет, честное слово, дежурный идет. Я понимаю, что вы знаете все детали винтовки, но из каких деталей, господа, состоит мужчина? А женщина? Голая женщина? Спорю на пять нарядов, что двадцать восемь с половиной процентов Студенческого батальона не видело голой бабы. Вы слышите, кавалеры? Я знаю детали, которыми мы отличаемся. Ты и этого не знаешь. Гасите свет, дежурный в пятой. Вселенная — это тайна. И отечество тайна. И женщина тайна. Хватит метафизики, сегодня ночью сдадут Валево. А падет Валево, падет и Белград. А потеряем Белград, вот они и в Крагуеваце. А займут Крагуевац, то Нишу защиты нет. Молчать, пессимисты! Но Скопле не отдадут, мы здесь. Я готов руку отдать за что-нибудь сладкое. Ради кусочка маминого торта я готов напасть на Вену. А я — за пирог с вишнями. Это червовый, амба. Это бубновый, милый. Капитал приносит человечеству беды и войны, тиранию и невежество. Эх, мне б сейчас в руки одну из тех сударынь, что мы в прошлое воскресенье встретили. Англия виновата в войне…

Все слова разлетелись, рассыпались во всеобщем смехе. Иван перестал читать.

Между тюфяками кто-то изображал кобылу командира батальона подполковника Душана Глишича, а другой, верхом сидевший на нем, — вылитый Глишич, выряженный Дон-Кихотом; они мчались между тюфяками; Глишич — Дон-Кихот, размахивая руками, вопил:

— Каждый способен погибнуть за отечество! Каждый!

Они валялись по тюфякам, рыча, хохотали до слез; «начальник училища подполковник Глишич» задыхался:

— Вы живы и вам не стыдно! До каких пор вы думаете жить, я вас спрашиваю, Розмарин?

Иван улыбнулся, вспомнив, как он пришел записываться и как Глишич сказал: «Ты прав, парень, не важно, что ты слепой. Раз ты слепой, значит, шваба не увидишь, меньше пугаться будешь. Стреляй проворней и помни: каждая сотая пуля должна кого-то задеть».

Дверь с грохотом распахнулась: влетел дежурный офицер, подпоручик Кровопий. Дон-Кихот и его конь рухнули среди замерших весельчаков.

— Вы знаете, мать вашу, когда зорю сыграли? Вы знаете, господа хорошие, что значит издеваться над подполковником сербской армии, героем Куманова, офицером, у которого два брата-офицера погибли за отечество? Вы, книголизы! Души чернильные! Смирно!

Многие вскочили и в нижнем белье вытянулись возле своих тюфяков. Иван остался сидеть и чувствовал, как стучали набрякшие жилы в висках и жар обжигал щеки; оскорбление застилало глаза, делало все нереальным. Богдан Усач тоже не встал; он сидел как сидел, только устроился поудобнее, даже развалился и принялся расчесывать усы. И Бора Валет не поднялся, он собирал карты на одеяле. Данило История стоял навытяжку и пинал Ивана ногой, дескать, вставай. Может, он и встал бы, если б История не пинал его ногой. История пнул его еще раз, посильнее, и Иван подполз к краю тюфяка, чтобы дежурный лучше его видел; он сам дежурного Кровопия не признавал из-за брани в адрес матери и сестры. Сестры. Он его попросту не желал видеть. Ему вспомнилась банка с вареньем из ежевики, присланная вчера матерью в посылке. Без труда он нащупал банку в сундучке и, стоя на коленях у края соломенного тюфяка, изо всех сил запустил чуть начатую банку варенья в рожу, которая оскорбляла его сестру. Банка попала в столб, где висели винтовки; осколки стекла и брызги варенья осыпали Кровопия. Дежурный офицер подпоручик Драгиша Илич по кличке Кровопий, самый жуткий гад среди офицеров Голубых казарм в Скопле, лютый враг Студенческого батальона, ладонью вытирал лицо, размазывая ягодный сок; глаза у него лезли из орбит, он разевал рот, как рыба, вытащенная из воды. Отфыркнул с усов жижу, посмотрел на свой мундир.

Грохнул хохот, шеренга подштанников заколебалась, загремели винтовки.

Это испугало Ивана, и он онемело застыл на своей половине тюфяка. И продолжал стоять, когда все уже улеглись, проворно юркнув под одеяла. Он смотрел на распахнутые двери в глубине комнаты, куда шмыгнул этот человечек, карлик в офицерском мундире. Гудел и трещал свет в огромных лампах, в цилиндрах, которые пробили чердак и крышу.

— Ложись, Иван, — схватил его за руку Богдан Драгович, Усач, и он понял, что потерял очки или кто-то их сбросил, потому что комната уплыла куда-то на край света и до бесконечности уменьшились тюфяки и лежавшие на них люди, как в минувшем сне.

— Очки твои упали у сундучка, — подсказал Данило Протич по прозвищу История.

Иван возил ладонями по доскам пола; нащупал очки и водрузил их на нос. Винавер кричал ему:

— Браво, Кривой! Твой подвиг классически иррационален!

Богдан Усач тянул Ивана за рукав, укладывая. Когда он накрылся одеялом, Богдан приподнялся и сказал:

— Ребята, у нас во взводе никто не швырял банку в подпоручика Драгишу Илича. Абсолютно никто. Ни в коем случае. Идет?

— Конечно, идет. У нас такого не было. Понятия не имеем. Не признаемся.

Гудит, угрожает, стонет казарма. Мрак накрывает винтовки и глаза. Дыхание рождает ужас неизвестности и надежду на законы товарищества. Ивану захотелось плакать. После пятидесяти шести ночей, проведенных в этой казарме, вот таких же ночей, сегодня впервые почувствовал: вокруг дышали его товарищи.

2

В строю все десять рот Студенческого батальона, во главе шестой роты стоит по стойке «смирно» Богдан Драгович, смотрит в затылок Ивану Катичу и видит, как тот дрожит.

Всю ночь он продрожал в бессоннице, не реагируя на уверения, что ему нечего бояться, он может быть совершенно спокоен, никто здесь его не выдаст. И он сам не должен сознаваться. «Ни в коем случае ты не должен признаваться, что целился в Кровопия. Глишич и эти сабельники должны понять, что мы не только грамотные. Мы обязаны эти глупые милитаристские головы заставить понять, что такое человеческое достоинство и солидарность. Ты понимаешь, Иван? От тебя зависит, сумеет ли Студенческий батальон весь, без увиливающих, почти целое поколение сербской интеллигенции, прежде чем погибнуть, одержать хотя бы маленькую человеческую победу в казарме. Это очень важно», — принимался он нашептывать ему и до и после прихода офицеров в спальню с требованием назвать «того, кто запустил в подпоручика Илича при исполнении им служебных обязанностей смертоносным предметом». Богдан крепко держал Ивана за руку и чувствовал все колебания и муки его души; он уловил, когда тот готов был встать и признаться; и тогда еще крепче сжал пылающую его ладонь и придавил ее к тюфяку. Иван молчал на все убеждения. Когда все уснули, он с неприятным упорством вперил в Богдана вопросительный взгляд своих раскосых, подернутых влагой, полных грусти глаз. Но хмурился, если Бора Валет говорил: «Тебе, Кривой, если нас Дон-Кихот к блохам посадит, придется выучиться играть в покер. Ты самый интеллигентный у нас во взводе, и жалко будет, если ты не станешь моим партнером. Надоели мне эти деревенские крохоборы, которые играют только ради выигрыша». А когда Данило История во время утреннего туалета укоризненно заметил: «Если смотреть объективно, то лишено смысла, да и нечестно, Кривой, быть несерьезным в эти дни», Иван впервые заговорил после того, как банка с вареньем разлетелась о столб над головой Кровопия: «А разве я сделал что-нибудь несерьезное?» — «Да. Мы потеряли Мачву, под угрозой падения столица Сербии, а ты дежурному офицеру в казарме разбиваешь голову. Пускай он Кровопий, но он сербский офицер». — «А что, если для меня на моей родине есть что-то важнее ее столицы?» — У него дрожали губы, когда он это произносил. Богдан восхищенно смотре на него: есть у него своя идея, у этого Катича. И накинулся на Историю, заставил того умолкнуть, не оставляя Ивана ни на мгновение; нежно, по-братски уговаривал его выдержать, восхвалял его подвиг, убежденный, что рождается бунтовщик. Тот, кто осмелился бросить в казарме в подпоручика банку с вареньем, завтра найдет в себе смелость швырнуть бомбу и в своего короля. Многие революционеры по происхождению не были пролетариями. И Энгельс по происхождению буржуй. И Маркс жил по-буржуйски. Дмитрий Лизогуб и Кропоткин были дворянами. Великий бунт рождается разумом; волнения желудка и сердца легко угасают. А Иван головою восстал против буржуйской казармы. Только чтоб он не оказался мягкотелым, по-господски изнеженным и сумел вытерпеть несколько оплеух.

Быстро повернувшись, Данило История шепнул:

— Командир идет! Я тебе говорил, Усач, глупый и позорный скандал.

— Выйди перед строем и скажи это всем, штрейкбрехер!

Вспыхнув от оскорбления, История молча вновь вытянулся.

— Ребята, Дон-Кихот в самом деле по-донкихотски воспринимает вещи, смотрите, какой галоп. А утро, братья, прекрасное, — шептал Валет.

— Не нарушай строй! — прошипел История, замирая в неподвижности.

Поверх голов построенного батальона Богдан видел, как Глишич на своей кобыле галопом мчался к ним по кругу казарменного манежа в сопровождении ординарца, следовавшего, однако, не на предписанном уставом расстоянии. Командиры рот скомандовали «смирно» и «равнение направо»; Богдану показалось, что Иван упадет, так он рывком вздернул голову.

Не выдержит. А как смело и тонко умеет мыслить. То, что он учинил вчера, никто бы не посмел в Голубых казармах. Жаль. Проклятое происхождение. Все-таки революционность у людей в крови.

— Держись, Иван. Кто не может быть храбрым в казарме, окажется трусом и на фронте, — шептал Богдан, глядя на выбивавшиеся из-под шапки волосы, которые словно вставали дыбом от слов командира. Иван еле различал их.

— Пусть выйдет из строя тот, кто вчера покушался на жизнь подпоручика Илича!

— Да он потерял голос. Фантастично. Посмотри на его усы, прямой угол, — бормотал Валет, не шевеля губами.

Богдан хотел видеть взгляд того, кто потерял голос, того, кто мальчишество возвел до степени покушения; усы Глишича, стоявшего на лошади перед строем, двигались под сурдинку.

— Последний раз приказываю: покушавшемуся на жизнь подпоручика Илича выйти из строя!

Скрипел сухой песок под подошвами, скрипели патронташи; кобыла Глишича угрожающе стала бить копытом по земле. У Ивана скрипнул ремень на винтовке: выйдет. Богдан шептал:

— Не будь ты папочкиным философом и баричем. Будь последователен, Иван. Заслужи подвиг. Ты станешь самым славным в Студенческом батальоне.

— Каждому второму из первого взвода шестой роты три шага вперед.

Иван качнулся от шепота офицера и хотел было шагнуть. Богдан поймал его за ремень:

— Ты — первый!

— Что рты разинули, скотина интеллигентская?!

— Вторые, вторые номера, вперед, банда студенческая! За два месяца не выучились рассчитываться, а покушения на сербского офицера устраивать умеете! — шептал начальник Глишич, сдерживая кобылу, терзавшую землю передними копытами и пригнувшую шею — вот-вот пойдет на людей. Командир роты извлекал из строя вторые номера, ребята смешались, оборачивались, оглядывались, растерянные, напуганные. Данило История решил первым выступить из строя; стоявший впереди Бора Валет сделал шаг влево и замер.

— Смирно! Взводный, принесите из конюшни веревки. Бегом марш! — впервые громко и своим обычным голосом приказал офицер.

С растерянным взглядом Иван повернулся к Богдану.

— Не дергайся ты! Я знаю, что нужно делать. Помалкивай, — шептал Богдан, на самом деле не зная, как поступить. Вторые номера наверняка свяжут. Упекут в карцер или станут пороть перед строем, чтоб выдали «покушавшегося». Если погонят в тюрьму, все в порядке. Дело выйдет. Там никто не признается. Тогда оставшиеся забастовкой потребуют их освобождения. Но если их начнут пороть перед строем всех шести рот, он бросится на Глишича, стянет с кобылы, сорвет эполеты: «Ты, офицерская сволочь, королевский холуй! Сабельник, палач буржуйский. Ты швабов бей, а не сербских студентов и добровольцев!» Потом увести батальон в казарму, построить баррикады. Произнести речь и выбрать-штаб восставших студентов. Потребовать, чтобы сам Пашич приехал для переговоров. Не соглашаться на переговоры с военными властями. Выдвинуть антимилитаристские и патриотические лозунги.

— Связать этих взбунтовавшихся скотов! По двое, — глухо распорядился Глишич; кобыла его грызла удила и мотала головой.

Как сообщить общественности о бунте? В первую очередь депутатам-социалистам, соображал Богдан, с ненавистью глядя на Глишича, милитариста, бандита, националистического дурака, буржуйского палача, усы бы ему выдрать.

— Унтер-офицеры, вперед! Вывести изменников на гласис и расстрелять взбунтовавшихся преступников! Чего глаза вытаращили? Выполняйте приказ! Шагом марш!

Связанные зашевелились, повернулись лицом к строю: смотрят на офицера, не верят, молчат. И только Данило История, повернувшись к Ивану и Богдану, презрительно крикнул:

— Вы глупцы! Я под огнем переплыл Саву, чтобы драться за Сербию, мать вашу! — и сделал несколько шагов к гласису, потянул связанных за собой, но его осадили и он с трудом удержался на ногах. Иван посмотрел на Богдана.

— Извини, я должен сознаться, — прохрипел он.

— Ни в коем случае! Рта не раскрывай! Я сам справлюсь с Глишичем! — шептал тот, держа его за ремень. И связанные, стоявшие ближе, слышали, что он сказал; он встречал их испуганные взгляды и рос, рос — его видел весь Студенческий батальон, Скопле, Димитрие Туцович, Наталия смотрели, как он медленно, улыбаясь, словно Дмитрий Лизогуб или Степняк[57], шел к офицеру Глишичу, жестокому воинскому начальнику, буржуйскому палачу, креатуре националистов. Он остановился, но не по стойке «смирно» и с улыбкой: пришел его час; он задыхался от сознания собственной силы, он все мог и смел, а Глишич крикнул:

— Ты чего смеешься? Я тебя, тебя спрашиваю! Как фамилия, спрашиваю?

— Богдан Драгович.

— Это тебя называют Усачом?

— Меня.

— Значит, ты тот самый Драгович, Усач, птичка социалистическая!

— Господин подполковник, имею честь доложить… — И умолк, глупо начал, стало стыдно такого обращения. — Это я метил в голову подпоручика Кровопия банкой с вареньем. Но, к сожалению, промахнулся. Мои товарищи невиновны.

— Ты? Что ты говоришь?

— Да, я. И будь у меня граната, я бы в этого болвана подпоручика швырнул бы гранату. Вот, вам понятно? — Он опять улыбнулся, но почувствовал, что неубедительно, потому что губы вдруг свела судорога, сжало предчувствие: Дон-Кихот его расстреляет.

— Ты что, оглох? Я тебя спрашиваю, что ты изучал? Право или философию?

Он лишь улыбнулся в ответ. Подумал, захотелось ему улыбнуться. Потому что не мог, не смел заговорить. Голос бы его выдал, и весь Студенческий батальон услыхал бы, как бьется его сердце и дрожит голос.

— Разоружить и отправить в тюрьму этого социалистического бандита! В тюрьму! Батальон — на занятия! — пронеслось где-то поверх головы Богдана, и он позволил солдату снять с себя винтовку и ремень, глядя, как терзает шпорами кобылу подполковник Глишич и мчится галопом в канцелярию на противоположном конце казарменного плаца. Солдат подтолкнул в спину.

— В тюрьму, шагом марш!

Он ощутил столь желанное волнение; возможность жертвовать собою. Твердо ступая, он направился к конюшням и каменной тюрьме, увлекая за собою все взгляды. Он верил: изумленные взгляды.

3

Иван готов был крикнуть: «Это я виноват», но не смел, Богдан ему запретил; он готов был бежать за ним вслед, обогнать, прежде чем тот войдет в тюрьму. Богдан бы встал у него на дороге, улыбнулся. Иван повернулся к товарищам: встретил в их взглядах злобу и презрение. В отчаянии снял очки, чтобы никого не видеть. Командир подавал какие-то команды; Иван тер глаза и виски, не зная, как поступить.

Данило История встал рядом с ним, на место Богдана, потянул за рукав, повернул:

— Кончено. Пошли на занятия.

И подтолкнул вперед, командуя: левой, Иван! Левой!

Он шагал словно во сне куда-то под гору, делая все, что говорил Данило История; только его и слышал. Бежал по мелкой траве, падал в кусты, стрелял, стрелял. И лишь усталость принесла какую-то ясность в его голову; во время привала он лег на спину и стал отчетливее понимать все происшедшее с того момента, как Кровопий облаял их сестер и Богдан добровольно отправился в тюрьму.

Его окружили ребята из их взвода.

— Хорошо, что ты метил в Кровопия. Жаль только, что промахнулся, не попал в голову. Но, понимаешь, Кривой, не по-товарищески стоять в строю, когда нас связывают и Дон-Кихот приказывает унтерам вести на расстрел. Нечестно, что из-за тебя пострадал Усач.

— Вы думаете, я испугался признаться? Вы всерьез так считаете?

— Почему же ты не вышел из строя?

— Мы же договорились, что никто в нашей спальне ничего не бросал в Кровопия. Вы с этим согласились, я молчал. Я не просил вас меня защищать.

— Но ты не имеешь права требовать от своих товарищей такой жертвы за свой поступок. Ты отлично знаешь, что Дон-Кихот фанатик.

— Неужели вы думаете, я бы остался стоять в строю, если б вас повели на казнь? — Он чувствовал, как стучит у него кровь в висках.

Все молчали.

— Неужели вы в самом деле думаете, что я испугался, что мне и сейчас страшно признаться? — бормотал он, обводя по очереди взглядом ребят, лежавших в сухой траве вокруг, далеких и чужих.

— Тогда почему ты позволил, чтобы Усач вышел вместо тебя к Дон-Кихоту? Эх ты, парижский лев! Папочкин сорбоннец!

— Честное слово, Богдан всю ночь и все утро убеждал меня не сознаваться. А сегодня даже грозил. Бора, ты же слыхал, что он мне говорил!

— Слыхал, точно. Иван не виноват, и вы болтаете попусту. Усатый — страстотерпец и едва дождался своей карты. Любит человек опасную игру. Оставьте Кривого в покое. Любо-дорого было глядеть, когда у Кровопия черное варенье стекало по белому личику и геройской груди.

— Любо-то дорого, только Усачу усы выдернут. Под полевой суд угодит. Сами слыхали, Дон-Кихот несколько раз повторил — покушение, покушавшийся. К ночи сделают из этого солдатский бунт. Путч против династии. Сторонники Франца Иосифа, дескать, пытались овладеть Скопле, не меньше, ей-богу. Если Усачу не отвесят пять лет каторги, не жить мне.

— Поживем — увидим. Лучше, ребята, еще разок перекинуться перед атакой. — Бора вытащил из кармана колоду, перемешал, позвал партнеров.

Иван снял очки, лицо его пылало, в висках стучало.

— Если б ты, Кривой, крикнул Дон-Кихоту: это не он, это я бросил в Кровопия, ты бы уничтожил подвиг Усача. Лишил его подвига. Оскорбил бы и унизил. Усач счастлив от того, что может пострадать. Ты, Кривенький, свой подвиг галантно подарил Усачу, — сказал Винавер.

Иван ему этого никогда не простит: сказано больше, чем следовало сказать.

Командир объявил конец отдыха.

Ходили в атаку, ложились, стреляли. В кустах и траве полно неприятеля. Небо бесконечно, и в нем нет ни малейшего укрытия, кроме солнца, которое никогда еще не было таким ослепляющим. Иван повторял движения за Данило Историей, потому что Бора Валет, как водится, филонил. Между залпами Ивану захотелось прикоснуться к руке Данило Истории, уроженца Нови-Сада, добровольца, до сегодняшнего утреннего смотра казавшегося ему несимпатичным из-за национального фанатизма, частых ссылок на историю, звучавших своего рода исторической угрозой, почему, собственно, он и получил свою кличку. Но после того, как сегодня утром Данило решительно направился к гласису на казнь, он стал для Ивана другим человеком. И его, самого дисциплинированного солдата в роте, несправедливо считали подхалимом. Как высказать ему свою признательность?

Они возвращались в казармы. Взводный приказал начать песню. Данило История затянул первым: «Ой, Сербия, мать родная…» Лишь несколько голосов поддержали его. Бора Валет и Сташа Винавер зубоскалили.

4

Едва войдя в канцелярию и увидев подполковника у окна вглядывающимся в сумерки, Богдан Драгович со связанными руками начал:

— Во-первых, я хочу выразить свой протест, господин подполковник… — и умолк, желая, чтобы тот повернулся к нему лицом и перестал постукивать плетью по голенищу сапога. Но Глишич прилип к окну, не двигаясь, погруженный в себя, словно был один. — Ваша тюрьма не пригодна даже для хорьков, а тем более для сербских интеллигентов, которым завтра предстоит погибнуть за родину. Государство, у которого нет тюрьмы, достойной гражданина… — Ему опять пришлось умолкнуть: подполковник Глишич ничем не показывал, что замечает его присутствие в канцелярии. Богдан прислонился спиной к стене и дернул руками, чтобы было слышно; это единственное сейчас было в его силах: не стоять по стойке «смирно» в цепях, со связанными руками. Второй раз в жизни у него связаны руки. И тогда, во время стачки подмастерьев, когда жандармы впервые связали ему руки, он переживал это как самое страшное унижение. — И потом, господин подполковник, по какому закону вы связали мне руки, скажите, пожалуйста? — Богдан вызывающе повысил голос.

Подполковник Глишич не слышал и не замечал его. Он смотрел куда-то вдаль, на Скопле, на гору Водно. Глаз его не было видно, но на костистое лицо лег отпечаток какого-то давнего страдания. Богдану это бросилось в глаза, когда он впервые его увидел. И когда подполковник Глишич бесновался и ругал их за недисциплинированность, оскорблял и унижал как последнюю сволочь и падаль, недостойную «священного звания — солдат», офицер не мог скрыть своего страдания, которое было столь очевидно, но вместо сочувствия вызывало удивление и страх. Богдану не верилось, в отличие от многих в Студенческом батальоне, будто Глишич переживает гибель на фронте двух своих братьев; сейчас он был совершенно убежден, что этот фанатик милитаризма и национализма таит в себе какую-то более глубинную и давнюю боль, нежели скорбь по братьям. Богдан отошел от стены и снова встал по стойке «смирно». Решил молчать, пока Глишич не повернется, пока не зажгут лампу. Он наблюдал за офицером и спрашивал себя: и все-таки разве не человеческая глупость — мать всякого зла на этом свете?

— Есть у тебя семья, Драгович? — негромко и озабоченно произнес наконец офицер; он не переменил позы и не перестал постукивать плеткой себя сзади по сапогу, легонько, словно хвостом.

Это смутило Богдана, и он прошептал:

— Мать и младшая сестра. Отец умер десять лет назад.

— Чем отец на хлеб зарабатывал?

— Воском. Свечами. Продавал их в Валеве.

— И мать тем же занималась?

— Нет, мать у меня пряха. Ткачиха у меня мать. — Он шагнул вперед, хотел видеть глаза человека, с которым он разговаривал, и продолжал слишком громко для данного момента и не в тон Глишичу — Мать прядет шерсть для валевских барынь. Коврики ткет для господских домов. Для офицерских столовых. Так она нас на ноги подняла. И меня выучила.

Подполковник Глишич чуть заметно покачал головой, и его профиль стал менее резким, однако выражение печали у него на лице как будто усилилось. Теперь он выглядел просто несчастным человеком. Должно быть, поглощен идеей жертвенности за отчизну как высшим смыслом человеческого существования. Отчаявшийся, с сожалением думал Богдан.

— Вернись туда, откуда пришел, — шепнул подполковник Глишич и сильнее стал хлестать себя плетью по голенищу, не меняя, однако, позы и не отходя от окна.

Богдан не знал, что ему делать. Не хотелось выходить из канцелярии со связанными руками — хоть бы от этой муки освободили, — однако не решался и заговорить. Он был в смятении.

Смятение не покидало его и тогда, когда словоохотливый караульный опустил за ним засов камеры и он оказался в непроглядной тьме каменного мешка с забранными решеткой оконцами под потолком. Жертва милитаристских и буржуазных иллюзий или палач в маске несчастного? Подлец или отчаявшийся? — шептал Богдан, шагая по камере, в то время как тюрьма сотрясалась от криков и свиста нарушителей дисциплины, ловеласов, прожигателей жизни, бездельников. Как бороться против несчастного человека? Как ненавидеть врага, который страдает? Он жертва класса, кулаком и сапогом которого является. Об этом бы сейчас написать Наталии. Вероятно, этот бедолага не вспомнит до завтра, что узнику нужно развязать руки. Придется требовать, бастовать, ему обязаны позволить написать письмо Наталии.

Караульный отпер дверь.

— Ужинать, Усач.

— Ступай к дежурному и скажи, я требую, чтобы мне немедленно развязали руки. Если я швырнул банкой с вареньем в Кровопия, то короля я не убивал. Я голодный как волк. Я тебя загрызу. И буду кусать каждого, кто в военном мундире. Ты понял? Сунь мне кусок хлеба в пасть.

Караульный разломил пайку и молча сунул ему в рот. Богдан жадно жевал, думая о том, как бы он рассказал Наталии о том, что невозможно ненавидеть врага, который страдает.

Он не успел съесть даже половины положенного, когда появился ординарец Глишича с приказом доставить арестанта в канцелярию. Богдан верил, что его отпустят — сперва по-глишичевски обругают во имя отечества, а потом выпустят, и он радовался, довольный, что не обманулся в своей оценке Глишича. Несчастливый враг не способен причинить большое зло, счастливые и довольные — те обладают волей, чтобы творить насилие и беззаконие, заключил он, входя в канцелярию и ничуть не удивляясь тому, что застал офицера в том же положении, в каком видел его, должно быть, час назад. Только без плетки в руке. Перемена существенная и приятная. На столе горела лампа, чуть привернутая, но излучавшая теплый свет. Богдан стоял у двери, наблюдал, ждал. Снаружи, из казармы, доносились звуки гитары и песня. И протяжный густой лай собак в городе. Сегодня же вечером напишет письмо Наталии. Три дня не писал. Вот о чем: если революционер, преисполненный ненависти к тиранам и эксплуататорам, не обладает столь же могучей силой прощения, не силой, но потребностью в прощении своего врага, не имеет силы и потребности прощать, то он может стать гораздо более жестоким, чем те, которых он сокрушает. Откуда в нем столько христианского милосердия? Он будет улыбаться и радоваться. Истина не смеет быть местью. Где он это прочитал? Однако это толкает бойца к нерешительности. Великое зло нужно вырвать до последнего корня.

— Кем ты, Драгович, решил стать, если неприятели не погубят нашу отчизну? — тихо и строго произнес Глишич, не меняя позы.

Богдан не знал, что отвечать. Колебался, надо ли быть искренним, пристально вглядываясь в спину офицера. Словно бы захлестывают волны его страдания. Это переломило Богдана, и он уверенно ответил:

— Я решил бороться против наших несчастий, господин подполковник. — Деревянный пол скрипнул — у него под ногами или Глишич вздрогнул? И еще более уверенно добавил: — Потому что если мы уже не стали, то наверняка станем самой несчастной страной. Несчастнее России.

— Я плохо тебя расслышал.

Драгович не уловил иронии в голосе, в неподвижности офицера и сказал громче:

— Вы не считаете, что мы очень несчастный народ?

— Почему?

— И потому, в частности, что в Сербии сначала появилась машина для производства аппаратов убийства, а лишь потом машина для улучшения условий труда. Как вам известно, первой нашей фабрикой стала мастерская по производству артиллерийских орудий. Первое железо, которое мы расплавили в Сербии, было употреблено не для плуга и инструмента. Мы отлили из него пушечный ствол. И покупали не металлические плуги и машины, а орудия и винтовки.

— И?

— И мы ковыряем землю сохами, зато имеем на вооружении новейшую гаубицу.

— И поэтому, говоришь, мы несчастный народ? — Глишич не шевелился, только голос у него, быть может, чуть дрогнул.

— Да, господин подполковник. Властолюбцы толкнули Сербию на самый несчастный путь. Мы стали бедной, погрязшей в долгах, жульнической странишкой с самыми большими политическими амбициями. Мы хотим объединения Сербии, мы хотим большого государства, а все это зиждется на мужицком и рабочем горбу. — Богдан сделал шаг вперед и повысил голос: — Что получил народ после войны с турками, болгарами, албанцами?

— Ты меня спрашиваешь? — прошептал офицер, по-прежнему неподвижно глядя в окно, в темноту.

— Не вас лично. Вы честный человек, но вы в заблуждении. Вы… — Он умолк, потому что командир Студенческого батальона резко повернулся и посмотрел на него, как всегда, с угрозой.

— Встать смирно! — прошептал он.

Богдан разочарованно встал по стойке «смирно», не сводя глаз с лица Глишича — выражение страдальчества на нем, подчеркнутое необычайно длинными и острыми усами, пугало.

— Я спросил тебя, кем ты решил стать в этой несчастной стране, которую ты тоже теперь топчешь?

— В этой несчастной стране я решил учить народ правде о его беде. И готовить к революции рабочий класс.

— К разрушению? — Офицер шагнул к нему.

— Только революция может спасти Сербию.

— Сербию? — шепнул тот потрясенно.

— Да. В этом я твердо убежден.

Подполковник Глишич повернулся и отошел к окну; Богдан больше не видел его профиля, но услышал шепот:

— Несчастная Сербия! Несчастная моя родина, что тебя ждет! Какую участь готовят тебе твои образованные дети? Что тебя ожидает, когда вот такие овладеют тобою, неграмотной и убогой? Что будет с тобою, когда вот такие станут твоими вождями? — Он опять повернулся к Богдану и почти беззвучно спросил: — Какие еще беды ты придумал для своей родины? Говори.

— Я считал, что мы серьезно разговариваем, господин подполковник.

— Когда рушится фронт, разваливается армия, кровь течет рекою, ты думаешь о революции, — шептал офицер, поворачиваясь к нему спиной — искал на столе плеть.

Стук плети по голенищу заглушал его шепот и возвращал Богдана к образу милитариста, реакционера, палача. К образу того, прежнего Глишича. Но если бы во время революции этот жалкий фанатик попал к нему в плен, сумел бы он его расстрелять? Не в письме к Наталии, но на самом деле: как бы он поступил, если бы однажды вечером к нему, Богдану, привели связанным его, командира полка контрреволюционеров? Или командира королевской гвардии? Он приказал бы развязать ему руки и извинился бы перед ним за эту традицию.

Подполковник Глишич приближался к нему с горящим взглядом, держа плеть за спиной.

— Над какой бедой ты задумался? Будь честен, социалист! Наверное, право изучаешь? Ну-ка, я тебя слушаю.

— А есть ли у вас, господин подполковник, мужество выслушать правду?

— Мужество? А зачем мне перед тобой нужно мужество? Зачем?

— Для моей искренности. Раз это вас так интересует.

— Твоя искренность? Говори. Расскажи, над чем ты задумался. Послушаем.

Богдан заметил движения плети за спиной, и это заставило его принять вызов.

— Я думаю о том, сумел бы я вас расстрелять, попади вы ко мне в плен.

— В какой плен?

— Если б вы попали ко мне в руки во время революции.

Взгляды их скрестились; с улицы слышался лай городских собак. Молчание длилось бесконечно. Богдану почудилось, будто связанные его руки тянутся к Глишичу. И услышал придушенный голос:

— И что же ты решил?

— Я колеблюсь, — громче ответил Богдан.

— Колеблешься? Почему же ты колеблешься?

— Потому что я верю во что-то.

— Вот тебе, чтоб ты больше не колебался!

Глишич отступил на шаг и наотмашь несколько раз хлестнул Богдана по лицу.

От растерянности тот даже не отклонился. Лицо Глишича, стол, свет — все раскололось и грянуло оземь, исчезло, подавленное грохотом тишины; его щеки, глаза, боль, раздиравшая их, увеличивались, своим звоном заполняя комнату до самого потолка; вокруг закипала тьма.

— Ты и теперь колеблешься? — кричал откуда-то издалека подполковник Глишич.

— Да. Потому что вы несчастны! Потому что вы страдаете!

— А тебе меня жаль? Да, социалист?

Богдан услыхал свист плети и почувствовал, что у него слетела шапка.

— Получай, чтоб ты меня больше не жалел! — Глишич отвесил ему пощечину.

— Ничто вам не поможет. Я колеблюсь. Мне жаль вас. Искренне жаль, — сипел Богдан и жмурился, чувствуя, как у него разламывается голова и по щекам стекает горячая струйка.

Он слышал чьи-то шаги, тьма становилась глубже; собачий лай заглушал крики ослов. Он открыл глаза: лампа погасла, фигура Глишича торчала возле окна, неподвижно-немая.

— Я вас не расстреляю в революции! — крикнул Богдан с вызовом, прислоняясь к стене.

— А кто тебе сказал, что я несчастен? Отчего ты считаешь меня несчастным?

Эти слова шептал словно бы уже не подполковник Душан Глишич, командир Студенческого батальона; это из тьмы кто-то другой умолял Богдана.

— Потому что вы поступаете как несчастный человек. Ваша жестокость рождена несчастьем! — воскликнул Богдан мстительно.

Глишич бросился к нему, Богдан отскочил в сторону и поднял связанные руки не для того, чтобы защищаться, но чтоб ответить ударом на удар, однако Глишич рывком распахнул дверь и заорал:

— Часовой! Отвести его в камеру!

Спускаясь из канцелярии, Богдан Драгович на лестнице столкнулся с луной. С опухшей, багровой тыквой, катившейся по крышам казармы. Покрытое потом его лицо пылало; плеть как будто все еще свистела над головой. Он неуверенно шагал вслед за своими связанными руками, ступая по лунному свету, тяжелому, как мокрый песок. Словно ступал по мостовой…

…по валевской мостовой. Он — в наручниках, которые ему надели в классе, перед кафедрой, в присутствии директора гимназии и классного надзирателя за то, что «по наущению из Белграда он возмутил портняжных и сапожных подмастерьев и приказчиков к стачке и пению социалистических песен перед градоначальством». Жандармы пихали его под ребра, поторапливая, а он нарочно шагал медленно, чтоб его видел весь город, все хозяева и господа, все подмастерья и рабочие, он жалел, что в классе несколько растерялся и не сумел выкрикнуть какую-нибудь угрозу; выходя, он только улыбнулся друзьям, но это не могло убедить их в том, что он не боится. Поэтому теперь он шел медленно и улыбался. Ему хотелось запеть, как пел Павел Власов в романе «Мать», и пусть об этом узнает Димитрие Туцович, пусть об этом напишут «Радничке новине»[58], однако из лавок и мастерских высыпали хозяева и мастера, они замахивались на него деревянными метрами, ножницами, сапожными ножами, кричали, требуя «навсегда изгнать из Валева это восковое ничтожество», и ему приходилось отвечать им: «Кровопийцы! Обдиралы! Эксплуататоры!». Он ничего не боялся. Пусть запомнят и потом рассказывают, как он связанным прошел по Валеву. Когда видишь неприкрытую ненависть, все дозволено. Он медленно шел по мостовой и успевал каждого хозяйчика и собственника назвать так, как тот того заслуживал…

Когда он остался один в камере, его охватила лихорадка. От холода и мрака, от плети Глишича. От воспоминаний. Он вытянулся на нарах, зажмурился.

…Перед тюрьмой ему надели ножные кандалы, повалили на спину возле толстого бревна, вбитого в землю, привязали к нему за шею, сняли наручники, привязали к колышкам разведенные в стороны руки и ноги, потом полицейский писарь вывел стачечников из камеры и, грозя палкой, велел им по очереди топтать его: «Пусть поучится вождь и на своих косточках испытает, что такое рабочий класс!» Подмастерья и приказчики выли от боли, он не сводил с них глаз и по тому, как они держались, узнавал членов местного социалистического комитета, ободрял их, угрожал палачам, а про себя загадывал: если они начнут его топтать, значит, не дожить ему до революции в Сербии. А тот, кто наступит на него, станет хозяйчиком. Осыпаемые ударами, стачечники приближались к нему, встречали его взгляд и — «Держись, товарищ!» — сгибались, падали или исхитрялись пробежать мимо, а он кричал им вслед: «Дай тебе бог!», «Ты настоящий пролетарий!» Из пятнадцати человек только двое наступили на него, первым тот, кто шел по очереди седьмым, он встал ему на бедра, на грудь, потом спрыгнул и был свален ударом палки; другой стоял предпоследним, под его копытами Богдан потерял сознание…

Завтра он опять скажет: нет, господин Глишич, я тебя не расстреляю. И руки тебе не буду связывать, смешной ты неудачник. И плеть у тебя не возьму. Забирай ее с собою в могилу!

…Не приходилось ему до тех пор испытать такой радости, какую он испытал, придя в сознание в камере: из пятнадцати только один по-настоящему его топтал. Он простил того, что наступил ему на бедра и спрыгнул с груди. А снаружи, с ярмарки, доносилась народная песня и музыка. Будто торжествовали победители, будто этим шумом и громом начиналось не трехдневное ярмарочное празднество в Валеве, а нечто иное. Стачечники толпились возле окна камеры, попеременно залезали друг другу на спину, чтобы взглянуть на ярмарку, и, погрустнев, расстроенные музыкой и песнями, тосковали, сидя по углам, и отказались слушать рассказы о долге и задачах пролетариев. Всю ночь за тюремной стеной звучали песни и музыка, беготня и драки карманников, вопли и брань обокраденных, женский визг. А он старался уснуть и избавиться от сомнений и в своих товарищах, и в силе собственной веры. На рассвете жандармы привели карманников и воров, натравив на «смутьянов», пустили их в камеру. Мошенники накинулись с кулаками на тех, кто «бунтуют против своих кормильцев», на тех, «кто выступают против короля и державы». Стачечников зверски избили, кровь заливала камеру. У него были связаны руки, он отбивался ногами, но недолго. Когда пришел в себя, в камере никого не было, зияла распахнутая дверь; он дополз до порога и в тюремном дворе увидел полицейского писаря, который в компании уголовников угощался барашком и из бутылки услаждал себя ракией. За стеной гремел духовой оркестр, гудели басы, пищали двойные свирели. Ярмарка развлекалась…

Он открыл глаза: лунный свет заполнял камеру; он сидел во тьме, и ему казалось, что рассеченное лицо светится огнем. В оконце между решетками возилась крыса. Она громко сопела, возбужденная светом луны. Он долго наблюдал за нею, не испытывая отвращения и печали. Может быть, ему суждено, чтобы крыса стала единственным для него домашним животным. Если он не погибнет. Только на баррикадах он сможет и сумеет погибнуть. Он дрожал всем телом. От ночной стужи и холода камня. Лицо болело. Почему он боится? Чего он боится? Себя, своей собственной слабости. Он встал, принялся стучать в дверь, звал часового:

— Эй, войди, не съем я тебя!

— Принести тебе полотенце к ране приложить? Лука нет у меня.

— Сунь руку в мой карман и вытащи свечу.

— Зачем тебе свеча, Усач?

— Достань и уходи.

Он взял связанными руками свечу и, когда часовой вышел, лег на голые доски, уткнувшись носом в восковую свечу; ее запахом он каждую ночь перед тем, как заснуть, одурманивал себя, пряча ее от товарищей во внутреннем кармане. Согревал дыханием, жадно впитывая сладковатый запах воска, пчел, цветов. Рук отца, всегда пахнувших воском. И если в раннем детстве, до школы, может быть, ему был неприятен этот запах — он даже яблока не мог съесть из отцовских рук, — то позже, когда он узнал, что от родителей его ровесников пахнет дубленой кожей, сукном, навозом, почувствовал свое преимущество перед ребятишками ремесленников, свыкся с отцовским запахом, полюбил его. А эта свеча появилась где-то в самом начале войны; она запахла в ночь мобилизации.

…Мать ткала в «мастерской», безостановочно гремели бёрда; а у него в каморке, набитой социалистами — студентами и гимназистами, спорили глубоко за полночь: Сербии объявлена война, должны ли социалисты защищать буржуазное государство? И порешили, что на рассвете он отправится в Белград и лично у Димитрие Туцовича выяснит «позицию в отношении войны». Когда он остался один, мать прекратила работу; он открыл дверь и увидел — голова матери на ткацком станке, так она спала. Он положил ладонь на ее волосы и долго стоял рядом, было жалко будить. Но она сама встрепенулась:

— Чего тебе, сынок?

— Дай мне хлеба на два дня.

— На войну идешь? — шепнула она, приподнимаясь, глядя на него снизу ввалившимися глазами.

— Еду в Белград, выяснять, надо ли идти на войну.

— Разве о таком спрашивают, Богдан?

— Нам — ты знаешь, кто мы, — надо спрашивать.

— И ты тоже должен?

Она, не дожидаясь ответа, пошла ставить хлеба. Вот так она всегда одним и тем же вопросом — «И ты тоже должен?» — высказывает все, не желая слушать его объяснений. Когда на заре он забросил за спину мешок, мать протянула ему восковую свечу: «Твой отец Васа ее сделал. Сунь в карман». По ее стылому сухому взгляду он понял предназначение свечи, сделанной руками отца. Все, что она думает, понимал он на расстоянии в тридцать шагов, пока не дошел до толпы пьяных, орущих и бранящихся мужиков, которые в сопровождении цыган-музыкантов отправлялись на призывной пункт. Лишь однажды он оглянулся. Затылок сверлил материнский взгляд, ему казалось, он упадет от его тяжести, от силы отчаяния, которым тот наполнял его душу. Он шел медленно, обессиленный невыносимой материнской любовью, которая обязывала его жить; недоедая, проводя ночи без сна за нескончаемой работой у станка, она вскормила его, дала ему возможность учиться и стать человеком. Слезами и вздохами, без слов умоляла она не делать того, что он делает, пусть не ищут и не уводят его жандармы, пусть не говорят о нем так, будто он поджег Валево. А когда он попытался доводами разума избавить ее от тревоги и страха, напомнив, что отец его тоже был социалистом, сторонником Пелагича, она упала головой на станок и захлебнулась слезами. Он стучал кулаками по станку:

— Я не хочу, чтобы меня только ты любила! Я хочу, чтобы люди, рабочие, тоже любили меня! Я хочу, чтобы народ меня любил. Легко, мать, быть высоким чиновником и министром. Ничего легче, чем быть богатым! Тяжело быть… — Он умолк; повернув к нему лицо, она спросила:

— Кем, сынок?

Он потонул в ее слезах, напуганный ее отчаянием; он не смел ей ответить…

Крыса тронулась с места. Остановилась, смотрела на него. Улыбнулась ему. Класс — это не человек, буржуазия — не человек. А что тогда несправедливость и зло? Крыса протягивала ему руку, сочувственно ему улыбалась. Человек связал ему руки и бил его плетью. Несчастный с плетью. Несчастный, отвешивающий пощечины, бедный сабельник. Крыса выпрямилась и ухватилась рукой за решетку; сверкнули ее сабля, эполеты, ордена. Помогай бог, герой! Она кричала. Кепи спадало ей на лицо. Свобода имеет право искупить себя, понимаешь, Наталия. Мир делится на тех, кто получает, и тех, кто дает пощечины. Третьих нет. Получающие имеют право на месть, слышишь, Наталия. Имеют, Иван. Это я так хочу, господин начальник. Почему все мы будем несчастны, если попадем в рабство? Кого мы, Наталия, будем ненавидеть в рабстве? Расстреливать отвешивающих пощечины, кнутобойцев, сабельников? Крыса испуганно дернулась, кепи у нее свалилось и грохнуло, как пустая бочка; он вздрогнул; кепи подкатилось к его ногам, гудя пустой бочкой. И он опять вздрогнул, съежился, сунул голову в камень, зажал нос свечой, теплым ароматом воска, застучал зубами от свиста плети, который спрессовался в стук материнского станка, в глухой стук и скрип бёрд…

Кто-то тряс его за плечо, чей-то голос твердил:

— Подполковник тебя ждет.

— Я отсюда никуда не пойду, — ответил он.

— Я должен тебя привести.

— Передай этому палачу: я не желаю приходить в его канцелярию. И не уговаривай меня, я тебе все сказал.

Он повернулся к стене, дрожа, поднял свечу, вдыхая ее аромат. На лице кипела кровь, следы плети вздулись; жаркая болезненная муть наполняла голову. Кто-то вошел, ему было безразлично. Он только свечу спрятал в ногах.

— Почему ты обманул меня, сказав, что бросил банку в дежурного офицера?

Глишич? Или ему кажется?

— Отвечай честно, по-солдатски.

Он. Богдан повернулся и посмотрел на него, не поднимаясь. «Смирно» он перед ним не станет.

— Я спрашиваю тебя: почему ты вчера мне солгал?

— Это я швырнул банку в дежурного офицера и жалею, что не попал ему в голову. В следующий раз буду целиться лучше. И гранатой. И не только в него.

Подполковник Глишич шагнул к окну. В руках у него не было плети.

— Развяжите мне руки! — Богдан взмахнул затекшими, тяжелыми кистями.

Глишич повернулся, всмотрелся в него, впервые что-то вроде радости появилось у него на лице.

— Дай тебе бог, Богдан Драгович! Дай тебе бог! Ты похож на серба. Но за ложь и обман командования ты получишь месяц тюрьмы. К сожалению, устав не позволяет мне наказать тебя серьезнее.

Богдан не верил своим ушам, чуть приподнявшись, спиной привалился к стене. Эта поза красноречивее всего говорила о его чувствах.

— Эх, какой бы из тебя офицер вышел, если б ненужными книгами и злыми идеями не забили тебе голову. — Глишич вновь стоял к нему спиной. — Бедная Сербия! Позорное будущее готовят тебе твои лучшие сыны. — Он шептал что-то еще, чего Богдан не расслышал, а потом стремительно повернулся, шагнул к нему, наклонился, задышал прямо в раны, высеченные в щеках — Анархист, заблудшая овца! Пойми ты, сынок, разбита наша Первая армия. Валево сдадим. И тогда конец Белграду. Можешь ли ты быть рабом, сын беды?

— Нет. Ничьим.

Глишич шагал по камере, наклонив голову, словно разговаривая сам с собой:

— Почему ты считаешь меня несчастным? Так считают все ребята?

Богдан собрался было ответить: «Я так думаю», но Глишич вдруг взорвался:

— Вы думаете, я несчастен оттого, что у меня погибли братья за отечество? Вы думаете, молокососы, я оплакиваю братьев-героев? И не понимаете, бездельники, что героев не жалеют. По ним не страдают. Я им завидую. Я им лишь завидую в том, что они погибли за Сербию. Завидую любому сербу, который сейчас на поле боя. А мне выпало наказание быть вашим, твоим начальником. Учить воинскому искусству маменькиных сынков, папенькиных любимчиков, бабушкиных лизунчиков, белградские цветочки! Вас, которые не умеют рассчитаться и вздвоить ряды, а завтра должны стать разумом и авангардом страны! Вот что печально!

Распахнув дверь, он крикнул:

— Развязать ему руки! — и выскочил из камеры.

5

В строю Студенческого батальона Иван Катич впервые стоял уверенно, гордо, улыбаясь: он верил, что это из-за него Глишич велел построить батальон. Никто в его роте, никто во всем батальоне не знал, что полчаса назад он был в канцелярии Глишича и выложил ему правду о «покушении» на подпоручика Драгишу Илича…

— Господин подполковник, вы должны знать правду о событии в спальне первого взвода шестой роты.

— Да, — произнес тот негромко, разглядывая какую-то бумагу, заполненную наполовину.

— Это я, а не Богдан Драгович бросил банку в подпоручика Драгишу Илича.

— Ну и что? — спросил офицер тихо, не глядя на него и согнувшись над бумагой.

— Я считаю, что ответственность за это должен нести я, а не Драгович. Я должен быть наказан, а он освобожден.

— И? — Глишич не изменил тона, не взглянул в его сторону.

— И справедливо, чтобы Богдан Драгович был немедленно освобожден из-под ареста.

Глишич продолжал молчать, поднял голову, подпер лицо ладонями, нагнулся над бумагой, где было напечатано несколько фраз на пишущей машинке, задумчивый, словно решал судьбу отечества.

— Потому что Богдан Драгович принес себя в жертву вместо меня. И вместо тех десятерых, которых вы хотели расстрелять.

Он умолк, ожидая, что его спросят, почему не он вышел из строя, а Драгович, ожидая возможности выложить начальству, что думает об армии, казарме, насилии, которое во имя отечества совершают над ними, студентами и добровольцами. Но подполковник Глишич удивительно тихо и буднично ответил:

— Ступай в казарму.

А когда Иван не двинулся с места, повторил свои слова и только сейчас вскользь посмотрел на него, не отнимая от лица ладоней; ошарашенный, не осознавая, правильно ли он действует по уставу, Иван вышел и двинулся по плацу к воротам казармы, не понимая, куда он идет. Он страдал от стыда, что позволил Богдану Драговичу вместо себя пойти в тюрьму. И вдруг забегали офицеры, трубач сыграл «сбор». Это обрадовало его: Глишич поднимает батальон, чтобы сообщить о наказании. Будут опровергнуты суждения тех, кто оскорблял его и считал трусом. Сейчас он перед строем выскажет то, что не сумел сказать в канцелярии. Что он думает о милитаризме и насилии.

Иван с нетерпением смотрел в сторону канцелярии, не испытывая страха, исполненный уверенности в себе, ликуя, ожидал своего мгновения. Стоя за его спиной, Данило История шепотом предостерегал, чтоб он не нарушал строй. Бора Валет, расслабившись, печально и громко вздыхал. Может, им сказать, что он сделал и для чего их сейчас построили? Нет, пусть удивятся и задумаются над возможностями человека. Как и все прочие. Для Винавера, во всяком случае, это будет триумф. Но почему батальон непривычно спокоен, даже подавлен? Точно от его имени, от имени тысячи трехсот человек один только Бора Валет и осмеливается глубоко, протяжно вздыхать, выражая тот всеобщий страх, который днем они неустанно пытаются придушить шутками, чаще всего совсем детскими, подчас вовсе бессмысленными, и лишь ночью, во сне, рота вздыхает, постанывает, терзаемая кошмарами. На западе, за горами, вздымается огромная странная туча. Иван считал, что все с одной мыслью глядят на нее и слушают скворушку, весело свистящего на верхушке украшенного черными стручками дерева.

— Данило, как называется вон то дерево, на котором сидит скворец? — тихо спросил он.

— Один из видов акации. Молчи.

— А откуда ты, Кривой, знаешь, что эта птица скворец? — вяло прошептал Бора Валет.

— Знаю. Я из птиц больше всего люблю скворцов и синиц, — ответил Иван, и сам удивленный: никогда он не думал о том, каких птиц больше любит. И слушал: скворец пел, будто в лесу, будто перед ним не было людского прямоугольника из шести рот Студенческого батальона, которые не сводили глаз с него, черного среди черных стручков на безлистой акации.

— Тс-с, идет! — шепнул История.

В груди Ивана галопом понеслось сердце, но нет, не только от страха. Он ощущал какую-то радость, которой до сих пор не испытывал. Верхом на коне в сопровождении своего штаба рысью приближался Глишич и встал далеко от него, перед центром строя. Почему именно там?

— Смирно, Иван! — шептал за спиной История. А командир кричал:

— Герои!

— Что это значит? — спрашивал себя Иван.

— Верховное командование призывает вас во имя отечества.

— Что он говорит, Бора! — шептали губы.

— Родине нужны ваши жизни. Исполните свой долг, сыны ее! Всех тысячу триста я передаю Верховному командованию в чине капралов. Завтра в полдень вы выступаете.

— Ура, ура! «Эй, трубач с бурной Дрины», «Ой, Сербия, мать родная…»

Песня и крики заглушали слова подполковника Глишича.

Вверх взлетели шапки. Все обнимались и целовались друг с другом. Данило История прыгал на месте и громко пел.

Бора Валет куда-то исчез. И весь батальон мгновенно рассыпался. Никто не заметил, как уехал подполковник Глишич со своим штабом. Иван застыл на том же месте, где стоял в строю. Один. И, заметив на дереве умолкшего скворца, растерянный, разочарованный, напуганный радостью своих товарищей и еще чем-то, что не было полем боя и смертью, пошел к казарме, но потом вдруг свернул к тюрьме.

6

Тюрьма гудела от песен и криков нарушителей дисциплины: «Долой нашу Бастилию! Мы тоже капралы! Хватит дисциплины, давай бой! Вперед, на Вену!»

Богдан Драгович слушал и не понимал, что происходит. Он лежал на нарах, накрыв голову курткой; лицо будто окаменело, боли не чувствовал; прижимая размягчившуюся свечу к местам побоев, он вдыхал запах воска, полный тоски: почему всякий раз, когда арестовывают, его бьют по лицу? Почему люди бьют друг друга по взгляду, по слову, по смеху? И до каких пор человек человека будет бить по лицу и по глазам?

Его звали, кулаки стучали в дверь камеры. Он поднялся, натянул куртку:

— Что надо?

— Это я, Иван. Я сказал Глишичу, что это я бросил банку в Кровопия. Тебя наверняка выпустят. Завтра в полдень мы выступаем на фронт.

— Поэтому такой шум?

— Радость непостижимая! Батальон идет на Крагуевац в распоряжение Верховного командования, а там нас распределят по частям.

— Когда будем в Крагуеваце?

— Вероятно, послезавтра.

— Сегодня ночью я сбегу и пойду с вами. Узнай точно, когда уходит эшелон. Беги в Скопле и отправь телеграмму. Записывай.

— Я запомню, не беспокойся. Говори.

— Наталии Думович, село Прерово, почтовое отделение Паланка. Послезавтра прибываем в Крагуевац. Жди меня на вокзале. Богдан. Повтори. — Он прислонился лбом к двери, но заныли места побоев на лице, и он отшатнулся.

Иван повторил текст и возбужденно продолжал:

— Прерово — родная деревня моего отца. Ты был в Прерове?

— Нет. Наталия — студентка с философского. Ее отец учитель в Прерове.

— Если не погибнем, то есть когда дадут увольнительную, давай махнем в Прерово? Там у меня дед, дядя, брат. Может, и эта Наталия мне родственница. Вот здорово было бы.

— Поторопись, пожалуйста.

— Правда, что тебя Глишич бил?

— Правда. Загляни в аптеку и купи какую-нибудь примочку. Как я такой появлюсь перед ней?

Богдан уперся ладонями в дверь камеры. Из казармы доносилась песня и веселые крики. Вот такой, изуродованный, с заплывшим глазом, может, последний раз с нею увижусь.

— Ты еще не ушел, Иван?

— Я тебе должен что-то сказать. Наверное, это неуместно. Но ты сейчас не видишь моего лица, и я могу. Понимаешь, все пачкается. Я имею в виду, как и руки. Чувства уродуют, как и тело. В казарме особенно. В эти жуткие дни для меня важны два существа. Важны столь же, как отечество. Это великая вещь, Богдан. Я писал ей о тебе и о том, что ты для меня здесь значишь.

— Кому ты писал?

— Прости, я не сказал. У меня есть сестра, Милена. Она санитаркой в Валеве.

— Твоя родная сестра?

— Да, единственная. Это совершенное создание. Если такие бывают между людьми. Я ее обожаю.

— А девушка у тебя есть, Иван?

— Нет. Собственно, я влюбился, но она меня покинула весьма примитивно. Убежала с каким-то болгарином. Но у меня есть сестра.

— У меня тоже есть. Только это совсем другое.

Они молчали, глядя друг на друга через отверстие в толстой грязной двери камеры.

— Я, Иван, знаю многих мужчин и девушек, которые заслуживают того, чтобы ради них перевернулся мир.

— А я сомневаюсь в людях, которые любят многих людей. Поговорим об этом на фронте.

И Богдан услыхал, как Иван помчался, крича на часового. Богдан зашагал по камере, размышляя о том, как ему убежать, если ночью его не выпустят отсюда.

Дверь распахнулась, часовой улыбался:

— Поздравляю, господин капрал. Ты что, не веришь? Слышишь, как празднуют производство в капралы? Поторопись, тебя Глишич ждет.

Богдан молча застегнул куртку и вышел, уверенный, что освобожден. Если Глишич будет стоять у окна и ждать его, повернувшись спиной, он уйдет без приветствия.

Однако Глишич встретил его в пелерине, застегнутый на все пуговицы, отдал ему честь согласно уставу, прежде чем Богдан сам успел это сделать.

— Я дам тебе возможность исполнить свой долг перед отечеством. Я откладываю твое наказание. Когда прибудешь на фронт, доложи командиру своего полка, что за тобой тридцать дней ареста. И как только на фронте будут подходящие условия, отбудешь наказание. Ступай в роту. Завтра в двенадцать вы выступаете в Крагуевац.

— А если подходящих условий не будет?

— Если погибнешь смертью героя, родина простит тебя.

Богдан пристально и задумчиво смотрел на него: вроде бы он сейчас меньше страдает? Словно бы стал менее несчастлив? Он отдал офицеру честь, как полагалось, и попытался улыбнуться. От этого сильнее заболели раны на щеках и глаз.

7

Мы с ним по-настоящему только сегодня в тюрьме и подружились, размышлял Иван, возвращаясь с почты в Голубые казармы. В тюремной вони и тьме, разделенные дверями камеры, подружились на всю жизнь. Если б он видел лицо друга, может, он и не рассказал бы все о себе. Из-за этого он сейчас и краснел. Будет ли он и после войны, если останется жив, чувствовать на лице жар и пламя, когда он что-то важное переживает или о чем-то рассказывает? Без этих нескольких фраз он бы Богдана не любил так, как любит. Он слышал его неровное дыхание, всеми своими органами чувств, кожей чувствовал, как тот страдает, поэтому смог, захотел открыться. Так, должно быть, и возникает настоящая дружба. Это выражение любви в проверке, когда сгорает страх. Свобода быть самим собою. И побежденное вдруг одиночество. Внезапно исчезнувший ужас казармы. Позабытый страх перед завтрашним днем. И даже ад перестает быть адом, если у человека есть Милена и Богдан. Если эта революция, о которой говорит Богдан, в самом деле может родить среди людей дружбу, тогда он станет социалистом. Тогда оправданны жертвы, которых она требует. И она имеет право разрушать все, что ей противостоит. Об этом он сегодня ночью скажет Богдану.

Шелест осенней рябины и дикой груши возле дороги заставил его остановиться. Однажды Данило История во время «окружения неприятеля» показал ему в лесу это дерево — рябину; грушу он видел в их винограднике на Топчидерском холме. Никогда не доводилось ему видеть столько красок, столько света, такой осенней красоты деревьев! Он снял очки, чтобы почувствовать это обнаженными зрачками, чтобы сохранить в зрачках навсегда этот свет. Он запомнил: все есть порождение света. И самого человека создал свет. Вне света нет правды. Прочитал он об этом где-то? Но зачем сейчас чему бы то ни было искать смысл? Надо смотреть, вдыхать, надо наслаждаться осенью. Наряду с книгами иметь Милену и Богдана, вот такую рябину и дикую грушу, что еще нужно человеку?

Навстречу от казармы двигалась шумная группа товарищей, они торопились в город. Он поспешил к ним, они кричали:

— Усача выпустили! Теперь мы все в сборе!

— Где он? — обрадовался Иван. — В спальне. Товарищество лечит.

— Что лечит? — Он покраснел: они ведь не знают, что я признался Глишичу.

— Память от Дон-Кихота.

— Я сегодня утром доложил Глишичу, что вина моя.

— Теперь неважно. Все уладил воевода Путник. Айда с нами в город, что сидеть в казарме? С тех пор как существует мир и ведутся войны, последнюю мирную ночь солдаты всегда шли в атаку на бугор Венеры. Устремлялись к его подножию. Припадали к самому источнику, Кривой.

Они прошли мимо, сыпля шутками, и он заметил у них на плечах капральские звездочки. Неужели их это в самом деле радует? Будущих преподавателей, врачей, инженеров — странно! Он торопился поскорее разыскать Богдана. Какой там город, какие развлечения без него? Не может быть ни одного радостного мгновения без него. Он встречал новые группы, все спешили в город, шумели, у всех на плечах капральские звездочки. И в самом деле они радовались этому.

— Что тебе в казарме? Айда гулять! Пусть Скопле нас запомнит! — звал его Данило История.

— Я иду за Богданом, мы вместе придем. — Он подошел ближе к Данило и произнес: — Знай, сегодня утром я сознался Глишичу.

— Я знал.

— А все знают?

— Не все, но теперь это не имеет значения.

— Для меня имеет. И прошу тебя, чтобы об этом узнал весь батальон.

— Не беспокойся, только приходите оба в город. Я просто сожру эту певичку с бубном, вот увидишь!

Данило История кинулся вслед за своей группой, а он стал подниматься к Голубым казармам. Он никогда не пировал. Ему казались глупыми и непонятными такого рода развлечения. Он никогда не сидел в кафе с приятелями. С Миленой, когда оставались одни, они развлекались тем, что она изображала разных смешных людей, они наряжались в папины костюмы и мамины платья, еще было несколько посиделок вечером в винограднике, когда пели подружки Милены, — вот и все. Он ни разу не обнимал женщины. Ни разу его не целовала девушка. Кроме Милены. Иванка лишь ненароком касалась его руки. Он обнимался с книгами, засыпал с ними. Последний год он был занят размышлениями о Свете, побуждаемый текстами индийских философов. А что, если сейчас он переживает последние осенние закаты в своей жизни? Если это его последний мирный день? Последняя мирная ночь в гражданской жизни? Если от этого скворца на дереве начинается для него последний путь?

Они спешили мимо него, бесшабашно веселые капралы, торопившиеся к своим последним радостям и наслаждению, а он грустно улыбался им вслед — он, единственный капрал, который возвращался из города в казарму.

Войдя в спальню через распахнутую дверь, он остановился, пораженный невиданным беспорядком: будто только что ее покинула орда грабителей и завоевателей.

— Отправил телеграмму? — спросил Богдан, он лежал, положив на лицо мокрое полотенце.

— Все в порядке. Не беспокойся, — весело ответил Иван, перепрыгивая через раскрытые ящики, подушки, грязное белье, пустые коробки. Как хорошо, что они одни. Он сел на тюфяк.

— Я тоже здесь, Кривой, — подал голос Бора Валет, который не снимая башмаков устроился под грудой подушек и курил. — Хороша наша комнатка, верно? Наконец-то по-человечески выглядит. Настоящий порядок. Вот и отомстим за два месяца дисциплины и уборки. Я б не ушел на фронт, пока не растоптал эти наши тюфяки, что, согласно формулировке Кровопия, являют собой «связки табачных листьев», Погляди, что Дон-Кихот сделал с Усачом. Дон-Кихот, или проповедник смерти.

Иван наклонился к Богдану, тот приподнял полотенце, открылся заплывший глаз и синий кровоподтек на щеке.

— Не может быть! — Иван дрожал: его били из-за меня.

— Ничего. Пройдет. Главное, что правый глаз не зацепил. Чтоб ложно было прицеливаться и кое-что еще делать, — произнес Богдан, а на самом деле ему хотелось спросить, исчезнет ли кровоподтек к послезавтра, к встрече в Крагуеваце? Как он станет целовать ее таким изуродованным?

— Слушай, Иван, — приподнялся на локтях Бора Валет, — прошлой ночью во вселенной был дикий хаос. А сегодня ночью ее величество судьба лично мне вручила расклад, хотя я играл с пахарями. Во вселенной царили числа и масти, не переступавшие мой магический круг. Я проигрывал под ударами бубновой десятки, а также дамы пик, и уснул в полной уверенности: проснусь, и начнутся великие события. Честное слово, я ожидал или сепаратного мира с Австро-Венгрией, или вступления Болгарии с Румынией в войну на нашей стороне. Я проиграл все пуговицы с шинели, а всего-то и дела, что меня произвели в капралы.

— Сколько тебе нужно?

— Сколько дашь. Я тебя ждал. Никто не хотел мне выдать даже одного динара. Капралы, как все приговоренные к смерти, жаждут сегодня только вина и женщин. Дай мне три десятки, чтоб испытать последнюю ночь в Скопле.

Иван с готовностью, без малейших колебаний протянул ему деньги.

— Дай еще одну, не скупись!

Иван сунул еще, не считая.

— Будьте здоровы, братья! — Расхристанный, как был, ступая прямо по тюфякам, Бора Валет выскочил из комнаты.

— Он, по-моему, самый сентиментальный человек во всем нашем батальоне. А друзей у него нет. Все люди для него одинаковы, — сказал Иван и словно бы вспыхнул после своих слов. — Кто знает, отчего он несчастен? — добавил он, только чтоб не молчать. Ему хотелось вместе с Богданом поскорее выбраться из казармы.

— Когда телеграмма придет?

— Сказали, сегодня вечером ее получат в Паланке. Самое позднее завтра в полдень будет в Прерове. Что тебе говорил Глишич?

— Великодушно предоставил мне возможность отдать жизнь за отечество. А если не сразу погибну, то после того, как мы отбросим швабов за Дрину, придется провести тридцать дней в тюрьме. Он несчастный, больной человек. У меня в кармане есть сигареты, Иван, достань и зажги мне одну, у меня руки мокрые, — продолжал он, прикидывая про себя: если телеграмма придет завтра к полудню, пусть даже в вечеру, девушка успеет добраться до Крагуеваца прежде них.

Иван осторожно вставил ему в зубы сигарету.

— Я не верю, Богдан, что для нас война когда-нибудь кончится. Пусть сдадут Белград и Крагуевац, пусть займут всю Сербию, война будет продолжаться, пока существуют Глишич и хотя бы один студент-капрал. Например, наш Данило История. Война — это наполовину болезнь, наполовину идея. Или болезнь, одержимая идеей. Я серьезно говорю, не улыбайся. — И думал: почему все социалисты и революционеры, которых он знает, презирают людей, не разделяющих их точку зрения. Но ведь я-то не противник ему.

— Наивно, Иван. Война — это грабеж, который только оправдывают великой идеей. Чем крупнее завоевательные цели, тем крупнее те идеи, которыми оправдывают государственные и национальные преступления.

— Не надо о политике, пожалуйста. Что такое война, для нас теперь не имеет никакого значения. — Наклонившись над Богданом, Иван схватил его за руку. — Скоро стемнеет, пошли из этой проклятой казармы.

— Ладно, Иван. Мне бы хотелось послезавтра пристойно выглядеть перед Наталией. Поэтому я и компресс положил поверх этого автографа Глишича. Но время еще есть. В поезде подлечусь.

Он встал и начал быстро одеваться. Иван испытывал такое чувство, будто Богдан приносит ему жертву, ему было и приятно, и несколько неловко. Потому что лицо Богдана в самом деле было изуродовано. Богдан направился к выходу, Иван, ступая по тюфякам, вслед за ним.

— А почему, Богдан, для жизни и счастья нам нужна революция и переворот в мире? Разве не достаточно для жизни любви одной девушки, преданности и разума двух друзей? — спросил Иван, когда они вышли из казармы.

— Это мало человеку, Иван, для жизни и счастья. Нам надо больше.

Иван улыбался, скорее сочувственно, нежели недоверчиво. С тех пор как они познакомились в поезде, два месяца назад, впервые с превосходством. Ему не хотелось противоречить. Словно голос тихого, как бы охрипшего сверчка долетал до него. Ему никогда не доводилось видеть дома сверчка.

— Богдан, как выглядит сверчок?

— Черный и очень красивый. Я в детстве ловил их с ребятами. Мы спорили, чей лучше поет, — ответил тот, не сводя глаз с заходящего солнца.

— Давай поймаем и увезем с собой на фронт! Представь его в окопе!

Богдан нагнулся, выбирая из груды опавших листьев самые красивые для Наталии, складывал их в конверт от ее письма.

— Я запретил себе думать о любви, пока не решу для себя кое-какие проблемы, — ехидно сказал Иван.

— Кому же любовь мешала решать проблемы?

— Известно, что нельзя любить женщину и стремиться к мудрости. И политика, и власть — враги истины.

— Это старческие предрассудки. Истина, которой мешает любовь, не есть человеческая истина. И любая человеческая цель, которой будто бы мешает любовь, таковой не является, Иван. Мне стыдно философствовать, не умею я это делать. Но как другу скажу тебе: не будь я влюблен, я бы сегодня ночью дезертировал.

Иван замер на месте. А почему бы я не сумел дезертировать? Из гордости, тщеславия, каких-то идей о человеке и мире? Он поднял глаза к луне. Луна и солнце одновременно на небе. Ледяная глыба и источник тепла. Два источника света. Нет границ между днем и ночью. Ночь смешалась с днем. День растянулся, вытянулся в высоту.

Богдан тоже остановился, но он говорил о Наталии.

8

Я погибну, непременно, повторил про себя Иван, останавливаясь у дверей кафе «Слобода», где гремела песня и музыка. Как продлить этот день, отставший от солнца, настигнутого луной? Можно ли расширить эту ночь за пределы Скопле? Начистить ботинки до конца войны, насладиться видом рябины и дикой груши за все двадцать своих осеней, наглядеться на свет осенних сумерек — достаточно для одной нищенской жизни.

Из-за распахнутой двери его звал Богдан, а самого Богдана Данило История приглашал садиться за свой столик.

— Вы не знаете, когда приходит поезд из Ниша? — спросил Ивана человек в шляпе жирадо.

— Понятия не имею.

— Ужасно. На семь часов опоздал, молодой господин.

Иван погрузился в дым, в волны песен, музыки, шума.

Богдан протискивался в угол к столу Данило Истории. Иван не мог сразу присоединиться к ним. Сперва он один отведает этого наслаждения, этой радости, которая опьяняет его товарищей. Все столики занимали студенты-капралы, а пространство между столиками до самой сцены, на которой музыка сопровождала певицу с бубном, и до стойки и двери в кухню, откуда неслось шипение чевапчичей, было заполнено штатскими, горожанами и беженцами, толкавшими друг друга и разом что-то говорившими, и сквозь этот шум голосов и звуки песни, запах еды и пота, сквозь облака табачного дыма и грязно-серый свет, заливавший лица, Иван пробивался к стойке.

— Как ты думаешь, студент, почему поезд из Ниша так опаздывает?

— Меня это не касается.

Кое-как удалось добраться до стойки: что пить? Все начинали с ракии. Он несколько раз пробовал ракию — жуткая гадость. Пиво? Надо выпить целое ведро, чтобы захмелеть. И он слишком голоден, чтобы начинать с вина. Нет, все по порядку. Сперва ракию, пиво, потом вино. Красное вино. Он заказал выпивку и закуску.

Богдан звал его за свой столик.

Нет, он к ним не подойдет, пока трезвый, пока они кажутся ему странными и глупыми. Выпил рюмку ракии. Его передернуло. Руками брал сыр. Опустошил кружку пива. Горькое и отвратительное. Ел сыр и паприку, выпил бокал красного вина, передернулся, наполнил второй. Он сядет к ним, когда перестанет чувствовать разницу между ними и собою, когда ему захочется кричать то, что кричат они, и песня и музыка станут ему нравиться. Он выпил залпом второй бокал вина. И ему захочется присесть возле одной из этих барышень и дам, на которых бросалось одновременно по нескольку капралов. Да, когда он выберет ту, возле которой сядет, и ценой драки и поединка после полуночи, переступая через красные рожи мужиков, сражающихся за бугор Венеры, выведет ее на улицу, в темноту, где на небе луна, он уведет ее в парк или к Вардару, да.

— Еще пол-литра, прошу!

— Вы не знаете песню из Бачки? «Четыре коня могучих», не слыхали? Как же это так, боже мой? Нам надо как можно скорее соединиться. Увидите тогда, братья с юга, что такое наш сремский перепляс. Иван, иди к нам, — звал его Данило История.

Данило тоже наверняка погибнет. И Богдан погибнет. Неминуемо, раз он так мрачно смеется. Вон ту, в шляпе, красивая, хотя старовата, увлеку ее под рябину, на лиловые, багровые, красные, желтые листья, пахнущие светом и землей, здесь я стану мужчиной. Сегодня ночью, последней ночью, обладать женщиной — как ей об этом сказать? На листьях, как пастух, как когда-то отец.

— Господа, пришел поезд из Ниша? Никто ничего не знает. Фронт рухнул. Валево сдано.

Ему захотелось разбить нос этому типу. В Валеве Милена, он схватил болтуна за шиворот.

— Откуда ты знаешь, тыловая крыса, что Валево сдано?

— А ты, парень, разве не слыхал, что Верховное командование сбежало в Крагуевац?

Выпустив его, Иван опять выпил вина. Щеки пылали, нет, не от стыда. Он больше ничего не стыдился. Неужели вино — лекарство от стыда? Как он этого не знал. Разумеется, столько людей в мире, вся его рота, пьют не случайно. Никогда прежде не доводилось ему слышать столь грустной песни.

— Господа, что случилось с нишским поездом? Белграду тоже конец через пару дней. В Софии наше поражение вызывает восторг. Дня три, и Болгария нападет на нас. Войска союзников выступили из Салоник. Это вранье, господа. Куда нам в Грецию, кто нас там кормить будет? А почему тогда нет нишского поезда?

— Зачем нам государство, зачем свобода, если вы погибнете? — шептал ему кто-то в ухо, положив руку на плечо.

— Вы трус, сударь! — крикнул он, сбрасывая эту руку со своего плеча. Ему хотелось пить. Из-за той горькой сладости, того багряного надрыва в звуках невыносимо печальной македонской песни и мелодии скрипки, протянувшейся к выпускной школьной ночи в «Скадарлии», когда он впервые почувствовал, что такое ревность. И с тех пор ни слова с нею, позабыл он ту Ружицу. Сквозь темное и серое пробивалось желтое: женщина прижималась к нему бедром и ногою; он ухватился за стойку, взглянул на женщину: страшная, жуткая! Он отодвинулся, но ее прижимали к нему.

— Что вам угодно, госпожа?

— Я барышня, господин студент. А что вы, душка, думаете, когда придет поезд из Ниша?

— Какое мне дело до того, когда придет поезд из Ниша!

Он залпом осушил стакан, искал закуску. Очки затуманились, и голоса куда-то отодвинулись, слова стали тягучими, кривыми, путаными. Странно и отнюдь не неприятно.

— А если поезд из Ниша не придет?

И голос у нее отвратительный.

— Барышня, меня не интересует поезд из Ниша. Так же как и вы!

Он повернулся к ней спиной. Давно не приходилось видеть ему столь уродливую бабу. Нет, он не пьян.

— Ошибаетесь, сударь. От него зависит и ваша судьба.

Она стрекотала ему в плечо, как та безобразная молочница на углу улиц Вожирар и Мсье де Пренс, которая всегда влюбленно улыбалась ему и провожала взглядом, пока он не поворачивал за угол. Она похуже той бельгийки, что поджидала его после лекций. И отвратительнее прачки Цулы, которая, еще когда он был в шестом классе гимназии, дергала его за карман и гадко скалилась. Закон, судьба. Невозможно. Да. Он нравился только некрасивым женщинам. Только они замечали его и жалели. А Милена убеждала его, конечно из сестринской любви, что он необычен. Необычен.

…Впервые об этом сказала Иванка, когда однажды он захотел ее проводить: «Ты необычный, Иван. Но я не люблю, чтоб меня провожали». Это Иванка Илич. Четыре года они вместе учились в одном классе, она хуже всех знала математику. «Простите, я не решила». Эта слишком серьезная, сосредоточенная, эта не очень красивая, но милая, такая милая Иванка Илич. Три года она сидела за третьей партой на женской половине, он — за пятой на мужской. А на празднике святого Саввы, когда он читал свое отмеченное наградой сочинение, из глубины зала на него смотрели чьи-то горячие, чуть раскосые глаза, а он вдруг стал заикаться. Пока не узнал глаза Иванки. И тогда он растерялся. А мама это заметила. Выходя из зала, он хотел подождать девушку и рассмотреть поближе. Она ускользнула. По-прежнему одна. Она всегда приходила одна и уходила одна. Вплоть до того последнего раза, за три дня перед выпуском… Отчего пьяницы говорят, будто самое сладкое на дне стакана?

— Пожалуйста, еще пол-литра красного! Что с моими чевапчичами?

…Нет, не о симпатии идет речь. Глупо, нелепо сегодня за ночь пытаться излечиться от тщеславия. О математике шла речь, когда она дождалась его за первым углом, прежде она так не улыбалась. И никогда не была такой красивой. Красивой. И трепет, когда они оказались лицом к лицу, так близко, будто она хотела его поцеловать. Впервые он заметил, увидел, как красиво ее смуглое лицо с правильными чертами, греческий нос, большой рот с совершенной формы губами. Нет. У этой Иванки Илич все-таки самые чудесные глаза. Хотя чуть раскосые. В них то неведомое страдание, то какой-то гнев. «Я тебя провожу. Я знаю, где ты живешь». Он, бедняга, испугался, как бы не попался навстречу отец, и свернул сразу к Чубуре. Это было подло. Не из страха. А она ничего не возразила на то, что они изменили маршрут, а только ласково, лучезарно смотрела на него, эта Иванка Илич! А он говорил, говорил. О книгах, которые прочел. Обо всем, что приходило ему в голову и он считал умным. Если б ей не было интересно, она бы не останавливалась и не смотрела на него столь взволнованно. Поэтому он не смел молчать. Болтал всякую чепуху. Нет, конечно, ей не было скучно, потому что она так ласково и мягко улыбалась, извлекая из портфеля тетрадь по математике. «Ты мне домашнее задание не сделаешь?» Что еще могла она сказать, когда, онемев от радости, он оперся на забор, а расцветший вьюнок прилепился к его пиджаку. «Я приду за тетрадкой в полседьмого к твоему дому». — «Я сам принесу ее тебе сюда» — это он, конечно, сказал, но она возразила: «Нет, я сама за ней приду». Грязная, неаккуратная тетрадка. Семь заданий по арифметике. Сколько раз он перелистывал эту тетрадь! Грязная, неаккуратная, как она сама. Нет, нет. Лишь раз триста перелистав тетрадку, он стал задавать себе мучительный вопрос, пытаясь отгадать: кто она, эта Иванка Илич, которая не пришла в полседьмого к его дому за своей тетрадкой? И на другой день не явилась в школу. И на выпускных экзаменах ее не было. И он никогда больше ее не видел. Точно бродячий пес, вертелся он вокруг запертого на замок белого домика с голубыми ставнями. И какая-то бабка, словно о преступлении, буркнула, что от Иванки ни слуху ни духу, а тетка ее лечится в Сокобане. Ладно, убежала с болгарином, бывает. Влюбилась в революционера, нигилиста. Разве это не доказательство того, что она обладает романтической, возвышенной душой, способна на подвиг и жертву? Но почему она попросила его выполнить задание по математике, на которую она никогда не придет? Почему назначила ему свидание, зная, что на него не придет? Почему она так слушала его, так на него смотрела, так ему улыбалась? Почему она молчала, когда он впервые говорил то, что лишь однажды в жизни говорят?..

Данило История залез на стол или на стул? Кто сломал бубен? Круг. Ритм круга. По существу, печальная жалкая тряска. Волнует? Нет, удивляет. Кто я? Не считая имени и фамилии, происхождения, занятия, что такое Иван Катич? Он пялил глаза на желтую ведьму: я кажусь вам необычным, барышня? Нет, он не говорил вслух, он только думал. Уродливые женщины интеллигентны. Как правило.

— А почему ты, студент, не говоришь мне, когда придет поезд из Ниша?

Он оттолкнул эту бабенку в желтой шали, окруженную желтым пламенем. Ему напомнили о пристойности поведения, хоть он завтра и отправляется на фронт. Звуки бубна и злоба заложили уши. Слова вокруг словно бы опухли, округлились, какие-то жирные слова. Воняло жареным мясом и табаком.

…Почему эта Иванка Илич, если она знала, что ночью убежит с болгарином, почему она дала ему свою замызганную тетрадь всего с двумя решенными примерами? И он взял с собой в Париж эту тетрадь и листал ее, листал каждую ночь, он выучил наизусть все ее неверно решенные примеры…

Издали ему улыбался Богдан и кивал головой. Нет, он к ним пока не пойдет. Здесь у стойки интересно. Когда захочется песни, тогда он пойдет к ним за столик. Возле него оказался паренек в белом фартуке, доброта светилась в его глазах. Иван нагнулся к нему, шепнул в ухо:

— Слушай, я тебе дам десять динаров, поймай мне двух сверчков.

— Ты пьян, господин студент. Пожуй кунжут и орехов. И сегодня и завтра до полудня ешь повидло.

— А ты уже сегодня можешь за двух сверчков получить десять динаров. Только чтоб живые были. В спичечную коробку их посади.

— Поклянись, студент…

— Честное слово.

— Гони залог.

— Бери динар. Я тебя здесь жду.

Он сунул ему в ладонь два динара, обрадованный, очень обрадованный: повезет с собой на фронт сверчков, в окопы, одного отдаст Богдану… Да, а чем их кормить?

— Простите, господин, вы не знаете, что едят сверчки?

— Не придуривайся, завтра швабы тебе башку разнесут. Ты вот что мне скажи, если знаешь: придет когда-нибудь этот проклятый поезд из Ниша?

Он повернулся спиной к этому шимпанзе.

— А вы не знаете, сударь, чем питаются сверчки?

Изнутри его распирал смех. Громкий, уверенный, но не слышный из-за музыки; плясали коло, бубен описывал круги, страстно, но не весело. Он переводил взгляд с одного столика на другой и не различал лиц поющих людей. Крикнул:

— Братья, кто знает зоологию?

Женщина в желтой шали прижалась к нему. Плясали коло. Кто-то из танцующих толкнул его в спину, он ткнулся носом в желтую шаль, издававшую незнакомый запах.

— Если вы ответите мне, чем питаются сверчки, я скажу вам, когда приходит какой-то там поезд. — Он смеялся в ее большие живые глаза.

— Необычный ты парень. Да, да, герой. Жаль, что ты не в Салониках, а придется тебе ни за что ни про что жизнь отдавать.

— Необычный?! — Он сделал несколько глотков, взял два кусочка мяса. — Что ты сказала? — И положил ей на плечо руку. Чтоб не качаться.

— То, что слышал.

— Откуда ты знаешь, что я необычный? Объясни мне, почему я необычный?

Парни из коло схватили девицу в желтой шали, потащили ее за собой, куда-то увели. Засыпали их басы, забросали скрипки и бубен.

— Какое мне дело, докуда дошли швабы? Вот погляди на студентов. Победа за нами. Голову даю на отсек, за нами победа. «Ой, Сербия, мать родная!..»

— Белград вот-вот сдадут, сынок. Дней через пять будут в Крагуеваце.

И опять сжимает ему локоть. Пощечину нужно дать этому шимпанзе.

— Это штатская, дезертирская стратегия! Вы слышите? — крикнул Иван.

— Что вы такое, несчастные! Горсть соли, брошенная в Дунай и Саву. За неделю вас всех перебьют, бедняги! Вы жертва.

— Мы сербская интеллигенция! Мы — Обиличи[59]! Сегодня капралы, завтра герои. А потом бессмертные, господин трус!

— Выдай ему, Кривой! Литр красного Ивану Катичу-Обиличу!

Он упал головой на стойку. Ведь он не кричал на этого тылового шимпанзе. Как это его услыхал История? Да, музыка кончилась. Зал бродил от дыхания множества людей, слов, горячей пищи.

— Давай песню! Где сербская Воеводина, не там она, нет, она в груди сербства. За дело, музыка! Мы завтра уходим, а вам отдыхать до Франиной[60] смерти.

— Браво, История, — шепнул Иван в грязную муть. Песня и музыка совсем угасят лампы и скроют желтую шаль девицы, она где-то далеко, в окружении капралов. Если хоть на мгновение станет тихо, он влезет на стол и прочитает все неверные примеры Иванки. Всю тетрадку.

— Не надо натощак пить, Иван. Пошли с нами ужинать.

Кто это о нем заботится? Повернувшись, он обнял Богдана.

— Отвечай мне храбро и сурово на один вопрос. Ты мне веришь? До конца?

Горько ему из-за темного кровоподтека на лице Богдана, поцеловал бы он след удара Глишича.

— Верю, Иван. А ты разве сомневаешься в этом?

— Я хочу, чтоб ты сперва выпил литр вина.

— Я не пью.

— Я тоже не пью. То есть не пил. А сегодня вечером пью, сейчас пью.

— Ладно, я выпью пива.

— Давай, только две кружки залпом.

— Идет.

Он заказал пиво и снял очки, чтобы не смотреть через них на Богдана. Ужас! Как же он с одной парой очков пойдет на фронт? Будет ли мама ждать его в Нише? Отец должен знать, когда студенты уходят на фронт. Ладно, он сойдет с поезда, достанет очки и догонит их другим поездом. Улыбка Богдана протянулась от стены к стене, поверх массы голов, пронзила песню, разворошила гул потных голосов. Он шептал Богдану в ухо:

— Я хотел существовать на этом свете. А не проживать жизнь. Существовать или проживать. Ты понимаешь, в чем разница и дилемма? Знать, что ты, или проживать жизнь. Это дано. Но с сегодняшнего дня… Именно с того момента, когда я услыхал скворца на дереве перед казармой, где выстроился наш батальон, и Глишич явился сообщить, что наступил момент отдать жизнь за отечество, мой Богдан, я увидел, как у нас обуглились сердца. У всего батальона разом. А скворец поет себе да поет. Да. Тогда мне захотелось жить. Только жить. Ужасно захотелось. Кровь забурлила. Но не от страха, нет, честное слово. Ты мне веришь? — Он положил руки ему на плечи.

— Я тебе верю.

— Скажи громче.

— Я тебе верю, честное слово. — Богдан осушил кружку пива.

— Жить всю жизнь. Жизнь, а не дух, какие-то идеи, какие-то истины. Настоящая жизнь, Богдан. Вот эта самая, с этим ужасным шумом и отвратительной вонью мяса и вина. И с этой необычной девицей в желтой шали. Которая не знает математики. Спорим, что ей не под силу даже два простых действия. А чего ты, Богдан, хочешь на этом свете? Прости, что я так крупно тебя об этом спрашиваю.

— Если крупно спрашиваешь, крупно тебе и отвечу. Я хочу того, чего нету на этом свете.

— Идеалы, однако, самое жестокое изобретение. Я теперь ненавижу идеалы.

— Ты имеешь в виду родину?

— Не только ее. Я имею в виду всяческие будущие рай. Прости, я их ненавижу. Послушай немного, пожалуйста. Вдруг, честное слово, мне все как-то становится ясно. Будто по бумаге читаю. Будто эти бутылки и фужеры сплошь великие истины. На самом деле в Голубых казармах я усомнился во всех, абсолютно во всех человеческих идеалах, требующих принесения в жертву жизни. И писал об этом Милене, только она не ответила.

— Ты, вероятно, считаешь, что аскетизм является моим идеалом?

— Я ненавижу все, что является отказом от чего-либо.

— Я тоже, Иван, не приемлю отказа. Я хочу, пока живой, полный жизни, изменить этот мир. Я вовсе не монах…

— Я еще не совсем пьян, и не говори, пожалуйста, то, что, тебе кажется, мне приятно слышать. Мне только правда приятна, знай… Все вы, кто хочет революции, кто проповедует справедливость и равенство, кто желает создать рай на земле, все вы требуете жертвовать жизнью. Извини, но это ужасно.

— Но, дорогой товарищ, дело в том, что борьбу за справедливость и равенство на земле я не воспринимаю как жертву. Я ничем не жертвую. Я испытываю огромную радость, не похожую ни на что другое. Я ощущаю в себе жуткую силу. Я испытываю чувство, которому не может быть равным никакое удовлетворение. Это понятно только тому, кто глубоко верует. Тебе ясно?

— Да. Но, извини, ты неубедителен. Жизнь ничему не должна быть ценой. Абсолютно ничему. Взгляни на наших товарищей и подумай: кто из них в последний раз сидит с девушкой, радуется последний раз, последний раз… — Он умолк: девушка в желтой шали улыбалась ему.

— А знает ли твой господин товарищ, когда придет поезд из Ниша?

Все опять пожелтело у Ивана в глазах. Он снял руку с плеча Богдана и допил оставшееся в стакане вино. Богдан взял его под руку и повел сквозь шум, песню, крики.

— У тебя есть сестра, Богдан? — шептал он ему в шею и останавливался, исполненный благодарности, что тот его поддерживает.

— Есть. На четыре года меня моложе.

— Тогда ты понимаешь, что такое вечная любовь. Сестра — это самый невинный грех, да? Тайный грех. Грех мечты. Самый сладкий и самый болезненный. Единственно известное из всех неизвестностей. Это — любовь. Так однажды сказал мой отец. Если б у меня не было сестры, я б и тебя меньше любил. Честное слово!

Он не был уверен, слышит ли его Богдан. Неважно, он говорил себе. Лицо Богдана было совсем близко, Иван отчетливо видел синий кровоподтек, который сейчас искривила улыбка.

— И я тебя больше люблю потому, что люблю Наталию. А теперь пошли к ребятам, которые сидят с девушками, будем смотреть на них и радоваться.

— Погоди, я вот что тебе еще хочу сказать. Я это в восьмом классе придумал. Не верить в длительность чувств. Любовь и все чувства бессильны перед временем. Ты согласен?

— Не согласен.

— Правда более независима чем время. Она более длительна, утверждаю я.

— Ну хватит на сегодняшний вечер метафизики. Айда.

— Еще одно слово. Ответь мне, но по-честному. Правду. Хочешь ли ты, то есть можешь ли быть мне другом независимо от моих взглядов? Всегда, до конца. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Разумеется. Ты и есть мне друг. До каких пор ты будешь сомневаться?

— Нет, я не сомневаюсь. Ты старше меня на год, а мне кажется — на двадцать. Не ясно мне это. Может, я в самом деле пьян.

Они присели к столику, где куча ребят плотно окружила двух девушек.

9

Иван знал наверняка, что «Слобода» качается, куда-то падает, скрипит и гудит; поэтому он широко расставил ноги, развел локти и обхватил ладонями голову, защищая затылок, чтобы при неизбежном падении не расколоть его о потолок или стойку, более всего опасаясь за очки: если в этой черной бездне у него свалятся очки, даже Богдан Драгович не сумеет их найти. Что он обо мне думает? А как мне слепым погибать за отечество? Иван мучился, тщетно стараясь вспомнить: почему он пинал ногой в зады штатских, сбивал шляпы, фески, трое их, четвертый поднял стул, в сюртуке, тот, что угрожал Глишичем и воеводой Путником, в этого Иван промахнулся и ударил ногой в стену, наверное, сломал пальцы, болит, ну да, болит, можно и без пальцев погибнуть за отечество, да, тот вылощенный идиот в своей шляпе жирадо, когда выяснилось, что он член Государственного совета, посреди кафе «Слобода» бранил сербскую интеллигенцию, Пашича; по мнению таких господ, сербские военные не обладают мозгами даже самого обычного немецкого фельдфебеля; тогда он встал и ударил его ногой пониже спины, но перед этим залез на стул, на стул или на стол, и крикнул: «Dulce est pro patria mori»[61]. Шляпа кричала est, est, будто поправлял меня, будто я пропустил est, почему именно это я пропустил, да, вон он у стойки, этот в шляпе, он причина, то есть повод, он в самом деле оскорблял чувства студентов, сидевших в «Слободе», это единственная шляпа, и если б Богдан его не поймал, Богдан считает меня трусом, а я бы всех этих беженцев, и тыловых крыс, и шимпанзе пошвырял в Вардар; не надо было, не надо, зачем ему была нужна эта драка, упражнение перед схваткой, зарядка в «Слободе», первая драка в его двадцатилетней жизни, браво, Иван, единственная драка в «Слободе» в канун принесения великой священной жертвы за отечество, дело рук, следовательно, сына Вукашина Катича, морального и интеллектуального меча Сербии. В самом деле, папа, что же такое Сербия? Для великого революционера Богдана я petit bourgois, petit bourgois[62], где-то в отдалении, среди каких-то черных насекомых, рядом с тараканом, да, Богдану Драговину певичка что-то поет, и цыган со скрипкой, и Богдан в толпе с плетью, с башмаком Глишича на лице, и он поет, он упадет на спину, за ним упадет и певичка, эта кокотка, самым жестоким образом за всю его двадцатилетнюю жизнь унизившая его, но есть у этой курвы гениальное постижение людей: «Вы здесь единственный герой. Жаль, что вы не поручик, до оккупации весь Скопле говорил бы про нашу любовь». Он прекрасно слышал, тогда он еще прекрасно слышал, хоть выпил целый литр, и видел: к литровой бутыли прислонилась певичка с огромным бюстом, руку положила на плечо Богдану, хотя я звал ее и совал мамины динары. «Я обожаю дерущихся мужчин. Это истинные мужчины. Те, у которых на лице шрамы и синяки. Ей-богу, мне ужасно нравится целовать мужские шрамы от ножа». Вот так оно: тот, в шляпе, назвал воеводу Путника старым дураком и капралом, а Пашича могильщиком Сербии; а Богдан шептал, так шептал, что его весь наш взвод слышал, вот она причина: «Барышня, я по уши влюблен. Завтра в Крагуеваце меня ждет девушка, Наталия». Но благодаря мне, Богдан, ты этого не сказал. Поцеловал я, что ли, тогда Богдана за силу его характера и верность, такого парня должна любить Милена, а не какого-то там четнического павлина, или сразу вскочил, чтобы этому члену Государственного совета в битком набитой «Слободе» растоптать шляпу жирадо, такую же вот шляпу носит или носил мой отец Вукашин Катич, тоже член Государственного совета. «Люби моего друга Ивана. В Студенческом батальоне, во всей Сербии он самый нежный юноша. Я не вру, Драгиня». — «Богдан, друг мой. Знаешь ли ты самого себя? Вообще понимаешь ли ты, кто ты есть?» — «Понимаю, Иван, понимаю. Лучше всего понимаю тогда, когда ненавижу, еще точнее, когда люблю». — «Значит, милый Богдан, для понимания этой истины нужно и ненавидеть?» — «А как же». А как же: сербские Обиличи ползали на коленках перед сербскими барышнями и, скрывшись в темноте, клялись в вечной любви, болтали ужасные гадости и блевали, сама смерть не сумеет их отмыть; социалист играл роль друга и уговаривал кокотку сегодня любить меня за то, что у меня очки. «Я не могла бы целоваться с мужчиной в очках, правда, правда, будь он доктор, шубу б мне купил. Выпил литр вина и уже все видит до самых Салоник. Закажи ему молочка и отведи спать».

Данило История стоял на коленях между стульями, объяснялся какой-то девице.

— Сестра, я тебя обожаю. Никогда в жизни я никого так не любил. Ты моя первая любовь. Я тебе буду верен до могилы. Хочешь — завтра обвенчаемся? Я тебе надену кольцо. Я не прохвост, спроси у всего нашего батальона. Хоть я и с того берега Дуная. Я серб. Доброволец. Я переплыл Саву под пулеметным огнем, чтобы погибнуть за Великую Сербию. И за тебя. Выйдем, чтоб я мог тебя обнять. Пожалуйста, на минутку. Далеко мы не пойдем. Это я тоже выпью. Лей, лей мне в рот. Куда ты, погоди, еще одно слово. Дай я сам. Не столица ведь здесь, ей-богу. И ты не Шумадия, женщина. Ведь здесь не монастырь Грачаница, не Жича, мать твоя гулящая! Ой, господи, братья милые, какие жуткие, гнусные бабы живут на земле. Причем сербские! Фу! Иван, дай я разобью себе голову об стену.

Бессмысленно столь униженным погибать за отечество, Данило. Где твоя мужская гордость? А что там поет Богдан? Певичка и цыгане обрушиваются на него, а мне он великодушно предоставляет заносчивую, вонючую местную потаскуху, которой я не нужен, даже ей я сегодня не нужен, так я и не узнаю, что такое баба и где этот бугор Венеры, то, о чем знает вся скотина, то, из-за чего валяются на коленях сербские Обиличи, не хочу я на фронт не желаю погибать за отечество, пока женщина, женщина, пока я не с нею, не с женщиной, сперва здесь погибать, а потом в атаку за родину из хрестоматии по истории, Данило, скажи мне, сколько платят такой вот курве? Подумаешь, ну и пускай, что она заразная. Быть зараженным или незараженным покойником для сербской истории не имеет никакого значения. Воняет, смердит ночь. Свобода смердит, ужасно смердит жизнь, нужно неминуемо выблевать Скопле, тыл, двадцать лет, Иванку Илич, предполагаемую докторскую диссертацию, Свет и светлость, отечество выблевать: она молчит и ревет, неизбежно обрушивается в бездну «Слобода», с полумертвыми людьми в черную поросль, насекомые, шляпа жирадо, стакан. Это отвращение к Свету и светлости невыносимо болезненно; оно желтое, а все желтое улыбается, ему улыбается желтая смерть, девица в желтой шали подсела к нему и смотрит голубыми, ласковыми, чудесными, волшебными глазами.

— Не пришел еще, Иван, поезд из Ниша. И до утра не придет.

— Откуда ты знаешь мое имя? Ты здесь единственная барышня, которая зовет меня по имени. Странно, ей-богу, странно.

— Мне очень нравится, что ты любишь свою сестру. Мужчина, который любит сестру, уважает женщин. Он не может быть прохвостом. Мне нравятся только мужчины, которые уважают женщин.

— О желтая шаль! О желтая нежность! Да ты в самом деле умница, желтая ласка. Это Богдан тебе рассказал о том, как я люблю сестру?

— Да ты сам всю ночь говорил о Милене.

— Не может быть! О чем я говорил, желтая шаль? А что говорил об Иванке Илич? Богдан, о чем я говорил?

— Ничего особенного. Только не пей больше.

— Нет, сударь. Он особенное говорил. Мне в своей жизни не доводилось слышать, чтобы так говорили о сестре. Слезу пустил даже этот белобрысый, толстощекий, да, Данило, который все время кричал, что надо штурмовать Вену и Пешт. Иван — настоящий мужчина. Дай мне руку, Иван. Меня зовут Косара.

— Желтая Косара. Барышня Косара. Красивая у тебя рука. А имя старинное. Откуда ты, барышня Косара, хотя это на самом деле не важно. Важны глаза. Только глаза и важны на этом свете. Ясные, голубые, полные ласки глаза. Выпьем!

— Иван, братишка, разве мы не счастливое поколение? Мы рождены для того, чтобы воевать. Делать детей, чтоб они воевали. Мы живем для войны, верно, философ?

— Оставь меня, Казанова!

— Не оставлю. Кто говорит, будто мы, сербы, несчастны? Наоборот, наоборот. Англичане воюют за то, чтобы приобрести рынки. Немцы — за свои колонии и путь на Восток, русские — за Дарданеллы и во имя истории, французы — за свой Париж и тоже за колонии. А мы, сербы, единственные в мире, воюем за свободу. Мы последние аристократы на земле. Верно, Богдан? Благо нам. Эх, до чего же мы могучий, величественный народ!

Столы или тараканы стали надвигаться на Ивана; он повернулся, и мука взметнулась — невыносимо! Он крикнул:

— Богдан, смерть страшна! Бежим. Спасайся, Богдан.

Он схватил единственную теплую и мягкую руку и вместе с нею куда-то провалился.

10

— Не бойся, парень, мы ко мне идем. Очень мне нравится, что ты высокий. И что у тебя очки, тоже хорошо. Недалеко нам идти, недалеко. Как хорошо, что ты любишь сестру и не настолько гадок, чтоб не уважать женщин. Мне дукаты совали, умоляли, трое надевали на палец золотое колечко, да я не уступила. Не бойся, я тебя держу. А упадешь, на руках отнесу. Я не такая, как ты говоришь, не такая, клянусь матерью. И вот что еще тебе скажу: сегодня сын одного министра на коленках передо мной ползал и рыдал. Он тоже, этот ваш Казанова, высокий и милый. Если б я не избрала тебя еще вечером, как только ты вошел в «Слободу», почему б мне не увести этого сынка министерского, хоть он и капрал. Все вы скоро погибнете, но мне хочется о тебе вспоминать, мне от тебя и пуговицы не нужно. Этот сынок министра, что на коленках ползал в слезах, милый парень, и очень у него сильные руки, у этого Казановы. У тебя тоже крепкие руки. Прислонись к стене, передохни. Не бойся, я тебе не дам упасть. Какое тебе дело, чем я занималась в Белграде, то, что я не королева Драга, ты сам видишь. Сколько лет? А кто сегодня спрашивает, сколько тебе лет, если для тебя и всей твоей компании эта ночь — последний год. А ты швабам на мушку. Давай, опорожняйся, ничего. Сразу лучше станет. Сунь палец в рот. Еще, еще. Вот, вот. Ух какой у тебя мокрый лоб, как ты вспотел! Видно, конец света наступил, если уж и вам умирать приказано. Давай, давай, не плачь. Я сразу увидела, только ты появился, что ты не для этой помойной ямы. Не для тебя вино, милый мой воин. Раз уж вам велено умирать, отчего же чин больше не дали эти бородатые Пашичи? Ну, полегче тебе? Вытрись моей шалью. Желтой, желтой, не позабыл. И дыши поглубже. Давай теперь побыстрей, скоро рассвет. Да недалеко. Вон возле того фонаря, помалкивай и поторапливайся. Уродливая я, старая для тебя, да? Постыдись, ты ведь кавалер, студент, воспитанный человек. Избаловали тебя барышни, да? Я как услыхала, что вы, студенты, на погибель уходите, поглядела, сколько времени, и не было у меня силы даже постель убрать. И этого проклятого поезда из Ниша нету. Как ты в швабов-то целиться будешь, вот о чем я тебя спрошу. Смотрю я на вас, ребят, сегодня, к воскресенью каждого третьего не будет, и горло рыданье сводит. О господи, сколько женщин останутся, скольким детям не суждено родиться, а вы, мужики, беленькие да чистенькие останетесь лежать. До чего мне нравится, что ты белый да чистый. Я тоже чистая, и дурака не валяй. Как у тебя сердце бьется, ровно у голубя. Я люблю слушать мужское сердце, когда они вот так распалятся. А теперь не бойся, очистился ты. Умойся и прополощи рот. Зачем лампу гасишь? Не удастся тебе, сынок, удрать. Ключ у меня, а на окнах решетки. Некуда тебе деваться. Лучше делай-ка то, что никогда делать больше не придется. Что тебе сербка в последний раз предлагает. Все вы, беленькие да чистенькие, так начинаете. А когда разойдетесь, сущие козлы. Не верю я. А ведь в полдень поезд увезет вас на погибель. Не надо, не надо, я на краю света тебя сыщу. Ой, петушок, ой, воробышек, комарик ты мой, ой, как мне тебя разыскать, чтоб перед пулей еще раз увидеть, а я-то надеялась, надеялась, чего этот проклятый поезд никак не придет. Как твоя фамилия? Не ври. Завтра узнаю у Глишича твою фамилию. Иван Степанович? Точно Степанович и точно Белград? Куда ты? Теперь надо зажмуриться и позабыть о войне. Какой рассвет? Еще темно. Хорош ты, парень, вывернул карман и бегом в казарму. А если соврал и неверно имя назвал, я сегодня всему перрону на проводах об этом сообщу. Чего это ты куришь? Я не заметила, чтоб ты в ресторане курил. Бери, это для гостей сигареты. Хоть курить научись. Милый мой повелитель, красавчик-капрал, Иван Степанович. О господи боже, когда же придет этот проклятый поезд из Ниша?

11

— Она меня оцарапала, — вслух сказал Богдан, пытаясь стереть след женского ногтя на руке, певичка хотела ему «петь до смерти»: так она кричала, заглушая вопли последних отчаявшихся капралов, окруживших одну-единственную женщину, которая осталась в конце ночи в кафе «Слобода». Они тратили свои последние гроши и самые прекрасные, самые волнующие слова, какие знали, восхищались ею, умоляя согласиться на прогулку вдоль Вардара под лунным светом или хотя бы выглянуть в дверь и поглядеть на «небывалую луну», сперва шепотом, а потом громко, стараясь перекричать друг друга; она отвечала им, что ночь холодная и что ее «от лунного света охватывает такая жуть, будто на змею наступила», она не сводила глаз с Богдана, гладила его шею, сюсюкала: «Очень мне нравится, что ты грустный. Я тоже грущу. У меня брат и отец на фронте, все погибнут. Ой, какие у тебя красивые глаза, какой ты видный, самый видный из всех». Он защищался и говорил, что уже влюблен, и следил за Иваном, особенно после драки, из которой с трудом его извлек, а она не переставала восхищаться им, отбиваясь руками и ногами от пьяных раздосадованных капралов. «Твои коллеги, студенты, все хулиганы. Все, кого мне доводилось любить, насквозь испорчены. Все хотят на один вечер, а мне нужно до могилы. Ох, мамочка дорогая, отчего ты мне не попался хотя бы на прошлой неделе. Давай любить друг друга, Богдан, ты меня капельку, совсем малую. А я тебя до неба. Я буду тебе верна, если совсем полюблю, до конца войны, ей-богу, пусть мои брат и отец не вернутся». Он увертывался от нее и с волнением рассказывал о том, как любит девушку, которая сейчас очень далеко, и ему было противно, гадко от выпитого пива, стыдно; он сердился на себя за то, что поддался этому, пусть небольшому, искушению, и певичка все больше волновала его, а следующую ночь он проведет с Наталией, она его ждет. Данило История издевался над ним, оскорбленный его «равнодушием к даме, которая сегодня ночью могла бы осчастливить любого из батальона», клянясь Сербией и собственной матерью в том, что это не ревность. Просто он не выносит два вида лжи: мужскую гордость и еще кое-что, что именно, он не назвал, устремившись к певичке: «Позволь мне, сестра, только руку сунуть тебе за пазуху. Швабы и ее оккупируют. Залезут в Шумадию и к тебе за пазуху залезут. Сербка же ты, господа бога твоего. А пазуха твоя не патриархия ведь, матерь им божью». Тут Иван и вышел из «Слободы» с дамой в желтой шали, Богдан устремился за ним, но в дверях его настигла певичка, и произошло то, о чем он не хотел вспоминать. И все-таки он успел заметить, в какую улицу свернули Иван со своей достаточно жалко выглядевшей спутницей.

И грустя, и радуясь тому, что сумел преодолеть в себе искушение пойти с певичкой и изменить Наталии, Богдан прислонился к стене покосившейся хибары и пялил глаза на дверь, в которую после долгого приступа блевоты вошел с «дамой» Иван Катич. Без него он в казарму не вернется; нельзя его оставлять без присмотра и без опеки. Лунный свет серел в предрассветном холодке, Богдан ежился, пытаясь поудобнее и поосновательнее опереться на покосившуюся стенку, за которой ощущалось чье-то тяжелое дыхание и легкое беспокойство; домишко он воспринимал спиной как обожравшееся, погруженное в сон животное. Если бы хибара вдруг ожила и, озаренная лунным светом, направилась к ревевшему где-то рядом ослу, он бы даже не испугался. И если б пропели петухом листья этого тутового дерева, сорвавшиеся с веток после петушиного крика, чтобы расчертить полосками лунный свет вплоть до густой тени минарета, бревном падавшей на улицу, он бы не удивился. Подняв воротник куртки, он накрыл шапкой след удара на лице, дышал в нее, отогревая большой кровоподтек: пройдет ли он к завтрашнему вечеру, сумеет ли он смотреть на Наталию и левым глазом?

Он не видел никогда, как она спит. Запах ее тела он всю ночь будет вдыхать. С места не сдвинется, да и она не сможет. А потом, потом он уткнется носом к ней под мышку, наполняя ноздри запахом груди, корней груди. Могучий, нежный корень. Он будет слушать, как бьется у нее сердце, различит каждый его удар. Чтобы запомнить, целиком наполниться звуками ее пульса. Он станет слушать эту маленькую, невидимую, розовую Наталию, как было этим летом; в последний вечер перед тем, как разъехаться на каникулы, неожиданно для самого себя, спрятав лицо у нее на груди, он вдруг шепнул в самое ее сердце: «Маленькая, невидимая, розовая Наталия». Он прижмет кровоподтек к самому ее пульсу, ароматному пульсу, жаркому пульсу. Прижмет так, что станет больно.

…Если для тебя любовь — вера, то для меня любовь — свобода. Анархист! Признаюсь, в любви я анархист. Разврат — вот твой культ, Санин. Культ радости, наслаждения, вот он мой культ. Наталия. Нет, товарищ. Ты свободу очень, очень упрощенно понимаешь. Молчи, маленькая, самая сладкая рабыня. Никогда больше не произноси это слово «сладкая». На этом свете сладки только фрукты. Ладно, ты для меня не фрукты, не золото, не цветок, не животное. А что ты тогда для меня? Я для тебя нечто, что ты не можешь ни задушить, ни съесть. Что же это такое? Например, лес. Нет, вовсе река — Морава! И ничего больше! Ладно, пусть будет так. Только ведь это жутко, Наталия. Когда река мутнеет, когда идут затяжные дожди, когда все покрывается льдом. Я не могу тебя обнять, я мокрый, замерзаю. Ну и пусть мокрый, померзни немного. Я хочу, чтоб ты был моей рекой. Вот такой неглубокой, узкой, разошедшейся протоками по кукурузе. Я не в восторге. А извилистая, беспокойная, до глупости любопытная меня не волнует. Она дурочка, хочет каждый луг обнюхать. Я же тебе говорю, что не чувствую ее силы и страсти. Как не чувствуешь? Да она вся само возбуждение и тревога, только стыдится она. Тогда она легонько оттолкнула его, тогда ладошку крепко прижала к его губам. Он дрожал. Но как горели у нее глаза!..

В тени минарета заплакал ребенок; за калиткой, в которую вошел Иван, заскулила собака, закричал осел. Луна с горы Водно спускается к минарету, в предрассветный крик петухов.

…А что я для тебя, Наталия? Ты для меня очень опасный юноша. А что еще? В которого я по-дурацки верю. Только-то и всего? А это значит, что ты именно такой, каким я хочу видеть моего парня. Погоди, не спеши, я сказала — кажешься. Но я пока не знаю, какая у тебя душа. Разве ты игуменья, чтоб верить в душу? А кто я? Если б я не верила в душу, я б не стала социалисткой. Признавайся, что я смутила тебя, материалист, диалектик! Чтоб он замолчал, она никогда его так не целовала…

Кто-то быстро шел по улице; один из капралов возвращается от «дамы» или от хозяйки. Богдан прижался к стене, закрыл лицо, чтоб его не узнали.

— Богдан, ты что тут делаешь? Великолепно, Усач, отлично, что я тебя встретил. — Это Бора Валет.

Богдан приподнял шапку с правого глаза.

— Зачем я тебе понадобился? Чего запыхался?

— Наш батальон отброшен со своих позиций и побежден за одну сегодняшнюю ночь. Кого свалило вино, кого — бабы, кого — отчаянье. Ни одной живой души не увидишь. А мне пока не охота идти в казармы.

— Подожди меня на мосту Душана, пойдем вместе.

— Отлично. Пошли на мост вместе. Может быть, великое колесо изменило скорость и направление. Давай попробуем, прошу тебя.

Волнуясь, он положил руку на плечо Богдана.

— Оставь меня. Я тоже побежден.

— Слушай, Усач. Если она до сих пор не пришла, когда ж придет? Светает. А мы с тобой на мосту распечатаем колоду. Именно на мосту Душана. Только одну партию, будь ты и мне другом. Эта ночь проходит под знаком пик и большой игры. Неизвестность потрясающая. Фатальная. Каждую игру я выигрываю. Карманы мои набиты чужими деньгами. С кем ни играю, мой выигрыш. Тузы и дамы со всех сторон, жуть. Великое колесо фортуны получило стремительное ускорение. Мы мчимся к катастрофе, Богдан. Мамочка моя родная, мы становимся участниками фатальных событий.

— Бора, пожалуйста, иди и подожди меня на мосту. Я в жизни не брал в руки карт.

— Отлично, Усач. Ты невинен. В тебе маленький круг вращается со своей естественной скоростью.

— Ничего во мне не вращается. Я жду одного человека. Оставь меня, раз я прошу.

— Ты для всех был другом, будь им и для меня.

Богдан покрылся холодным потом от его тона. Но нет, Ивана он бросить не может.

— Ладно, сдавай вот здесь, на мостовой. — Он присел на корточки.

— Это дело, брат. Бора тоже присел, тасуя карты, но вдруг остановился, прислушиваясь к лаю собак где-то совсем рядом и крику женщины: «Пиши, Жарко. Пиши, милый, каждый день!» Два капрала вышли на улицу, сопровождаемые женщинами. Бора смешал карты. Капралы обнимались с женщинами, целовались последний раз в лунном свете возле самой тени минарета. Вдалеке загудел паровоз.

— Ниджа и Жарко! Будь здоров, Усач. Поджидай свою бабу до полудня.

Бора сунул колоду в карман и побежал за ребятами, которые быстро удалялись, устало влача свои тени и посылая воздушные поцелуи женщинам у ворот в тени минарета. Звезды исчезали в вышине.

Богдан вздохнул вслед ребятам и Боре Валету. Снова закрыл шапкой лицо, дышал в нее, отогревая кровоподтек. Но все-таки услыхал:

— Будь кавалером и сходи на вокзал, узнай, не пришел ли поезд из Ниша.

Богдан освободил правый глаз: Иван торопливо шел в его сторону. Чтоб не смущать, он не окликнул его; и снова закрыл лицо, прислушался к смутным шумам в хибарке у себя за спиной.

— Богдан! Ты?

Иван подбежал и обнял его, прежде чем Богдан успел водрузить на голову шапку. И тут Богдану изменили силы. Иван почувствовал, как повисли его руки: если б сейчас пришлось идти в атаку, он бы рванулся, даже не пригнувшись.

— Теперь чуть полегче? — спросил Богдан, отодвигаясь от стенки и от Ивана.

Иван уловил жалость в его голосе, но не обиделся. Он молчал, опираясь на стену дома.

— Потопали полегоньку. Пока придем, солнышко выглянет.

Мимо промчалась пролетка, переполненная капралами, оравшими во всю глотку. Кто-то крикнул: «Гони! Вези на край света!»

Когда вслед за ними упал на улицу лунный свет, разбавленный лучами зари и тишиной, Иван заговорил, касаясь на ходу плечом плеча друга:

— Знаешь, чего я хочу, Богдан? Чтоб в меня попала пуля на излете. Откуда-нибудь издалека, медленная, уже уставшая, на последнем дыхании. Ты меня слушаешь?

— Слушаю. Внимательно слушаю.

— Значит, вот такая утомленная пуля. Чтобы я мог отчетливо и ясно почувствовать, как она входит в ткань моих мускулов или в кость, безразлично. Чтобы, подобно крови в сосудах, только медленно, она прошла по всем мышцам и всем костям, кроме черепа, и свернула в сердце. Чтобы несколько минут длилось умирание.

— Почему ты об этом говоришь, Иван?

— Потому что тогда я бы нечто узнал наверняка. И кто я есть, и что это меня столь, столь… Я узнал бы, прав ли ты. И в чем заключается этот мой Свет. Обрати внимание — с прописным «С», — шепнул он. Остановившись, Богдан не сводил с него глаз: уж не влюбился ли? С самой полуночи бредил лишь любовью. Неважно, что девица страшна. Сегодня ночью для всех нас существует одна-единственная на свете девушка. Та, которая рядом.

— Значит, тем, кто стремится к истине, надо идти не в библиотеку, а в окопы? Так, что ли? — Богдан попытался улыбнуться, но подавил улыбку: глаза Ивана были полны слез.

— Я убежден, дело в способе умирания. Что нам до того, что есть смерть? Нас касается только одно — как умереть? Чтобы постигнуть великую истину, нужно умирать медленно. Медленно, дорогой мой друг. Да, я верю в это незыблемо. И если б я еще верил в бога, я бы сейчас здесь, на улице, упал на колени и молил бы его: «Господи, дай мне медленную, самую медленную, дай мне неторопливую, самую неторопливую смерть». — Иван стоял, опираясь о стену дома, и выговаривал слово за словом, упрямо наклонив голову: —Пускай, господи, будет медленной моя пуля. На излете, та, что прилетает издалека и едва успевает из последних своих сил пробить мою тонкую кожу, мои мягкие мускулы. А потом — в узел сердца. И там останется. В пламени. Пусть отогреется на мгновение. Но только не в лоб, ни в коем случае не в лоб, только не в голову.

Иван плакал. Если б Богдан сейчас обнял его, стал утешать, то заставил бы устыдиться, он чувствовал это. Сняв шапку, Богдан закрыл ею кровоподтек и левый глаз и как в ознобе пошел вперед, к Вардару, к мосту Душана. Следом, не стремясь его догнать, плелся Иван.

На берегу Вардара они остановились. С каменного парапета моста, окруженный толпой капралов, во весь голос читал стихи Данило История:

Сегодня нам говорят, детям этого века,

Будто мы недостойны истории нашей,

Будто нас подхватили западные реки

И будто наша душа в испуге пляшет.

Милая отчизна моя, они лгут!

И хор капралов подхватил во всю мочь: «Лгут! Лгут! Лгут!»

Богдан с Иваном молча, не задерживаясь прошли мимо. И только на казарменном плацу Богдан остановился: в освещенном окне канцелярии виднелась неподвижная, поникшая фигура подполковника Душана Глишича. И Богдан прошептал, обращаясь скорее к самому себе, чем к Ивану:

— Он бодрствовал всю ночь. Возможно, он жалеет нас. Или хочет видеть, когда мы в последний раз возвращаемся в казарму.

12

На «Голгофе» за казармой ротные выстреливали команды: всем готовиться к смотру, а Иван Катич слышал их словно во сне — у него не хватало сил выпрямиться, свести колени и посмотреть прямо перед собой в какую-то воображаемую точку на горизонте, по которому мягко выгибалась Шар-Планина в своем беге через пространство. Голова и полные патронные сумки тянули его к земле; тяжелая русская винтовка клонила вправо, а он стоял первым в роте. Поэтому он цеплялся взглядом за тучу, которая по осеннему небу приближалась к вершине горы, к солнцу, застрявшему в зените. Он упал бы, не окажись этой спасительной тучи. Если б она погасила солнце и воцарилась тьма. Навсегда. Почему не может произойти чудо? Стоит лишь сильно захотеть, и такое случится.

Богдан Драгович шептал ему в затылок:

— Как ты думаешь, Наталия получила телеграмму?

— Наверняка. Представь себе, что на земле вдруг воцарилась вечная тьма.

— Это невозможно, — громко сказал Бора Валет.

Командиры выпаливали последние команды, ибо галопом приближалась кобыла подполковника Глишича. Иван впился взглядом в тучу, торопил ее, подстегивал, охваченный страстным желанием, чтобы случилось чудо и воцарилась тьма, прежде чем Дон-Кихот подскачет к ним с криком: «Помогай вам бог, герои!» Солнце кусало край тучи.

— Бог тебе в помощь!

Дон-Кихот умолял:

— Дети мои!

Невозможно. Туча наваливается на усталое светило. Батальон ревел:

— Слава!

В вышине продолжалась смертельная схватка. Батальон подбадривал тучу. Священник начал молитву.

— За солнце он молится или за тучу, а, Бора?

— За смерть, Иван, — ответил тот. И далеко сплюнул сквозь зубы.

Священник — за солнце, он не может быть за тучу. Но туча одолевает солнце. Почему тогда не наступает тьма? Иван повернул голову, чтоб видеть молившихся ребят.

— Повторяй присягу, Иван! — напомнил ему Данило История.

И у него, как и у всех, лицо состоит из тучи, из земли. Сожрет их огонь. Он поглядел на Богдана.

— Ты молишься?

— Нет.

— Не будет нам спасения. Я должен выйти из строя.

— Катич, это бессмысленно! — предостерегал его История.

Как только они покинут плац, он выйдет из строя и боковыми улочками доберется до вокзала. Привидение в желтом его не увидит. Солнце сожжет тучу, батальон рявкнет: «Аминь!» Никто не спасется. Командиры рот выстреливают новую обойму команд.

— Налево, Катич! Чего рот разинул? Налево!

— Уходим, Иван.

Богдан повернул его за плечи. Он шагал вниз, подстегиваемый Историей.

— Раз-два! Левой, левой, Кривой! Марш, марш!

Дон-Кихот скакал в тучу и тащил за собой песню.

Когда батальон покинул плац и направился к городу, Катич осознал, что Иван Степанович не головной. Первым шел хор «Обилии», а перед «Обиличем» — военный оркестр во главе с командиром и офицерами. Косара его не разглядит. Только бы из Скопле выбраться. Пусть уж там, на поле боя, случится все остальное.

На бой, на бой, на бой,

За народ свой!

— Ногу выше! Вперед, капралы!

— Счастья вам, ребята! Счастливого пути, герои!

Чего эти люди от них хотят? Толпа перебьет их яблоками и пирожными. Выколют глаза цветами. Иван поправил очки. Будет ли мама ждать его в Нише с запасными очками? Сейчас поздняя осень, почему женщины и девушки предпочитают именно желтый цвет? Как умел, шагал он по их воплям, цветам, улыбкам, слезам, что стекали даже со стен вокзала, перед которым восседал на своей кобыле Дон-Кихот с копьями усов, возвышаясь над станцией, складами, близлежащими домами; худея на глазах, он превращался в скелет среди цветов и апельсинов, которые швыряли им, стоявшим в строю, женщины и девушки в желтом. Дон-Кихот кричал откуда-то сверху:

— Смирно! Отставить! Смирно! Отставить! Смирно! Отставить! Розмарин, убогая надежда сербская!

— Да стойте смирно, люди! Ведь в шестой раз командует! — кричал и Данило История.

— Иван, стой смирно, седьмой раз кричат. Белград падет, пока мы угодим Глишичу, — ворчал Бора Валет, сквозь зубы пуская струйку слюны до самого конца перрона.

Но прежде чем Иван успел встать по стойке «смирно», капралы очертя голову бросились в открытые вагоны. Он оказался среди первых, вскочил и забился в самый угол. Теперь он спасен: Косара его не видела, не узнала, что он назвал чужую фамилию. А произошло это на улице Престолонаследника Джордже, дом номер 36. Да, 36. А он ее фамилии не знает. Два протяжных свистка локомотива возвестили ему об окончательном избавлении. Он не замечал стука колес и скрипа вагона, оглушительных приветствий провожающих на перроне и вдоль пути. Он оглох от неистовой песни, звучавшей в переполненном поезде, который двинулся к северу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Около полуночи генерал Мишич, не извинившись, покинул регента Александра и воеводу Путника, застывших в угнетенном молчании над разгромными сводками с фронта и лаконичным донесением генерала Бойовича о неудержимом австро-венгерском прорыве к Валеву и разгроме Первой армии, которой тот командовал. И хотя после двух дней он почти поборол в своей душе колебания, еще на одну ночь он отложил решение ознакомить их со своим замыслом. Это промедление объяснялось не только лишающей разума растерянностью перед возможной утратой всего, чего он добился как солдат и как человек; в его решении завтра утром, а не сегодня вечером предложить то, вероятно, последнее, что еще способно было сделать Верховное командование для восстановления разбитого фронта, заключалось и чувство мести за унижения, которые ему пришлось претерпеть в результате двух увольнений на пенсию, особенно за последнее, прошлогоднее, когда Путник по требованию Пашича и Аписа и, разумеется, без малейших возражений Александра, точно какого-нибудь швейцара, уволил его из Генерального штаба. И Путник, этот первый сербский воевода и вышестоящий начальник, у которого он был помощником и которому сдавал экзамены при производстве в каждый следующий чин, не принял его даже для простого разговора. Пусть же они с Александром проведут еще одну ночь, бессильные что-либо предпринять. В течение целого дня Мишич угадывал их желание во взглядах и намеках. Пусть принц и воевода признаются себе в несправедливости по отношению к нему, пусть искупят ее хотя бы таким образом. Но, стоило ему выйти из здания и в сопровождении адъютанта направиться к себе, он тут же устыдился подобных личных мстительных соображений в эти предсмертные мгновения жизни родины. И чувство стыда заполняло остаток проведенной без сна ночи, укрепляя его окончательное решение принести себя в жертву.

На рассвете, не дожидаясь, пока Луиза приготовит ему чай, он отправился в здание Верховного командования и сел за свой пустой стол, чтобы еще несколько минут подумать. Кто-то положил ему последние донесения командующих армиями, он отодвинул их, не взглянув даже на принесшего. Для его решения факты и все, с ними связанное, были внутри него самого. Если сейчас же не собрать Первую армию и не остановить прорыв неприятеля в центр Сербии, то безнадежное сопротивление продолжится не более десяти дней. Потом предстоит капитуляция и рабство, унижение и смерть. Если не удастся осуществить его замысел, а на успех есть крохотные, чуть заметные шансы при божьей помощи и невмешательстве дьявола, если под его командованием будет добита Первая армия, то без малейшей его вины поражение целиком ляжет на его голову и на веки вечные будет связано с именем Живоина Мишича. И причем без всякой нужды, просто по его собственному желанию он попадет под колеса чужой телеги, повисшей над пропастью. Но в такую минуту жизни родины, перед лицом угрозы существованию всего народа можно ли руководствоваться успехом, разве есть у генерала право уклоняться, опасаясь неудачи, если налицо хотя бы малейшая возможность предотвратить несчастье целого народа? Пусть эта возможность не больше стремления человека к жизни, стремления терпеть и мучиться во имя жизни независимо от исхода, пусть все его устремления останутся лишь подтверждением воли жить свободно и достойно, он, Живоин Мишич, должен поступить по совести и согласно велению этой воли. Он должен исполнить долг, к которому обязывает его положение и сила повелевать людьми, которой он обладает.

Когда, отворив дверь, он вошел в кабинет воеводы Путника, то увидел его и регента Александра в тех же позах, в каких оставил вечером, и это вывело его из состояния самоанализа, он испугался их взглядов и потому приветствовал с необычной для него четкостью жестов и по стойке «смирно».

— Ваше высочество, простите, мне не сказали, что вы меня ожидаете. А я с рассвета у себя в кабинете.

Молчание и строгие взгляды обоих на миг смутили его, но ощущение своей вины тут же заставило его собраться, он отошел к окну и отсюда, издалека, заговорил:

— Ваше высочество, я беру на себя смелость просить вас доверить мне командование Первой армией. Раненый Бойович более не в состоянии держать в повиновении деморализованные войска.

Александр радостно вскочил с места и шагнул к нему:

— А я всю ночь думал, как попросить вас принять эту должность, с которой только вы в состоянии справиться. Если не поздно.

Воевода Путник, задумчиво глядевший в окно на голые ветки деревьев, даже движением век не проявил своего отношения к разговору. Его безучастие задело Мишича.

Он не верит, будто я могу что-нибудь сделать. Не верит.

Однако эта мысль и побудила его, глядя прямо в лицо Путнику в надежде встретить его глаза, произнести тверже, чем сам верил:

— Еще не поздно, ваше высочество. Пока люди делают все для того, чтобы уцелеть, спастись можно.

Расхаживая по просторному кабинету, престолонаследник принялся излагать свое мнение о мерах, которые нужно принять для того, чтобы привести в порядок деморализованные части Первой армии, но генерал Мишич его не слушал: он смотрел на старчески отекшее лицо воеводы Путника, недвижимо смотревшего в окно, и с трепетом ожидал его слова. Но лишь когда регент Александр непосредственно обратился к нему:

— Я жду вашего суждения, господин воевода, — Путник тихо произнес:

— Я вам, ваше высочество, два дня назад высказал свое суждение. И я по-прежнему его придерживаюсь: если кто-либо в силах что-нибудь еще сделать на фронте Первой армии, так это только генерал Мишич.

Мишич решился прервать затянувшееся молчание.

— Может быть, еще в силах. Может быть, господин воевода, но я сделаю все, что смогу.

Путник повернулся и строго посмотрел на него.

— В этом я, Мишич, не сомневаюсь. Отправляйтесь сегодня же.

— Да, отправляйтесь сейчас же, господин генерал. Я вам дам свою машину добраться до Мионицы, — сказал Александр.

— Постарайтесь к вечеру прибыть в штаб армии. А там, Мишич… Держите время! Если не сумеете за рога, то не выпускайте хотя бы хвост. Если время от нас ускользнет, нам конец.

— В самом деле, вы должны сделать невозможное, господин генерал. Иначе с Первой армией будет покончено, — добавил Александр.

Мишич помолчал, прежде чем решился ответить:

— Простите, ваше высочество, но я не согласен. Невозможное делают только поэты и дураки. А командующий армией, как мне кажется, должен делать только возможное.

Нахмурившись, регент тем не менее впервые пожал руку генерала Мишича, пожелал ему успеха при исполнении тяжелой задачи и оставил их с воеводой Путником, чтобы они еще раз обсудили положение Первой армии.

2

Генерал Мишич вошел в переднюю, стряхнул воду с кепи и пелерины.

— Господи, что у тебя случилось? — встретила его Луиза.

Но только когда он плотно прикрыл за собою дверь и они остались одни возле печурки, он срывающимся голосом ответил на ее вопрос и полный любопытства взгляд черных глаз:

— Я назначен командующим Первой армией.

— Когда неприятель занял Валево, когда все пропало?

— Может, и не все пропало, Луиза. Может быть, я спасу Первую армию, — ответил он, глядя ей прямо в глаза и медленно покачивая головой.

— Почему Путник сам не берется командовать распавшейся армией? — Луиза зарыдала.

— Путник этого не должен делать. А я должен… — проворчал он, садясь на скамеечку возле печки и прикуривая сигарету от жара, вырывавшегося из дверцы.

Из комнаты с кошкой на руках вышла девочка с косичками, вызывая у него печаль своей улыбкой: ей хотелось забраться к нему на колени.

— Успокойся, Луиза. Выскочить из своей шкуры мы не можем, оказаться под другими небесами тоже. Собери немного белья и прочее. Через полчаса придет машина. Разумеется, престолонаследника. — Он посадил девочку на колени, гладил ее волосы, не слыша, что шептал ребенок; перед взором его была Первая армия. Под дождем, в грязи и тьме. В бездорожье.

— Почему ты, Живоин, согласился? Им выпал случай опозорить тебя перед армией. Дважды им это не удавалось сделать. Теперь они придумали твоим именем подписать разгром Первой армии. — Луиза говорила это, стоя в дверях комнаты, где они поселились неделю назад, переехав из Валева вместе с Верховным командованием.

— Если ты меня так спрашиваешь, как я не люблю и не хотел бы даже с тобой говорить, я отвечу: Первую армию я принял потому, что мой долг заключается в том, чтобы исполнять его в любом качестве. В том числе принять командование разваливающейся армией. И погибнуть вместе с ней, если нельзя иначе, если…

— Если родина от тебя этого требует, если это справедливо, Живоин, — шептала женщина пересохшими губами. — Господи, в чем мы перед тобой провинились?

— Чтобы носить чин сербского генерала, человек должен это заслужить, а еще более доказать и оправдать. И достаточно для прощания. Платков побольше положи. И поторопись.

— Папа, сколько раз придет ночь, пока ты вернешься?

— Сколько у тебя пальцев на руках. И еще сколько у мамы — добавить.

— А если мама и завтра будет плакать?

— Если мама и завтра будет плакать, ты возьми ее на ручки и скажи, что позовешь Бабу Ягу. Отпусти кошку. И посиди еще немного со мной. Чуть-чуть… — Он обнимал дочь, держа ладонь у нее на сердце. Слушал его ладонью и пальцами. Сыновья, Александр и Радован, в окопах, три дня назад они еще были живы. А что с Воей? Ольга — медсестра, и смерть хоть ей не угрожает непосредственно. Что с ними всеми будет, если Сербию раздавят? Положив бороду на голову девочки, он через окно загляделся на высокую сосну, по которой поднималась лоза с фиолетовыми и красными листьями.

— Посмотри, что я укладываю, Живоин.

— Я верю твоим рукам. Во всяком случае, у меня будет больше вещей, чем у моих солдат… А тебе папа, как только приедет в Струганик, пришлет бабушкиных орехов. Крупных, белых. Лучших орехов во всем мире… Ты в самый подходящий момент, Вукашин! — Он спустил девочку с колен и поздоровался с Вукашином Катичем, который, снимая пелерину и шляпу, тем временем говорил:

— Мне сказали, что ты уезжаешь на фронт, и я заглянул попрощаться.

— Луиза, свари нам кофе. Добро пожаловать. А я собирался зайти к тебе перед отъездом.

— Решение неожиданное. Путника или Александра?

— И мое собственное, и наше общее.

— Здравствуйте, Луиза. Простите, я вас не видел.

— Садись поближе к печке, ты совсем промок. Может быть, это моя судьба — кончить жизнь проклятым и опозоренным. Не напрасно в свое время так испугалась моя матушка, когда я сказал ей, что меня произвели в полковники.

— По Крагуевацу уже разнеслось, что ты уезжаешь в Первую армию. Народ в тебя верит. В кафе произносят тосты: «Дай бог помощи Живоину Мишичу!» Ты понимаешь, как в тебя верят? Благо человеку, которому люди нынче верят. Не обижайся, что я откровенно говорю тебе об этом.

— Если мне дано право и я могу отдавать приказ защищать какую-либо позицию до последнего солдата, я обязан принять командование, даже когда кажется, будто все проиграно. Луиза, мне двух сорочек хватит. Буду стирать и менять. Свари кофе и не говори о том, что ты думаешь. Сегодня много слов не стоит произносить.

— Но некоторые именно сейчас можно высказать, генерал, — негромко заметил Вукашин. — Я слышал, отправлен приказ о выступлении Студенческого батальона.

— Пришлось, Вукашин. Мы распределим их по ротам парами. Взводные внесут веру. Мы присвоили им чин капрала и приказали в спешном порядке отправляться на поле боя. Мы собираем последние резервы, жандармов, всех, кто может держать оружие, стоять в окопах. Это решающее сражение.

Оба молчали.

— Человеку, обладающему властью, и вам, кто командует армией, кажется, что во имя родины вы имеете право на все. Этими правами история вас обделила. Свобода не имеет мандата творить все что угодно. У вас нет права сегодня приносить в жертву все, господа генералы!

— Если б мы сделали исключение для самих себя, то в самом деле.

— И вообще нет, генералы. Если личность способна на все, то народ, государство не должны делать все. В истории только тирания защищалась любыми средствами. А свобода нет. Нельзя, Живоин Мишич, жертвовать будущим целого народа.

— Ты забываешь о том, что у нас орудия, так сказать, онемели, что полки превратились в батальоны, батальоны — в роты? И что учителя командует сейчас батальонами, а крестьяне — взводами и даже ротами. Студенты — единственное, что страна сейчас может дать для своей защиты. Когда дело идет о жизни, право есть на все. Таково мое убеждение. В какой роте твой Иван?

— Кажется, в пятой.

— Будет у меня в армии, — шепнул Мишич и словно бы смутился.

Вукашин, согнувшись, упирался локтями в свои колени. Дождь заполнял молчание стуком по железной крыше.

— На войне, мой дорогой, приходится верить в бога, — произнес генерал Мишич, наклоняясь к Вукашину и кладя руку ему на плечо.

— В беде я не люблю ничем утешать себя. Я не желаю, Живоин, подкупать самого себя и ублажать боль. Даже с помощью бога. Дай мне сигарету, я забыл свой портсигар у Пашича. Что ты мне посоветуешь: входить в правительство?

— Нам с тобой полагалось бы быть среди тех, кто может, кто обязан даже сегодня найти причины для веры. Потому что безнадежность сейчас все чувствуют и видят. Это легко. А ты, Вукашин, мало веришь. Во всем сомневаешься. Как ты с таким характером можешь заниматься политикой? И еще быть в оппозиции!

— Потому я и нахожусь в оппозиции.

— Потому ты и должен быть человеком веры.

И снова молчание.

— Ты думаешь, я в бога мало верю? — спросил Вукашин.

— Ты в себя мало веришь. Поэтому ты столь и озабочен.

— Уж не думаешь ли ты, генерал, будто я боюсь за свою собственную участь? Спасибо, Луиза. Пусть кофе чуть остынет.

— Этого я не думаю, Вукашин. Но скажу тебе откровенно, я не люблю и не понимаю такую заботу о народе, как твоя. Заботятся о детях, о семье, о друзьях. А остальное… Исполняют свой долг. Делают то, что должны делать.

Он умолк. Автомобиль фырча остановился у подъезда.

— Ты ничего не сказал о моем участии в правительстве. Пашич вылезает из кожи вон, желая создать кабинет национального согласия.

Луиза, извлекая из духовки курицу и заворачивая ее в бумагу, прислушивалась к их разговору.

— Не знаю, Вукашин, что тебе сказать о твоем участии в правительстве. Мое мнение ты знаешь: министр должен быть честен, а оппозиционер — разумен. Не будь сейчас войны, я бы хотел, чтоб ты всегда был в оппозиции. Но теперь все обстоит иначе.

В комнату вошел адъютант и сообщил, что машина престолонаследника у подъезда и можно ехать.

— Скажи вестовому, пусть вынесет вещи. Анджа, подойди к папе. Посиди у меня.

Бросив кошку, девочка обняла отца. Они нашептывали друг другу, как опять будут укладываться спать, одни, без мамы, когда он вернется. Луиза, украдкой вытирая слезы, отдала солдатский сундучок вестовому. Вукашин сгорбился, упершись руками в колени.

— Если ты не сумеешь спасти Первую армию и остановить наступление швабов, я тоже считаю — Сербии конец.

— Не жди, пожалуйста, от меня чудес! — Мишич повысил голос. — Я могу только сосредоточить волю людей на их стремлении к жизни. Я организую защиту своего. Я служу ради жизни. Как могу и умею.

— Слишком скромно для тебя сегодня, генерал. — Вукашин погасил сигарету и выпил кофе.

— Что поделаешь! Труд — так я это воспринимаю. Мой долг. Лично мне война отвратительна, Вукашин. Более отвратительна, чем самым громким пацифистам. Ради победы я не воюю. Ради славы и того менее. Я делаю дело ради жизни. Ради существования. — Девочка соскочила с его коленей и ушла в комнату к матери. Нахмурившись, Мишич продолжал, будто споря: — Другие, посильнее меня, определили, что мой труд во имя жизни будет кровавый и тяжкий, каков он и есть. Если б жизни можно было служить, собирая желуди, я повел бы свою армию собирать желуди. И чувствовал бы себя более порядочным и более важным, командуя армией сборщиков желудей. Однако Франц Иосиф и мой непосредственный противник генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек осыпают Сербию не желудями, а шрапнелью и пулями. И снарядами, которые будут потяжелее наших свиней.

В комнату опять вошла девочка, в руках она держала яблоки; засунув их ему в карман, она забралась на колени и принялась пальчиком ковырять погоны.

— Да, да. Если человек думает так, как ты, Живоин, у него воистину есть право отдавать любой приказ. С чистой совестью. А в истории люди и народы более всего терпели от совестливых руководителей. — Словно испугавшись собственных слов, Вукашин быстро выпрямился. — Прости мне эти мысли.

— На войне, Вукашин, надо обладать твердой верой. В бога и в себя самого в равной мере. В себя — чтобы уметь долго терпеть, а в бога — чтобы не делать того, в чем порядочные люди раскаиваются. Потому что война гораздо больше позорит людей, чем их убивает. — Он произнес это укоризненным тоном, отчетливо выговаривая слова, словно диктовал адъютанту.

Вукашин встал и снял с вешалки пелерину и шляпу.

— Давай простимся, генерал. Побудь с нею еще мгновение… — Голос у него оборвался.

Генерал Мишич нежно опустил с коленей девочку и подошел к Вукашину.

— Если в мое отсутствие, — произнес он негромко, — Луизе и детям понадобится дружеская помощь, я хочу, чтобы ты знал: я рассчитываю на тебя. Ни на кого другого. Если я не вернусь, то как-нибудь выплатите по моим проклятым векселям. Продайте вещи, но оплатите их в любом случае.

— О каких долгах ты сейчас говоришь! Плюнь ты на векселя, пожалуйста. Если погибнет Первая армия, погибнут и сербские банки.

— Не погибнут ни Первая армия, ни банки. Но мое имя может быть опозорено. Ты знаешь, для меня в жизни ничего не было тяжелее долгов. Ничто так меня не угнетало и не унижало, как векселя.

— Если об этом нужно говорить, то будь спокоен. Луиза может рассчитывать на меня, как на брата. И ты тоже, всегда, Живоин. Прощай, генерал!

Они долго жали друг другу руки. Потом Вукашин вышел и медленно побрел по мостовой, мимо хризантем. И шагал все медленнее и тяжелее; в кармане у него лежало письмо Пашича, которое Иван должен был передать командиру своего полка в армии Мишича. А он промолчал об этом письме. И теперь стоял в раздумье: куда его девать? По какой улице и по какой дороге сегодня и ближайшей ночью идти, изнемогая под тяжестью голубого конверта Пашича с грифом Верховного командования?

Во дворах Крагуеваца горько пахло хризантемами и похоронами. У подъезда, на улице, фырчал автомобиль; он ждал командующего Первой армией; командира его сына.

3

Под сумеречным, замешанным на облаках лунным светом возвращалась домой Наталия Думович, медленно ступала по загустевшей грязи, останавливалась при звуках рыданий и поскорей обходила их садами и огородами, чтобы хоть сегодня вечером не знать, кто из ее ровесников и соседей никогда больше не возвратится в Прерово. Потому что в сумерках сельские старосты читали новые списки погибших и раненых. Одной рукой она волочила палку для обороны от собак, а другой прижимала сумку с чистой тетрадкой, конвертами, марками, карандашами. Она возвращалась из Шливова, где с самого полудня писала письма на фронт и читала письма солдат, адресованные женам и матерям. Переполняют ее душу их слова, сказанные под карандаш обрывающимися от рыданий голосами, вздохи или сокрушенное молчание над бумагой, испещренной ее крупными буквами. Слова гудят, точно пчелы, смешиваются, исчезают, появляются вновь; у всех у них есть глаза, губы, свое выражение; каждое отчетливо звучит, тянет за собой свой вздох, как пчела тянет свое жужжание. Солдатские письма все кажутся ей забрызганными грязью, мокрыми, холодными; между их строками зияет бесконечное страдание; буквы только что не взрываются от горя и отчаяния. Начальные слова по обыкновению выписаны крупными буквами, а подписи словно второпях, наспех выведены перед бегством, или солдат, мучаясь, считал их ненужными и для себя, и для тех, кому писал. А ведь как раз в эти закорючки всматривались неграмотные матери, просили пальцем показать им подпись, долго и пристально всматривались в каракули, должно быть, стремясь угадать то чувство, с каким выводила свое имя сыновья рука, а потом отходили, сжав губы, очевидно несчастные от того, что этот узор ничем не был похож на их сына. Слова, размытые каплями дождя или слезами, особенно притягивали их внимание: вглядывались в них, словно пытаясь увидеть конец войны; отцы и деды — те дольше всматривались в конверты и адреса, словно удивляясь тому, как вообще этой бумажке под дождями и бурями, из неведомой дали удалось добраться до них. Жены мужьям высказывали свои печали и чередом перечисляли свои мучения; матери сыновьям — придуманные радости и слова утешения; отцы делились жизненным опытом и особенно предостерегали против непослушания начальству; деды делились домашними заботами, новостями из хлева и конюшни, изредка шутили. И так от одного дома к другому; люди поджидали ее, встречали, усаживали к очагу или на самый порог дома, угощали виноградом, яблоками, сладким вином, ласково и робко касались ее своими огрубелыми, негнущимися пальцами. И когда стемнело и она отправилась домой через поля и сады, одиноко шагая от Шливова в Прерово, окруженная плачем и лаем, ее охватило такое чувство, будто у нее целый батальон мужей, целый батальон сыновей, целый батальон братьев, И даже мысли о Богдане, попытки вслух повторять его письма не освобождали ее, нет, и сейчас по пути в Прерово не освобождали от роя слов, прочитанных и написанных сегодня.

А впереди и вокруг — из мрака хлевов и конюшен, возле тупых царапин света, сквозь голые кроны слив и яблонь — видит она огонь очагов в открытые двери и слышит рыдания и непрекращающийся плач. Когда она, держась за жердь, перелезала через забор, ее заставил замереть вопль мужчины: «Ой, горе, сынок!» Голос донесся из сада Ачима. Под ногой хрустнула лесина, ждала: погиб Адам? Стало тяжко: и почему она не ответила на его письмо! Пусть оно глупое и любовное. Ей было жалко огорчать его, а обрадовать тем, чего он желал, не могла. Надо было б ему ответить. Адам был первой ее девичьей тревогой, первой пестрой и печальной бессонницей, первым побежденным желанием. Она напряженно вслушивалась и не узнавала голоса мужчины, оплакивавшего сына или внука. Соскочила с забора, кинулась мимо садов и сеновалов, отбиваясь от неугомонных собак, где палкой, где ласковыми словами.

Остановилась перед зданием школы — своим домом; в окне горел свет, виднелась фигура отца; и сегодня на партах, где сидели ребята, зажигает он свечи в память о погибших учениках. Не любила она этот отцовский ритуал. Точно так же ей неприятно и невыносимо его поведение с тех пор, как началась война; в первый день за трапезой, простоволосый, какой-то перепуганный и непонятно отчего торжественный, он возвестил: «Чтоб в моем доме не слышались ни песни, ни смех. И не свистеть на дворе, пока Сербия воюет». И от самого момента объявления мобилизации он каждое утро, без нужды и слишком рано, будил ее с сестрами, хлопал дверьми, кричал: «Вы чего не встаете, постыдились бы! Сгниете от сна, а ваши братья в окопах всю ночь глаз не сомкнули», и сам себя презирал и упрекал жену за то, что они «одних баб наплодили», а теперь должны стыдиться сербов, пославших на фронт сыновей. Этими разговорами о том, что они не мужчины и не могут «исполнить свой долг перед родиной», он сокращал обед, мешал ужинать, не позволял присесть, выдумывая для них дела. А стоило ему услыхать чуть громче произнесенное слово, орал: «У меня в доме надо шепотом говорить до конца войны! Слышите, балаболки!»

Наталия с вызовом стучала палкой по стволу акации, но отец не отходил от доски, словно окаменев, глядел на колеблющиеся огоньки на скамьях. Вспомнив, как он их, этих своих учеников, сурово хлестал прутом, заставлял часами стоять голыми коленями на кукурузных зернах, а сейчас столь нелепо оплакивает, она сильнее застучала палкой. Однако даже ее раздраженное покашливание не могло вывести его из оцепенения, и взгляд его не оторвался от горящих свечей.

Это смутило ее, и она на цыпочках миновала школу, неслышно отворила калитку, однако колокольчик дал знать о ее приходе. В освещенном прямоугольнике кухни появилась мать: что-то она скажет? Медленно ступала Наталия по выложенной плиткой дорожке между кустами самшита, касаясь листьев кончиками пальцев, как обычно, наслаждаясь их мягким невнятным шорохом. У матери в руках листок бумаги. Письмо Богдана! Девушка пошла быстрее, отбросив в кусты палку. Мать молча протянула телеграмму. Под лампой Наталия несколько раз прочитала ее и, в растерянности положив на кухонный стол, села на кровать. Что сказать отцу: зачем она едет в Крагуевац? Она поедет, даже если не придется возвращаться в Прерово. Опустив голову и зажав между коленями руки, сидела, раздираемая неясными противоречивыми мыслями.

— Отец велел тебе ехать в Крагуевац, — озабоченно произнесла мать, стоявшая у печки.

— Папа? — пробормотала девушка. Он, учитель, велит своей дочери отправляться на прощальное любовное свидание с парнем, которого он не знает, о котором она ему не сказала ни слова.

— Когда он это сказал, я больше тебя испугалась. А он разбушевался: «Как же не проводить солдата на фронт!» Поезд, говорит, приходит в Паняк в восемь утра, пусть, говорит, на рассвете идет. Велел для тебя индюшку поджарить и пирог испечь.

— Что ты говоришь, мама? — Вскочив, Наталия бросилась обнимать мать, а та вдруг заплакала.

— Ната, воду для тебя согрели, — вышла из комнаты младшая сестра.

— Какую воду? — Наталия выпустила мать из объятий.

— Вымойся. На дорогу, — грустно улыбнулась высокая девочка с косами.

Смущенная и поникшая, Наталия вошла в комнату, где она спала вместе с сестрами, и в свете огня, пылавшего в печи, увидела большое корыто и чугунок с водой, над которым поднимался пар. Мать звала ее ужинать, а она обессиленно опустилась на кровать.

— Не могу я. Закрой дверь. Скажу, когда буду готова, — едва выдавливала слова. Как к свадьбе готовят. Неужели это случится в самом деле? Неужели это должно случиться? У нее пересохли губы. Пропал голос, чтобы прогнать сестру, которая держит пучок бессмертника, нету сил взять его в руки. Сестра молча наклонилась над корытом, растирает в ладонях высушенные цветы. Протяжный женский вопль донесся из села. Сестра подошла ближе, что-то шептала. И взахлеб зарыдала на ее волнующейся, набирающей силу девичьей груди. Одна во тьме, свою обнаженную белую плоть и дрожь погружала Наталия в горячую воду, окутанная ароматным паром. «Пиши мне, Наталия, что будет, когда наступит свобода. В первый день свободы что будет. Напиши мне это обязательно.

Я буду смотреть на тебя, сначала буду просто смотреть, пока не заболят глаза. Пока смогу. Пока не ослепну».

…Когда она впервые его увидела перед зданием факультета, он стоял на лестнице, прислонившись к стене, кого-то ждал; она засмеялась этим его огромным усам на детском лице. Он услыхал смех и, будто в одиночестве стоял перед зеркалом, ладонью разгладил свои усищи, распушил, привел в порядок; она взяла за руку подругу и вновь расхохоталась, проходя мимо, а он строго, не выражая, впрочем, своего неудовольствия, как бы накрыл ее взглядом своих темных глазищ. Долго еще потом, встретив его, она смеялась, рассказывала подружкам, как он «ужасно смешно», свирепо выглядит, да и просто вспомнив о нем, вдруг начинала громко смеяться. Она знала, как его зовут, а про себя и когда никто не мог слышать, звала его не Усачом, а Усищем, глаза его называла глазищами, волосы — волосищами, голову — головищей. И лишь потом, после все более частых встреч на лекциях и на студенческих вечеринках, когда она заметила, что он ничуть не испытывает неудобств от того, что, наверное, беднее всех студентов, что хуже одет, что ночлег у него — чердак какой-то харчевни, что, случается, он не ест целыми днями, — лишь после этого в ней проснулся интерес к юноше, настолько исполненному чувства собственного достоинства, что даже нищета делала его гордым. Его преувеличенная серьезность и нарочитое подчеркивание значения каждого сказанного им слова мешали ей увидеть его живой ум, и ей стало его чуть-чуть жаль. Потом долгое время он был ей неприятен из-за строгости к людям, из-за той легкости, с какой говорил об их недостатках и высказывал в лицо неприятное. Однако она все чаще и все дольше думала о нем. И все-таки, как ни старалась, ей не удавалось на основе внешних черт его характера создать цельный и определенный образ студента, который был уже известным революционером и с которым Димитрие Туцович, когда был свободен, гулял по Белграду. Пусть она удивлялась ему, считая его человеком, который многое может и на многое отваживается, он был далек ей и чужд, хотя бы потому, что она ни разу не слышала его смеха или шепота.

Так продолжалось до маевки в Топчидерском парке, до того момента, когда она услыхала взволновавший ее мужской смех. Она покинула свою компанию и пошла на этот смех, к ручейку. И уже собиралась вернуться, когда среди группы рабочих, расположившихся у ручья, заметила Богдана — он сидел на истлевшем пне и мыл ноги, до колен завернув штанины. Ее увидел и окликнул парень с тамбурой в руках. Теперь возвращаться было неловко. Богдан беседовал с рабочими, не обращая на нее никакого внимания. Она села неподалеку, спросив, не помешает ли. «Известно, кто нам на этом свете мешает», — ответил он, не оборачиваясь и продолжая ругать подмастерьев, которые являются социалистами до тех пор, пока не откроют собственное дело и не заведут своего подмастерья. Он болтал ногами в студеном прозрачном ручье, и она испугалась, что он простудится. «Обуйся, простынешь», — сказала она ему в затылок, коснувшись лбом его черной кудрявой шевелюры, а он мгновенно, словно обожженный, оглянулся и оттолкнул ее взглядом. Или она сама отшатнулась, увидев его широко раскрытые глаза. Она дрожала всем телом, у нее не было сил убежать. Она смотрела на воду, опаленную солнцем, стремительно убегавшую вдаль между зелеными кустами. А когда Богдан опять засмеялся чему-то, она вдруг увидела, что деревья в лесу покрыты листвою. Она встала и пошла, только когда он взял ее за руку, свободно, будто не в первый раз, будто это для него обычное дело; и не предполагая или оставаясь равнодушным к тому, что ее рука, может, впервые оказалась в ладони мужчины, он повел ее куда-то, где все светло зеленело под голос кукушки и еще каких-то птиц. А когда стемнело, она узнала, что он умеет говорить и шепотом. Волнующе и убеждающе.

С тех пор часто она слышала в Кошутняке или на Калемегдане его смех и шепот. Поэтому однажды, когда зацвели липы, она и сказала ему: «Никогда не говори мне, Богдан: я люблю тебя. Любовь — это вера. А говори мне: я верю в тебя. Потому что я в тебя верю. Мы верим друг в друга, Богдан».

А тогда почему в Лапове она сошла с поезда, отправившись на свидание с ним в Ралю? Чего она вдруг испугалась и почему выскочила из вагона, чтобы к вечеру не попасть в Ралю, где он ждал ее перед отправкой на фронт? А после прощания в Рале, когда весь эшелон гимназистов и студентов, отправляясь на войну, смеялся над ними, когда они заливались слезами возле вагона, и после стольких его писем из Скопле чего ей бояться теперь? «Я буду смотреть на тебя, сначала буду только смотреть, долго, долго, пока не заболят глаза. Пока буду видеть. Пока не ослепну». И тогда, если ты такой дурень, тогда пусть будет твоя свобода…

Ей стало легче, когда на рассвете отец грубо оборвал ее бессонницу:

— Тебя поезд, а его — начальство ждать не будут! — и вышел, не притворив за собой дверь.

Она вскочила: он заметил травы в воде, в которой она мылась. Поймала улыбку и взгляд сестры; стыд заполнил ее до кончиков пальцев на ногах. Она стала проворно одеваться, не имея сил преодолеть стыд и это густое, зловещее предчувствие, рождаемое непостижимой неизвестностью.

В кухне отец гневно упрекал мать за то, что подгорела индюшка и вместо пирога с яблоками она не сделала пирог с орехами, который в эти студеные дни может и десять дней пролежать и будет спасением, а не лакомством для солдата в окопах. Наталия не верила своим ушам: это говорил ее отец, учитель! Она причесывалась помедленней, может, он уйдет из кухни. Она промчится мимо него, не станет завтракать, схватит косынку, белую, почему именно белую? Она возьмет синюю. По селу неслись причитания, крики, стучали крышки колодцев, топоры. Отец ждал ее на кухне, зажав в ладони деньги.

— Это тебе на билет и на всякий случай. А это для него.

Она опустила глаза на котомку, набитую гостинцами и едой, и пробормотала:

— Я должна сказать тебе, папа, о ком идет речь. Кого я провожаю.

— Я знаю, что это сербский солдат и он уходит на фронт. Больше мне нечего объяснять. Пожуй что-нибудь и поторопись.

Она выпила стоя стакан молока, надела котомку, молча поцеловала мать, повернулась к отцу, однако он, нахмурившись, с всклокоченной седой бородой, стремительно пошел впереди нее к калитке. Она поспешила следом, вспомнив, что не поцеловала сестер. Девушка не слышала, что говорила ей мать, потому что в открытой калитке стоял старик, простоволосый и заросший бородой, старик Сретен, у которого груши считались лучшими в Прерове и сын которого погиб первым из преровцев в бою против швабов. Сретен стоял и кричал:

— Сноха у меня рожает, учитель. Покойного моего Милутина жена. Все бабы, кто хоть что понимают, пришли, а она с самых сумерек, бедняга, мучается. За Наталией я пришел.

— Я ведь не доктор. И ничем не могу ей помочь.

— Иди, Наталия, посмотри, — приказал отец.

— Папа, я ж никогда не видела, как рожает женщина. И смотреть не могу.

— Я тебе сказал: положи котомку и поспеши с человеком.

Ветки айвы склонились к ней, кусты самшита сжали бедра; нет мочи снять котомку. Старик в белых подштанниках и летней кацавейке плакал перед нею, умолял, заклиная.

— Да не училась я этому. Не умею.

Отец снял котомку у нее со спины. Оттолкнув старика, она выскочила на улицу и бросилась к его дому.

В комнате возле очага, где кипела в чугуне вода и плясали языки пламени, раздавались протяжные стоны лежавшей на домотканой подстилке женщины, голова ее была покрыта рубашкой мужа, а вокруг, низко склонившись над ней, что-то шептали преровские бабки. В головах с зажженной свечой в руках стояла свекровь, возле растянутой высушенной свиной кожи. Ворожеи ворожили о спасении жизни: одна в корчаге на пороге «погашала угли», твердя, что любой жар поднимается к солнцу; другая разламывала яблоки, чтобы увидеть зернышки, и раскалывала тыквы в углу; третья поверх головы роженицы откусывала красные шерстяные нитки. Прикрикнув на бабок, Наталия опустилась на колени рядом с лужей крови; впервые видела она и принимала в свои руки то, что получило жизнь.

Время перестало существовать. И она для самой себя тоже. И только когда бабки зашептали: «Мертвенький», поняла она, что давно рассвело, и увидела старика, который истово крестился, стоя на коленях у порога.

— Девочка, — сказала она, проходя мимо, удивляясь самой себе, как это она сообразила, что ложь, будто младенец женского пола, может уменьшить его скорбь. Еле-еле доковыляла до своей калитки, в которой стоял отец. Он протянул ей котомку.

— Беги прямо на перевоз!

Она побежала селом, потом неубранной кукурузой, к Мораве напрямик. Задыхаясь от страха, хватая ртом воздух, достигла реки и на противоположном берегу увидела паром, пустой, без паромщика. Крикнула, позвала. Шумела Морава на отмелях и в омутах. Солнца как не бывало. Густые низкие облака накрыли долину. Оглянулась, высматривала на берегу, на полях; только ивы и пни. Нигде ни души. Где-то вдали, ближе к селу, в кукурузе, чернели и белели чьи-то платки. Обезумев, звала она паромщика. Шумела река, шумело время. Сняв котомку, она бросилась берегом к мельнице, не переставая кричать и звать паромщика. И глохла от шума Моравы и звона утра. Подбежала к запертой мельнице, заколотила кулаками в дверь. Вновь метнулась на берег, кинулась вдоль него, опять к парому. «Эй, мужики!» — горло разрывал крик. Вспомнила, что идет война, закричала: «Эй, женщины, сестры, преровки!» Если она опоздает на поезд, следующий идет только завтра в это же время. Следующего поезда для нее уже нет. Она переплывет реку. Спустилась ниже, остановилась: осенняя вода накрыла отмели и броды. Она переплывет ее. Торопливо разделась, осталась в одной сорочке: как же в поезд-то мокрой? Принялась снимать сорочку, перепуганная, опустила ее наземь; юбки, кофты, косынку увязала в узел.

Сбежала к воде и вошла в мутную реку. Острый холод резанул по коленям, стал подниматься выше, к бедрам, сжал их, достиг груди; впереди стремнина, вода подмывает песок под ногами, надо плыть, но тут ее охватил ужас, и она вдруг оглохла, услыхав протяжный свисток поезда, входившего на станцию. Она окаменела; река яростно бросилась на нее, выкусывая гальку из-под ног, цепляясь за сорочку, рвала за бедра, утягивала в себя. Только сердце барахталось на речной поверхности. Морава перевернулась вместе со своими берегами, ивами и тополями и потекла к горам, круто вверх, раздирая продолговатое небо, упавшее на тополиную поросль. Наталии кое-как удалось выбраться из воды, и она села на берегу. Снова раздался свисток паровоза и утонул в шуме реки, прегражденной запрудой. Как мокрый листок, прижалась она к берегу.

— Это судьба, — чуть погодя вслух сказала она. Потому и с поезда она сошла летом в Лапове. Потому и сегодня утром появился мертвый младенец, чтоб преградить ей путь. Зубы у нее застучали. Застучали и от чувства унижения перед рекой и желтыми плавающими по ней тыквами.

Когда над водой и у нее над головой закружили вороны, спасающиеся от гула колоколов преровской церкви, она сняла с себя мокрую сорочку и не спеша натянула на голое тело кофты и юбки.

4

Сквозь удушающий сон услыхал Иван крики и шум, осознал, что приехали в Ниш мама и папа. Снова патриотическая сцена. Он не желал сейчас никого видеть. Свернулся клубочком под шинелью и остался лежать, в то время как другие выскакивали из вагона, окликали друг друга, обнимались с родными и знакомыми. Тревожный отрывистый гул голосов, отражаясь от перрона, засыпал его. Что, только он один лежит в вагоне? Нет, за спиной он различал дыхание Богдана. Он был благодарен ему за эту защиту. Что бы он делал, не будь его рядом? Только бы их там, на позициях, не разлучили. Если это произойдет, он просто перебежит к нему в роту. Его душило какое-то смутное чувство, заключавшее в себе не только боль, стыд и раскаяние после вчерашнего вечера. Он услышал свое имя. Это она, мама. Ее сдавленный, обрывающийся голос вызвал у него боль. Папа, конечно, и сейчас преисполнен своего строгого достоинства. Несколько мгновений он ничего не мог понять в вихре слов и смеха. Неужели возможно, чтобы сейчас кто-то смеялся? И опять услышал свое имя. Это Бора Валет звал его. Нет, ему я не стану отзываться. Если я произнесу хоть одно слово, то разрыдаюсь. — Несколько человек звали его одновременно. Кто-то пробирался по вагону, схватил его за плечи, встряхнул:

— Тебя мама ждет, Кривой! Ты что? Мы в Нише.

— Мы уж однажды простились. Именно здесь, в Нише, — проворчал он и, поднявшись, перескочил через Богдана, который теперь остался в вагоне совершенно один. Хорошо, что он с головой накрылся шинелью и не смотрит на него.

— Прости, сынок, что я тебя разбудила.

Она сказала это очень тихо, с дрожью, прижатая к вагону.

А он где-то очень высоко, в каком-то облаке, и не видно его глаз. Она звала его:

— Я принесла тебе теплое белье, носки. Все, что вам сейчас нужно.

Она говорила еще что-то, но он не слышал; все это звучало где-то далеко внизу, на уровне его башмаков.

— Никаких сладостей я не возьму на фронт!

Он спрыгнул на перрон и горячо обнял мать.

А у нее не было силы даже пошевелиться. Она еле держалась на ногах, почти лишившись сознания под тяжестью тела своего ребенка, младенца, отрока, юноши, сына, уходящего на фронт.

Он почувствовал слабость матери и отпрянул от нее. Смущенно посмотрел на нее, и вдруг его озарило: как она прекрасна, моя матушка.

Она оперлась рукой на стенку вагона и опустила глаза на его грудь, на большое пятно от вина на куртке, разглядела еще какие-то пятна; постарел, подумала она. Постарел, очень постарел. За две недели, что она его не видела, постарел.

— Дожди, скоро снег выпадет, — шепнула она.

— Ты мне очки принесла? — Он оглядывался, не видя отца. — Где папа?

— В Крагуеваце ждет тебя с очками. Ночью я получила телеграмму. Ты знаешь, что Валево взяли? И Милена с госпиталем осталась в городе? — Она смотрела ему прямо в глаза. И ты уходишь — этого не произнесла.

— Разве она могла поступить иначе? — И прикусил язык, боялся, что у нее потекут слезы. Если она заплачет, он убежит в вагон. Он перевел взгляд на плотную колеблющуюся толпу, окружавшую их и прижимавшую к вагону. Ни разу до этой минуты ему не приходило в голову, что Милена может погибнуть. Неужели он даже не подумал об этом?

Ольга видела, как дрожали у него губы, подбородок. Не надо было говорить ему о Милене. Только бы поезд еще постоял.

— Да, сынок, — ничего больше она не могла произнести.

— Они варвары, но ведь не настолько преступники, чтобы раненых, госпиталь… А потом, существуют и международные соглашения о госпиталях во время войны. Существует, мама, международный Красный Крест. — Он опустил руку ей на плечо. Нужно как-то убедить ее в том, что Милене не угрожает опасность.

— Что с пакетом делать, Иван?

— Прости. — Он взял у нее большой, красиво завернутый, она позаботилась, пакет с лентой трех цветов, унес в вагон.

Она заметила, как небрежно он кинул пакет. Для него это ничего не значит. Так же он швырял свой школьный портфель. От самой двери.

— Украдут, — укоризненно заметила она.

— Господи, мама. Мы ведь Студенческий батальон. Мы как одна семья, состоящая из лучших братьев. — Он умолк, сам удивленный своими словами и уверенностью, звучавшей в голосе. — Мы творим легенду. — И опять помолчал. Сейчас он повторил слова Винавера. Ладно, не забывать об этом. — Я серьезно говорю, мама.

Он отвел взгляд от ее удивленного, уже не столь красивого лица. Стал рассматривать толпу на перроне, узнал каких-то знакомых белградцев, штатских, тыловиков-симулянтов, собирающихся бежать на юг, в Грецию. У него рождалось презрение к ним. И какое-то упрямое чувство: он и его товарищи выступают на поле боя, двигаются на север, они одни едут сегодня с юга на север. Вновь повернувшись к матери, он нежно обнял ее правой рукой и повел к локомотиву, к голове эшелона.

— Слушай, мама. Не может погибнуть страна, в которой есть полторы тысячи таких, как мы. Ты думаешь: что значит полторы тысячи в сравнении с неприятельскими дивизиями? Однако, мама, в истории не раз случалось, когда несколько человек или даже одна личность изменяли ее течение. И самое сокрушительное поражение превращали в победу. Я, мама, твердо верю в нашу победу. Когда речь идет о духе людей, цифры ничего не решают. А мы — это дух. Это наш светлый час, мама. «Пусть будет то, что быть не может» — как говорил один из моих парижских друзей.

— А я бы, Иван, как и все матери и сестры, была счастлива, если б вы не были духом. Если б вы оставались только детьми. Детьми в наших объятиях.

Она выскользнула из его рук и сама крепко его обняла. Нагнувшись к ней, он позволил ей, только сейчас, поцеловать его в лицо. Он открылся ее отчаянию. Он чувствовал, что, целуя его, она целует Милену, и гладил ее плечи. Паровоз поперхнулся и запыхтел с какой-то мрачной гневливостью и бездушной силой. Их окутало облако пара. Шум на перроне словно бы вдруг отдалился. И только сейчас, не имея сил совладать с собой, она шепнула:

— Зачем ты вернулся из Парижа?

— Если б я не вернулся воевать, я бы никогда больше не возвратился в Сербию, — ответил он ей в затылок; ее голова лежала у него на груди.

Она вдыхала запах вина и немытого тела, смрад его верхней одежды. Но не убирала лицо, желая вдохнуть запах его детства, запах своего молока, его запах после ванны перед сном.

А ему нужно было говорить:

— Не по душе мне те слова, которыми объясняют, из-за чего мы, сербы, воюем. Из-за чего я стал добровольцем. Мама, разве есть сейчас смысл нам с тобой говорить об этом?

Он опустил руки, чуть отодвинулся от нее. А она держалась за его куртку, глядя на какие-то отвратительные пятна. В детстве был он брезглив и только из ее рук соглашался есть пирожные и фрукты.

— Мама, пожалуйста.

— Я не плачу, Иван. Нет. — Она опустила руку. Нет, она не плачет.

Все, что уходит сегодня, таким и должно быть.

— Не нужно сейчас повторять папины принципы.

— Верно, прости. Сейчас нужно… — Они сделали несколько шагов, чтобы выйти из облака пара. Неизвестно, что нужно в такую минуту. Не годится вот так расставаться, оставлять ее в отчаянии. За спиной звучала песня, которую затянули ребята:

Чтоб хвалиться — поступай в солдаты,

Чтоб спасаться — начинай играть…

Она остановилась, желая целиком окинуть его взглядом. Сутулится. Раньше он так не ходил. Песня мешала ей. Сейчас нужна тишина, чтоб они могли молча глядеть друг на друга. Глаза дольше всего помнят. Только бы поезд скоро не пошел. Только бы он вовсе никогда не пошел.

— Пройдем подальше по рельсам.

— Да, наша песня лишена смысла. И эти слова. Но дух… Какие последние новости на фронте, мама?

— С нами все кончено, Иван. Говорят, наша армия, так сказать, больше и не оказывает сопротивления. Сегодня утром говорили, будто Верховное командование потребовало от правительства немедленно заключить мир с Австрией. А вчера по городу прошел слух, будто Пашича убили в Лапове. А король и престолонаследник бежали в Черногорию. Об этом я слышала раньше от одного депутата парламента.

— Гнусен, отвратителен наш тыл! И что еще происходит?

— Ужас, сынок. Все укладывают вещи, собираясь бежать.

— А ты?

— Неужели ты, Иван, считаешь, что я могу бежать из Сербии? Волочить чемоданы, мешки, спасать самое себя в такое время?

— Не все пропало, мама. Не все. Это в тылу потеряли веру. Там грязь и мерзость. Ничтожества, отбросы. Если бы родина состояла из одного тыла, ей немедленно следовало бы изменить. — Он с отвращением сплюнул.

Прежде она не замечала, чтобы он так плевал. Почему он меня таким образом утешает? Она догнала его, пошла рядом, касаясь плечом; она всегда испытывала чувство гордости, когда шла по улице рядом с сыном, который был намного выше ее. Стройный, высокий. И вот его грудь пронзят штыком. В темноте она плохо видела его.

— Что ты сказал, Иван?

— Я счастлив, что иду в бой. Клянусь тебе, мама, счастлив. Я не разыгрываю национального героя, клянусь жизнью Милены. — Он повернулся к ней, посмотрел в глаза: зеленые слезы. Какие глаза у моей мамы! — Что ты там шепчешь?

— Я верю тебе, сынок. — Она нашла в темноте его руку, крепко сжала. Всеми сосудами, всем сердцем ощутила силу его ладони. Она не понимала, что он говорил. За спиной у них гремела песня. — Бездушно сейчас петь, Иван. Это словно встреча свадебной и похоронной процессий. — Огрубели у него пальцы от винтовки, но такие же длинные, как у Вукашина. Рука у него отцовская. Только бы поезд не пошел.

— Если мы, кто умеет мыслить, если тысяча триста двадцать один студент и гимназист, сколько нас в этом поезде, если мы не признаем поражение, значит, Сербия не погибла.

— Ах сынок ты мой простодушный, — шепнула она погромче, потеряв осторожность, и раскаялась, умолкла. Его дыхания не слышно, только рука у нее в ладони. — Я понимаю, очень трудно сейчас провести границу между глупцами и мудрецами. Между трусами и патриотами. Не нужно говорить об этом.

— Это сейчас лучше всего понимают подлецы. Я еще раз тебе говорю: я воистину верю, что к нашей судьбе не имеют никакого отношения ни правительство, ни Верховное командование, ни даже война. Наша судьба предопределена неким высшим законом. И никакой роли не играет, что швабы перешли Колубару. Вот так, мама.

Прислонившись к будке стрелочника, она глубоко вздохнула:

— Ты говоришь какие-то странные и чужие слова.

— Я из самого сердца произношу их, мама. Посмотри на меня.

Ее глаза скользнули по его лицу.

— Сынок, я ужасно несчастна. Нет, это даже не несчастье. С тех пор как Вукашин уехал с Пашичем в Валево, все эти восемь дней я не спала даже восьми часов. Я не понимаю, зачем я до сих пор жила, я словно вижу во сне нашу жизнь до войны. А настоящая жизнь — это война, вот это, сегодняшнее. — Она закрыла лицо ладонями.

Он был потрясен ее шепотом и ее словами. Он приблизил к ней свое лицо; ее пальцы чувствовали его дыхание.

Она отняла их, жадно смотрела на него, вбирая в себя его облик: мой, он мой, мой сын!

Теперь он видел, как страдание углубило ее глаза, опалило тонкое, нежное лицо. И не только тревога за его судьбу и за судьбу Милены тому причиной.

Он посмотрел на вокзал: дежурного не было видно, отправления нет, пока. Шум голосов и песня с перрона разносились по долине.

И он положил руки ей на плечи; она знает о том, во имя чего он должен погибнуть. Только она его не обманет.

— Ты в самом деле не понимаешь, зачем ты жила до сих пор?

Она подбирала слова, искала такие, чтобы не вызвали у него печали.

— Внезапно, вдруг мы лишились всего. И остались абсолютно одни, Иван. А быть одному — это единственное несчастье, которое не проходит бесследно для души. Оно в ней остается.

— Чья это мысль, мама?

— Разве это мысль?

Они молча смотрели друг на друга, узнавая себя.

— Вокруг тебя всегда было много людей. Самых разных, веселых. Прости, что я говорю об этом. Я не любил твое окружение.

— Я не упрекаю тебя за это, сынок. И твоего отца тоже не упрекаю. Вы, мужчины, не знаете, ни кто вас рожает, ни кто вас любит. Вы хорошо знаете только того, кого вы ненавидите. А еще лучше того, кто вас ненавидит. Когда ты вернешься после войны… — Она умолкла, руки у нее повисли, она отошла от стены этой будки и устремила взгляд куда-то в низкое, угрюмое небо, замкнувшееся навсегда.

— Что будет, когда я вернусь после войны?

— Ты сам скажи, сынок. Я хочу услышать это от тебя.

— Что будет, когда я вернусь после войны?! — воскликнул он, снимая очки и вытирая лоб. — Да, что будет, когда я вернусь после войны? Не знаю. Не вижу. Собственно говоря, то, что я вижу после войны, такое маленькое и незначительное. Ради такого будущего я бы не пошел воевать. Я бы стал дезертиром.

Она молчала: может, он влюбился? Она повернулась к нему, его взгляд опять загорелся. Загорелся вдруг, как прежде. Он, улыбался, не объясняя причины. Только бы поезд не отправился. Кто-то кричал: будут стоять еще два часа. Неужели всего только два часа? Неудобно спрашивать его, есть ли у него девушка. А ей очень хотелось это знать, это мучило ее с тех пор, как он пошел добровольцем. Грустно, если какая-нибудь девушка не полюбила его; грустно, если он не любит.

Он взял ее под руку и повел обратно к вагонам, на перрон. Сейчас нужно поговорить с матерью о самом главном. Глупо и нелепо погибать с заблуждениями и с ложью. Я хочу знать правду, отправляясь в окопы. Правду о родителях и правду обо всей своей жизни.

— Иван, ты не сказал мне, что будет, когда ты вернешься после войны.

Она ловила каждое его движение. Он стыдился любой похвалы и всегда вот так хмурился. Когда был малышом, любил играть в одиночестве. Забирался под кровать, в шкаф, лазил по кустам в саду. Он вдруг выпустил ее руку.

— Я не хочу думать о будущем. Меня интересует другое. Я хочу знать, как вы с папой выглядели, когда были молодыми?

— Как мы выглядели? Уже не знаю. После всего, что случилось, не знаю, Иван. — Она умолкла.

— Мама, ты не разочаруешь меня. Говори не стесняясь.

— Я должна с тобой и с Миленой вернуться домой, в нашу комнату, к своим вещам, и там вспомнить, что было когда-то. Что произошло давно.

— Я не очень понимаю тебя.

— Ты и твой отец, вообще вы, мужчины, можете жить идеями. Каким-то будущим. А мы, женщины, живем воспоминаниями. Мы осуждены жить прошлым. И когда мы теряем прошлое, когда приходит война… Ты спрашиваешь меня о том, как выглядел твой отец?

— Да. Каким он казался тебе, когда вернулся из Парижа? Почему тебе неловко об этом говорить?

— Нет, нет, сынок. Мне вовсе не неловко. Наоборот. Вукашин был особенный молодой человек. Отменный, тонкий, ничего крестьянского. И очень серьезный. Какой-то по-хорошему озабоченный. Удивительно приятно было его слушать. И белградская молодежь, знаешь, его обожала.

— А в чем он больше всего переменился?

— Ну, стал молчаливым. Как-то замолчал с годами. Да, под грузом забот. Эта проклятая политика съедает душу у человека.

— Мама, чем я похож на папу?

Она молча смотрела на него влажными глазами. И ему казалось, не только с выражением материнской любви.

— А ты хочешь походить на него?

— Я не хочу ни на кого походить, — отрезал он.

Он потянул ее обратно: Стева Васич из его роты играл коло на скрипке, капралы встали в круг, если его увидят, придется и ему танцевать. Он скорей бы полез в драку, чем сейчас на глазах у матери пошел плясать коло.

— Мама, я хочу, чтобы ты ответила мне на очень важный вопрос. И пожалуйста, не будь великодушной. Я с тоской уйду тогда на войну. Мой отец кому-нибудь причинил зло?

Они вошли в облако пара, выпускаемого паровозом, и почти не различали друг друга. У нее вроде бы задрожали губы? И взгляд стал иным. Она разочарована? А ведь она жила и вела себя так, будто была самой счастливой женщиной в мире.

Она не сводила с него глаз, пар доходил ему до пояса, ноги исчезли. Сейчас время осенних туманов, каково-то ему с его зрением?

— Твой отец на редкость, на редкость порядочный человек, — чуть слышно, как бы испуганно сказала она.

— Это я знаю. А какое добро может он сделать для другого?

— Вукашин, сынок, ни разу в жизни никому не сказал «у меня нет» или «я не дам». Кто бы ни попросил у него денег или какой-либо иной помощи, никому не было отказа. Сколько векселей он подписал, причем людям почти незнакомым. А о том, как он помогал бедным учащимся и студентам, лучше и не спрашивать. И делал это благородно, без шума. Никогда этим не хвастал. И только протекций не терпел. Ничего, что выходило за рамки закона, не хотел делать. Во имя своих принципов. — Это она произнесла шепотом и вдруг умолкла.

— А может быть, он добр и милосерден ради своих политических амбиций?

— Что ты, Иван? Откуда у тебя такие мысли об отце?

— Бывают люди, которые из тщеславия творят добро.

— Я таких людей не встречала, Иван. — И она умолкла. Напорется на ветку ночью, очки свалятся. Туман, деревья. Ей неодолимо захотелось поцеловать его в лоб, чтобы он спрятал голову у нее на груди.

— А из-за чего папа разошелся со своим отцом и братом?

Она взяла его за руку, гладила пальцы.

— Они, сынок, я знаю их только по рассказам, никогда их не видела, но знаю хорошо, отец папы и его брат — дурные люди. Брат у него деревенский ростовщик, а отец — гайдук от радикалов. Все выборы его депутатом в парламент орошены кровью. А Вукашин — интеллигент, европейски образованный человек, ты сам читал его статьи и работы.

С севера пришел набитый беженцами поезд; стук колес заглушил ее слова. Скоро отправление их эшелона. Она судорожно стиснула ему руку. Что делать? Что ему сказать? Есть ли вообще такие слова, господи?! Мое дитя. Мой ребенок, твердила она про себя.

— Мама, а что делает папа в Крагуеваце?

— Я не знаю. Кажется, Пашич уговаривает его войти в правительство.

— Передай, что я перестану его уважать, если он это сделает. Передай, что я от стыда буду рваться под пули. Прости, мама, прости. Какие глупости я говорю. Политика меня не интересует. И мне совершенно безразлично, кто правит Сербией. — С перрона донеслись крики. Отправление. Наконец. Поскорей бы уехать. Поскорей бы от всего. — Пойдем, я познакомлю тебя со своим другом. Единственным другом. Я обожаю его, это настоящий человек.

Они пошли обратно. Упав духом, она с трудом передвигала ноги. Он склонялся над ней. Штык в него. Штык в ее дитя. И пытаясь хоть что-нибудь взять из его души, она спросила:

— Ты любишь кого-нибудь, Иван? Скажи мне, сынок.

Он остановился, снял руку с ее плеча, опустил голову.

Подошедший поезд подавали назад; стук сцепки и свистки паровоза вызвали у него чувство отвращения и стыда: он назвался, чужим именем этой гнусной курве; запах пара и золы напомнил ему о блевотине у нее в комнате, сквозь шум и звуки песни на перроне звучали ее слова в ресторане и в постели, в этом свинарнике, — воспоминания, отравившие его мозг и заполнившие все капилляры. А как сказать ей, что он любит Иванку Илич, которая убежала с болгарином?..

— Тебе нечего стыдиться. У многих твоих товарищей есть нареченные. Вон посмотри у поезда.

— Нет, нет. Чего стыдиться. Я не люблю говорить об этом, — отрезал он, разглядывая гравий у шпал.

— Я ее знаю? Она не из Белграда? Не француженка? Я была бы счастлива. Пусть немка, цыганка. Мне безразлично, если ты ее любишь. Почему ты побледнел, Иван? Тебе плохо?

— Да, тошнит. Невыносимо. Вдруг схватило, — шептал он, отодвигаясь от нее, а она пыталась поддержать его, помочь. — В человеке есть что-то неведомое ему самому. Что делает его несчастным. Что против него. Не бойся, мама. Я убежден, что со мной там ничего не случится. — И бросился в уборную. Она было шагнула следом за ним, но замерла, напуганная взрывом воплей и песней с перрона.

— По вагонам! Отправляемся!

Ой, Сербия, мать родная…

Иван вышел, он улыбался и показался ей вдруг маленьким, — совсем ребенок, только что научившийся ходить, неуверенно и нетвердо делающий шаги к ней. Он был в чьей-то огромной солдатской шинели, в какой-то большущей шапке, просторных ботинках, которые он с трудом волочил, и улыбался. Она взяла его за руку, мой ребенок, повела к вагону — «42 человека — 8 лошадей», — улыбалась, успокаивала:

— Я тоже верю, Иван, что с тобой ничего не случится. Не бойся, Иван. Мать чувствует беду и опасность. Сейчас она тебе не угрожает, не бойся, сынок. Я вижу тебя возвращающимся с войны. На белградском вокзале. Мы встречаем тебя.

— Мама, у меня тоже есть девушка.

— Превосходно. Как я счастлива, сынок.

— Катич, влезай! Прощайте, прощайте! До свиданья в Загребе! До свиданья в Любляне! До свиданья в Вене! До свиданья в Будапеште! Ура! Ура!

— Мама, ее зовут Косара. Она живет в Скопле, улица Престолонаследника Джордже, дом тридцать шесть. Да, верно. Это моя девушка, мама. Моя последняя любовь. Тебе, кажется, не нравится ее имя?

— Нет, нет, сынок. Почему не нравится? Косара — это ведь старое сербское имя. Пиши ей почаще, не будь как все мужчины.

— Буду писать, не беспокойся. Это чудная девушка. Красавица. У нее дивная душа, она умница, гордая… Образованная, с прекрасными манерами. Ты придешь в восторг от ее манер. Поэтому я и волнуюсь. Я бесконечно счастлив, мама. Я иду в бой влюбленным, ты понимаешь, мама? — кричал он, вырываясь из ее объятий, а поезд начинал движение на север.

Она сунула голову к нему под шинель. Услыхала его первое рыдание и отпустила его. Улыбалась, безмолвная. Он махал ей ручонкой и куда-то исчезал.

5

Возвращаясь от реки и с трудом волоча котомку с гостинцами и мокрой сорочкой, подавленная отчаянием, Наталия застыла словно перед внезапной опасностью: со своего балкона ее подзывал Ачим Катич. Он был единственный во всем Прерове человек, которому она могла выплакаться. Он звал ее, сердился, что она стоит под дождем в грязи.

— Отчего ты такая бледная, дитя? Где ты была?

Не снимая котомки, она стояла перед ним с опущенной головой и держалась рукой за голубой столбик балкона.

— Я опоздала на поезд, деда, — вынуждена была признаться.

— Снимай котомку и садись. Куда ты собралась?

Она села за его стол, где лежали газеты, а поверх них пенсне, переплела пальцы, молчала. Надо было зайти к нему перед отъездом. Последние дни он то и дело интересовался, нет ли писем из Скопле. Ожидал вестей о внуке, которого не знал.

— К своему бунтовщику в Скопле отправилась?

— В Крагуевац. К вечеру они туда прибывают. А потом, должно быть, на фронт, — шептала она; в подступивших слезах помутнели и расплылись газеты и стол.

— Как же это ты поезд проморгала, господи милосердный?! — вдруг воскликнул он, стукнув ладонью по столу.

Ей по душе был его гнев; она молчала, желая, чтобы он еще сильнее и строже выбранил и обидел ее; желала, чтоб он ударил, чтоб стало больно этому одеревеневшему телу, которому даже в Мораве не было холодно. Она ждала этого и молчала.

— Почему ты у меня тележку не попросила? Когда тебе надо быть в Крагуеваце?

Она подняла взгляд, и он застрял в его белой раздвоенной бороде. Слышала, как шуршали газеты от ее дрожи.

— Надо было успеть до полудня и дождаться вечернего поезда. На нем они приезжают из Скопле.

— Ну тогда ты успеешь! — Он опять хлопнул ладонью по столу, пенсне подскочило. — Успеешь, доченька! Если сейчас на тележке через Левач, то будешь в Крагуеваце вечером до десяти.

Она уставилась на него: не понимала, не верила. Не могла шевельнуть губами. В ушах у нее опять звучал свисток паровоза, а она снова стояла в реке по самую грудь.

— Сейчас велю заложить кобылу. И один из этих бездельников Толы поедет с тобой. Здравко, хоть он и мальчонка еще. Пускай мужик с тобой какой-никакой будет. Кобылу подхлестнуть, да и вообще под рукой… Не будь этого гнилого неба и злобной воды кругом, может, я и сам бы с тобой поехал. Взглянуть на этого своего внука.

— Поедем, деда, — сквозь слезы произнесла она.

Он обеими руками схватился за косяк, глядя куда-то в ясени, в небо; страдание его обратилось в гнев:

— Не могу, Наталия! Пока в Сербии правит Пашич и его охвостье, шагу не сделаю из Прерова. Двенадцать лет я отсюда не двигался. Не могу, Наталия. Езжай сама, доченька. — Встав, он велел закладывать в двуколку кобылу, взять с собой на три дня овса, потом приказал Здравко надеть и обуть лучшее, что есть, приготовить хлеба и все что следует в дорогу.

У Наталии еще не укладывалось в голове, что такое можно и что постигшая ее беда поправима. Она лишь ошеломленно глядела на этого могучего необыкновенного старика, изменившего течение ее жизни, помогшего ей уехать на учебу в Белград. Положив руку на его большие ладони, она молчала.

— Если у тебя дел нету, то и домой не ходи. А я, когда пойду за газетой, загляну к учителю и расскажу обо всем. Ох, уж эти мне сербские газеты. Вот погляди, Наталия… Фронт у нас развалился, как забор перед быками. Франц Иосиф отхватил треть Сербии. Вся Мачва, Подринье и Посавина в бегах. Никто не знает, где его накроет снег, если швабы прежде не добьют. А правительство, изволь видеть, в каждом номере отдает полстраницы назначениям и повышениям чиновников. Сербия гибнет, а чернильные души да фрачников, этих народных кровопийц, правительство взялось в чины производить. И скажи мне, дочка, за что погибают несчастные мужики? За спасение чьей державы вчера вечером опять прочитали вот такие списки погибших?

Она не слышала, что он говорил. Видела только мертвое небо над Моравой и тополями, когда в мозг ей проник и застрял в венах паровозный гудок.

— Деда, может быть, я сегодня умерла, — шепнула она отсутствующе.

Он умолк и негромко, переменившимся голосом сказал:

— Злу неведома мера и край, Наталия. Тем, что оплакивают сыновей, тяжелее, чем тебе. Матери, у которой два сына погибли, тяжелее, чем той, что одного потеряла. Даже те, что утратили все, рожденное ими, не знают, где конец злу и несчастью. Может наступить время, когда не посмеют и рыдать вслух. Так, дитя мое, создан мир: живешь ты, чтобы терпеть все, что на твою голову уготовано. — Он гладил большим пальцем ее руку.

— Ты уверен, деда, к вечеру я буду в Крагуеваце?

— Как же иначе! Я ж не один раз гонял свиней по этой дороге на Земун и Пешт. А теперь смотри на меня и слушай, каким путем тебе надлежит ехать и через какие села проезжать.

И он принялся называть ей деревни, мосты и перекрестки, не упуская случая в каждом селе назвать своих политических единомышленников и недругов. Но только когда мужик вывел белую кобылу, запряженную в двуколку, когда внуку Толы Здравко старик велел сунуть нож за пояс, а топор положить в ноги, Наталия поверила, что она в самом деле едет в Крагуевац и увидит Богдана. Подхватив котомку, она кинулась к тележке. Вырвала у Здравко вожжи, вместе с Адамом училась она править лошадьми, но Ачим удержал ее, протянув три дуката:

— Один тебе, а два передай Ивану.

Она сжала пальцы и покраснела: так бывало всякий раз, когда в его тележке она, отправляясь на учебу, спешила на поезд или в Паланку, — он непременно совал ей в ладонь деньги.

Взяв дукаты, она хлестнула кобылу.

6

Когда от Ниша поезд двинулся вдоль Южной Моравы, Богдан Драгович оставил Ивана Катича в углу вагона что-то записывать в тетрадку и пересел к дверям вагона, чуть их раздвинув: он смотрел на реку и думал о Наталии. И молчаливо кивал, соглашался с Данило Историей, который по обыкновению страстно и бесполезно убеждал его в неизбежности объединения южных славян от Варны до Триеста. Отцовскую восковую свечу он размял и положил на кровоподтек, а сверху накрыл шапкой, согревая. Глаз у него почти раскрылся, но тупой болью давали о себе знать рассеченная бровь и синяк на виске. За те несколько часов, которые остались до встречи с Наталией, не исчезнут гнусные следы плетки Глишича. Он тосковал из-за этого, и ему было по душе, когда в вагоне не пели. А петь начинали всякий раз, стоило поезду притормозить перед станцией или на пути попадалась какая-нибудь женщина, чабан с овцами, старик с возом кукурузной соломы; во всю мочь, угрозой и вызовом звучала патриотическая песнь каждому, кто молчал, горевал или не был солдатом… Богдан задумчиво смотрел на реку под дождем в обрамлении оголенных тополиных рощ, на неубранную кукурузу, на черные поля и сливовые сады; он уже видел это в рассказах Наталии: прозрачную реку, обрамленную зелеными ивами и белостволыми осинами, в молодой кукурузе под лунным светом, возле некошеных лугов. И Наталия на берегу.

Резко затормозив, поезд внезапно остановился. Стих треск, скрип, стук колес, умолк разговор железа и дерева. Богдан пошире раздвинул двери вагона: глухая, совершенно пустынная станция на берегу Южной Моравы. Название не прочтешь: буквы осыпались, уцелел лишь обломок слова с тремя согласными. Изуродованное, разорванное слово почему-то взволновало его. Вдоль поезда спешил начальник станции:

— Ребята, где комендант эшелона?

— Впереди, у паровоза. А что за станция? — крикнул Богдан, встревоженный неожиданной остановкой. Может, переменили маршрут и они минуют Крагуевац? Дождь стучал по крыше вагона. Чей-то глубокий усталый голос начал песню:

Небо заплачет громко и горько:

Сербов на свете больше не будет…

И умолк. Затопил его дождь, все более крупный и обильный; ветер завыл в черных ветвях мокрого вяза, рядом с которым остановился их вагон.

— Почему стоим? Где мы? Кругом ни живой души. Где же сербский народ? Богдан, тащи начальника станции, пускай вместе с нами гимн исполнит. Давай песню, ребята! Он-то наверняка женат, слышит нас его баба с малыми детьми.

Ну-ка голос, Шар-Планина, Ловчен, Дурмитор…

Богдан высунул голову под дождь, не отнимая от щеки шапки, зябнув, смотрел вперед. Трое ребят во главе с Данило Историей завели было песню и замолчали после первого же куплета, а сам История заорал:

— О братья, неужто мы весь груз ратных восторгов оставили в Нише? В утешение опечаленным родителям и огорченным невестам. Я не согласен.

— Я тоже. Мы шагаем дорогой истории. С тех пор как ведутся войны, вдоль Моравы движутся армии и осуществляются вторжения. Клянусь собственной головой, братья, земля сохраняет в памяти любой след, а небеса любой голос. Нам нет покоя, нам нет молчания! Мы живем теперь во имя вечности!

— Заверните в шинель башку Винавера! Заткните ему пасть пирогом! Он вино любит!

— Что происходит, Усач?

— Нечто, что не сулит нам добра, — ответил Богдан, наблюдая за тем, как начальник эшелона и командир батальона торопливо бежали за начальником станции в помещение.

— Может, в Германии революция, люди. Почему нет? Может, наши братья и коллеги студенты: два хорвата, два чеха и один словенец — разнесли бомбами Франца Иосифа? А почему бы нет? Все возможно, господа капралы. И война может столь же внезапно остановиться, как наш поезд. У нее тоже есть свой машинист и кондуктор.

— А может быть, Сташа, пал Белград? Может, Пашич с белым флагом вышел на белградскую пристань? Отчего ж нет, ребята?

— Будет болтать. Хватит, в самом деле, Бора!

Оттолкнув Данило Историю, Иван Катич прижался к Богдану, прошептал:

— Ты и теперь веришь в будущее?

— Если нам изменят маршрут, а Наталия вечером будет в Крагуеваце!

— Выходит, чтобы человек поверил в будущее, нужно, чтобы где-нибудь, а лучше всего сегодня вечером, его ждала девушка. Так?

Богдан повернулся к нему, и правая половина его лица сморщилась.

— В самом деле, Богдан, ведь так: надо, чтобы где-нибудь кто-нибудь тебя ждал, и тогда перед тобой будущее.

— Иногда именно так.

— Но признайся, все-таки весьма жалко выглядит то, что называется будущим человека. Что мы знаем, что можем знать о нем? Я думаю от самого Ниша и пришел к выводу, что мысль о будущем самая жалкая из всех мыслей. Честное слово, Богдан. Будущее что-то узкое, что-то вроде ручейка, из которого вытекает Тихий океан современности и реальности. Частица его, капелька. Сила воображения бедна в сравнении с силой памяти… — говорил Иван.

— Ты это записывал в свою тетрадку? Для кого? — Иван покраснел, словно устыдившись. — Я хочу сказать, что как раз этим ты доказываешь, насколько веришь в будущее. Насколько ты в нем заинтересован.

— У человека нет будущего. И не только сегодня, потому что идет война, но и потому, что очень убого то, что мы можем себе представить существующим в грядущем. На самом деле у человека есть только прошлое. А настоящее ему неведомо, неясно. Что такое это наше ожидание на безлюдном разъезде? Кого мы ждем? Встречного эшелона с беженцами? Наш набитый капралами поезд встречается с будущим, в котором он героически погибнет за отчизну?

— Слушай, а что, если нас повернут от Крагуеваца?

— Ты веришь Толстому, Богдан?

— Я вообще не очень верю писателям. Особенно графам.

— Помнишь, как Болконский, умирая, в один миг постиг смысл и бессмыслицу жизни? Я верю, что в этом заключается правда, и поэтому хочу медленной и утомленной пули.

Богдан уже не слушал его, потому что командиры, стоя перед своими вагонами, кричали:

— Вылезай! С оружием и снаряжением! Становись!

Богдан растерянно смотрел на своего командира: переменили маршрут, сегодня вечером он не увидит Наталию.

— А куда дальше? — крикнул он.

— Тебе какое дело, Драгович? Слышал команду? Чего глотку дерешь?

Он продирался сквозь поросль чужих рук, ранцев, винтовок, сквозь крики.

— Полотно разобрали. Теперь своим ходом на фронт. Где он, фронт-то? Вот увидишь, этот матерый трус Пашич уже подписал капитуляцию! Неужели Путник и Степа пойдут на это? Что-то ужасное стряслось. Ой, дождик. Ничего, ребята, нет хуже в мире, чем воевать под дождем. Живей, живей.

Он нашел свою винтовку, Иван передал ему ранец, и в числе последних Богдан выпрыгнул из вагона, нерешительно встал в строй: оглядывался по сторонам, прикидывая возможность бегства.

Орали офицеры, угрожали и бранились взводные: строй в четыре шеренги протянулся далеко вперед за паровоз, пар окутывал голову колонны.

— Я убегу. Вечером мне необходимо быть в Крагуеваце, хотя б меня завтра расстреляли, — шептал Богдан Ивану, в ярости он даже не мог застегнуть шинель. Из здания станции вышел начальник эшелона, направился к середине, скомандовал: «Смирно!» Богдан не выполнил команды. Данило История укорил ему, Бора Валет выпустил сквозь зубы длинную струйку слюны к самым ногам офицера. Богдан решил пробраться под вагоном в кукурузу по ту сторону полотна. Офицер повысил голос:

— Получен приказ Верховного командования, датирован сегодняшним числом. Верховное командование присваивает всем капралам Студенческого батальона чин унтер-офицера. Поздравляю вас с производством, господа унтер-офицеры!

Растерянное молчание да звуки дождя были ему ответом; ребята переглядывались, ничего не понимая, ничему не веря.

Бора Валет громко сплюнул.

— Да здравствует сербская армия! — крикнул начальник эшелона.

Строй молчал.

— Что за унтер-офицерские шуточки? — вслух спросил Богдан.

— Да здравствует Верховное командование! — крикнул Данило История.

— Почему молчание? — Ротные суетливо заметались перед строем.

— А что нам делать? — заорал Богдан, готовый схватить за глотку своего командира, каковое желание, впрочем, он испытывал часто во время муштры на «Голгофе».

— Ура! Ура! — прокатилась по строю волна. Богдан стоял молча; липа стряхивала с веток дождевые капли; в одном из окон станционного здания появились головки детей. Он думал о том, как добраться до Крагуеваца к наступлению ночи, если маршрут движения батальону переменили. Он не слышал даже команды «По вагонам!», стоял, прислонившись к вагону; так он оказался нос к носу с начальником станции, который в свою очередь глядел на него с невыразимой тупостью.

— Производят нас в смертники, — раздался за спиной Богдана голос Боры Валета. — Вы даже не подозреваете, ребята, сколь чувствительно отечество к проявлениям людского честолюбия и иерархии. Оно тщеславно, как старая дева. Будь наша держава такой же огромной, как Россия, мы попали бы на фронт майорами.

— Не бреши, Валет. История избрала нас, чтоб мы стали легендой нации. Послужили для нее мифом. Феникс больше не будет птицей. У сербского феникса будет лицо студента.

— Браво, Винавер! Но мне, Сташа, больше хочется быть сербским петухом, чем сербским студентом.

— Время сейчас как ручная граната, идиот! Сейчас иные законы имеют силу. Законы трагедии. Поэты оказались правы. Невозможное становится возможным.

— Так, как есть. Мы последний резерв армии, которая без боя оставляет свои позиции.

— Поэтому я и счастлив, балда! Быть воином за честь Сербии. Мой патриотизм не политика, а вера. Мы верим в отечество, как святогорские отшельники верят в бога.

— Верно, мудрец! Отечество не имеет ничего общего с правительством, партиями, чиновничеством. Какая связь у Сербии с Пашичем и Аписом? Не надо путать понятия. Это политиканские и демагогические дела, нельзя смешивать понятие «отечество» с понятиями «государство» и «политика», — сердился Иван Катич.

— Полегче, Кривой. Но кто-то, наверное, должен быть виноват в том, что у армии нет артиллерийских снарядов, что она встречает зиму голой и босой?

— Ладно, Рако, пой лучше, какое тебе дело до провианта!

Ой, Сербия, мать родная,

Ты для нас одна святая…

Свистел паровоз. Начальник станции размахивал руками и кричал, чтобы все садились. Богдана одолевали сомнения.

— Прыгай, Богдан! — звал Иван, пытаясь перекричать скрип и стремительное гулкое громыханье вагона.

И Богдан вскочил в вагон, снова переполненный песней; состав спотыкался от ее тяжести. Богдану нечем было дышать. Он стоял возле дверей и смотрел на пустынные мокрые поля. И снова приложил воск на левую бровь, прикрывая глаз шапкой.

— Родина вечна, Сербия вечна! А правительства и короли, партии и политиканы исчезают как дым, как речная пена! — голосом Ивана Катича кто-то в конце песни выкрикивал слова Данило Истории.

— А что будем делать с экономикой, с тем, чем люди живы и по причине чего одни голодны и голы, а другие сыты и имеют все что душе угодно? Так ведь, Усач?

Богдану хотелось молчать. А поезд словно бы медленнее шел после остановки на станции с растерзанным названием.

— В эту вашу социалистическую болтовню, будто война идет из-за прибылей и рынков, могут верить разве что сапожные подмастерья, потому что все прочие мобилизованы. Сейчас имеют значение иные факторы. Где сейчас ваш рабочий класс? Чем сейчас занят германский и австрийский пролетариат? У каких это рабочих нету сейчас отечества, товарищи социалисты? Ну-ка, Богдан!

У того не хватило выдержки обойти молчанием вызов Данило Истории.

— Для всех рабочих мира отечество является мачехой. Спекулянтская и продажная Сербия — это не моя Сербия. Сербия Пашича и Аписа — это не моя Сербия, Данило!

— А почему же тогда вы, социалисты, воюете сейчас, товарищ Драгович? Почему твой вождь Димитрие Туцович — командир роты в сербской армии?

— Мы воюем потому, что не хотим, чтобы нас поработили еще большие кровопийцы, чем наши собственные. И за то, чтобы после войны не было того, что было до нее. Мы воюем…

— Вот так, значит, товарищ! Вы воюете за революцию!

— За революцию, а за что же еще, радикаленок! Мывоюем за то, чтобы никогда больше не пришлось воевать. Европейские рабочие из окопов пойдут на парижские, берлинские, лондонские баррикады. А хорваты, словенцы, чехи поднимут восстание и разгромят Габсбургскую монархию.

— Вот в это только я и верю. Хорваты, боснийцы, воеводинцы недолго будут гибнуть за Вену и Пешт, убивать своих братьев за Франца Иосифа. Ставлю свою голову!

Весь взвод оказался втянутым в спор, спорили по поводу границ будущего объединенного югославского государства; большинство стояло за то, чтобы границей стал Триест; меньшинство удовлетворялось Истрией до Пулы; ни у кого не было сомнений в том, что вся Каринтия будет наша; а Тимишоара и Бая — само собой. Если греки не присоединятся к союзникам, а лучше, чтоб они не присоединились, нам не составит труда отобрать у них славянские Салоники; а по Адриатическому морю итальянцы пусть себе плавают, только на наших кораблях…

Из раскрытых дверей других вагонов неслась песня. Издавая громкие гудки, паровоз спешил на север.

7

Когда миновали Багрдан, по эшелону пронеслась весть, что в Лапове батальон разделят. Две роты пойдут в Аранджеловац, прямым ходом во Вторую армию, и завтра будут на позициях; три роты направятся в Крагуевац в распоряжение Верховного командования.

— Кто пойдет в Крагуевац? — кричал Богдан Драговин, высунувшись из вагона. Соседние вагоны не знали. И он повернулся к товарищам: под одеждой глухо стучали сердца, бледные, сонные, небритые лица. Он понимал их молчание: лучше всем вместе и на одну позицию. Пусть уж начинается. Если его роту направят в Аранджеловац, он убежит, чтобы встретить Наталию, они проведут вместе ночь, а оттуда он пойдет в первый же бой. Если его расстреляют за это как дезертира, то тогда воистину на этом свете и в этой стране незачем человеку жить.

— Первая станция Лапово, господа унтер-офицеры, — подал голос Душан Казанова.

— Не может быть! — охнул кто-то.

— Увы, география — самая точная наука.

Иван Катич пробрался к Богдану.

— Если нас разделят, я иду с тобой, — шепнул взволнованно.

— А я прямиком в Крагуевац, если пошлют на Аранджеловац. Вот так!

— Вместе пойдем! — Иван произнес это вслух, в восторге от решения Богдана.

Тот снял со лба воск; остатки свечи сунул в карман, солдатскую шапку лихо надел набекрень.

— Идет. К этой дерьмовой жизни следует относиться хотя бы с унтер-офицерскими правами.

Ивану захотелось его обнять: с ним куда угодно, до конца.

Загудел паровоз.

— Лапово, — сообщил Бора Валет; откинув голову, он пустил струйку слюны в угол вагона.

От головы поезда донеслось: «Святый боже, святый крепкий…» Все молча переглянулись.

Это студенческий хор «Обилия» пел свою последнюю песнь.

— Неужто все наши песенки спеты? — громко поинтересовался Данило История.

— Да. Осталось только отпевать, — ответил Бора Валет.

Иван сжал руку Богдана, напуганный дрожью побелевших губ на лицах своих товарищей. Богдан обдумывал план побега на случай, если попадет в Аранджеловац. В соседнем вагоне тоже запели прощальную молитву. Сердца готовы были вырваться из-под солдатских курток. Ивану казалось, он не мог бы пережить Богдана. Данило История, откашлявшись, запел хриплым, дрожащим голосом: «Святый боже, святый крепкий…» Все его поддержали. Иван видел, как сверкали слезинки в глазах товарищей и пылали огнем обнаженные деревья под угрюмым небом. И у Богдана он увидел искорку слезы. Пела вся рота, пел весь Студенческий батальон: «Вечная память, вечная память…» Иван Катич присоединил свой голос, впервые в жизни он пел перед людьми и вместе с людьми. Богдан повернулся ко всем спиной, чтобы не было видно, что у него нет сил петь даже молитву. Высунул наружу голову, вглядываясь в приближающуюся станцию.

Паровоз замедлял ход, тихо, без гудков, хотя и перрон, и все пути запрудили беженцы и их скарб. Поезд приближался к ним медленно, все медленнее, в то время как молитва звучала все громче; сдерживая дыхание, точно на цыпочках, паровоз подходил к станции, вклиниваясь в гущу растерянной, онемевшей толпы, в гущу людей, испуганных молитвой и с трудом освобождавших путь; они не верили своим ушам, таращили глаза на товарный состав, готовый развалиться от звуков «Вечной памяти». А когда поняли, кто эти юноши, столь страстно поющие сами себе отходную, вся эта огромная масса женщин и стариков зарыдала. Поезд шел сквозь рыдания; скрежета металла не было слышно. Певцы слышали эти рыдания и сами пели во всю мощь.

— Вот она, родина! — всхлипнул Иван, обратившись к Богдану.

— Теперь ты веришь в братство людей? — спросил Богдан, не сводя глаз с рыдающей толпы;

— Верю. И верю в родину. Ты прав. Ничто так не объединяет нас, как боль.

Пение оборвалось вдруг.

Вагон остановился перед заплаканными лицами неоглядной толпы женщин. Может быть, и Наталия среди них, подумал Богдан.

— Если увидишь красивую светловолосую девушку, которая будет кого-то искать, скажи мне, — предупредил Ивана.

— Я с тобой буду, я сказал тебе. — Тот крепко сжал его локоть.

Слышались слова команды, роты стали строиться у вагонов. Угрюмо и неохотно ребята разбирали ранцы, застегивались, спускались из вагонов. У Ивана не хватало сил смотреть на плачущих женщин, и он отводил глаза; Богдан волновался, поднимался на цыпочки.

— Вот сейчас бы в атаку. Перед ними, за них, — произнес Данило История.

— В этом выразилось бы отчаяние, — возразил Душан Казанова.

— Ну и пусть. Оно, думается мне, сильнее страха, — ответил Данило.

«Смирно!» Начальник эшелона командовал тихо, и его слова были почти неразличимы в плаче и рыданиях женщин.

— Первой и второй ротам вернуться в вагоны и продолжить путь в Аранджеловац. Остальным трем ротам грузиться в эшелон на втором пути. Конечный пункт — Крагуевац.

Богдан обнял Ивана. Тот в растерянности пытался стряхнуть с себя эту радость, единственную радость у тысяч людей, находившихся на железнодорожной станции в Лапове. Он стыдился радости Богдана.

Строй смешался, ребята бросились в объятия друг другу. Какое-то мгновение их группа оставалась между железнодорожными путями, затем ее смяла волна товарищей из первой и второй рот.

Бора Валет тормошил Богдана:

— Усач, я тебя умоляю. Отдай эти деньги Жике и Миче из второй роты. У тебя они возьмут, они же твои, социалисты. Сделай, по-братски тебя прошу. От Сталача до Ягодины карта шла. Я все выигрывал. Не могу я проститься с ними и унести их деньги.

— Сунь им в карман!

— Не хотят. И злятся на меня. Мелкие суеверия. Им охота все спустить.

— Какие там деньги сейчас!

Богдан спешил обниматься. Бора Валет продолжал приставать к Ивану. Тот от волнения его не слышал. Офицеры кричали:

— По вагонам! Сейчас отправление!

Свистел паровоз. Беззвучно плакали женщины; сморкались старики; напуганные дети вырывались от матерей, чтобы поглядеть на солдат. Крестьянки подходили к парням и молча совали им в карманы яблоки. Над батальоном взмывали обрывки боевых песен, казарменные остроты, его засыпали полные отчаяния выражения мужской любви, батальон расплывался по рельсам, корчился, стиснутый в узком пространстве между двумя составами. Все растворялось и дрожало в слезах; имена и прозвища звучали предсмертными воплями; геройские клятвы отдать жизнь за отечество угрозой неслись к угрюмому небу, сыпавшему дождем, и тщетным оказывалось желание утешить растерянных и заплаканных беженцев, долгими днями ожидавших какого-нибудь поезда к югу. Иван вел себя так же, как другие: шутил, окликал знакомых из первой и второй рот, которых паровоз непрерывными гудками призывал подняться в вагоны.

Эшелон с двумя ротами ушел первым.

До встречи в Сараеве! До встречи в Нови-Саде! До встречи в Загребе! До встречи в Любляне!

Шум и грохот колес обрушились на слова и песни; паровоз разрывал объятия, рассекал сердечные рукопожатия; колеса уносили последние слова и крупицы пожеланий. В душе каждого гнездилась гибель: никогда больше не придется им всем увидеться. Ребята из третьей, четвертой, пятой рот бежали рядом с поездом, ловили руки товарищей из первой и второй, касались их пальцев, уже не различая лиц. Отставали. Оставались.

И только Бора Валет бежал за последним вагоном, во все горло что-то крича, чего никто не понимал. Рельсы удлинялись, гнались за поездом; полотно раздвигало и растягивало пространство; состав извивался; живой пунктир лиц еще розовел, растворяясь вдали, грохот металла подавлял последние голоса; в дымке исчезали последние взмахи. Валет разбрасывал деньги, выигранные в карты; блестящие гроши и динары катились и обретали покой на земле, на шпалах, на щебенке. Тощий и сутулый, Бора Валет бился между мерцающими нитками рельсов. За спиной у него открывалась плотная пустота — в обнаженных деревьях над железнодорожной насыпью, под низким моравским небом.

А перед Иваном Катичем открывалась бездна неминуемого, олицетворявшая собой отмщение любой надежде, любому существу, хотя бы на один час забывавшему о том, насколько оно смертно.

Глухие к командам, оставшиеся роты Студенческого батальона забрались в свой эшелон на Крагуевац. Богдан повел Ивана, последним залез Бора Валет, растерянно внимая их стылому молчанию.

Иван не сводил глаз с лиц товарищей: кому суждено погибнуть? Кто-то однажды сказал или он прочитал где-то, что во взгляде человека, которому суждено умереть, видна смерть. Он вглядывался: чью голову разобьет шрапнель, чей лоб просверлит пуля, чье лицо сгниет во влажной земле? У кого под нагрудным карманом вспыхнет кровь? Одежду всех ребят заливала багряная пелена. И его тоже. И он тоже, он тоже погибнет. Вагон полон мертвецов. Нет, так нельзя. Иначе кто сегодня едет в поезде не в последний раз? Кому еще доведется ехать в Крагуевац? В Лапово? Почти все сидели понурив головы. Все умирают! Эшелон потемнел. Но если смерть в его взгляде? Может быть, поэтому он видит ее повсюду? А Богдан? Оглянувшись, Иван увидел, что тот задумчиво смотрит в окно. И кажется, улыбается. Быть не может. Одежда у него чистая. И лицо тоже. Богдан оглянулся: во взгляде у него нет смерти. Он единственный человек в этом поезде, кто радуется.

— Ты счастливый, Богдан. — Иван сказал это без упрека или зависти.

— Может быть. Может быть, я счастливый. Признаюсь тебе.

— И столь же эгоистично ты страдаешь?

— Вероятно. Я постигаю: нечто внутри нас принадлежит только нам.

Иван придвинулся к нему ближе, почти коснулся его щеки. Смотрел на него и слушал.

— Я был убежден, что во мне существует устоявшийся порядок чувств и идей. Но с тех пор, как мы покинули Скопле, в душе у меня воцарился хаос. Я то и дело ловлю в самом себе дезертиров. Сегодня ночью, например, я наловил их с десяток.

— А они — это ты сам?

— Они похожи на меня, но глухи и слепы к фактам моей жизни. Я не признаю их своими.

— И как ты с ними поступаешь?

— Я валю их на лопатки и смотрю им в глаза. Сильный этот гад. Но я справлюсь с ним. Тебя это удивляет?

— Не настолько, чтобы я мог разочароваться. Может быть, эта война изменит весь мир.

Они умолкли. Оголенные деревья бежали навстречу.

— Ты что-нибудь видишь в моем взгляде? Или какую-нибудь резкую перемену во мне замечаешь? — спросил Иван.

— А что я должен видеть в твоем взгляде? — улыбаясь, мягко спросил Богдан, опуская руку ему на плечо.

— Я верю, что у смерти есть свое семя, Оно вызревает, растет, расцветает. Есть свои плоды. Своя вегетация. Во всех нас в Скопле поселилась смерть. И теперь она прорастает. Взгляни на тех ребят, кто пытается петь. В глазах каждого из них ты что-нибудь увидишь.

— Этого я не вижу, а ворожить не хочу. А ты будешь это видеть до первого приступа голода, до первого ночлега в снегу. До крупного боя, до атаки. Потом все будет иначе.

— Что будет потом?

— Ты станешь грубым воякой, который начнет муштровать солдат, как все унтеры в этом мире.

Ивану показалось, что он покраснел, и потому чуть отодвинулся от Богдана, отдавая себя стуку колес, обнаженным деревьям, угрюмому раскисшему полю. Стать грубым, заматеревшим воякой — что это такое? Как все унтер-офицеры в мире? Таких, должно быть, разные Косары не затаскивают в свои логова для соития и барыша. Такие матерям на прощанье не устраивают того, что он устроил своей в Нише. Эти настоящие унтер-офицеры не страдают, не стыдятся, не разглядывают расколотые черепа товарищей, не интересуются тем, как распадается в грязи их плоть. Во что превратит его война?

От Богдана не укрылась эта мгновенная растерянность Ивана. Чем его ободрить? Чтобы человек мог преодолеть страх перед боем и дрожь в эти рано падающие сумерки, у него должна быть Наталия. Недостаточно любить сестру и мать. И все-таки:

— А ты не думаешь, Иван, что сестра может ждать тебя в Крагуеваце?

— Меня там ждет отец.

И снова в молчании всматривались они, прислонившись к окну, в сумерки, подступавшие от перелесков и изгородей. Иван, сжавшись, думал о судьбе Милены; Богдан возвращался к мыслям о Наталии: как только он увидит ее, выпрыгнет из вагона и обнимет на глазах у всех. Потом возьмет за руку и поведет, поспешит к сапожнику Пайе, старому своему товарищу, тот должен принять их сегодня на ночлег.

Паровоз возвестил о приближении к станции; в вагонах кричали, правда без особой радости: Крагуевац! Иван, подавив вздох, ушел за ранцем и винтовкой.

Богдан высунулся в окно, прижав сердце: оно стремилось выскочить, обогнать поезд и первым попасть на перрон. Поезд тормозил, замедляя ход, почти не двигался; на перроне желтели медные трубы, сверкали кларнеты, гремел марш. Поезд встал: на пустынном перроне военный оркестр. Вокзал уменьшился, меньше стали окружавшие его деревья, здания, сортиры, все уменьшилось в пустынной, при звуках марша, тишине. Сумрак накрывал все.

Иван, держа на плече винтовку, стоял за спиной Богдана: казалось ему, тот выпадет в окно. Говорить он не мог. Он смотрел на военный оркестр и женщин, обремененных детьми и вещами, которые притулились под крышей станции.

Красивой белокурой девушки нигде не было. Чтобы не встретить взгляд Богдана, Иван торопливо, точно он был виновник, молча спустился из вагона и стал в строй рядом с Данило Историей.

А Богдан торчал в окне, вглядывался в перрон, в женщин, подпиравших стены вокзала и соседние здания: ее нет! Может, она за вагоном? Схватив винтовку и ранец, он соскочил на землю. Нет! «Рота, смирно!» — прозвучала команда. Не желая обходить состав, на глазах у изумленных начальников он пролез под вагонами и опрометью бросился в здание вокзала: нет! Осмотрел зал ожидания, выскочил на улицу: нет! Стоял столбом, поворачивался во все стороны, видел след чьих-то босых ног в грязи. Не может быть, не может быть!

— Драгович, в чем дело? — кричал ему от дверей вокзала офицер.

А он глядел на него, не имея сил ответить. Тот звал его, махал руками. Он стоял, глядя перед собой: пустая улица, увешанная черными флажками. Мимо проходил военный оркестр; разрывая тишину, низкое небо, серую неподвижность. Подошел Иван, пошла его рота, он присоединился к товарищам.

— Куда мы идем?

— В казармы, — ответил Иван.

— Наверное, она там меня ждет.

Иван молчал, глядя на черные флажки. Рота пела во всю мочь своих глоток. Он же не мог из-за Богдана. И переводил взгляд с черных флажков на грязную мостовую. Начался дождь.

— Левой! Левой! Чтоб булыжник звенел! — кричали командиры.

— Взгляни, Иван, на этих прелестных детишек, чьи рожицы выглядывают из георгинов и хризантем. Они и не подозревают, бедняги, что их тоже когда-нибудь ждет последний марш через какой-нибудь Крагуевац. А вот этот господин в черной пелерине, в шляпе и с тростью, должно быть, нас презирает, хотя, по всей вероятности, он большой патриот, — говорил Бора Валет.

Иван вгляделся в этого господина, который шел по тротуару впереди них, но довольно медленно, и они догнали и перегнали его.

— Мой отец! — воскликнул он радостно и ошеломленно.

— Где твой отец? — спросил Данило.

Ивану было стыдно показывать своего отца, он испугался встречи с ним на глазах у всех, во время марша, перед онемевшим Богданом, который заглядывал в каждую подворотню, вглядывался в каждую женщину в окошке. Иван сбился с ноги, командир заметил это и крикнул: «Ногу, Катич! Левой, Катич!» Он путался еще больше, но спешил, догоняя отца и минуя его, причем ему удалось избежать его взгляда. Позже, когда они останутся одни, их взгляды встретятся. И он был благодарен отцу за то, что тот его не остановил, что дал возможность ему молча пройти мимо вместе с товарищами в одном строю. Когда рота повернула на главную улицу, он оглянулся и успел увидеть, что отец, сгорбившись, шел по тротуару вслед за ними. Сегодня ночью они наговорятся досыта. И завтра он уйдет на поле боя не как маменькин сынок, благодарный родителям за счастливое детство. Правда необходима ему для предстоящих страданий.

Тротуары центральной улицы заполняли горожане, беженцы, женщины с узлами и детьми, раненые. Студенческие роты истово отбивали ногу и яростно пели. Иногда с тротуара доносился возглас: «Слава героям!», но большинство оставалось безмолвным и неподвижным.

У ворот казармы Богдан молча сунул ему свою винтовку и ранец и нырнул в толпу беженцев на берегу Лепеницы. Иван не успел его ни о чем спросить. Он тоже чувствовал себя обманутым и сраженным. Ему стало легче, когда умолк оркестр и стихла песня. Строй рассыпался на казарменном плацу; он оказался в числе последних и в дверях оглянулся: в воротах чернела фигура отца.

8

Вукашин Катич был потрясен, увидев, как весело они выскакивают из вагонов, как лихо маршируют от вокзала, самоуверенные и занятые собой. Эта их неожиданная, какая-то даже вызывающая, в чем-то разгульная и удалая сила извлекла его из состояния отчаяния и заставила, подчинив себе, пойти следом за колонной, опуская на самое дно сознания письмо Пашича и свое собственное решение, с каким он ждал их поезд. Его взволновал мужской шаг Ивана, строгое, даже несколько презрительное выражение его лица, пока они шли мимо отчаявшихся людей, стоявших на улицах, чтобы их увидеть; Иван, показалось ему, на десять лет старше и возвращается с войны. Это какое-то совсем новое охватившее его чувство, когда он смотрел на Ивана, пропало, лишь только студенты вошли в ворота казарм: торжественный марш сменился обыкновенным шагом, колонна превратилась в толпу, песня сменилась гулом солдатских голосов, вливавшихся в здание.

Он стоял на берегу Лепеницы, глядя в распахнутые ворота на опустевший плац. Предвечерняя тишина, оставшаяся после них, притянула его к фонарному столбу. И возникло прежнее чувство, с каким он их ждал. Но только на одно мгновение. Только для того, чтобы ранить его, чтобы он сумел тверже ему противостоять и набраться силы.

Нет, нет! Ценой позора он не станет менять судьбу сына. Униженным он не может с ним проститься. Оба должны идти своим путем. До конца.

Он подошел ближе к берегу, извлек из кармана письма — свое, «Ивану, однажды ночью в Париже», сунул обратно, его он отдаст сыну, прощаясь, а письмо Пашича, измятое, долго терзаемое то оцепеневшими, то гневными пальцами, дрожа стал разрывать на мелкие клочки и бросать их в мутную, илистую воду. Сколько дней и ночей носил он в кармане этот голубой конверт Пашича с грифом Верховного командования, изнемогая под его тяжестью, как никогда прежде в своей жизни!

Он еще не дал ответа на предложение Пашича войти в состав коалиционного правительства, потому что не мог и не хотел делать этого с подобным письмом о протекции в кармане, письмом, которое избавляло Ивана от фронта, не мог дать ответ о своем участии в этом новом правительстве, которое должно выражать политическое единство Сербии в войне. Он избегал друзей, виделся только с генералом Мишичем до его отъезда на фронт и внимательно вслушивался в его слова, исполненные веры в победу, поры, которая основана на доверии к силе крестьянского терпения и твердости его в беде. Страдание обессмысливало убеждения, страх за жизнь Ивана — любую общую цель. Ничто не могло остаться в качестве извечной ценности, все утрачивало свое значение перед неизвестностью будущей жизни Ивана. В этой муке он позабыл даже о Милене, хотя Валево пало, а она осталась там со своим госпиталем.

Когда с пеной и мусором вздувшаяся Лепеница унесла последние клочки письма, он, словно избавившись от страданий и стыда, чистый и свежий, торопливо вернулся к распахнутым воротам казармы и стал смотреть на вход. Над дверью вспыхнула лампочка. Студенты группами, одна за другой, выскакивали из казармы, оживленно переговариваясь, спешили через мост в город; и в его душе вновь оживало то чувство, которое появилось у него, когда он шел за их колонной, за их боевой песней, они укрепляли его, радовали.

Вот он! Один. Огромный, рослый, неловкий. Заметный издали. Цель. Любая шрапнель его найдет. Перед Иваном возник клуб земли и дыма. И Вукашин вновь увидел, как неловко его сын догоняет свою тень; догнал, растоптал, оставил позади. Иван улыбается ему, невозможно веселый, таким он его никогда не видел.

— Добрый вечер, папа. Прости, пожалуйста, что тебе пришлось столько ждать. Я брился.

Он чувствовал его волнение и искренность. Хотелось обнять его, но не решился, только взял его руки в свои ладони.

— Я недолго ждал тебя, сынок.

Иван вздрогнул от проникновенности и надломленности отцовского голоса и не отнял рук, и отец долго и крепко сжимал их, а он радостно и растерянно смотрел на взволнованное и осунувшееся лицо отца, освещенное слабой лампочкой у них над головами.

— Ты очень похудел, папа. Ты не болен?

— Все в порядке, Иван. У меня все хорошо.

— Ты принес мне очки?

— Да, — чуть помедлив, ответил Вукашин.

Иван тоже помолчал.

— Дай мне их сразу. — Он улыбнулся. — Мы можем напиться и позабыть о моих глазах. Завтра в шесть утра мы выступаем на Горни-Милановац.

Вукашину не хотелось выпускать рук Ивана. Он сжимал их все крепче, а взгляд его блуждал по взбаламученной, бурлящей реке. Еще тринадцать часов дано им быть вместе. Чем обрадовать сына? Может ли он и ему, и себе возместить упущенное?

— Когда тебе в казарму?

— В двенадцать. Так приказано. Но сегодня этот приказ не действителен.

— Сегодня мы в самом деле напьемся. Пойдем поужинаем, загуляем в «Талпаре». — Неужели ничем иным он не может его сегодня порадовать?

Отпустив его руки, он быстро и молча протянул ему две пары очков, и они зашагали к мосту, в город. Сеял дождь. Вукашин хотел набросить на него свою пелерину, но не решился: как-никак солдат.

Мой отец, Вукашин Катич, хочет сегодня загулять? Иван остановился, всматриваясь в его лицо. Он не видел его выражения. Тень и вечер накрыли это лицо. Оно такое же темное, как шляпа, пелерина, непременная трость. Может быть, этим, всегда неизменным, он лишь скрывается от людей? Даже от них, детей. Может быть, даже мама не знает его настоящего. Но он, сын, нечто другое. Он не уйдет на фронт, не узнав всей правды об отце. Он узнает себя будущего, себя в пятидесятилетним возрасте. Того себя, кто переживет войну. Это великолепная мысль!

— Я хочу, чтобы ты повел меня в самое веселое заведение Крагуеваца. Если такое еще существует. Люди выглядят как на похоронах.

— У народа, Иван, свадьбы и похороны лежат рядом. Он легко переходит с одного на другое. Я хотел бы поужинать вместе с твоими ближайшими друзьями. А потом мы вдвоем походим по городу.

— Идет. И до ужина мы тоже походим. Мы никогда не гуляли под дождем.

— У меня не было времени, а ты больше любил читать. Пойдем по другой улице. Здесь слишком много беженцев, телег и скота.

Он хотел, чтобы они шли по менее освещенной улице, чтобы он мог накрыть его пелериной, защитить от дождя. С завтрашнего дня ему придется мокнуть.

— Что ты знаешь о Милене, папа?

Отец остановился, помедлил с ответом.

— О ней не беспокойся. Госпиталь успели эвакуировать из Валева.

— Ты уверен, что она не осталась в Валеве?

— Я был в городе, когда госпиталь вывозили в Лиг. Как только я сумею найти какую-нибудь подводу, я съезжу ее навестить.

— Сделай это завтра, пожалуйста. И передай, что я каждый день пишу ей письма в свою тетрадь. Отправлю, когда прогоним швабов за Дрину.

Они шли узкой, темной улицей с редкими фонарями. Ивану было приятно и радостно видеть освещенные окна домов, за которыми наверняка дети, девушки, матери. Чем-то прежним, давно знакомым пахли хризантемы в садах; он жадно вдыхал их запах.

— Почему, папа, хризантемы считают погребальными цветами?

— Должно быть, потому, что это последние цветы. А мне они напоминают о лете. Лете, которое не сдается зиме. — Он умолк, не удовлетворенный своим объяснением, потому что Иван молчал. И начал опять, поспешно, слишком громко: — А запах у них резкий, чистый, какой-то даже зеленый. Мне нравится острота этого запаха.

И устыдился самого себя за столь легковесные слова; пригнулся, чтоб не задеть за черный, прибитый к калитке флаг. С опаской набросил край пелерины на Ивана. Тот не сопротивлялся, напротив, прижался к нему. Теперь они шли рядом, касаясь друг друга при ходьбе. Он не может оставить сына одного перед заботами и страхами грядущего дня.

— С кем ты дружишь, Иван? Я имею в виду, кто твои товарищи?

— Может быть, тебе будет неприятно ужинать сегодня в одной компании с социалистом. Это мой лучший друг, но фанатичный социалист. На тебя и на Скерлича он нападает особенно яростно и убедительно.

Близость отца и рождала чувство печали, неловкости, и была дорога ему; шаг его стал короче. А если б он выскользнул из-под тяжелой руки на своем плече, он бы не мог произнести ни слова; и если б отец убрал свою пелерину с его плеч, он бы остался голым под дождем.

— Очень рад, что у тебя есть такой друг. Социалисты — лучшие друзья в юности и на войне.

— Почему именно на войне?

— Потому что в силу своих принципов они не выносят офицеров и не бывают подхалимами. А чувство товарищества — составная часть их идеологии, и они всегда верны и готовы жертвовать собой.

Послышался плач женщины; в ответ заскулили собаки.

— Насколько я знаю, папа, ты тоже был социалистом.

— Да. Я тоже верил, что вместе с сапожниками и портными, подмастерьями и приказчиками можно создать Балканскую социалистическую республику. Все великие верования, Иван, — результат опыта и зрелости. Или заблуждений. Кто в юности не был социалистом, тот не был молод.

— Хорошо сказано, — улыбнулся Иван. — Папа, а что ты думаешь о храбрости? О храбрости вообще.

— Я думаю, — сразу ответил Вукашин, — что храбрость — достоинство, чаще всего встречающееся у людей. Да, вероятно, самое частое. У меня не вызывает восторга человек, у которого храбрость самое большое достоинство.

— Ты по-прежнему веришь, что знание обладает большей ценностью, чем храбрость? — Он взял отца за руку. Чтобы остановиться. И хотел было выпустить ее, но лишь крепче сжал. Они пошли медленнее. — Неужели ты не считаешь храбрость самым ценным качеством в человеке?

— Среди человеческих качеств, как я много раз тебе говорил, для меня правдолюбие и чувство достоинства стоят на первом месте. — Он умолк, а Иван не мог видеть выражения его лица.

— Даже если храбрость — наиболее часто встречающееся человеческое свойство, как ты говоришь, то трусость — самое отвратительное. Не только по отношению к отечеству и свободе. Трусостью ничего не познается.

— Менее всего люди на этом свете, мой Иван, несчастны оттого, что не знают этих твоих великих истин.

— С тех пор как я читаю и думаю, я убежден, что человеческая жизнь на столько ценна, сколько правды мы о ней знаем. И сейчас я это чувствую.

— Ты преувеличиваешь. Очень мало истин, которыми живет человек. Во имя которых он должен и может жить.

— А я, папа, только правдой могу быть счастлив.

— Коль скоро мы говорим о страданиях жизни, то самое тяжкое, сынок, — распознать зло. У него столько лиц, сколько людей на земле. И еще лица тех, кто не родился.

— Говори до конца.

— Я еще и не начинал. И не знаю, как начать. Однако я полагаю, люди несчастнее всего бывают не из-за бедности и страдают более всего не из-за голода и холода. И отчаиваются не оттого, что должны умереть.

— Откуда ты это знаешь?

— По собственному опыту, если это для тебя что-либо значит; человек только из-за людей и от людей может быть по-настоящему несчастен. Даже когда они нас любят и мы их любим.

— Я не убежден в этом.

— Понимание того, как обстоит дело с людьми, — вероятно, единственное умение и знание, которое может сделать нас счастливыми. Хотя бы на короткое время. Во всяком случае, именно в людях заключается то, что делает нас и счастливыми, и несчастными.

— Если мы честолюбивы. И тщеславны. Если мы очень эгоистичны.

— Мы не должны обязательно быть тщеславны или честолюбивы, Иван. Мы приходим в мир, который нам почти во всем враждебен. Который самим фактом нашего рождения делает нас зависимым и несет нам опасность. И поистине чудо, что в таком мире человек остается хорошим.

— А ты, папа, разочарован в жизни? — вдруг шепнул Иван.

— Разочарование, Иван, не самый худший результат нашего опыта. Ибо из разочарования есть выход. В нем всегда есть виновник.

— Разве нам от этого легче?

— Пока мы молоды — да.

— В жизни человека с самого начала должно существовать нечто наиболее важное. Нечто необходимое. Нечто решающее для будущего.

Вукашин помолчал. Это для меня наиболее мучительная загадка. Неужто уже и для него? И продолжил:

— Самое печальное во всем этом, может быть, то, что у молодого человека нет силы понять опыт отцов. И тех, кто победил в жизни, и тех, кто потерпел поражение.

— Не верю.

— Так и должно быть. Только так. Но мы, сынок, можем очень немногое и лишь иногда умеем защититься от зла, которое во всем, что нас окружает. И которое мы сами создаем… — Ему захотелось обнять сына.

— Что же, с твоей точки зрения, я должен сейчас делать? Как бы поступил ты сам, оказавшись на моем месте?

— Вероятно, так же, как ты. — Вукашин нежно обнял сына. — Да, нужно следовать своей мысли до конца. Нужно. Никого не копируя и никому не подражая. — Он хотел было сунуть руку в карман и отдать ему письмо «Ивану, однажды ночью в Париже», где именно об этом шла речь, но вспомнил, что там нет ни слова о войне.

Они шли молча.

Увидев кафе «Талпара» и услыхав музыку, Иван остановился и освободился от пелерины отца и обнимавшей его руки.

— Скажи мне, что с нами теперь будет? Завтра? Но не отвечай мне, как политик отвечает своему избирателю и стороннику. И не как сыну, которого надо утешить.

Вукашин долго молчал: что может менее всего причинить ему боль? Вспомнилось, как сын вместе с товарищами шагал по улицам города и пел победные песни. Юноша бодр и уверен, даже весел, и все более оживляется, чем дольше они разговаривают, чем дольше они вместе. Он ничем не смеет разрушить эту веру. Но как обманывать сына во имя патриотизма? Причем в последнюю, может быть, в последнюю ночь.

— Ты, папа, не веришь в нашу победу?

— Речь не о вере, Иван. Вера — это чувство, которое часто не зависит от фактов и реальных обстоятельств. Это ты наверняка понял. Что же касается положения на фронте, оно для нас неблагоприятно со всех точек зрения. Должно произойти чудо, чтобы ситуация изменилась.

— Это значит: сейчас нас только убивают. Убивают уцелевших и самых храбрых.

— Не так, сынок. Сербия эту войну выиграет. В этом я убежден. Судьба этой войны решается не на Саве или Колубаре. — Он умолк. Что ему сказать? Если на совещании у Верховного командования он не сказал того, что должен был сказать. — Да, вот что я упустил: позавчера Мишича назначили командующим Первой армией. Ты будешь служить у него. — И опять умолк, пораженный внезапным ужасным предчувствием.

— И на чем же основана твоя вера в нашу победу? — Иван не сводил глаз с его лица, освещенного огнями кафе, где гремела музыка.

— На вас. На твоих товарищах. На таких людях. — Лицо Ивана оставалось в тени. — Вы, кто сегодня с песней прошли по городу, не можете быть побеждены. И кроме того, нашу победу решают союзники, которые эту европейскую войну выиграют.

— Ты прав. Я тоже так думаю. — Иван великодушно прервал мучения отца.

Подошли Данило История и Бора Валет. Иван познакомил их с отцом. И сделал это весело, многословно.

Вукашин молча первым вошел в переполненное кафе и попросил хозяина приготовить ему столик и ужин.

— Вы Богдана не видели? — Иван стоял у двери, расспрашивая всех и не решаясь входить, остановленный запахом, таким же, какой был в Скопле: Косара и блевотина, драка с господином в шляпе, потом опять Косара и он сам, под именем Ивана Степановича! Он пришел в ужас от самого себя. Завтра утром он этой несчастной Косаре напишет письмо и назовет свою настоящую фамилию.

— У кого-нибудь найдется бумага и конверт?

— У меня есть. Целый месяц собираюсь письмо маме написать. Сегодня вот опять не сумею. — Бора Валет извлек из кармана мятый конверт.

Взяв его, Иван вошел в помещение. Стекла очков запотели, он не видел отца и остановился возле двери.

Зал наполняли его товарищи, студенты — унтер-офицеры. Во-первых, он должен сразу решить дело с Косарой: написать ей письмо и открыть правду. Отец знакомил его с хозяином, тот улыбчиво произносил громкие слова об отечестве и подвиге; а Иван, извинившись, пошел писать Косаре свое настоящее имя. Он пробирался через патриотические декламации, через вопли и просьбы исполнить ту или иную любовную песенку, он не отвечал на шутки по поводу появления в зале отца; он торопился сквозь клубы табачного дыма и запахи еды и вина.

Сидя за столиком, Вукашин провожал его взглядом: что вдруг так огорчило Ивана? И куда он устремился?

9

Богдан не сомневался: Наталия, конечно же, добралась до Крагуеваца. Иначе и быть не могло. Она здесь, где-то на улице, разыскивает его точно так же, как он ищет ее. Дождь стучал по его голому, обнаженному сердцу, по открытому веществу мозга, шаги шлепали по всему его телу. Было слишком темно, чтобы бежать, слишком мало света; люди-призраки прятались под крышами, словно кого-то подстерегали; и движения их были призрачными и неверными, будто они сами не знали, куда идут; и молчали они, вероятно, оттого, что им нечего было ему сказать. А он хотел говорить, кричать все, что приходило в голову. И спрашивал у беженцев, откуда они и куда: пусть Наталия услышит его голос и пусть ему станет легче. Увидев женскую фигуру впереди, он сразу думал: она. Догонял, подходил ближе, вглядывался — новый рубец в сердце. Каждая женщина, стоявшая возле забора, под крышей, под деревом, казалась ему похожей на Наталию; и он шел к ней, заглядывал в лицо — беженка. Каждый женский голос заставлял его замирать на месте, и он вслушивался, слушал долго: по городу, помимо гудения его собственного сердца, разносились какие-то глухие, таящие угрозу звуки. Он испугался, что тьма станет гуще, и побежал; он переходил от одной группы беженцев к другой; кашлял над теми, кто укрывался под телегами, молчал возле небольших костров и расспрашивал — кто и откуда. Многие не отвечали ему. Он принялся заглядывать поверх развешанных на ветках попон, за которыми на узлах, прижавшись друг к другу, сидели женщины и дети. Может быть, она на вокзале, ждет его там, вполне логично.

Он помчался на вокзал, забитый беженцами; пробирался между узлами и спящими на полу людьми, останавливался, чтобы все его видели, ведь света явно недостаточно и человека не узнать в нескольких шагах. Что ей делать в этой толпе беженцев? Он вышел на перрон; под навесом толпились люди, молчали, вглядывались в пустые рельсы, в пустой поезд, в котором они, студенты, приехали. Богдан медленно шагал мимо, гулял по перрону, пусть все видят его, опять прошел в зал ожиданий. Ее не было и у вокзала. Может, поезд из Паланки еще не пришел? Он ворвался к начальнику станции:

— Из Паланки был поезд?

Люди в мундирах железнодорожного ведомства молчали. Смотрели в свои бумаги, на кончики сигарет, на безмолвный телефон. Гнусные тыловики, идиоты. И он спрашивал их с мольбой.

— Утром пришел последний поезд из Паланки.

— Когда будет следующий?

— Пока ничего не сообщили.

— Но позвольте, как же вы смеете не знать, когда к вам прибывают поезда?

— Ты лучше спроси у Пашича с Путником о расписании. Только они одни теперь об этом и знают.

— А если Верховное командование меня послало спросить вас? — Ему хотелось отвесить пощечину этому опухшему усачу.

— А если тебя Верховное командование послало, так ты ему и скажи, что в нашем распоряжении семь вагонов да один испорченный паровоз. Хорошо, если завтра к полудню починят.

Он выскочил на улицу. Может быть, она высматривает его у казармы. Опять-таки вполне логично, отчего ж нет. Он бежал по улице сломя голову. По самой ее середине, стараясь попадать под свет уличных фонарей, чтобы у всех быть на виду; только редкими были эти фонари, погасил их дождь; башмаки у него были новые, и мостовая громыхала. Товарищи что-то кричали ему с тротуара, смеялись. Пускай. Кто знает, когда стемнело, должно быть, начали ужинать. Задыхаясь, добрался он до казармы, с трудом сумел спросил часового:

— Девушка тут одна не искала Богдана Драговича?

— Нет.

— А ты не приметил, может, стояла где или ходила туда-сюда, по берегу?

— Нет.

— И ты давно стоишь?

— Заступил, когда вас, студентов, привезли.

Медленно возвращался он обратно, постоял на мосту: может, испугалась, как в прошлом году, по дороге в Ралю, и вышла в Лапове? Плакала, каялась в каждом письме, в последнем вон опять упрекала себя за ту «в начале войны потерянную ночь». Не логично, быть не может, и телеграмма наверняка дошла. А если нет? За два дня должна была успеть, Паланка и Прерово далеко от фронта. Может, приехала утренним поездом и ждет его у Пайи-сапожника, общего их знакомого, товарища, в прошлом году Первого мая они были у него в гостях.

Богдан кинулся к дому Пайи. На фронт он не уйдет, пока ее не увидит. Не уйдет. На улицах только беженцы. И солдаты. Тем легче ее увидеть. И, чтоб она могла его сразу заметить, опять шел по мостовой. На ступеньках мастерской Пайи он замер, остановленный голосами женщин и детей. Слушал: ее голоса не было. Распахнул дверь: комнатушка — пустые полки и рабочий стол посредине, керосиновая лампа — сплошь женщины и дети, лежат на полу, под головой узелки; кухня, отделенная открытой дверью от «мастерской», набита мужчинами и женщинами, окружившими печурку. Она здесь, ошеломленно подумал он еще на приступке, не закрывая за собой дверь, ждал, вот-вот окликнет его, назовет его имя.

— Откуда ты, товарищ Драгович?!

Из кухни вышел сам Пайя, перешагивая через лежащих, пригласил войти.

— Наталию ищу. Здесь нет? Знаешь, ту мою подругу, с которой мы у тебя в гостях были Первого мая?

— Ну как не знать. Входи. Не было ее. А я бы обрадовался, хотя дом вон до краев забит. Это жены и дети наших товарищей из Шабаца и Валева.

И тряс ему руку.

Богдан спустился со ступенек, Пайя следом, закрыл дверь, ошалелого, увлекал его под крышу. И в темноте спрашивал:

— А как обстоит дело с европейским пролетариатом, скажи, товарищ? Чем сейчас занят наш Интернационал?

— Тороплюсь я, Пайя, извини. Загляну попозже. — Ему хотелось поскорее уйти, а тут еще эти бессмысленные вопросы.

— Ладно, а что происходит с нашими словенскими братьями, которые гибнут за Франца Иосифа? Где те могучие югославяне из Загреба и Любляны? Неужто нашелся один только Таврило Принцип?

Богдан кинулся во тьму и слышал за спиной вопрос Пайо о болгарских товарищах. Некогда, Пайя, спешу! Наверняка она в каком-нибудь кафе, логично. Что ей на улице под таким дождем делать? Как он не сообразил искать ее по кафе. Заглянул в одно. Войти нельзя, так забито. Кое-как протиснулся в середину сквозь угрюмый, тяжкий говор. Нет ее, что ей здесь делать! Вышел на улицу, стал расспрашивать, где лучшее кафе в городе. Говорят, «Талпара», показывают где. Он побежал, добежал и долго стоял у двери, остановленный музыкой и песнями, единственными за этот вечер в целом Крагуеваце. Неужели она здесь его ждет? Здесь, где гуляют симулянты и тыловые офицеры? Прислонившись к стене, дрожал от горя и страха: а если и тут нет?

Услыхал голоса своих — Казановы и Данило. Здесь наверняка и Иван с господином Вукашином Катичем. Ему было стыдно войти — Иван увидит его таким. Каким? Кого касается, что у него сейчас на душе? Что он обманут? Это невозможно, никак невозможно. Он вошел, услыхал долетавшие откуда-то приглашения Ивана. Хорошо, что кругом шум, никто не услышит стука его сердца. И остановился посреди зала; опять посреди, чтобы все могли его видеть. Но звали его только ребята из своего взвода. Нет ее здесь. Нет… Шатаясь, пробирался он к Ивану, который, стоя, радостно представлял его господину Качичу, своему отцу. Поздоровавшись, сел; лицо у него, похоже, здорово искажено. Таким он ощущал его — перекошенное и окаменевшее.

— Не нашел? — шепнул Иван.

Он не сразу ответил, смотрел на него:

— Ты уверен, что телеграмма отправлена?

— Конечно, а как же?

— Тогда, значит, приедет ночным поездом.

— Ты не ужинал. Папа, закажи Богдану ужин.

— Нет, спасибо, я поел. Мне надо идти на вокзал. — Он встал.

— Посидите с нами немного. Пропустим по одной, — любезно произнес этот господин Вукашин Катич, а Богдану хотелось, отвесить ему пощечину, неодолимо хотелось, чесались руки.

— Тебе плохо? — схватил его за руку Данило История.

Иван о чем-то озабоченно ему толковал. Внезапно вокруг все померкло. Оттолкнув Данило, обливаясь потом, он вышел под дождь, юркнул во мрак и остановился, ощутив свое полное одиночество, пусть бы никто не искал его и не звал. Что такое стряслось с ним? Вукашин Катич не оскорбил его, был любезен, учтив. Почему же тогда он испытал желание отвесить ему пощечину? Дождь гасил его ярость.

Он шел куда-то, шел, возможно, к вокзалу. Должен же прийти этот ночной товарный поезд из Паланки. Опять прошел через зал ожидания. Шел по перрону, мимо складов, мимо пустого эшелона, в котором они приехали и в котором он так надеялся и так радовался. Он станет ее ждать в этом эшелоне. Он забрался в темный вагон, ощупью нашел скамью, сел и, закрыв лицо ладонями, затрясся от рыданий. Неужели это так больно, мамочка милая? Неужели так сильна эта боль?

10

— Я сегодня вечером чувствую себя отцом всех вас троих… И мне было б приятно, если б и вы чувствовали нечто подобное, — взволнованно произнес Вукашин.

— Идет, господин Катич! Сегодня вы наш отец, а мы трое — братья. — Бора Валет радостно хлопнул по плечу Вукашина, а Данило История серьезно и раздумчиво сказал:

— С завтрашнего дня мы друг для друга все.

Взгляды их встретились; молчание заполнила песня, гитара, скрипка. Иван сравнивал свое настроение сейчас с тем, что он испытывал в ресторане в Скопле. Там веселились на всю войну, стремились урвать наслаждение на всю жизнь, бросались на женщин, словно видели в них спасение. Здесь, в «Талпаре», веселье скорее выражало их печаль, здесь они убегали от самих себя, противостоя темноте и дождю, и тому отчаянию беженцев, сквозь которое отец и сын проходили совсем недавно, накрывшись одной пелериной, близкие и родные, как никогда до сих пор. И не случайно, не красивую фразу произнес он, когда сказал отцу, что жизнь стоит столько, сколько правды о ней знаешь. К этому нужно добавить и любовь. Правда и любовь. Эта ночь — не его время. Она — в отце. Вся — в отце. Отец — правда. Отец — любовь. Отец предостерегает, чтобы он не пил на пустой желудок.

— Не беспокойся, папа. Я привык пить и натощак. — Его лицо залил румянец. Все понимали, что он солгал. — Ты сам знаешь, как французы пьют вино. И я выучился за один год.

— Я что-то не заметил. Правда, мы мало бывали вместе после твоего возвращения из Парижа.

— Эта «Талпара» все-таки самое лучшее место на нашей родине. Она — ее сердце. Мы находимся в горячем, красном, обильном ее сердце. В веселом сердце родины. Представьте себе, господин Катич, как бы мы сегодня чувствовали себя, если б наш путь не пролегал через «Талпару»? — начал Бора Валет, а Данило История толкал его ногой под столом и хмурился. Но Бора продолжал веселее и убежденнее — Это заведение, честное слово, наша национальная святыня. Это — победа сербов над турками. Наш единственный институт свободы.

— Откуда у тебя эти восторги? И чем восторгаешься? Этой вонючей раскаленной пещерой, где разбиваются судьбы, — возразил Иван, став вдруг серьезным и подозревая, что Валет намекает на происшедшее в Скопле.

— Да все наши буржуазные судьбы, мой дорогой, тут начинаются, тут и оканчиваются. Здесь торгуют, ведут политику, создают партии, меняют правительства и династии. Здесь мы женимся и лишаем себя жизни, веселимся, пока не подохнем, пишем патриотические и любовные стихи, погибаем. Ведь верно, господин Катич?

— Да, вы отлично заметили. Впрочем, так же обстоит дело и в мире, который старше нас. Кафе принесла французская революция. Оно в чем-то повсеместный результат Декларации прав человека и гражданина. Кафе, очевидно, демократический институт.

— А я люблю кафешки за то, что в них никто никого не почитает. Это равенство великолепно. Именно здесь каждый верноподданный получает свое второе крещение, и на сей раз уже окончательное, с единственным истинным именем.

Вукашин подливал Данило и Боре, чокался с ними, сам осушил стакан красного вина, улыбаясь Ивану и радуясь, что хотя бы с помощью вина тот становится бодрее и веселее. А о Боре у него сложилось впечатление, что, со своей страдальческой внешностью, преувеличенным и слишком ранним цинизмом, он закончит свои дни в каком-нибудь глухом городишке непревзойденным мастером рассказывать анекдоты. Данило, с его круглой головой, красным толстощеким лицом, — олицетворение нашего «здорового начала» — неминуемо станет уездным начальником и государственным человеком. Возможно, даже сделает карьеру министра. Если уцелеет на войне. Если они останутся живы.

Иван не прислушивался к их спорам, он привык к ним в казарме. Он украдкой смотрел на отца, ловил каждое его слово; новым и значительным было для него все, что он слышал сегодня из отцовских уст. Но Ивану уже хотелось песен и музыки. Почему раньше он так презирал гитару и все эти любовные и сентиментальные словеса в романсах? Как они благородны и возвышенны. Почему он не веселился, не пел серенады девушкам, не гулял? Как ни поверхностны эта ресторанная грусть и страсть, все-таки они как-то обогащают человека, раздвигают время и стены, его окружающие. Они смягчают удары кулаков и тумаки, о которых говорил отец. Они всему придают иной смысл, пусть на мгновение. И страх сейчас какой-то иной. Он наклонялся к разговорившемуся отцу, чтобы лучше его слышать; у отца дрожали руки, он неуверенно резал мясо, как-то жадно ел.

А Вукашина мучила мысль, чем и как в этот вечер отодвинуть от них войну, заботы и страх. Если б он осмелился шутить — он знал много озорных историй, — первым делом бы начал с них; и о том, как его жизнь забавна и полна авантюр, он бы тоже им рассказал. Но не знает он такого слова, которое могло бы обрадовать их перед боем и заставить смеяться. Только заботой мирных времен, этими своими оппозиционными делами можно вывести их из молчания в «Талпаре». И он повысил голос, перекрикивая певицу и музыку:

— Мы, юноши, народ, который свободу сделал своей судьбой. Но, к нашему несчастью, в этой свободе власть для нас стала самым важным делом. И, едва изгнав турок, мы сразу же создали политические партии, чтобы драться за власть. Потому что, веками будучи рабами, мы безошибочно поняли, что самая большая сила заключается во власти.

— Верно. И сегодня вы правы, — перебил Бора Валет. — Вся наша так называемая новая история, дорогие мои, как летом было написано в журнале «Одъек», будет пронизана парадоксами и всяческой бессмыслицей. Первый наш доктринер-безбожник Васа Пелагич был настоятелем монастыря. Пашич, еще студентом, был бакунинцем, анархистом, а стал большим столпом государства, чем Илия Гарашанин[63]. А что тогда говорить об эгоистичном, испорченном, кровавом властолюбце князе Милоше, которого мы окрестили «отцом отечества»? Или о судьбе Перы Тодоровича[64]? Я вас верно цитирую, господин Катич?

Пораженный тем, что Бора Валет помнит его статью «Наши парадоксы», Вукашин все же ощутил удовольствие, что именно сейчас, в присутствии Ивана, его цитировали.

— Понимаете, ребята, ни зло, ни добро, ни беда, ни богатство не требуют от человека столько, сколько требует свобода. А нас, и как народ в целом, и как отдельные личности, слишком мучает свобода. Потому что мы слишком долго были рабами и значение свободы для нас выше, нежели это есть на самом деле. У таких народов в истории бывает только трагическая судьба.

— Однако именно такая судьба и делает историю достойной того, чтобы ее помнили. И, ей-богу, ею гордились! — подхватил Данило История. — Назовите мне, господин Катич, какой-нибудь балканский, какой-нибудь европейский народ, который лишь в девятнадцатом веке поднимал столько бунтов против дурной власти и несправедливости, свергал и убивал своих государей во имя демократии и свободы, как это делал сербский народ.

Вукашин слушал со всей серьезностью, не желая противоречить ему, не мешая ему выразить свои убеждения и свою гордость. Не стоило так серьезно начинать; сегодня нельзя разрушать у них хотя бы малейшую иллюзию.

Бора Валет принялся за еду. Данило с Иваном тоже наклонились над тарелками. Вукашин наблюдал за Борой: что так рано озлобило этого сметливого худощавого паренька? Или он просто испугался фронта? Страх его опалил?

— Вы, Бора, тоже доброволец? — негромко, чтобы не слышали остальные, спросил он.

— Да. Как же иначе? Я изучал философию.

— А где ваш отец?

— Я его не помню. Отец для меня понятие, аналогичное традиции.

— Не понимаю вас.

— Отец у меня был уездным начальником, и крестьяне после каких-то там выборов, как мне дядя рассказывал, из-за какой-то там дороги, которую он собирался проложить по их полям, убили его во время сна. После того как хорошо угостили. Сытый и пьяный, он с удовольствием заснул. А они его зарубили топорами. Его самого, стражника и коня. Коню отрубили голову, как петуху. И куда-то дели. Что для меня — самое непонятное во всей этой истории. — Бора Валет еще ниже склонился к своей тарелке и бокалу.

Вукашину захотелось погладить его по заросшей шее; помолчав, он подсел к нему ближе и доверительно зашептал:

— Все-то у нас, дорогой Бора, в столкновении, в пересечении, под угрозой. Мы убиваем друга друга за пядь земли, потому что не смеем ничего терять. Потому что мы мало имеем. Поля не увеличиваются, а рты множатся. У нас убивают за пядь земли только потому, что мы бездушны и свирепы, помните это. — Иван пододвинулся поближе, чтобы лучше слышать; но в то же время не сводил глаз с певицы и внимал ее пению и музыке. Вукашин заговорил громче: — Ибо те же люди являются самыми гостеприимными в Европе. Те самые крестьяне, что в припадке безумия отрубили голову лошади, вероятно, геройски сложили свои головы в битве на Цере. Или погибнут, защищая Белград и свою свободу. Будьте уверены. Те же самые люди, которые бьют топорами по лбу соседа из-за коровы, которая потоптала их коноплю, не бросят в окопах раненого товарища, поделятся с вами завтра последней коркой хлеба. На фронте вы увидите, какая у них душа. Если мы злы и жестоки, то лишь по той причине, что бедны и необразованны. Мы злы от мучений, поверьте.

— Вас это утешает?

— Меня — да. Не верь я в это, я не стал бы заниматься политикой, не был бы в оппозиции, не пережил бы то, что я пережил.

Иван вздрогнул и посмотрел на отца.

Певица кончила песню, гитара смолкла. И весь зал словно где-то потонул. Будто испугавшись внезапной тишины, офицеры Верховного командования и студенты-унтеры оробело захлопали в ладоши, требуя новой песни и вина. Вукашин продолжал есть и пить, чтобы Иван не начал приставать к нему с вопросами и не увидел, что есть-то ему не хочется. А Иван заметил сделанное им над собой усилие, испытывая чувство благодарности за внимание к Боре и размышляя над последней фразой отца. И жалел, что рядом нет Богдана, который смог бы убедиться, сколь несправедливо и опрометчиво он судил о его отце. Только потому, что читал его политические статьи; что никогда не делил с ним трапезы, не пил вина, не шептался, пока играли старые цыгане. Да и я его не знаю. Я тоже неверно и строго судил о нем. Что самое важное должен он сегодня ночью узнать от отца?

Бора Валет пил за Вукашина, чокался с ним, говорил:

— Расскажите нам еще что-нибудь, о чем я смогу думать, пока мою роту будет долбить вражеская артиллерия. Потому что, говорят, снарядов у нас больше нет. Это правда, не ворчи, Данило. Поскольку правительство не снабдило нас боеприпасами, то пусть хоть его оппозиция снабдит нас какой-нибудь идеей, которая может вызвать у нас сочувствие к самим себе. Сочувствие, Данило!

У Вукашина кусок застрял в горле от этих слов, и он буквально онемел. Парень не вернется с войны. Что же тогда ему говорить? У него кружилась голова от вина и недобрых предчувствий.

— Видишь ли, Бора, жизнь всегда заканчивается на противоположной стороне. Редко кого удается похоронить там, где он родился. Все мы кончаем как предатели кого-то и чего-то. А это не всегда вызывает сочувствие. — Вукашин Катич произнес это тихо, самому себе, и умолк, поймав изумленный, как ему показалось, взгляд Ивана.

Бора положил руку Вукашину на плечо;

— Говорите, прошу вас. Завтра в шесть мы уходим. Если кому-то из нас суждено вернуться, никто не узнает, с кем и о чем шла речь сегодня ночью в «Талпаре». А вам я скажу вот что: я вступаю в вашу партию. Я не шучу. Завтра мы будем гибнуть во имя чести. Как рыцари в сказках!

— Не только во имя чести, дорогой Бора. Но и за иную судьбу. Эта война изменит течение всей нашей истории. Мы станем другим народом. Мы станем европейским государством. А последствия непредсказуемы. Уразумейте это, дети.

— Если в этом для нас заключается самая важная цель, тогда нет смысла воевать.

— Почему, Данило? Разве этого мало?

— Я ненавижу Европу, господин Катич. В истории эта Европа была не только несправедливой и жестокой по отношению к нам, но и глупой! Однако благодаря победе на Цере мы заставили Европу узнать, где лежит Сербия. Мы заставили Европу узнать, что Сербией правит не Кармен Сильва[65] и что Белград не в Болгарии.

Его услышали за соседними столиками и яростно, пьяно, гневно поддержали:

— Верно, Данило! Мы этой Европе дадим урок истории! Мы в эту гнилую византийскую культуру влили славянскую силу! Мы облагородили ее и стали ее носителями! И после этой войны наши крестьяне не будут напоминать зуавов европейским дипломатам! Хватит, подивились нашему коло и нашему гостеприимству!

— Папа, вот этот, что говорит, Сташа Винавер из Шабаца. Мы вместе учились в Сорбонне. Ты послушай его.

— Сербия не будет больше какой-то славянской идиллией Феокрита! Сцена из «Одиссеи». Воплощение мифа о счастливом народе. Приятная наивность рождающегося мира.

— Novitas fiorida mundi[66], — тихонько добавил Вукашин с легкой улыбкой.

— Наконец-то выпал случай для твоей латыни, — шепнул ему беззлобно Иван. — Продолжай.

Сташа Винавер услыхал их; встав, он обрадованно крикнул:

— Да, господин Катич! Novitas fiorida mundi! Так, господа!

11

В двуколке где-то во мраке, на каком-то перекрестке каких-то дорог, стояла Наталия Думович — очень долго они спускались; куда двигаться дальше, неизвестно. Усталая кобыла стряхивала с себя струйки дождя и обессиленно фыркала. Здравко давно уснул, свернувшись на сиденье. Какое-то разбросанное село. Изредка воют собаки, где-то наверху причитают женщины, должно быть, на гребне. И ни огонька. Давно нет света ниоткуда. И рассвет никогда не придет. Никогда. Во мраке журчала вода.

— Эй, люди! Сестры, что за село? Где тут дорога на Крагуевац? — кричала она.

Никто не откликался, кроме собак, которые забрехали откуда-то и умолкли. Она опять крикнула, повернувшись в сторону этого лая. Позади, под мостиком, который они проехали, по гулу почувствовала — бурлит вода. Сошла на землю, зашагала по грязи, прямо. А куда сейчас прямо? Полночь миновала ли? Полуночных петухов вроде не было слышно. Забралась обратно, хлестнула кобылу, двинулись в том же направлении, что и прежде. Под колесами чавкала глинистая почва, хлюпала, цеплялась за лошадиные копыта. Не поскачешь. Только бы увидеть Богдана, только бы он ее увидел такую — она не изменила ему, ничего больше, пусть все на том и кончится. В темноте, в грязи отдается неторопливая поступь лошади, медленно вращаются колеса. Залаяла собака. Наталия спрыгнула в грязь, нащупала забор, калитку.

— Эй, хозяин!

Подошла к дому, к двери, просит хозяина отозваться.

— Что за человек ночью? — отозвался из тьмы женский голос.

— Какое село, ради бога, скажи, сестра, мать?

— Белушич.

— А эта дорога на Крагуевац?

— Эта.

Наталия бросилась обратно.

Грязь становилась гуще, медленнее поворачивались колеса. Лужи хлюпали под копытами. Только б его увидеть, только б он убедился, что она его не обманула! И ничего больше. Но медленно, слишком медленно они едут. Никаких признаков, что когда-нибудь рассветет. Кобыла вдруг стала, Наталия дергала вожжи, хлестала ее кнутом. Кричала, била ее, просила. Потом неподвижно стояла во тьме, где куда-то текла вода. Сошла в грязь, осторожно сделала шаг вперед, почуяла воду перед собой, ступила еще осторожнее: вода смыла доски с мостика. Вперед нельзя! Вернулась к лошади, схватилась за колесо.

— И эта дорога на Крагуевац? Эта? — Зарыдала. — Подлая, злая баба, зачем ты меня обманула? Зачем?! Кому ты сегодня ночью отомстила? Рыдала, опустив руки в грязь. Здравко спал. Кобыла стояла неподвижно. Во тьме бурлила вода.

12

— Братья, полночь миновала, пора спать. Отсюда мы идем на поле боя! — крикнул Данило.

— Господин Катич, вы не закончили, — сказал Бора Валет.

— Барышня, спойте нам самую веселую сербскую песню! — кричал Иван шатающейся певице и ее аккомпаниатору на невысоком подиуме, который время от времени куда-то вдруг погружался.

— Какую песню вы любите, господин?

Она ласково, завораживающе смотрела на него и улыбалась, а он-то и не знал, какая же самая веселая песня. И, смущенный взглядами всех, обратился к отцу:

— Папа, какая сербская песня самая веселая?

— Не знаю, Иван. Правда, не знаю.

— А какая у тебя любимая песня, папа? — Он склонился к отцу, положив руку на его седую голову. Эта густая жесткая седина делала отца строгим и неприступным; теперь она же делала его сильным и надежным.

— Та, что тебе нравится, — пробормотал Вукашин и, разделяя внезапно охватившую Бору тоску, опять зашептал: Я вам говорю, Бора, крестьяне убили вашего отца не за то, что он был гад и злодей, но за то, что представлял собой власть. Он носил красную фуражку, мундир, у него были стражники. Он мог арестовывать и бить крестьян. Мог, потому что представлял собой власть, а крестьяне власть ненавидят. Она приносит им только зло.

— Вы уверены в этом?

— Уверен, Бора.

Иван шел к ним с улыбкой, а певица завела какую-то ему вовсе незнакомую песню. Он ласково опустил руку на плечо отцу.

— С тех пор как мы сели ужинать, у меня вертится в голове одна фраза, не знаю чья: «Он учит нас жить, когда жизнь миновала!»

— Иван! — Вукашин вздрогнул и схватил его за руку.

— Ладно, ладно. Так, просто застряла в Голове. Не важно. А теперь мне хотелось бы, чтоб мы побыли одни Когда она песню закончит, заплати ей, и пойдем отсюда.

Он сел рядом с отцом. Столики и люди качались, головы плясали, закипали слова, песня вырывалась из пелены табачного дыма, испарений горячей еды к почерневшему низкому потолку. Стены едва держались. А за ними — тьма, дождь, война.

…В тот вечер, когда он сказал отцу, что намерен уйти добровольцем, тот реагировал так, будто сын сообщил, что завтра не будет дома обедать. Это потрясло Ивана. И не забывалось. Невозможно, думал он, ему не безразлично, что я ухожу на войну, в то время как на призывной комиссии признан непригодным к службе из-за зрения. И сейчас отец угрюмо молчал. Ничуть не удивленный. Нет, нет, наверняка он тогда не испытывал боли. Вероятно, чувствовал себя в чем-то обманутым, оскорбленным, это отразилось у него на лице, от этого окаменели ладони рук на столе. А ему самому захотелось, чтобы отец воспротивился, осудил его решение, назвал его неразумным. Он не желал выглядеть героем в собственных глазах, тем более перед потрясенной матерью, ничего подобного он не смел желать, потому что она целых десять минут не могла поднять глаз от пола; смертельно побледнев, с дрожащими руками, она шептала: «Это правда?» Ему было необходимо сопротивление отца, возмущение его поступком, дабы до конца постигнуть его любовь. Страх за него, за сына. И если б отец тогда возразил, решительно сказал: «Добровольцем ты не пойдешь», если б он не сказал вместо этого: «Иди, сынок» и «Договорись с мамой, что возьмешь с собой из белья и вещей», стал бы он всю ночь оскорбленно и гневно раздумывать обо всем этом? И какие же вещи, какое белье нужно человеку, уходящему на войну? И потом, на другой день в полдень, разве б он отправился на вокзал, как едут на экскурсию? Сегодня вечером он много пил, теперешний вывод не имеет силы. О маме и обо всем, что произошло до появления фиакра, который отец заказал, чтобы их троих, онемевших, отвезти на вокзал в Нише, сейчас вспоминать не стоит. Об этом нужно забыть, забыть вплоть до их встречи вечером у ворот казармы. Только одна деталь из той поездки в фиакре, одна мелочь: у отца руки лежали на трости, а у него, Ивана, на коленях; и все время, пока они ехали от дома до вокзала, он смотрел на эти руки, свои и отца, и впервые заметил тогда, что они совершенно одинаковые; если б у отца пальцы не были на правой руке чуть пожелтевшими от табака, можно было бы ошибиться. И тогда у Ивана впервые возникла мысль: если мои руки похожи на его, то и во всем другом я, может быть, буду, как он. Быть таким, как он?..

Не сводя глаз с отца, он напрягал память, стараясь припомнить все, что сегодня тот говорил ему И его товарищам. Быть таким, как он? Это не мало в жизни. И больше, чем простое тщеславие. Много больше, чем радость.

На улице, под дождем, они остановились у границы тьмы. Вукашин стоял лицом к лицу с неизвестностью; ему захотелось вновь укрыть Ивана пелериной, но он ждал, пока пройдут студенты-унтеры, громогласно прощавшиеся с «Талпарой» и уходившие в казарму. Как он посмел на совещании в Верховном командовании не воспротивиться генеральскому слабоумию, приносившему таких ребят в жертву? Бора Валет из темноты кричал ему:

— Не забывайте меня, господин Катич! Я ваш сторонник! Хоть вы и не объяснили мне, почему убийцы моего отца отрубили голову коню!

— Счастливого пути, спокойной ночи, Бора! Получите отпуск, приезжайте вместе с Иваном в Ниш! И вы тоже, Данило!

— Я за Пашича, но приглашение принимаю. Прощайте!

Бора Валет возник перед Вукашином и шепнул:

— Поклянитесь мне жизнью Ивана, что… что мой отец не был гадом!

— Клянусь вам. Он был жертвой.

Бора Валет растворился во мраке.

Петухи разом умолкли, точно зарезанные.

Вчера мы встретились, вечером бродили под дождем, ночь провели в «Талпаре», а сейчас уже наступило сегодня, думал Иван. Занимался первый его военный день. Он укрылся в тени фонаря, окликнул отца. Ему хотелось, чтобы они вдвоем шли по пустынной улице и успели бы сказать друг другу что-нибудь еще. Хорошо, что пока темно. Молчать нельзя. В молчании слышен ход времени и приглушенные вздохи отца. Услышать от него как можно больше, взять от него еще какой-то опыт.

— Папа, мы не прощаемся. Сперва нужно в душе со всем разобраться. А потом поговорим как… как будто не будет рассвета. Как будто я не ухожу в казарму… Ты можешь?

— Могу, могу, сынок.

Они шлепали по грязи, брели медленно, но не к казарме. Вукашин молча набросил на плечи сына пелерину; Ивану была приятна его нежность. Они шли по улице, испещренной светом костров: возле крытых повозок беженцы разложили слабые костерки; пытались согреться, кутаясь в рядна; женщины прижимали к себе детей. Ивану не хотелось на них глядеть, и он тянул отца в темную улицу.

— Папа, я хочу знать, почему ты никогда не возил нас в свое село? Почему мы с Миленой не знаем своего деда и дядю? Наверное, у нас есть братья и сестры в этом Прерове.

— Почему я разошелся с отцом и братом, я расскажу тебе, когда ты вернешься с войны.

— Я хочу, чтобы ты сейчас мне рассказал. Почему мне воевать только за короля и отечество? Почему бы мне не воевать за деда и за Прерово? Я серьезно тебе говорю. Ради некоторых истин, может быть, стоит однажды пойти воевать.

— Существует лишь одна истина, заслуживающая того, чтобы с нею провожать сына на войну.

— Не волнуйся, папа. И не надо сокращать мне эту ночь. Скоро рассвет. Мне на войне необходимы и дед, и село, и леса, и вампиры. Свернем влево. Эти телеги и толпы беженцев напоминают переселение народов. Я тебя слушаю.

— Как тебе это объяснить?.. Я для своего отца, Иван, был тем, кем он не смог, а хотел быть и значить в Сербии. А он слишком много желал для одного сына. Это было не обычное счастье, спокойствие, радость. И не богатство, не успех в карьере. Он мне желал могущества. Могущества над людьми. А для моего отца Ачима это могущество олицетворяет власть.

— И все-таки он тебя любил. По-своему, очевидно.

— Люди, подобные моему отцу Ачиму, даже в том случае, когда желают людям и делают им добро, творят это без меры и без справедливости. А когда любят, любовь превращается у них в насилие. Они требуют покорности во всем. И для своей неуязвимости, естественно, находят оправдание своим стремлениям творить добро. Такие люди, Иван, в жизни убежденные тираны. И подлинные страдальцы.

— Я не знаю таких людей.

— Это отцы, сынок. Старые, сильные отцы.

— Отцы? И ты такой же отец?

— Я старался быть для тебя чем-то иным.

— Да, наверное, я понимаю. Или чувствую. Ладно, папа, а как это произошло? Как ты порвал со своим отцом?

— Порвал? Это не то слово. Я вырвался. Из его желания, надежд, из этой любви… Я вырвался со всеми корнями и жилами. Из своей родины, из детства, почти из всей юности… Однако только благодаря своей воле и решительности. Ничто вне меня не вынуждало меня к этому. И сделал я это не ради чего-то определенного, как, например, карьера и успех. Наоборот, я отверг все возможности легкого успеха и карьеры. Я хотел бы, чтобы ты поверил мне. Если можешь.

— Но тебя это мучает. Если сегодня вечером с такой искренностью ты мог сказать моим товарищам: «Все мы предатели кого-то и чего-то», это тебя мучает.

— Не мучает это меня, Иван, как моральная категория, но как факт нашей судьбы. Я отверг все надежды, чтобы пуститься в неведомое. Я отказался от отцовской любви и силы, поддержки его друзей, от многих радостей, которые испытывает человек в гармонии с окружающими, семьей и родным углом. О поколении я не говорю. Я пожертвовал всем этим. По существу, я пожертвовал самим собою. Ты понимаешь меня, Иван?

— И теперь тебе тяжело, ты раскаиваешься. Ты согрешил перед самим собой.

— Я не раскаиваюсь. Я должен был так поступить. Не бойся, не бойся, это кошка. У нее так светятся глаза.

— Жутко. И все-таки ты несчастен.

— Я себя таким не чувствую. Я ничего не скрываю от тебя. Я должен был так поступить. И смог. Я не представляю, что ты знаешь о Сербии того времени, когда я находился в твоем возрасте.

— Я знаю, что мечтали отомстить за Косово, мечтали об освобождении и объединении сербов, о великом государстве. Впрочем, как и сейчас.

— Да, все мы были охвачены великими национальными идеалами. Юношеские восторги, идеалы молодости… Но Сербией правили старики. Ачимы, Тодоры, Пашичи… И алчность лавочников. Все властолюбцы. Династия встала на пути к свободе. А знание ценилось ровно во столько, на сколько оно служило власти. Если же с помощью знания и своей собственной головы стремились к чему-то иному, это было опасным и смешным.

— Неужели мы такой народ, папа?

— Идем-ка, ты встал прямо в лужу. Это, сынок, не какие-то наши сербские недостатки. Но наши национальные особенности. Испокон веку и повсюду так было: слуга не желал ничего, кроме как завести себе слугу. Стоило вековому турецкому даннику стать стражником, а мужику-великомученику — чиновником или торговцем, и они обретали все, что господь бог может дать человеку. К чему знания, идеи, разум и этика? Существует проверенный человеческий опыт отнимать, обманывать и подчинять. Лгать и подличать…

— Как жутко воет эта собака, слышишь? Давай дальше. По порядку, ладно?

— На белградском вокзале возле парижского поезда я стоял с отцом, в новом шумадийском национальном костюме, с деревянным сундучком в ногах. Рука отца лежала у меня на плече. Незабываемо тяжкая рука. Я сгибался под ее тяжестью, Иван. А он внушал мне: «Учись, Вукашин, как и где можешь. Там, в Европе, покажи, что такое серб. Покажи им, чтоб как следует поняли: мы умеем не только с ружьями да ятаганами забавляться. Пусть знают, что мы и к книгам привычны. Разум им свой покажи, а дукатов не жалей. Трать как князь, пусть французы видят, что мы, сербы, не за деньги погибали, но что мы люди радости и чести. Пиши о деньгах, прежде чем их потратишь, — говорил мне мой несчастный отец. — Трать, но одежды нашей и опанок не сбрасывай. Не стыдись, потому что у них такого не водится. Назло этой Европе покажи, что такое есть сербский разум и крестьянский сын».

— А дед в самом деле чудо людское!

— Да. Такие нынче вымерли.

— И что потом было? Только давай пойдем чуть побыстрей, эта кошка…

— Когда поезд перешел Саву, я заплакал. И был убежден, что ничто на свете не сможет заставить меня изменить завету отца. Но, милый мой, чем дальше отодвигалась Сербия, чем западнее я оказывался, все становилось иным… да, и лучшим, и разрасталась у меня в душе тоска. Я защищался упрямством, противился. Но едва ступил на парижскую мостовую, как меня охватили сомнения во всем своем. Я бродил по Парижу, забывая поесть. В первую ночь у меня проснулась безумная тоска по родине. Представь себе, ты знаешь Париж, сравни его с Белградом, не говоря уж о нашем селе. И всю ночь, Иван, я видел Сербию, свою родину в облике старика. Это видение… Эта картина… Старик в меховой шапке, в гуне и опанках, с посохом, зажатым между коленей. А потом на меже, в полях. Все время какая-то межа. В неоглядность уходило страдание. И прямо перед моими глазами возникала какая-то подчиняющая себе, зловещая мистерия огромного города, Европы, цивилизации…

Молча шагали они по лужам темными улочками Крагуеваца. Дождь и предрассветные крики петухов. Тесно прижавшись друг к другу под одной пелериной, равномерно ступали по грязи.

— А когда ты вернулся из Парижа?

— Я вернулся из Парижа с твердым решением не вступать ни в какие партии и не заниматься политикой. Я собирался построить фабрику по производству плугов и сельскохозяйственных машин. Чтобы Сербия прежде всего могла заменить соху металлическим плугом. Начинать отсюда. Но в Сербии верили, мои друзья и товарищи верили, весь народ верил, будто самое важное и самое первое дело — переменить династию и принять демократические законы о выборах. А я полагал иначе. Длинный это рассказ, и все эти слова сейчас лишены смысла.

— И тем не менее ты стал политиком.

— Да. Но лишь после того, как для осуществления моих целей у меня не осталось никакого иного средства.

— Ты чувствуешь себя побежденным, папа?

— Нет, не чувствую. Ибо верю, что я прав. Но у меня нет уверенности в том, что я сумею победить. Война победит нас всех. Это кошка, кошка, не бойся!

— Жуть! Как она привязалась к нам! Вот-вот прыгнет мне на шею.

— Не прыгнет. Это бездомная кошка, и сейчас она тянется к человеку.

— Я, однако, пока не улавливаю всех причин вашего разрыва, но я счастлив, что у меня такой дед. — Иван теснее прижался к отцу. — То, что мы сегодня, может быть, последний раз разговариваем… это важнее, эта ночь важнее и нужнее десяти тысяч ночей! Имело смысл родиться на свет ради одного вот такого… разговора.

— Недавно состоялось заседание Верховного командования, на котором я не решился высказать свое мнение. Речь шла об отправке на фронт вас, студентов.

— Знаешь, папа, к какому я пришел выводу? Для тебя это наверняка очень просто. Жизнь слишком запутанная и темная штука.

— Я промолчал о том, в чем буду раскаиваться до своего смертного часа. Как мне это тебе объяснить?

— Лишь в какие-то мгновения, — продолжал Иван, — какая-то частичка начинает в нас мерцать. Может быть, лучше уйти на войну поскорее, чем моложе, тем лучше, а, папа?

Они молчат и шагают. Но теперь, не сговариваясь, в сторону казармы.

Миновали мост через Лепеницу, стали видны казарменные ворота. Ивану не хотелось оказаться в свете фонаря, и он остановился.

— Мы пришли, папа. Надо час-другой поспать перед отправкой. Я хочу, чтобы ты знал: длинной, очень длинной была эта ночь. Достойной войны. Я хочу сказать, одна подобная ночь стоит недолгой войны.

— Тебе было бы легче, если б мы отправились вместе? Если б я тоже поехал с тобою на фронт?

— Нет, ни в коем случае. Зачем? Ты открыл мне многое, чтобы я мог переносить дождь, холод, голод, темноту, и все прочее.

— Ты не очень понимаешь меня, Иван?

— Сейчас все обстоит так, как нужно. Я имею в виду то, что касается нас обоих.

— Верить мне в это, сынок?

— Да, да. Я хорошо тебя понимаю.

Иван положил обе руки на плечи отца: тот словно уменьшился под его ладонями. Иван нежно обнял отца и поцеловал в щеку.

Вукашин поцеловал его в плечо, потом отстранился, вытащил из кармана письмо.

— Я должен был отдать его перед твоим отъездом в Париж.

Иван молча взял конверт и сунул в карман шинели. Резко повернулся и торопливо зашагал к воротам казармы.

И Вукашин, не оглядываясь, поспешил через мост в город.

13

Вукашин Катич с мокрыми ногами шел, чувствуя на левой щеке поцелуй Ивана; за шиворот ему заливал дождь; коротки были для него улицы и переулки Крагуеваца перед казармой, вокруг казармы. Нет дороги, по которой можно убежать от рассвета, от петухов, от зари — несмотря на дождь, она возникает над контурами холмов. Иван, наверное, уснул. Усталый, захмелевший, в хорошем настроении. Дети долго не переживают и страх испытывают недолго. Долго не мучаются. Наверняка он спит. Подольше б ему поспать. Он спросит у него, когда тот встанет, когда перед уходом в Горни-Милановац они будут еще раз прощаться: помнит ли он, как они катались ночью на санках на Врачаре? Он вспомнил об этом, как только они расстались и он вышел на берег Лепеницы. Тогда, на той прогулке, Иван последний раз его поцеловал. Последний до этой ночи, до этого поцелуя у ворот казармы. Даже прощаясь перед отъездом в Париж, даже этим летом, когда он уходил добровольцем, они почему-то не обнялись. Он спросит у него, помнит ли сын ту ночь, когда они катались на санках при лунном свете, после того исторического заседания кабинета, когда было наконец решено, что Сербия закупит французские — Шнейдера, а не германские — Круппа — артиллерийские орудия; победой окончилась и тогдашняя его многолетняя борьба: Сербия обращается лицом к Франции, удаляясь от России и окончательно отворачиваясь от Австро-Венгрии. Из Вены не будут стрелять сербскими пушками. Это была историческая ночь, так он думал. Он не захотел праздновать победу в ресторане, заливать ее вином, не желал, чтобы люди видели его удовлетворение; в одиночестве отправился он домой, зная, что Ольга в театре, а потом будет в «Дарданеллах»; дети спали, он постоит, помолчит возле их кроваток. Сегодня ночью я наверняка предпринял нечто важное для вашего будущего. Однако Ивана он застал на кушетке перед камином: скорчившись, мальчик читал. Как же он этому обрадовался! Даже слишком громко поздоровался с ним, а Иван пробурчал в ответ что-то невнятное и, хмурясь, продолжал читать. Не снимая пальто, Вукашин смотрел на него, хотел сказать, что вот сегодня вечером для него и его поколения сделано очень важное дело и что его отцу принадлежит в этом немалая роль. Долго, очень долго, прислонившись к косяку, он наблюдал за тем, как сын читал, будто был совсем один; это гасило радость отца, лишало всякой значимости его победу. И вдруг ему захотелось опять увидеть освещенный луной снег; чтобы не оставлять сына одного и самому не оставаться наедине со своим молчанием, он сказал: «Иван, пошли кататься на санках». Тот радостно подхватил: «Почему бы нет? Луна, и на улице никого». Мальчик бросился одеваться, а он тогда спросил самого себя: почему он не играет с ним, почему не катается на санках каждый день? Почему лишает себя радости, которая ничем ему не угрожает? Целиком поглотила его эта преровская печаль. Но она рассеялась, пока он мчался на санках по склону Бирчаниновой улицы, держа на коленях восторженного, смеющегося сына. Никогда не видел он его таким. Именно здесь, на пустынной, покрытой льдом горке, он осознал: политическая победа не так обрадовала его, как эта прогулка с Иваном. Как радость Ивана. Давно миновала полночь, когда они последний раз зарылись в сугроб на улице Милоша Великого и Иван, веселый и оживленный, весь в снегу, обнял его и поцеловал в щеку.

Сидя на снегу, он обнял сына и долго не отпускал его, молча, соединенный с ним общей дрожью, даже стуком зубов. Сверкающая ледяная поверхность устремлялась к небу, в обрамлении теней домов и деревьев… На другой день они ни единым словом не вспомнили о своей полуночной прогулке. Дома никто об этом не узнал, и это осталось бы их тайной, если б в «Малом журнале» не появилась заметка: «После заседания кабинета, на котором было принято решение приобрести для Сербии французские орудия, министр Вукашин Катич катался со своим сыном на санках на Врачаре. Это их последнее развлечение. Отныне Вукашин Катич будет ездить во французском автомобиле, а Сербия кататься на санках, как и прежде. Только в драных штанах». И как он ни привык к политической и межпартийной клевете и выдумкам, в тот раз не сумел с собой справиться; это долго жгло его, и ему было стыдно перед Иваном. Он спросит сына, помнит ли тот, как они тогда катались.

Грязь, но он продолжал идти. Промокший, голова становилась все тяжелее и огромнее. Раздались звуки трубы: побудка! Да, рассвет. Деваться некуда. Он прислонился к дереву. И труба какая-то промокшая, сипит, кашляет. Взглянуть, как он уходит, шагает, только пожелать: «Счастливого пути, сынок!», махнуть рукой из кювета, нет, нет. Мы простились. Иди, иди, Иван. А ты сам поторопись домой, к приятелю, у которого ты остановился, беги, чтобы не слышать этой трубы. Нет, нет. Мы простились.

Стряхнув грязь с обуви, он вошел к себе в комнату, сбросил пелерину и шляпу, не раздеваясь прилег на кровать. Закрыл глаза; дождь плескал в водосточных трубах. Военной трубы не слышно. Успели им хоть приготовить какую-нибудь горячую похлебку? Хотя он не голоден. Денег он ему не успел дать! Наверное, Ольга дала вместе с бельем. Ранец у него тощий, бельишка не густо. Сейчас он умывается. Мало, слишком мало спал. Дождь плескал в водосточных трубах, в венах. Стучали зубы. Иди, сынок, иди. Он открыл глаза: в распахнутой настежь двери стояла хозяйка, плакала, слушая военный оркестр, военный марш, марш.

— Студенты уходят.

Не вставая, он повернулся к ней, оцепенелый.

— Уходят. Слышите?

Он зажмурился, не имея сил пошевельнуться. А когда вновь различил плеск дождя и перекрывающий его звон колоколов городского собора, желание еще раз увидеть Ивана настолько одолело его, что без шляпы и пелерины он опрометью кинулся на улицу.

14

Долго не верила своим глазам Наталия Думович, не могла, не смела поверить, хотя уже рассвело: перед нею в дымке лежал Крагуевац. Здравко спал, навалившись на нее, у мокрой, заляпанной грязью кобылы больше не было сил идти рысью. Утопая во тьме и грязи, заливаемая дождем, под аккомпанемент собачьего лая и нескончаемых сплошных рыданий, исходивших от всех сел, гор и потоков, лишь на заре сумела она как-то выбраться из оврага и повернуть обратно, какой-то старик показал ей дорогу, и с тех пор без устали гнала она изнемогавшую лошадь уговорами и лаской, кнутом и криками.

Может быть, они еще не ушли, твердила она вслух и выпрыгивала из двуколки, чтобы помочь лошади, тащила ее, вела под уздцы, потом стегала кнутом, бежала с нею рядом, надеясь, что и та перейдет на рысь. Однако лошадь только стригла ушами, а поступь у нее оставалась прежней, вялой, неверной.

— Здравко, приехали в Крагуевац. Слезай, все ей полегче будет. Успеешь, выспишься. — Она тормошила мальчонку, стаскивала его на раскисшую дорогу. Подстегивала кобылу: двуколка теперь была пустой и дорога шла вниз; под их окрики лошадь затрусила чуть быстрее и вдруг встала, дрожа всем телом. Наталия хлестала ее, уговаривала, ласкала, Здравко тянул за узду — животное стояло на месте, повесив голову.

— Падет, — сказал Здравко.

— Еще бы немножко.

Лошадь пошла сама, у Наталии брызнули слезы. Гладя ее ладонями по крупу, она шла рядом. Так они и вошли в город, вступили на мостовую, смешались с толпой беженцев, солдат, горожан.

— Вы не знаете, господин, где Студенческий батальон?

— Спроси у Верховного командования.

— А где оно?

— Ты что, не видишь, я не военный.

— Сударыня, скажите, вы не знаете, где разместился Студенческий батальон?

— Я знаю, что вчера вечером они прошли по городу с оркестром. И совсем недавно от казарм доносилась музыка.

— Господин капитан, умоляю вас, скажите, где сейчас Студенческий батальон?

— На позициях, барышня.

— Солдат, скажи, где отряд, что вчера с музыкой по городу проходил?

— Если ты о студентах спрашиваешь, то их только что с музыкой проводили.

— Куда, скажи, милый?

— Пошли по дороге на Милановац.

— Дяденька, как поскорей выбраться на дорогу к Милановацу?

— Через Лепеницу и прямо. Чего тебе там, оттуда все живое убегает!

— Люди, это дорога на Милановац?

— Будь она проклята.

— Я о студентах спрашиваю.

— Ушли они. Видишь, музыка обратно идет.

— Господин, я могу догнать студентов?

— На лошади можешь.

Девушка хлестала кобылу — та не двигалась с места, даже на удары перестала стричь ушами, поникла головой, тянет ее в кювет у дороги.

— Подтолкни ее! — Но Здравко пялил глаза на толпы мужчин и женщин, которые с плачем тащились по дороге, возвращались в город. — Жди меня тут, пока не вернусь.

Наталия кинулась по разбитой дороге: хоть бы увидеть, хоть бы сказать ему, что она заблудилась ночью, а на поезд не успела из-за тех родов, он увидит, как она промокла, какая она грязная, несчастная, поймет, что не изменила она ему, пусть знает, не судьба им, только б увидеть его, только б увидеть; из-за поворота валом валили люди и скотина, неба не видно, оно повалилось на горы, к которым вела дорога и к которым ушли они, а вода хлестала, изливалась откуда-то, струилась с неба и из земли.

— Скажите, господин, студенты далеко ушли?

— Вам их не догнать, — ответил Вукашин Катич, стоявший под старым вязом возле дороги и глядевший туда, где за поворотом навеки скрылась колонна унтер-офицеров, в строю по четыре, с пайкой хлеба, надетой на штыки. Когда он увидел замыкающих и этот хлеб на штыках, когда услыхал их песню: «Ой, Сербия, мать родная…», силы ему изменили, он не мог сделать ни шагу. С трудом перебрался через канаву, по которой текла мутная вода, и прислонился к этому вязу. Песня затихла, они исчезли за изгородями, исчез хлеб на штыках. А он смотрел на их исчезновение.

Наталия подошла к нему, опустилась на обнаженные корни вяза; скорчившись, рыдала у ног Вукашина. Он перевел на нее глаза: девушка, чуть старше Милены, рыдала так, что нельзя было уйти.

— Кого вы, дитя, хотели проводить?

В канаве стремительно бежал мутный, лохматый поток, чернели голые ветки. Девушка зарыдала сильнее.

— Откуда вы? — Он опустил руку ей на плечо, попытался приподнять ее, но она прижимала лицо к мокрому дереву. — Откуда вы, скажите?

— Из Прерова.

Он отдернул руку, шепнул:

— Не может быть! — и долго молчал, а потом выдавил, охваченный страхом — Кто у вас в Студенческом батальоне?

— Друг. Парень мой. Богдан Драгович.

— У него все хорошо, не тревожьтесь.

— Вы его видели? Вы знаете его? — Она схватила Вукашина за руку.

— Да, я его видел. Вчера вечером мы были вместе. Он товарищ моего сына.

— Говорите, умоляю вас!

Он не знал, что ей сказать. Смотрел на дорогу, по которой навсегда ушли они, эти ребята, с песней, с пайкой хлеба на штыках. И Милена вот так же влюблена. И Милена. Ему нечем было ее утешить.

— Он меня ждал, Богдан? О чем он говорил? Очень сердился?

— Он не сердился. Он предполагал, что вам что-то помешало. Война ведь. По-видимому, он очень горевал.

— Я заблудилась. А перед тем опоздала на поезд. Они прямо на фронт пошли?

— Вероятно. Конечно. А чья ты, девушка?

— Учителя. Косты Думовича.

— Думовича?

Он перепрыгнул канаву. Старый, известный радикал. Фанатик и спорщик. Учитель, которого чаще всего перемещали с места на место при Обреновичах. Ачим не раз говорил о его судьбе, чтобы в парламенте обвинить правительство в беззаконии и преследовании народных учителей.

— Вы знаете моего отца?

— Знаю. Меня зовут Вукашин Катич.

— Так это вы! Откуда вы здесь? О господи! Вы же отец Ивана?

— Да. А откуда вы знаете Ивана? Как вас зовут?

— Наталия.

Между ними, разделяя их, с шумом бежала мутная грязная вода.

— Я его хорошо знаю. Нет, лично мы не знакомы. Только из писем. Богдан его обожает. И в последнем письме много… — Она умолкла, вспомнив, как читала это письмо Ачиму и как он его воспринял.

— Много о чем?

— Об Иване. Все самое хорошее. А сколько вы с ними были вчера?

— Почти до рассвета. Ваш Богдан чуть раньше отправился спать.

Они долго молчали, глядя на грязную воду, журчавшую у их ног. Ветер стряхивал с вяза на землю капли дождя. Несколько ворон пролетело у них над головами.

— Как здоровье отца, Ачима?

— Хорошо. Очень хорошо. Я в его, в вашей двуколке приехала. Совсем позабыла вам сказать. Он дал мне дукаты, чтоб передала Ивану. — Она поднялась и перепрыгнула канаву. Вытащила из-за пазухи узелок с монетами Ачима и протянула Вукашину. — Пожалуйста, пошлите ему их как-нибудь при случае, поскорее.

У него задрожали руки. Двадцать два года он не держал в своих ладонях ничего из отцовских рук.

Наталия уловила его колебания и торопливо сказала

— Я скажу деду Ачиму, что вы эти дукаты сразу пошлете Ивану. И мое письмо Богдану, умоляю вас.

Вукашин положил монеты в бумажник.

— Скажите ему. Конечно, скажите. И передайте мой привет. Пусть не тревожится за внука. Впрочем, я ему напишу. А теперь, Наталия, пойдемте в город. Я вас устрою отдохнуть. Мы вместе пообедаем. Вы мне расскажете о Прерове. Я ведь давно там не был. Очень давно.

Наталия растерянно смотрела на него — куда ей теперь?

— Пойдемте. Они уже ушли. Нам же придется идти своим путем.

И они медленно зашагали назад по дороге в Крагуевац: он — с непокрытой головой, без пелерины и трости; она — забрызганная грязью, в мокром, прилипшем к волосам и щекам платке. И оба молчали. Она молчала, подавленная отчаянием, что Богдан, возможно, никогда не узнает о том, как она не по своей вине опоздала на это свидание, о том, что тогда в Рале на вокзале у поезда они, может быть, расстались навсегда; он молчал о тяжких отцовских монетах, лежавших в кармане, о войне, которая все жизненные тропы превратила в одну-единственную. Небо надвигалось на сливовые сады и изгороди. И дорога разламывалась о него.

15

Поздно вечером секретарь Пашича полуосвещенным коридором, полным каких-то теней и перешептывавшихся между собою людей, провел его во временный кабинет премьер-министра. Николу Пашича Вукашин застал за негромким телефонным разговором, настолько тихим, что он усомнился, действительно ли тот с кем-то разговаривает. Вукашин остался стоять возле двери, не снимая пелерины, не откладывая трости — только осторожным и неторопливым движением снял шляпу.

Пашич каким-то смущенным бормотанием завершил разговор и пригласил его сесть — на единственный стул возле единственного стола в пустой квадратной комнатище. Шипела и мигала лампа рядом с телефонным аппаратом, стоявшим между ними, между этими людьми, которые даже не поздоровались друг с другом. Оба молчали. Руки обоих лежали на пустом столе. Лампа освещала их лица. Правда, вместе с ними здесь находился еще, за спиной у Пашича, над его головой, король Петр в парадном мундире, висевший в тени и словно подвешенный к ней. Здесь были и две их скрюченные тени, приросшие к стульям и к своим оригиналам; тень Пашича вползала на стену, Вукашина — тянулась по полу, от которого пахло олифой. Отсюда нужно уйти как можно скорее, заметил себе Вукашин.

— Господин премьер-министр, я хочу сказать вам, что я порвал письмо, которое вы дали мне для моего сына. Спасибо.

Пашич помолчал, глядя куда-то мимо него; потом произнес спокойно, чуть громче шипения лампы и завывания ветра:

— Есть тысяча способов сделать людям и добро и зло так, чтобы это не воспринималось ни как благородство, ни как бесчестье.

— К моему несчастью, мне эта тысяча способов неизвестна.

— Люди делают все, чтобы дети их пережили. Так повелось исстари.

— Однако есть дети, которые даже с помощью тысячи способов не желают пережить своих отцов.

— Тогда это страшное несчастье, мой Вукашин.

— Вероятно, господин премьер-министр.

Они слушали, как за стеклом лампы сгорало время; слышали, как ветер, мокрый и густой, душил сам себя возле крыш и утопал в дымоходе, своей камере пыток.

— Я искал тебя сегодня, Вукашин, чтобы поговорить о твоем портфеле. В воскресенье я должен объявить состав нового правительства.

— Еще раз я прошу вас не упоминать больше о кабинете. Сейчас это не имеет никакого реального значения для судьбы Сербии.

— Господи, Вукашин! Гибнущей родине я не могу предложить ничего иного, кроме нашего единства. Уверенности в том, что мы едины в несчастье. В котором не мы виноваты.

— Судьба Сербии не зависит от нашего единства в гибели.

— Если нас не объединили мир и победы в балканских войнах, пусть теперь нас объединят эта война и страдания.

— Извините, я не могу с этим согласиться. Ни в страданиях, ни в гибели я не желаю быть в компании с любым. Я и теперь не войду в правительство, в которое люди входят ради спасения капиталов своих банков. Вот вам, пожалуйста, Сербия при смертельном издыхании, а эти господа ссорятся по поводу министерских портфелей.

— Верно, Вукашин, все так. Но что я могу поделать, если в Сербии нет лучшей, чем они, оппозиции. И я должен согласиться даже с нею. Даже с самим желтым дьяволом я бы сегодня в обнимку пошел, сынок. И с прокаженным в одной упряжке, только бы Сербии помочь.

— А я, к своему несчастью и позору, не готов даже сейчас обниматься ни с желтым дьяволом, ни с прокаженным в одном ярме выступать. Будучи в оппозиции к вам, я намерен честно служить народу и сербскому делу. Именно потому, что я в оппозиции, — их взгляды скрестились, и он повторил еще тверже, — именно потому, что я в оппозиции к вам, тем более преданно и осознанно должен я служить общему делу. Да, господин премьер-министр. Это мое твердое убеждение. Никогда, абсолютно никогда, никакая власть на этом свете не должна оставаться без оппозиции и противников. Не может быть столь скверной эпохи, когда власти пришлось бы настолько худо, что ей понадобилось бы щадить своих противников и с нею несогласных. Потому что нет такого зла, которое не было бы милосердно к власти.

— Не все на этом свете происходит столь разумно и безошибочно, Вукашин.

— Кое-что, однако, безошибочно сбывается с тех пор, как мы существуем, господин премьер-министр.

— Наступило время, когда отечеству нужны не только разумные и честные. Сейчас недостаточно только их, чтоб его защитить.

— Возможно. Но я не обладаю столь глубоким разумом для отечества.

— А разве есть что-нибудь более разумное и срочное, чем трудиться во имя его спасения, Вукашин?

— Если правительство останется без оппозиции, никакое спасение не будет означать спасения народа. Никакая победа не будет справедливой победой.

Они долго смотрели в глаза друг другу. И долго молчали. А на них смотрела лампа, создавая их двойников. Телефон фыркал и угрожал. Как и ветер за окном.

— Хотел бы я тебя кое о чем спросить, Вукашин. Если мы победим, на что я надеюсь, бог даст, что ты будешь значить для народа, если во время войны ты находился в оппозиции к правительству, войну выигравшему?

— Я буду значить ровно столько, насколько я побуждал правительство и заставлял его действовать как можно лучше и сознательнее во имя этой победы и грядущего мира.

— Много ты, Вукашин, требуешь от народа. Он иногда видит великую справедливость, а для справедливостей небольших он ленив. За эти справедливости только адвокаты дерутся.

— Ни вы, ни я не готовы сегодня к подобным разговорам, господин премьер-министр. Коль скоро мы их начали, давайте с ними и покончим. Много есть причин и обстоятельств, почему я стал вашим противником, стал в оппозицию к вам. Если бы я преследовал цель захватить власть, было бы разумно то, что вы мне предлагаете. Сегодня я должен был бы стать вашим министром. Но если я преследую цель оказаться правым, увидеть истину и публично, честно ее защищать и о ней говорить, то ко мне эти ваши советы, этот ваш огромный опыт с народом вовсе не относится. Я вам искренне благодарен, поверьте.

Пашич молчал, кивая головой и как будто соглашаясь. Вукашин встал. Взглянув на него, Пашич сказал:

— Тянуть телегу по грязи и под дождем — нечто иное, должно быть, чем размахивать кнутом. Хлестать и покрикивать на тех, у кого позвоночник разламывается и жилы лопаются.

— Пусть так, господин премьер-министр. Но я никому, даже отечеству, не могу принести в жертву свои убеждения. Если нужно, я пожертвую ради него своей жизнью.

— Слишком большой посул, Вукашин.

— Возможно. Но не самый легкий.

Пашич встал. Тень его всползла по стене и переломилась на потолке. Тень Вукашина головой коснулась края пустого черного пола. Лампа больше не видела их лиц. Между ними словно потрескивал стол под тяжестью телефонного аппарата и лампы.

— Доброй ночи тебе, Ачимов сын. Только знай: твой отец сегодня ночью не стал бы раздумывать.

Вукашин вздрогнул.

— Вы думаете, мой отец сегодня ночью растоптал бы свои убеждения? — прошептал он.

Пашич перегнулся через стол:

— Твой отец не растоптал бы свои убеждения. Но вошел бы в мое правительство.

— Доброй ночи, господин премьер-министр, — громко и твердо произнес Вукашин Катич. Из пустой комнатищи Пашича он быстро извлек свою тень в коридор, полный шепота и теней. Как душил его мягкими и горячими руками этот жуткий политикан!

И ему стало легче, когда он вступил в ветреную мокрую ночь.

Он шел улицей без фонарей, чтобы никого не встречать, ни с кем не говорить, никого не слышать. Шагал в темноте и грязи. На рассвете поездом в Ниш. А сегодня он напишет письмо отцу. Он должен это сделать. Спустя двадцать лет. Сегодня, отец, я окончательно отказался войти в военное правительство Пашича. Я остался в оппозиции. Правильно ли я поступил, отец? А утром я проводил на фронт своего Ивана, добровольца, после того как уничтожил письмо Пашича командиру полка, где будет служить мой сын, письмо, которое помогло бы спасти его из стрелковых рот и вытащить из окопов. Так бы поступил и ты, я убежден. Таковы отцы в этой стране. Чтобы подтверждать веру Авраама и исполнять его решение. Приносить в жертву своих сыновей… Он замедлил шаг возле домиков с палисадниками: терпко и густо пахли и шелестели хризантемы. Тьма, ветер, земля — всюду запах хризантем. И дождь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Описание

Сувоборского сражения в этой книге посвящаю

Антоние Исаковичу, другу,

рассказавшему о битвах «больших детей» —

сыновей сувоборских бойцов[67]

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Посланникам Королевства Сербия в Петрограде Париже Лондоне

Если в самое ближайшее время мы не получим боеприпасы для полевых орудий и гаубиц неминуема катастрофа сербской армии Стоп Сербию ожидает худший разгром чем в тысяча восемьсот тринадцатом при Первом восстании Стоп Помогайте скорей Наша армия не сможет выдержать и десяти дней не пропустив неприятеля к Крагуевацу И тогда гибель Просите умоляйте скорее отправить нам боеприпасы Стоп Пашич Не забудьте напомнить что на Сербию навалилось семь австрийских корпусов Если нас снабдят боеприпасами и обувью одолеем и десять корпусов Стоп Пашич.

2

Генерал Мишич видел из Рудника: Подринье, Мачва и Поцерина словно бы повернулись и выгнулись в сторону Шумадии и Поморавья; словно бы австро-венгерская армия подбросила кверху эту часть Сербии со всеми ее селами и городами, под грохот орудий швырнула заодно с небом, реками, грязью; и с гор и из долин, смешавшись с тучами и опавшей листвой, по единственной дороге, которая вела к центру Сербии, между сливовыми садами и изгородями, по стерне и неубранной кукурузе, потоком хлынуло все живое, ринулось все, что может бежать, двигаться, держаться на ногах. И дорога от этого переломилась, затерялась в перелесках, деревнях, на пустынных полях, и по этой илистой, разбитой расщелине, между изгородями и обнаженными межевыми камнями, повинуясь закону земного притяжения и силе страха человеческого и животного, изливается и вытекает народ и скотина, телеги и собаки, живность и скарб. Все в одном направлении. Навстречу ему.

Ибо сегодня только он один двигался в противоположном направлении, только он шел туда, откуда все бежали. От самого Крагуеваца он никого не догнал и не обогнал. Даже вороны не летели на запад к полю боя. Оттуда дул лишь холодный ветер, рассекая струи дождя. И вершины гор там уже покрылись снегом. А навстречу ему катилась волна страха: испуганные дети, взбудораженная скотина, женщины и старики с упрекающим, ненавидящим взглядом. Он не прятался от них за шторками на окнах автомобиля престолонаследника; он умел встретить прямо всякий взгляд и не прятать глаза.

Вечером Верховное командование получило депеши: шоссе к Лознице, по которому позавчера на автомобиле проехал командующий Балканской армией и карательной экспедицией против Сербии генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек, его, Потиорека, офицеры украсили по обочинам виселицами с телами священнослужителей и стариков, а придорожные канавы заполнили трупами детей и женщин… Воевода Путник, протягивая Мишичу эти депеши, предостерег, как делал всякий раз после падения Шабаца, когда поступали неблагоприятные известия с фронта: «Не забывайте, Мишич, что этот генерал-фельдцегмейстер Потиорек в одном из своих зловещих приказов назвал сербский народ «вонючей, грязной, преступной нацией». Напомните об этом сербским офицерам. Постоянно напоминайте им об этом, если не хотите стать конюхом у швабского фельдфебеля».

А воевода Степа в связи с этим рассказал, как германцы привязали старика-мельника к мельничному колесу, подняли заслоны и пустили воду, колесо поворачивалось, а они всякий раз, когда старик показывался над водой, кололи его штыками: мстили за эрцгерцога Фердинанда и герцогиню Софию.

Шофер сигналил; от самого Крагуеваца он гудел не переставая. Адъютант, высунувшись в окно, кричал, чтобы люди освобождали дорогу генералу. Пожалуй, это, да еще то, что он проезжал мимо их страданий, мучило Мишича больше, нежели брань, долетавшая до его слуха, и взгляды людей, в которых он читал порой ненависть: ведь он из тех, кто разделял вину за их горе и беды. Он просил адъютанта Спасича не кричать на забрызганных грязью, измученных людей, которые бросили все и не знали, куда, собственно, бредут, а капралу-водителю запретил гудком пугать детей и скотину.

Однако дорогу уже сплошь забили беженцы; с запада отчетливее доносились артиллерийские залпы, было за полдень, очевидно, до Мионицы им засветло не добраться. А он должен приехать и принять командование у Бойовича и сегодня же приступить к работе.

С чем он придет к Первой армии, чтобы все, от командиров дивизий до последних обозников и санитаров, сразу почувствовали и поняли, что он намерен действовать? Сделать единственно возможное и необходимое? Каков его полководческий изначальный замысел, простой и ясный каждому солдату Первой армии, непостижимый для фельдцегмейстера Оскара Потиорека и спасительный для сербской армии? Наступление. Да, наступление. Это — главное. Однако наступление возможно лишь при определенных условиях. Наступление может привести и к поражению. Обстоятельства, время, соотношение сил — все влияет на результат наступления. Это усвоили от него даже самые тупые питомцы Военной академии, это любой поручик должен знать на экзамене по тактике и стратегии войны. Будь он на месте фельдцегмейстера Оскара Потиорека, какой бы приказ отдал он на завтра? Наступать. Да, гнать сербов дальше, не давать им времени собраться, гнать до полного уничтожения. Однако они с фельдцегмейстером Оскаром Потиореком, как понял Мишич еще во время сражения на Цере, судя по всему, военачальники, придерживающиеся различных принципов. Как бы распорядился сегодня вечером Оскар Потиорек, будь он на его, Мишича, месте, в Первой сербской армии? Тут надо разобраться. Ибо, какой бы самоуверенностью ни обладал человек, если он офицер, если он извлек хоть какой-нибудь урок из истории войн, прежде чем отдать приказ на завтра, он должен задуматься: что намерен предпринять командующий Первой сербской армией?

Глядя на толпы беженцев, Мишич непрерывно курил и негромко просил шофера, где можно, прибавить скорость. Однако, когда машина, забрызгав грязью женщин и детей, столкнула в кювет запряженную коровами телегу, он заметил шоферу, что тот везет не фельдцегмейстера Оскара Потиорека, но сербского офицера, родом из Струганика, что под Бачинацем, за Мионицей. Когда навстречу им попалась опрокинутая телега, он велел остановиться и приказал шоферу с адъютантом помочь несчастным и сам, открыв дверцу, давал советы. За это его осыпали попреками — не промолчали, не сказали спасибо. А когда Спасич, не выдержав, огрызнулся в ответ на грубость и оскорбления, Мишич сказал:

— Оставьте их, поручик. Несчастные люди должны быть злыми. Пока они злы, они могут терпеть и сражаться. Если люди меня ругают, значит, народ не утратил надежды.

Разъезжаясь с крытыми телегами, битком набитыми ребятишками, индюками и гусями, автомобиль съехал в кювет и застрял, тщетны были все усилия водителя. На просьбы помочь вытащить автомобиль на дорогу никто из беженцев даже не повернул головы; укутанные попонами, мешками, укрывшись от дождя под зонтами, мужчины и женщины угрюмо шагали по грязному месиву в неизвестность. Мишич выбрался из машины и вежливо просил женщин и мальчишек помочь. Те проходили мимо, лишь бросая исподлобья недобрые взгляды. Генерал Мишич обращался к другим. Те вовсе не слышали. Он махнул было плетью группе пожилых горожан, но обратился к ним без злобы:

— Помогите, братья, в бой спешу.

— Ты король? — спросил старик, тянувший одновременно корову и своего внука.

— Я не король, но я сербский генерал, друг.

— Вот вы, генералы, вместе с Пашичем нас сюда и привели, — бросил горожанин под фиолетовым зонтиком.

— Швабы вас сюда привели, а мы стараемся вернуть вас домой!

— Где у вас пушки? Шкуру вы с нас спустили своими налогами! Грабить вы мастера не хуже швабов. Что вы с Сербией сделали, пропади вы пропадом!

Люди окружили его, останавливались телеги. Генерала Мишича не обижала их ругань: злятся, гневаются, значит, еще могут держаться. И он терпел все наскоки — пусть людям станет легче. И хотел было сказать: дескать, человек проверяется в страдании, народ на свадьбе, а государство в войне, как вдруг кто-то из толпы крикнул:

— Да ведь это Живоин Мишич, дурьи головы! Как вам не стыдно? Мишич из Струганика.

Сердитые голоса стихли, люди рассматривали генерала, подталкивали друг друга, испытывая неловкость и стараясь укрыться от его взгляда, и лишь самые запальчивые не снижали тона:

— Что ж ты, брат, не говоришь, что ты Живоин Мишич? Не святой ты Никола, чтоб тебя все знали. Не угодник же ты, человече, чтоб тебя по усам угадать. Ну-ка, народ, давай, вытянем его чудище на дорогу.

— Будет ли спасение, генерал Мишич, скажи? Сумеешь их остановить? Что с нами станется?

— Есть нам спасение, братья и сестры. И остановим мы их, иначе быть не может! Коли будем делать все, что надлежит делать людям. Тороплюсь я, счастливого вам пути! — По лицам он видел: им бы хотелось услышать гораздо больше, — а у него нету для них других слов; он слышал выстрелы австро-венгерских гаубиц — артподготовка перед наступлением, и добавил: — Держитесь друг за друга и не поддавайтесь беде, люди. Помогите армии в ее терпении и вере. Клянусь вам, скоро вернетесь домой. — Он отдал честь по-военному и сквозь обруч наступившего молчания пробрался к автомобилю, который с трудом выполз из грязи и, непрерывно гудя, стал подниматься в гору.

На подъеме ему попалась вереница пустых артиллерийских повозок и группы раненых, способных самостоятельно передвигаться; автомобиль снова остановился, потому что солдаты не уступали дороги. Впервые увидел генерал солдат своей армии. Они не давали ему проехать, хотя знали, что в машине может находиться только Верховный командующий или воевода Путник. Раненые ругались со штатскими, не обращая внимания на автомобильные гудки и крики поручика Спасича. Мишич ниже натянул на лоб кепи: не хотелось, чтоб сейчас узнали. Адъютант вылез из машины, чтобы навести порядок в обозе, застрявшем из-за опрокинувшихся телег беженцев. Огонь вражеской артиллерии продолжался.

Ведь это Главица! Здесь он сдавал экзамен на капитанский чин: действия батальона в арьергардном бою. Тогда сдал на «отлично». А как теперь, с армией? И сдавать не перед Путником, как тогда на экзаменах. И не перед престолонаследником Александром. Он не исполняет присягу, данную королю; ничтожно мало это обязательство перед лицом таких страданий. Перед теми, кто бежит и мокнет под дождем, не зная, куда идти, перед этими зареванными девчонками, которые хлещут коров, перед этими ранеными солдатами, раздетыми и разутыми, перед теми, кто ругал его во время всего пути от Крагуеваца, перед ними держит он сегодня экзамен. Ему захотелось с Главицы, от дикой груши, взглянуть на позиции своей армии: поспешно выбрался из машины и стал подниматься к старому грушевому дереву, под которым когда-то он называл отметки высот членам комиссии Генерального штаба, указывал позиции рот и взводов, не глядя на карту, потому что это были его родные места.

Вон там, на этих самых склонах, он пас коз, во время каникул бродил по лугам; уже будучи командиром дивизии, расположенной в Валеве, проводил учения. Он встал под дерево, прислонился спиной к стволу, приподнял со лба кепи: впереди лежали горы и взгорья, сливавшиеся с облаками; в долине разматывалась Колубара, белело Валево, сейчас занятое врагом. Не раз, будучи офицером, стоял он здесь под деревом и, глядя на этот пейзаж, думал, что нет лучшего места, чем это, где можно разводить сады и погибать. Воспитать, защитить, похоронить. Горы словно нарочно расположились так, чтобы было удобно размещать дивизии, по склонам — полки, на взгорьях встанут батальоны, роты — на сбегающих вниз откосах; Колубара прикрывала тылы, и передовые части преодолевали ее без плавучих средств… Вот она, позиция его армии. И позиция Шестой армии фельдцег-мейстера Оскара Потиорека. Здесь предстоит сперва остановить, а затем погнать ее через Дрину и Саву. Только чем и когда? Как это сделать с уполовиненной армией, без артиллерии? Если он не одолеет Потиорека разумом и волей, чем же тогда? Счастье крутится вокруг женщин и денег, в судьбы народов оно не заглядывает.

Буковик и Кралев Стол опирались на Мален, Мален — на Сувобор, а тот — на Раяц и Рудник, который горбился, подминая гребни подъемов Гукоша; Колубара, разливаясь, заполняла долину, речные потоки соединялись, холмы раздвигались, обходя долину и толпясь вокруг нее; пропастям несть конца; дороги, истончаясь, обрывались; австро-венгерская армия исчезала в лесах, утопала а трясинах, ее заметал снег, она замерзала на Малене, Сувоборе, Руднике…

Но как поступить сегодня? Чего не предвидит Оскар Потиорек в действиях сербского командарма? Великое сражение начинается великим замыслом. Беззвучно, столкновением интеллектов командующих, внушал он своим слушателям на лекциях по стратегии. Но умалчивал о том, что у каждого истинного полководца есть два противника: вышестоящий начальник и собственно неприятель. И ему тоже придется противостоять двоим: воеводе Путнику и генерал-фельдцегмейстеру Оскару Потиореку. Путнику не подчиниться, Потиорека разгадать. А как быть с командирами дивизий, с начальником штаба армии? Это тоже противники, которых нужно одолеть. Что сделать с тысячами отчаявшихся, несчастных людей, составляющих его армию и лелеющих мысль о том, как бы поскорее разбежаться по домам?

Впереди и внизу дорога была забита, закипала толпами беженцев и солдат, скотина и пушки вперемешку с пустыми зарядными ящиками; беженцы перемешались с солдатами, которые, измученные боями и отступлением, вышли из подчинения раненому и растерявшемуся генералу Бойбвичу и теперь растекались по дорогам, селам, грабили, таяли, уходили, обратив спину швабам.

Прежде всего — найти конец и начало хаоса и превратить его в планомерное отступление. Установить порядок в несчастье, придать форму и направление поражению. Дабы поражение и несчастье стали выносимыми. Разобраться во времени, запутанном и устремленном в бездну. Встать с ним лицом к лицу. Что приготовил на завтра фельдцегмейстер Оскар Потиорек, когда он достигнет Колубары? Куда он направит главные силы? На Белград или на Крагуевац?

Адъютант доложил, что дорога расчищена. Глядя прямо перед собой, Мишич поспешно вернулся в машину и закурил. Они двигаются дальше, но все медленнее. На дороге каша — солдаты, женщины, скот, телеги. Он перевел взгляд на лес: борьба за существование начинается с установления порядка в этом хаосе, с превращения хаоса в порядок, здесь сомневаться нечего. Отделить солдат от беженцев, детей и женщин, разграничить их страдания. Построить солдат в колонну, немедленно.

Дождь не прекращался. Как и выстрелы германской артиллерии. Темнело. На Медничском гребне обрывался день. Все погружалось в самое себя, в страх.

Бачинац. Жива ли еще та дикая черешня, которую он обирал в тот день, когда у него погибли козы и дядя так отделал его палкой, что матери на руках пришлось нести сына на становище? Внизу, под Бачинацем, лежит Струганик, там отцовский дом, братья, дальше кладбище. Пошел четвертый год, как он не слышал про беды и заботы близких. Самое позднее через три дня швабы опустошат здешние загоны, хлева, погреба. Подожгут просторный белый дом, его родной дом, пропахший золой и буковым дымом. Сгорят и те черные лохани, в которых хранилась мука; он, даже став поручиком, верил в свои детские страхи, будто в этих лоханях, зарывшись в муку, живет древний дух Струганика…

3

Автомобиль стал, упершись в застывшую толпу — беженцы, солдаты, скот; все глядели, как офицер наказывал солдата.

Солдат, за которым гнался офицер, перепрыгнув через канаву, встал на пригорке под сливовым деревом; офицер поскользнулся, упал в канаву с мутной водой; солдат кинулся обратно, чтобы помочь офицеру выбраться, а тот, стремительно вскочив на ноги, выхватил револьвер, хрипло рявкнул:

— Бросай оружие!

Солдат долгим влажным взглядом обвел толпу, потом его глаза встретили повторный приказ командира и дуло направленного на него револьвера, он снял с плеча винтовку, недоумевая, нужно ли снимать сумку с патронами и украденной ковригой хлеба, медленно пошел к другому дереву, прислонил к нему винтовку и положил сумку, еще медленнее вернулся к своей сливе и, в лопнувших опанках, рваных крестьянских штанах, ветхой куртке, в опаленной огнем шапке, потемневший и мокрый, прислонился к дереву, опустив руки, без страха и вызова глядя на горы, откуда доносился гром германской артиллерии.

Офицер снял с себя ремень и изо всех сил принялся хлестать солдата по голове и заросшему худому лицу; у того свалилась шапка, он вцепился руками в ствол дерева, упираясь в него затылком, пытаясь спрятать голову в ветках, приноравливаясь к ударам, но глаза не закрыл; в промежутках между ударами он видел и людей, и скотину.

Его рота стояла на дороге, слушала свист офицерского ремня; группами подходили солдаты, останавливались, смотрели, молчали, вокруг них застревали женщины и овцы, коровы и горожане с чемоданами; старики пользовались остановкой, чтобы укрепить груз в телегах или переложить котомки. Дети из повозок смотрели, как офицер бил солдата.

На телеге подъехали Джордже Катич и Тола Дачич, тоже остановились; Джордже осматривал лошадей, Тола слез, пробрался через толпу: этот мученик под сливою — не один ли из его сыновей? Убедившись, что человек, у которого по лицу текла кровь, не из Дачичей, он встал у изгороди и огорченно заговорил перед онемелыми, озябшими и грязными людьми:

— Вот смотри, народ, на свой позор и запомни, что бывает со швабскими шпионами! Вот такие, как этот, под сливой, границу поломали, армию возмутили, паразиты. Потому мы и бежим так безголово, мать их, потому швабы наши дома грабят, жгут и убивают все живое, что под руку попадает. Глядите, люди, в поучение себе и детям своим.

— Тола, ты спятил? — крикнул ему Джордже Катич. — Какой шпион, в штанах у тебя шпионы! Мученик он. Босой. Мужик наш. Что ему предавать, когда все погибло. Не связан он, а терпит. Где у тебя винтовка, слепой? Ой, черная страна наша! Ой, несчастный народ, войско жалкое, черная Сербия! Что смотрите, солдаты, неужто не стыдно? Убейте вы этого гада с погонами! Беги, солдат, несчастный. Беги, если ты мужик. Круши нас, немец, еще худшее мы заслужили.

А генерал Мишич слушал и размышлял, как ему поступить.

— Бьет неприятель. Бьют офицеры. Хлещет дождь. Все бьют друг друга, люди. Сербское войско, прости тебя бог, — продолжал Тола Дачич. — Не хнычьте. Этот безумец детей насиловал, а несчастная мать узнала его и к командиру пришла, я своими глазами видел, как было. Только палкой и можно из серба человека сделать, только под палкой мы не звери. А что, если б это мой сын был? Молчи, дерьмо, жри грязь, будь он и мой сын, пускай, раз он дома сербские грабил, девочек портил и шпионил для швабов. И тебе, солдат, стыдно орать. Меня зовут Тола Дачич, из Прерова я, четыре моих винтовки палили за короля и отечество. Четыре, слышишь? Одну на Цере поломали, там она и осталась. А три еще дело делают, пока бог велит. И откуда ты такой и кто из всех, сколько вас тут вижу, больше солдата уважает, чем я?

— Чего разболтался? Молчи! — ткнул его кнутом в бок Джордже Катич и шмыгнул от позора к своей телеге.

Генерал Мишич, на машину которого никто не обращал внимания, приказал шоферу ехать вперед. Автомобиль скатился по дороге и резко затормозил перед толпой, люди отступили в канаву, полезли на изгороди.

Выскочив, адъютант открыл дверцу генералу: Живоин Мишич, отбросив недокуренную сигарету, стремительно пошел, перешагнув канаву, в сливовый сад.

Последний раз просвистел ремень, хлестнув солдата по руке, и упал на землю; отпустив толстый ствол дерева, за который держался, солдат, с искаженным лицом, стоял неподвижный, покорный, руки но швам. Он уставился в красную подкладку шинели, потом перевел взгляд на генеральские погоны, которые косым взглядом успел заметить и офицер, успел нагнуться, поднять ремень и еще стремительнее выпрямиться, повернуться и стать по стойке «смирно» перед генералом Мишичем; тот внимательно его рассматривал: этого он не обучал стратегии, этот у него в дивизии не служил, этого он не знал. Нет, он знал его — оробевший барчонок и палочник. Ради сабли, а не ради битвы за свободу стал он офицером. За спиной Мишича слышался шепот:

— Сам Живоин Мишич, люди. Он, Жуча, он самый. Красную подкладку и погоны видал? И усы желтые. Этот человек — чтоб беду нашу сбыть. Опоздал, брат. Как хочешь — никогда не выходит. А я тебе говорю: этот швабам кол вобьет. Кремень мужик!

Генерал Мишич подошел к офицеру, сорвал погон; поручик пошатнулся, а генерал сорвал второй погон и бросил его в кусты.

— Он уговаривал солдат бежать, — хрипел офицер. — Отказался на пост выходить, господин генерал.

— Я вас об этом не спрашивал. Какого вы полка?

— Командир роты третьего батальона первого полка Дунайской дивизии первой очереди.

— Доложите командиру полка о своем перемещении на взвод. Когда осознаете, что такое солдат, обратитесь к командиру полка, чтобы он подумал, можно ли вам доверить роту. И запомните, сударик: один господь бог может быть жестоким и несправедливым. А командир обязан быть добрым и справедливым. Убирайтесь с моих глаз! — Он повернулся к солдату и посмотрел на его избитое, залитое кровью лицо: горец, упрямый, знакомо ему, что такое мука, и терпеть еще может; этот сумеет повернуться лицом к Дрине и броситься вперед. Мишич поднял руку к кепи и козырнул солдату. А сказал тихо, так, чтобы только тот его слышал:

— Это день твоей судьбы, солдат. Умойся и садись в машину. Поторопись, — добавил, глядя на растерявшегося человека с бессильно повисшими вдоль тела грязными руками. Мишич вышел на дорогу, встал на пригорок перед столпившимися солдатами, беженцами и поздоровался: — Помогай бог, герои!

Под дождем и грохотом австро-венгерских пушек люди безмолвно смотрели на него, ответив не сразу, как полагалось, да и не все. Смотрели строго и озабоченно. Эти тоже могут повернуться лицом к Дрине и броситься в атаку, сделал вывод Мишич. Такие попусту не боятся. На что надеяться, спрашивали их взгляды. И он им ответил:

— Построиться и двигаться дальше. Скоро стемнеет. Следует найти продовольствие и ночлег.

— Грязью поужинаем. Водой из лужи напьемся. В кустах переспим.

Люди оглядывались, ища солдата, который это прокричал. А Мишич не хотел его видеть, понимал: такой все может. Такой из окопов не убежит.

— Завтра будете ужинать из кухонь. И ракию получите. А ночлег ваш зависит от шваба. Если он не поспешит тебя убить, будешь спать под крышей. — Генерал говорил спокойно, не повышая голоса.

Офицеры шепотом подавали команды.

— А что с Сербией будет, Живоин Мишич? — угрожающе крикнул кто-то из беженцев.

— Ты погляди, народ, каков генерал? Генерал, а вылитый мужик. Живоин Мишич, а похож на всех сербских солдат! — громогласно удивлялся Тола Дачич. — Сними с него шинель и кепку, увидишь его за любым плугом и с мотыгой. Мужик вроде нас самих. А попробуй не послушай его, если можешь и смеешь. Вылитый мужик-мученик. И только посмейте, сукины сыны, не поверить ему! — вопил Тола Дачич.

Начавшие строиться солдаты стояли, разинув рты, и смотрели на генерала.

— Мы должны работать и думать, братья. Много и сообща работать. Но прежде всего нужно остановиться и не задницей повернуться к врагу, а встретить его лицом. Взглянуть ему в глаза. Тогда он испугается и сам нам спину покажет. А вы разойдетесь тогда по домам.

— Именно так, и по-другому нельзя, генерал Мишич. — Тола Дачич отделился от толпы и направился к нему: он хотел поздороваться с ним за руку, чтобы в Прерове потом рассказать, как он здоровался с генералом Мишичем, да и для сыновей может пригодиться.

Джордже Катич, стыдясь своего знакомства с Толой Дачичем, хлестнул лошадей и поехал канавой.

Генерал Мишич козырнул всем и поспешил к автомобилю; Тола Дачич устремился за ним, однако дорогу ему преграждали женщины и старики, с которыми он недавно спорил, они сталкивали его в канаву.

— Чего ждешь! Влезай, солдат! — приказал генерал наказанному солдату, на лице которого не обсохла кровь. — Как тебя зовут?

— Куда я такой? Драгутин. Испачкаю все, господин.

— Быстрей умывайся и садись, Драгутин. Будешь мне помогать. Приедем в штаб, скажу, что тебе делать. — И сел в машину, следом за ним Драгутин.

Мотор зафыркал, заработал.

— Давай простимся, генерал Мишич! — кричал Тола Дачич. — Четырех солдат дал я державе, заслужил, чтоб ты со мной попрощался.

Мишич приказал остановить машину, открыл дверцу и протянул руку Толе Дачичу:

— Ты большего, друг, заслужил. Дай бог уцелеть твоим сыновьям, прощай!

— А ты запомнишь мою батрацкую руку, мои мозоли, генерал Живоин? Меня зовут Тола Дачич, из Прерова я.

— Запомню. Счастливо тебе!

— Погоди, генерал, еще об одном у тебя спрошу. Сколько тебе лет, Живоин Мишич?

— Пятьдесят девять мне, Дачич, — закрывая дверцу, ответил генерал.

— Хорошо. Помнишь начало, а видишь и конец. Дай тебе бог легких лет жизни, Живоин Мишич.

Тола Дачич положил руку на крышу автомобиля, обдавшего его грязью.

— Быстрей, как можешь! — приказал Мишич шоферу, закуривая. — Откуда ты родом, Драгутин?

— Село мое Бресница, в Мачве.

— Кто дома остался?

— Сыну было десять годов, и отец. Летом германы их убили, когда через Дрину перешли. Сожгли дом мой и все хозяйство. Был у меня еще брат, холостой, погиб на Чеврнтии, когда через Саву переправлялись. А теперь вот еще, может, есть, а может, и нет их у меня, девочка трех лет и жена.

— Дай бог, чтоб живы были, Драгутин.

— Если бог захочет, все может.

— О чем сейчас говорят солдаты? На кого злятся?

— На судьбу, господин генерал. Кое-кто и ругается. Иные молчат, боятся, кабы хуже не было.

— Выстоим, Драгутин!

— Вам лучше знать.

— Ты тоже знать должен. Куришь?

— С тех пор как узнал, что дома случилось, душа табак не выносит.

— В штаб приедем, ступай к врачу, даст тебе мазь от кровоподтеков. На холоде может хуже стать.

— Пройдет и это, господин генерал. Мог убить меня человек, а опять же не вышло.

— Ты был виноват?

— А когда солдат перед офицером не виноват? Будь я офицером, кто знает, может, и плоше его был бы.

— Хорошо говоришь, Драгутин. Надеюсь, так и поступать будешь. Станешь у меня вестовым.

4

Автомобиль опять остановился: солдаты отнимали у крестьянки гусей, та кричала, понося и державу, и Пашича; шофер сигналил; адъютант Спасич, высунув голову в окошко, кричал на солдат; те воевали с бабами, которые кидали в них грязью; гуси гоготали. Поручик Спасич, выскочив из машины, схватил за шиворот высокого здоровяка солдата в германской офицерской шинели, а тот, столкнув Спасича в канаву, в наступившей после рева мотора тишине кричал:

— Ну и пускай Мишич. Пускай сам господь бог. Три дня нам жрать не давали, а она гусей везет. Швабы придут, так она им жареного гуся подаст, а то и свое бабское дело в придачу поднесет… Дай мне снаряд, я ей покажу гусыню.

Этот тоже пойдет в атаку, отметил про себя генерал Мишич, радуясь словам и силе солдата.

— Драгутин, вот тебе два динара, отдай бабе за птицу. И Спасича позови.

Драгутин вернулся в сопровождении солдата, державшего под мышкой гуся. Став смирно, парень отдал честь автомобилю, выглядывая, кто в нем сидит.

— Помогай тебе бог, герой!

— Я не поверил, господин генерал, что ты и есть Мишич. На гуся вот поспорил. А есть охота, дорогу сожрать готов.

— Ты какого полка, солдат?

Тот пристально посмотрел ему прямо в глаза: зачем ему имя? В чин не произведет и награды не выдаст, а по шее выйдет. Сибин погиб, вот пускай его и сыщет, коли надо.

— Сибин Милетич, село Шливово, уезд Паланка, — выпалил, не сводя глаз с генерала — не сердится?

— В каких войсках служишь? — Генерал наслаждался — вот человечина!

— Был фейерверкером в артиллерийском дивизионе Моравской дивизии. От Шабаца — наводчиком у орудия, пока швабы не отняли у нас батарею.

— Как же это так, солдат, швабы отняли у вас орудия?

— Да вот сперва ударили гаубичным и уложили всех, кроме меня. — Парень умолк, глядя в усы генералу: не верит. — Вам лучше знать, на войне всякое случается. А я как раз отошел по большой нужде.

— Твое счастье, — улыбнулся генерал Мишич.

— Ну, меня тогда в пехоту откомандировали, а я считаю — неправильно это. — Хорошо, улыбается дядька. Попросить у него что-нибудь или майору Ракичу фитиль вставить?

— Скоро мы получим новые орудия и достаточно снарядов, и ты опять займешь свое место. А пока, Милетич, работай винтовкой. Она тоже солдатский инструмент. Прощай, солдат! Иди поскорей в свою роту. И гуся прирежь, подохнет он у тебя!

Автомобиль подпрыгнул и, трубя, ринулся вперед. Солдат наступил на оставленный им след, победоносно и словно бы на что-то собственное, принадлежащее только ему. Долго смотрел на рифленый след в грязи, потом на автомобиль, черный, качающийся из стороны в сторону, который вонзался в толпы беженцев, солдат, скотины. В окошке виднелась голова генерала. Солдат мстительно шагнул по автомобильному следу, заговорил негромко, но гневно, другие солдаты, все еще растерянные, смотрели на него.

— Кому в этой заварухе угадать, что есть истинное и лучшее? Зачем я ему свое имя наврал? Из-за какой-то вонючей гусыни, которую всегда можно без особых хлопот за шею схватить? А об орудии ничего не сказал, что мне могло бы пользу принести. И где мне теперь с генералом Мишичем снова сойтись?

Он сердито отхватил тесаком голову птице. Солдаты и беженцы еще некоторое время глядели на него, а Алекса Дачич, держа тушку за шею, чтоб поменьше текла кровь, говорил и себе самому, и им:

— О люди, кто мне поверит, что я разговаривал лично с генералом Мишичем? Ясно мужик сказал: хватит швабам задницу показывать. Слыхали? Услышите, все услышите, когда он погромче скажет. Ух, солнце ему божье пусть светит, и ему, и покойному Сибину Милетичу! Его, почившего, запомнит генерал. Как, зачем, дурья твоя башка? Когда меня наградят звездой Карагеоргия, пусть знает, что это я.

Он зашагал по дороге, обгоняя овец и городские фиакры, битком набитые барынями, не обращая внимания на окрики извозчиков, требовавших, чтоб он убрался с дороги. Когда человек рождается сыном Толы Дачича, он видит живого генерала именно тогда, когда пользы в том нет. Почему на Мачков Камень не приехал, пропади он пропадом? Вот там бы ему поглядеть следовало, как мы картечью выкашивали батальон швабов. А он явился, когда я за гуся сражался!

— Пайя, Милое, видали, как я с генералом Живоином Мишичем беседовал? О чем — это мое дело. Когда майор Ракич спросит, вы только скажите, что генерал окликнул меня из автомобиля и мы с ним беседовали, пока по цигарке из газетной бумажки не выкурили. Больше вы ничего не знаете. А гусыню, само собой, по-свойски поделим.

Громыхал фиакр, извозчик кричал, барыни кричали, чтоб он ушел с дороги. А ему все хотелось шагать по автомобильному следу. Уж так хотелось! Пока ночь не настанет, по автомобильному генеральскому следу. Назло им. Война может кончиться, все к чертовой матери пошло, а он даже капралом не стал. Дважды командир батареи представлял его к повышению, а за Майков Камень — к медали. И ничего, все испортил майор Ракич. Ладно, попадется он в темноте где-нибудь вот так на дороге — стреляла винтовка, а чья — неизвестно. Три месяца воюет, оглох от грохота пушек, а ни одной звездочки не добыл. А ведь есть люди, которые уже унтер-офицерские лычки пришивают. И слыхом не слыхали, как над головой гаубицы гудят. Словно дядюшка у них сам господь бог, а ему майор Ракич норовит сапогом по загривку. И еще в пехоту загнал. Пока-то ротный его узнает, пока-то батальонный о нем услышит, Сербия войну и закончит. Когда уходил воевать Алекса, глядел на Прерово, дал себе клятву и обет вернуться обратно или офицером, или богачом с мешком дукатов, а без звездочек или дукатов домой возврата ему нет. И после войны опять служить у Джордже Катича и Адама — нет, лучше вовсе не жить.

— Не ори. С дороги не сойду! А зацепишь меня своей телегой, получишь пулю в брюхо. И везешь ты не снаряды, а баб. Вот и объезжай, если тебе к спеху.

Может, и неплохо, что его отправили в пехоту. Винтовка за спиной, по нынешним временам, когда воз с тыквами опрокинулся и кругом все головы потеряли, такой стрелок может куда угодно податься. Пару вот эдаких экипажей провеять. Не одни тряпки, сахар да рисовую крупу волокут они в чемоданах. Вон какие бабы, между грудями сумку с дукатами вполне уложить могут.

В эдаких-то чемоданищах не одни только платья да туфельки. Зеленые розочки и эмблемы модной торговли на шляпках — из Шабаца. Из Шабаца хозяин. А раз у него баба такая дебелая, значит, и кошелек соответствующей толщины. Если далеко не уедут, как стемнеет, он их пощупает. Сундук тесаком. Если б ночью через какой городишко пройти да по лавкам, по мануфактурным, прогуляться — колониальный товар, приправы, кофе, — мешка б два набил. А кому это сейчас надобно? Сейф нужен. Солидный какой-нибудь сейф. Двинуть по нему несколько раз железкой, он и расколется, как тыква. Потом в Прерово — ночью придет, до рассвета уйдет, никто не увидит, никому не скажет, что принес да где схоронил. А погибнет, пусть все к определенной маме катится!

— Милое, нам какой-нибудь городишко на пути попадется? Дочку им офицерскую, то подыхаем в кустах, то утопаем в грязи, надоело. Как считаешь, Пайя, куда поехал генерал Мишич? Он сюда заехал не для того, чтоб миры пировать да забавляться. Верно говоришь. Этот прикрикнет, да ярмо подтянет. Никогда не поздно голову сложить. Наверняка нам не то говорил, что думает, сохранить хочет нас сейчас, когда приперло. У него подкладка красная на шинели, погоны сверкают, под ногами сухо, над головой не капает. А пешком он разве что по комнате и расхаживает. Посыльный с адъютантом в рот ему смотрят. Такое надо защищать. Запомни, что я тебе говорю. Этот нас опять к Дрине вернет. Как это чем? Или не слыхал, как все офицеры, только мы в армию попали, одно и то же твердят: надо сложить голову за отечество. А тебе и знать не дано, что такое отечество. Ты погибнешь, а внакладе от этого и держава, и баба твоя. Кто державе станет налог платить, если все мужики полягут! А должен кто-нибудь штаны носить. Ты, слушай, когда стемнеет, от меня не отходи. Я вот тоже насчет чемоданов прикидываю. Одеяло нам ни к чему. Только то, что в мешок да в карман сунуть можно. Не беспокойся, не сорвется. Темнеет.

5

При въезде в Мионицу автомобиль застрял в толпе солдат и нагромождении фуражных повозок. Штатские и военные, понося друг друга на чем свет стоит, дрались за хлеб и ракию, которыми торговали местные жители. Беженцы требовали, чтобы им дали проход, ломали заборы: люди и скотина хлынули по дворам и огородам, в криках и проклятиях хозяек. Тщетно подавал сигналы шофер. Адъютант призывал офицеров навести порядок и обеспечить проезд генералу Мишичу; офицеры, глядя друг на друга, кидались на смешавшиеся роты и батальоны, однако солдаты не обращали внимания на угрозы и крики.

Генерал Мишич внимательно всматривался в измученные лица солдат. В их глазах, кроме отчаяния, он видел только страх — страх перед швабами — и ни в ком не замечал испуга другого рода — испуга от невыполненного приказания, неисполненного долга. Этим страхом солдат обороняется от ощущения гибели и сражается против неприятеля при любых обстоятельствах. Солдат остался один на один с разгромом и мукой. Один перед лицом смерти. Он утратил доверие к командованию, а это значит — и к государству, и к родине; одновременно с утратой этого доверия растворилось и то боевое сознание сербов, с которым эти же самые солдаты победили турецкую и болгарскую армии. Сейчас в их душах поселилась безнадежность. С полудня проезжает он, Мишич, через войска и нигде, ни в чем не замечает руки командиров. Офицеры смешались с толпой, и различить их можно только по мундирам или по тому, что некоторые из них остались верхом. Беженцы подавили армию, развалили ее своим страхом и своим беспорядком. Плачем женщин, детей, ревом скотины. К страданиям армии люди добавили свои страдания. Перегрузили солдата мукой, лишили веры в то, что он защищает и народ, и себя самого. Жертва утратила в глазах солдат всякий смысл. Необходимо немедленно отделить беженцев от боевых частей. Самое главное сейчас — отделить заботы армии от забот гражданского населения. Разделить их. Чтоб они не захлестывали друг друга. Но дорога узкая, разбитая и одна для всех. Всегда у всех нас и на всех одна дорога. Такая уж наша страна и такая доля. Если генерал- фельдцегмейстеру Оскару Потиореку удастся в течение ночи перерезать эту дорогу, то Первая армия развалится окончательно.

Адъютант Спасич бился с солдатами, не желавшими убрать с дороги фуражные двуколки. Так не годится, поручик. Но сам он, генерал, сейчас не должен вмешиваться. Не следует начинать ничего, что не увенчается успехом. Любое исходящее от него приказание должно быть таким, чтоб люди могли его выполнить. В противном случае Первая армия будет существовать лишь на оперативных картах Верховного командования. В сутолоке и давке затерялся Спасич. Шофер не переставая сигналил. Драгутин избегал смотреть на то, что происходило впереди; скорчившись, он прятался от взглядов солдат, стыдился, что сидит в машине с генералом.

— Позови поручика, Драгутин.

Толпа пьяных и обезумевших, оборванных и грязных солдат, проклиная державу и господ, кинулась на автомобиль, чтобы его перевернуть. Подходящая встреча нового командующего перед штабом армии; разъяренные солдаты прижимали лица к стеклу, чтоб увидеть его, и не видели. Тогда уверенным движением Мишич сам открыл дверцу и встал лицом к лицу с разбушевавшейся стихией. Солдаты разом умолкли, замерли, застыли рядом. Теперь с ними можно поздороваться:

— Помогай вам бог, герои!

Некоторые откликнулись даже слишком громко. Он обратил внимание — отвечали не все. Правда, все отступили в канаву, где текла грязная вода. И чего-то ждали. Ни слова не позволить им сейчас произнести; он сел обратно в машину. Офицеры проложили дорогу, вытянувшись, стояли в грязи.

— Извините, господин генерал. Но это развал.

— Это всего лишь тяжелое положение, поручик. Оно может превратиться в развал, если офицеры будут себя вести подобным образом.

И новая схватка в пути: солдаты повалили в канаву свинью, один колет, остальные держат за ноги, а вокруг — крики, вопли, проклятия женщин, плач детей. У Мишича не было больше сил все это видеть. Принимать в таком виде армию от прежнего честолюбивого командующего, офицера, тщеславие которого не уступало его разуму, а храбрость превосходила знания, было мучительно, мучительный конец мучительного дня, начало еще более мучительной ночи. А ведь это край, где он родился; каждое деревце ему здесь знакомо. И это решающий день в его собственной судьбе. Он и Драгутин сейчас единое целое. Стоят на одном и рождены во имя одной цели.

Медленно, с трудом пробивалась машина к корчме, перед которой были привязаны к деревьям штабные лошади. Вестовые и ординарцы стояли под навесом и, разинув рот, глядели на остановившийся автомобиль. Мишич вылез, поздоровался и увидел, что мост через Рибницу запружен людьми и подводами; гражданские и солдаты дрались за право переправиться первыми, а прибывавшие люди и телеги увеличивали беснующуюся толпу. Брань и крики женщин висели в воздухе.

Здесь начало неоглядного хаоса, который концентрируется в этом месте и отсюда, усиливаясь, разливается по дорогам, чтобы повсеместно, до самой Шумадии и Поморавья, донести ужас военного поражения и растерянность лишенных крова людей. Здесь, на мосту через Рибницу, единственном мосту на пути отступления его войск и продвижения вражеской армии к флангам Второй и Третьей армий, именно здесь и следует начинать борьбу. Первый бой всегда с самим собой. Кто проиграет его, проиграет и последний.

Он направился к дверям корчмы, медленно, волоча ноги: есть ли у него та сила, которой, по мнению Верховного командования, он будто бы обладает? Не опоздал ли он? Не конец ли это последнего боя? Почему с таким ехидством и неприязнью смотрят на него вестовые и ординарцы? Долго преодолевал он эти пятнадцать шагов до порога корчмы.

Войти в помещение, забитое местными крестьянами и беженцами, было невозможно. Хаос в войсках начинается хаосом в штабе: армия перемешалась с беженцами, командный состав армии — с гражданским населением. Прежде всего отделить заботы армии от забот гражданского населения. Чтобы они не лишали друг друга последних сил. Это самое главное. Стоя у входа, он слушал упреки беженцев.

— Почему вы не приняли ультиматум, если вам нечем воевать? Толкнули народ в пропасть, а теперь убегаете от него. Куда вы бежите? Валево сдали. Почему вы не можете найти место для решающего боя и с честью сложить головы? Куда вы идете? Такие огромные военные займы, а снарядов не хватило и на три месяца. Почему армия разута и раздета? О чем думает этот Пашич? Позор! Где ваши союзники? В душу их английскую, французскую, русскую.

— Мы победили Турецкую империю и Болгарское царство, одолеем и Франца Иосифа. А вы в чужие дела носа не суйте.

Это произнес генерал Бойович. Со своего места Мишич его не видел. Не станет же он перед всем собранием принимать командование армией. Это не тот штаб, в который он намерен войти.

— Спасич, сообщите людям в корчме, что я прибыл. — Застегнув все пуговицы на шинели, он встал у притолоки.

Адъютант расталкивал штатских.

— Расходись, народ, генерал Мишич прибыл! — слышался его зычный голос.

Люди отступали, поворачивались к двери. В плохо освещенной комнате Мишич едва различал лица; про кого-то он слышал, некоторых знал по имени. Но никто не выходил, ждали, не торопились. Он откашливался у двери. В комнате устанавливалось молчание, нарушаемое шепотом: Мишич. Штатские отошли, офицеры, сидевшие за столами и угощавшиеся горячей ракией, встали по стойке «смирно». Он молчал, неподвижный и немой, ожидая, пока корчма опустеет. Местные жители, его земляки, здоровались, снимая шляпы и меховые шапки. Он почти не отвечал. Смотрел на них строго, словно прижимал к стене; друг за другом, глядя прямо перед собой, точно в чем-то провинившись, они молча и стремительно шмыгали мимо него, растворяясь в толпе, бушевавшей снаружи. По-прежнему неподвижный, он ожидал, пока выйдет последний из штатских.

В углу комнаты, у окна, на оттоманке лежал с перевязанной ногой генерал Бойович. Взгляды их наконец встретились, столкнулись, ожили неприятные воспоминания о конфликтах и взаимных оскорблениях во время совместной службы в Генеральном штабе и войны с турками. Мишич не спешил здороваться с Бойовичем. Пусть до конца тот испытает свой позор. И чувствовал, как в душе у него возникает ощущение превосходства, презрения победителя; Бойович получил приказ Верховного командования, его сменили не только оттого, что он ранен; пусть приподнимется, если не может встать. Генерал должен понимать, кто в данной ситуации старший. Воинский устав имеет силу и для генерала Бойовича. И наступившем молчании лишь оконные стекла звенели от артиллерийской канонады и отдаленной винтовочной стрельбы. На дороге — скрип телег, крики, мычание и рев скотины.

— Входите, Мишич! — гневно произнес генерал Бойович.

Мишич молчал, по очереди разглядывая офицеров: он знал всех. Начальник штаба Хаджич, карьерист и франтоватый барчук. Займется административными делами и составлением донесений командованию. Это он умеет. Но есть и способные люди. И сторонники Аписа. А вот этот, что оперся о косяк, майор Савич, с тринадцатого года, когда Мишича уволили на пенсию, не здоровался с ним на улице. И толстяк Джурич отворачивался, делал вид, будто не замечает. Подполковник Рашкович перестал бывать у него дома. Профессор Зария — а этому что здесь надо? Устроился в штабе, ожиревшее сердце. Беззлобный болтун. Пригодится на случай бессонницы. Он-то рад, улыбается. Капитан Лукич, игрок и бабник, свистел Мишичу вслед с лестницы Офицерского собрания, когда Путник уволил его из Генерального штаба. Остальные в большинстве своем способные офицеры.

— Чего вы ждете, Мишич? Я ранен, да и постарше вас, — с возрастающей злобой повторил Бойович, приподнимаясь на локте.

Мишич продолжал рассматривать офицеров, оценивая про себя их достоинства. В его глазах, в выражении лица упрек: если нет порядка в штабе, то его нет и в армии, господа штабисты. Он шел между столиками с недопитой ракией в стаканах и стопках, приблизился к генералу Бойовичу, приветствовал его сначала по-уставному. Тот нехотя принял протянутую руку.

— Как ваша рана?

— Этот вопрос вам следовало оставить на конец.

— Так я и сделал. А перед этим я видел на дороге то, что мне надлежит знать. И здесь, в Мионице, когда находящиеся под вашим командованием солдаты намеревались перевернуть мою машину. Да и тут, в корчме…

— Однако, если зрение мне не изменяет, вы прибыли живым и здоровым… — прервал его генерал Бойович.

— Да, я жив, но покрыт грязью и весьма встревожен.

Бойович сел, вытянув вперед раненую ногу, и вдруг стал кричать:

— Целый месяц я долбил Путнику и вам, что моя армия изнемогает, что половина офицерского состава погибла или получила ранения! Тщетно умолял послать артиллерийские снаряды и обмундирование для солдат. А вы, лично вы, сколько раз мне на это отвечали: «Вы должны выдержать с тем, чем располагаете!» Чем, господин Мишич? С кем я мог оборонять Валево? Мои люди устали и подыхают в канавах от болезней. С позиций больше некому выносить раненых. Мертвые остаются незахороненными. Те же солдаты, которые победили при Куманове и на Брегалнице, после Майкова Камня и Ягодин сейчас стали мародерами и дезертирами. Если еще живы…

Генерал Мишич знал и этот голос, и эти факты. Его интересовало лишь, что думают о них офицеры штаба, поэтому он сел за ближайший стол и стал пристально вглядываться в людей. О других фактах следовало здесь говорить. О тех, что труднее увидеть. О тех, что не доказывают поражение, но пробуждают надежду и укрепляют волю выстоять и выжить. Почему иронически улыбается начальник оперативного отдела? А другие угрюмы и кажутся оскорбленными. Сторонники Аписа вроде бы торжествуют. Всеобщей бедой они подтверждают закономерность своих заговорщицких планов. Этим надо сразу укоротить рога. Они будут думать иначе, причем именно так, как нужно ему. Он закурил.

— Минувшей ночью у меня разбежался целый полк. Путник приказывает расстреливать дезертиров. Могу я расстрелять целый полк? Извольте сами выполнять приказ Путника!

— Приказ о расстреле дезертиров, мне думается, не понадобится выполнять. Об остальном я, насколько сумею, позабочусь. Вас ожидает автомобиль, и я предлагаю вам тотчас же ехать. Чтобы засветло подняться на Главицу.

— Я бы желал в соответствии с уставом передать вам дела, — неуверенно возразил генерал Бойович, обеими руками поднимая раненую ногу.

Мишичу хотелось поскорее покончить с подобной церемонией, и он ответил:

— Мне хорошо знакомо положение армии, а об изменениях, происшедших в течение сегодняшнего дня, доложит начальник штаба. Желаю вам счастливого пути и скорейшего выздоровления!

Генерал Бойович, сердито разглаживая свои длинные острые усы, пронзил его взглядом, поднялся, опираясь на оттоманку, подбежавший адъютант поддержал. Генерал оттолкнул его локтем.

— Возьмите вещи. Желаю вам успеха в предприятии, господин Мишич!

Мишич потушил сигарету и встал, протягивая ему руку.

Однако генерал Бойович лишь козырнул и повернулся к офицерам, вытянувшимся по стойке «смирно».

— Спасибо за сотрудничество, господа. Вы честно исполняли свой долг перед королем и отечеством. Я убежден, что вы так же будете служить и при новом командующем армией.

И пока офицеры друг за другом подходили к генералу Бойовичу прощаться, Мишич вышел на крыльцо корчмы. На мосту через вздувшуюся Рибницу словно бы еще более безнадежно затянулся узел; никак не могли разойтись телеги обоза и обезумевшая скотина, воцарилась настоящая паника. Со стороны Валева и Бреждья, подгоняемые воплями и криками, подступали новые лавины войск и беженцев вперемешку со скотом. А германская артиллерия, действуя размеренно и энергично, поддерживала огнем свою пехоту, усиливая ее сосредоточенный и плотный огонь в Нижней Подгорине. Сперва установить порядок здесь, в штабе, затем на мосту. Но начинать с моста. Тут начало превращения хаоса в разумный порядок и разгрома в продуманное отступление, которым будет руководить он, генерал Мишич, а не только генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек. Какой же приказ нужен первым? Не приказ даже, а слово, мысль. В сумерках сильнее пошел дождь, тяжелее стали предчувствия. Он услышал, как отъехал автомобиль, и повернулся к офицерам.

— Садитесь, господа, — произнес он и сам сел за центральный столик.

6

Майор Савич, тот, что не здоровался с ним после его увольнения на пенсию, подошел к столу, чтобы собрать рюмки и стаканы. Мишич позволил офицеру исполнить эту обязанность официанта, даже не посмотрев.

— Полковник Хаджич, доложите о положении в дивизиях. И о вашем последнем распоряжении.

Полковник приказал приготовить лампы и составить столы так, чтобы на них было удобно раскрыть оперативные карты.

— Лампы зажгите, чтобы мы хорошо видели друг друга. Положение на фронте армии я знаю, и мне карта не нужна. Если вы не знаете на память опорные пункты, читайте. Говорите только о том, где с утра есть изменения.

Хриплым, простуженным голосом начальник штаба не без некоторой растерянности называл позиции войск Первой армии, отмечая направления удара Шестой армии Потиорека. Генерал Мишич молча и сосредоточенно барабанил пальцами по столу и, пока Хаджич перечислял номера дивизий и полков, мысленно видел всю местность как на ладони: там горная цепь круто обрывается в долину с грабовыми рощами, где течет речка, пересыхающая в засушливые годы, а сейчас вздувшаяся, что, правда, не является препятствием для наступающего врага, который довольно настойчиво теснит Моравскую дивизию и последовательно осуществляет тактический маневр преследования отступающего противника; да, с этой крутизны со скалистыми обрывами и хвойной порослью германец не сумеет спустить орудия, на перевале и в буковом лесу можно долго сопротивляться при отступлении, хотя бы два дня, чтобы внести спокойствие на этом участке фронта, а затем побатальонно отступать на взгорье, дубовый лес, луга, ручей, что вращает мельницу, распаханные полоски полей, сливовые сады, которые поднимаются к солнцу и подступают к самой околице сел, были б снаряды, могли бы тут орудия поработать, а два полка отоспались бы тем временем в селах и горячую пищу с кухонь получили; для Дунайской дивизии второй очереди неудобно; волны пашни и кустарник спускаются к церкви, а поля вдоль Рибницы, до впадения ее в Колубару, — место для действий артиллерии, здесь картечь свое слово скажет; итак, Дунайскую целиком переместить на перевалы и хребет Бачинац. Защищать его, скалу за скалой. Ни в коем случае не отдавать. Укрепиться, и оттуда, с Бачинаца, в наступление на Валево. Поначалу допустить швабов на перевал и в ущелье — а там штыком и гранатой; если не сумеем удержать поляны и пашни вокруг Маричева Бука, то по Чертову Потоку, только ночью, надо отступить к становьям и ельнику — здесь, в засаде, мог бы передохнуть и подкормиться девятый полк. Дунайская дивизия второй очереди образует прочный заслон в перелесках и на перевалах у подножья Сувобора; если не сумеем атаковать сразу, будем заманивать генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека в чащобу, куда он не сможет подтянуть свою артиллерию, — там смыкаются крутые откосы, перекрещиваются речки, все запутывается и переплетается, ни шагу не сделаешь! А тут уж сама земля с непогодою будет работать на нас. Сувобор и Мален — вот они, армейские резервы. Мои стратегические резервы.

— А что происходит, полковник, в армии фельдцег-мейстера Оскара Потиорека? Будьте добры, скажите, чтоб мне липовый чай принесли.

— Противник продолжает действовать энергично, господин генерал.

— Резервы в бой вводит? Как у них со снабжением? Как они себя чувствуют в жидкой сербской грязи? — Он не сводил глаз с офицеров. Почему они улыбаются этим вопросам?

— Нельзя сказать, чтоб им было сладко. А вводят ли резервы, нам не известно.

— Нельзя сказать, Хаджич, чтоб им было и очень тяжело в наступлении. Сдается ли кто-нибудь нам из наших славянских братьев?

— В эти дни разве что от безвыходности. И только боснийцы. Из хорватов и прочих лишь образованные.

— И что вы, господа, все вместе можете мне сообщить о противнике? Зверствует он в Валеве?

— О Валеве мы ничего не знаем. Сегодня германская гаубица ведет огонь с позиций, на которых вчера ее не было. Больше узнать очень трудно. Свежих пленных нет, поскольку мы непрерывно отступаем, — заговорили сидевшие ближе к нему.

— Вы настолько мало знаете о противнике, что не в состоянии отдавать дивизиям разумные распоряжения. В армии воцарился страх, а командование — во тьме. Швабы вас гонят, а вы убегаете и смотрите по картам, куда он дошел. Хаджич, немедленно передайте в дивизии приказ: сегодня ночью от всех полков на позициях выслать сильные разведгруппы и взять языков. Завтра до полудня представить мне исчерпывающие сведения о противнике.

— Нас бьют отсутствие снаряжения, артиллерии, численное превосходство… А не более храбрые солдаты и лучшее командование. Это общее мнение, господин генерал.

— Подобное общее мнение, полковник, повесьте козлу на рога! Поскольку то преимущество, о котором вы говорите, всегда будет на стороне неприятеля. Такое преимущество является основной предпосылкой его наступательного оперативного плана. Не будь этого, Австрия не напала бы на Сербию. Если мы станем ждать или рассчитывать, пока сравняемся с неприятелем количеством и снаряжением, то к рождеству он нас прогонит в Македонию. Мы должны отдавать себе отчет, господа офицеры, что нашему противнику мы сможем успешно противостоять лишь в том случае, если будем обладать более тонким мышлением и более крепкой волей. Если будет выше боевой дух наших войск. Я имею в виду более качественную работу командного состава и солдат. И ничего иного. — Он умолк, глядя на них по очереди, лица он видел плохо; кое-кто прятался за спинами сидевших впереди; и все-таки он заметил у некоторых улыбку, иные хмурились, подталкивали друг друга локтями; он считал про себя тех, кто обнаруживал веру, таких было большинство, точно. И продолжал уверенно, негромко, твердым голосом: — Прежде всего необходимо это безмозглое бегство превратить в стратегическое отступление. А отступлением мы называем оставление худших позиций ради того, чтобы занять лучшие и создать условия для последующего продвижения к Дрине. Наша страна мала для того, чтобы отступать по-кутузовски, рассчитывая на время и пространство. Не забывайте, пока вы работаете со мною, того факта, что наша армия — крестьянская. Она защищает свой дом и своих детей. Цель ее — защита собственной жизни, собственного существования. Во имя этой цели сербская армия все может и все смеет. Однако и ее командование должно отдавать себе отчет в том, чего этой народной армии оно приказывать не должно. Я полагаю, что до самого конца войны мне нечего вам будет сказать более важного. А теперь за дело. Немедленно установить порядок перед мостом через Рибницу. Я хочу, чтобы по Миокице шли войска, а не орды. Сперва пусть перейдет реку народ, и, только когда пройдут женщины, дети и скот, переправятся войска. Савич, ступайте на мост и наведите порядок.

Полный, крупный майор неохотно поднялся, взглядом ища поддержки начальника штаба.

— Разрешите, господин генерал. Помимо меня, на мосту нужен офицер повыше чином.

— Нет, майор. Порядок на мосту могут установить не погоны, а твердый и уверенный в себе человек.

— Я постараюсь, господин генерал.

Мишич наблюдал, как неторопливо тот выходил; слушал крики на мосту и звуки вечерней атаки на позиции Моравской дивизии.

7

Мишич сел у окна, через которое был виден мост на Рибнице и все, что там происходило. Его первый оперативный приказ по армии должен быть выполнен. Это первый бой. Если генерал его проиграет, кто знает, что будет потеряно завтра. Сумерки сгущались. У моста майор Савич, обнажив саблю, тщетно пытался атаковать людской водоворот, закупоривший мост, над которым уже висели стойкие облака разрывов, в то время как винтовочная пальба со стороны Колубары сливалась в единую устрашающую мелодию со стуком колес, скрипом дерева, гулом растерянной людской массы под дождем на раскисшей дороге.

Майор Савич размахивал саблей и колотил солдат, которые рвались на мост, не обращая внимания на его вопли и удары.

Неверно, навыворот, палочник. Солдату в казарме отвешиваешь пощечину за непослушание, а воина бить нельзя. Такого мученика сейчас никто не имеет права унижать.

Хаос становился все более опасным. На берегу, откуда наступал неприятель, толпа увеличивалась. Майора Савина больше не было ни видно, ни слышно. Мишич обернулся к офицерам, которые молча стояли возле столиков и вдоль стен, наблюдая, как он созерцает мост. Надо послать еще двоих-троих, поумнее. Он назвал их, порекомендовав вести себя иначе, чем Савич.

— Господин генерал, разрешите доложить. Командир Моравской дивизии сообщает, что позиции на Колубаре должны быть немедленно оставлены. Утром противник выйдет на шоссе и перережет нам пути отступления.

— Это не должно случиться, Хаджич.

— Мы должны обеспечить переправу войск и обоза через Рибницу. Здесь две батареи Моравской дивизии. Пусть беженцы переправляются завтра.

— Чтобы сегодняшнюю ночь они провели на том берегу Рибницы?

— Иного выхода нет, господин генерал. Если мы не хотим принести в жертву обе батареи и весь обоз Моравской дивизии. Это стало бы катастрофой.

— Мы не можем допустить, чтобы завтра противник издевался над попавшими к нему в руки беженцами. А вам я рекомендую выбирать менее звучные слова и лучше — сербские, когда вы докладываете о своих выводах.

— Но чем-то мы должны пожертвовать.

— Надо действовать так, чтобы ничем не жертвовать. — Мишич повернулся к окну, схватился за раму, не сводя глаз с моста. А если они втроем не сумеют навести порядок? Битву за мост и наведение порядка нельзя проиграть. Придется послать и Хаджича, этого «элитарного офицера», каким его считали в Верховном командовании. Он смотрел в окно и ждал, что предпримут те три офицера. Он слышал слова их распоряжений, заглушаемые блеянием овец на противоположном берегу.

Улыбаясь, к нему неслышно подошел профессор Зария, мундир на нем, казалось, был с чужого плеча. Губы и лицо его выражали страстное желание поговорить. Перед войной он славился тем, что по утрам в кафе «Москва» мог рассказать, что снилось минувшей ночью видным белградцам; знает ли он настолько армию или хотя бы штаб?

— Садитесь, профессор. Если не считать насморка, вы здоровы?

— Я счастлив, что вы приехали, господин генерал. Хотя и осталась лишь минута до полуночи. — Он говорил негромко, доверительно.

— Я сказал бы, профессор, что для кого-то полночь пробило еще тогда, когда армия стояла на Ягодне. Проблема времени, знаете ли, зависит от часов и отсчета. У разных людей разные часы. У каждого в свое время бьет полночь.

— Я здесь штабным писарем, и можете себе представить, каковы мои познания в стратегии и тактике. Но все ведь видно. Теперь нас может спасти это Негошево[68], помните строку: «Пусть случится, чего быть не может».

— Мне кажется, поэты назвали невозможным именно то, что люди единственно должны делать ради своего существования. А невозможное у сербов, мой профессор, это, мне думается, действовать умнее неприятеля и обладать силой терпеть больше него. Делать то, что можно сделать. И непременно больше того, кто сильнее. Когда речь идет о жизни, для нас, сербов, я не знаю иной тактики и стратегии. — Он повернулся к собеседнику спиной и, прихлебывая липовый чай, вновь углубился в изучение ситуации на мосту.

Офицерам лишь на миг удалось задержать движение, но пехота тут же бросилась вперед еще более яростно и неудержимо.

— Я думаю, это лишь трата невозместимого времени, господин генерал, — с нескрываемым раздражением произнес у него за спиной начальник штаба Хаджич.

— Так не будет, полковник. Там на мосту мы должны остановить время. То, что на циферблате генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека.

— Эту стихию не остановить даже пулеметом.

— Но командир обязан.

— Надо решать, господин генерал, когда и куда перемещаться штабу армии. Неплохо было бы в спокойных условиях разработать план.

— В данных обстоятельствах и вопреки всем правилам штаб армии сегодня вечером не тронется из Мионицы. Мы останемся здесь до рассвета. Армия должна видеть, а народ знать, что мы здесь.

На мосту раздались револьверные выстрелы. Вспыхнула перебранка. За рекой громче замычала скотина. Битва на Колубаре стала ощутимее и грознее. Проходившие мимо корчмы вперемешку с женщинами — у некоторых на руках дети — солдаты вслух угрожали тем, кто пытался револьверами остановить их на мосту. Мишич воспринял это как угрозу самому себе. Сила ее заключалась не только в отчаянии солдат. Все, что попадало в поле его зрения, что он видел и слышал, пронизывало ощущение близкой гибели. В эту Рибницу, куда он упал от страха с бревна той грозовой ночью, когда учитель в наказание велел ему принести кувшин с водой, отыгрываясь на нем, что не сумел палкой наказать другого мальчонку за кражу грецких орехов, — в эту самую Рибницу нынешней ночью он может лишь последний раз в жизни упасть с моста. Испытать судьбу. Должно. И он сделает это. Сейчас поздно менять решение. Все в штабе восприняли бы это как поражение. Первое решение — и неудача. Послать Хаджича, всех штабных отправить на мост? А что, если им тоже не удастся? Не тот момент, чтобы ставить под удар авторитет всех сразу. Только бы не стемнело. В темноте действительно станет невозможно что-либо сделать, и тогда за ночь Рудник заполнит хаос и отчаяние разгрома. Он пойдет сам. Именно сейчас и именно на мосту должен он утвердить свою волю и проверить свою силу. Здесь он своей рукой должен обуздать растерянность и положить конец испугу армии и народа. Здесь паника должна отступить перед разумом и храбростью. Снова слышны револьверные выстрелы, блеяние, мычание, грохот гаубиц; повсюду на севере ведет бой пехота Моравской дивизии.

Мишич встал и, отойдя от окна, приказал подать ему коня генерала Бойовича. Отверг предложение Хаджича сопутствовать. К дверям подвели грязного, невычищенного коня.

— Чтоб я больше такой лошади не видел! — Он вскочил в седло с усилием, которое удалось скрыть, и направил коня на середину дороги, в толпу торопливо месивших грязь солдат. И остановился, чтобы его заметили, дали ему дорогу. Ждал, пока измученные, лишившиеся надежды солдаты в надвинутых на уши шайкачах осознают: перед ними командующий Первой армией. На мосту продолжалась потасовка между гражданскими и солдатами. Подходившие офицеры узнавали его, вытягивались, отдавали честь. Стали задерживаться и солдаты, разинув рот, козыряли.

— Помогай вам бог, герои! Остановитесь на перекрестке и постройтесь вот в этом саду. — Он не повышал голоса.

Люди, словно изумляясь, нерешительно топтались на месте. А перед ним к мосту раскрылась трещина, и стала видна утонувшая в грязи дорога. Не спеша он въехал в узкую и короткую расселину, сопровождаемый сбоку адъютантом, а сзади Драгутином. С трудом поместился в этой воронке ограниченного пространства, придавленного небом и стиснутого подвижными берегами людской массы, которая в любую минуту могла обрушиться на него и задавить: крепче уселся в седле, натянул поводья. С моста оторвалась волна вновь подошедших и залила проход перед ним, заполнила паузу доверия; он ускорил шаг коня, решительно пробился на мост — и тут потерял равновесие; никогда он не был в такой опасности, никогда на такой высоте не стоял над Рибницей, струившей внизу свои мутные воды; церковная колокольня на другом берегу, вонзившись в стремглав падавшее небо, приблизилась на расстояние плети; у него возникло желание ударить по этому унизительному страху, который вместе с сумерками взгромоздился на него самого, превратил в пугала людей, лица которых, изуродованные ненавистью, надвигались на него, подступали вплотную, подталкиваемые разрывами снарядов, блеянием овец и женскими воплями.

— Я приказываю солдатам остановиться! Стойте, люди! Я командующий Первой армией!

Толпа вдруг, точно перед внезапно раскрывшейся пропастью, замерла, зацепившись за него взглядом.

— Неужели вы оставите за своей спиной женщин и детей? Села вы бросили швабам, а теперь хотите, чтобы перебили ваших детей и ваш скот? Какой страх поселился у вас в душе, солдаты? Нам некуда бежать. Наша страна слишком мала, чтобы убегать. Что будет с нами, если мы кинемся в бегство?

Масса, до которой не долетал его негромкий голос, которая не видела его и по-прежнему стремилась поскорее, точно смерть была уже за плечами, перейти мост, всей своей мощью ударила по людям, остановившимся перед ним, а люди эти молча, но уверенно выдержали ее напор.

Глаза его увлажнились: Первая армия начала жить. От них, этих самых ближних, что узнали его и не смеют и не могут идти дальше, а хотят его слушать, родилась волна ожидания, передышки, и эта волна катилась теперь через мост на другой берег Рибницы. Его охватило острое чувство жалости к солдатам, униженным и врагом, и собственным бессилием.

— Воины, дети мои, повернитесь!

— Ты хочешь, чтоб мы все погибли? — прервал его вопль, и ему стало легче, так и обнял бы этого усатого унтера.

— Я хочу, чтобы нас меньше погибло, унтер-офицер. И чтобы мы все вместе начали бороться за жизнь. Гибнут те, кто убегает и не думает, остаются в живых те, кто защищается и рассуждает. Немец еще и до Колубары не дошел, а вы разбегаетесь, будто он вступает в Мионицу.

— Уходи с дороги! Чего ты хочешь от нас, Мишич? Ступай в Крагуевац! В Ниш! В Салоники уезжай! Оставь нас спасаться как умеем! Зря мы и до сих пор погибали!

Это наверняка гражданские, он искал их взглядом. Под давлением толпы мост наполнялся, люди теснились, солдат к солдату: хмурые, небритые лица, потрепанные шапки натянуты на уши. Если эти уступят, его сбросят с коня, растопчут, утопят в грязи. Однако он удерживался от крика, оставался строгим и решительным.

— Я хочу, чтобы моя армия перешла Рибницу за последним беженцем. Первая армия и в беде должна оставаться армией. И не мыкаться вот так, вы слышите, солдаты?

Крики заглушили его слова:

— Мы идем по домам, свой очаг защищать! Державу не можем! Пусть ее Пашич с французами обороняет! Ты хочешь кукурузой из пушек стрелять? Я босой! С мертвого снял куртку, а она мне тесна. Три дня ракией живу, а баклагу после боя наполняю! У меня дома всех поубивало, за что воевать, генерал?

Офицеры штаба кричали на солдат, приказывали замолчать, называли имя, чин его, командующего Первой армией.

— Говорите о своих бедах, солдаты!

— Не за что нам больше погибать, господин генерал, нечем нам больше сражаться. Я вот хочу голову свою унести целой.

— Стойте, братья, я ведь приехал сюда не для того, чтобы заставлять вас умирать. Я приехал ради того, чтобы мы вместе боролись за наше спасение. Мы должны остановиться и разобраться по ротам, батальонам и полкам. Клянусь вам головой, вы больше не будете убегать. Скоро наступит конец вашим мукам. К нам подоспеет помощь и снаряды.

— Это правда, господин генерал? — крикнул кто-то, чьего лица он не успел различить.

— Правда, герои. Правда, дети мои. Я не требую от вас какого-то чуда, но только то, что мы сами способны сделать. — На глазах у него были слезы, горло сводила судорога, — Эту страну я люблю не меньше вашего, и моя жизнь не дороже вашей. Послушайте меня, и вы увидите, что будет со швабами через неделю!

— А что нам делать?

— Позвольте мне пройти на тот берег и ступайте за мной. — Он слез с лошади. Передал Драгутину поводья и медленно, в такт тому, как отступали люди, пошел за ними, а они поворачивались, толкаясь, оставляли ему проход и один за другим шли за ним, пихая Драгутина, дескать, остановись ты со своим конем, нам, людям, его солдатам, нужно быть ближе к нему, командиру, который не оскорблял их, не угрожал им, не ругал, который не был похож ни на одного офицера.

Настоящего человека во всем сразу видно: появился в толчее когда телеги под откос покатились и встал перед самым дышлом, а ведь мог задницу в ямку спрятать не подставлять голову под снаряды которые вокруг сыплются когда не поймешь ни кто ты ни что ты ни куда тебе деваться под разверзшимся небом где от дождя все зубы сгнили а назавтра от мороза и снега уши и пальцы отвалятся может и останемся навсегда в канаве да яме всеобщей может случится как он говорит а если и с ним лучше не станет не выйдет так как он говорит тогда уж не на кого и не на что надеяться вот поглядим чего стоит этот человек с желтыми усами что в своей новой шинели и сапогах с вороным вестовыми и свитой появился в самый раз когда все перед глазами тьма накрыла чтоб никогда не бывать рассвету потому что и незачем рассветать если доля у тебя собачья и до войны и во время войны.

Даже офицерам из штаба армии, которые стали присоединяться, не позволяли солдаты отделить себя от него, продирались локтями, тесней жались друг к другу, не обращая внимания на требовательный шепот пропустить их вперед.

Он шел совсем медленно, ровно, сдерживая шаг, словно двигался на запад на сближение с германскими дивизиями, которые громили его арьергарды в вечерних боях. Может быть, именно сейчас и отсюда, с моста через Рибницу, Первая армия наконец повернула в сторону Дрины и Мачвы и начала борьбу против этой напасти, — борьбу, которой нет конца, пока швабы остаются в Сербии? На это многие солдаты способны, он замечал это, чувствовал у кого по голосу, у кого по повадке, по натруженным рукам. Если б им хоть трое суток поспать под крышей и поесть горячего. Передохнуть, пока подоспеют снаряды и студенты. В душах и в умах у них неурядица и мрак. Им необходима хотя бы одна победа. И доверие к своим командирам. Только и всего. Горячий ужин и спокойный сон. Путь преградил обоз, телеги вперемешку с городскими фиакрами, скотиной. Он перешел по мосту, остановился; от его имени солдаты убеждали женщин и каких-то гражданских, стремившихся во что бы то ни стало перейти мост.

— Офицеры, постройте войска слева, фронтом к цыганским хижинам. Артиллерии и обозу группироваться справа от дороги. Люди, подождите немного! Ну куда ты прешь? Армия тебя защищает, вот она — рядом.

Командиры бегом кинулись вдоль реки по пашням и огородам, выкликая номера своих рот и батальонов. Солдаты же смотрели ему вслед, ждали еще чего-то, строились медленно, неохотно. Мишич стоял на дороге, окруженный офицерами. В Мионице уже зажигали лампы. Дождь лил не переставая. Не прекращался и артиллерийский обстрел со стороны Бреждья. И винтовочный огонь от Колубары. Удержать, подавить безумие, хотя бы на мгновение убедить всех, что нельзя убегать сломя голову, но отходить следует планомерно, в полном порядке.

На берегу под голыми тополями постепенно возникал воинский строй. Рождался порядок. Утверждался, петляя в кукурузе, обретая силу во тьме. Вот уже возникла рота.

— Посмотрите, нельзя ли найти провизии и ракии для солдат. Разыщите любой ценой, Савич. Соберите интендантов. А вы, Милосавлевич, помогите собраться артиллеристам и обозу. Поинтересуйтесь, есть ли фураж для скота. Возьмите в Мионице, где сумеете. А по мосту сперва пропустите скот. За ним пеших беженцев. Потом упряжки. Валевские фаэтоны пойдут последними.

Люди, сидевшие в экипажах, ворчали, слыша его. С ними он объясняться не станет, его больше интересовало, как на берегу Рибницы возникали первые батальоны Моравской дивизии, формировался полк, рождалась дивизия. Вырастала Первая армия.

— Разложите костры, офицеры. Пусть люди отогреются. Скоро и хлебом разживемся.

Он закурил. По берегу Рибницы в темноте уже ломали плетни, разносили ограды, выдирали колья, с трудом, нехотя загорались огоньки. Дождь гасил костры; призраками над головами людей клонились тополя и ивы, за которыми гудела угрюмая, вздувшаяся река. По мосту шли женщины, двигался скот. Этого Мишич и добивался.

— Господин генерал, можно мне на дудке сыграть? — шепотом спросил Драгутин.

— У тебя есть дудка и ты умеешь играть? — и умолк: не оскорбит ли музыка несчастных? Но ведь многие воспримут это как вызов судьбе. А вызов судьбе — сила сербства. Драгутин хорошо знает, что сейчас нужно солдату. — Давай-ка, Драгутин, да погромче!

Солдат извлек из мешка дудку и неуверенно, с дрожью завел какую-то равнинную песню. Женщины накинулись на него с бранью и проклятиями.

— Играй, Драгутин, играй. Ты у меня теперь вместо гаубичной батареи.

Громче и увереннее звучала мелодия. Ее слышали строившиеся в ряды солдаты, ее слышали люди, в шеренгах двигавшиеся к кострам. У некоторых она вызывала злобу.

— Играй, — кричали другие.

Хорошо, шептал он и курил. На мост въезжали телеги, шла скотина. Этого он и добивался. Он прошел по берегу, встал возле моста. Дождь лил. Офицеры и капралы отдавали команды своим людям. Он смотрел. Пока неполных два батальона. Они росли, но медленно; с трудом уходили солдаты с дороги, отделяясь от гражданских. Он тут же, на месте сделал бы капралом солдата, который сумел бы сейчас громко рассмеяться. Повесил бы медаль за шутку.

Драгутин играл мелодию коло. Кто-то из офицеров громко ругался, грозил. Не угрожай сейчас, шептали губы генерала. Им, этим людям, промокшим и простуженным, дать бы по миске горячей фасоли. Или ракией наполнить баклажки. Он спустился с дамбы и пошел по огородам, ступая в глубокую грязь, неторопливо следовал вдоль шеренг, мимо солдат, корчившихся, коченея возле изнемогавших на дожде огоньков. Лиц своих воинов он не видел, и это ему мешало. Но, вероятно, они его видят, и он здоровался с ними, не спеша и тихо, чуть слышно говорил им:

— Страна наша мала. Некуда нам бежать. Швабы навалились на Сербию не для того, чтобы расправиться с негодными и дурными людьми, но чтобы с корнем уничтожить сербский народ. Представьте, сыны мои, что они творят сейчас в селах и городах, которые отняли у нас. Еще хуже и страшнее, чем было летом в Ядаре и Мачве. Потому что мы всыпали им на Цере.

Солдаты молчали; за спиной у них ревела бурная Рибница. Он слышал бы их дыхание и лязг зубов, если б не шум реки и не перестук колес зарядных ящиков, скрип и скрежет орудийных лафетов. Он повысил голос:

— Если мы хотим жить, мы должны остановить недруга и прогнать за Дрину. И мы можем это сделать. Клянусь вам своей жизнью, дети и братья мои, можем.

Солдаты задыхались от кашля. Простуженные, без шинелей и обуви. Насквозь промокшие, десять суток в окопной грязи. Им бы котел горячей ракии да побольше сахара. Он велел собрать командиров батальонов.

— Слушайте, господа. Солдатам сейчас необходима горячая пища. У нас нет времени варить фасоль, поэтому отправьте интендантов в Мионицу за котлами для ракии. Мешок сахара пусть прихватят у лавочника. И вот здесь же, чтоб они видели, поскорее сварите горячей ракии, чтобы досталось каждому.

Он вернулся на дорогу. Драгутин играл всем назло; старики и женщины поносили его. И солдаты-артиллеристы. Пусть злятся и обижаются, пусть ненавидят кого хотят и подряд всех на свете, только пусть не остаются отчаявшимися и подавленными. У Колубары перестрелка прекратилась. Артиллерия из-за Бреждья продолжала действовать. Если сегодня ночью или завтра утром неприятель перережет эту дорогу — единственный путь отступления Первой армии, — кто знает, где и когда он сумеет остановить своих людей. Вдоль канавы, мимо фуражных повозок вернулся он в корчму, сопровождаемый молчаливыми офицерами.

Он сел перед разгоревшейся печью подсушиться и согреться; в неровном свете лампы улыбалось лицо профессора Зарии. Тот устроился так, чтобы быть на виду. Единственное улыбающееся лицо, которое Мишич видел сегодня на всем пути от Крагуеваца до Мионицы, и за последние несколько дней единственное. Кроме лица маленькой Анджи, не расстававшейся с кошкой. Надо будет послать ей орехов из Струганика. Ему принесли липовый чай. Пригласив профессора Зарию сесть поближе, он предложил ему чаю.

Начальник штаба доложил, что противник силами до двух полков с тремя батареями гаубиц укрепился на левом берегу Колубары.

— Вы полагаете, он намерен на рассвете ее перейти? — Мишич спрашивал, дабы услышать еще что-нибудь, кроме такого сообщения.

— Полагаю, да.

Мишич молчал. Если это произойдет, выйдут крупные неприятности. Он потеряет обоз, тяжелую артиллерию, много народу окажется в плену. Части еще больше перепутаются, армия столпится и развалится под Сувобором. И будет еще труднее что-либо предпринять.

— А что наши проклятые союзники, господин генерал? Если они не думают о Белграде и Крагуеваце, то пусть хоть позаботятся о Салониках и Дарданеллах.

— О себе и о своей заднице позаботятся, профессор! — Он крикнул так, что все замолчали.

Рядом раздался винтовочный выстрел. Он прислушался: по дороге катил обоз, шли беженцы. И тут же второй выстрел.

Начальник штаба отправил адъютанта узнать, в чем дело.

А генерал Мишич принял решение немедленно отправиться на позиции к Колубаре и укрепить арьергарды. Ни в коем случае нельзя позволить швабам завтра перерезать шоссе Мионица — Верхняя Топлица. Он попросил еще стакан чая.

Вернулся офицер, которому было поручено выяснить, кто стрелял, следом за ним шел Драгутин, чье покрытое ссадинами и кровоподтеками лицо вызвало недоумение штабных офицеров.

— Из темноты в него! — Офицер указал на Драгутина.

— Прямо по тебе, Драгутин? — переспросил Мишич.

— Дважды. Когда я играл. Из темноты.

Генерал Мишич смотрел на огонь, плясавший в печке. Эти две пули из темноты предназначались ему, Живоину Мишичу. Он помолчал и сказал:

— Но ведь если зрело размыслить, Драгутин, то сейчас не до музыки. — И встал. — Давайте проверим арьергарды Моравской дивизии.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Темнота накрыла холмы, сливовые сады, луга; за спиной генерала Мишича, ехавшего верхом в середине группы, фыркали лошади и тяжко чавкала грязь.

И хотя ничего не было видно, он хорошо знал, где они едут и куда направляются. Все принадлежит ему, этой ночью все принадлежит ему. Он чувствовал, видел, осязал землю. Ту самую, испокон века мучительницу, которую сейчас топтали лошади его офицеров; понимал пот крестьянских работ и изнеможение от пахоты, всегда неизменные предчувствия беды, страх перед всем у этих людей в меховых шапках и шайкачах, угрюмых и озлобленных, тертых и битых. Вон они, здесь, солдаты, за плетнями, в ямках возле костров, сидят и лежат. Мокнут.

— Помогай вам бог, герои! Грейтесь, грейтесь. Носки высушили? Сухие носки здоровье берегут. А почему вон тех ребят, что в грязи уснули, не разбудите? Веток нарубите, камыша принесите. Я знаю, что вы устали, не спали несколько ночей. Но, братья мои и дети, у вас должна быть сила, чтобы не ложиться в грязь и в лужи. Остановим швабов, получите отпуск. Капрал, держи табачку, раздели на всех.

Конь понес его дальше, не успел он что-либо им пообещать. По этой дороге, где они сейчас едут, когда выпадают дожди, ни пройти, ни проехать ни телеге, ни скоту. Глина хватает лошадей за ноги, отрывает копыта.

— Помогай вам бог, герои! И чего вы, люди, огонек побольше не устроили? Швабы на берегу Колубары остановились, не бойтесь. Даже если сумеют на правый берег перебраться, далеко все равно не уйдут. А что нам еще остается делать — надо их задержать. И снова выгнать из Сербии. Как, чем? Да всем, что у нас, сербов, мужиков, есть. Я вас вот о чем спрошу: могут ли швабы дольше нас не спать? Могут ли они быстрее нас двигаться в наших горах по грязи и снегу? Могут ли они терпеть больший голод и холод? Может ли быть храбрей армия, которая невинный да честный народ убивает, а дома его грабит для своего императора Франца Иосифа, чем та, что защищает своих детей и родителей, своих жен и сестер? Я вас спрашиваю не для того, чтоб вы мне отвечали. Я уеду, вы себе сами ответите — кто должен проиграть войну.

Он дал шпоры коню, тот рванул, всадник едва удержался в седле, поехал к кострам и укрытиям. Донельзя истощена и голодна эта земля. Не удобряй ее, не затрачивай столько труда и усилий — травинки б не выросло. А теперь эту почву удобрит солдатский пот и кровь. Часовые в укрытиях остановили его, перепуганные.

— Не кричи, командующий армией едет! Помогай вам бог, герои! Что вы думаете, мужики, каково швабам-то в такую темень да под дождем? Представьте, как бы вы себя чувствовали в такую ночь где-нибудь под Веной, у какой-нибудь речки, в каком-нибудь лесу, когда ни языка, ни дороги не знаете. Мы сильнее, несравнимо сильнее их. Только нельзя того забывать, никак нельзя, что им страшнее, чем нам. Зато мы должны сметливее быть и дело делать. Постарайтесь, как сумеете, завтра до вечера удержать свою позицию. Не беспокойтесь, через десять дней мы другие песни петь будем. Прощайте, братья!

Он содрогался от их молчания и редких, всегда одинаковых слов неверия и безнадежности. Победа им необходима. На Бачинаце и Миловаце? Это самые высокие вершины перед Сувобором и Раяцем. Укрепиться там, выждать и погнать врага за Колубару. С Бачинаца и Миловаца начать возвращение на Дрину?

— Да, профессор, это лают собаки в моем родном селе. Да, мы проедем мимо. На дороге багряная глина. Чавкает, стонет, не отпускает.

…По ней, по этой самой дороге, мать его, распоротого, несла в Мионицу, а потом в Валево. Он помнил, будто это произошло сегодня, много раз мать и тетка рассказывали ему, всегда одними и теми же словами: взбесившийся серый бычок, не выносивший детей и овец, поднял мальчонку на рога. Вырвался у тетки с водопоя и бросился прямо на него, мать несла крынку молока и вела его за руку — только ходить начал. Бык вонзил ему в живот рог, вскинул голову, чтоб перебросить через себя, а мать плеснула из крынки быку в морду, тот, ослепленный, сбросил ребенка в молочную лужу и умчался в загон. И тут мать увидела страшную рану, из которой вываливались кишки ее сына, кровь его смешалась с молоком; женщина растерялась, онемела и не могла даже крикнуть. Подоспела тетка, схватила на руки и побежала с криком домой: «Скорее иголку с ниткой!» И стала зашивать ему живот, хорошо, подошел дед, обругал, замахнулся палкой велел к доктору в Валево! — хоть и тринадцатый ребенок, махонький, последыш. Мать в слезы на дедовы слова и скорей его на руках в Валево. Подробнее всего она рассказывала, как, закутанного в марлю, медленно, чтоб не повредить свежие швы, несла она его домой; несколько раз опускала на траву под изгородями, сбрасывала платок и молилась богородице, стоя на коленях над ним — букашкой, завернутой в белую ткань. Может быть, с тех пор она и прозвала его Букашкой…

По дороге, которой они сейчас с трудом пробираются, не пройти артиллерии и обозам генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека. И дорога эта сейчас работает на пользу Первой армии.

— Помогай вам бог, герои! Дрова нашли? Ладно. Разбирайте ограды. Вон там, чуть повыше, всегда стога сена были. Надергайте себе, нельзя лежать на ветках и мокрой траве. Да, парень. Меня зовут Живоин Мишич, и с сегодняшнего дня я командую Первой армией.

В стороне Валева и Колубары раздались два винтовочных выстрела. Еще.

И эти высокие изгороди, которых он очень боялся в детстве, — теперь не только границы этого «моего», чтоб остановить скотину, оградить пахотную ниву, покос, теперь эти изгороди стали государственными границами. Они тоже защищают и сражаются — задерживают неприятеля, рвут ему шинели, выкалывают глаза и ранят руки.

— Где-то здесь неподалеку, пониже того большого костра, есть давно пересохший колодец, надо бы взглянуть. — И генерал повернул коня.

…Колодец, куда только днем, около полудня, и то летом, когда собиралось несколько самых смелых ребят, лишь кто-нибудь один находил в себе храбрость заглянуть. На высохшем его дне, во мраке возле груды черепов сидел турецкий шайтан, дух тех турок, которых зарубили гайдуки, и ждал ночи, чтобы выскочить и пуститься гулять по речным долинам и перекресткам дорог. «А сейчас что он делает?» — спрашивали пацаны этого самого храброго своего товарища, склонившегося над черной дырой. «Сидит и дремлет», — шепотом, чтобы не разбудить шайтана, отвечал храбрец. «А какой он?» — кричали они из-за спины храбреца, оглядываясь и робея, готовые в любую минуту кинуться к стаду, спрятаться под брюхо баранам и козам. «Не меньше коня!» — «Почему коня?» — «Ушами стрижет, и голова как пень. Ой, как глазищи-то сверкают! Поглядите». И тут они пускались наутек. Он лишь однажды осмелился заглянуть на дно колодца и с воплем: «Уснул!» — запустил туда камнем. С тех пор они все стали кидать камни в башку уснувшему турецкому дьяволу…

Пулеметная очередь в долине, от Колубары. Тишина. Редкий лай собак.

— Придержите чуть, полковник. Вон там, в стороне, чернеет, это яблоневый сад моих братьев. Может быть, еще яблоки в кучах лежат. Не успели убрать. Поглядим-ка.

Спешившись, он отдал поводья Драгутину; ничего не различишь, слышно только дыхание вперемешку с фырканьем коня. Мишич направился к изгороди, ноги скользили. Хватаясь за волглые жерди, шел вдоль нее, искал калитку. У каждого человека на свете есть такой только «свой яблоневый сад» — место, где он может повалиться на «свою землю». Когда он мальчишкой впервые залез на дерево, то показался самому себе птицей, волшебным существом в поднебесье. Яблоня была первым деревом, с которого на приятелей и братьев, на скотину и теток он долго-долго смотрел с вышины. Земля, по которой он сделал первые в жизни шаги и по которой топал босиком, покрыта совсем иной грязью и совсем по-иному студена, совсем иначе на нее падать. Изгородь, рядом с которой он рос, стала для него первым препятствием, какое ему пришлось преодолевать на пути к цели, изгородь, где каждая доска принимала лик человека, хозяина, обретала его рост и его облик, — эта изгородь красноречиво говорила о жизни села. Генеральские сапоги скользили по мокрой траве, он цеплялся за мокрые холодные колья и сжимал их, словно это были ладони его братьев, соседей, земляков-струганичан. Его солдат. Стариков. Умерших. У фельдцегмейстера Оскара Потиорека сегодня нет «своей дороги», по которой он ступал босыми ногами; нет «своего яблоневого сада», где даже во тьме краснеют груды яблок; нет «своей изгороди», покрытой зеленовато-серебристыми лишаями. Он, генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек, сегодня ночью не вдыхает под дождем запах «своих» волглых лишаистых жердей, о которые ребятишками они раздирали рубашонки и перепрыгивая через которые отмечали свои первые человеческие и мужские победы. Он шагал вдоль изгороди, здороваясь с каждым врытым в землю столбом, мокрым и чуть тронутым гниением; дерево и изгородь — это крестьянин и село. Они рождены землею и солнцем, поставлены в землю, чтобы охранять это «свое», пока не истлеют. А когда истлеют, станут на суде доказательством межи. Межи и рубежа обороны. Силой и личностью перед селом и целым миром. Похвальбой перед прохожими. У каждого хозяина своя изгородь, по ней можно отличить крепкого хозяина от бедняка, молодого от старого, вдовье хозяйство от изобильного мужской силой. Каждую изгородь охраняет своя собака; он помнил глаза и голоса этих псов, сквозь щели в изгороди смотрел на них и слушал. А потом крепкое объятие деревянных жердей, серый обруч вокруг белых домов… Всего этого лишен генерал-фельдцегмейстер, все это презирает и ненавидит Оскар Потиорек.

Он наткнулся на распахнутую калитку — что тоже говорило о войне. И шел по саду, ощупывая кривые старые ветви. Голые и мокрые. Антоновка или пепин? Нет, другой сорт, те справа от калитки. А здесь некрупные и красные, висят до самого снега, до весны сохраняются. Белая, с кислинкой плоть, отдающая дичью. Он полез под крону, взялся за ствол, тряхнул — толстое, ровесник ему самому, дерево не дрогнуло. Потряс ветку — вроде упало одно? Зажигать спички не хотелось. Хоть и темень, а все видать. Только «свое» и видно в такой ночи. По изгороди пошел к месту, где обычно яблоки собирали в кучу, угодил ногами в нее. Нагнулся, жадно вдыхая запах. Вбирая его. Ему захотелось прилечь здесь, как бывало не только в детстве, но и когда он стал поручиком, капитаном, майором — он непременно уходил в отпуск, когда собирали яблоки. Ложился вечерами на сухую землю, покрытую листьями, между кучами яблок, наслаждался их ароматом и смотрел, как на небе высвечивает Млечный Путь, слушал, как укладывается спать село. Когда стал полковником, не приезжал больше на сбор яблок; теперь он генерал и не может укрыться возле этой кучи яблок. Опустившись на колени в мокрую, вязкую землю, нащупал антоновку и пепин. Жадно стал есть их.

Офицеры бродили по саду, жгли спички, искали яблоки. Где-то вдали, из глубины ночи, раздался выстрел.

…Здесь, в яблоневом саду, они со старшим братом, обхватывая по очереди ладошками дедову палку, гадали, кому из них идти в школу: семейству Мишич ей велено было послать в Рибницу одного ребенка. Сердясь, они цеплялись за палку, толкались, люто ненавидя друг друга и не скрывая этого от всегда озабоченного деда: в школу пойдет тот, чья ладошка окажется верхней. Дед строго внушал им, чтоб не жульничали, потому как он признает победителем того, кто обманывает, — тому и придется идти учиться в Рибницу. Когда на палке осталось место лишь для двух мальчишечьих кулаков и стало очевидно, что школьником суждено быть старшему брату, тот заплакал. Дед процедил сквозь зубы: «Чего боишься, Живоин? Хватай палку. Можешь пальцем уцепить, и для тебя хватит. Мелкий ты, к скоту не годишься, а тем паче мотыгой работать да косой. От тебя пользы хозяйству не будет, и, раз уж кому-то надо в школу идти, ступай ты, Живоин». Обиженный такой несправедливостью и насмерть разочарованный суждением деда, он с ревом кинулся прочь. Спрятался в густой траве, наступила ночь, а он не хотел возвращаться домой; так и останется здесь, пока не вырастет, а потом — в гайдуки. Станет гайдуком, а в школу — ни за что. Мать с фонарем разыскала его, взяла на руки. «Бедный мой Букашка. Лучше тебе в школу пойти, чем тебя нехристи здесь съедят. Все-то, сынок, на тебя бросаются: бычки, ребятишки, собаки. Укройся ты в школу, пока чуть-чуть не подрастешь». Он плакал вместе с нею и так и уснул у нее на коленях. Мать просидела с ним в траве до рассвета. А утром старший брат схватил его за руку и, нагрузив сумкой с фасолью и мукой, через горы и большой лес повел в Рибницу, в школу…

Офицеры окликали его, они набрели на кучу яблок.

— Я тоже нашел. Наберите побольше. Драгутин, в переметные сумы набери.

Он разгреб кучу яблок, пришлось даже сесть на них, мокрые колени застыли от холода. Яблоки скрипели под тяжестью тела. И он чувствовал, как они оползали, скатывались. Видел бы дед, что он сидит на яблоках, не миновать бы порки, не спасли б и генеральские погоны. Ему вдруг неодолимо захотелось увидеть румянец яблока, и он зажег спичку: сверкнуло пламя плода, вспыхнул огонек лета и осени, на миг, лишь на одно мгновение, и тьма стала еще более глубокой, поглотив и его, и яблоки. Дождь звенел по ним. Швабы их съедят, а то, что останется, сгниет. Он ел яблоки и упивался запахом точной мякоти. Два года он не был в деревне. И сегодня не зайдет в отчий дом. Когда дело будет закончено, когда ребята в Струганике будут бояться только турецкого шайтана в высохшем колодце, а в горах будут стрелять только охотники да шутники, приедет он в Струганик — провести ночь у родного очага, печь картофель и щелкать орехи — и поужинает горячим молоком, накрошив в него пепельно-серого кукурузного хлеба. Будет греться у огня и слушать рассказы женщин и стариков. И тогда он пошлет Луизе яблок, а Андже бабушкиных грецких орехов. Собственными руками он соберет их и упакует.

Лошади дрожали под дождем; разгоряченные, они зябли. Офицеры и солдаты охраны ели яблоки, хруст стоял в темноте. Он должен встать, надо двигаться дальше. Насовал яблок в карманы шинели.

И вот он снова ехал во главе своей свиты, крепко держал поводья, напряженно сидя в седле: дорога узкая, размытая, конь оскользался, погружаясь в грязь по колено; захотелось пешком пройти этой дорогой.

…Мать носила его в поле или тянула за руку, держа в другой мотыгу, а на спине сумки с хлебом для работающих мужиков; всегда грустная, она сокрушалась, сетовала: «Ох, и что ты такой у меня крошечный да маленький, сыночек? Дожить бы мне только, Букашечка, чтоб ты у меня подрос и баран с овечкой с тобой не справились, а от быка ты б сам сумел защититься. Дождаться б мне, милый, чтоб тебя боялись собаки и тетки, что попрекают меня да кусают за то, что последыш ты. Вон он, твой тринадцатый, последыш, кричат невестки. Увидеть бы тебя с косою между косцами и тогда умереть, родной…»

Они ехали лугом, где росло несколько высоких ореховых деревьев. Здесь подпоручиком он косил траву, чтобы мать видела: и он может косить. Косцы перекликались, коса свистела у него за пятками, пузыри лопались на ладонях; солнце пичугой порхало в небесах, колыхалось над Бачинацем, подпрыгивало над скалами; казалось, вот-вот разорвется сердце. А мать стояла на краю покоса, под орехами, смотрела на него, уменьшаясь, и Наконец вовсе исчезла. Когда, продвигаясь вперед, он достиг этих деревьев, ее уже не было; вечером она призналась: перепугалась, вдруг он не сумеет дойти до нее, не хватит у него сил, обойдут его братья и ровесники, потому и убежала домой…

Раздались выстрелы на последних постах арьергардов Моравской дивизии.

Он остановил коня на перекрестке. Отсюда дороги во многие села. Топот копыт разом стих, усталые, потные кони фыркали, дрожали под дождем; здесь, на этом перекрестке, осталась мать, когда его, привязанного к седлу, через Сувобор увозили в Крагуевац, в гимназию, а затем в Военную академию.

— Ничего, ничего. Все в порядке, полковник. Вы видите, различаете хотя бы вон тот утес? Если не видите, то, наверное, помните высшую точку на этой местности? Нет, не Стража, а Бачинац. Да, высота шестьсот двадцать. Припомните карту. На Бачинаце одна дивизия должна сесть покрепче. Дунайская второй очереди. На Миловаце мы разместим Моравскую. От Бачинаца и Миловаца начинается наш путь обратно, к Дрине и Саве.

Офицеры молчали. Не верят в армию или не согласны с выбором исходной позиции для наступления? Лошади трясли гривой, переступали, вздыхали. Внизу в селе коротко пролаяли два пса. Нигде ни огонька. В глубокой тьме клокотала река.

…К этим деревьям после его возвращения с войны против турок — он был поручиком — однажды осенним воскресным днем они пришли с матерью за орехами. Сидели на влажных опавших листьях, он колол орехи, а она их очищала, чтоб он не слишком пачкал руки, не сводила с него глаз и то и дело спрашивала: «И ты, Букашка, в самом деле сражался с турками?.. И сам, своими глазами видел турок?.. И ты командовал войском, Букашка, и люди тебя слушались? Эх, если б мне такое увидеть. Своими глазами, Букашка, увидеть, как ты командуешь солдатами, а они тебя слушаются… И ты говоришь, сынок, что сорок человек должны твой приказ исполнять?.. А ты не выхваляешься чуточку перед своей матерью, а, Букашка?..»

— Только сигарету выкурю, господа. А потом вперед, вперед…

…Те мучительные и жалкие победы над турками, чин поручика, война 1876 года и его успехи были радостью для матери. Все прочее вызывало у нее тревогу и опасения. По мере его продвижения по службе с матерью всегда одинаковый разговор шел, он отвечал всегда на одни и те же ее вопросы: «И теперь под тобою двести человек, которыми ты командуешь, Букашка, а?.. Говоришь, сынок, пять тысяч? Сколько же это — пять тысяч солдат, а?.. А беды не случится от этого, Живоин? Любо мне, как ты достиг разумом, что эти люди тебя слушаются, и не надо тебе царапать проклятую землю и деревья выволакивать с Бачинаца, что стал ты господином и держава о тебе старается. Только боязно мне, когда человек, кто-то из моих детей, многое может над людьми. Счастья от этого не бывает». В ту осень он уже был майором, и они опять собирали орехи: она очищала, он колол…

Ветер качнул ветки, засвистел наверху. В темноте возникли огромные кроны ореха. Он вдыхал резкий запах ореховой листвы. Вдали перестреливались две винтовки.

…А с тех пор, как она узнала, что он командует бригадой, перестала спрашивать о службе, о чинах, о продвижении. Просто молчала об этом. Сразу уходила, если братья или соседи заводили такой разговор. Так, с годами и ростом его чинов, она все более тревожно глядела на него, всматривалась куда-то в самую глубину его глаз, хотела что-то в них разглядеть. И провожала его, становясь еще более озабоченной и тихой, вот до этого самого перекрестка. Последний раз, перед смертью, не могла идти дальше калитки. Но повторила слова, которые произнесла при самом первом их расставании, когда брат закинул его на белую кобылу между мешками с провизией и сумами, набитыми вяленым мясом, потому что все мужики в доме и все старшие дружно считали его неспособным к крестьянской работе, пускай, дескать, отправляется в город искать себе хлеба без мотыги, тогда возле этой кобылы мать обняла его, прижала к груди, зарыдала: «Да хранит тебя господь, Букашка». Эти ее слова он слышал в минуты одиночества и горести. Их она произнесла и в последний раз, прощаясь навеки, в тревоге за его судьбу, потому что он «многое может над людьми», а когда умирала, последние слова ее были: «За одного Живоина боюсь». — «Отчего ж за него, он самый счастливый из твоих детей?» — «Пусть. Очень я боюсь за Живоина. Он ведь над людьми стоит…»

Вдали по-прежнему стреляли две винтовки. Выл ветер, сотрясая тяжелые ветки орехов, скрипел ими. Река, гудевшая снизу, из села, словно входила в него. Будь в живых его мать Анджелия, что сегодня ночью сказала бы она генералу, командующему армией?

Рядом о чем-то толковали офицеры, что-то говорили ему, о чем-то спрашивали. Он не понимал их слов. Сигарета потухла. Он зажег снова. Ее огонек во тьме стал как бы воплощением надежды. Он хотел, чтобы это было так, и двигал рукой, огоньком рассекая тьму над селом, над родным краем; он делал все более широкие и медленные движения — вел руку от Рудника, через Сувобор к Малену. Генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек не видит во мраке Рудника, Сувобора и Малена. Он не знает, что такое Бачинац. У него на карте это всего лишь высота шестьсот двадцать, господствующая над окрестностями Мионицы. Отличная оборонительная позиция, исходная для атаки на Валево. Нет, господа. Бачинац — это нечто совсем иное; нечто, что не обозначено ни на одной из карт Генерального штаба. Нечто, что известно только ему одному. Он остановил руку. Дрожь пронзила тело под мокрой, тяжелой шинелью.

— Поехали. Я первым, это моя дорога.

…По этой дороге, сидя на белой кобыле между мешками с провизией, он навсегда покинул Струганик и Бачинац и уехал в Крагуевац «за образованием». Мать осталась на перекрестке, глядя ему вслед. Недвижимая, прижавшаяся к изгороди. У нее за спиной желтела листва ореховых деревьев, заполняя небо, они выросли для других, не для него, выгоняемого братьями из отчего дома только за то, что он был самым младшим и самым маленьким. И когда он повернулся, чтобы еще раз посмотреть на мать, ее уже не было. Словно бы поглотила высокая изгородь. Ночью в каком-то селе на Сувоборе, где он лежал рядом с братом в амбаре, у которого плотно были заперты двери, тот сказал: «Не вздумай убегать, задушу как цыпленка». Он был осужден погибнуть где-то там, в неведомом пространстве, и наверняка убежал бы, если б ночь не была такой облачной, а тьма такой густой, совсем как вот эта сегодняшняя. И мать всю ночь шептала ему: «Да хранит тебя господь, Букашка…»

Его бил озноб, слезы обжигали глаза. Хорошо, что темно и дождь. До этого момента за всю жизнь не доводилось ему слышать более важных слов, чем слова матери на прощанье. Ни слова любви Луизы, ни первые звуки детской речи, обращенные к нему, ни похвалы трех королей, ни донесения о победах при Куманове и на Брегалнице, ни слова Путника: «С сегодняшнего дня вы мой помощник, Мишич» — ничто не значило для него столько, сколько слова матери «Да хранит тебя господь, Букашка»…

— По картам, господин Хаджич, вы, должно быть, знаете, что для нас нет лучшей дороги в данном направлении. И артиллерия должна здесь пройти. Нет такой дороги, чтобы по ней не могла пройти сербская артиллерия. Извините, наши дороги непроходимы только для неприятельской артиллерии. Нет, я не сержусь. Но утверждаю: обоз генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека должен застрять в этой грязи. Ладно, хорошо. Мы обсудим, когда приедем и разместим штаб.

Конь провалился в яму, с усилием выбрался; Мишич едва удержался в седле. Кто-то из его спутников упал в лужу. Лошади испугались, трещали изгороди, слышались чьи-то возгласы. Он не останавливался, продолжал двигаться не спеша, ему было по душе, что только Драгутин покашливал у него за спиной и ласково, негромко разговаривал со своей лошадью, предостерегая ее и о чем-то по-родственному с ней рассуждая.

Стоящий мужик. Брат и травинке и скотинке. Всем сущим на земле владеет; и все, что с неба, принадлежит этому человеку. Сумел найти в себе силы на мосту заиграть. Как сообразил? Как решился? Музыкой, а не саблей собирают людей. Хорошее предостережение штабу армии. Музыкой и песней, а не пощечинами и руганью, господа академики.

— Ты музыкантом у себя в селе был, Драгутин? Говоришь, для себя и для других играл, коли лучше не нашлось? Верно рассуждаешь, Драгутин. Верно. Чтоб уцелеть, все можно попробовать. Скажи-ка ты мне, Драгутин, способны солдаты еще терпеть? Знаю я. Но наступили такие времена, когда сербу приходится терпеть дольше и больше, чем любому другому народу в этой войне. Как считаешь, Драгутин?

Солдат что-то ответил, но кони словно растоптали его слова. А по второму разу спрашивать генерал не решился: не стало ли безразлично солдатам, какое зло и от кого им терпеть приходится? Офицеры догнали их.

Угрожающе гудела во мраке река. Такой гуд в ночи не легко забыть.

…Вот так же ночами гудела Рибница возле школы, где он учился и жил. «Видишь, не рожден он землю пахать. Сможет, наверно, держать в руке перо. И бей, если не станет слушаться», — сказал старший брат учителю Сретену, о котором с ужасом вполголоса говорили между собою ребята в окрестных селах. Когда он впервые увидел этого учителя, злобного, с длинными усами, то напустил со страху в штаны. Учитель велел ему следовать за собой, ввел в класс и показал лохань, где вымачивались розги: «Видишь? Это мои помощники, а твои советники. Если моего слова будет недостаточно, они помогут вбить в тебя все необходимое для того, чтобы стать человеком. Вот здесь, на доске, написано, сколько полагается ударов за каждое нарушение. Пока ты не выучишься читать, придется мне свой закон тебе растолковать». Учитель Сретен еще о чем-то говорил, но он ничего не слышал от страха. Учитель подвел его к месту, которое отныне будет принадлежать ему. И во время уроков, и ночью, во время сна. Он не заметил, когда учитель вышел, а услыхав позади шепот, оглянулся и увидел ребят. Он слышал их голоса, а глаз не сводил с лохани, в которой мокли розги. Неужели с их помощью становишься господином, который не пашет, не сеет, не жнет и не косит? Все у него есть и одевается он, как брат его, Лазарь Мишич, что живет в Крагуеваце. Он задумался над этим и, пока учитель не ушел, так и сидел на своем лежаке, слушая шум Рибницы, вытекавшей из подземной пещеры. Он боялся розог и поэтому не убежал из школы, сидел неподвижно на уроках, был самым смирным на переменах, самым послушным по воскресеньям, когда отпускали домой. Он все делал для того, чтобы гибкие мокрые прутья в руках товарищей не хлестали его на глазах у всех. Учитель Сретен в таких случаях становился под иконой святого Саввы, называл имя «негодника», количество розог, а также имя того, кому надлежало наказание исполнять; нарушитель спускал штаны и склонялся на треногую табуретку, вершитель казни хлестал по голому телу, а класс хором считал удары. Быть исполнителем Мишич боялся так же, как и мгновения, когда приходится расстегивать штаны и склоняться на табуретку перед товарищами и учителем. В ту ночь — они уже легли спать, но сон не шел, потому что кто-то из крестьян обвинил их в краже черешен, — в комнату вошел вместе с истцом учитель Сретен, держа в руках каганец. «Вставайте и подойдите к свету!» Гудела Рибница, и оглушал порывистый ветер. Те, что послабее, пустили слезу. А мужик называл: «Вот этот… и этот. И этот тоже». — «Неужто и ты, Живоин?» Ветер ворвался в классную комнату. «Снимайте штаны. Вас шестеро. Вот каждый каждому и даст по три розги». — «Хватит им по одной, господин», — сказал крестьянин и исчез в завываниях непогоды. За уши учитель Сретен вытягивал их к треноге. Началось взаимное наказание, вопли. Когда пришла его очередь наказывать других, он не мог нагнуться и взять из лохани мокрую розгу. Он стоял и ждал, что вой и шум непогоды разорвут его в клочки. Тогда кто-то уложил его на треногую табуретку и отвесил несколько отменных ударов по уже рваной коже; искры отскакивали от земляного пола. Учитель за уши поднял его с табуретки. Мальчик был уверен, что он оборвал их, и долго ничего не слышал, а потом вдруг разозлился: «Я других бить не буду. Не буду!» Учитель схватил его за остатки ушей, вывел из комнаты в ночь и сунул в руки кувшины для воды. «Беги к источнику, маленький негодяй!» Принести ночью воды из пещеры считалось самым тяжелым наказанием. Беспросветная тьма и рев стихии накрыли его с головой. Он еле-еле нащупал бревно, ветер перенес его через речку. Учитель кричал откуда-то: «Где ты, Живоин?» — «У пещеры», — ответил он. «Входи!» Он не смел. «Где ты, Живоин?» Прижавшись к скале, он молчал, оглушенный ревом черной воды, бившей из Чертова омута, где ребята обычно купались и мылись. «Где ты, Живоин?» — доносилось из воды, и он присел на корточки. Учитель подходил к нему, прутом ощупывая тьму и камни перед собой. И прежде чем он успел прыгнуть в реку, учитель обнаружил его с помощью своего прута, схватил за шиворот и втащил в пещеру. «И не приходи без полных кувшинов!» Эти слова он услышал посреди воплей разъяренных дьяволов и больше ничего не различал, даже рева воды. Онемевшими пальцами он сжимал ручки разбитых кувшинов, а учитель, вытащив его из пещеры, дотащил до дома. Наказанные ребята плакали. Всю ночь он не сомкнул глаз и смотрел в потолок, вспоминая каждый шорох в пещере, каждое завывание ветра, и пришел к выводу, что дьяволов он не увидел, нету их в пещере. Их выдумали учитель Сретен и служитель Ракета, чтобы пугать ребят. Ревела Рибница, пошел дождь, ветер стихал, а ему вдруг захотелось опять пойти в пещеру. Сделать то, на что в школе никто не отваживался. Он встал и крикнул: «Кто со мной в пещеру?» Все молчали, ребята спали, всхлипывали только наказанные. «Кто со мною в пещеру? Ну!» Никто не отозвался. «Я там был. Нету там дьявола». Это была победа. Первая победа в жизни…

— Не беспокойтесь, полковник. Это моя дорога. Я вижу ее и во тьме.

Он закурил и ехал, не выпуская изо рта сигареты; огонек вспыхивал, разгорался и словно выводил узоры перед ним по Сувобору. Дорогой, скрытой за высокими изгородями, пригодными для обороны, узкой, как траншея; она извивалась так, что не увидишь встречного, зато еще быстрее можно укрыться от чужого глаза; на такой дороге человек в безопасности, если она ему знакома, а неизвестность постоянна, если не знаешь, что ждет впереди: кто-то караулит, подстерегает за поворотом, за кустом, за изгородью. В канаве. На скалистом утесе и на вершине. Тихо и неспешно двигаются по этой дороге через ямы и колдобины; по ней ходят те, кто должен идти, те, кому она принадлежит, кто ее знает, кто смеет, по чьей жизни и ради чьей жизни она петляет. Дорога раздваивается неожиданно; новая идет вверх по склону, а старая, прежняя, спускается ниже, к подножию, и соскальзывает в речку, где заглушают ее кусты, колючки или вовсе поедает вода. Все одно — идти ли по новой или по старой, они вновь встречаются, иногда остро, в лоб, не всегда ведут прямо и к цели, чаще поворачивают в обратную сторону и тогда тянутся рядом до первой речки или расстаются у мостика, а то вдруг обнимают друг друга, сливаются воедино. И уж потом, теперь единой колеей, устремляются к змеиным полянам, козьим пастбищам, подмытым скалам. Все наши старые дороги похожи одна на другую, расходятся в разные стороны, и нет им ни конца, ни края, и никогда не известно, куда они приведут. А он должен идти по той, что извивается во тьме.

Куда же нынешней ночью он соберет свою рассеявшуюся армию? И завтра он тоже не смеет остановиться.

2

Дождь внезапно прекратился на рассвете: тучи, разгрузившись, точно повозки с боеприпасами, с наступлением дня рассеялись по окраинам гор и поля битвы. От разбитого неба тепло, ароматно, беззвучно веяло осенью: белели клочья тумана над пустынными нивами и котловинами, сверкали обнаженные леса и сливовые сады. Нежный свет озарил промокших, покрытых грязью солдат и беженцев, перемешавшихся на пути отступления и спасения между угрюмыми безмолвными вершинами и долиной, по которой растерянно блуждала Колубара и шел бой.

Движение на дороге замедлялось и утихало: беженцы, солдаты, скотина, волочившиеся в пространстве между солнцем и фронтом, между тишиною Рудника, Сувобора и Малена и грохотом пехотного и артиллерийского сражения, словно бы стали равнодушны к тому, что в любую минуту их могут засыпать шрапнель и снаряды; словно бы люди и скот наперекор всему, что несли с собою война и поражение, желали подольше видеть и чувствовать этот свет и тепло солнца, прелое дыхание леса и размокшей земли, запах неба, в чьих глубинах теплые ветры весною, летом и осенью сохранили цветение и созревание, легкие и густые волны, исходившие от нив, лугов и садов; женщины и солдаты, старики и дети словно бы желали остановить этот полдень: встанут они, встанет и солнышко над венцами гор между Сувобором и Маленом. Встанет, вероятно, и все остальное.

И они стояли. Молчали, обратившись к солнцу и тишине. Позади кипел бой, раздавалась пальба. Они наслаждались светом, осенью, землею. Стиснутые между изгородями, в глине, в лужах, всяк сам по себе. Женщины и дети заглядывали в сливовые сады вдоль дороги, где было полно лошадей и солдат, смотрели на кавалеристов, которые спали возле своих расседланных, покрытых коркой грязи коней, прикорнув на седлах и привалившись к деревьям; спинами опирались они на старые сливовые деревья. Иногда по двое устраивались под одним деревом, привязав лошадей к веткам, и только один-единственный всадник спал в седле, обнимая дерево руками.

Чужие взгляды словно прогнали сон: мгновенно проснулся Адам Катич.

Конь его, Драган, стоял рядом, освещенный солнцем, грязный и жалкий. Огорчился Адам: самый красивый конь но всей Моравской дивизии больше не походил на себя. Грива слиплась от желтой глины. Вместо цветка на лбу — грязное пятно. На животе и на крупе — корка в палец толщиной. И смотрел на него конь оцепенело, с укоризною, ноздри неподвижные — обижен. Бока ввалились, голодный, бедняга. Адам встал, погладил его по морде, поднес полную торбу; Драган брезгливо передернулся, фыркнул, есть не стал. Еще бы, такому коню, лучшему в Поморавье, есть грязным, нечищенным. Адам поспешно взял щетку, гребень, свернул жгут соломы и яростно принялся оттирать и очищать своего коня. Сперва гриву — это от разрыва той чертовой «свиньи», что вчера днем, хрюкнув над изгородью, грохнулась почти перед самым их носом, троих разнесла в клочья, а его с Драганом отшвырнула к другому склону, оглушив и обдав грязью. Воняло порохом и кровью. На ветках куски мяса, человечьего и конского, кишки, обрывки одежды; по срезанному грабу и сломанным веткам шиповника струилась кровь. И нигде ни души, эскадрон умчался, бой гремел и звенел в голове; на солнце сверкнула вороная, подстриженная грива. Он отодвинулся, чтоб ее лучше видеть, обрадовался; Драган следил за ним, поворачивая голову. Соломенным жгутом Адам проворно и нежно очищал и растирал лоб лошади; белый цветок раскрывался между крупными глазами. Еще быстрее чистил он тонкую, лебединую шею коня; водил щеткой, чтобы вернуть вороной блеск, чтобы каждая шерстинка лежала как положено и сияла на солнце. Драган стал удовлетворенно раздувать ноздри, взгляды их встретились — в радужных зрачках коня отражалось несколько маленьких солнц. Адам бросил щетку, нежно принял в ладони продолговатую морду и погрузился в бездонные глаза лошади: вокруг солнц плыли холмы и облака под небесною голубизной. И вновь Драган сохранит ему жизнь, как было сегодня ночью, когда из всей их группы одному Адаму удалось преодолеть канаву под пулеметным огнем, а несколько его товарищей разбились о стволы деревьев, утонули, и только Драган, ястребом перелетев канаву, угодил в лужу, взял с места галопом, а потом по собственной воле остановился в укрытии позади мельницы.

Сейчас Адам целиком в чьих-то зеленоватых, невиданных прежде глазах — чей-то словно бы зеленый, светлый взгляд поглотил его: от дороги, с края канавы, стоя между коровой, старой женщиной и мальчиком, который держался за ее юбку, смотрела на него девушка, совсем юная, красивее Наталии, может ли такое быть на самом деле? Он выпустил морду Драгана, шагнул ей навстречу, к ее задумчивому взгляду, замер на месте — впервые в жизни видел он такие зеленые глаза, никогда прежде не доводилось ему встречать такой красивой девушки. Его охватила дрожь. Он поспешно вернулся к Драгану и, встав спиной к девушке, продолжал свое занятие. Не веря себе, вновь обернулся и еще раз посмотрел на девушку. Она по-прежнему строго и задумчиво наблюдала за ним и его конем; однако чуточку больше ее привлекал конь, нежели всадник. Да, она красивее Наталии. Поменьше, потоньше. Прижавшийся к ней мальчуган наверняка брат. Бабушка ведет корову. А отец с матерью? Он искал их взглядом в толпе стариков и женщин, на телегах, среди овец и свиней. Никто не был похож на нее.

Смутившись от собственного долгого и откровенного взгляда, Адам опять занялся Драганом, оттирал его могучую грудь, косые длинные плечи, крепкие колени, жилистые белые бабки, сидя на корточках, поворачивался к ней лицом; девушка, гораздо красивее Наталии, смотрела на него; он скреб по округлому животу коня; тот размеренно покачивался в такт его движениям; задержал ладонь на теплом бедре, на перевале между передними ногами: еще смотрит? Не бывает в жизни таких прекрасных девушек. Просто он две ночи не спал, утратил остроту зрения. И солнце его одурманило. Откуда сегодня солнце? Он продолжал скрести и чистить Драгана, твердо решив не смотреть больше в ее сторону, пока не покончит с обращенным к ней лошадиным боком. А когда перешел на другую сторону, замер, опершись ладонями на круп Драгана, и долго не сводил с нее глаз, она по-прежнему, в глубокой задумчивости, глядела на лошадь, на Сувобор и висевшее над ним солнце — самая красивая девушка, какую ему доводилось видеть. Он вяло чистил коня, изредка и на миг встречая взгляд ее зеленых невиданных глаз. Ласкал Драгана, похлопывал, гладил, ошеломленно смотрел на нее. Отошел чуть подальше — издали взглянуть на лошадь: еще бы копыта и бабки отмыть, и станет Драган для нее тоже самым лучшим конем, какого доводилось ей видеть. Да он такой и есть, если она глаз с него не сводит. Он осмотрел себя: грязный, оборванный, обувь разбита; провел рукой по лицу: небритый, жалкий, потому она и не замечает его.

Схватив сумку, кинулся бриться. Только б они не пошли дальше, только б ее не потерять. Догонит. Узнает имя и откуда она. Война к рождеству должна кончиться. Выбритый, чуть почистившийся, застегнутый на все пуговицы, он стремительно вернулся в сад: она была там же, только в канаву спустилась, держится за пенек обломанной сливы и смотрит на коня. Он пошел к ней; быстрым взглядом она остановила его и улыбнулась. Невиданное дело. Да, она в самом деле красивее Наталии. А он не мог вернуть ей улыбку, судорога свела челюсти, бил озноб. Пробормотал:

— Как зовут тебя?

— Косанка. А как зовут твоего коня?

— Драган.

— Красивый какой!

И не сводила глаз с лошади; он ждал, что теперь она спросит, как же его зовут. Ее окликнули, она молча пошла. Даже не взглянула на него. Адам смотрел ей вслед, ухватившись за голую ветку сливы; девушка исчезала в толпе, среди скотины, которая вдруг сорвалась с места, точно ее хлестнули, и кинулась вперед. Адам выскочил на дорогу, запыхавшись, догнал девушку: она обернулась и встретила его удивленным взглядом своих в самом деле зеленых глаз и улыбкой, значительно более долгой и совсем иной, чем в саду. Охваченный жаркой дрожью под рваной и грязной курткой, он молча шагал рядом с нею. Две ночи он не спал, да, а вчера получил контузию; если слышит неважно, то видит хорошо. Девушка тоже молчала, глядя прямо перед собой.

— Откуда ты, с кем идешь?

— Какое тебе дело, солдатик, с кем она идет? Лучше б вернуться тебе на свое место!

— Я тебя, как сын, спрашиваю, куда путь держите? Может, я помочь вам смогу. Я вам могу помочь. — Он злился на самого себя за то, что голос дрожал, и он не сумел завершить свою мгновенно пришедшую в голову спасительную мысль направить их в Прерово, чтоб они остались там, у него в доме, пока война не закончится и он не вернется домой. Его шаг был шире, и он шел чуть впереди, видел ее глаза, замечал, куда они смотрели, а она наклонила голову, синяя шаль закрыла глаза. Он не должен ее отпускать, нельзя позволить ей затеряться в этой сумятице. Пусть война оканчивается как угодно. Для него война должна окончиться только ею.

— Я тебе, старая, всерьез говорю. Меня зовут Адам Катич, из Прерова я, что под Паланкой. Отец мой известный торговец, а дед — Ачим Катич, может, слыхала о нем. Я один у них.

— У своей матери ты один. Если ты хозяин, то только самому себе.

— Идите прямо в Прерово, в мой дом. — Он положил ей на плечо руку, наклонился к ней, шептал в платок: — Сама видишь, старая, эта беда неведомо чем может обернуться! Куда ты денешь парня и Косанку? Подохнут они у тебя в грязи да под снегом. Не вру я тебе, никогда никому не врал, клянусь жизнью своей!

— Шел бы ты от меня, солдатик! Швабов поджидай, а за юбки не цепляйся, пес.

Он остановился, растерянный и оскорбленный, повернулся, чтоб еще раз увидеть лицо девушки. В поисках утешения и надежды. А она смотрела прямо перед собой, сгибаясь под своей огромной шалью, и сжимала руку мальчика, который словно катился вперед, сверкая по сторонам глазами.

— Слушай, тетка, ты совсем рехнулась! Я тебе и всем твоим добра желаю.

— Отчего это ты мне должен добра желать?

— Вот просто захотелось мне пожелать вам добра. У тебя, наверное, сороки еще не совсем мозги выклевали, чтоб отказываться от своего спасения. Запомни: Ачим Катич, Прерово под Паланкой. Скажи, что послал Адам. Встретились мы на дороге, я вас и послал. Больше ничего. Вот тебе фотография моя как доказательство. — Он извлек из бумажника свою фотокарточку — кавалерист, верхом на Драгане, — сунул старухе за пазуху. А та бросила ее в грязь на землю.

Он едва удержался, чтоб не сунуть бабку носом в грязь. Девушка, опустив голову, тащила вперед мальчика, вслед за овцами и лошадьми. Пристыженный, он нагнулся за своей фотографией и стоял, глядя девушке вслед, маленькой, стройной, гораздо, гораздо более красивой, чем Наталия. Неужто он больше никогда ее не увидит, неужто она сейчас навсегда уйдет от него? Э, не годится так, душа моя. Он догнал ее и долго молча шагал рядом, ждал, что она сама что-нибудь скажет, еще раз улыбнется или хотя бы взглянет. Ему было безразлично, что старуха не переставала лаять на него, идя позади. Что делать? День еще. Он оглянулся: солнце склонялось к Малену и к германской артиллерийской батарее, которая вела беглый огонь. Надо возвращаться в эскадрон: могут приказать выступать, Драган останется один под сливовым деревом, оседлает его какой-нибудь офицер. С трудом удалось спасти коня от командира полка, а несколько дней назад потребовали его под командира дивизии и отвязались лишь после того, как он твердо заявил, что на месте прикончит лошадь, если кто-либо попытается забрать ее у него — друга, товарища детства, участника ночных прогулок с Наталией вдоль Моравы, по лугам и кукурузным полям. Командир дивизии может оседлать коня, но, пока я жив, мой конь под ним ходить не будет. И разное он еще говорил им, готовый ко всему. Он встретил взгляд Косанки и задушил девушку своим шепотом:

— В селе, где заночуете, жди меня возле церкви. Если церкви нет, то возле школы. Школы не будет, возле корчмы. Корчмы не окажется, то будь в доме на перекрестке посреди села. Погоди… Если темно будет и в селе не найдешь перекрестка, тогда остановись в доме у моста… А если моста не будет… если не будет, не будет… — Что делать, если село в горах и моста нету? — Тогда выбери последний дом на выходе из села, по дороге на Лиг, ладно, Косанка? — Он положил ей руку на плечо, но тут же снял; уверен, не для того она появилась, чтобы уйти от него. — Если в первом селе ночевать не будете, то во втором это уж точно, скоро стемнеет. И тогда все так же, как я тебе сказал. Будь там, где договорились, жди меня, я никогда не обманывал.

Девушка как будто чуть кивнула.

Он склонился к ней, ближе к ее лицу, они шли рядом, может, и касаясь друг друга, может, она что-то ему и шепнула; он растворился в коричневых крапинках, в ясной светлой зелени невиданных ее глаз.

Канавой возвращался Адам к своему эскадрону, который остался в сливовом саду, внизу, далеко за поворотом, возле села. Шагал прямо по лужам, уныло повесив руки, не обращая внимания на беженцев, которые удивленно разглядывали солдата, в одиночестве двигавшегося им навстречу.

Эскадрон строился между деревьев. Командир взвода, заметив его, кричал, лаялся, помянул его мать. Адам кинулся к разбушевавшемуся подпоручику Томичу, который размахивал нагайкой и жевал конфету. Не откозыряв, кинул ему в лицо:

— Слушай, ты, господин подпоручик! Я тебя головы лишу, если ты еще раз помянешь мою мать. Слышишь? Не задевай меня.

Подпоручик Томич жевал конфету и размахивал нагайкой над его головой, но не решался ударить или резко ответить.

— Запомни, я — Катич и за свою мать голову тебе отрублю и в грязи вываляю! Братья, вы слыхали, что я ему сказал?

— Бунтуешь? Бунтуешь?

Отвернувшись от него, Адам поспешил к Драгану. Во взоре у того тучи! Он посмотрел на Мален и Сувобор: сползая с них, облака наваливались на остатки горизонта, затягивая поле боя; солнце опускалось в тыл австро-венгерской артиллерии, к Дрине. Он ласкал коня, успокаивал. Что ты так глядишь на меня, Драган? — шептал ему в ухо. Быстро оседлав, встал в строй; раз она вслух не отказалась прийти, значит, согласна, придет. Так полагается по этому их женскому закону.

Команды офицера исполнял Драган; всадник их словно и не слышал; у него болели ребра от удара винтовкой и о землю, когда вчера их накрыла «свинья», в клочья разнеся Лазича, Светолика и Борка. Колонна кавалеристов двигалась по отдыхавшему под паром полю, затем через вырубленный лес. Адам отпустил поводья, Драган ступал, как всегда, уверенно, ни разу не споткнулся; когда пошли рысью, он понес его мягко, ровно, надежно. Они мчались к Колубаре навстречу пулеметному огню. Где бы ни пришлось оказаться, чуть стемнеет, он отправится искать. Никогда прежде не слыхал он такого имени — Косанка. Невиданная, красивее Наталии. Сейчас, когда все люди и целые государства ставят на карту все, ради чего — неизвестно, почему бы ему не вырваться из этого омута дня на три и не отвезти ее в Прерово? А потом прямо к командиру полка, тот его знает по Драгану, и доложить все как есть. Если он человек и серб, сделает внушение, и все, а если офицерский выродок, то пусть и свобода, и Сербия, и его собственная голова летят на дно Моравы!

Они спешились перед густым кустарником на продолговатом гребне, последнем перед входом в долину и Колубарой, откуда наступал противник. Медленно и нерешительно втягивались в поросль и в сумрак. Командир сообщил, что, кроме них, никого нет, они, защитники, в прикрытии и отсюда они не уйдут, пока дивизия не займет новые рубежи.

Адам вышел из леска, чтоб осмотреть поле, по которому, как смеркнется, придется двигаться. Хорошо, что собрались тучи и опять будет дождь. Присел на пенек, ожидая, пока стемнеет и можно будет трогаться дальше; вокруг чернели дубовые листья, стволы деревьев казались еще более толстыми, с верхушек низвергалось покрытое тучами небо, заполняло лес. Пора ехать. Но кому-то надо доверить тайну. Если б лучшие друзья не погибли — пол-эскадрона полегло, — не пришлось бы сейчас мучиться.

— Станко, держи галеты. Если командир меня потребует, соври что хочешь. А я в село смотаюсь, чем-нибудь разжиться. Поделимся.

— Куда ты, слушай? Стреляют по беглецам. Командир сам стреляет и лается.

Винтовочный выстрел, удаляющийся галоп. Второй выстрел. Стука копыт не слышно.

— Убил, мать его офицерскую. Не езди, Адам. Если погибать, так уж лучше как подобает сербу — от швабов. Потерпи сегодня, завтра брюхо набьем. Слышишь, как пулемет дробит от Колубары?

— А если нас не побьют, значит, до следующей ночи голодными быть? И в ту ночь ни крошки. Лежи и помалкивай. Разделим, чем разживусь.

Командир эскадрона Стошович откуда-то из темноты словно с дуба приказывал командирам отделений произвести перекличку. Адам, спотыкаясь о пни, вывел из леса Драгана, ждал, пока его выкликнут. Как ему могло прийти в голову, чтоб она ждала возле церкви? Что ей делать возле церкви в такой темноте? И возле школы. Корову куда девать? Старухе, если пикнет, он грязью рот заклеит. Услыхал — командир отделения выкликнул Будимира Лазича.

— Погиб, — ответил Адам.

— Светолик Лепенац.

— Тоже погиб. И Борко Крстич, все трое вчера головы сложили. А меня вот не берут снаряды, господин подпоручик.

— Все по местам и не двигаться! Отвечать только за соседа справа.

Адам не стал ждать, пока закончится перекличка. Потрепал Драгана по холке, вскочил в седло и поехал шагом по полю, слыша позади имена товарищей и стук пулемета от Колубары. Миновав поле, слегка пришпорил коня и помчался в сторону утеса и дороги; где кричали на скотину, скрипели телеги, стоял грохот колес. По дороге не пробиться, и опять свернул в поле, мимо ругани, воплей, вдоль едва заметно, мучительно медленно двигавшейся массы.

Впереди лаяли собаки, мерцали редкие размытые огоньки, это первое село. У церкви и у школы наверняка нет; на краю села, может, если не увидит возле корчмы, или у моста, или в какой-либо избе на перекрестке посреди села. Как ее разглядеть в такой тьме? Могла бы сказать, где будет ждать. Не посмела перед бабкой. Могла бы посильней головой кивнуть. Шла, скользила, наверное, и кивнула, да он не углядел. Затор на дороге, скотина, которую не обойти, заставили его двинуться по канаве. Вслед летела ругань: почему это он конем расталкивал народ. А он пробирался через стада овец и коров. Как ее найти в эдакой темноте?

— Братья, люди, неужто в этом захолустье ни церкви, ни школы нет, как называется это село? И перекрестка нету, и моста? Да что ж это такое, люди, творится сегодня? Не сердись, мать, не видел я тебя. Берегись, сторонись, конь идет. Не ругайся, не дезертир я, а вот растопчу. Где тут корчма, спрашиваю? А мост? Где перекресток посреди села? Как может быть, что ничего-то у вас нету, одни дома торчат вдоль дороги? Где же последний дом? Эй, баба, дам тебе десять динаров за фонарь. Тоже мне люди! И мы за вас погибаем. Есть кто живой во дворе? Эй, откликнитесь, сербы ведь! Скажите хоть, это крайний дом? А далеко крайний? Ну-ка ходу, Драган!

Пошел дождь. Разыщу я тебя, Косанка, разыщу до рассвета, будь ты хоть в сумке у командира дивизии. Надо было окликать ее, когда по селу ехал. Может, обогнал. А на дороге все меньше телег и людей.

— Косанка! Косанка! — Он остановил коня.

Голоса, скрип телег, чавканье копыт. Мужик хнычет.

Рыдают бабы. Вперед, Драган! Виднеется огромное дерево, должно быть, последний дом. Залаяла собака. Брань, крики. Он соскочил на землю, вошел во двор. В доме вовсю пылает огонь в очаге; вокруг солдаты, жарят поросенка. Нет ее здесь.

— Ты кто такой? — крикнул ему с порога солдат. — Отвечай, кто ты есть? — Лязгнул затвор винтовки.

— Ординарец Конного эскадрона!

— Убирайся отсюда!

— Погоди, парень, серб я.

— Катись, говорю, побыстрее!

Штаб или дезертиры? Мародеры. За домом кто-то стонал. Солдаты пили и еще больше раздували огонь. Надо обратно. Он сел в седло. Значит, в первом селе ночевать не стала. Могла еще засветло его миновать. Да и к чему останавливаться так близко от фронта? Утром неприятель войдет в село. Дождь. Рысью, Драган! Спина мокрая. Мелькали изгороди, плетни, облака. Скрип телег и отчаянные крики обозначали дорогу. У него болели ребра, он с трудом дышал. Вот теперь шагом.

— Косанка! Эй, Косанка!..

Он остановил коня, вытянулся у него на шее, вслух произнес, обращаясь к самому себе: «Разыщу я тебя до зари, милая моя! Вперед, Драган!» Большой костер впереди. Пришпорил коня, перевел в галоп. Полыхал стог сена.

— Эй, люди, где вы?

Языки пламени рвались ввысь, на стог набрасывалась непроглядная тьма, огонь разгонял ее, рвал в клочья, да она и сама по себе уплотнялась в облако. Нигде ни живой души. Он гнал коня в круг света. Звал, призывал ее; гудело пламя. Дальше поехал шагом. Никогда не изменял он принятому решению. И сегодня не изменит. Заливались собаки. Вот и первый дом. Он крикнул, позвал хозяев. Даже собака не пролаяла в ответ. Поехал дальше. Ни дома, ни огонька, молчание. И дорога пустынна. Он стоял один, тяжело дышал измученный конь. Ветер терзал какую-то ветку. Пошел рысью. Только недолго. Увяз в грязи. Драган испугался, зафыркал; выбирался изо всех сил, всадник с трудом удерживался в седле. Глухие редкие выстрелы позади. Может, он свернул с основной дороги? Вернулся обратно к одинокому дому.

Спешился и повел коня в поводу вдоль изгороди. Скрипнула калитка, распахнутая настежь. Он протянул руку и отдернул: коснулся шкуры, мокрой шкуры животного. Зажег спичку: мертвый пес висел на распахнутой калитке. Серый, мокрый, висел, головой касаясь земли. Адам вошел во двор, сам не понимая зачем. Просто не мог пройти мимо, не мог идти дальше. Стоял, вслушивался: где-то рядом во тьме скрипели ворота, хлопали, скрежетали. Он бросил поводья, снял винтовку с плеча, шагнул в ту сторону, где громче скрипело, стоял в облаке вони слежавшегося навоза, коровьего, овечьего, лошадиного. Зажег спичку: у входа в конюшню сломанные деревянные вилы. Дрожь охватила его. Надо приблизиться к резкому короткому скрипу, понять, что стучит. Еще одна спичка: на створке двери мертвая кошка, подвешенная к ручке. Раскачиваясь, она толкала дверь; та хлопала, скрипела; кошка будто мяукала. Он ударил ногой в дверь; ударил во тьму, переступил порог и остановился; смердело бывшим обиталищем бедняков, нечистотами, что скоплялись возле стен жилища.

Тьма завывала, врывалась в трубу на крыше, одолевала. Он крикнул, всхлипнул, выскочил на порог, вскинул винтовку, выпалил в дом. И ждал предсмертного вопля. Дрожал всем телом, едва удерживая оружие. Скрипела, хлопала дверь. За спиной переступил конь. Адам бросился к нему, вскочил в седло. Подобрал поводья, в другой руке винтовка. Конь словно врос в землю.

— Эй, люди!

Он кричал, чтобы слышать самого себя. И, повернув коня к дороге, галопом погнал его к Колубаре, в расположение своего эскадрона.

3

Посланнику Королевства Сербия Спалайковичу Петроград

Пади на колени перед Царем спасителем нашим Скажи Сербия при смерти Стоп Пашич

4

В сумерках генерал Мишич со своими спутниками подъехал к гукошской корчме, где временно, при отступлении, разместился штаб армии. Обессиленный, он с трудом спешился, бросил поводья Драгутину и заковылял на непослушных ногах, угрюмо остановился, выслушивая рапорт начальника штаба.

— Только что получен срочный приказ Верховного командования, шесть пунктов.

— Кем подписан?

— Воеводой Путником, господин генерал.

Этот приказ в чем-то должен быть направлен против меня и моих планов, подумал Мишич. Сейчас он с ним знакомиться не станет; это единственное, что он может. Он не желает знать ни о каких распоряжениях Верховного командования, пока сам не обдумает до конца свой собственный план. Пока не поставит дивизиям задачи на завтра. Он посмотрел на небо: надвинулось, нависло; дождь будет или снег? Внизу, у Колубары, слышны пулеметы и винтовки.

— Ладно, полковник. Я выслушаю вас позже. Куда вы определили меня на ночлег?

Через зал деревенской корчмы его провели в хорошо натопленную комнату, корчмарь встретил его с неуместной радостью, гордый, что он остановился в его доме. Угощал горячей ракией. Физиономия его являла собой сплошную улыбку, пока он сообщал, что ужин вот-вот будет готов.

— Если можно, заварите мне липовый чай, и ничего больше. Лампу не зажигайте. Полешко бросьте в печку и оставьте меня одного.

Мишич снял шинель, положил сумку на подоконник. Почему генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек не предпринимал сегодня против него более ожесточенных атак и не преследовал его энергичнее? Позволил ему переправить через Рибницу обоз и артиллерию. Не перерезал главный путь отступления. Устал, обессилен? Или после недопустимого отступления Второй армии на правый берег Колубары готовит удар по флангам Первой армии, намереваясь зажать ее и уничтожить под Сувобором?

Генерал сел на стул перед печкой, где бушевало пламя, от которого пахло дубом. Он любил этот горьковатый, зеленый аромат свежей сырой земли и сока чернильного дуба. Новью одеяла пахли шерстью и краской. Ему хорошо знакомы эти запахи деревенских гостиниц. Дыхание доброты, праздника, простоты. Прилечь бы, вытянуться, вздремнуть, перед тем как приняться за составление боевого приказа дивизиям на завтрашний день. Но нельзя же грязным, в сапогах лечь на чистую постель. Он откинулся на стуле, прислонился головой к стене, зажмурился. Слушал гудение огня, наслаждался запахом дуба и свежего одеяла. Что предпринять завтра? Что удалось сегодня?

С рассвета он на позициях, ездил верхом, ходил пешком, посещал штабы, старался, чтоб побольше солдат его видело, побольше командиров и офицеров слышало. Никого не упрекнул в неудачах и неисполнении приказов. Ладно. Только командиры, которые воюют ради славы и собственной корысти, не делят поражение с каждым своим солдатом. Он выслушивал любого, пока тот сам не умолкал; он ценил их веру в себя и в своих солдат, прикидывая, где мера терпения. Командирам рот шепотом, доверительно, чтобы не слышали штабные офицеры, задавал один и тот же вопрос: «Скажите мне откровенно, без преувеличения, кого ругают солдаты?» Он пристально смотрел им в глаза, обдумывал ответ. «Ругают державу, Пашича, союзников. Себя и свою мать поминают, господин генерал». Случалось, какой-нибудь лис обманывал, но большинство отвечало одинаково. «Почему же никто не ругает неприятеля, который нам столько зла принес?» — интересовался он и, уже не обращая внимания на пестрые пространные ответы, делал тревожный вывод: от страха и муки исчезла в солдатах ненависть. Он понимал: большой страх уничтожает в людях ненависть. Но остается причина защищать свое достоинство — не соглашаться с тем, что они сами виновники поражения. Считают, виноваты Пашич и союзники. На них злобятся за то, что приходится мучиться и страдать. Справедливо, конечно, и это, но очевидно, что расстроился весь механизм души солдата. «Скажите своим людям, что поступают артиллерийские снаряды. Пушкам нашим будет больше дела, чем летом. И обувью и одеждой разживемся», — внушал он каждому командиру. Мало им этого для веры; мало будет и солдатам. Не самое разумное и надежное в отступлении разбрасываться посулами. Командующий смеет только самому себе, да и то однажды, что-либо посулить. А если не доставят снаряды? Даже если не доставят, драться должны. Должны с тем, что есть. Жердями, кулаками, ногтями. Если хотим жить. Это надо сказать каждому. Чтобы возникли воля и вера. От себя. И из себя. Это самое глубинное и самое большое, что должно быть во имя жизни. Командиры батальонов и полков, все подряд, жаловались ему на одно и то же: возрастает число дезертиров. Целые роты покидали позиции. Отказывались выполнять приказы. Поднимали винтовки на офицеров. Об этом много говорили. И словно похвалялись числом беглецов и своим собственным скверным положением. Грош цена такому настроению, рожденному несчастьем. У беды глаза велики. Ищут оправдания тому, что сами не выполняют распоряжения вышестоящих начальников. Снимают с себя ответственность. В минуты великих несчастий случается, что люди словно бы стремятся изведать еще горшие страдания и муки. Это доказательство того, что желание бороться вовсе исчезло в душе.

— А как не ослабнуть боевому духу, если общее положение неблагоприятно? Если все, из чего складывается жизнь солдата, обстоит не так. Я спрашиваю вас, господа, какая армия в мире не развалилась бы после всего, что нам пришлось пережить на пути от Дрины к Колубаре? А мы еще не рассыпались и не рассыплемся. Пока не обеспечим существование нашего народа. Ибо не стал бы я говорить, что сегодня мы в меньшей мере хотим жить, чем хотели этого два месяца назад, когда турнули швабов за Дрину и Саву.

— Но что делать, господин генерал?

— Упорно старайтесь как можно скорее во всем изменить условия жизни солдат.

Самые смелые или отчаявшиеся возражали:

— От нас, в окопах, мало что зависит, господин генерал. Все дело в правительстве и союзниках.

Опять нарушение субординации. И каждому такому герою он считал нужным прочесть мораль:

— Позвольте Пашичу и союзникам делать дело по-своему. А сами действуйте как подлинные руководители народного войска. Позаботьтесь, чтобы как можно больше солдат имело ночлег под крышей и могло подольше спать. И если вы останетесь на позиции хотя бы час, старайтесь приготовить горячую пищу, фасоль сварить, чернослив, что найдется. Пусть люди едят горячее. Наступление армии начинается очередью у кухонь и полными котелками. Пусть регулярно следят за обувью и одеждой. Ежедневно бреются и истребляют вшей. Люди должны сперва думать о себе, а потом о судьбе отечества. В своих собственных глазах они должны быть людьми, тогда жизнь и свобода обретают для них ценность и нужны им. А за общее скверное положение отвечаю я. И изменю я его самое позднее через несколько дней.

Это большой срок. Он пристально наблюдал за людьми: взгляды многих были спокойно устремлены на него; у других, а их оказывалось немало, опускались к полам его шинели, под ноги, сопровождаемые тенью недоверия. Таким он самым обычным тоном говорил: «Не тревожьтесь так, господа. Я тоже понимаю, какая огромная работа нам предстоит». И шел дальше, размышляя об офицерах, с которыми встречался и беседовал; всех состоявших на действительной службе он знал — по академии, где преподавал им, по службе в частях, которыми командовал, по экзаменам на очередной чин. Каждому в отдельности он ставил задачу и определял круг обязанностей, соответственно характеру и способностям отводил им роль в предстоящей работе армии. Потому что и солдат не все может. Армия для того и существует, чтобы быть способной на самое большее, если каждый в ней делает то, на что максимально способен и что лучше умеет делать.

И целый день, переезжая с одной позиции на другую, он посматривал на небо, пытался проникнуть взором в эту непостижимую неизвестность: если бы хоть дня два не было дождя, чтоб эту свою, пусть немногочисленную, артиллерию и обоз поднять на утесы, убрать с дороги, находящейся под ударом; хоть бы три дня солдаты не мокли, высушили бы обувь, разгорелись бы костры на позициях. Поднявшись на самый верх скалистой гряды, он спешился и, удалив спутников, долго стоял, озабоченно глядя в сторону Колубары, Валева, Повлена: почему вчера вечером остановился, почему сегодня не наступает генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек? Меняет направление главного удара? Хочет ли двинуться на Белград или через Мален пронзить тыл его армии, чтобы укрепиться на Сувоборском гребне, загнав их в болота и лужи Колубары? Только атакой можно предупредить этот разгромный замысел противника. Атакой с Бачинаца и Миловаца. Бачинац и Миловац — две господствующие вершины на флангах армии. Здесь он утвердится, и двадцать первого ноября — в наступление. Двадцать первого ноября? Через три дня. Да, самое позднее. Наступление откладывать нельзя. Возможно, лишь эти несколько суток Первая армия сохранит способность наступать. Потом, чуть позже, она не сможет уже перейти в наступление; останется без людей, без веры, без желания наступать. Она сможет только ускользать, распадаясь, устремляясь к своему концу. Каждому офицеру он должен был сегодня сказать: сербская армия будет разгромлена не на Колубаре, Сувоборе, Руднике, но лишь тогда, независимо от места, когда у нее не останется сил для наступления. Почему он молчит и не сообщает штабным свое решение начать наступление двадцать первого с Миловаца и Бачинаца?

Потому что никто из командиров дивизий и в штабе армии не думает о наступлении. Люди подчинились обстоятельствам, ситуации, факту поражения. Никакой объективный стимул, никакое событие не ускоряет, не оправдывает и не побуждает идею наступления. Поскольку последние десять дней проигрывали каждый бой, отступали перед любым продвижением противника. Штабам покажется несерьезным, безумным его решение наступать. Они воспримут его как демонстрацию характера Мишича, его тщеславия, его амбиций. Как потребность перехитрить Путника, Степу, регента. Свое решение о наступлении двадцать первого он не сообщал еще и по той причине, что ему никак не удавалось проникнуть в намерения генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека, после того как тот овладел Валевом, Повленом и занял левый берег Колубары. Будь он на месте Потиорека — сколько раз он думал об этом, обхватив руками голову, — он неудержимо перевел бы австро-венгерские корпуса через Колубару, перешагнул через Мален, поторопился б миновать Сувоборский гребень, отрезал Первую армию и перед Рудником добил Вторую и Третью. И тогда бы начались безмерные муки. Ни одной, абсолютно ни одной стратегически обоснованной, серьезной причины не видел он тому, что Потиорек действует столь медленно и нерешительно. Или у этого человека есть какая-то иная, особая, великая, непостижимая идея?

Драгутин принес чай, звенел ложечкой, чтобы его разбудить. Мишич открыл глаза: неловким, неприятным показался ему солдат, пока стоял вот так со стаканом в руке, помешивая чай. Даже самый убогий, самый покорный мужик не умеет быть слугой. Он не способен прислуживать — у него нет мягких рук для услужения, нет легких и гибких ног.

— Дождь будет, Драгутин?

— Будет снег, господин генерал. Если б пару дней не падало с неба, земля б чуть подсохла и можно б пахать да зерна пшеницы бросать.

— А дней через десять, если погода встанет, не поздно сеять?

— Ежели воды с неба не будет и погода удержится мягкая, как вчера да сегодня утром, можно и до святого Николы сеять. Только меняется вот.

Мишич пил чай и слушал, как крестьянин на пальцах считал дни до святого Николы. Этот мужик еще не утратил веры; он думает о севе, отодвигает его, надеется, что до снега мы освободим поля.

— Значит, ты, Драгутин, считаешь, что до святого Николы мы освободим твою Мачву? — вдруг громко спросил он.

— Про то вы лучше меня знаете, господин генерал. — Драгутин нагнулся, подбрасывая дрова в печурку.

Багряное пламя озарило их лица; свет его раздвинул стены, сделал комнату шире и выше.

— А до рассвета дождь воздержится, Драгутин?

— Не похоже. Я только что в конюшню ходил коням соломки подбавить. Для навоза. Вот-вот пойдет. И на Сувоборе и на вершинах быть снегу. Рукой двинешь — пальцы стынут от тумана.

Мишич весело улыбнулся. Никогда не слыхал он о таких приметах дождя. Он хотел еще послушать Драгутина, но вошел начальник штаба.

— Разрешите доложить, господин генерал… — Офицер медлил, ожидая, когда выйдет Драгутин.

— Слушайте, полковник, — начал Мишич, не дожидаясь, пока посыльный удалится. — Я хочу знать ваше мнение. Двадцать первого на рассвете я намерен двинуть армию с Бачинаца и Миловаца в решительное наступление. — Полковник Хаджич слабо улыбнулся, но не радостно и отнюдь не одобрительно; он хотел что-то сказать, но Мишич продолжал: — За три дня мы должны привести в порядок армию, сплотить ее, сократить линию фронта, центр отодвинуть глубже, на склоны Сувобора… — Он встал, поставил на подоконник стакан чая; они смотрели друг на друга: всполохи пламени из печки играли на их лицах; Мишич не замечал, что испытывает Хаджич, он говорил сам — Фланги мы укрепим на Бачинаце и Миловаце, а противника увлечем на пересеченную, гористую, труднопроходимую местность. Мы выведем его к нашему предгорью и начнем большое и решающее наступление. Вы о таком не думали?

— Но, господин генерал, у меня в руках сообщение из Дунайской дивизии второй очереди. Васич докладывает, что противник движется к Струганику и Бачинацу.

Этого удара Мишич не желал признавать и продолжал твердо, с чувством превосходства:

— Отлично! Этого мы ожидали еще вчера, полковник. Я удивляюсь, что такое не случилось еще позавчера. Не понимаю, почему медлит этот Потиорек? — Он встал прямо перед хмурым Хаджичем. — Какими силами наступает он к Бачинацу? — добавил негромко.

— Большими силами, господин генерал.

— Слова «большими силами» ровным счетом ничего не значат. Для напуганного и слабого командира даже рота большая сила. Проверьте немедленно, каковы эти их «большие силы».

— Из обеих Дунайских дивизий сообщают, что численность наших полков резко уменьшается. Много дезертиров. Бросают оружие. Все больше появляется самострелов. Васич сообщает, что моральное состояние дивизии достигло критической точки.

Он отвернулся от Хаджича, не желая слушать рассказ о критической точке морального состояния войск, и взял стакан с чаем. Сделал несколько глотков. Ему хорошо знакомо красноречие Милоша Васича, исполненное самоуверенности политиканское красноречие полковника, который никогда не забывает, что когда-то был военным министром и начальником над своими нынешними командирами, в том числе и над Мишичем. И этому человеку придется действовать на Бачинаце, удерживая столь важную для армии позицию на левом фланге.

— Именно потому, что моральное состояние войск поколеблено, мы должны скорее одержать победу, чтоб сохранить веру в себя. Серьезную победу… А этого можно добиться только в наступлении. Другого выхода нет, полковник. Сегодня же вечером приступайте к разработке оперативного плана. Бачинац и Миловац — для вас исходные точки. — Он громко глотал чай. Да, наступление начинается в штабе армии; здесь, в нас самих, — первая линия вражеских укреплений, прежде всего необходимо занять их. Заставить штаб думать только о наступлении и действовать только во имя него. Он услышал несколько запоздалое согласие Хаджича:

— Слушаюсь, господин генерал. Я докладывал вам о срочном распоряжении Верховного командования.

— Прошу вас, прежде всего узнайте в дивизиях, какими силами противник наступает к Бачинацу. После этого доложите о распоряжении Путника.

Когда Хаджич вышел, он взял из сумки яблоко, подошел к окну и стал смотреть на подступающий вечер. С позиций приезжали связные, другие, оседлав лошадей, уезжали в ночь. Если сегодня будет потерян Бачинац? Если падет Бачинац, следовательно, переходить в наступление двадцать первого нельзя. Он перестал жевать яблоко. Допускать этого ни в коем случае нельзя. Бачинац следует оборонять любой ценой. Где-то в направлении Дунайской дивизии бьет гаубица. Не его, чужая. У нас нет снарядов. То, что осталось, по нескольку штук на орудие, он приказал беречь для наступления.

В комнату опять вошел полковник Хаджич.

— Мне не удалось установить связь с Васичем, господин генерал. Его вызывают непрерывно. Получен новый приказ Верховного командования.

Мишич резко повернулся к нему.

— Поступили снаряды? Прибыли студенты? — произнес вызывающе, ехидно, адресуясь самому себе.

— Нет, господин генерал. Приказано во всех штабах, от армии до полка, немедленно создать полевые суды для борьбы с дезертирами.

— Кто подписал?

— Воевода Путник.

Мишич подошел к печке, присел на корточки, чтоб подложить дров; набита доверху, он не знал, что ему делать, — принялся размешивать угли. Позади покашливал, переминался с ноги на ногу Хаджич. А он смотрел в огонь, обращаясь к самому себе: значит, так, господа. Вместо боеприпасов и снаряжения — полевые суды! Коротко и ясно. Нет! Пока я командующий, у меня в армии не будет полевого суда. Судят жуликов и предателей в тылу. Мучеников и отчаявшихся, которых в течение двух месяцев бьет и преследует более сильный и сытый противник, не судят. Никто на этой земле не имеет права судить народ за то, чего он не может сделать. Он выпрямился:

— Половине нашей армии вынесли приговор австрийские господа Потиорек, Франк, Шнярич, Саркотич… Приказ я принял к сведению! Полевой суд — это последний приказ командующего. Я еще до этого не дошел. Прошу вас, ускорьте связь с Бачинацем. И передайте полкам, чтобы ночью постарались взять языков. И к семи утра представить нам исчерпывающие донесения о расположении и состоянии противника.

Оставшись один, он опять подошел к окну. С полевыми судами в штабах, воевода, в наступление не ходят. Расстрелами на месте воля к победе не достигается. Неужели и Путник этого не понял? Как он посмел решиться судить народ? Ни именем какой бы то ни было свободы, ни именем какого бы то ни было государства полевому суду не дано судить народ. Никто, помимо его собственной, народной, воли и силы, не смеет ни освобождать его, ни спасать. Все только в народе. Все должно исходить от него самого. Мишич вздрогнул: так же считает Вукашин Катич. Нет, нет. Я рассуждаю иначе. Речь идет не только о свободе, под вопросом самое существование сербского народа. Неужели Путник уже вынужден отдавать этот последний приказ командующего?

5

На рассвете, когда они выехали в Больковцы, ему показалось, что дома развалятся от воды, холмы, точно кротовые кочки, надвинутся на долину, дороги сольются с ручьями и потекут в Колубару и Лиг; вода обглодала и оголила леса, подмыла деревья, и, стоит подуть ветру, все повалится. Ему стало жутко, когда, не слезая с лошади, он осматривал в бинокль расположение своей армии: долина Колубары превратилась в сплошное болото, а Сувобор и Мален белели под снегом. В грязи и снегу, под дождем, на ветру, под ударами метели расположилась его армия; он чувствовал ее всем своим существом, видел ее целиком: встревоженная и ощетинившаяся, голая и босая, мокрая и голодная, настигнутая грязью в долинах, снегом в горах, засыпаемая пургой на Малене. Любое ее движение замедлилось, как бы замер даже страх.

Они ехали по жидкой грязи, сквозь мелкий снег с дождем, слушали редкие одиночные выстрелы; никто из его спутников не решался говорить громко. В молчании достигли больковацкой корчмы. Ему вроде бы стало легче, когда он вошел в комнату с одним окошком, выходившим к старой черной яблоне. Хотя чувствовал подавленность и одиночество. И хотя было тепло, остался в шинели, одолеваемый лихорадкой, которая прицепилась по дороге. Первым делом он потребовал результатов ночных поисков. Не желая спрашивать, ждал, пока доложат о событиях на Бачинаце. Курил и сидел у окна, не снимая толстой шинели. И упрямо продолжал думать о наступлении двадцать первого ноября. Пришлет ли ему Верховное командование хоть одну дивизию? На рассвете он вновь просил об этом Путника.

Стали поступать сообщения с позиций. Еще более неблагоприятные, чем вчера. Сегодня генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек угрожающе и подло активен: он приближается к основным позициям, подбирается к вершинам, движется вдоль рек, подтягивает артиллерию. Чем ближе к полудню, тем чаще докладывают о длинных и плотных колоннах вражеской пехоты: щупает, вынюхивает, поджимает. Изучает глубину его обороны. Крошит его передовые посты, разрывает тонкие коммуникации. Легко Потиореку. Все, что он желает занять, — занимает; где хочет остановиться — останавливается. Но словно бы пока не испытывает охоты вступать в большой и решающий бой. Мучает неизвестностью. А более всего угрожает Малену, не задерживаясь, подступает к нему. Бьет армию в пах. Здесь и мягко, и больно. Нечем задержать его у подножия; только на вершине может окопаться маленький отряд и ждать боя — до последнего. До последнего? Давно, еще будучи командиром роты в сербско-турецкой войне, зарекся он когда-либо употреблять в приказе выражение «до последнего». Такие приказы отдают начальники, которые воюют ради самой войны и ради чинов, а не за жизнь и свободу. Но за Мален сейчас нужно вести бой «до последнего».

Поступающие донесения вынуждали его сделать вывод: сегодня противник действует всерьез. Словно бы Потиорек проник в его планы, устремился к самым чувствительным и важным точкам. Медленно, но упорно. Мишича это заставляло горячиться. Вроде бы фельдцегмейстер Оскар Потиорек передохнул и перегруппировал войска для крупного наступления? Может быть, он намерен начать завтра, предупреждая удар его, Мишича? Мишич это предчувствовал и предполагал. Но неужели в его положении и состоянии неприятельские намерения можно только предчувствовать и предполагать? Более сильный может позволить себе и непредвиденное; более слабый — сербский командующий — ни в коем случае. Что поделаешь с фактами? Миновал полдень, а из дивизий не поступало сообщений о пленных. Он распорядился, чтобы в течение получаса командиры дивизий доложили о противнике.

Обедать он отказался. Съел два, своих, яблока. Шагал по комнате, курил и смотрел в окно: мелкий дождь со снегом белит стога сена и укладывается вдоль изгородей. Начальник штаба доложил, что за минувшую ночь и до трех часов дня Первая армия взяла в плен одного-единственного неприятельского солдата. Чеха. Его рассказ не имеет никакого значения. Мишич с трудом сдерживал гнев. Он не желал спрашивать о том, сколько его собственных солдат перешло к противнику. Приказал дивизиям повторить поиск наступающей ночью. Вызвал Верховное командование и попросил воеводу Путника. Полковник Павлович ответил, что тот занят. Это взбесило Мишича. Всегда-то Путник остается недосягаем: со времени сдачи экзамена на капитанский чин и затем на очередные три чина тот был в приемной комиссии, и по сей день, когда он, Мишич, командует армией, Путник над ним.

— Скажите, что передать воеводе, господин генерал? — дважды спросил помощник Путника, Живко Павлович.

— Я требую, чтобы сегодня же под мое командование передали Дринскую дивизию. И прислали боеприпасов! Снова обратитесь к правительству. Если в течение пяти дней снарядов не будет, войне конец. Одна из сторон перестанет стрелять.

Он со злобой, не прощаясь, положил трубку и, сев перед печкой, стал смотреть на огонь. Помешивал угли, слушал, но не слышал гудения пламени: по дороге мимо корчмы безостановочным потоком двигались воловьи упряжки с беженцами. Он не мог противостоять этим страданиям. Лишь после того, как армия перейдет в наступление, остановится поток беженцев. Как быть без артиллерии? Наступление двадцать первого немыслимо без артиллерийской поддержки. Немыслимо? Еще чего! Наступление неизбежно и начнется непременно с Бачинаца и Миловаца. Будем метать камни, если нет под рукой ничего иного. В соседней комнате переговаривались телефонисты. Он прислушался к их голосам.

— Алло! Алло! Моравская второй? Алло, Дунайская второй? Вызываю Дунайскую первой!

Он сидел, размышляя, и видел воочию, слышал: люди переговаривались через горы. С помощью проволоки, которая тянулась по скалам и пущам, по сливовым садам и полям, исчезая в реках и ручьях, перебираясь через них на шестах и столбах, поднимаясь на голые вершины, оседлывая холмы и горные цепи, засыпаемая снегом; сквозь безмолвие и пальбу, мимо ушей растерянных телефонистов текут слова, обгоняя друг друга, то в одном, то в другом направлении, сталкиваясь, встречаясь, достигая ушей собеседника какими-то сплющенными, плоскими, ободранными обрубками.

Он взял трубку и услышал:

— Сдан Орловац. Обстреливается Миловац, господин генерал.

— Миловац? Неужели Миловац?

— Противник движется на Миловац.

— Прикажите одному полку с Миловаца немедленно ударить по наступающему неприятелю.

— Как же без артиллерии, господин генерал?

— Как знаете, полковник! Миловац необходимо защитить любой ценой. Необходимо, вы меня слышите?

И снова генерал Мишич сидел перед печуркой, не сводя глаз с ее огненного жерла.

Угли прогорают, покрываются пеплом. Света все меньше, а лицо пылает. Откуда-то доносится пьяная песня. Обозники или местные мужики? Но поют от отчаяния, несомненно. Он подбросил в огонь несколько поленьев. Понюхав их.

Вошел начальник штаба и очень тихо, словно бы нерешительно, доложил, что к аппарату просит командир Дунайской дивизии второй очереди полковник Васич. Предчувствуя недоброе, Мишич поднял трубку:

— Что у вас произошло на Бачинаце?

— Две роты противника разогнали мой полк. Две хорватские роты. Захватили пушки и более тысячи солдат вместе с офицерами. Повсеместный распад, господин генерал.

— Я спрашиваю, что на Бачинаце?

— На Бачинаце противник.

— На Бачинаце?

— Бачинац пал в половине пятого.

— Бачинац целиком в руках неприятеля? И вершина тоже?

— Остатки полка рассеялись по ущельям и воюют против своих офицеров. Приказы никто не исполняет. Убили офицера, пытавшегося остановить беглецов.

— Я спрашиваю, сдана ли вершина Бачинаца?

— Да. Высота шестьсот двадцать сдана полностью.

— Для нас, Васич, это не высота шестьсот двадцать. Нет. Это называется Бачинац. Я приказываю вам вновь овладеть им сегодня к вечеру. Атакуйте. На Бачинаце должны остаться только вражеские трупы.

— С кем мне овладеть им, господин генерал?

— С солдатами, господин полковник. С сербскими солдатами и офицерами. С теми, которыми вы командуете.

— Это невозможно. Поймите, полки у меня разваливаются.

— Тогда, полковник, соберите свой штаб и лично ведите его на штурм Бачинаца.

— У офицеров тоже нет желания драться. Толпы дезертиров открывают огонь по каждому офицеру. Завтра моей дивизии не станет. Моей дивизии.

Связь оборвалась.

Он закрутил ручку аппарата, вызвал Дунайскую дивизию второй очереди. В трубке гудело, свистело, верещало. Телефонисты, надрываясь, окликали друг друга. Жужжание. Хрип. Безмолвие.

— Это я, Мишич. Слушаю вас, Васич.

— Я сомневаюсь, что моя дивизия завтра будет существовать.

— Это вы мне уже говорили.

— Я бессилен.

— Сейчас это не имеет значения. Сейчас нужно осознать только одно: если развалится ваша дивизия, наступит конец Первой армии. А если будет сломлена и раздавлена Первая армия, это, Васич, обернется огромной, непостижимой бедой для сербского войска и сербского народа. Сегодня и в ближайшие дни мы сражаемся за свое существование.

— Я бессилен изменить положение, господин генерал.

— Сейчас мы не можем себе позволить чувствовать свое бессилие, мы должны верить в себя и в своих солдат. И исполнять свой долг. Верить и действовать. Как подобает людям, которые решили выстоять.

— Меня не нужно учить патриотизму.

— У меня нет на это времени, Васич. И не в этом мои обязанности по отношению к командиру дивизии. Я требую, чтобы вы выполнили мой приказ. А о патриотизме мы поговорим после войны. Бачинац должен быть наш. Двадцать первого с Бачинаца и Миловаца мы двигаемся на Валево. Вы меня слышите? Двадцать первого.

— Маленский отряд тоже в очень тяжелом положении. Его занесло снегом, люди без пищи. Бегут с полудня. Метель. Намело сугробы, мешают передвижению. И негде приклонить на ночь голову, нет селений.

— Передайте туда, что за Дебела-Горой есть пастушьи стойбища. Несколько хижин. Пусть до рассвета разместят в них большую часть людей.

— Я не могу туда передать, а они не могут добраться до Дебела-Горы. Туда надо целую ночь шагать. Вьюга, сугробы, говорю вам.

— Как хочешь, передай им сегодня, чтобы оттянулись к Мечьей Косе. Там есть пещеры в скалах. Можно развести огонь.

— Кто разыщет эти пещеры в метель и темень?

— Тогда пусть спускаются в село Планиница. А на Малене оставят дозоры.

— Через позиции Маленского отряда идут дезертиры, двигаются на Планиницу и разваливают отряд. Уводят с собой солдат. Это страшная напасть.

— Ничуть не меньшая, господин полковник, чем то, что мы с вами так долго беседуем. Поступайте, как я приказываю. Чтоб к вечеру Бачинац был наш!

И снова один, Мишич достал из сумки яблоко. Гладил его ладонью. Румяная поверхность плода пылала в отсветах пламени. У генерала не было сил поднести яблоко ко рту. Не сводя с него глаз, он твердил про себя: Бачинац пал. Потом вернулся к столу, сел, положил руку на телефонную трубку — ждал донесения, что Бачинац вернули. Телефонисты продолжали перекличку. С взмыленных лошадей спрыгивали посыльные, другие вскакивали в седла и мчались на позиции. Когда утихали телефонисты, слышно было, как ветер завывал в ветвях обнаженной яблони под окном. Он сидел в засаде, ладонь на Бачинаце, над селом, где пас коз и однажды упустил их, увлекшись дикими вишнями, а вечером дядька избил его — палкой по ногам и спине; мать делала примочку из лука. И всю ночь он не мог уснуть от боли и от ее шепота: «Погубят они тебя, бездушники, Букашка». Этой ночью он тоже не мог сомкнуть глаз в ожидании удара по голове, пулеметной очереди, разрыва снаряда с Бачинаца или плодов той черной блестящей сладостно-горькой дикой вишни, что росла на левом склоне Бачинаца, где сейчас закрепился противник со своими артиллерийскими батареями, заняв под штаб в Струганике, может быть, как раз его отчий дом, самый просторный дом в деревне.

6

В овраге, накрытый тьмой и мокрым снегом, Алекса Дачич притулился на корнях какого-то дерева, насквозь промокший, обозленный и униженный вчерашним бегством с вершины Бачинаца. Рядом, кто как мог, устроились солдаты его взвода, стуча зубами и проклиная весь свет от страха и голода. Откуда-то из тьмы угрожающе звучал голос командира Луки Бога:

— Чтоб никто с места не сдвинулся! Уложу любого, кто попробует смыться! Собственными руками!

А полк вышвырнули с Бачинаца больше криком и бранью на сербском языке, нежели огнем и штыковым ударом. Сверху, с вершины, доносилась песня и воинственные крики неприятеля; а внизу, в овраге и по склонам, свои, сербские офицеры надрывались, орали и стреляли в беглецов.

— Тебе бывало хуже в жизни, Алекса?

— Помалкивай, Славко.

— Вот и другой опанок потерял, а носки совсем рваные.

— Терпи.

— До каких пор, спрашиваю я у тебя?

— Ты у Путника и Мишича лучше спроси. У короля спроси. У Пашича спроси. А мне позволь помолчать.

— Нет у вас ни сердца, ни души, сволочи! От кого убежали, башка ваша безмозглая! Даже не германцы ведь, слышите! — крикнул Лука Бог и чиркнул спичкой, прикуривая. Наверху, на Бачинаце, трещал пулемет и раздавалась песня с трудно различимыми словами. Солдаты вокруг Алексы, стуча зубами, перешептывались;

— Чего они радуются, мать их! Бачинац заняли, не Белград ведь! Орут, будто война кончилась! А может, так и есть. Да нет, не это. До Битоля еще триста таких Бачкнацев будет. Только для меня последний. А по речи вроде не боснийцы. А кто ж еще? Мать нашу сербскую, сыромятную, поминали, а боснийцы так не ругают. Так нас только хорваты поносят. Какая разница. Да вот есть. Одно дерьмо, раз по-нашему говорят. Однако конец нам пришел. Завтра нас уже не будет. Ну до воскресенья самое дальнее.

— Будем мы, будем! — не выдержал вдруг Алекса, Удрученный криками радости сверху и шепотом отчаяния рядом.

— Назад! Назад, говорю! Ну и пускай вода. Пока не прикажу, должен мерзнуть в воде! — кричал Лука Бог.

— Алекса, дай куснуть. За полпайки динар дам.

— Откуда у меня пайка, Славко!

— Знаю, есть у тебя. Прощупал я твой мешок.

— Не мой вы престол защищаете, чтоб я вас кормил. И мешок мой не державные склады, — отвечал Алекса, а в мешке у него в самом деле была непочатая пайка хлеба. Сегодня им еще выдачи не было. И с самого полудня урчало у него в кишках. В одиночку сжевать — услышат; А разделить на всех, так зачем было головой рисковать ради этого сырого, липкого куска. Под градом пуль, на пузе, раздирая локти, полз он по камням в кустарник, там лежал убитый посыльный командира батальона, чтобы взять у него из сумки хлеб и чистые подштанники. Как разделить хлеб между ними? Кто знает, когда в этой сумятице выдадут положенное. За спиной шептались, готовились к побегу.

— Это кто же смываться собирается? — громко спросил он.

— А ты надумал сегодня ночью чин схлопотать? Можешь и кое-что другое получить.

— Чин я еще на Текерише схлопотал, дурень. А у Пецки его подтвердил. Под Валевом заслужил унтера. Только ты ведь сам хорошо знаешь, что у бедняка на этом свете мелкий помол не выходит.

— Почему ж ты себе не пришил «шкварку»?

— Очень она мне нужна! А вот ты у меня сегодня шагу не сделаешь, клянусь!

— Ты где, Дачич? — окликнул из темноты, из-за огонька сигареты Лука Бог.

Алекса не отозвался: кто знает, что надумал этот придурок, который от Дрины до Колубары сумел положить третью роту, несколько человек всего осталось, а три дня назад, когда убило командира второй, получил ее под свою команду, должно быть, чтоб и ее истребить. Может, этой ночью он пошлет его ловить швабов и приводить на допрос в штаб батальона.

— Уж не смылся ли и Дачич, мамашу его чертову!

— Не смылся я, господин подпоручик, и не смоюсь. Ты сам смотри, как бы случайно прежде меня не раствориться в темноте. Я ведь и ночью не промахнусь.

— Почему не отвечаешь, Дачич?

— Сижу на корточках, опорожняюсь, господин подпоручик, не могу встать смирно.

— Пожрешь ты у меня все, что выложил! Бери троих из своего отделения и ступай в дозор к каменоломне.

— У каменоломни швабы.

— Швабы выше каменоломни, Дании. Они наверху, а вы заройтесь внизу, и ни с места, пока я не сменю.

Алекса бурчал ругательства. Каждую ночь этот придурок изобретает для роты какую-нибудь погибель; где голову кладут, там его непременно поминают. Однако идти надо.

— Ты сам, господин командир, назови троих. У меня нет чина, чтоб выбирать людей на смерть. — Он шагнул по снежному месиву туда, где плясал огонек сигареты Луки Бога, выкликавшего солдат.

— Марш за Дачичем!

Назло самому себе Алекса пошел оврагом, шлепая по воде и сплошной каше. Потихоньку жевал отсыревший хлеб. Наверху швабы продолжали кричать по-сербски, выпуская время от времени светящиеся пули.

— Не кашляйте и глядите под ноги, — предостерег он товарищей, пока пробирались через кустарник. Сам шел первым. И вдруг споткнулся обо что-то мягкое.

— Стой! Ш-ш! Вот еще один, оплативший долг королю и отечеству.

— Герман или наш? — спросил Славко.

Алекса ощупал убитого. Голая, запорошенная снегом грудь.

— Рубаху даже стянули, — прошептал. — Когда ж его успели ободрать! Штанов вон тоже нету.

Руки коснулись мокрых кишок и ледяной каши. Стал вытирать ладони о землю, тер снегом.

— Вон еще один, — шепнул Драгиша.

— Впереди лежит как сноп, видите?

— Обыщите, только все, что найдете, по-братски, — сказал Алекса.

— Мне помереть легче, чем с мертвеца что-нибудь взять, — шептал Славко.

— Тогда помирай. Но сперва в дозоре постой, чтоб нас швабы врасплох не взяли, — ответил Алекса, подходя к убитым. Сняли уже с них всю одежду и обувь. Он нащупал сумку с двумя гранатами, забрал. Во фляге обнаружил глоток ракии, выпил. Из-под трупа в разодранной шрапнелью куртке вытащил палатку.

— Живой! — шепнул Будда.

— Спроси, кто он.

— Дышит, бедняга. Ты серб?

— Чего ты его спрашиваешь, чей он?

— А что мне до него, если не наш. Кто ты, человече? Да, серб. Винтовка наша. Что с ним делать?

— Уж не собираешься ли ты его в лазарет нести?

— Наша ведь душа, Алекса.

— Вот сменят нас, ты и понесешь, Славко, эту душу в семьдесят килограммов весом в госпиталь.

— И понесу.

— Будет. Что нашли? Смотрите, чтоб мне вас не обыскивать, — сказал Алекса, вытирая руки.

— Носки вон шерстяные. Баклажку, только вода в ней вместо ракии. Руки кровью измарал. Куртку я взял, погляжу, целая ли, когда рассветет.

— Из еды ничего? — допытывался Алекса.

— Ничего.

— Смотри, найду, как сам стану осматривать.

Они божились. Над головами мелькали светящиеся пули и угасали где-то внизу, в гуще темноты, как светлячки; солдаты двигались к каменоломне, чувствуя близость противника; шли медленнее, расходясь в цепь. Кусты и трупы обходили стороной. Вскоре достигли цели. Алекса расставлял по местам. Налицо были трое.

— Где Будда?

Молчание.

— Где Будда? — крикнул он.

— Не ори. Иди сам и ищи.

Вражеские стрелки с верхнего края каменоломни сделали по ним несколько выстрелов; солдаты залегли, укрывшись за грудой камней.

— Попытаетесь бежать, просверлю голову! — с угрозой произнес Алекса и, пробравшись сперва к Славко, а затем к Драгише, сунул им по ломтю хлеба. Сам укрываться не пожелал. Сел на камень, закутался в палатку и злился на Будду, который, думалось ему, сбежал еще перед кустарником. Сверху спустили два огромных камня, которые с грохотом покатились к ним. Они вскочили на ноги, не понимая, куда бежать, не видя укрытия и спасения. Однако глыбы остановились в нескольких шагах.

— Слушай, Алекса, мне неохота под камнями гибнуть.

— Мне бы, Славко, тоже больше хотелось, чтоб они в нас сыром да караваями хлеба швыряли. Но отсюда ни шагу. Прилепитесь к камню, как ящерицы, и глядите влево-вправо. А я буду смотреть вперед.

Он опять уселся на камень, с головой накрывшись полотнищем палатки, старался уснуть. Славко и Драгиша помягче, они с места не сойдут. Пусть пялятся во тьму.

Швабский дозор время от времени скатывал камень, который с рокотом устремлялся к ним, Алекса дремал. Славко и Драгиша толкали его, когда им казалось, что глыба несется прямо на них. Ладно, пока можно спокойно спать. А ребятам камни не дают глаз сомкнуть. Поднялся ветер. Крутит, гудит в каменоломне. Для него это ветер играет в тополях возле Моравы, а сам он лежит в теплом стогу сухого сена.

Кто-то тряс его. Сжав винтовку, он отбросил палатку, вскочил на ноги.

— Это я, Славко.

— Зачем будишь?

— Скоро светает, мы с тобой одни.

— Где Драгиша?

— Драгиша смылся.

— Что ж ты его упустил, ирода косоглазого?

— Чего мне его держать? Чтоб ради Пашича и воеводы Путника у него дети сиротами остались, да? Давай-ка мы с тобой тоже, пока туман стоит, рванем. Понимаешь, дурень, не сменят нас до рассвета. Если не перебьют камнями затемно, утром на штыки поднимут.

— Я, Славко, в дезертиры не пойду. Не согласен я признавать, что шваб меня одолел.

— Что поделаешь, если другой оказался сильнее. Не твоя вина, что у них империя и всего у них полно.

— Вина не моя, но им я не поддамся. Пусть мне пришлось за кусок хлеба батрачить на Джордже и Ачима Катичей, но у швабов я рабом не буду.

— Сейчас надо голову спасать, дурень.

— Сейчас нужно кое-что подороже спасать, придурок.

— Полк наш разбили. Сам слышал вчера, сколько офицеров сдалось. И командир полка сдался.

— Какое мне до них дело. Пусть сдается хоть сам Живоин Мишич. И воевода Путник. И король Петр. А я не желаю.

— Неужели не видишь, кончено дело с нашей державой и нашей свободой.

— Пускай кончено. Только я буду воевать против швабов и после войны.

— Какого черта мы должны погибать, я тебя спрашиваю?

— Я серб, чуешь? Я — Дачич из Прерова и, пока жив, не соглашусь, чтобы кто-нибудь в мире меня победил. Я не желаю носить ярмо. Я хочу такой свободы, чтоб делать все, что мне охота. И дай ты мне еще подремать.

Сверху опять пустили глыбу. Огромная, она катилась прямо на них, оба отпрыгнули, отбежали за скалу, камень остановился у самых ног. Гул от его падения словно продолжался в раскатах смеха сверху, с края каменоломни.

— Слышишь? Они даже стрелять не хотят. Как аспидов, хотят перебить нас камнями, — шептал Славко.

— Этим мы глотку забьем грязью. Заплатят они нам за ночные забавы… О чем он думает, этот Лука Бог, палач чертов? — шептал Алекса, приплясывая. Мокрые ноги оледенели. И одежду стянула ледяная корка. Безжалостно стегал ветер. Хотелось спать. — Я чуть подремлю, а ты направо поглядывай. — Скорчившись, Алекса опять укрылся палаткой. И. опять представил себе лето, стог теплого сена на берегу Моравы.

Славко опустил ладонь ему на голову, прошептал:

— Дам тебе дукат, если ранишь меня в ногу.

— Придурок. Ты даже смыться боишься.

— Сделай. Получишь сразу дукат. Хочешь, пощупай.

Алекса не высовывался из своего укрытия. Теплое дыхание согревало лицо.

— Плевать я хотел на твой дукат, — громко ответил он.

Катившаяся каменная глыба громыхала по скалам, заглушая шепот Славко. Может, у него в самом деле дукат есть. Дукат… Дукат за дукатом…

— По-братски отдаю. Ты понимаешь, что нынче стоит дукат?

— Почему ты хочешь, чтоб я тебя ранил и тебя раненым взяли швабы? Почему не смоешься целым, если ни к чему не годен?

— Я не могу нарушить присягу.

— Какую присягу?

— Присягал королю и отечеству перед священником, на верность до самой смерти.

— Да, это сильная штука. Только мне… на эту присягу и поповскую епитрахиль… Гляди влево. И вниз. Смена скоро должна прийти.

— Что тебе мешает по-братски ранить меня в мякоть на правой ноге? За дукат же, Алекса. Этот дукат может голову тебе спасти.

— Почему именно в правую ногу?

— Левую почему-то больше жалко.

— Ну вот, теперь еще нужно ногу выбирать, которую меньше жалко. Дай подремлю. — Алекса опять свернулся клубком, подтыкая под себя полотнище палатки. После войны земля будет дешевая. Пустая, без мужиков. Бабам с ребятами не под силу поля обрабатывать. За дукат он купит сто аров земли у Моравы. Славко шептал в самую голову, под палатку:

— Прошу, пожалуйста, ведь светает.

— Почему тебе левую больше жалко?

— Да мне всю левую сторону жальче. Тебе-то ведь все едино.

Славко сбросил с него палатку, и Алекса почувствовал, как сильно дрожат руки товарища. Он пожалел его. А вообще дать бы ему по морде, чтоб не тряслись руки. Они глядели друг на друга, не видя глаз, не видя судорог, мук товарища. Только дыхание слышали. Вздохи их сталкивались в воздухе. У Славко дыхание какое-то оборванное, заметил Алекса, вслушиваясь одновременно в завывания тяжелого и плотного ветра из каменоломни. Земля пустой будет без мужиков. Десять дукатов, десять гектаров. И никогда больше не батрачить на Катичей.

— Давай чуть влево подадимся. Там нас не достанут, когда твой выстрел услышат.

— Не дрожи ты так, Славко, по морде дам, — сказал Алекса и пошел за ним. А когда остановились, схватил Славко за плечи. — Почему ты по-человечески, целым и здоровым, не убежишь, коли ты такое дерьмо? Беги в овраг, чтоб я тебя вообще не хлопнул. — Он изо всех сил оттолкнул Славко.

Едва удержавшись на ногах, Славко опять зашептал прямо в лицо:

— Я тебе честно сказал. Не могу я присягу нарушить. За тех, кто нарушит присягу, потом детям расплачиваться приходится.

— Да не дрожи ты, зубы выбью!

— Если самих бог не покарает, то детей настигнет. А у меня два сыночка. Сейчас дукат хочешь или потом?

— Чего сам не выстрелишь? Зачем меня пачкаешь своими слюнями? — Стиснув плечо, Алекса тряс Славко изо всех сил.

— Грешно человеку самому на себя подымать руку.

— А не грешно платить другому, чтоб он тебя прикончил? У, праведник! Здесь без двух дукатов не обойтись…

Новая глыба сорвалась с обрыва каменоломни. Трассирующая пуля вспорола небо и погасла.

— Двух нету, детьми клянусь. Все, что есть, отдаю. От жены еще, невестинский дукат. Когда на войну уходил, она с груди сняла и зашила мне в пояс. Что тебе еще дать, жулик?

Молчали. Перед Алексой во тьме закипало небо. Или это заря занялась, или его самого разрывало от муки и злости на всех.

— Знай, я тебя на перевязочный не потащу. Сам ползи. Я свой пост не оставлю.

— Люди ж мы, мать твою, должен ты доставить меня в лазарет.

Ветер донес до них кашель неприятельских дозорных.

— А на кой мне, Славко, твой дукат? Не желаю я тебя тащить.

— Ладно. Не надо. Только дело сделай, светает.

Они укрылись под скалой.

— Давай дукат.

Нащупав его ладонь, Славко дрожащей рукой сунул и нее монету.

— Не фальшивый? А то обе перебью.

— Говорю, невестинский. Как считаешь, Алекса, может, лучше в ляжку? Только б кость не задеть.

— Могу вену порвать, изойдешь кровью и сдохнешь.

— Ладно. Давай в икру. Ох, да тебе и не видать ничего. Темно.

— Задери штанину.

— Только гляди, — выл Славко, — в кость не попади. Ногу-то видишь? Вон побелее. Смотри лучше, мать твою милую преровскую!

Алекса ощупью нашел его голень.

— Тощий ты, придурок! Как не угодить в кость? Не во что пулю пускать. Надо подождать, пока светать будет. А если тебя швабы на перевязочном возьмут? Если не успеешь добраться до госпиталя в Крагуеваце?

— Об этом не беспокойся. Давай, сделай ты мне это…

— Ох и тощ ты. Темно. Переломлю тебе ногу, как ветку.

— Тогда погодим чуток.

Славко стонал, всхлипывал, шептал молитву покровителю своего дома святому Георгию. Дозорные противника опять спустили камень. Грохот смешался с завыванием ветра. Алекса сжимал в руках дукат, сжимал с такой силой, что края монеты врезались в мякоть ладони. Вот бы разжиться тридцатью дукатами — десять гектаров, двадцатью — пять, волы, кони, коровы. Никогда бы не прыгал он больше через забор Ачима Катича и Адам не гарцевал бы мимо него, батрака, на своем Драгане. За сто дукатов пришлось бы прострелить сто сербских ног. Вот до чего довелось дожить! За дукат стрелять в серба. Плевать мне на тебя, на такую армию, на такую страну, на такую свободу. И Славко не человек, и я не человек.

— Не стони! — заорал он и плюнул в него.

Славко умолк.

— О чем думает этот Лука Бог, богородица его! Почему смену не высылает?

— Я ж тебе говорю, Алекса, они разбежались.

— Пускай. А я не побегу. Сперва тебе ногу перебью, а потом заберусь в камни так, что ни одна гаубица меня не вышибет. И буду дробить швабов по зубам. За то, что мать нашу сербскую лаяли. И песни пели. И камнями в нас кидались.

— Ш-ш! Слышишь! Они тоже о чем-то говорят.

— Ветер.

— Теперь ты ногу видишь?

Алекса встал, сделал шаг в сторону; лязгнул затвор.

— Чуть подальше отойди, чтоб порохом не обожгло, а то расстреляет меня полевой суд за то, что сам себя искалечил.

— Да не тряси ты ногой! Я ж ее тебе всю разнесу.

— Погоди! Поклянись мне. Чем, раз ты неженатый?

— Самим собою, придурок. Чего тебе?

— Если я умру от раны, напиши, Христом богом прошу, отцу моему и жене, адрес знаешь. Погиб, дескать, Славко при атаке. От снаряда.

Алекса молчал, напуганный тем, как в руках у него самого плясала винтовка. Ему было зябко. Донимала вьюга и северный ветер.

— Поклянись, что так напишешь.

— Повыше подними штанину, рука у меня дрожит. Кишки тебе выпущу.

— Лучше не надо, если рука дрожит. Погоди. О господи, и всей-то молитвы «Отче наш» не знаю.

— Плевал я на твою молитву!

Алекса слышал, как стучали зубы у Славко. Легче стрелять, когда не ждет. Чуть приблизившись, он приложил дуло винтовки к ноге Славко и выстрелил. Тот рухнул с криком:

— Ох, мамочка!

Швабы с верха каменоломни поливали их огнем.

— Ты ж мне ногу перебил! Что ты мне на дороге попался, жизни порешил!

— Не ори! Башку пробью!

— Ногой не могу двинуть, ох, мочи нет!

Алексе хотелось пустить пулю ему в голову, в рот, постыдно и гадко вопивший. Но он лишь сплюнул и сел на камень. Сверху стреляли. Алекса вскочил и нагнулся над стонавшим Славко.

— Ну, теперь плюнь ты мне в морду, Славко, плюнь, чтоб мы на одном стояли.

Славко стонал не переставая. Противник пускал одну за другой каменные глыбы.

— Даже этого не можешь сделать. Тогда ползи к оврагу. — Он закурил. Ветер выл в каменоломне. Редкие сухие снежинки падали на лицо.

— Не могу я, Алекса, пошевелиться. Перетяни ногу, изойду кровью, и тогда конец мне.

Погасив сигарету, Алекса сунул ее обратно в портсигар. Вынул свой перевязочный пакет и грубо, не обращая внимания на вопли Славко, перевязал ему ногу, не глядя на рану. Потом, закинув за спину винтовку, нагнулся:

— Лезь мне на спину. Лезь, говорю.

Со стоном и слезами Славко кое-как взгромоздился на спину Алексе, и тот понес его по скалам. Часовые, услыхав шум, открыли огонь. Но Алекса не спешил и не считал нужным прятаться. Пусть уложат обоих. Он скользил по тонкому слою льда, коркой накрывавшего землю, хватался за кусты. И вдруг остановился:

— Да я ж пост покинул, солнце твое божье!

Свалив Славко на землю, нашел у себя в кармане узелок с несколькими динарами и сунул один товарищу:

— Держи! Пусть под рукой будет, придурок! И ползи в овраг, кричи, что тебя ранило.

Сняв с плеча винтовку, он побежал обратно к каменоломне, навстречу рассвету.

7

Премьер-министру Королевства Сербия Пашичу Ниш

Вчера в Царском Селе вручил Царю телеграмму номер 6927 от имени престолонаследника и номер 7058 как Ваше разъяснение Обе дополнил и усилил Прием был оказан теплый и интимный Сказал Царю кто Австрия ставит на последнюю карту и должна проиграть Царь отвечал проиграет потом сказал что восхищен нашей армией удивляется как она могла продержаться до сих пор Жаловался на Румынию что пока не приняла решения Болгарии ни в чем не верит Россия видит верность Сербии и сделает для нее все Русские спускаются с Карпат и Австрии придется отступить из Сербии чтобы прикрыть Будапешт Рассказал Царю о зверствах которые творят оккупанты и просил Россию припугнуть мадьяр Царь согласился и сказал что уже говорил об этом с Великим князем Николаем Николаевичем На прощанье поцеловал Царю руку Глубочайше благодарил его и снова сказал что Сербия возлагает всю надежду на Бога и на Его Величество Спалайкович Петроград

Премьер-министру Королевства Сербия Пашичу

Румыны считают что разгром нашей страны означает их собственное поражение Румыны однако не могут еще определиться и вступить в войну Стоп Ристич Бухарест

8

Генерал Мишич задремал на рассвете, упершись лбом в правую ладонь, локтем — на стол, а левую положив на телефонную трубку; он слушал Бачинац, соединенный с ним проводами, вдыхал через них запах трав на голой вершине, смотрел на долину Колубары, окруженную венцом гор и холмов, спускавшуюся к Саве мягкими складками трепета и надежды.

На рассвете, запоздавшем и угрюмом из-за густого тумана, телефонный звонок пронзил мозг, поразил позвоночник, наполнил все вены, уши и глаза Бачинацем.

— Алло, штаб Первой армии! Говорит Дунайская второй очереди, у аппарата Васич.

Мишич не отвечал, опираясь рукой о стол и придерживая трубку подбородком. И лишь после того, как сумел узнать все предметы в комнате и увидеть хмурое утро, черную крону яблони за окошком, произнес хрипло и тихо:

— Это я. Говорите, Васич. Почему до сих пор не вышвырнули их из этих рощ, где полно диких вишен и рябины? Как мне послать вам подкрепление? Я не могу вам дать полка. Я готовлю армию к наступлению. Какие части неприятеля на Бачинаце? Сорок вторая дивизия? Хорватская, что ли? Да, да, наши братья. Двадцать пятый полк домобранов[69]. Эх, братья наши хорваты. Чего они прилипли к этой горе, будто Бачинац у них в Загорье. Ну тогда вам легче с братьями драться. Не решили ж они все до единого сложить головы за Франца Иосифа на моем Бачинаце? Сами разделайтесь с Бачинацем и венскими домобранами. Поторопитесь, воспользуйтесь туманом. Сбросьте неприятеля в овраги и не останавливайтесь до самого Струганика. Поймите, Васич, у меня нет сегодня для вас даже батальона. Добавьте рекрутов. Как нет винтовок? Почему рекруты босые? Почему у них уже пустые сумки? Ладно, получите до полудня пятьсот винтовок. Больше у меня нет. Пошлю вам пару снарядов. Действуйте решительно и чаще выходите со мной на связь.

Он не выпускал из рук трубку, держал ее на коленях; неужели он в таком положении, когда командующий отдает приказания, выполнение которых обусловливается не силой обстоятельств, а лишь волей самого командующего? А что произойдет, если однажды подобное приказание не будет выполнено? Только однажды не будет выполнено, и подчиненный останется безнаказанным, тогда все последующие не будут исполняться. Если сейчас Васич не выполнит его приказание? Мишич положил трубку: в комнату вошел, вяло поздоровавшись, начальник штаба.

— Что нового о противнике?

— Ничего, господин генерал. Сегодня ночью не удалось взять ни одного пленного. Верховное командование передало нам телеграмму Пашича.

— Сейчас это меня не интересует.

— Но позвольте, господин генерал, в этой телеграмме речь идет как раз о противнике. Вот она: «Итальянские газеты полны австрийских сообщений о победе над Сербией. Генерал Потиорек получил высший орден с рескриптом, собственноручно подписанным Францем Иосифом. Сербская армия бежит. Вена украшена флагами в честь победы. Потиорек приглашает иностранных журналистов посетить Западную Сербию и быть свидетелями ее конца. Пашич».

— Очень хорошо! Отлично! — Мишич сорвался со стула и, схватив со стола кепи, зашагал по комнате. — Мы спасены. Спасены, Хаджич. Эти глупцы считают, будто они нас победили! А вы чувствуете себя побежденным? А сербская армия, воевода Путник, мой вестовой Драгутин? Кого они победили? Что они победили? Чего стоит их победа? Мы существуем. И полны решимости уже послезавтра гнать их через Колубару и Повлен. Я удивляюсь, почему генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек после взятия Валева крутится возле Колубары и по Подгорине. А он пишет реляции о победе над сербской армией, устраивает банкеты, принимает награды, поздравления, посылает телеграммы с благодарностями императору… Очень хорошо. Теперь нужно действовать разумно и упорно. Значит, так… Вена празднует победу, Оскар Потиорек награжден… — Он сел к столу и принялся крутить ручку телефона, вызывая командира Дунайской дивизии первой очереди.

— Говорит Мишич. Доброе утро, Анджелкович. Как провели ночь? Спокойно, говорите? Значит, люди немного отдохнули и выспались. Сегодня придется поработать в тумане. Пусть каждая рота вашей дивизии добьется хоть малого успеха и принесет пользу. Пожалуйста, будьте активны на всех позициях. Проведите несколько небольших, хорошо рассчитанных атак. Выиграйте их. Ведите только успешные бои. Каждая рота, каждый батальон, каждый полк должен одержать сегодня по одной победе. Любой. Хоть чуть улучшить свое положение. Возьмите пленного, разумеется. Благодаря эти маленьким, мелким победам мы послезавтра, если бог даст, начнем крупное наступление…

То же самое теми же словами он внушал и двум другим командирам дивизий. Потом позвонил в Верховное командование, доложил воеводе Путнику, что Бачинац, кроме левого склона, отбит; ожидается донесение о полном его освобождении от неприятеля. Напомнил Путнику о его обещании прислать дивизию, которой предполагается усилить наступательную мощь Первой армии, просил побыстрее прислать снарядов, теплой одежды и палаток, так как снег накрыл Мален и Сувобор.

А Путник мрачно, сквозь кашель отвечал, что через три дня к нему поступят три батареи крупповских орудий с некоторым количеством снарядов, однако о подкреплении промолчал. И не проронил ни слова по поводу его намерений перейти в наступление. Путник не испытывал полной уверенности. Но не хотел и возражать. Старая лиса. Строит комбинации с очевидными фактами. Исходит из известного.

Драгутин принес два стакана липового чая.

— Скажи-ка мне, Драгутин, какие заботы сегодня у твоих товарищей, солдат?

— О скотине беспокоимся, господин генерал. Падеж сильный. Погибает скот на камнях да в эдакой грязи. Связные рассказывают, на дорогах и в канавах полно павшей скотины. От тяжелых пушек и грязи сердце у волов лопается. В будущем году, господин генерал, в Сербии не окажется стельных коров. Все яловыми станут. Теленка не услышим, струйка молока в подойнике не прозвенит. Худшего года, чем грядущий, не будет с тех пор, как мир возник.

— И хорошего ты нигде не видишь, Драгутин?

Солдат молчал, глядя на пламя, бушевавшее в печурке.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

— Студенты прибыли! — крикнул с порога полковник Хаджич.

Генерала Мишича поразила его улыбка: Хаджич радовался и смеялся в полный рот. Мишичу всегда была не по сердцу подобная радость, повод для которой в действительности не имел того значения, какое люди при полной безнадежности придавали ему. И вообще он не был склонен преувеличивать роль студентов в армии, хотя на них столь очевидно возлагали надежды в штабе. Все это напоминало ему народную мудрость: утопающий хватается за соломинку. Он закурил очередную сигарету, молчал.

— Две роты. Я распределил их по всем трем дивизиям. — Улыбку на физиономии Хаджича сменило выражение некоторого разочарования. — Вы не согласны, господин генерал?

— Согласен. Только отдайте распоряжение, чтоб студентов ни в коем случае не задерживали в штабах. Всех в войска, в роты, к солдатам. А вы обратите особое внимание на то, чтобы какой-нибудь папенькин сынок не пробрался в писари.

— Для них бы многое значило, если б они услыхали сейчас ваше слово, господин генерал.

— Вероятно, отцы и наставники сказали им все, что полагается знать о своих обязанностях. Если хотите, скажите сами то, что считаете нужным. Пусть переночуют и отправляются на позиции. — Он вспомнил о сыне Вукашина, Иване. Надо бы с ним повидаться, хотя бы поздороваться. Вукашину он оставил своих. — Прикажите вестовому привести ко мне Ивана Катича из пятой студенческой роты.

Он стоял возле окна, глядя на старую яблоню, с темных веток которой стекал дождь. Вукашин, когда они прощались, в корне оспорил его право командовать. Никто, во имя чего бы то ни было, не имеет права жертвовать будущим народа, его детьми. Его разумом и знаниями. Разум и знания — за ними будущее! Аристократическая точка зрения политика и европейского выученика. Аристократическая и книжная, мой друг. Но этот Вукашин Катич — единственный среди них, кто так считает, у него нет личных интересов, и то, что думает, он высказывает до конца, любому в глаза. Он из тех редких людей, которые хотят власти, однако могут каждому сказать правду. Он политик, но больше власти любит правду. Власть для такого не судьба. Поэтому он, Мишич, и выбрал его своим другом. Народ выживает, мой Вукашин, не благодаря уму и знанию образованных. Нет. Будь так, нас, сербов, вообще бы не было. Мы существуем лишь благодаря тому знанию, которое приобрели мукой и страданиями. И тому разуму, который рождается под сливой и в терновнике и проникает в народ, во всех, подобно тому как пыльца оплодотворяет сады и виноградники. Согласно какому-то высшему закону приобретается разум, чтобы выжить и существовать. И не в школах, не из книг и идей. И не в господских домах рождается этот спасительный разум. Не в моем и не в твоем доме, Вукашин. О своих сыновьях Александре и Радоване у меня несколько дней нет вестей. Дивизии, где они воюют, каждый день вели тяжелые бои. Будет то, чему суждено быть. Он никогда не расспрашивал о них начальников. Напишут, как напишут дети любому отцу. Но этот тощий и бледноликий близорукий сынок Вукашина в самом деле не создан для фронта и войны. Нет. Жаль, если он сложит голову. Доброволец, с сердцем храбрым и честным. Если он сам приказал Хаджичу проследить, чтобы ни один из них не остался при штабе, как укрыть этого? В дверь постучали — он. Мишич повернулся к входящему.

— Входи, Иван, — произнес генерал, ощущая какую-то особую тягость. Смутное беспокойство. Какую-то расслабленность в душе. Нечто жаркое и трепетное.

Иван Катич, в мокрой и грязной шинели, встал по стойке «смирно» и отдал честь; искорки стыда покалывали ему щеки. Все слышали, что его позвал командующий армией; кто-то из товарищей презрительно усмехнулся, другие даже позволили себе отпустить оскорбительные замечания. Он растерялся, не зная, как поступить. Господь бог ведает, что бы он сделал, если б Богдан твердо не сказал: «Что стоишь, Иван? Надо идти, тебя зовет командующий армией». У него словно подгибались колени. Под строгим взглядом генерала Мишича. С самой первой их встречи запомнил он эту строгость. И никогда не понимал, как может человек всегда быть таким строгим. В тепле комнаты запотели очки; он не был уверен, ответил ли ему по уставу «дядя генерал», как они с Миленой называли Мишича между собой, Иван с симпатией, а она с резкой неприязнью, упрямо утверждая, будто «этот усатик» каждый день лупит по щекам своих солдат. Стыд вновь обжег сердце Ивана, сквозь затуманенные стекла он едва различал протянутую для приветствия руку Мишича. Если на войне он сумеет освободиться от чувства стыда, то уже имеет смысл воевать. Они пожали друг другу руки. От пожатия генерала что-то тяжкое пошло по жилам; он вздрогнул.

Генерал Мишич через ладонь почувствовал волнение юноши. Беспокойство его возросло, и генерал не сумел его скрыть.

— Садись, Иван. Ты с отцом виделся в Крагуеваце?

— Да.

Иван стоял. Генерал протянул ему стул, себе взял другой. Неужели это воистину тот «дядя генерал» с желтоватыми усами, на белом коне, друг его отца, человек, появление которого у них в доме придавало ему, Ивану, особенное значение в глазах сверстников и возбуждало любопытство узнать, о чем они с отцом тихо, точно заговорщики, толкуют. Он радовался, когда ему доводилось исполнить какую-нибудь просьбу отца и заглянуть в провонявшую крепким табаком комнату, где было полно больших военных карт, разрисованных цветными карандашами и исколотых булавками, комнату, где наверняка генерал целыми сутками в тишине воевал с турками, болгарами, немцами.

Мишич заметил растерянность Ивана и, достав из сумки два яблока, протянул парню:

— Эти яблоки, Иван, из моего сада. Вы от Крагуеваца шагаете?

— Да, но я не устал.

— Обедал?

— Чего-то поели. Но я не голоден. — Он солгал и нерешительно откусил яблоко; не мог он его грызть на глазах у командующего армией. Второе яблоко опустил в карман шинели — для Богдана. Через затуманенные стекла очков генерал Мишич казался еще более неопределенным и незнакомым. И чувствовал себя юноша перед ним все более неуверенно. Тот спросил о матери, о Милене. Иван не знал, что отвечать. Как можно на фронте, когда идут бои за горой, в которых они, может быть, уже сегодня примут участие, болтать с командующим армией, словно с каким-нибудь дядькой? Он хотел поблагодарить генерала за любезность, сказать, что сейчас лишена всякого смысла попытка восстановить нечто из существовавшей прежде мирной жизни. Нечто, для него, возможно, навсегда, осталось у ворот казармы в Крагуеваце на берегу Лепеницы, когда на рассвете, прощаясь, он поцеловал отца. Иван перестал есть яблоко, но не знал, куда деть оставшуюся половину.

Генерал Мишич обратил на это внимание: мягкий, в мать, жаль его. Как он будет в очках пробираться по метели и туману? Ему вспомнился первый бой, первый солдатский страх. Чем бы его подбодрить? Нечего сказать. Но встревоженному и растерянному мальчику нельзя позволить уйти без слов ободрения.

— Куришь, Иван?

— Еще нет, дядя генерал… — Он выронил недоеденное яблоко. — Ой, простите, господин генерал. Я задумался. Я еще не привык к войне. — Он подтолкнул носком огрызок к дровам.

— Чего ты передо мной извиняешься? Очень хорошо, что ты так по-довоенному меня назвал. Мы с твоим отцом настоящие друзья. А дружба — это родство. Родство, которое человек избирает душой. Что любит, а чего лишен сам. Говоришь, не привык к войне? У меня, Иван, это пятая война. И я тоже к ней не привык, хотя солдат по профессии. Мне по-прежнему становится страшно, когда я слышу первые выстрелы. Вздрагиваю. Нет у человека такой мочи, чтоб выдержать любое зло. И храбрости перед всякой опасностью. Человек, который не испытывает страха, лишен силы достоинства, сказал однажды твой отец. Это верно. В таком человеке у нас нет оснований уважать храбрость.

Он считает меня трусом. Потому так и говорит, думал Иван. Надо пресечь подобные оправдания трусости.

— Простите, господин генерал, я не могу с вами согласиться.

На губах под обожженными табаком усами Мишича мелькнула тень улыбки:

— По какой же причине, Иван?

— По той, что я считаю подлинную храбрость результатом убеждений. Выражением интеллекта. А не чувства и обстоятельств.

— В общем, это верно. Но мы не рождаемся с убеждениями и интеллектом. Все наши достоинства — результат опыта. Благодаря опыту обнаруживаются причины для возникновения истинных убеждений. И для храбрости. А война, Иван, всякий раз начинается по-другому. Мы в основном помним опыт конца войны, но не ее начала. Я вспоминаю свой первый бой с турками, под Заечаром в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Лето… Хлеба… И наша стрелковая цепь наступает по пояс в поспевающей пшенице. Ни разу в жизни с тех пор не доводилось мне видеть более высокой пшеницы. Мы с моим командиром, русским майором Киреевым, он в красной рубахе и высоких сапогах, я тогда был подпоручиком, идем впереди цепи. А по краю поля, за изгородью, белеют чалмы турок. Залегли, ружья выставили. Поджидают нас… Солнце печет, пот глаза заливает, а неприлично, кажется мне, перед командиром лицо вытирать. Пчелы гудят в безоблачном небе, видно, рой оторвался и кружит, жужжит… — Он остановился, недовольный тем, как рассказывает, — обилием деталей, многословием. На самом-то деле все было иначе, ужаснее.

Иван не сводил глаз с раскрытой дверцы печки, желая прекратить это исполненное жалости нравоучение; надо как-то привести эту неприятную встречу в соответствие со своими действительными ощущениями.

— А что для вас, господин генерал, за эти пять войн было самым тяжелым? — спросил он; влага со стекол очков исчезла, и Иван отчетливо увидел суровые глаза генерала. Незнакомые глаза. Словно бы впервые увидел этого человека. Осмелев, он добавил — То, чего бы вы не пожелали пережить вашим сыновьям Александру и Радовану. То, о чем вы не стали бы рассказывать, скажем, нам, студентам, перед боем.

Генерал посмотрел на Ивана: тоже, как и отец, хочет увидеть каждое пятнышко в зрачке у человека.

— О многом меня спрашиваешь, Иван.

— Сегодня от каждого многое требуется, господин генерал.

— Да, это верно. — Мишич опять зашагал по комнате. — Не знаю, что было для меня самым тяжелым. Не знаю. Расскажу тебе, что крепче запомнилось с первой войны. Должно быть, потому, что это была моя первая война. В тысяча восемьсот семьдесят шестом году мы дрались с турками под Делиградом. На стерне построен батальон, взбунтовавшийся из-за плохого хлеба. Несколько дней солдаты получали какую-то расползающуюся бурую массу, смесь жмыха с землей. Половину бригады свалила дизентерия. Генерал Хорватович, при всех регалиях, в сопровождении русского офицера — тогда сербской армией командовал генерал Черняев[70] и русские всюду были первыми, — так вот, этот генерал Хорватович встал перед батальоном и приказал каждому десятому сделать два шага вперед. «Заряжай! — командует. — Целься в меня, огонь! — кричит. — Выполняйте приказ!» У солдат ружья в руках трясутся, прицелились. «Я виноват в том, что вы едите плохой, недопеченный хлеб. Стреляйте в виноватого!»

— Это величественно! — воскликнул Иван, вскакивая со стула.

— «Стреляйте! Огонь!» — кричал Хорватович, выставляя свои регалии. «Браво!» — крикнул русский, помню, был он в красных штанах и белой рубахе. Солдаты смотрят на генерала, стволы ружей в землю. «Отказываетесь выполнять приказ?» Бедняги головы повесили. Тогда генерал Хорватович велел отобрать у них винтовки и батальону перестроиться в каре. И этот самый скверный из всех генералов, которые когда-либо командовали сербской армией, выхватил револьвер и стал по очереди расстреливать тех солдат, которые не посмели стрелять в него.

— Невероятно, ужас, — бормотал Иван, не сводя с него глаз.

— И вот таким образом, Иван, нескольких человек убил сам командир, а остальных приказал расстрелять батальону. А тот русский офицер, что кричал «Браво!», в этих своих красных штанах и белой рубахе, кинулся бежать прямо по стерне… — Мишич умолк: в комнату вошел полковник Хаджич с телеграммой в руке. — Что случилось, полковник, говорите свободно. Этот студент — сын Вукашина Катича. Моего друга.

— Сегодня вечером прибывает Верховный командующий. Это первое.

Иван отошел к стене, стоял подтянувшись, не желая слушать их разговор. Ему не терпелось поскорее уйти во избежание дальнейших нравоучений генерала. И он, Иван, тоже убежал бы по стерне, как тот русский. Убежал бы или стал стрелять в генерала? Стал бы. Он посмотрел на командующего. Смог бы он выстрелить в него? Почему Мишич рассказал ему именно об этом? Чтобы оправдать что-то свое? Возглас Мишича перебил мысли:

— Неужели опять Миловац? А что с Бачинацем?

— От Васича нет сведений.

Генерал Мишич подошел к окну, обернулся к юноше:

— Ты в какой роте, Иван?

— В пятой, господин генерал.

— В какую дивизию направляется пятая рота, полковник?

— Пятая студенческая придана Дунайской второй очереди. Поскольку положение там тяжелое, мы отправляем ее в полном составе.

Иван вздрогнул. Положение тяжелое. Теперь самое время поблагодарить, попрощаться и уйти.

— Пожалуйста, соединитесь с Васичем. Я хочу его послушать. — Мишич подождал, пока Хаджич выйдет. Но теперь генерал не знал, о чем говорить с Иваном. Продолжать о Делиграде не мог. Не мог он рассказать и о том, как во время марша через Янково ущелье капитан Бинички собственноручно убивал солдат, изнуренных дизентерией и не имевших сил подняться перед его лошадью. Капитан застрелил своего ординарца за то, что у того не нашлось сил прикончить солдата, корчившегося от болей в животе. Бинички выпалил прямо в голову ординарцу, и шапка долго катилась по траве. Зачем об этом говорить парню? Ради правды? Или в назидание? Может, из-за чего-то другого? То была первая в его жизни война. А эта уже пятая.

— Я должен идти, господин генерал, если вы позволите.

— Война — самое худшее дело рук человеческих, Иван. Воюет всегда зло. Иногда это жуткое дело затевают ради справедливости. Другие совершают его, чтобы выжить. Для нас, сербов, это вопрос жизни. Ступай с желанием жить. С верой ступай, сынок.

Иван, вытянувшись в струнку, отдавал честь, смятенный услышанным. Генерал протянул руку и крепко холодной ладонью сжал его вялые пальцы. Иван поспешил освободить их и вышел, полный трепета перед этим совсем незнакомым и чужим человеком.

Генерал Мишич смотрел на мокрые, исчезающие в сумерках ветви яблони. Он не мог ничего отложить, не мог изменить судьбу этого близорукого и нежного мальчика. Таков закон справедливости. Но почему ему стало грустно? Грустно и несколько тревожно. Он напишет письмо Вукашину. О праве командующего, которое считают правом только те, кто не имеет понятия, какой ценой оно оплачивается.

2

Студенческие роты, направленные в Первую армию, выстроились перед штабом в грязи, под дождем. Огромного роста подполковник со ступенек корчмы говорил промокшим и измученным студентам-унтерам о долге перед родиной и о том, чего ожидает от них на фронте командование.

Данило История стоял в затылок Боре Валету, и впервые после того, как в канун мобилизации он переплыл Дунай из Срема в Сербию, мимо его ушей совершенно бесследно пролетали патриотические словеса, полные пафоса, размеренные, в такт которым переступали и фыркали грязные и мокрые лошади, привязанные к деревьям перед корчмой. Данило разглядывал большую корчму, которая своей величиной ни в коей разумной мере не соответствовала ни селу, ни важности дороги, что вела мимо нее, самой разбитой дороги из всех, по каким парню доводилось шагать в своей жизни. Облака поглотили вершины гор, окружавших село, — в страхе и нищете разбрелись его домики по склонам и ущельям, забившись от дождя и глухого орудийного гула в эту грязную колдобину. Глубокой рытвиной стекала красная вода, какой он никогда не видел. Многого из того, что довелось увидеть за время двухдневного марша от Крагуеваца до этих вот Больковцев, мимо толпы беженцев и опустевших, обнищавших сел, не видел он в прежней своей жизни. И не ждал, не предчувствовал, что такое увидит в Сербии, что эта Сербия, эта славная Шумадия — сербский Пьемонт, — на самом деле столь убогая, утопающая в грязи и бездорожье земля, что в тылу сербской армии так много симулянтов и спекулянтов, трусов и паникеров, так много, что ему попросту не удавалось видеть чудесный живописный народ из сказок и песен, неизменно добрый и благородный, исполненный достоинства и героизма в испытаниях. Он мучался из-за этого и стыдился, что обращает на это внимание; ему казалось, будто он изменяет своему идеалу и несправедлив к страдающему народу. А страдания народа были таковы, что их описаний не встретишь ни в какой книге.

Со ступенек корчмы подполковник говорил о нехватке артиллерийских снарядов, об обещаниях союзников в ближайшее время прислать сербской армии огнестрельный припас, а Данило История перевел взгляд на дорогу, зажатую между двумя покосившимися, гнилыми изгородями. На повороте мелькнул белый платок, все ближе, светлее, упругая походка; взглядом, всей надеждой своей души он устремился навстречу; частые небольшие шаги под длинной юбкой, женщина приближалась. Вся в темном, голова повязана белым платком, напряженные тугие груди, блестящие глаза. Повернулась к ним лицом, увидала его, замедляет шаг, без робости подняла взор. Смятенное сердце у Данило встрепенулось, забилось под шинелью, под ремнем ранца; он слышит громкий ток своей крови, замутившейся от долгого ожидания. А женщина словно приостановилась, чтобы поглядеть на него строго и укоризненно; она и в самом деле остановилась и улыбнулась ему. Радостно, будто давно его знает, будто искала именно его и нашла, будто именно к нему шла она в сумерках по дождю, по грязи. Он вконец смутился и погасил улыбку, с какой ждал ее, ждал ее взгляда.

Бора Валет сделал ему выговор за невнимательность, по строю пробежали возгласы одобрения словам подполковника и взмыло «да здравствует!» Верховному командующему; вновь раздалась отрывистая команда «смирно!».

Данило История в отчаянии раскинул руки, выражая беспомощность перед этим приказом, и послал женщине взгляд, рожденный силой и страстью его души; прежде чем они повернулись к ней спинами, с ее губ слетела улыбка и на лице появилась даже какая-то укоризна. Неужели здесь, сейчас возможно появление такой женщины?

После того как офицеры сообщили, что на позиции роты уходят утром в шесть тридцать, место сбора — перед штабом армии, а о ночлеге и ужине придется позаботиться самим, Данило кинулся искать эту женщину. Ее нигде не было. Он пробежал до околицы, вернулся обратно, проулком поднялся на склон, пролетел до последнего дома и возвратился, полный решимости обойти все дома подряд, пока ее не разыщет. Не может он уйти на фронт, на войну, на смерть, сохранив нерастраченной ту силу, которая только в любви проявляется и предназначена женщине. От самого Скопле до Больковцев, повсюду, где они останавливались, он думал о женщине; на привале, едва завидев юбку или платок, трепетал в надежде, жаждал слова, взгляда, хотя бы улыбки, хоть бы как-нибудь откликнулась ему женщина. Его желание обнять женщину перед первым боем не осталось в тайне от роты, сделалось поводом для последних и самых бессмысленных шуток, а у ближайших его товарищей вызвало жалость — есть примета, проверенная старыми воинами: те, что бегают за юбками, гибнут от первой же пули. Он поверил в это, но страх не погасил его желания. Наоборот, оно разгоралось, отравленное печалью безысходности и невозможности удовлетворения. Чувство к девушке, которая покинула его минувшей весной, полюбив другого, сейчас ощущалось иначе, совсем по-иному, чем просто влюбленность. И он опять бросился к центру села-колдобины, встречая товарищей, искавших ночлега и не подозревавших, что он разыскивает ту самую, в белом платочке, с задорным взглядом и пышной грудью, что разгоняет подступающую тьму, и готов искать ее хоть на дне всех деревенских колодцев. Он свернул еще в один проулок, опять в гору, по липкой глубокой грязи, а подступавшая тьма гасила белые стены домов, собирала воедино стога; он останавливался перед каждым домом, заглядывал во дворы, хлева, конюшни. Так он добрался до края села к, охваченный отчаянием, заспешил назад к корчме и только было пустился бегом, как тут же врос в землю: у стога сена, держась рукой за изгородь, стояла она, улыбаясь ему, шире, сердечнее, чем в первый раз.

— Куда путь держишь, унтер-офицер?

Данило История задрожал всем телом: красавица, наверняка не из деревенских.

— Спрашиваю, куда путь держишь? — повторила она тише, почти шепотом.

— Да тебя ищу! Тебя! — Он шагнул к изгороди, потянулся взять ее за руку, но она отпрянула, оперлась спиной на стог сена; тело ее напряглось, груди заострились, улыбка слетела с губ.

— Видела я, как ты мечешься, — шептала серьезно. — Смотрела за тобой. Словно подгоняет тебя, даже жалко стало.

— У тебя кто дома?

— Свекор и свекровь. А мужик в армии у Степы, капрал.

— Как тебя зовут?

— А тебя?

— Данило. Студент я. Доброволец.

— На позиции идете?

— Да. Идем. Все, что перед корчмой стояли, — это наши студенческие роты.

— Господи, вот горе-то, неужели всем вам погибать? Какие вы красавчики, приятно на вас глядеть. — Сумерки погасили белый ее платок, потушили взгляд и пламя губ.

По селу разносился лай собак. За горами громыхали орудия.

— Ты не сказала, как тебя зовут. — Данило заикался, подкошенный ее жалостью.

— Зачем тебе мое имя? Завтра позабудешь и как мать родную звали, — шептала она.

— Ты удивительно прекрасна. — Он опять протянул к ней руки, а она прижималась к стогу, с зарницей улыбки на губах.

— Правду говоришь? Или оттого, что студент? Что я тебе… Господи, зачем вас всех на погибель гонят?

— Честное слово, ты прекрасна. Клянусь матерью! Я тебя сразу приметил, сама видела, как я строй нарушил.

— О чем ты подумал, когда единственный из всех ко мне повернулся?

— Я подумал о том, что должен найти тебя сегодня вечером. Хотя бы все колодцы пришлось обойти.

— Даже в колодцах хотел искать? — Голос ее звучал громче, и она чуть подалась к нему.

Он не различал цвета ее глаз. Серые или голубые?

— Да. И еще я подумал о том, что, не иди я сейчас на фронт, остался б навсегда в этом самом ужасном в целом мире селе.

— О чем ты думал, бегая по улицам? Скажи. По всему селу до самого Лига некому больше нас обманывать. И пошутить не с кем. Идешь по улице и знаешь, что некому на тебя больше глядеть. Забрали в армию последних парней. Не очень сильно, но соври, студент!

— Я решил обойти подряд все дома и найти тебя. И не уходить, пока не найду.

— А если ты меня не найдешь? — Ее вздох прозвучал громче слов.

— Я не слышу тебя. Подойди поближе. Я нашел бы тебя, искал бы в колодцах, в стогах, в дупле дерева… Перевернул бы село.

— А нашел бы?

— Тогда б я тебя обнял! — Задыхаясь, он шагнул в канаву с водой у изгороди.

— Говори. Говори еще. Продолжай…

— Не вру я. Я клянусь. Чем тебя убедить?

— Ладно. Ты найдешь меня, Данило. Найдешь. Да? Нет, нет! Не надо сюда!

Данило в смятении соскочил с изгороди обратно в воду. И не услышал, как ее окликнули. Она отступила, укрылась за стогом.

— Свекровь зовет.

— Нет, не уходи. Тебе нельзя уходить. Я в дом к вам приду.

— Счастливого пути, студент. Служил бы ты в штабе, поближе где-нибудь, я б каждый день приходила посмотреть на тебя. Нравится мне, как ты на меня глядишь. И как врешь мне.

— Подожди, прошу тебя. Мне надо найти ночлег. Давай попрошусь к твоему свекру?

Метнувшись к изгороди, она прошептала:

— Если тебе в самом деле негде голову приклонить, приходи. Только не один. Товарища с собой прихвати.

Она исчезла между стогами. У Данило руки бессильно упали вдоль тела; башмаки заливала вода. Даже Невена, да, даже Невена так его не волновала. Никто, никогда. А я имени ее не знаю! За горами грохотала орудийная канонада, на селе гуще брехали собаки, в темноте журчала вода.

— Я влюблен! — сказал он громко, чтобы услышать самого себя. И помчался к штабу — разыскивать Бору Валета или кого угодно и устраиваться на ночлег.

Он нашел своих товарищей под навесом против корчмы, освещенной висячими фонарями и со всех сторон окруженной привязанными лошадьми.

— Ребята, есть ночлег! Пошли к чудесному сербскому хозяину.

— Я никуда не пойду, останусь тут, — решительно возразил Бора.

— Почему? Неужели последнюю ночь перед боем ты хочешь провести без сна? Кто знает, что будет завтра.

Вчетвером они набросились на Бору с упреками, но лишь после долгих уговоров его удалось убедить; Данило вел их в темноте вверх по склону, не выбирая дороги. Бора, угрюмый и мрачный, волочился последним, так они и вступили в большой дом, единственный в этой части села, где светились окна, и стали здороваться с явно обрадованным хозяином. Невозможно было не пожать руку этому человеку, который встретил их, словно целых два дня только и думал о том, чем и как их угостить. Назвавшись Богосавом Николичем, он пригласил их сесть возле очага, пока не нагреется комната.

Она поздоровалась со всеми, кроме него, Данилы. Как-то легко и ловко обошла его, оробелая и смущенная. Устраиваясь перед очагом, Бора Валет шепнул:

— Да ведь это та самая, в белом платочке! Опять ты, брат, за старое, до каких пор? Что за дьявол тебя оседлал, ты совсем спятил из-за юбки, Данило! Это, наконец, гнусно.

Пунцовый Данило молча присел на треногую табуретку и лишь после того, как Тричко Македонец и Саша Молекула завели оживленную беседу с хозяином, ответил, наклонившись к Боре:

— Разве не красотка? Удивительная женщина. Если б не крестьянская одежда. Погляди сам.

— Самая обыкновенная деревенская молодуха. В деревнях полным-полно таких грудастых и задастых.

Данило обиженно отвернулся и неотрывно стал следить за красавицей, которая, занимаясь делами на кухне, двигалась то порывисто, словно бы испуганно, то не спеша, словно утомленно, и всякий раз с иным выражением лица: печаль и радость сменяли друг друга. И ему никак не удавалось поймать ее взгляд, предназначенный только ему, и в то же время он прислушивался к разговору, надеясь, что свекровь назовет ее по имени.

— Стамена! — окликнул ее свекор. — У мужиков ноги мокрые. А с мокрыми ногами доброго настроения да самочувствия быть не может. Принеси-ка им по паре новых шерстяных носков. И лохань с теплой водой — ноги омыть.

Бора Валет, ругая себя за то, что согласился прийти сюда на ночлег, и испытывая чувства гораздо более тяжкие, нежели недоверие и подозрение к незаслуженному гостеприимству, поскольку был давно убежден, что это в лучшем случае лишь самая низменная черта человека, сейчас внимательно наблюдал за хозяином — высоким и худым усатым стариком со страдальческим выражением лица и певучим, каким-то переливчатым голосом; слушал, как тот торжественным тоном и возвышенного стиля речениями выражал свою радость от того, что в канун семейного праздника, дня святого Михаила-архангела, в доме у него находятся сербские воины, друзья и начальники единственного его сына Милое, капрала армии воеводы Степы, даст господь, Милое возвратится с войны унтер-офицером. Боре была непонятна его радость подобным гостям, когда по селам катились толпы беженцев, а из-за гор слышались звуки ожесточенного боя; судя по всему, перед этим же самым очагом через несколько дней будут сидеть швабы. Может, он и для них прикажет снохе принести новые носки и горячей воды омыть ноги? А хозяин не закрывая рта возносил хвалу сербскому воинству, Путнику и Степе, королю Петру и Пашичу, им, сербским студентам. Подлинная ли это или расчетливая, обязательная, напускная вера? Искренняя, человеческая или низкое, мужицкое лицемерие человека зависимого? Эти люди земли и леса умеют притворяться и обладают безграничной способностью обманывать легковерных и грамотных. Вот такой Богосав даже наверняка способен отрубить голову лошади. Бора бросил взгляд на ручищи хозяина. Ласкали ли они кого-нибудь?

Стамена принесла лохань, сняла с огня чугунки с горячей водой, на плече полотенце, в руке кувшин — поливать.

Его отцу, уездному начальнику в Пожареваце, думал Бора Валет, тоже какая-нибудь эдакая молодица омыла ноги теплой водой, а мужик с ссученными усами усердно и лицемерно угощал сладкой ракией, пирогом, каймаком, жареным поросенком, а когда тот, ублаготворенный и исполненный благодушия, уснул, раскроил топором голову, сперва ему, а затем и его лошади. Теми же самыми руками, какими наливал ракию и отламывал пирог. Когда стражник прибежал к его матери с вестью о том, что господину начальнику и Лисе, его кобыле, крестьяне во время сна отрубили голову, он, Бора, еще лежал в постели, играл с деревянными козликами, которые вырезал для него тот же стражник Миса, мать рухнула возле плиты, разлила молоко, а Бора заполз под кровать, в самый угол, к мышьей норке, и оставался там до вечера, хорошо, соседки вспомнили о нем, кинулись разыскивать и с трудом обнаружили. С тех пор, оставаясь в доме один, он спасался под кроватью, пока мать, возвратившись, не брала его на руки. Так продолжалось до поступления в гимназию. И хотя, похоронив отца, они погрузили вещи на телегу и навсегда убежали в Белград, в комнатенку и кухоньку на Князь-Михайловой улице, чтобы быть дальше от крестьян, чтобы никогда не встречаться с ними, он, даже на короткое время оставаясь дома без матери, забивался под кровать, в самый угол. Его сверстники вырастали на песнях и легендах о геройских подвигах гайдуков, воспитывались на чувстве любви к народу и гордости за него, а он, внимая рассказам о разбоях тех же самых гайдуков, приучался ненавидеть крестьян, «этих грязных злодеев», как всегда называла их мать, утверждая, что «этот народ» не заслуживает даже презрения и что с мужиками надо иметь дело только на рынке, да и то лишь если нельзя избежать. Неоднократно заклинала она его никогда не ночевать у крестьян, даже у родного дядьки. Ибо все они одинаковы и готовы на любое злодейство. Не было ни дня, ни ночи, вплоть до его ухода на войну, чтобы мать, не снимавшая черного вдовьего платья и не покидавшая своей комнатушки даже во время артиллерийского обстрела Белграда австрийцами, не рассказывала о какой-нибудь мужицкой мерзости или преступлении, почти всегда начиная свое повествование присказкой: «Когда покойный служил в Пожареваце, один грязный злодей…»

Все вымыли ноги и натянули новые носки; Стамена позвала Бору сделать то же самое.

— Спасибо! Я перед тем, как к вам прийти, вымыл ноги и сменил носки, — солгал юноша.

— Ну и что из того, сынок? Усталость смоешь. Сон легче будет, — вмешался хозяин.

— Не надо. Спасибо!

Товарищи с укоризной глядели на него. Подумаешь, дело какое. Не рассказывать же им, как на прощанье мать, обнимая его, со слезами заклинала: «Покойный служил державе и погиб за нее. Я уверена, он проводил бы тебя сейчас на ее защиту. Ступай с божьей помощью, хотя ты единственное, что у меня есть. Но берегись, Бора, этих грязных злодеев. Никогда не ночуй в деревенском доме. Глаз не смыкай под их кровом, крошки не принимай у них из рук». И он обещал ей. Должен был обещать. И это было не трудно, хотя и лишено смысла. Потом она достала со дна ящика серебряные карманные часы, которых он прежде не видел: «Это часы покойного. Злодеи не успели его ограбить, и, видишь, стрелка остановилась на двенадцати. Я не знаю, полночь это или полдень. С тех пор я их не заводила. Возьми, сынок. Береги, ими ты можешь пожертвовать только ради спасения собственной головы». Она завела пружину, часы затикали, звук напугал его, и руки у него дрожали, когда он прятал их в карман. Долго, с трудом привыкал он к тиканью, поэтому и заводил часы нерегулярно, но после отъезда из Скопле стал каждый день заводить ровно в полдень; а по ночам, наедине с самим собою, прикладывал их к уху и слушал. Слушал время и слушал отца. Где на этой мокрой земле, под непрерывным дождем, проведет он последнюю ночь перед уходом на фронт? Он принял предложенную стопку ракии и осушил ее одним духом.

Хозяин пригласил их в комнату для гостей; Бора шел последним, остановился в дверях, разглядывая обстановку: голубой стол с голубыми лавками, широкая деревянная кровать, тоже окрашенная голубой краской, много ковров и дорожек; на стенах — фотографии солдата, наверное, хозяйский сын, капрал Милое, пучки сухой травы и каких-то желтых цветов, у иконы Михаила-архангела горит лампада. Может быть, именно в такой комнате, голубой комнате с иконой, лампадой и испускающей жар печкой, ужинал его отец и улегся спать, сытый и ублаготворенный, полный благодарности, и, удивленный мужицкой добротой и гостеприимством, заснул. А в полночь ему раскроили голову топором. Потом отхватили голову кобыле Лисе. Хозяин ласково предложил Боре садиться, ждал, пока тот выберет место, сам сел во главе голубого стола, под лампадой. Бора присел в конце, возле Данило. Стамена со свекровью внесли горячую ракию, сыр и каймак, пирог.

Тричко Македонец спросил хозяина, намерен ли он уходить в отступ перед надвигающимися швабами, тот решительно ответил:

— Дом, поле, сад — это я и есть. Куда я и что я без самого себя? Мне нечего спасать в бегстве. Если полонят меня, придется уважать их закон. Убьют меня за то, что я серб, значит, такова моя доля. И я не хочу ее избегать.

Войны будут продолжаться до тех пор, пока на свете есть крестьяне и те, кто верит в судьбу, подумал и захотел возразить Бора Валет, но вовремя понял, что это было бы более чем неуместно.

— Как ты, старый, считаешь, сумеем мы одолеть швабов? — спросил Данило История, не спуская глаз со Стамены. Бора предостерегающе толкнул его ногой и принялся шумно прихлебывать горячую ракию, собираясь выслушать ответ хозяина и оценить его искренность и разум.

— Уповаю. Победили ж мы их летом на Цере. Отчего не осилить и на Сувоборе? Твердый мы народ, мученики. Терпеть умеем. На многое способны, ежели идем согласно и когда деваться некуда. И голова собственная для нас не самое дорогое.

Он умолк. Боре по сердцу пришлись обоснованные причины веры этого человека, особенно убедительной ему показалась последняя фраза, и он принялся за трапезу, правда, без того наслаждения, которое было написано на лицах товарищей, всех, кроме Данилы. А этот маньяк, выпучив глаза, следил за молодкой, забывая о еде.

— Не беспокойся, старый. Мы наверняка победим, — с опозданием весело подхватил Тричко Македонец. — Будем и мы великим государством. Объединенным и сильным. Самым большим на Балканах. Победителями Австрии и Германии.

— Ежели вы так говорите, даст господь, дети. Однако, по моему мужицкому разумению, корысти от войны не было даже тому, кто побеждал.

— Думаешь, оттого, что нас много гибнет? Что дорого обойдется наша свобода?

— Бывают, сынок, людские головы, что не дороже конских.

Бора выпустил вилку, перестал жевать.

— Есть много людских голов на этой злосчастной земле, которые стоят меньше вола или плодового дерева. Так я считаю. Большое зло на земле взметнулось. А зло рождает зло. Шиповник яблок не приносит.

Данило не интересовали рассуждения свекра Стамены; он мучительно соображал, как с нею договориться, где встретиться после ужина. Она прислуживала за столом, опустив глаза, разве чуть-чуть зарумянились щеки, и только дважды украдкой улыбнулась ему и бросила горячий взгляд. Как положить конец этому ужину, которым так наслаждаются его товарищи? А если ужин окончится и он не успеет с нею договориться? Где она спит? Он пил, чтобы не слишком обращать на себя внимание. Все, что приходило ему в голову, казалось невозможным, неосуществимым здесь и сегодня.

Когда ужин близился к завершению, он поднялся, якобы для того, чтобы подложить дров в печку, и как-то исхитрился шепнуть ей, что после ужина будет ждать ее на сеновале, но женщина ничем не выразила своего согласия. И он похолодел, обомлел, куска хлеба, глотка вина не мог более проглотить, отказывался. И смотрел во все глаза: Душану Казанове она улыбалась ласковее, чем ему, этому обольстителю, самому красивому парню в Студенческом батальоне. Едва они вошли в комнату, как этот тип, который в Скопле обольщал барынь-патриоток, пользуясь именем своего отца, известного министра, уставился на молодуху. Выходил за ней в кухню, дескать, проверить, как просыхают шинели. У Данило от ревности, обиды, горя померкло в глазах. Он попытался встать и пойти следом, но Бора Валет больно стукнул его по ноге, и Данило в совершенном отчаянии опустился обратно на лавку. Душан Казанова не возвращался. А молодуха за чем-то вошла и тут же стремительно метнулась обратно. Крестьянка, а какова курва. Невероятно!

Кто знает, через сколько часов вернулся Душан, улыбающийся, ликующий. Данило хотелось перед всеми надавать ему пощечин, и ей надавать пощечин, и сегодня же попасть туда, где грохочут орудия. Он не слышал больше, о чем шел разговор, не пил и не ел. И не хотел, не мог скрывать свою обиду и муку; сейчас не было для него несчастья горше, чем пребывание молодки и Душана в сенях. Неужели эта деревенская баба обманет, добьет его накануне ухода в бой, накануне гибели? Неминуемой гибели. Чем заслужил он именно сегодня такую боль, такую несправедливость судьбы? Он больше не смотрел в ее сторону. Когда все уснут, он потихоньку выберется и зашагает прямо на фронт, через горы, сам по себе, так же, как ушел из дому, тайком от матери, братьев и сестер, боясь, как бы не разрыдаться при прощании. С отцом в экипаже до Румы, а дальше пешком ночью к Саве. Сегодня же он перейдет через горы, отцепит свои звездочки, чтобы затеряться среди солдат, и сложит голову рядовым, таким же безвестным, каким пришел отдать жизнь за Сербию. Бора то и дело пинал его носком ботинка под столом, напоминая, чтобы он вел себя «серьезно».

Тричко Македонец завел песню, Душан Казанова и Саша Молекула подхватили, а он страдал, подавляя желание выскочить вон и как есть, без шинели, убежать в темноту, в горы. Бора Валет что-то ехидно шептал. Хозяин интересовался, откуда они, а Данило не хотел отвечать. Вместо него это делал Бора, подчеркивая, что он учился в Пеште. Нет, надо немедленно бежать отсюда — песня Душана была невыносима.

— Когда уснут, жди меня там, где я тебя ждала, — шепнула ему в затылок женщина; он вздрогнул, согнулся, как от удара хлыстом, и повернулся к ней, глядя прямо в глаза снизу вверх; голубые очи, предостерегая, раскрылись.

Тричко Македонец встал от стола, выхватил платок из кармана и пустился в пляс.

Со стаканом вина в руках вошла Стамена, улыбнулась Даниле, такой улыбки он никогда не видывал, и кивнула.

Началась ночь, более долгая, чем все двадцать один год его жизни.

Бора Валет упрашивал Душана Казанову и Сашу Молекулу поскорее окончить это наслаждение народным гостеприимством и тут же, на голубом столе, при свете лампады, сыграть с ним последнюю в тыловых условиях партию в покер, играть на все, что несешь, включая предметы, принадлежащие государству, винтовку и патроны, дабы этой лишенной неба ночью ощутить наличие порядка во Вселенной и понять, к чему устремлен Зодиак.

Душан Казанова и Саша Молекула соглашались, с тем, однако, условием, чтобы патроны не трогать, а Боре Валету вдруг почему-то показалась особенно возбуждающей эта игра на боеприпас.

Тричко Македонец застыл на коленях, закинув голову и размахивая платком.

3

У генерала Мишича день был без утра: он дремал, незаметно выбираясь из мглистой и зловеще тихой ночи, которую почти целиком провел на стуле; покуривая, подкладывал дрова в печурку и наблюдал за огнем. Начал было печь яблоки, да позабыл о них, они и сгорели.

Послышался смех и чей-то громкий говор — впервые в штабе армии вестовые весело перекликались; связные беззаботно хлопали дверьми, армейские телефонисты острили с дивизионными. Мишич открыл дверь, спросил офицеров, шумевших в коридоре:

— Что произошло?

— Мы победили на Бачинаце, господин генерал! После поражения — победа! Причем на Бачинаце!

Молча, без единого слова, сохраняя на лице строгое выражение, он вернулся к себе и встал у окна; взгляд зацепился за голые ветви старой яблони; он бродил по пашням Бачинаца, останавливался на его обрывах, углублялся в заросли бука и граба.

Начальник штаба, непринужденно, без всякой официальности, пригласил его вместе с офицерами выпить по стопке лютой:

— Отметим первую победу под вашим командованием!

Теперь ему было приятно видеть улыбку на лице Хаджича, приятно слышать, что тот говорил о победе, но по какой-то неясной причине он не мог радоваться, как Хаджич, не смел радоваться. Он направился в корчму, где разместился начальник штаба, офицеры радостно поздравляли его, соперничая друг с другом в выражении своих чувств, желали ему успеха. Пусть побольше радуются, думал он, пусть даже неоправданно радуются. Это здорово. Завтра им будет стыдно из-за какого-нибудь частного неуспеха. Подошел профессор Зария с бокалом в руке, заговорил с восторгом:

— Ваше здоровье, господин генерал! Победа на ратном поле — единственное дело людское, достойное быть отмеченным. В этом я убежден.

— Не совсем верно, но сегодня пусть будет так, профессор, — шепнул ему Мишич и встал, чокаясь со всеми полной рюмкой и напоминая о завтрашнем наступлении армии. А они словно не желали об этом слышать; кроме двух-трех человек, все хотели говорить только о Бачинаце, говорить, а не слушать другого, поскольку вовсе не были убеждены, что завтра нужно наступать. Это обеспокоило Мишича. И он стал разъяснять свое решение словами более громкими, нежели была его вера. А этого он не любил.

Он не успел выпить и половины рюмки, как зазвонил телефон; Хаджич взял трубку, и лицо у него помрачнело. Всеобщее оживление мгновенно схлынуло; взгляды всех уперлись в Хаджича, который говорил строго:

— Не может быть и речи об изменении позиций! Ни пяди назад! Хочешь, чтоб я доложил командующему?

— Что происходит? — спросил Мишич.

— Подверглись сильной атаке Моравская и части Дунайской дивизии. Целиком правое крыло армии.

— Передайте, что мы не отменяем вчерашних распоряжений, — и продолжал разъяснять стихшим и сразу посерьезневшим офицерам свой замысел завтрашнего наступления. Звонок телефонного аппарата прервал его как раз в ту минуту, когда он говорил о нехватке снарядов для артиллерии. Прикрыв ладонью трубку, Хаджич глухо произнес:

— Господин генерал, Моравской дивизии не удалось от разить атаку на Миловац. Наш полк разбит и обращен в бегство.

— Повторите им, что я не отменяю вчерашних распоряжений. — Сказав это, Мишич встал, испытывая словно чувство стыда от подобного завершения торжества победы на Бачинаце. Он искал подходящие для данного момента слова, но раздумья его были нарушены криком, донесшимся снаружи:

— Убейте меня, но я хочу видеть Живоина Мишича!

— Он у тебя не батрак! Куда прешь? — пытался остановить кого-то адъютант Спасич.

— Если он для народа живет, найдется у него время и мою беду выслушать.

Мишич вышел, в дверях столкнувшись со старым крестьянином, у которого лицо было залито кровью.

— В чем дело, друг?

— Это ты Живоин Мишич, генерал, родом из Струганика?

— Я командующий Первой армией. Что ты хочешь мне сказать?

— Хочу спросить тебя, какую свободу вы защищаете и зачем нам свобода?

Струйка крови исчезала у него в бороде, как бы рассекая на две части потное, изрытое заботами лицо. Вестовые, денщики и охрана навострили уши, чтобы слышать, что скажет генерал. Он понимал, что они на стороне крестьянина. Мишич выплюнул окурок, растоптал его, выигрывая время. Он не знал, что нужно сказать. И, хотя не смотрел на этого человека, видел отчетливо землистое лицо: по руслам рек, по межам и котловинам петляла отмеченная кровью линия фронта.

— Смотри мне в глаза и скажи, генерал, зачем нам свобода?

Взгляды их встретились: у этого хватит силы и на Потиорека так же взглянуть. И решительно, громко, чтоб слышали связные возле оседланных коней, ответил:

— Свобода нам нужна ради жизни. Из-за того страдания, которое заставило тебя прийти ко мне. Чтоб поменьше было страданий и полегче стали несчастья… Чтоб ты мог прийти ко мне и сказать, какая беда у тебя стряслась, земляк.

— А может ли, Мишич, быть страдание больше моего?

— Может. Это такое страдание, о котором ты не сумеешь мне рассказать.

Они смотрели друг на друга как два врага. Молчание нарушало только фырканье лошадей и гром артиллерийской канонады в стороне Лига.

— Брата и двух коней отдал я за старую Сербию и Македонию, — заговорил крестьянин, угрожающе качая головой и не сводя с него глаз. — Не жалею, с Турцией дело имели. Швабы этим летом в Белграде, едва война началась, убили моего старшего сына. Младшему снарядом оторвало ноги на Мачковом Камне. Говорят, остался он в Валеве, в госпитале. Там и помрет… — Крестьянин умолк, ладонями пытаясь вытереть кровь с лица, но только еще больше ее размазал и снова зашептал — А сегодня ночью сербские, твои солдаты ограбили мой дом и опозорили обеих снох… — И еще тише, чуть слышно: — А только что меня твой сербский фельдфебель вон как наградил…

— За что? — строго спросил Мишич.

— За то, что не отдал я ему последний стог сена. Овец у меня взяли, свиней, муку…

— Теперь ты ищешь справедливости? Хочешь, чтоб я ввел военно-полевой суд? Хочешь, чтоб мы сейчас расстреляли своих безумцев и негодяев? Такую справедливость ты ищешь?

— Чего ты еще хочешь от меня, сила, держава, войско?

— Чтоб ты терпел свою беду. Боевые товарищи твоих сыновей тебя ограбили. А опозорили и опоганили самих себя. Меня больше, чем тебя. Но мы не смеем их за это убивать. Нет, земляк!

Всхлипнув, человек метнулся по ступенькам на дорогу, в слякоть и снег.

— Стой, друг, стой! — крикнул Мишич, но крестьянин не обернулся, ушел по дороге в туман.

Этот бой ты проиграл, Живоин Мишич, говорил он себе, глядя ему вслед. Не сумел ты убедить этого несчастного, что существует горшая, чем у него, беда. Как же ты убедишь в этом армию? Откуда взяться воле еще больше терпеть? На чем тогда строить веру? На страхе перед полевыми судами Путника и моими приказами? На рассказах об освобождении и объединении?

Село и сливовые сады накрывал туман, волнами спускавшийся из леса, с Раяца.

— Господин генерал, нами оставлен Миловац, — почти беззвучно за спиной произнес полковник Хаджич.

Генерал надвинул кепи на самые брови. Пелена тумана тянулась стороной, сливовыми садами, закрывая черные деревья и изгороди; мгла затягивала холмы перед ним.

— Миловац пал после короткого боя. Четвертый полк совершенно расстроен, господин генерал. Полковник Милич в отчаянии. Он едва мог говорить.

— Ладно. Завтра в семь армия переходит в наступление. В наступление, вы слышали? В течение часа прошу поставить задачи перед каждой частью.

Его слышали и адъютанты, и посыльные. Кутаясь в шинель, он рассерженно удалился к себе в комнату. И сидел один. Курил, глядя на телефон. Слушал канонаду. Били не его орудия. С кем идти в наступление? Откуда начинать? А что будет завтра, когда нас загонят на Сувобор, когда нас засыплет снег, послезавтра, когда мы будем еще слабее; он торопливо завертел ручку телефона, вызывая командира Моравской дивизии.

— Завтра, двадцать первого, наша армия переходит в наступление. Вы забыли об этом, полковник Милич? Не трудитесь объяснять мне, как вы подставили под удар правое крыло Первой армии. А теперь, как хотите, до наступления темноты верните Миловац. Только это. Какая там ночь! Днем, при белом свете, так же как разбежались, так и соберитесь, вы со своим штабом на Миловац и по нему до Драгобильской реки. У меня все, полковник. Жду вашего донесения об исполнении приказа.

И нерешительно, медленно, словно накладывая повязку на рану, опустил трубку. Кто-то принес дров и затопил печурку. Он даже не повернулся. Неужели Потиорек намерен и с правого фланга ударить в тыл армии? А потом? Звонок заставил его вздрогнуть. Придя в себя, поднял трубку.

— Говорит Милош Васич, господин генерал. К позициям моих войск подходят плотные колонны противника.

— Дозоры или колонны? Кто сумел в таком тумане разглядеть эти колонны, полковник? Не иначе полосы тумана показались вашим разведчикам вражескими батальонами. Да, да. Спасибо за информацию. Как на Малене?

— На Малене метель. Наш отряд засыпан, с утра нет связи.

— Метель на Малене, дождь возле Лига, густой туман над всей армией… Да, я дополняю ваше донесение. Переменные атаки то на одном, то на другом фланге, короткие и жестокие. У генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека, очевидно, ясный замысел в наступлении. Да, он делает именно то, что сделал бы я сам, будь на его месте. Атака с обоих флангов. Оттеснить нас от Ужицкой группы. И с Малена ударить в сердце Первой сербской армии. Да, таков план Оскара Потиорека. А я должен поступить так, как фельдцегмейстер Оскар Потиорек и предположить не смеет, чтобы я так поступил. Могу и смею. Не беспокойтесь, полковник. Лучшее решение то, которое не меняется. Через несколько минут вы получите приказ о завтрашнем наступлении. Опустив трубку, он подошел к окну, вглядывался в туман, который пронизывал кроны яблонь и слив. Теперь нужно подумать. Подумать быстрее Потиорека, но дольше Путника. На северо-западе, в стороне Бачинаца, на левом крыле австро-венгерская артиллерия начала ураганный огонь; боя своей пехоты на правом крыле армии за возвращение Миловаца Мишич не слышал.

4

Верховный командующий регент Александр с угрюмым видом прошелся по штабу армии, озабоченно выслушал донесения из дивизий, о которых доложил Хаджич, и молча отправился на позиции. Он не пригласил генерала Мишича сопровождать его, а сам Мишич не счел нужным навязываться. И о намеченном на сегодня наступлении они не обменялись ни словом.

День окутали хмурая мгла и страх, самый мучительный с тех пор, как он принял командование Первой армией. План наступления армии был ошибочным. Его намерение не соответствовало ни их возможностям, ни состоянию и действиям противника. Этим своим намерением он еще больше запутал и осложнил положение своих войск, напугал командиров дивизий и полков. Обнаружил перед Путником свое тщеславие. Свою безрассудность перед штабом армии. Упрямство перед командирами дивизий. А перед Оскаром Потиореком — нетерпение, которым отличаются слабые и утратившие присутствие духа люди.

Из телефона неслись только вопли о помощи людьми и боеприпасами, о понесенных потерях. Вопли об обуви и обмундировании. О хлебе и табаке.

И когда он дремал, и когда смотрел в стену прямо перед собой, он видел армию, а на столе отчетливо различал все ее позиции — от Лига, через Бачинац и Мален, сплошь гребни и вершины, овраги и склоны, — укрытая туманом, засыпаемая метелью, извивалась прерывистая тоненькая полоска обороны Первой армии; укрываясь за деревьями, в неглубоких окопах, его солдаты без шинелей дрожали под ледяным дождем и снегом; в разваливающейся обуви, по замерзающим лужам, голодные, лишенные нормального сна, смертельно бледные и истощенные, они молчали в отчаянии, оглядываясь вокруг, прикидывали, где укрыться, когда швабы начнут гуще стрелять; командиры под буковыми деревьями кипятили ракию на кострах, опасаясь, что не успеют выпить, прежде чем их осыплют шрапнелью; штабы полков в сельских домах — те хоть не мокли — ругались между собой, поносили Пашича и союзников, оговаривали командиров дивизий и с угрозой утверждали, будто он, Мишич, уничтожает армию; командиры дивизий, озлобленные на весь белый свет, возле телефонных аппаратов ожидали его невыполнимых распоряжений и донесений из полков, лютуя на него за то, что в течение шести дней он не сумел осознать, насколько катастрофично состояние войск, и брюзжали вместе со своими начальниками штабов, мол, Первая армия, изрешеченная и сломленная, контуженная и разбитая, воистину является тяжелораненым; если она сейчас же не выскользнет из-под удара, то послезавтра и не захочет, и не сможет этого сделать; если на рассвете войска не начнут оттягиваться на Раяц и Сувоборский гребень, то погибнут в лесах, растекутся по оврагам, в колдобинах застрянут умолкшие, но покуда сохранившиеся орудия. Измученную Первую армию сожрут горы и засыплет первый снег. Каким же это станет кладбищем…

Если в течение трех последних дней прогибались слишком изогнутые фланги армий и на самом краю левого фланга, засыпаемый снегом, приговоренно молчал Маленский отряд, то сегодня лопалась дуга позиций в центре — сообщили, что сдали Медник. Он положил обе руки на пустой стол, оцепенел: раздавлена и глубоко впала грудь армии. Оба фланга повисли, стали еще круче выдаваться вперед, держась за слабую опору в центральных, наполовину выбитых батальонах. Снова в подробностях докладывали, как был потерян Медник. Чтобы тем самым еще раз упрекнуть его за вчерашние приказы о наступлении. Предостеречь против завтрашних таких же.

А он понимал, вполне отчетливо видел, как действует противник. Сперва сокрушительный, сметающий все артиллерийский огонь. Типично германский, потиорековский. Затем подавленные позиции занимает пехота. Военная доктрина богатого государства, но слабой армии. Снарядами, материалом, а не разумом, не людскими резервами решается судьба боя. Он хорошо знал эту военную доктрину, разработанную для слабой наемной армии, армии, лишенной духа и морали; он ведь преподавал в Военной академии. И решительно критиковал австро-венгерское воинское искусство. Помнят ли об этом, вспоминают ли сейчас его слова бывшие слушатели, нынешние командиры рот и батальонов? Что они думают сегодня о своем профессоре и командующем, если именно та армия, которую он критиковал, придерживающаяся принципов, которые он презирал, теперь сокрушает и ломает его позиции, ломает все, на что он рассчитывает?

Он приказал контратаковать и вернуть Медник. Обязательно вернуть Медник. Но едва опустил трубку, тут же сообщили: потеряна Орловача. Связь оборвалась, и он не смог отдать приказ до наступления ночи в любом случае отбить Орловачу.

Адъютант принес письмо. Он узнал на конверте почерк Луизы — первое письмо после его отъезда; быстро сунул письмо в карман брюк, нельзя читать сейчас и семейными заботами смущать великую заботу военачальника, он не станет его читать под артиллерийским обстрелом: отражают его атаку на Медник или в другом месте рушится оборона?

Взглядом он отверг приглашение Драгутина обедать. Взглядом же обрывал всякое ненужное, лишнее слово офицеров и вестовых.

Начать контратаку на Медник и не пытались: все сокрушали новые удары Потиорека, и левый фланг армии распался. Ничто из того, что он намеревался сегодня исполнить, не удавалось. Противник предупреждал, опережал, все, чего он желал избежать сегодня, его настигало. Настолько превосходил его генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек. Он раскусил Мишича и прозрел. И независимо от сведений, полученных у пленных, слушая звуки боя, следя за его движением, силой и длительностью во времени, он понимал: Оскар Потиорек перегруппировал Шестую армию и нацелил ее на решающее наступление, на полную победу над Сербией. Ту победу, о которой уже сообщали и которую праздновала Вена, а сам Потиорек за нее был отмечен высшей военной наградой с собственноручным рескриптом императора Франца Иосифа. Наступление на Бачинац и Миловац завтра неизбежно.

5

С полудня под непрерывным дождем, заливавшим горы, студенческая рота начала таять; со все более хриплыми приветствиями и лихорадочными объятиями отрывались от нее группа за группой, уходя куда-то в леса и ущелья, навстречу приближавшейся стрельбе; во взгляде каждого стояло — навсегда. Горло сводила судорога, голос исчезал, растерянность подавляла; юноши видели незнакомые глаза друг друга, совсем иные, чем были в казарме и в Скопле. И если кто-нибудь, уходя, бросал на прощанье казарменную шутку или прозвище, это ничуть не напоминало прежнее. Согнувшись под тяжестью ранцев, они послушно следовали за своими проводниками. И на протяжении всего пути ломали голову, пытаясь каким-то образом разгадать, что произошло с Борой Валетом, Данило Историей, Тричко Македонцем, Душаном Казановой и Сашей Молекулой, отчего в Больковцах они не явились на место сбора и отстали от роты? Эта тревога придавала расставаниям еще больше неизвестности: пятерых уже нет.

А эти пятеро тем временем бежали по горам, потные и расхристанные, — так бы и бросили ранцы с винтовками, приходилось рысью нестись за конным вестовым, который по-своему наказывал их за опоздание на сборный пункт и по личному распоряжению Верховного командующего должен был доставить в штаб девятого полка под Маленом.

— Знаете ли вы, господа студенты, что я трое суток не слезал с седла? Коня меняют, чтоб тот отдохнул, а самому нет подмены, не дают мне роздыха. И сегодня опять вот всю ночь, до самого Малена! — Он твердил им это уже не раз с тех пор, как они вышли, и подхлестывал лошадь, не дожидаясь ни объяснений, ни извинений.

Они молчали и бежали за ним, огорченные тем, что, может быть, навсегда расстались с товарищами, не попрощавшись; когда они проснулись и поняли, что проспали, огорчение их было столь искренним, что их не задела даже угрожающая брань майора из штаба армии: «Вы на войне, а не на экскурсии! Мы вас отдадим под военно-полевой суд!»

И тут, словно в сказке, возник престолонаследник Александр и грозно потребовал объяснений случившемуся опозданию. Они стояли, вытянувшись перед ним, и долго толкали друг друга, дольше, чем это подобало благородным сербским унтер-офицерам — это их тоже огорчало, — пока наконец Душан Казанова не воскликнул:

— Ваше высочество! У нас нет ни слова в оправдание. Мы можем только сказать вам, что имели несчастье заночевать у хозяина, отмечавшего праздник покровителя своего дома. Мы засиделись, заговорились и заснули только на рассвете. Хозяину было жаль нас будить, вот и все! Мы готовы принять любое наказание.

Престолонаследник оглядел их по очереди, но отсутствующим взором, потом задумчиво, как бы размышляя о наказании, посмотрел на горы, в сторону фронта, где бушевало сражение, и негромко произнес:

— Пусть отправляются на Мален.

Это походило на королевскую милость и награду. Тричко Македонец даже воскликнул: «Слава!» А престолонаследник, словно испугавшись чего-то, резко повернулся и быстро ушел в корчму, в штаб армии. Тут же по ступенькам сердито прогромыхал вестовой и, махнув им рукой, дескать, за мной, вскочил на коня.

— Вперед, колонна героев! — пытался пошутить Душан Казанова, последний раз в тот день. Они тронулись за своим вожатым, сначала прошли по селу, а затем сразу полезли в гору, по грязи, и каждый думал о минувшей ночи, и все грустили о чем-то своем, сугубо личном.

Бора Валет проигрался, расставшись даже с отцовскими часами; ему пришлось их выложить, так как бубны и светлые масти, на которые он, полный мистического ужаса, упрямо ставил, почти всякий раз оказывались биты. И он чувствовал, что его выбросило из цепи и порядка Великого круга, что он низвергается в хаос и неизвестность, безнадежно незащищенный.

Душан Казанова выигрывал с любой комбинацией, сердце его лежало на великой оси, к такому выводу пришел Бора, к нему шла карта, даже под утро, когда он не желал выигрыша, перепуганный и ошеломленный везением. На винтовку и патроны он играть не захотел, хотя Бора со слезами на глазах и в отчаянии обозвал его дерьмом, несмотря на то что Душан в процессе игры несколько раз давал ему в долг выигранные деньги.

Саша Молекула, из суеверия старавшийся любой ценой сколько-нибудь проиграть, в конце концов остался при своем; он тоже не принял вызова Боры играть на патроны.

Когда они погасили лампу и как были, не разуваясь и не раздеваясь, улеглись на широкой голубой постели, Тричко Македонец давно храпел на тюфячке возле печки, Казанова тихо, чтобы Молекула не слышал, предпринял попытку возвратить Валету отцовские часы. Тот оскорбленно отказался, чувствуя себя настолько несчастным и униженным, что не сомкнул глаз, подавленный собственным падением — в течение первой же военной ночи он нарушил оба материнских завета. Во что он себя превратит, если швабы раньше его не продырявят? Нет, дело не в том, что он остался без гроша в кармане, зачем ему деньги, курить он бросит, надо ж на что-нибудь употребить свою жалкую волю.

Данило и не пытался заснуть после того, как на заре Стамена ушла от него; она умоляла его не забывать о ней и просила после войны как-нибудь летом заехать в Больковцы. А когда он стал возражать на это ее скромное желание, шепча, что на самом деле полюбил ее и непременно приедет, если уцелеет, она рывком прижала к своей груди его голову, чтоб он умолк, и сказала, что знает мужчин и знает, что такое война, а от него ей только и нужно еще раз в траве на земле своего отца под солнцем увидеть над собой его голову под кроной молодого бука. Она шептала что-то вроде этого, а он обнял ее и зарыдал оттого, что занимался рассвет и начиналась война. И лишь когда она пообещала вернуться — только проверит, спят ли свекор со свекровью, — он выпустил ее из объятий и смотрел, как вместе с зарею бесшумно, подобно лоскуту ночного тумана, тише струйки дождя, она исчезала навсегда. За сеновалом он перепрыгнул изгородь, прижался к стволу дерева, не сводя глаз с их двора, но она больше не появилась; здесь он и дождался пробуждения товарищей. Ему не пришло в голову их разбудить, а на упреки Душана и Саши он серьезно отвечал:

— Простите, друзья, но я по уши влюбился.

На это, в ужасе из-за своего опоздания, никто из ребят ничего ему не сказал и даже не улыбнулся. Вызывая ярость собак, они со всех ног бежали к штабу. Чувствуя себя предателями и самыми разнесчастными людьми из всей студенческой роты.

И вот сейчас, обуреваемые этими чувствами, однако испытывая возрастающую грусть, они задыхались, карабкаясь вверх и соскальзывая по склонам, шагали сквозь туман и дождь вслед за своим проводником, который за четыре часа движения лишь однажды оглянулся, с тем чтобы окинуть их беглым взглядом и облаять за опоздание, а потом, когда чувство мести вновь переполнило его, погнал коня рысью. А они, и оттого, что чувствовали свою вину, и оттого, что гордость не позволяла, не хотели просить его двигаться медленнее или дать им возможность передохнуть. Они слышали шум боя внизу, скользили, и падали, и не разрешали друг другу выбросить лишнее из ранцев и расстаться с половиной боезапаса.

Бора Валет, с самого начала возглавлявший «колонну героев», замер, точно ему к груди приставили штык: в кустарнике, за изгородью, он увидел глаза человека. Он разглядел женщину, которая, держа на руках одного ребенка, пыталась своим телом закрыть другого. Почему она так испугалась?

— Мы сербы, чего прячешься? — крикнул он.

Женщина скорчилась за кустом шиповника, глаза округлились. Солдаты остановились, стали уговаривать ее подняться. А она лишь молча смотрела на них, и глаза у нее становились все более круглыми и бессмысленными. Солдаты перепрыгнули через изгородь; девочка, босая, в лохмотьях, вскрикнула, закрывая лицо грязной и мокрой материнской юбкой, женщина же только крепче прижала к груди ребенка. Громко, наперебой они объясняли ей, что они сербы, совали девочке сахар, пробовали ее поднять. Женщина дрожала всем телом, оставаясь на месте, а девочка, всхлипнув, утихла, но не вылезла из-под юбки. Казанова, схватив женщину под мышки, поставил ее на ноги. Та обалдело и немо глядела на них. И тут они почти одновременно увидели: на руках у нее в окровавленных пеленках лежал мертвый ребенок.

Бора отвернулся. Душан и Саша срывающимися голосами спрашивали, откуда она и куда идет. Женщина по-прежнему молчала. Тричко взял девочку на руки; всхлипнув, она успокоилась. Он гладил ее.

Вестовой подогнал назад коня, чтоб увидеть, в чем дело, но спешиваться не стал.

Медленно, сбивчиво, слово за словом, с долгими паузами женщина рассказывала о том, как швабы убили у нее свекра, и свекровь, и «младенца в зыбке»; она с «этой девчонкой» успела укрыться под стогом, а когда стемнело, взяла «младенца из зыбки» и с «этой девчонкой» убежала в горы.

— Куда ж ты теперь?

— Не знаю.

— Где муж твой?

Женщина рукой указала на свой черный платок.

— Давай мы похороним твоего младенца, — предложил Душан.

— А ты спасай девчонку и себя, — сказал Тричко.

Женщина молчала, глядя в землю и прижимая к груди «младенца из зыбки».

Солдаты примкнули штыки, все, кроме Боры, подошли к дикой груше на полянке, обнажили головы. Под грушей очистили землю от опавшей листвы, принялись рыть могилу. Штыками и руками. Без единого слова. Женщина стояла у изгороди со своей ношей, девочка рядом; смотрели, как на коленях они копали штыками землю. Данило предложил похоронить «младенца из зыбки» с воинским почестями, с салютом. И они не заметили, что рядом нет Боры Валета.

Перескочив через изгородь, он ушел в глубь леса, где, прислонившись спиной к самому толстому и высокому буку, разглядывал деревья: неправда, будто деревья не видят, не чувствуют, не жалеют нас; неправда, будто деревья не думают.

А внизу, у подножия гор, под слоем облаков и тумана шел бой, шла война.

6

— Противник стягивает крупные силы на левом фланге. Готовит удар по самому больному месту. Прошу незамедлительно подкреплений, господин генерал.

— Я пришлю вам все, что смогу собрать, Васич.

Ничего больше не сказал он своему подчиненному, руководившему боем на левом фланге армии. Вечер потопил во тьме старую яблоню за окном, сливовый сад, изгородь; Драгутин зажег лампу и — длиннорукий и неуклюжий — растворился в шумных коридорах корчмы. Мишич приказал командиру Дунайской дивизии первой очереди полковнику Миливое Анджелковичу-Кайафе в течение ночи поддержать Васича на Бачинаце. Он чувствовал, как его тело заполняет ночь и что-то струится по всем сосудам, превращая его в нечто, чем он не является днем. Кепи, шинель, сапоги — все, что создает униформа, сползает с него. Перед самим собою он превращается в кого-то, кого отчетливо и целиком не видит и не знает. Череда мгновений, проведенных с кем-то, без всякого порядка, с самого детства до последнего расставания с женой и дочкой; какие-то фразы, которые он кому-то говорил, отрывочные сами по себе; он один, и перед ним огромные горы; он склонился над Сербией — гористой страной, погруженной в вечность, обиженной на людей до ледяного равнодушия к их судьбам. И все кажется ему иным, чем днем, знакомый строй вещей и ценностей беззвучно разрушается. С тех пор как он помнит себя, ночь гасит в нем честолюбивые устремления и человеческие обиды, гасит мелкие чувства, обрывает недолгие мысли. Дневные заботы сменяет гнет неведомой силы, которую питает большой страх. Страх, идущий из глубины неба и с края жизни. Того края, который ночью чувствуется отчетливее и виден лучше. Страх перед самим бытием. Он не уступает этому страху. И сколько помнит себя, ночью он всегда сильнее, свободнее, разумнее. Вот и сейчас: восходит, мерцает надежда. Нет, он не хочет поддаваться этой надежде.

Мишич решил написать доклад Верховному командованию, чтобы, отдавшись этому неприятному занятию, несколько отодвинуть в сторону поразительную идею, которую принесла ему ночь: немедленно отступить на Сувоборский гребень и стремительно выйти из соприкосновения с неприятелем. Каким-то промежутком времени от этой вдруг вспыхнувшей идеи он должен отделить решение. Нельзя сразу ей следовать. И он принялся за доклад Верховному командованию.

Снова вызывает Милош Васич:

— Бачинац атакован крупными силами.

— Ваши действия?

Ответа не услышал. Прервана связь. Он посмотрел на часы — семь пятнадцать вечера. Атакуют в темноте, в тумане, в условиях отсутствия видимости. Такое не в обычае сильных. Это ему следовало бы атаковать ночью. Потиорек использует его тактику, чтобы ошеломить, удивить, вынудить на неразумный ответ. Сейчас не принимать никакого решения. Сначала доклад Верховному командованию. И он писал:

«Силами, которыми я располагаю, буду до последнего оборонять Мален и Рудо с Бачинацем; но, принимая во внимание важность данного направления, имея в виду возможность окружения и охвата, полагаю, что туда следовало бы направить, если они есть, армейские резервы…»

Он перестал писать — это не доклад, да и к тому же какой-нибудь ополовиненный полк вряд ли сумеет принести спасение. Он сжимал пальцами виски, его тошнило от головной боли и табака.

7

К наступлению сумерек в колонне оставалось восемь человек; Иван Катич и Богдан Драгович тревожились: им-то куда? Там, куда направляют их, должно быть, хуже всего.

Иван беспокоился, как бы их с Богданом не разделили; пока они вместе, он испытывает меньший страх и усталость после двухдневного марша легче выдерживать.

Тоску Богдана по Наталии заслонила печаль расставаний с товарищами и опасения, как бы этой ночью им не пришлось принять первый бой. В темноте, когда никто никого не видит, и сам ты не видишь, как на тебя смотрят люди.

Вверх-вниз, промокшие и заляпанные грязью, бредут они, спотыкаясь и толкая друг друга, под тяжестью длинной русской трехлинейки и ранцев, где лежит по сто пятьдесят патронов на человека. Облака выровняли вершины, в мокрых и голых деревьях поселилась какая-то одинокость и пустота тишины, хотя выстрелы раздаются ближе. Они попытались идти рядом, быть как можно ближе, касаться друг друга. Будь совсем темно, наверное, они взялись бы за руки.

Вскоре они достигли землянки штаба батальона, выкопанной под огромным безлистым деревом у подножия горы. Иван в изнеможении повалился на трухлявый пень, глядя на вершину, откуда стреляли. Пусть бы уж начинался этот бой, только бы никуда не идти.

Не желая обнаруживать свою усталость, Богдан остался стоять, заглянул в землянку: у костерка сидело три офицера, внимательно слушавших доклад вестового, который доставил их сюда, восемь последних капралов пятой студенческой.

Из землянки вышел и встал перед ними, изящно откозыряв, с любезной улыбкой на лице красивый офицер — высокий, статный, с холеными усами и черной конусообразной бородкой. Заговорил негромко и мягко:

— Добро пожаловать, юноши. Я майор Таврило Станкевич, командир четвертого батальона. Рад, что вы становитесь моими боевыми товарищами. Постараюсь трудности нашего положения сделать для вас более сносными. Прошу в землянку, отметить наше знакомство.

— Кто это? Ты слышишь, как он? — шепнул ошарашенный Иван.

— Типичный культурный циник, — пробурчал Богдан, но слова его заглушила раздавшаяся сверху, над головой, пулеметная очередь.

Нерешительно спустились они в землянку, представились двум офицерам капитанского чина, угрюмым, небритым, в измятых мундирах. Майор Станкович приказал вестовому приготовить два котелка горячей ракии — шумадийского чая — и предложил им сесть, извиняясь за неудобства. Потеснившись, кое-как разместились: Ивану досталось место рядом с майором, но и возле Богдана. На душе у Ивана стало легче: если их не направят в одну роту, он попросит необыкновенного майора не разлучать их. Красивый и воспитанный человек наверняка пойдет навстречу.

— Простите, господин майор, если это не военная тайна, где мы сейчас находимся? — спросил Богдан.

— У подножия Бачинаца, юноша. Или высоты шестьсот двадцать. Точка, которой командующий армией придает исключительное значение.

— Значит, попали мы к мишке в лапы, — прервал его Цвийович. Товарищи укоризненно посмотрели на него.

Майор Станкович с легкой улыбкой на губах продолжал:

— Вы пришли в самую нужную минуту. Завтра мы ожидаем серьезной атаки. Сегодня в течение целого дня противник подтягивал войска. Скоро ночь, огонь не прекращается. Без передыха с самого утра. Я прошу вас, юноши, снять шинели и по возможности подсушить одежду. Мне хотелось бы знать, кто из вас что изучал. — Он повернулся к Ивану.

А тот отвел взгляд на огонь: ему показалось лишенным смысла сейчас, здесь рассказывать, что и где он изучал; он толкнул локтем Богдана, чтобы начинал.

Богдан сделал это весьма лаконично, вполголоса, не скрывая нежелания поддерживать разговор; он вслушивался в пулеметные очереди наверху, только бы не сегодня в бой. Пусть утром, при свете дня, на виду у людей начнется умирание.

Иван с нетерпением ожидал, когда их распределят по ротам, хотя ему было приятно сидеть у огня после семичасового перехода под дождем. И он не переставал удивляться майору, рассуждавшему, точно какой-нибудь учитель:

— Как и вы, я полагаю, будто знаю самое важное о нашем отечестве. Сегодня же ночью вы убедитесь, сколь приблизительны и неверны наши знания. Понять родину можно лишь во время войны, а крепко полюбить — только когда она терпит поражение, поверьте. Тогда с ее физиономии слетает личина власти и становится не видна вся серость ее народа и пакость ее учреждений. Она, подобно матери, возвышается в момент страдания и поражения. Возносится к добру и великой справедливости. За несколько дней у вас, юноши, возникнут новые чувства. Ладно, ладно, вы появились в самое нужное время. — Он умолк, вслушиваясь в звуки жизни на боевых позициях своего батальона.

— Разве поражение не унижает, господин майор? — спросил Иван, а Богдан нахмурился.

— Ничуть, юноша. При поражениях гораздо чаще побежденного униженным оказывается победитель. Никогда в жизни я не испытывал большей гордости, что я серб, чем в эти дни наших поражений. Ответьте мне, кто сейчас, когда воюет вся Европа, может с полным правом сказать: добро и справедливость на нашей стороне? Какая армия смеет сейчас в это поверить? Никакая, кроме нашей. Ни одна абсолютно. У всех нечистые интересы и недобрая цель. Даже у России. Ибо она стремится увеличить территорию своей империи и во имя этого воюет.

— Простите, господин майор, но ради победы нужно как можно скорее начать побеждать, — возразил Синиша, студент философии.

— Верно. На войне, разумеется, нужно побеждать противника. И это случится. Но для нашей судьбы не имеет значения, кто завтра победит здесь, на Бачинаце, или где-нибудь там, возле Лига или Белграда. Кому временно будут принадлежать Сувобор и Мален, Белград и Крагуевац — это не играет никакой роли для исхода дела. В этом я глубоко убежден. Нам нужно только выдержать до той великой минуты, когда, согласно высшему закону, вершатся судьбы людские и достигаются цели. Пока мы существуем как сторона, которая несет свободу и стремится к справедливости. Такая минута неизбежно придет. Неизбежно, юноши.

— И вы, господин майор, считаете, что солдаты, крестьяне могут сегодня уверовать в то, что справедливость на нашей стороне? И что именно эта вера им помогает?

— Извините, юноша, я не расслышал, где вы учились?

— Я учился в Сорбонне. Изучал философию. Только один год.

— Отлично. Сегодня ночью вы убедитесь, что именно эта великая, эта святая вера держит наших солдат. Знаете, я собственным путем пришел к убеждению, что вера, стремление к справедливости, свободолюбию суть человеческие качества, которые передаются по наследству, они не могут быть благоприобретены. Мы рождаемся людьми справедливости и свободы. С достоинствами или без оных. Человек рождается добрым или злым. И школы, и воспитание здесь ничуть не помогают, скоро вы убедитесь в этом сами. Какие же учителя, скажите мне, воспитывали сербских крестьян, что они столь упорно воюют за свободу и справедливость против великого европейского государства? Мы народ свободы и справедливости. В этом наша душа и мысль. Как же в ином случае понять то обстоятельство, что сербские солдаты, голые и босые, без поддержки артиллерии, полуголодные, отдают жизнь за каждую горку и каждое поле от Дрины до Колубары и продолжают воевать? Неужели вы думаете, что только полевой суд и страх мешают им разбежаться по домам?

Мимо землянки пронесли раненого. Студенты переглянулись. У Ивана пропало желание оспаривать взгляды майора. Он не чувствовал себя достаточно уверенно, и этот необычный майор смущал его; больше любых слов и взглядов удивляли внешность, голос, мягкие манеры этого человека. Иван слушал его и одновременно прислушивался к стрельбе на вершине; усталые ноги цепенели, стыла мокрая спина. В канун ужасного неизвестного, что начинается сегодня вечером, пусть продлится это видение, эта, может быть, последняя иллюзия: мягкий, исполненный веры в духовность и священную справедливость командир. Богдан, закрыв ладонями лицо, лишь время от времени улавливал слова необыкновенного майора, который с назидательностью преподавателя толковал о какой-то высшей метафизической справедливости, регулирующей законы нашего исполненного облыжности мира и удерживающей в равновесии добро и зло, жизнь и смерть.

Другие ребята тоже не были в состоянии внимать этому офицеру, какого до сих пор им не приводилось встречать. Гораздо больший интерес у них вызывали угрюмые капитаны, которые с момента появления студентов в землянке не проронили ни слова. Ветераны оживились лишь при виде горячей ракии, в которую майор Станкович обильно сыпал сахар, интересуясь между делом, есть ли у вновь прибывших в ранцах провиант.

Иван и Богдан смотрели в провал входного отверстия: сумерки, мелькают снежинки. Перестрелка продолжалась, но пулемет умолк. Прихлебывая горячую ракию, все молчали.

Выпили по две чашки. Ивану показалось, что в любую минуту все вокруг может вспыхнуть синим пламенем.

— Пора, юноши, расходиться по ротам, — встав, негромко произнес майор Станкович. — Большинство из вас получит взводы. Каралич, распределите ребят и отведите на места. И я прошу вас немедленно приходить ко мне, если вдруг покажется, что я смогу быть вам чем-либо полезен.

— У этого тоже какие-то свои беды, — шепнул Богдан и добавил громче: — Заметет нас сегодня.

Иван собирался было оспорить теорию Богдана, высказанную еще в казарме, что, мол, буржуи и люди, служащие несправедливому строю, оказываются добрыми лишь в том случае, если они лично несчастны, однако один из угрюмых и небритых капитанов уже начал читать приказ о распределении по ротам. И услыхав, что он в одной роте с Богданом, этим самым храбрым и самым верным человеком, какого ему довелось узнать, Иван радостно воскликнул:

— Отлично! Спасибо, господин капитан.

Все удивленно на него посмотрели, только Богдан по-прежнему стоял неподвижно, глядя на вершину и вслушиваясь в звуки боя.

Молча обняли друг друга последние восемь человек из пятой роты Студенческого батальона и отправились вслед за вестовым на Бачинац, на боевые позиции.

Иван с Богданом шли по вырубке, мимо высоких пней, возле которых светились костры. Вокруг сидели солдаты.

Низкие облака тянулись к вершинам.

— Я расстался с Наталией, Иван, — произнес Богдан.

— Когда?

Они остановились между двумя высокими черными пнями.

— Из Больковцев я отправил ей письмо. Мучился от самого Крагуеваца. Носил его в кармане, точно обнаженный нож. А в Больковцах, пока ты ходил к генералу, разом, будто в какой-то лихорадке, не знаю, что на меня нашло, отдал это письмо.

— Его забудут отправить.

Иван заметил на глазах у Богдана слезы и отвернулся. Неужели плачет?

Богдан не желал скрывать свою боль. И никак не мог избавиться от зловещего предчувствия: это случится во тьме. Он хотел сказать Ивану, что погибнет сегодня ночью. Именно сегодня ночью, в первом же бою.

Вестовой, обернувшись, крикнул, чтобы шли скорее. Они молча поспешили к большому костру, у которого сидели солдаты.

Иван остановился в нескольких шагах от огня, потрясенный видом этих людей. Оборванные, грязные, небритые; ни одного в полном обмундировании; они напомнили ему рабов. Неужели он будет ими командовать? Шапки и куртки до дыр прожжены искрами. Кто в шинели, а солдатской обуви нет на ногах; кто в куртке или закутался в полотнище палатки. Ботинки только у нескольких человек. Крестьянские торбы за плечами пусты. Застывший взгляд обращен к огню.

— Добрый вечер, товарищи, — пробормотал Богдан, также пораженный нищенским видом солдат. Они вызывали у него жалость, и это сближало.

Иван не знал, как их приветствовать. Он словно врос в землю, оцепенел и стоял на месте, не мог сделать ни шагу. И они верят в ту священную, высшую справедливость, о которой говорил майор? Они возвышенны в своем страдании? Повсюду ложь.

Невысокий коренастый подпоручик в наброшенной на плечи шинели встал от огня, на груди блеснуло несколько медалей.

— Это и есть студенты? — вызывающе спросил он у вестового.

— Так точно, Катич и Драгович, назначены взводными командирами во вторую роту.

— Очень приятно. Давайте знакомиться, господа студенты. Очень приятно мне будет видеть, как вы станете побеждать Австрию. Хотим войны! Войну Австрии! Войну! Да здравствует Великая Сербия! Не забыли еще, что вы орали в Белграде после аннексии Боснии и Герцеговины?

— Мы не забыли, господин подпоручик, — твердо ответил Богдан, заметив в свете костра насмешливые улыбки солдат.

— Отлично, господин унтер-офицер. Сегодня ночью у тебя будет случай показать мне, как это вы, студентики, побеждаете Австрию! Поглядим на вас, маменькины сыночки!

Алекса Дачич, сидевший у костра, громко рассмеялся. Иван и Богдан переглянулись, очевидно испытывая одинаковые чувства. Вверху, в облаках, застучал пулемет. Стала гуще и винтовочная пальба.

— А что вы здесь делаете, господин подпоручик? — спросил Богдан.

— Меня зовут Лука Бог. Чин мой и кто я такой вы видите сами. Одна золотая медаль Обилича за храбрость у меня после Куманова. Вторая — за Майков Камень. Об остальных узнаете в более подходящих условиях. А пока вот что: для трусов и сопляков я Потиорек почище самого Потиорека. Для героев — я отец родной. Для роты — бог. Соответственно этому и ведите себя. Вот ты, длинный, с усами, да, ты, безобразник, ступай в первый взвод. Чтоб ко мне поближе. А ты, косой, во второй, чтоб не видел меня, когда я тебя вижу.

Иван и Богдан растерянно стояли на месте, не зная, что ответить, как быть.

8

Похоронив «младенца из зыбки», они едва расстались с женщиной; девочка кричала, вырывалась у матери, а та, удерживая ее одной рукой, другой сгребала листья груши на могилку сына; долго еще слышали они этот крик, поспешая за своим проводником, который погнал коня рысью; они бежали следом, не испытывая досады, до какой-то деревеньки в несколько домишек и вдруг замерли в растерянности на перекрестке, глядя, как сербские солдаты бьют прикладами стариков и женщин, пытавшихся помешать им выносить из домов ковры, белье, сало — словом, все сколько-нибудь стоящее. Детишки цеплялись за ноги мародеров, крича во все горло; солдаты отшвыривали их ногами.

— Для швабов бережете, а нам, которые вас защищают, подыхать от голода, да?

— Кто такие? Что тут происходит, господин фельдфебель? — спросил Душан Казанова и, готовый ко всему, вышел вперед.

— Дезертиры. Наши дезертиры, — ответил провожатый и впервые спешился. — Развернуться в цепь, за мной! — приказал он и с винтовкой наперевес пошел по сливовому саду к грабителям.

— Неужели вот так должно произойти мое боевое крещение? — вздохнул Данило История, но слова его не вызвали отклика — все думали о том же, кроме Боры Валета, для которого схватка с мародерами являла собою истинно достойное человека «боевое крещение». Зарядив винтовки и примкнув штыки, они наступали, сохраняя положенное по уставу расстояние, так, как учили их в Скопле на «Голгофе», наступали решительно, пригнувшись, прикрываясь за сливовыми деревьями, изгородями и плетнями, наступали на трусов и дезертиров, а те, человек двадцать их разбрелось по трем дворам, не расставаясь с добычей, привычно залегли вдоль стен домов и хлевов и открыли беглый огонь по шестерым парням которые куда проворнее, чем на занятиях повалились в грязь и лужи Первые пули просвистели у них над головами и, кроме Казановы и Валета, они старались теснее прижаться, глубже приникнуть к расквашенной почве

— Неужто суждено мне погибнуть от сербской пули? Неужто это мой первый бой? — шептал, охваченный отчаянием, Данило История стараясь справиться со своей винтовкой — та вырывалась у него из рук и почему-то устремлялась мушкой к крыше дома, из-за которого двое солдат целились прямо в него, причем все точнее потому что свист пуль становился короче и резче

— Назад! Назад! — кричали мародеры откуда-то из-за загона.

— Огонь не открывать! — приказал проводник. — Отступать по одному вдоль канавы к перекрестку.

Юноши выполнили команду испуганно и пристыженно, но гораздо быстрее, чем на занятиях в Скопле; последними отошли Казанова и Македонец, и то лишь после того, как выпустили по две пули, дабы спасти честь «колонны героев», чем и не преминули похвалиться, правда уже спустившись в ложбинку и укрывшись за холмом позади деревушки. А дезертиры почему-то продолжали стрелять, хотя ночь уже укрыла горы и облака.

Бора Валет не видел, куда они шли, и единственный из них не переживал, что пришлось бежать от озверевших мародеров. Он ориентировался на конский топот и чувствовал себя отвратительно: болели бедра и поясница, леденели ноги в насквозь промокшей обуви. Но из чувства гордости он не хотел просить проводника, этого придурковатого упрямца, остановиться. Снег сыпал в лицо; Македонец и Казанова пытались радоваться снежинкам, вспоминая о катании на санках и о морозах, когда в доме топились печи; Бора вслушивался в тяжелый шаг и дыхание лошади, мучился с ранцем и винтовкой, под грузом которых разваливалась спина и ломило лопатки. Он не пытался напрягать волю и мысль, чтобы одолеть усталость и справиться с переходом. Война ведь, собственно, и есть систематическое и бессмысленное истязание всех органов, мышц человеческого тела. Истязание самого себя. Коллективный мазохизм. Храбрость — это умение вынести физическое перенапряжение, умение мучить себя. Стремление к самоуничтожению. Какое искажение понятий, какая бездна мрака!

Позабыть обо всем вплоть до последней утренней партии в покер под лампадой и иконой Михаила-архангела, запретить себе все чувства, существовавшие до встречи с несчастной женщиной и ее убитым в колыбели ребенком. Размышлять о каком-то будущем — на это недостает надежды и глупости, необходимой для полного спокойствия. На войне — он пришел к этому выводу, стоя под деревом, пока товарищи хоронили убитого младенца, — есть лишь одно время — настоящее. И все, что он делает, он будет делать внутри него и ради него. Сейчас самое важное — найти несколько пядей сухой земли, где можно сесть или лечь, уснуть и спать до начала боя; взрывы разбудят. Это единственное его желание.

— Оставь меня, Данило, я не могу ни о чем говорить.

А Данило История, шедший за Борой и нередко натыкавшийся на его ранец, толковал о чем-то серьезном и важном, чтобы уменьшить свою печаль, которая была у него и шире и глубже страха смерти, впервые и до конца осознанного им в ту минуту, когда они лежали в грязи под пулями дезертиров и мародеров. Он чувствует всем сердцем, он убежден, что окружающая тьма простирается не только до боев и смертей, из-за чего он, собственно, и переплыл Саву после выстрелов Гаврилы Принципа, уроженца братской Боснии; он поднялся против некоей силы, которой он не знает, против чего-то, чего одной храбростью не одолеть. Охапка пестрых листьев грушевого дерева, которыми он накрыл изжелта-синее личико младенца, первого покойника, которого он видел в своей жизни, эти листья, которыми он накрыл личико погибшего младенца, — самый храбрый пока поступок, совершенный им в жизни. Более храбрый, чем добраться вплавь через Саву в Сербию, дабы сражаться за освобождение и объединение. Боль, которую он испытал, собирая в мокрой траве пестрые, ликующие, веселые листья, чтобы накрыть ими лицо младенца, заполнила целиком его грудь и кровеносные сосуды, обожгла горло — никогда не избавиться от нее. Если б можно было идти рядом в этой тьме, по невидимой во мраке дороге, он бы схватил за руку кого-нибудь из товарищей, которые сейчас для него все, которых он любит больше, чем когда-либо любил родных сестер и братьев. Чувствовать в своей ладони живую руку товарища — что может быть важнее, что может быть значительнее на этом свете? Он уцепился за ранец Боры и словно почувствовал биение сердца, человеческое тепло: Бора тоже это почувствует.

Они остановились — клокотала река. Вестовой кого-то звал. Втроем они присели на каменную глыбу у дороги.

— Ребята, вы понимаете, Мы бежали в первом бою, — произнес Казанова. — Причем от дезертиров и мародеров.

— Не считаешь ли ты, что нам надо было геройски погибнуть в атаке на мародеров? — возразил Саша Молекула.

— И все-таки давайте поклянемся друг другу и дадим честное слово, что будем вспоминать об этом только после войны.

— Да, обидно, ребята. Договорились, — сказал Тричко Македонец.

Перекрывая шум реки, их звал проводник. Они вскочили, бросились к нему, натыкаясь на какие-то жерди, перепрыгивая через них, скользя и падая, покатились вниз по склону к головешке, которой кто-то размахивал во тьме. Торопясь к этому огоньку, они уцепились за ранцы друг друга; в ноздри бил запах хлева, слышалось фырканье и сопение скотины. Они шумно обрадовались, различив фигуру какого-то старика с головешкой в дверях хижины. Ответа на свое приветствие они не услышали, старик ввел их в хижину с затухающим очагом, возле которого уже пристроился, укладываясь, проводник, от тлеющих углей раздул пламя. Освещенный первыми его языками, хозяин снял с полки миску молока, протянул Боре Валету.

— Спасибо! Я потом. Что останется.

Саша Молекула, испугавшись, как бы за молоко не принялся проводник, поскорее прильнул к миске, погрузив в нее даже нос. Однако ни у кого не вызвала смеха его побелевшая физиономия. Старик, одетый в какие-то лохмотья, вышел. Проводник, с головой накрывшись шинелью, повернулся спиной к огню.

— Даже молока не хочет с нами выпить, — шепнул Македонец.

— Какой-нибудь глупый фельдфебель в состоянии всю твою родину сделать себе подобной, — добавил негромко Молекула.

— Такой же способностью обладают учителя, — заметил Валет.

Они умолкли, слушая, как позвякивают ботала в хлеву и булькает молоко; в хижине стоял прогорклый, застоявшийся, незнакомый запах. Огонь в очаге разгорался.

— Господи, как мало нужно человеку, чтоб он почувствовал себя счастливым, — произнес Казанова.

— Не слишком ли это просто для начала войны? — вслух спросил Валет, вливая в себя остатки молока.

Старик принес вязанку дров и стал подкладывать их как-то особенно, по-своему, сосредоточенно и серьезно, словно исполняя важнейшее дело.

— Спите, ребята. А я посторожу…

Бора Валет внимательно вглядывался в лицо хозяина: заросшее бородой, под огромными лохматыми бровями почти не видно глаз. Перевел взгляд на руки — ладони точно клещи, такими можно лошади отрубить голову. Хватит. Отныне его жизнь начинается заново, с той последней, утренней партии в покер, счет идет от исчезновения червей и светлой масти в Великом круге, от утраты отцовских часов.

Заговорил Тричко Македонец медленно, с усилием, чтобы слова прозвучали весомее

— Кто останется из нас живым, должен поставить памятник на могилке того младенца. И написать наши имена.

— Идет Но мы ведь не знаем его имени, — отозвался Саша Молекула.

— Оно и не нужно. Пусть будет такая надпись: враг убил дитя в колыбели, и сербские студенгы-унтеры похоронили его по дороге на фронт. Ноябрь тысяча девятьсот четырнадцатого года. И наши имена. — В голосе Душана Казановы звучало волнение.

— Отличная мысль. Пастухи и местные жители назовут это место Детская могила, или Могила студентов. Не важно. У нас будет памятник, — твердо заявил Саша Молекула.

— Хватит шептаться! Завтра ночью нашепчетесь в окопах на Малене, а сейчас дайте мне спать, — крикнул вдруг проводник из-под своей шинели.

— Будет тебе орать! Здесь Сувобор а не казарма! — вдруг вспылил Душан Казанова.

Тот промолчал, они тоже замолкли, обсыхая у огня. Старик принес еще одну вязанку дров. В хлеву звенел боталом козел или баран. И на какой-то миг этот звук заполнил беспредельность ночи и необъятность печали.

9

Богдан Драгович, командир первого взвода второй роты, сидел на пеньке, позабыв о зажженной сигарете в руке; он был один сейчас на Бачинаце, на Сувоборе, в целой Сербии, на всей земле он был сейчас один; с тех пор как помнил себя, впервые он был настолько один; два костра в темноте глубоко внизу у его ног светились, словно за рубежами этого мира; два десятка почерневших, утративших способность речи, впавших в отчаяние солдат, которыми он станет командовать, чтоб они сложили свои головы за какой-то там Бачинац, которому по лишенным всякого смысла причинам некий генерал придает исключительное значение, этот Бачинац, этот вырубленный лес, неужели и есть теперь то самое отечество, за которое он должен погибнуть? Причем униженный безответно, высмеянный каким-то подпоручиком. Он готовил себя к тому, чтобы умереть на баррикадах революции, при штурме королевского дворца и министерств, к тому, что его расстреляют за покушение на жизнь короля, повесят как вождя революции; глядя врагу и палачу прямо в глаза, неистовый, как Робеспьер, улыбающийся, как Дмитрий Лизогуб, он оставит о себе память навеки и станет источником вдохновения для других. Он готовился погибнуть вместе с товарищами по духу, а не с этими отчаявшимися, слепо повинующимися сабельниками и мастерами палочных дел. Смерть во имя идеала — к ней он всегда был готов, и разве он этого не доказал? Разве он испугался жандармов и полиции? Хоть что-нибудь заставило его оробеть во время демонстраций и стачек? Но гибель во тьме, в вырубленном лесу, с людьми, даже имен которых он не знает, смерть от руки тех, кто убивает, чтобы самим не быть убитым, непонятная, неслыханная смерть — зачем, ради кого? Его знобило. Наверху, в облаках, у него над головой гремел бой, а вниз сквозь тьму падали раненые; они стонали, проклиная неосторожных носильщиков. Война начинается встречей с Лукой Богом и ранеными. Мертвые не слышат, они исполнили свой долг перед Бачинацем и теперь мокнут и гниют вместе с останками деревьев.

Его оглушил грохот за костром; черные чудовища, освещенные светом молний, взметнулись кверху и растворились во мраке и завывании реки; он вдруг понял, что лежит возле пня. Когда он свалился? Почему?

— Гасить костры! — крикнул Лука Бог.

Иван Катич, сидевший у костра, почувствовал, что его ранец и голова засыпаны — землей? песком? шрапнелью? — не важно, миновало, он жив. Почему у него ничего не болит? Говорят, рана начинает болеть позже, когда остывает. Он ждал, когда придет эта боль, смотрел на солдат, окружавших костер и молча глядевших на него с таким видом, будто ничего не произошло. А может, в самом деле ничего не произошло? Он проверил очки — здесь, на месте, порядок. Хорошо, он даже не дрогнул перед снарядом. Улыбнулся солдатам, те не поняли, с чего бы. Тогда он схватил палку и помешал костер, хотел доказать, что ничего не случилось. В своих «Истинах» — папе или Милене? — он запишет: опасность освящает или освещает, придает жизни подлинный смысл.

— Приказываю гасить костры! — кричал Лука Бог.

— Встаньте, господин взводный, — обратился к Ивану младший унтер-офицер, единственный из всех выбритый, аккуратный человек, пристально и серьезно глядя на него. Иван заметил его, едва присел у костра.

— Как гасить? — спросил Иван, с трудом вставая, настолько затекли ноги.

— Под таким дождем тяжело разжигать, а гасить — ничего нет легче.

Голос звучит спокойно, ровно, в нем не чувствуется страха перед снарядами, а он всего лишь младший унтер.

— Вы кто по профессии? — почему-то шепотом спросил Иван, подходя к нему.

— Савва Марич зовут меня, господин взводный, крестьянин я из Праняна, что под Чачаком. По необходимости и несчастию более месяца командовал вторым взводом. А теперь, слава богу, прибыли вы, и я буду отныне самого себя вести в этом разломе.

— Почему бы вам и дальше не оставаться взводным? Почему я должен быть взводным? Если понадобится, я мог бы стать вам помощником.

— Не полагается так. Не напрасно и вы в школу ходили, не зря и я мужик. Вы делайте свое дело, а я буду рядом. На случай, ежели туго придется.

Над головой завыл второй снаряд, Ивану показалось — ниже первого, но землей его не осыпало, и он не испугался; в пламени взрыва успел разглядеть Савву Марина. А потом все потонуло во тьме и грохоте. Он и не заметил, как и когда потушили костры.

— Рота, в ружье! Играй, трубач, сбор! — скомандовал Лука Бог.

Где-то во мраке хрипела труба, собирались солдаты, стуча котелками. Только б не потерять Савву Марина; Иван нащупал в кармане очки, запасные лежали в ранце.

— Новые взводные, студентики, принимайте команду, разверните солдат в цепь. У наших наверху кончено дело. Вышибли из окопов.

— Савва, где вы? — взмолился Иван.

— Здесь я, господин взводный. Буду сегодня возле вас.

Ивану хотелось обнять этого человека, которого он сейчас не видел, за его слова и за его голос, второго после Богдана настоящего человека, причем крестьянина. Где-то неподалеку раздавались крики и стоны; как будто стонало несколько человек.

— Кто это, Савва?

— Раненые, господин взводный. Когда резерв переходит в атаку, первыми навстречу всегда попадаются раненые. Раненые или пленные. А нам давно уж — только раненые.

— Это ужасно. Я думаю, ужасно неприятно. Ты идешь в атаку, а видишь раненых, своих товарищей, как они возвращаются. — Он понял, что говорит чушь, но молчать у него не было сил.

— Это вы сейчас так. А во втором бою вы им завидовать станете, что они обратно уходят.

Разрыв снаряда заглушил слова Саввы. Впереди, там, где горели костры, осыпалась земля и громыхали камни. Рели б они остались у костров, их разнесло бы в куски. Следующий снаряд угодит в них. В любой момент. Надо переместиться. Куда? Иван сделал шаг в сторону, остановился, сделал другой — влево. Солдаты увидят. Савва оставался на месте. Когда настоящая опасность? Когда нужно пошевелиться, встать, пойти навстречу непрерывной опасности? Он не сможет. У него стучали зубы, нет, это от холода и усталости. Нужно верить в бога, судьбу, случай, из психологических соображений нужно. Как-то обмануть себя. Из подобного обмана возникает храбрость. Глупости. Нужно понимать, быть убежденным, что смерть не приносит боли.

Лука Бог приказал двигаться вперед, на боевые позиции. И примкнуть штыки.

— Савва, а штыки обязательно?

— Обязательно.

Густая тьма перед глазами Богдана взволновалась, раскололась, раскрылась; склон горы встал вертикально, дыбом; ноги цеплялись за пни и коряги, не было сил двигаться быстрее, он как будто стоял на месте, ранец давил всей тяжестью, винтовка пригибала его к земле. Что-то нужно сбросить. Он не знал что. Он один в этом круговороте, вихре, совсем один. Это смерть.

— Драгович, ты где? Драгович, я ночью вижу лучше, чем днем! — откуда-то кричал Лука Бог.

— А мне-то что! — Богдан хотел крикнуть в ответ, но громко не получилось. Лука Бог его не услышал. — Не ори! — Богдан тоже пытался крикнуть, и опять слышал голос офицера, тот словно уже сидел у него на спине, на ранце.

— Вперед! Вперед! Вон Австрию видно! Реки крови потекут!

Сперва убить этого гада, нашего гада, шептал Богдан; он не мог идти быстрее по крутому склону, ноги в коленях вдруг подломились, и он ковылял во тьме, которая дробилась, распадалась, комья огня и земли устремились прямо на него; он упал в грязь, в кусты, в камни, над головой свистело и гудело, плясали, сталкиваясь, лучи света и танцевало сияние зеленоватого пламени; он сам раскалывался на части от пальбы, крика, воплей, долетавших откуда-то сверху, от стонов вокруг себя; нигде никого, ни глаз, ни рук, никто не увидит, как он погиб. Не нужно было писать письмо Наталии. Он застонал. Кто-то звал его по имени. Лука Бог. Богдан заполз под камень, другой, поменьше, положил себе на голову, хотел засыпать себя камнями. Рыл землю. Готов был зарыться в скалу.

Задыхаясь от жары и напрягая все силы, Иван Катич бежал вдоль крутого склона; только бы очки не свалились, только бы Савву Марина не потерять, только бы не отстать. Рядом бежали солдаты, исчезали, налетали на него, выкликали чьи-то имена, палили и с земли и с неба. Вдруг он напоролся на стон, на ругательство, споткнулся обо что-то мягкое, свалился в эту мягкость и влагу; встал, оглохший, устремился дальше, ослепший от пляшущего огня, столкнулся с кем-то — преследует тот или убегает? — стрелял, размахивал винтовкой, штыком колол что-то — дерево? человека? — отпрянув, ринулся вперед, вонзил штык в темноту. Кто-то схватил его за плечо:

— Ложитесь, взводный! Мы их отбили.

— Это вы, Савва?

— Я. Ложитесь.

Он повалился на что-то твердое. Стрельба оборвалась внезапно.

— Что теперь делать?

— Мы их отбили. Вы действовали как надо.

— Когда мы их отбили? И в чем я действовал как надо?

— Выбросили из наших окопов, штыками.

— Штыками? Как это? Я же штыком не пользовался. А может быть, и пользовался. — Он понял, что дрожит, и крепче сжал винтовку.

— И не надо было. Нельзя сразу.

— Думаю, что пользовался. А вы — да?

— Да. Когда вот так в темноте идет бой, все мешается, друг дружке в глотки вцепляемся, тогда штыком лучше всего работать.

— Работать?

— Я раз угодил в ремень. А потом тряхнул его, как тыкву.

— Ничего я не видел. Знаете, ведь я близорукий. Что с первым взводом? Там мой друг, Богдан.

— Здесь они, слева, лежат в окопах.

— Кто-нибудь погиб?

— Наверняка. У нас двое. И четверо ранено.

— Кто? — Иван пытался вспомнить лица солдат, с которыми сидел у костра. Вспомнил, как споткнулся обо что-то мягкое. Может, это те двое. Понюхал мокрую ладонь — кровь! Зарыл руку в землю, нащупал камень, стал тереть о него ладонь — кожу готов содрать. В самом деле, приторный запах крови. И какая-то грусть после взрыва, запах. От внезапно наступившей тишины закружилась голова. Вокруг шумно дышали, приходя в себя, солдаты. Ему захотелось увидеть их лица. А хотят ли они видеть его, видели ли они, как он бежал впереди? Он не пригнулся ни разу, когда пошли в атаку. Ни разу не залег под огнем, в этом он уверен. Он почувствовал, что дрожит, но то была уже совсем иная дрожь. От счастья? Значит, он счастлив? Неужели счастлив? Да, счастлив. Когда рассветет, надо записать для Милены — после первого в жизни боя человек счастлив. Я впервые счастлив.

— Савва, а ведь мало погибают. Такая пальба, а всего двое убитых. Где Богдан? Что с Богданом?

Он выбрался из неглубокой траншеи и торопливо пошел влево, зовя Богдана.

— Нету взводного, — сказал чей-то голос.

— Где он? Почему его нет?

— Пропал перед скалами.

— Не может быть! — Иван побежал к скалам, не переставая громко звать Богдана.

— Куда ты? Назад! Тут не место для прогулок, студентик! В укрытие! — крикнул из тьмы Лука Бог.

Не сдерживая слез, Иван вернулся обратно во тьму, в тишину.

А Богдан лежал под камнями, прижимаясь к земле и задыхаясь от злости и каменной пыли, он слышал зов Ивана и только теперь осознал весь ужас своего положения: спрятался, сбежал! Трус! Дерьмо! Тьма, тоска по Наталии. Что же случилось? Его целую ночь били палками и пинали жандармы во время забастовки валевских подмастерьев, и все-таки он не выдал своих товарищей из Белграда; он шел на жандармские штыки на Чукарице. Что же случилось сейчас? Он уже не сможет посмотреть людям в глаза, ему не станут верить; а Иван, что он скажет, боже милостивый, лучше покончить с собой. Он освободил голову из-под камней, приподнялся; в глазах — трассирующие пули и облака разрывов, откуда-то со дна желудка кверху поползла жаркая судорога, невыносимо завыл снаряд, он схватился обеими руками за камень, и его вырвало. Во время рвоты он громко стонал. Мелькнула надежда: может, меня контузило? Он слышал, словно со стороны, как его выворачивает и как он хрипло, отвратительно стонет. Наверняка контузило.

— Это ты, студентик? Чего рычишь? — раздался прямо над головой голос Луки Бога, от неожиданности Богдан упал ничком в собственную блевотину.

— Меня контузило, — шепнул он чуть погодя, глядя на огонек сигареты.

— Бывает такое, спервоначалу, как попадешь на войну. Вроде как ахнет. В самое сердце.

— Я серьезно вам говорю, меня контузило, — шептал Богдан. Теперь ему нет спасения, он должен покончить с собой. Чтобы этот Лука Бог, казарменный вонючий гад, его унижал?! Нет!

— Веришь, студентик, а тебе все-таки повезло. Легкая контузия. Бывает, в первой переделке люди в штаны накладывают. Я своими глазами видел. Полные штаны, нос зажимать приходится возле такого контуженного.

— Слушай, ты! — Богдан вскочил и встал перед огоньком сигареты. — Я убью тебя!

— О, вот это уже по-людски! Ну-ка осади, дерьмом пока несет от тебя!

— Ты зверь! Ты гад, подпоручик! Я тебя зубами разорву!

— Не ори, студентик. А то как бы не дали по тебе очередь, что ты в самом деле… Штаны менять придется, убытки.

Богдан кинулся на него, но Лука Бог увернулся.

— Тихо! Смирно, унтер-офицер!

Богдана трясло; покончить бы сразу, немедленно и с ним и с собой, пока темно.

— Об этой твоей контузии не узнает никто. Даю честное слово офицера. Никто. Это останется нашей с тобой военной тайной. А теперь пошли в траншею, к солдатам. Чего молчишь? Закурить хочешь?

Богдан наугад нашел сигарету, но тут же бросил. И последовал за Лукой Богом, полный решимости не дожидаться утра.

Иван лежал в окопе, охваченный отчаянием — что же случилось с Богданом, — когда раздался голос Луки Бога:

— Савва, где этот твой косой взводный?

— Прямо перед тобой, подпоручик.

— Ты где, студентик? Цел? А твоего побратима, длинного и усатого, контузило.

— Тяжело? — Иван вскочил.

— Да нет, пронесло. Одурел, наглотался дыма. Да шкуру ободрал, выблевывая. Теперь порядок. Закурил даже, а если контуженый курить хочет, значит, ничего серьезного.

— Вы уверены, что не серьезно? Можно мне к нему?

— Здесь тебе не тротуар для прогулок. Говорю, ему больше повезло, чем он заслуживает. Тс-с! Вон они, наши соседушки, потолковать желают!

Сверху из промозглой тьмы раздались голоса:

— Эй, придурки! Что стихли, наколол вас ваш дядя Пера[71]? А мы вам сегодня ночью усы повыдергаем!

— Наколол тебя твой Франц Иосиф! Я тебе сам все кишки повыдергаю, гаденыш! — ответил кто-то из Иванова взвода.

— Откуда ты, придурок?

— Из Мачвы, шваб. Из Черной Бары, если знать желаешь.

Иван подвинулся к Савве:

— Что тут происходит?

— Это милые шуточки между братьями. Как встретимся, так и давай друг дружку заводить.

— Кого? Там же немцы.

— Сейчас там швабские хорваты. Вот уже неделя, как мы с ними перекликаемся по всей Подгорине до самого Бачинаца.

— Неужели правда, Савва? — прошептал Иван, вспоминая, как в казарме они ночь напролет толковали об объединении сербов, хорватов и словенцев, о восстании славян в Австро-Венгрии, свято веря в народное братство; Богдан в поезде даже предлагал петь «Прекрасна наша отчизна», если они вдруг окажутся лицом к лицу, сшить хорватский флаг, выкрикивать лозунги чехам, боснийцам, далматинцам. А сейчас в темноте эти «братья» перекликались:

— Был я в Черной Баре. Дом твой возле церкви. Хорошая баба у тебя, придурок! Эх, и поиграли мы с ней ночку! Рит у твоей бабенки что сахар!

— Что такое «рит», мать твою? Эй, босниец, Илия, что такое «рит» у швабов означает?

— Рит — это, Сретен, задница.

— Эй, шваб, у тебя даже названия людского нет для такого места, куда тебе мужские дела делать!

— А отчего у твоей бабы, Петрович, такой пупок, сучий ты сын?

— Я тебе, Франич, сполна выдам, как перейду Саву!

— Эй, ты, псина сербская! Попользовался я твоей сестричкой! И еще разок к ней загляну, как дядю Перу поймаю! — кричал другой.

Кто-то из солдат Ивана в ответ на упоминание о сестре пальнул.

— Не стреляй! Пусть треплют языками. Ведь болтают, что в голову придет, — предостерег Савва.

— Эй, босоногий, отчего это пес твою бабу в задницу укусил?

— Не хватит тебя, швабское дерьмо, для сербской бабы! Ты и делать-то ничего по-людски не можешь! — ответил кто-то, вероятно, из Богданова взвода.

Ближайший к Ивану солдат поднялся и исчез во тьме.

— Куда ты, Сретен? — шепнул Савва.

— Бродяги! Цыгане!

— Ты выбирайся утречком из окопа, давай попробуем… перед двумя-то армиями. У кого струя ближе пойдет, в того оба войска и стрелять будут. Погляжу я тогда на тебя, шваб!

— Ну и чудной ты, Алекса! — рассмеялся Савва.

С той стороны нет-нет раздавались выстрелы, перекрывавшие крики.

— Савва, давай ударим по ним. Это ужасно. Это невыносимо, — взмолился Иван.

— Зачем? Шутят солдаты. Свои ведь. Слава богу что понимаем друг друга.

— Вот рассветет, и вы в штаны наложите! И так небось в мокром сидите! Не одну, поди, пару штанов выбросить пришлось.

Посреди наступившей короткой тишины в неприятельских окопах вдруг раздался взрыв гранаты — похоже, там, откуда кричали про чужую жену. Стоны, возня. Посыпались камни, кто-то бежал.

— Ты, Сретен? — спросил Савва.

Солдат свалился в окоп.

— Отделал я его за ту задницу, паскуду!

— Почему ты убил человека? — потрясенный, спросил Иван.

— Да я за свою бабу самого короля Петра прикончил бы, не только какого-то швабского подлипалу.

— Мы же братья, люди. Какая тут может быть ревность в таком ужасе! Это позорно и страшно! — Ивану хотелось ударить Сретена.

— Если б ты, господин взводный, знал, какая у меня баба, и если б она твоей женой была, поглядел бы я тогда на тебя, сколько б ты сам бомб накидал!

Затрещал пулемет. Неподалеку от Ивана кто-то охнул. Тут же зачастил другой пулемет.

— Огонь! — крикнул Лука Бог.

Богдан Драгович лежал в сырой траншее, судорожно сжимая винтовку, и вслух спрашивал: «И это война?» Винтовка в руках дернулась, он оглох от звука выстрела; плечо болело после отдачи; он замер. Так он сделал свой первый выстрел. Теперь он всматривался в цепь огоньков, различал выстрелы. Неужели он должен стрелять в братьев, первый выстрел — и сразу по ним, сразу в них? Каков же будет конец, если это начало? Он перезарядил винтовку, но не выстрелил. Тряслись руки. Над головой свистели пули, дробя камень.

— Ранило меня, — крикнул солдат.

Богдан сделал второй выстрел наугад. Завеса огня приближалась, на той стороне запищала труба. Кто-то кричал по-немецки. А он стрелял, стрелял. По этой трубе, по тому, кто выкрикивал угрозы на чужом языке. Его опять тошнило.

— Ты чего не уходишь, в господа бога твоего студенческого?

Кто-то тянул его за полу шинели, наверное, сам Лука Бог, но он не смел, не мог подняться. И стрелял по тем, кто орал и накатывался на него, подгоняемый писком трубы, более пугающим, чем огонь. Его толкнули посильнее, кто-то выругался, куда-то потянул. Он вскочил на ноги и кинулся бежать. Свалился на камни, раненный в колено. Отчаянные крики и брань катились на него сверху, казалось, вот-вот раздавят: подпрыгнув, он бросился вниз, во тьму, в овраг, где реже сверкали пули.

Напоролся на пень, ощупав его, пристроился рядом. Совсем один, поблизости никого. Здесь он и встретит свой конец. Только эта мысль была в голове. Сверху, с неба, рев выливался в песню:

От Вардара до Триглава

Хорватской будет держава…

Такое не может быть. Не может. Он в самом деле контужен, и у него начались галлюцинации. Он встал и, шатаясь, побрел по оврагу, зашел в воду, натыкаясь на камни и деревья. Галлюцинации. Кто-то звал его по имени. Вроде бы в самом деле. Должно быть, Иван. Ему он признается во всем. Пусть узнает, что я не тот, в кого он верит. Хорошо, что я отправил письмо. Все окончилось в первый же день. Наверху не переставая звучала победная песнь, лишь изредка раздавались выстрелы. Он едва нашел в себе силы подать голос, ответить Ивану. Горло сжимала судорога. Он упал на колени, ударившись головой о камень, сунул лицо в обжигающе-холодную воду и сделал несколько больших глотков. Рот был полон песка. Он выплевывал его. Вытирал рот звал Ивана.

— Где ты, Богдан?

— Здесь.

Иван не видел его, бежал на голос.

— Тебя сильно контузило?

— Нет, вовсе не контузило.

Иван обнял его, различив в темноте. Вырываясь из объятий, Богдан хрипел:

— Иван, я трус.

— Ничего. Лука Бог сказал, снаряд разорвался совсем рядом, и ты наглотался дыма, оттого тебя и вырвало. — Голос звучал радостью, растроганный Иван вытягивал руки, чтобы положить их на плечи Богдана.

— Откуда Лука Бог знает? — хрипел Богдан.

— Он сказал мне об этом. А я искал тебя, когда мы отбили окопы.

— Нет, Иван. Это неправда, Лука Бог не то рассказал. Я испугался и не сумел дойти до окопов… Вот и все.

— Не болтай глупости. У тебя сейчас в голове кутерьма.

Богдан умолк, насильно заставляя себя примириться со своей подлостью.

— Что тебе запомнится из первого боя, Богдан?

— Я не хочу ничего помнить. Я хочу снова начать войну. Но это невозможно.

— А для меня самым страшным были слова о женщинах во время передышки. Эта потребность беспредельно унизить противника, оскорбить его душу. И ревность Сретена. Солдата из моего взвода. Честь мужчины, месть мужчины. Может, я брежу, Богдан?

— Не знаю.

— А мы так верили, что мы братья. И шли воевать за то, чтобы воссоединиться. Ты слышишь, что там поют?

Ой, хорватский славный сыне,

Смело маршем через Дрину,

Мы еще не отомстили Кровь

Фердинанда и Софии.

— Это дураки. Таких всюду хватает. Германофилы, предатели. Это не хорватский народ.

— А народ — солдат Сретен из моего взвода?

Где-то рядом кричал Лука Бог:

— Взводные, проверить наличие людей! Головой будете отвечать, если хоть одна душа смоется ночью.

10

Без вступления или приветствия командир Дунайской дивизии второй очереди полковник Милош Васич доложил по телефону генералу Мишичу:

— Сегодня вечером между семью и восемью часами противник штурмом взял Бачинац.

— И?..

— Я приказал перейти в контратаку. Да не с кем было контратаковать. Восьмой полк разбит. Здесь сплошной ужас.

Мишич отвернулся к стене, сник. Провалился план наступления. Опять его разбили на Бачинаце. Опять бьют. Дядя бил колом, братья прутьями, страшный баран швырнул его в кусты. Теперь Оскар Потиорек со своими хорватскими ротами. Братьями, с которыми мы должны воссоединиться. Несмотря на окопы и штыки.

— Что еще? — он повысил голос.

— Если мы будем так же неистово защищать эту позицию, моя дивизия через два дня окажется полностью уничтоженной. Таково мнение всех полковых командиров.

— Неужели у вас и у ваших командиров нет иного мнения о судьбе войск, которыми вы командуете?

— Наше мнение отражает подлинное положение вещей. Мой долг сказать вам правду.

— Ваш долг, полковник, и в беде сохранить веру. Именно вам, когда ее нет у других.

— Простите, господин генерал, но меня не нужно учить добродетели. Я решительно повторяю: мы стоим перед катастрофой. Она началась.

— Однако и в катастрофах, Васич, люди надеются уцелеть и выжить. Нам с вами дано право командовать людьми и требовать от них самопожертвования и мук только во имя того, чтобы весь наш народ не пережил то, что вы называете катастрофой. Только ради этого. Вы слышите меня, полковник?

— Господин генерал, я не могу постоянно выслушивать лекции о патриотизме, лишь подчиняясь субординации.

— А я не могу постоянно убеждать своих полковников в том, что они не унтер-офицеры. Что еще вам угодно мне сообщить?

— Если вы намерены что-либо предпринять, дайте нам свежие войска. И артиллерийские снаряды. Именно снаряды, генерал!

— Я вас понимаю, полковник. Но всех, кого в Сербии можно было призвать в армию и отправить на поле боя, мы отправили к вам вчера и позавчера.

— Мы получили невооруженных рекрутов. Без винтовок. Что мне с ними делать? Они еще больше дезорганизовали войска.

— Я дам вам немного винтовок. Остальные добывайте в бою. Студенты к вам прибыли?

— Прибыли. Это весьма трагично. Весьма.

— Такова их судьба и их долг. И пожалуйста, проверьте, чтобы ни одного из них не было при штабе. Погодите, а что будем делать с Бачинацем?

— Необходимо срочно оттянуться на главную оборонительную линию. Это, если хотите, мое глубочайшее убеждение.

— Если вы оттянетесь, что будет с Сувоборским гребнем, Васич? Развалится вся наша оборона.

— Наша оборона развалится завтра независимо от этого. Таково положение. Мы накануне разгрома.

— Вы в этом твердо убеждены?

— Я ничуть не менее страдаю, чем вы и воевода Путник.

— Вызову вас через полчаса.

— Я не могу столько ждать. Вынужден отступить. Каждую минуту мой штаб может оказаться в плену. У меня нет уверенности, что меня сейчас прикрывают.

— Я повторяю — вызову вас через полчаса.

И опустил трубку на рычаг; он хотел подавить такую знакомую ему и потому отвратительную самоуверенность, она идет скорее от министерского кресла, которое когда-то занимал этот полковник, нежели от неподдельного и на все готового мужества истинного командира. Сейчас нельзя уступать. Ни в коем случае. Именно сейчас он должен его осилить. Именно сейчас.

Гудит огонь в печурке или гремит вражеская артиллерия? Какая разница. Другого здесь нет. Необходимо ускользнуть из-под занесенного молота. Сжаться и на время исчезнуть. В горах, в снегу, в морозе. Пройти невозможно. Однако то же самое ожидает и армию Оскара Потиорека. Хотя австриец много сильнее и подготовленее. Он намерен здесь меня победить, а я именно здесь должен спастись. Сейчас решаются обе судьбы. Тот, кто борется за самое жизнь, больше смеет и дольше может терпеть, чем тот, кто добивается победы. Это урок истории, в который сегодня ночью придется поверить. Должно верить. Это единственное мое преимущество. Непогода, горы и снег, голод и холод должны быть на моей стороне. Сейчас нельзя покориться воле и плану Потиорека. Завтра меня не окажется на позициях, и пусть Оскар Потиорек гадает, что я придумал. Пусть в страхе взбирается на вершины Сувобора и Рудника, застревает в грязи и сугробах. Пусть ищет Первую сербскую армию. Хотя еще вчера и даже сегодня он пускал свои снаряды точно по неподвижной мишени.

Покрутив ручку аппарата, Мишич вызвал Верховное командование. Без согласия Путника нельзя выводить армию на Сувоборский гребень. А если Путник не согласится с отступлением Первой армии? Если возразит, что оно чревато угрозой флангам Ужицкой группы и Третьей армии и подставляет под серьезный удар Вторую армию, подрывает систему обороны Белграда… Он знал все эти обоснования, эти убедительные, любому капралу очевидные факты, но он должен спасти Первую армию, и это сейчас важнее всех неблагоприятных обстоятельств. Он ждал, пока Путник подойдет к телефону, еще раз обдумывал систему доказательств. Согнув руку, отложил трубку ведь у него нет ни одной причины, ни единого факта, о котором не знал бы Путник! Путник скажет ему то же самое, что он сам только что говорил Милошу Васичу И Путник будет так же прав, как был прав он сам. Если Путник не прав, то не прав и он по отношению к Милошу Васичу. А если прав Милош Васич?.. Кто-то наигрывал на дудочке в темноте за окном. Кому вздумалось сейчас играть? Где он слышал эту песенку, эту дудку? На мосту через Рибницу! Драгутин? Драгутин играет для него, примостившись где-то во дворе. Он как раз возился у печки, когда доложили, что пал Бачинац.

— Говорит Мишич! — Голос дрожал. — Добрый вечер, господин воевода.

Путник кашлял, слышно его было плохо.

— Что хорошего скажете?

— Ничего хорошего за эти дни на моих позициях не произошло.

— Говорите, говорите.

— Я потерял Медник, Орловачу, Бачинац. И сегодня ночью противник активизируется. Концентрируются три корпуса. Особенно против левого крыла моей армии.

— И вы решили…

Путник вдруг перестал кашлять, голос его стал чистым, металлическим, словно шел по сердцевине кабеля. Это поколебало Мишича, он задумался. И молчал. Опять слышалась дудочка Драгутина. В трубке прозвенело:

— Я спрашиваю, Мишич, что вы решили?

— Я решил оттянуть центр и левый фланг на Сувоборский гребень. Занять линию Сувобор — Раяц — Проструга. Собрать войска, дать им отдохнуть ночь. Чтобы хоть одну ночь армия спала.

Путник снова закашлялся. Мишич ждал, пока его голос прорвется сквозь шум земли, рек, лесов. Это значит — отказаться от Малена, он возразит.

— Говорите, Мишич.

— Мален — открытая рана, господин воевода. Крайне необходимо получить одну дивизию. Позиции армии растянуты и не всюду прикрыты. Фронт тянется через три горных гряды.

— Да, Мален. — Путник умолк. Надсадный кашель опять гремел над долиной. — Я вас вызову через пятнадцать минут…

— Господин воевода, времени нет, надо срочно передать распоряжения в дивизии…

Перекликались телефонисты. Мишич опустил трубку на рычаг аппарата. За спиной у него чихал начальник штаба.

— Господин генерал, противник использует туман, желая застать нас врасплох. Это погибельно для армии, боевой дух которой поколеблен.

— Любой армии неприятно, когда ее застигают врасплох. Я не вижу причин, почему нам тяжелее, чем другим.

— Сообщают, что сегодня солдаты особенно паникуют. Количество дезертиров с полудня резко возросло. Я считаю, необходимо ввести полевые суды. Вечером Верховное командование интересовалось, как у нас действуют полевые суды.

— Пока я командую сербской армией и пока эта армия защищает порог своего дома и свой очаг, полевых судов в ней не будет. Идите, я вызову вас через двадцать минут.

Полковник Хаджич сделал несколько шагов назад и, не поворачиваясь, вышел из комнаты. В темноте Драгутин наигрывал коло. Вестовой подбадривал командующего. Мишича охватил озноб. Если б такие дудки слышались во всех окопах, если бы вот такие Драгутины играли в ротах, ему бы сегодня не потребовалось писать приказ об отходе на Сувобор. И до тех пор, пока в ротах не будет слышно музыки и песен, пока не начнут танцевать коло, пока не пойдут в ход соленые солдатские шуточки, пока парни не станут ругать Франца Иосифа и неприятеля, а не Пашича, до Тех пор не может быть речи о наступлении. Сейчас нужно не позиции и окопы укреплять, но душу солдатскую. Нужно поднять дух солдата. Это — главная стратегическая задача. Завтра он стал бы иначе преподавать стратегию и растолковывать слушателям причины военных побед и поражений. Завтра?

Зазвонил телефон. Васич или Путник? Ему не хотелось сразу поднимать трубку. Позволить армии отдохнуть всего одну ночь. Сварить всего лишь один горячий обед. Чтобы хоть один день обошелся без жертв. Совсем немного тишины дать солдатам.

Он поднял трубку, кашель и ветер ворвались в комнату.

— Да, это я, господин воевода.

— Действуйте как задумали. И во что бы то ни стало сохраните Мален. Я пошлю вам Дринскую дивизию в подкрепление. До свиданья, Мишич.

— И снаряды! И снаряды, молю вас господом богом! В моей армии всего пять горных пушек, вы знаете!

Телефон хрипел, и где-то на том конце света перекликались телефонисты. Он долго не мог отнять трубку от уха. Васич прав. Путник прав, и он прав. А если Оскар Потиорек знает, что мы не правы? Если он видит, что мы ошиблись? Сегодня ночью никто этого не узнает.

Он написал приказ дивизиям на рассвете оставить занимаемые позиции и отойти на Сувоборский гребень. И едва поставил под ним свою подпись и, коротко объяснив, вручил начальнику штаба для дальнейшей разработки и рассылки, как его охватил ужас: заняв Сувоборский гребень, он не только сокращал протяженность фронта армии, но перегруппировывал ее таким образом, что возникали три изолированные, весьма слабо связанные между собою группы войск, лишенные возможности всякого взаимодействия и использования полевой артиллерии, если паче чаяния удастся получить снаряды. А Мален останется совсем незащищенным, открытым любому удару. Дудки Драгутина Мишич больше не слышал.

Он встал, подошел к окну и, взявшись за деревянную раму, загляделся на огонек чьей-то цигарки во тьме. Голову сжимал обруч, желудок обжигало пламя боли, он не мог уже трезво мыслить. Отошел от окна и медленно, устало зашагал по комнате. До рассвета не нужно думать об отступлении. Он ворошил угли в печурке и наслаждался ароматом свежего букового дерева. Запаху цветов и трав он предпочитал запах мезги и сока здорового дерева: у каждого дерева свой запах, и в разную пору года этот запах особый. Запах силы, которая ничего не разрушает и не приносит зла. Силы, которая рождает лист, цвет и плод. Чудо и совершенство. Из земных глубин по невидимым каналам, вызванное к жизни солнцем, оно поднимается кверху, становится растением. Из невидимого. Все из невидимого. Но создатель в камне зрит цветок, в навозе — плод, в почке — лист. Создатель. Нет, сегодня ночью он больше не станет вызывать командиров. Они не должны чувствовать его у себя на шее. Он помешивал угли, смотрел в жар и пламя. И не находил успокоения. Вспомнил о профессоре Зарин. Пусть болтает о чем угодно, ведь это единственный человек в штабе, у которого всегда на лице улыбка, а на губах — доброе слово. Открыв дверь, приказал пригласить профессора Зарию.

Тот пришел быстро, без улыбки, с напряженным выражением лица. Тоже лишился веры, подумал Мишич.

— О чем вы сегодня ночью думаете, профессор? — Он встретил его стоя. — Садитесь и берите яблоко.

— О величайшей несправедливости новейшей истории, господин генерал. О несправедливости союзников по отношению к Сербии. Это неслыханно! Под Валевом мы ради французов гибли за их Париж, на Колубаре мы для англичан защищали Дарданеллы, на Миловаце истекали кровью, помогая русским в боях за Украину… А на Бачинаце гибнем от рук братьев-хорватов во имя их же свободы… Неслыханно, господин генерал. И Румыния отмалчивается. Пусть падет Белград, но пусть загремит и над Бухарестом! А греки…

— Не нужно сегодня об этом. У вас найдется какая-нибудь книга? Не ожесточайтесь. Дайте мне что-нибудь, что переживет и наших союзников, и наших врагов. И нас самих, которые страдают сегодня в этой тьме, босые, без шинелей. С куском мерзлого хлеба в руках. Что-нибудь вечное.

— У меня есть «Горный венок», господин генерал.

— Неужто и в книге читать о наших мучениях?

— Хотите «Войну и мир»?

— А есть что-нибудь о настоящем народе?

— О народе?.. Есть у меня стихи Виктора Гюго по-французски, «Фауст» Гёте…

— Не надо стихов. Обошел я их в жизни. Дайте мне все-таки кого-нибудь из союзников. Я люблю толстые книги, набранные крупным шрифтом. Смеетесь над моими слабыми познаниями? — Он присел к печке, стал ворошить прогорающие головешки. — Вы забыли о том, что меня незаконно удалили на пенсию после побед над Турцией и Болгарией. Я оказался неудобен для радикалов и Аписа, и меня изгнали из армии… Тогда, чтобы дать какое-то образование детям, я взял заем в банке под вексель, который мне подписал Вукашин Катич… И открыл с компаньонами типографию. Там я подучился, стал различать виды набора, уразумел, что такое шрифт и все прочее. Что поделаешь, профессор. Никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни. Принесите мне, пожалуйста, «Войну и мир».

Профессор Зария быстро вернулся и, протягивая два одетых в кожу тома, шепотом спросил:

— Что с черногорцами, господин генерал?

— Они делают все, что могут. Эх, если б у черногорцев было две армии полного состава… Мы бы с вами, профессор, провели тогда рождество в Вене… Отличный переплет. После войны, если останусь жив, освою переплетное дело. У меня есть кое-какие мыслишки на этот счет… Профессор, вы когда-нибудь давали уроки отстающим ученикам?

— Как же, как же, господин генерал. Не будь этих отстающих, мне бы не удалось окончить и наш и Берлинский университет. Маленькая страна, маленькие благодеяния.

— Ну, вот видите, а я отстающий ученик по литературе. Не сомневайтесь в этом и прочтите мне, что вам самому более всего по душе. А за этот урок в полночь, пока моя армия не отступит на Сувоборский гребень, я заплачу вам, когда мы погоним генерал-фельцегмейстера Оскара Потиорека через Дрину и Саву. — Он протянул книгу собеседнику.

Профессор Зария попытался улыбнуться. Нет, сейчас не стоит испытывать его веру. С писарской верой нельзя выиграть битву за существование. С такой верой можно разве что вертеться вокруг свободы.

— Мне трудно сказать, господин генерал, что мне не нравится в «Войне и мире».

— Наверное, все не совсем так, профессор. Немного мудрости, совсем немного мудрого и доброго успевают сказать люди. А сделать и того меньше.

— Вы относите это и к великим личностям? К полководцам? К Наполеону, например?

— Прежде всего к Наполеону, которого как полководца я ценю выше других. Но даже гениальный Наполеон своей головой выиграл всего лишь одно сражение. В остальных его победах немалая заслуга его противников. Так бывает всегда, когда войну ведут ради победы и славы. Вообще, насколько я постиг историю, победитель своей победой подчас больше обязан потерпевшему поражение, нежели самому себе. И в истории воинского искусства, я пришел к такому выводу: более всего уважения заслуживают те, кто сражался не ради победы на ратном поле.

— А кто же? Простите, господин генерал!

— Те, кто боролся за свою жизнь, профессор. Те, кто защищал право на существование своего народа. В войнах такого характера немногого стоят знания собственно военных наук. У таких войн своя тактика и своя стратегия. Всегда иная. Это искусство, и потому секрет его никто еще не постиг в полной мере. И сыновьям своим этого не передашь. Поэтому не нужно читать мне о сражениях, военных действиях, штабах. Прочтите мне что-нибудь о мире. О том, что имеет отношение к миру.

— И о Кутузове не хотите? То место, когда на Бородинском поле…

— Нет. Кутузов верил, что войну можно выиграть благодаря терпению и времени. Это неверно. В нашей войне терпение нужно только по отношению к Верховному командованию. И может быть, к союзникам. А время всегда, вспомните опыт жизни, да и уроки истории, время всегда против маленьких и слабых. И среди разумных сербов это лучше всех понял Вукашин Катич.

— Вы думаете, время работает не на нас? Против Сербии?

— А как же иначе? Прочтите мне о старом князе Болконском. Как он провожал на войну сына.

11

Около полудня «колонна героев» в залубеневших шинелях и штанах вытянулась по стойке «смирно» между раскаленной печуркой и большим трактирным столом, на котором лежали карты, стоял телефонный аппарат. За столом сидели командир полка и начальник штаба, не обратившие ровным счетом никакого внимания на их появление. Командир полка, прикладывая к щеке кусок нагретой черепицы, кричал в трубку:

— Начальник дивизии Васич приказал оборонять Риор и Мален до последнего! У меня нет снарядов даже для фотографирования. Знаю. Встречайте штыками. А что ж еще! Я и сам вижу — все покрывается льдом. Пусть! — Он швырнул трубку на рычаг и, получше обмотав носовым платком нагретую черепицу и приложив ее к щеке, принялся разглядывать студентов одного за другим с недоумением и злостью.

А те тянулись изо всех сил, хотя чувствовали, как по спине потекли холодные струйки растаявшего снега.

— Ну? Что же мне делать с вами, господа студенты? Я спрашиваю, что мне с вами делать?

— Распределить по ротам. Мы прибыли воевать, — произнес Данило. Его болезненно поразила такая встреча в штабе полка.

— Зачем вы мне? Почему Верховное командование прислало мне вас, а не снаряды? Почему правительство прислало нам студентов, а не шинели, обувь, палатки? — Он встал и развел руками, позабыв, что прижимал к щеке черепицу. Черепица упала, и это привело его в ярость. — Ну-ка, подай! — заорал он, метнув взгляд в Бору Валета.

Бора Валет сомневался, нагибаться ли ему, кто-то из товарищей подтолкнул его, и он не спеша поднял исцеляющее зубную боль средство.

— Почему мы оказались здесь, господин подполковник, знает воевода Путник, — произнес Бора.

Данило История ткнул его локтем в бок и сам же смутился — так он делал на построении на «Голгофе», в Скопле.

— Ты помалкивай, пока тебя не спрашивают! В Нише и Крагуеваце полно симулянтов, рассиживают себе в кафе! Сынки министров и депутатов заполнили канцелярии! Трактирщики стали телефонистами! Купцы — кассирами при начальстве! Вот он, режим Пашича! Вот оно, государство Пашича. А мужиков и детей гонят на бойню. — Взбешенный офицер подбежал к окну.

Студенты видели, что у него дрожат плечи. Саша Молекула шепнул что-то Даниле. Командир полка обернулся неожиданно, заорал, выпучив глаза:

— Кто болтает без разрешения? Неужто вас этому научил в Скопле Душан Глишич?

— Среди нас есть и сыновья министров, и они не симулянты, господин подполковник. А добровольцы! — Душан Казанова сделал шаг вперед.

— Если такие есть, почему ж они не убедили своих папочек, что фронт нужно снабжать снарядами и боеприпасами? А? Как мне вами, мальчишками, заменять погибших офицеров? Как? — Он опять оглядел их, а потом перевел взгляд на начальника штаба, который чертил что-то карандашом по карте. — Извольте удалиться под навес, я вам сообщу о назначении!

Вяло козырнув, они вышли на улицу; ветер со снегом сковывал размокшую землю и отсыревшую одежду.

— Айда в овин. Назло не пойдем под навес, — предложил Душан Казанова. Все послушно потянулись следом.

— Никогда, даже если война будет продолжаться сто лет, я не пойму, почему представители отечества и прочих так называемых национальных святынь в массе своей столь глупы и жестоки, — произнес Бора Валет. — И почему этот болван ведет себя с нами так, словно мы уголовники?

— Потому что у человека болит зуб. Побудь хоть немного в его шкуре: бои проигрываешь, снарядов нет, погода собачья, все леденеет, да еще зуб болит! Как тут оставаться вежливым да ласковым? — возразил Тричко Македонец.

Бора Валет прислонился к плетню и по привычке, будто за сигаретами, сунул руку в карман, где лежала колода карт. Пальцы потеплели, словно от карт, и слегка задрожали. Нет, он не станет выбрасывать эти картинки, как решил было ночью, безнадежно прислушиваясь во мраке к звону колокольцев на шее у коров. В игре, в картах, в этих символах, числах и знаках нет подчиненных; все развивается согласно великим законам судьбы, одинаковым для всех, праведным, переменчивым, непостижимым; только в игре может человек достигнуть равенства на этом свете. Будь у него деньги в кармане, он бы не мешкая разделил их с Душаном и Сашей. Но ему было стыдно сейчас брать в долг деньги для игры! Ведь неподалеку шел бой, гремела ошеломляющая, беспрерывная канонада.

Слышали ее и остальные, глядя, как обозные безжалостно палками били волов, застрявших в канаве.

— Не понимаю, как могут крестьяне колотить волов, силой которых живут и которых, должно быть, любят не меньше своих жен. Чтоб не сказать детей, — заметил Данило История.

— Это у нас национальная черта. Мы жестоки ко всему, что любим, — откликнулся Душан Казанова.

— Мы не жестоки. Мы очень несчастны, — возразил Тричко Македонец.

— Перестаньте вы мозги полоскать. Пусть думают те, кто переживет Риор и Мален, — оборвал их Саша Молекула.

— Студенты, ко мне! — окликнул с порога начальник штаба полка.

Подошли, только Тричко Македонец остался на месте.

— Немедленно отправляйтесь на позиции. Там вас распределят по ротам. Отведет вас младший унтер-офицер Лукич. Надеюсь, вы осознаете свой долг. — Он поднял было руку к шапке, но, так и не дотянув, опустил.

У них стало легче на душе: побудут вместе еще несколько часов. Снег пошел гуще. Унтер-офицер Лукич, восседая в седле, хранил на физиономии какую-то придурковатую улыбку; он поехал впереди них, но, только они вышли из села и повернули к лесу, соскочил с лошади и стал многословно толковать о том, что в бою поражает каждая сотая пуля и что они должны вести себя серьезно, быть уважительными к солдатам, особенно к старым воинам. Теперь на лошади ехал Тричко Македонец, однако держась в хвосте колонны. Где-то наверху, в лесу, в той стороне, куда они направлялись, трещали винтовки — отрывочная пальба, которая больше волнует, чем пугает. Сильнее стали порывы ветра, уплотнялась снежная пелена; снег лежал на деревьях, засыпал кусты и выбоины.

Вошли в лес; Душан Казанова, возглавлявший «колонну героев», остановился на первой же поляне, повернулся.

— А мне так хорошо, ребята! Честное слово! Какой чудесный лес! И этот снежок с ветерком совсем как в рассказах Тургенева. И пальба… Будто валежник хрустит под ногами в лесу. Ей-богу, хорошо!

Широко улыбавшийся унтер-офицер Лукич вдруг посерьезнел и молча обогнал его; ребята смотрели на Казанову со страхом, а он не реагировал и восторженно продолжал улыбаться, пока Тричко Македонец на лошади тоже не проехал вперед. Душан Казанова присел, набрав в ладони снега, слепил снежок и запустил в спину Македонцу. Тот даже не обернулся. И Душан, сразу погрустнев, пошел, замыкая колонну.

Звуки боя стихли внезапно, будто сборщики валежника вышли на опушку. В молодом буковом лесу с редкими елочками завывал ветер и валил уже сухой густой снег. Шли молча, не ускоряя шага. По мере того как поднимались в гору, снежная белизна становилась более ровной и плотной; она расстилалась перед ними, словно предлагая оставить на ней свой след. Безмолвно всматривались они в следы друг друга, старались не затоптать, как будто оберегали: пусть после каждого останется свой след; они понимали: к вечеру их уже не будет в живых.

Бора Валет попросил унтер-офицера Лукича сделать передышку; тот сразу согласился, довольный, что получил возможность потолковать о союзниках, которые не оказывают Сербии помощи, какую обещали.

Бора углубился в лес — отыскать пенек и в канун первой ночи в окопах написать матери письмо. Душан Казанова пошел следом; догнал возле еловой поросли и протянул часы, выигранные в Больковцах.

— Прошу тебя, Бора, возьми. Будь другом.

— Не могу. Ни о какой чести не может быть разговора. Нет и нет.

— Я в Нише отдал часы отцу, честное слово. Не могу слышать, как идет время. Сегодня ночью глаз не сомкнул из-за их тиканья.

Бора смотрел на отцовские часы на ладони Душана, порывы ветра заглушали тиканье, он думал о завете матери: «Только часами отца ты можешь спасти свою жизнь».

— Ты ведь видел, мы два месяца играем в карты и я играю не ради денег. Пойми, лишь карты могут вернуть мне то, что у меня отняли.

— Брось ты свои суеверия. Мы под Маленом, может, уже сегодня вечером пойдем в бой. Слышишь эту глухую тишину леса?

— Я слышу ветер. Поэтому и не могу принять часы.

— Если ты их не возьмешь, я выброшу в снег.

Бора взял часы и, не взглянув на Душана, уныло направился в глубь леса; сел на поваленный бук, извлек из кармана блокнот и карандаш и стал быстро писать:

Мама, последние свои мысли я посылаю Тебе с Малена, накануне боя.

Я погибну, и я знаю это, пуля мне суждено с того самого момента, как, обрезав пуповину, меня отделили от Тебя. Я жил в убеждении, что был бесконечно любим самой Нежной Матерью.

В эту минуту я понимаю, что погибну за самый Несчастный народ. Да, он жестокий и грязный, но и самый Несчастный. (Он зачеркнул эту фразу.)

Меня очень волнует мое новое чувство, возникшее по дороге на фронт.

Я ставлю на Бесконечное.

В Поражении я буду сражаться, как при Победе. Жертвовать собою, в самом деле, Мама, что еще может сделать Человек? (Он тщательно зачеркнул и эту фразу.)

Если Печаль одолеет Тебя, открой пасьянс. Я бубновый валет.

В ясную Ночь ищи меня в созвездии Плеяд. (Сердито до последнего знака зачеркнул и эти слова.)

Тот, кто передаст Тебе это письмо, вручит и часы Покойного.

Обнимаю Тебя до самого Последнего биения своего сердца, Бора.

У него над головой в ветках ели пискнула какая-то пичуга. Захотелось ее увидеть. Лес гудел.

12

Премьер-министру Королевства Сербия Пашичу Ниш

Поскольку ужасно состояние армии не оказывающей более никакого сопротивления считаем положение чрезвычайно критическим Александр фронт Первой армии

Посланнику Королевства Сербия Спалайковичу Петроград

Умоляйте вновь русское правительство послать 50–60 тысяч солдат Дунаем пока можно плыть и пока не навеки поздно Пашич

Военному представителю Верховного командования сербской армии Бойовичу Лондон

Покупай боеприпасы где можешь и сколько можешь больше спеши Пашич

Премьер-министру Королевства Сербия Пашичу Ниш

Английское министерство не спешит По нескольку дней ожидаю приема у министра и по нескольку недель вынужден ожидать ответ Вообще с англичанами очень трудно работать Для всех главное получить деньги а что будет с нами их ничуть не касается Бойович Лондон

Посланнику Королевства Сербия Бошковичу Лондон

Постарайся как сумеешь чтобы Англия скорее помогла Франции выполнить свои обязательства перед нами в боеприпасах Мы не даром просим снарядов но чтоб бить врагов наших союзников Все оплачено прежним займом Если боеприпасы не будут отправлены Сербии сразу она не сумеет выдержать даже двух недель Господину Грею и лорду Китченеру хорошо известно сколько дней потребуется Австрии и Германии чтобы дойти до Салоник и Босфора Пашич

Посланнику Королевства Сербия Балугджичу Афины

Вымоли у Венизелоса в долг у Греции 20 тысяч снарядов вернем в 1915 году Скажи грекам если болгары войдут в Македонию и перейдут Вардар отнимут у нас Битоль пускай греки прощаются с Салониками Болгарам нужны не только Битоль и Охрид после они сумеют взять Салоники и Кавалу Пусть наши друзья греки поймут что бедою Сербии начинается беда Греции Пашич

Посланнику Королевства Сербия Ристичу Бухарест

Румынам твердо скажи последний час вступить в войну Если погибнет Сербия наступят черные дни Румынии Если болгары сейчас отнимут у Сербии Македонию то Румыния потеряет Добруджу а болгары на Добрудже не остановятся Поэтому в собственных интересах румын больше не петлять но хотя бы немедленно разрешить переброску боеприпасов из России поскольку этими боеприпасами сербская армия защищает также Румынию Пашич

13

В сумерках под прикрытием метели противник во второй раз за день, сперва с помощью шрапнели, а затем перейдя в атаку, выбил с позиций роту Луки Бога, которая в батальоне майора Гаврилы Станковича после Бачинаца во всех боях отступала последней.

Лука Бог бегал между деревьями, пытаясь перехватить и удержать солдат, размахивал револьвером, стрелял в воздух, угрожал, умолял, исходил криком:

— Где же вы, взводные, сестрица ваша белогузая? Студенты, не позволяйте в овраг им уходить! Австрия на горе, мать ваша милостивая!

Иван Катич догонял солдат. Перед глазами у него вдруг возникла пелена, заклубился туман.

— У меня сестра санитаркой в госпитале, добровольно пошла, вол ты офицерский! Не смей ее лаять!

Вокруг свистели пули; из тумана выныривали и вновь исчезали фигуры солдат. Он окликал их по именам, за три дня запомнил имя каждого, но никто не останавливался. Иван остался один, по стволам деревьев стучали пули. Обернувшись, стрелял наугад, в туман, вверх, где голубели на снегу чужие шинели.

— Взводный, чего стоите? Вперед!

Из тумана звал Савва Марин; на гребне пальба становилась реже.

— Ротный приказал вернуть позиции! — растерянно крикнул ему Иван.

— Пускай ротный сам и возвращает, а вы за мной, господин взводный!

— Какой я вам «господин взводный»! Бросьте ломать комедию! Когда вы меня так называете, словно пощечины даете! — со злобой говорил Иван, блуждая между деревьев и проваливаясь в снег выше колен. Этот Савва Марин за три дня и четыре ночи сделал ему добра больше, чем все, кого он до сих пор знал; единственно раздражало Ивана преувеличенно подчеркнутое по любому поводу упоминание чина.

— Почему ж мешает вам, если вас кто-то уважает?

— Какой я тебе «взводный»? И никакой я не господин. Ненавижу насильственную иерархию. — И тут же раскаялся, употребив слово «иерархия» перед крестьянином. — Называй меня Иваном или, если не хочешь так фамильярно, зови Катичем. — Он догнал Марича и пошел рядом, углубляясь во все более сгущавшийся туман.

— А мне доставляет удовольствие, господин взводный, уважать человека. Большое удовольствие. Нет для меня ничего лучше, чем уважать человека.

Иван остановился, чтоб посмотреть на него и обдумать то, что услышал; остановился и Савва Марич. Где он это вычитал, у кого научился? Иван разглядывал худое широкое лицо солдата с глубоко посаженными большими глазами неопределенного цвета. Усы и руки у него были крестьянские. А лоб и слова, которые он говорил, выдавали в нем человека начитанного. Кто же он такой? Стреляли германские винтовки, из лесу им отвечала только одна сербская. Может, это Лука Бог дерется в одиночку? Кто еще способен так упрямо и напрасно сражаться?

— Поверь, Савва, необходимы условия для того, чтобы люди уважали друг друга. К тому же уважение нужно заслужить.

Он сел в снег. Савва Марич опустился рядом.

— Я полагаю, обе стороны это право должны заслужить, господин взводный. Тот, кто уважает, ничуть не менее того, кого уважают.

— Как вы это себе представляете?

— Я рассуждаю по-крестьянски. Уважение приобретается большим трудом. Так я считаю. В наследство его не получишь. Как вещи. И купить за деньги тоже нельзя. Как чин или удовольствие. Никакой силой его не добиться и в человека насильно не всадить. И выпросить невозможно. Самое скверное, притом, господин мой взводный, что его тяжелее уберечь. Разбирают его люди, разъедает время. Мало находится людей, которые могут уважение взять с собою в могилу.

— У кого вы это узнали? Что вы читали, Савва?

— Читал я «Песни» Вука Караджича[72]… И «Гайдук Станко»[73]. А об уважении слыхал от своего деда Авраама. Он показывал мне на людей, что проходили мимо нашего дома: «Видишь, сынок, вон того… Ему всегда руку целуй. А вот этого встретишь, отводи глаза. И если ветка под рукой окажется, замети его след. Гнусен путь, которым он идет, и горе тем, кому навстречу попался».

— Кто же были те люди, которым стоило целовать руку? Честные, богатые, храбрые?

— Разумные, господин взводный. Если человек по-людски разумен, то он не может быть ни трусом, ни гадом. А такой уже не бедняк.

Иван молчал, задумавшись; понять Савву как следует ему мешали выстрелы той единственной винтовки, которая перестреливалась с несколькими швабскими.

— Не знаю, Савва, вся ли истина в этом.

— Что из того, если и не вся, господин взводный?

Богдан Драговин стоял на коленях под деревом и вслепую стрелял в туман, откуда ему, тоже вслепую, отвечали. Он вполне осознавал неразумность своих действий. И от этого ему становилось только тяжелее. Хотя за все три дня он ни на шаг не отошел от своего взвода, не кланялся под тучами шрапнели, хотя Лука Бог смотрел на него и улыбался, ему не удавалось заглушить в себе чувство стыда и тяжести, оставшееся после той ночи на Бачинаце. В каждом взгляде Луки Бога виделся ему намек на их «военную тайну». Он избегал Ивана, уклонялся от встреч с ребятами-унтерами из других рот. В первый день он еще попытался оправдаться перед самим собой: он пошел на войну не для того, чтобы сражаться против братьев, он не мог стрелять в славян. Во взводе он вел себя так, словно был вестовым «на подхвате», а не взводным и «господином студентом», как упорно величал его продувной и дерзкий малый Алекса Дачич. Всю ночь Богдан поддерживал костер, таскал из леса дрова, спавших солдат накрывал своей шинелью; белье, носки, еду, все, что было с собой, роздал солдатам. Сегодня утром последние сигареты разделил между ними. Он стеснялся признаться в том, что он социалист. Молчал, когда солдаты поносили правительство и ругали Пашича и союзников. В минуты роздыха и тишины он вспоминал свою жизнь с самого начала, со смерти отца, напрягая память, искал свои грехи, недостатки, пороки. Возможно, он не обладает характером, волей, силой, нужными для достижения поставленной перед собой цели. Никогда ему не возвыситься до подвига и не достигнуть идеала. Если он погибнет, по крайней мере сохранится иллюзия, что все-таки он кем-то был и чего-то достиг. Пусть он станет хотя бы жертвой войны.

Сверху больше не стреляли. А он сделал еще три выстрела. Бежать не надо было, и он спускался шагом, один, в туманной мгле и тишине, по склону, в полную тьму, в ропот разбитой армии, в стоны раненых, умолявших отнести их на перевязочный пункт. Он не пошел к солдатам; прислонившись к дереву, воткнул в снег винтовку. Лука Бог подошел с фляжкой ракии, предложил залить следы пороховой копоти. Богдан отказался. Лука Бог приложился сам, он пил весь день. И уселся в снег у ног Богдана.

— Всыпали нам и сегодня. Это у меня тридцать шестой проигранный бой после Дрины. Понимаешь ли ты, студентик, что такое для сербского офицера тридцать шесть проигранных боев? Эх, сестрица ваша простоволосая, трусливая! Не могу больше. Завтра вы у меня, маменькины сынки, не побежите от голубых шинелей и короны Франца Иосифа.

Богдан встал, не желая слушать болтовни, однако тот удержал его:

— Студентик, посиди чуть в штабе роты. Так что ты там учил?

— Я изучал право.

— Адвокатом станешь?

— Нет. Судьей.

— Посиди, раз я приказываю. Это не бесчестное занятие. Люди ужасные жулики и насильники. Все подряд. Тебе придется бить их крепче, чем волов. И не ошибешься, если посильнее случится ударить. Ты глупый, что ракию не пьешь. Баб нет, если, б еще и ракии не было, кто бы все это выдержал?

— Может, вы правы. Но я могу позволить себе что-то не хотеть.

— Ух, какой ты жукастый да громкий, и усищи-то у тебя, и глазищи — как есть настоящий человек. Похож. А знаешь ли ты, студентик, где находится Эдем?

— Не знаю, подпоручик.

— А река Фисан, что течет вокруг всей земли Эвильской?

— Не знаю.

— А знаешь ли реку Геон, что течет вокруг земли Хуски?

— Понятия не имею. Никогда в жизни не слыхал о таких реках и таких землях.

— Верно, студентик. Никому на сей земле не ведомо, что нужно знать.

Его заставили умолкнуть звуки боя, разгоравшегося где-то справа. Вокруг в темноте стали рваться снаряды. Луку Бога обступили солдаты.

— Когда провиант будет, командир? На два дня полгалетины! Есть охота, мочи нету терпеть. Хоть бы по цигарке выдали! До каких же это пор будет длиться, господи милосердный?

— Пока вы убегаете…

— Не желаем мы умирать голодными!

— Пусть вам вестовой мой запас отдаст. Забирайте все, кроме ракии. Средое, отдай им все, что можно сожрать!

Богдан спустился ниже. Уже с трудом различались деревья. Брань и крики голодных солдат все еще слышались. И этот бунт возвращал ему уверенность в себе.

— Ты, что ль, Усач?

— Как у вас, Цвийович?

— Погибли Цыга и Дракче. Ранен Ненад. Наши всюду погибают. Жутко, — прошептал Цвийович и скрылся во тьме.

— Дракче и Цыга, — шептал Богдан. Цыга все шутил, когда прощались, а с Дракче он даже не успел попрощаться. Таков конец двухмесячного товарищества. Коченеют мертвые, засыпает их снег. Станут они добычей зверей, птиц, муравьев. И когда пастушонок пнет ногой череп — значит, настали мир и победа. Богдан сглотнул густую слюну. Дракче и Цыга, студенты-техники, один из Мюнхена, другой из Цюриха; в казарме они ночи напролет спорили о каких-то металлических конструкциях с большими фермами.

— Иван! — крикнул он. Ну вот, сидел он с Лукой Богом, слушал его бред и не спросил об Иване. А ведь взвод Катича принял на себя почти весь огонь.

— Я здесь, Богдан!

Пробираясь сквозь ропот озлобленных голодных солдат, Богдан звал Ивана снова и снова, наконец нашел, сел рядом, с трудом различая его лицо.

— Погибли Цыга и Дракче. Ранен Ненад. Наши погибают страшно.

Иван молчал, вспоминая гибель двух своих солдат: одному шрапнелью разворотило живот, он судорожно разгребал руками снег, лицо исказилось до неузнаваемости, смерть пугала его, а на снегу расплывалось кровавое пятно; второй, рекрут, который почему-то не стрелял, остался лежать неподвижно, глядя на свою винтовку, ему не было больно, он умер легко, бледность наползала на юное лицо, делая его серьезным, и как-то вдруг, сразу состарила.

— Иван, ты помнишь Дон-Кихота? — спросил Богдан

— Дон-Кихот, Дон-Кихот… — бормотал Иван.

— Рота, в ружье! — крикнул Лука Бог.

— И сегодня спать не придется, — вздохнул Иван и, поправив очки, пошел к солдатам. А так хотелось вытянуться, пусть прямо на снегу, и спать, спать, никогда не просыпаясь. С тех пор как они попали на фронт, ему не удалось поспать ночью больше двух-трех часов. И то сидя. Он повторял слова команды, а сам думал о том, как повалится на снег и заснет, вот только оторвутся они от неприятеля и выберутся из оврага.

Но им никак не удавалось выбраться из оврага. Мороз сковывал ноги, хватал за уши, сдирал кожу каким-то тупым орудием, ломал колени; темнота — леденела, уплотнялась. Снежная целина обрывала движение колонны; лесное эхо возвращало стократно усиленным треском скрип снега под шагами в никуда. До каких пор отступать? Он едва держался на ногах. Следом шел Савва Марич. Что-то говорил ему, о чем-то спрашивал и непрерывно куда-то толкал. Иван не понимал его, не было сил отвечать, но знал: пока жив Савва Марич, до тех пор он будет воевать. Савва — святой Савва. Он не любил праздник этого святого из-за того, что заставляли декламировать стихи перед серьезными папами и счастливыми мамами. Сколько веков назад это было? Праздники, волнения, школьные переживания и радости. Тогда, несколько веков назад, на празднике святого Саввы на него впервые устремились ее небольшие, чуть раскосые и жаркие глаза. Иванка Илич. Спит ли она сейчас? Больше всего я желаю тебе сна, напишет он Милене. На каком свете сейчас эта Иванка? Иванка Илич с третьей парты у стены, которая хуже всех в классе знала математику и совсем не понимала шуток. Почему она попросила его решить ей семь заданных на дом примеров, если знала, что не придет на урок? Почему назначила ему свидание и не пришла на него? Вверх, вниз. Коленом больно ударился о пень, руки наткнулись на ствол дерева. Савва сунул ему кусочек сахара. Сладость не в сладость. Бессонница болит. Невыносимо болит бессонница. Погибнуть и уснуть. Уснуть навсегда. Для всех книг и для людей. Какое блаженство. К чему все истины? Хорошо Цыге и Дракче. Они упали в снег. Мягко, тепло. Лучше, чем в маминой постели. Пусть я здесь замерзну. Савва, позволь мне замерзнуть. Нет в мире, папа, большей муки, чем бессонница. Какой голод, Богдан. Революция ради сна, вот она истина. Война ради сна. Это человеческая война. Спать, весь век свой проспать. Оставь меня, Савва, я хочу замерзнуть. Чтоб спать. От холода лопались ветки. Это неправда, Савва. Деревья спят. Хорошо им. Вверх, вниз. Человек состоит из неведомых частей. Человек представляет собой единое целое, лишь когда он спит Какая тишина? Какая свобода? Мир и покой. Савва толкнул его на что-то твердое и велел спать. Спасение, вот оно — спасение.

Рота вышла на новый рубеж, разложили костры, люди прикорнули возле них. Богдан Драгович не мог уснуть не только из-за холода. Мороз раскалывал деревья, в ночном лесу стоял треск. Богдан сначала собирал хворост, потом долго мучился с пнем, довольный тем, что мучается, и сегодня ночью может кому-то сделать добро. Он поддерживал огонь и укрывал солдат; двоих рекрутов в легких шумадийских одеждах, обнявшихся, чтобы согревать друг друга, накрыл своей шинелью. Старые солдаты лежали спокойно, подстелив ветки, нет-нет кто-нибудь почесывался, беспокоили вши. Рекруты из пополнения во сне вздрагивали, выкрикивали женские имена, стонали, наверное, все еще бежали в атаку. Если б ему удалось заснуть, он бы увидел во сне Луку Бога и свой позор. Он не будет спать, пока не искупит вины. Что снится сегодня его матери, ведь она видит его во сне всякий раз, когда его нет дома; если он вернется, она по порядку начнет рассказывать ему свои сны: и каким он был в ее видениях, и что делал. Как они там с сестрою в оккупированном Валеве? Для кого ткут ковры и дорожки? Барыни небось успели уехать. А им некуда бежать; на себе не унести ткацкие станки, а врагу не нужны их коврики и дорожки. С рабством голод и тишина придут в их дом. Утихнут станки, надолго воцарится угрюмое безмолвие в мастерской Васы. Спит ли Наталия? Ему не доводилось видеть ее спящей. Лишь однажды она обмолвилась, что любит спать на животе, без подушки, подложив руки под голову. Сколько раз мысленно он видел ее, в рубашке, из-под которой виднеется белое колено. Как она спокойно, легко, неслышно дышит. В Скопле, стоя в карауле, в безветренную ночь, слышал он дыхание Наталии. Слышал. Видел. Больше никогда не услышит и не увидит. Нужен хворост. Он отошел от костра и сразу оказался в студеной тьме. Под ногами хрустела ледяная кора, туго стянувшая снег, и заглушала стук его зубов.

14

Разрывами снарядов по склонам и вершинам, занятым восьмым полком, неприятельские орудия возвестили рассвет. Возле костров роты Луки Бога, которая сегодня являлась резервом батальона, вскочили рекруты; они ошарашенно пялили глаза на бывалых солдат, слишком уставших для того, чтобы испытывать страх; над редкими буками виднелись вершины, с которых ледяной ветер скидывал клочья тумана, открывая германским орудиям позиции, где по-прежнему молчали сербские винтовки.

Сильнее орудийного обстрела взволновала, опечалила Богдана Драговича целомудренность страха мальчишек-рекрутов: не связанное дисциплиной и тщеславием поведение, свобода выражения чувств. Страх жертвы, но не бойца. Страх бессилия и невинности. Вражеские орудия бросали снаряды на склоны; гудели горы, обволакиваемые грохотом; порывы ветра приносили и разносили ошметки тумана между оголенными деревьями. И деревенские ребята со своими пустыми пестрыми сумками, многие даже без винтовок, не просто испугались; Богдан видел грусть в их таких сейчас одинаковых глазах, и впервые с того момента, как попал на фронт, страх перестал быть для него самым сильным ощущением. Возникло предчувствие чего-то иного, неведомый солдатский инстинкт говорил о чем-то другом, и он захотел ободрить молодых. Он успокаивал их, хотя собственную душу переполняло зловещее предчувствие: сегодня случится ужасное. Это четвертое или пятое его утро на фронте, но впервые так рано начали и так часто били орудия, впервые он приметил что-то, чего не было прежде, — иными были деревья, снег, люди.

Вестовой майора Станковича выкликнул Богдана Драговича и Ивана Катича — их велено проводить в штаб батальона. Взволнованные вызовом, шли они редкой буковой порослью, дышалось с трудом: воздух словно уплотнился от холода и разрывов артиллерийских снарядов. Оба молчали. Мимо проносились птицы — спасались в оврагах от обстрела. Метались, прыгали на снегу, верещали. У Ивана на губах застыла фраза: они нам всех птиц перебьют, но удержался, не произнес.

За день и минувшую ночь друзья не обменялись ни словом. Словно бы выстрелом убило в них потребность исповедоваться в пережитом и передуманном. Молчание оба воспринимали как измену, как предательство дружбы; Богдан обвинял в этом себя, свое самолюбие, раненное на Бачинаце, а Иван жалел, что в такие дни Савва Марич оказался для него более необходим и значим, чем Богдан, и, прервав молчание, он заговорил:

— Сегодня ночью у меня из ранца украли кусок сала и сахар, что остался от маминой посылки. Взяли носки и белье. Тетради и очки оставили. Ладно. Теперь мы почти на равных. Я жду не дождусь, пока порвутся обувь и одежда, чтоб во всем на них походить.

— Если судить так, я уже похож. Рубаху и шарф отдал раненому, табак поделил. Теперь покупаю у твоего земляка Алексы.

— А вши есть?

— Да, но мне они не мешают.

— А мне мешают. Только я не могу их убивать. Противно. Не могу, и все тут, пусть бы они у меня мозг сожрали.

— Придется-таки и вшей научиться истреблять.

— Может, и не придется.

Занятые разговором, они подошли к пастушьей хижине, там у очага ординарец брил майора Гаврилу Станковича.

— Извините, юноши. Извольте войти. Через мгновение я буду готов начать боевой день. Каков морозец, а?

Они поздоровались по уставу и вошли в хижину, удивляясь этому бритью на холоде и под огнем вражеских орудий.

— Садитесь на поленья. Вздремнуть вам сегодня удалось? Предстоит тяжелый день, слышите! Наш полк обороняет Бабину Главу.

— Бабину Главу! — с оттенком иронии удивился Иван.

— Да. Очень важный пункт. Командир полка передал мне личное приказание начальника дивизии. Но сперва пропустим по глотку нашего шумадийского чая. — Он улыбнулся.

Улыбающееся, в мыльной пене лицо напомнило Ивану маску клоуна; в подобной обстановке он не видел причин для улыбки; и чем дальше он наблюдал этого уверенного в себе и внешне невозмутимого майора, тем больше его поведение казалось похожим на позу и игру в спокойствие. Хотелось спросить: не мучает ли его бессонница?

— Вы офицер запаса, господин майор? — спросил Богдан; у него поведение командира вызывало уважение.

— Нет, я был на действительной службе и окончил Военную академию. Почему это вас удивляет? А вы юрист?

— Да, я изучаю право. Моя фамилия Драгович.

— Понимаете, Драгович, когда предо мной стояла проблема выбора жизненного пути, я верил, что моему поколению надлежит выполнить особую миссию. Великую миссию. Миссию освобождения и объединения сербского племени. Пятивековое стремление всего народа. Он вытер лицо полотенцем и расчесал щеткой бородку;, Иван успел подумать: если останусь живым, отпущу такую же. А Богдан мысленно спросил себя: смог бы этот человек скомандовать солдатам огонь по забастовщикам, демонстрантам, социалистам? Или стать сербским Кропоткиным?

В хижину вошли Цвийович, Синиша, Митич, унтер-офицеры — студенты. Вскочив с места, Иван и Богдан кинулись обнимать их, жали руки, разглядывали. Но радость встречи быстро погасла — за четыре дня все здорово постарели. И троих из восьмерки уже не было на белом свете.

— Ненада тяжело ранило? — шепотом спросил Богдан, не выдержав молчания.

— Говорят, кость перебило.

Майор Станкович пожал всем руки и приказал вестовому хорошенько согреть два котелка ракии да положить побольше сахару.

— Как вас приняли солдаты, юноши?

— Поначалу подозрительно и недоверчиво — дескать, почему это барчата будут нами командовать? — а сегодня утром трое уже мне сказали: «Спасибо, ребята, что вы с нами», — первым ответил Цвийович.

Майор Станкович набил трубку, очень красивую, инкрустированную золотом, зажег, затянулся; студенты не помнили, чтобы в тот день, когда они появились на Бачинаце, майор курил трубку. Синиша шепнул Богдану

— У Толстого, помнишь, капитан Тушин покуривал убогую вишневую трубочку. Вот это да! Ты только погляди на этого выскочку!

— С вишневой трубочкой тоже можно оказаться гадом и подлецом, — шепотом же ответил ему Богдан.

Ивану такая трубка тоже показалась не подобающей месту и времени; она пристала скорее какому-нибудь германскому барону, восседающему у камина в окружении своих охотничьих трофеев, а не командиру четвертого батальона восьмого сербского полка у подножия какой-то там Бабиной Главы.

Попыхивая трубкой, майор Станкович заметил:

— Я всегда испытываю те же чувства, что и мои солдаты. Должен произнести громкие слова. Но дело обстоит именно так, вы не обыкновенные солдаты Вы исполняете миссию. Вас тысяча студентов.

— На фронт прибыло тысяча триста, господин майор поправил Цвийович.

— Ладно, тысяча триста. В соотношение сил вы существенных изменений не внесете У нас, сербов, такая судьба — воевать только против сильного. Но вы укрепите у нашей измученной армии веру в справедливость. В справедливое отечество. А отечество, не обладающее должной мерой справедливости, не заслуживает великой жертвы. Если отечество не справедливо, его свобода не имеет значения для людей. Понимаете, юноши, я глубоко верю, что наш народ гораздо выше, чем свободу, ценит справедливость. Свобода очень часто оказывается грязной, лживой, обманчивой. Ею может злоупотреблять каждый. И критерии ее произвольны и без труда изменяемы. Справедливость же чиста, откровенна и последовательна. Она в равной степени отпущена всем, или же ею не обладает никто. Вы не согласны?

— Но справедливость бывает и жестокой, господин майор, — заметил Цвийович.

— Верно, бывает. Она многого требует. Однако храбрость ради справедливости и во имя справедливости — самое прекрасное человеческое деяние. Я хочу сказать, самое благородное. Так мне кажется.

Перед входом в хижину остановился один из угрюмых капитанов, который, увидев у огня студентов в обществе майора Станковича, кажется, еще более помрачнел.

— Все в порядке, Палигорич?

— Да, господин майор. Я нашел самое подходящее место. Наблюдатель должен находиться вон на том большом, развесистом буке. Под огнем.

— Ладно. Садитесь, все горячее. Я должен обрадовать вас, взводные командиры: сегодня ночью нам доставили одно орудие Данглиса и достаточно снарядов к нему. Вы увидите, как обрадуются солдаты…

В эту минуту ворвался вестовой:

— Господин майор, неприятель начал атаку тремя цепями.

Цвийович подмигнул Богдану. Майор Станкович без малейших признаков тревоги или волнения смотрел на запыхавшегося солдата. А студенты не сводили глаз с командира, в голосе которого не убавилось самоуверенности:

— Беги наверх и передай, чтоб держались любой ценой. Сейчас приступит к делу наше орудие. Сожжешь ракию, Милован. Перегрелась. Палигорич, вы к орудию. Я в окопы. Аппарат возле дерева поставили?

— Так точно. Не успел только назначить наблюдателя.

Студенты смотрели, как солдат неловко наливал им в котелки ракию. Для кого это будет последнее угощение, последняя ласка майора Гаврилы Станковича? — спрашивал себя Иван, глядя на товарищей. Савва Марич утверждал, будто утром он может узнать солдата, которому днем суждено погибнуть.

— Кто из вас, юноши, хотел бы сегодня стать наблюдателем-корректировщиком нашей батареи? Мне нужен человек с хорошим зрением, которого ни пули, ни шрапнель не прогонят с дерева. Кто далеко видит и умеет точно определять расстояние.

— Я, к сожалению, слепой, — шепнул Иван, но его никто не услышал из-за разорвавшегося поблизости снаряда.

Все молчали, опустив глаза, прихлебывали горячую ракию. Только Богдан смотрел прямо в глаза майору; сердце его бешено колотилось; все решится: искупление или смерть.

— Мне нужен собранный и волевой человек. У корректировщика должны быть крепкие нервы. И твердая воля… — Майор Станкович встретил взгляд Богдана, продолжая перечислять необходимые наблюдателю качества.

Все понимали: когда он завершит свою речь, одному из них придется встать и полезть на старый бук, под пулеметный огонь и шрапнель; кому-то из пятерых придется выполнять приказ, продиктованный добротой и отданный во имя справедливости. Богдан чувствовал, как в душе его возникает знакомое волнение, с которым раньше, до Бачинаца, он готов был на все ради людей, и они отвечали ему любовью: и в университете, и в казарме, всюду, где ему доводилось бывать. Он улыбнулся. Потом вслух засмеялся. Товарищи недоуменно смотрели на него; майор Станкович, выбивая трубку, не сводил с него глаз.

— Я буду наблюдателем. — Богдан сказал это спокойно, не переставая улыбаться.

— Вы решили, Драгович?

— Так точно, господин майор. Я готов.

— Очень хорошо. А вы, юноши, ступайте к солдатам. Вечерком, когда неприятель устанет, приходите ко мне на шумадийский чай, поговорим. Идемте, Драгович.

При выходе из хижины Иван успел пожать руку Богдану, скорее с любовью, чем с удивлением.

— Не беспокойся, — твердо ответил Богдан и пошел за майором по опушке букового леса, который перепахивали снаряды. Впереди вздымались гейзеры земли и снега. Богдан ускорил шаг, чтоб догнать Станковича, пошел рядом, шаг в шаг, навстречу разрывам. Снег почернел, от посвиста пышущих жаром осколков у Богдана перехватило дыхание; майор Станкович опустил руку ему на плечо.

— Я тоже люблю подвиг, которым бросаешь вызов судьбе, который совершаешь без ненависти и долгих физических усилий. Чисто и элегантно. И человек один на один с нею…

— Да, да… — Богдан испытал острое желание исповедаться перед этим человеком, как перед родным отцом, в том, что произошло тогда на Бачинаце, и вдруг на открытом склоне увидел развесистое, ветрами и молниями изуродованное старое буковое дерево. В молчании они поспешили к нему.

15

Иван Катич стоял рядом с Лукой Богом перед выстроившейся ротой, за спинами солдат дымились непогашенные костры.

— Значит, говоришь, коллега вызвался добровольно лезть на дерево? Корректировщиком? — во второй раз спрашивал его Лука Бог.

— Так точно. Почему вы удивляетесь? Богдан Драговин, наверное, самый храбрый человек во всем Студенческом батальоне.

— Ты веришь, что он сумеет усидеть на дереве перед неприятельскими позициями?

— Я вам ответил. Если хотите, проверьте.

Иван отошел в сторону, чтобы не вести больше столь неприятный для него разговор. Он хотел быть с солдатами в эту минуту, хотел ничем не отличаться от тех, кто сейчас, натянув шапки поглубже и подняв воротники шинелей, прыгали на снегу, стучали зубами и вслушивались в звуки разгорающейся битвы. Встревоженное и закоченевшие.

— Чего ждем, подпоручик? — нетерпеливо спросил Иван. Уже на второй день своего пребывания на фронте он убедился, что для солдата мгновения перед началом боя самые тяжкие, эта лихорадка ожидания, где нет места никакой мысли, воспоминанию, эта неизвестность, в которой даже ландшафт изменяет свой облик, а время, всколыхнувшись, растекается, исчезая как прошлое и не существуя как настоящее.

— Я жду паек. Голодным нельзя воевать! — рявкнул Лука Бог, бросая окурок к ногам солдат.

Трое кинулись к окурку, отталкивая друг друга, пытались им завладеть. Одному удалось схватить окурок вместе с горстью снега; двое, раздосадованные, вернулись в строй. Победитель раскрыл ладонь и разочарованно сплюнул: во время схватки он раздавил окурок. Тем не менее он не расстался с ним — заняв свое место, принялся осторожно выбирать из снега табачные волокна.

Лука Бог молчал, закурил новую сигарету. Иван наблюдал за ним: неужели возможно, что в одном батальоне существуют майор Станкович и Лука Бог? Подпоручик бросил второй окурок, на сей раз к голове колонны. И тут же несколько человек метнулось за ним, Ивану не удалось заметить, кто овладел окурком; хмурые и безмолвные, возвращались солдаты в строй. Лука Бог допил остатки ракии из опустевшей фляжки; подскочил вестовой, подал новую, полную.

Опушкой бежал связной из штаба батальона и кричал:

— На позиции! Чего ждете?!

— Паек ждем, не ори, — ответил Лука Бог. — День длинный, успеем поубивать друг друга.

— Командир батальона приказал вам немедленно закрыть брешь на позициях первой роты! Левее сосен!

Лука Бог отбросил только что зажженную сигарету, теперь к хвосту колонны. Выскочил солдат и наступил на окурок, он давил его, растирал в снегу, а потом молча встал на свое место и во всеуслышание сплюнул.

— Паек получите, когда закроем брешь. Так-то. Здесь мы получили бы по половине. А там, возле сосен, кое-кому достанется по целому. И по две луковицы. Вон наша пушка! Слышите? Наша пушка!

Солдаты повернулись к лесу: им не верилось, что бьет сербское орудие, несколько дней не было слышно его голоса.

— Наш «Данглис»! Теперь больше не будем убегать. Студентик, вот тебе на оба взвода по четыре сигареты. Только выдашь, когда закроем брешь! А вы слушайте меня: когда крикну «Вперед!», вы должны кричать «Ура!», да так, чтобы швабы подумали, будто здесь целый полк. Поняли? Цепью за мной! Реки крови потекут!

Солдаты крестились и шли за ним. Рука Ивана тоже было потянулась сделать крестное знамение, но он удержался — зачем еще и эта ложь? Савва Марич перекрестился дважды, истово, размашисто, неторопливо.

Благо ему, у него и бог есть, подумал Иван, проверяя запасные очки в кармане. И пошел вдоль строя, распределяя сигареты.

Савва Марич остановил его, дернул за шинель.

— Надо делать все, как делают люди, — зашептал ему в ухо, — быть честным и никому не мешать. Не стоит выделяться даже в своей порядочности.

— Вы имеете в виду то, что я не перекрестился?

— Что вам стоит чуть-чуть верить? Никто не знает, откуда приходит спасение человеку.

Иван уныло трусил за Лукой Богом, который, не кланяясь градом сыпавшим пулям, кричал:

— Вперед! В атаку, сербы! В штыки их! Зубами рвать! Реки крови потекут!

Согнувшись, Иван вдруг замер. И чуть приотстал, вдруг захотелось перекреститься. Но было стыдно: непорядочно именно сейчас молиться; он опять пустился бегом. Санитары волокли по снегу раненых. Рота приближалась к участку, по которому бил противник. Ему не удастся преодолеть эти черные выбоины и взметнувшиеся столбы пламени. Сухой жар заполнил горло. Лука Бог жестом приказывал двигаться быстрее. А он, Иван, кричал то же самое солдатам, пытаясь припомнить, что он учил про атаку в Скопле. Он то кричал, то шептал какие-то слова приказа. Старался бежать, но снег доходил до колен, ноги увязали; — лишившись зрения, летел в черную бездну. На миг потерял сознание, у него словно лопнули барабанные перепонки, лишь проверил, не потерял ли очки, и вдруг увидел на расстоянии вытянутой руки окровавленное туловище, без головы, с вывалившимися внутренностями. Он зажмурился. Та же участь ждет и его. В следующий миг, в следующее мгновение! Он зарывался в землю и камень. Господи боже, ты есть! В рот набилась земля со снегом. Череп разламывало. Сквозь грохот разрывов и визг пуль откуда-то Лука Бог командовал роте «Вперед!». Надо. Он приподнялся на четвереньки, осмотрелся по сторонам, стараясь понять, что сталось с ротой и где она; впереди, лежа на снегу, стреляли солдаты, а со склона навстречу им спускалась голубая волна неприятеля. Труба. Две трубы. Теперь совсем иное. Жар и зной, камень и земля швыряют его в мягкую теплую белизну. Его зовет Лука Бог, материт его сестру, прыгает, ищет его среди солдат, которые падают, бросают винтовки, бегут по белой крутизне. Волна голубых шинелей в дыму приближается с занесенными штыками. Нужно залечь и стрелять, вдруг вспомнилось ему. Встав на колено, он открыл огонь. Возле него Станиша, самый красивый парень в роте, вдруг охнул и выпустил из рук винтовку, зарылся головой в снег. Живые стреляли, поднимались, кричали «Ура!». Кто-то звал маму. Опять. На перроне стоит она, мама, не машет, не может руки поднять ему вслед. Почему эти голубые не падают? Они идут пригнувшись, им не страшно. Им не страшно. Почему им не страшно? Его захлестнула волна ненависти, ненависть оттого, что им не страшно, ненависть подняла его, он выпрямился и кинулся впереди своего взвода навстречу голубым шинелям, не сгибаясь, не стреляя. Только ненависть, не страх, потому что у них нет страха. Голубая масса редела, останавливалась, колебалась, падала под снарядами; потом стремительно выпрямилась и ринулась назад в гору. На месте стоял лишь один солдат — высокий, прямой, он стрелял стоя. Иван остановился в удивлении и испуге. Трус! — заорал он. Высокий, негнущийся вражеский солдат в длинной голубой шинели не отступал, целился и стрелял. Иван упал на колено, прицелился ему в грудь, выпалил. Высокий солдат выронил винтовку и стал медленно валиться на спину. Он убил! Иван бросился вперед, приблизился вплотную к этому самому храброму: кровавая пена выступала у того на губах, большие серые глаза с длинными ресницами смотрели без вражды, без страха, равнодушно. Неужели это смерть? Иван глядел на него сверху вниз, видел, как красная струйка вытекала изо рта и исчезала под воротником шинели. Кровь переживает мысль. Иван склонился над солдатом, может быть, он жив, положил ладонь на лоб; прикосновение к теплому лицу поразило его, он застонал и сунул руку в снег, не имея сил оторвать взгляд от больших серых глаз, опушенных девичьими ресницами: совсем молодой! Он убил его! Убил потому, что тот оказался храбрейшим среди своих. Почему он не убегал? Из чувства вражды? Иван погружался в покой серых глаз, чувствуя себя убиенным. Мимо бежали солдаты, он слышал свое имя, но не мог оторваться от света серых зрачков, погружаясь в их бесконечность; в этих голубовато-серых зрачках он видел человека с очками на носу, с искаженным лицом, видел кого-то, продолжавшего существовать.

— Взводный, что у него в сумке? — крикнул кто-то. — Разделим!

Он оглянулся. Впереди лежали его солдаты, стреляя. Один отвратительно ухмылялся. Это он крикнул о сумке.

— Встать! Марш в германские окопы! — звучал голос Луки Бога, но его самого не было видно. Иван встал и пошел вперед по крутой белизне, молча, не стреляя, не испытывая страха, а может быть, и ненависти.

В ветках старого бука, ящерицей приникнув к стволу, Богдан Драгович в бинокль наблюдал контратаку сербского батальона; сквозь линзы, в кругу окуляра явление битвы, не будь смертоносной пальбы, представляло бы забаву для наблюдателя: жесты и смесь нелепых и панических движений, как на полотне кинематографа. Но эта контратака стала возможна благодаря и его заслуге: артиллеристы Палигорича заставили умолкнуть два германских орудия и разбили пулеметное гнездо. Майор Станкович стоял под деревом и после каждого выстрела «Данглиса» восклицал:

— А теперь? Что мы теперь скажем? Очень хорошо, юноша. Сегодня мы вместе отобедаем. У меня есть жареная баранья голова.

Потом он побежал принять участие в отражении атаки тройной цепи противника. Драгович следил за ним в бинокль и видел, как храбрость проявляется в бою; он видел его в разрывах и шрапнели, и снарядов, видел, что тот лишь изредка позволял себе наклонять голову; находясь в стрелковой цепи, он успел набить табаком свою нарядную трубку, хотя и не зажигал ее; за соснами майор смешался с солдатами. И Богдан поверил, подумал на миг: воинская храбрость рождается или из обжигающей ненависти, или из высочайшего чувства гордости. Майор Таврило Станкович демонстрировал только чувство гордости, которое, должно быть, родственно его священной справедливости. Наверняка он в Петербурге преисполнился революционной веры, оттого столько и рассуждал о справедливости и любил студентов. Будь этот добрый человек на Бачинаце командиром, ему, Богдану, не пришлось бы блевать той ночью.

В окулярах бинокля оказались покрытые снегом вершины и хмурые леса на склонах, потом в поле зрения попал табун лошадей без всадников, неподвижно, точно примерзнув к месту, стоявший на снегу. Мысли снова сосредоточились: подвиг имеет значение и становится прекрасен только в том случае, когда его совершают на глазах у людей. Храбрость, о которой не знают и которую не видят, — разве это храбрость? И разве подвиг то, что он сейчас сидит на дереве, не обнаруженный оком вражеского бинокля, смотрит, как на снегу сталкиваются стрелковые цепи, и люди, только что бывшие живыми, вдруг остаются неподвижно лежать на крутом склоне? Нет, это не настоящее искупление. Это не подлинный подвиг, достойный уважения и восторга. От холода у него стучали зубы, он чувствовал острый запах коры. Пряди синего дыма колебались над снегом, испещренным мертвыми телами. Две армии, говорящие на разных языках, с криками сталкивались друг с другом. Где Иван? Он стал искать его в бинокль. Но в облаках дыма и под обстрелом как узнать его? Теперь он не видел даже майора Станковича. Вражеские орудия открыли беглый огонь. Вроде бы это те самые пушки, которые под ударами артиллеристов Палигорича получили повреждения?

— Откуда у них столько орудий? — слышал он из трубки крик Палигорича.

— Не знаю!

— Как не знаешь? Найди их!

Богдан искал орудия в лесу. Потом долго разглядывал рощицу, где они прежде располагались. Клуб дыма, еще один, третий. Над головой проносились снаряды, взрываясь где-то за спиной.

— Бей по первой позиции! По той самой, куда вначале били! — сказал он в трубку. — Оттуда нас оба накрывают.

Три снаряда угодили в рощу. Он разозлился: непритятельские снаряды проносились над самой макушкой дерева, того гляди, сшибут его как воробушка; а свои вроде бы только пятым поразили цель.

— Пошли еще один туда же! — крикнул он с ощущением какого-то горького удовлетворения.

Сучья над головой затрещали, мелкие веточки и кора посыпались на него; он теснее прижался к стволу. Засекли, готово. Пулеметная очередь прошила крону дерева. Вот оно, начинается. Из трубки доносился голос Палигорича:

— Сейчас мы по их окопам ударим! Смотри, чтоб мимо не взяли.

Богдан перевел взгляд на склон — там все гудело, трещало, кипело, шел бой, в котором противники перестали различать друг друга и живые не отличались от мертвых, так же окутанные дымом и осыпаемые снарядами. Чуть пониже, у лесочка, санитары выносили раненых.

— Меня накрыл пулемет! Ветки стрижет со всех сторон! — крикнул он в трубку.

— Ничего! Других тоже стригут! — ответил Палигорич.

Он прав, он прав. Им еще хуже. Прислонившись лбом к стволу, он сорвал кусок коры и увидел погибшего или застывшего короеда. Блестящий, неподвижный хоботок торчал возле самых его глаз. Это трусость — завидовать насекомому. Он поднял бинокль, чтоб осмотреть позицию; в сопровождении ординарца к нему шел майор Станкович, он что-то кричал, размахивая руками. Богдан не различал его слов, но почему-то испытывал радость. Радость, совсем не похожую на пережитое ранее. На дереве трещала кора, обламывались сучья. Пусть его разнесет прямым попаданием, он не сдвинется с места.

— Не беспокойтесь! — кричал он во всю мочь майору Станковичу, обрадованный, что видит его, и убежденный, что теперь, когда тот рядом, он сделает все, что в человеческих силах.

Палигорич спросил, куда ложатся снаряды. Обожгло бедро, Богдан прижался к стволу, словно уменьшился, прирос к дереву. Ранен. Но не чувствовал боли. Сбило шапку. Короед нацелил свой хоботок прямо ему в зрачок. Деваться некуда. Зажмуриться он не смеет. Кольнуло в икру. Кончено дело. Если он спрыгнет, они скосят его на лету.

— Драгович, гляди наверх! Наверх!

Он услышал крик майора Станковича, перевесился в сторону, чтоб его разглядеть; разрыв подбросил того кверху, разделив надвое: на черную землю упала одна часть изуродованного тела, затем другая, обагрив белую пелену. Хоботок короеда вонзился ему в самый зрачок.

— Гаврило! — заорал он и, выпустив бинокль, свалился с дерева в снег; он не мог дышать, мешала тупая боль в ребрах. Ранен или сломал ребра? Гаврило убит! Вскочив на ноги, побежал к воронке и замер перед нею: по обнаженным переломанным ребрам стекала кровь. Ни рук, ни ног нигде не было. Он зарыдал, закрыв лицо ладонями.

— Драговин! Драгович! — кто-то со стоном звал его. Подняв голову, он увидел на снегу в нескольких шагах от себя майора Станковича — куртка в лохмотьях, рот широко раскрыт. Он понял, что снарядом разорвало сопровождавшего солдата, и заорал:

— Санитары! Носилки!

Огненный шквал швырнул его в воронку. Падая, он успел заметить, как медленно, раскинув ветви, валится старый бук, засыпая щепками белизну снега.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Первая армия отступила на Сувоборский гребень, но эта перемена отнюдь не доказала генералу Мишичу, что в состоянии и возможностях его войск что-либо существенно изменилось. Позиции по-прежнему оставались чрезвычайно растянутыми, разобщенными, разорванными на три части; левый фланг трепетал на Малене в ожидании крепкого удара, чтобы совсем отпасть. Тогда беде не будет конца. А сегодня утром из всех дивизий сообщали: противник группирует три корпуса для нанесения удара по Первой сербской армии.

Сидя за столом, генерал Мишич не сводил глаз с донесений; этот генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек его глубоко презирает, коль скоро так упорно движется в одном стратегически важном направлении через непроходимые горы, едва ли доступные для артиллерии и крупных колонн войск, вместо того чтобы овладеть Белградом и равнинными районами с коммуникациями вдоль железнодорожной линии и двинуться долиной Моравы, вонзаясь в сердце Сербии. Оскар Потиорек понимает, следовательно, что Первая армия самая слабая на фронте, что она изнурена и понесла большие потери и ее остается только добить. Поэтому, несмотря на бездорожье, снег и мороз, он упрямо атакует именно ее, стремясь раздавить и спуститься в долину Моравы. Тем самым он неминуемо сокрушал всю систему сербской обороны. Это действительно была бы победа, достойная награды, которую Потиорек уже получил и которую уже несколько дней праздновала Вена. Вот так победоносно и наступал Оскар Потиорек кратчайшим путем в направлении — Салоники и Дарданеллы. Все решения командующего продиктованы его, Потиорека, волею, он хозяин времени, условий, он диктует линию движения. Сам ничем не показывает, что замыслы сербского командования его волнуют. Нет ему дела до того, о чем думает и что предполагает осуществить непосредственно противостоящий ему неприятель — он, Живоин Мишич.

Около него маячил начальник штаба, который всей своей огромной тушей словно придавливал его к полу и угнетал своими глазищами; Хаджич молчал, держа в руке листок бумаги.

— Получено, господин генерал, еще одно донесение о концентрации войск противника на фронте нашей армии. Противник располагает тремя корпусами, следовательно, шестью дивизиями с полным комплектом артиллерии.

Мишич думал, снизу глядя ему в лицо; не выдержал, вызвал по телефону воеводу Путника:

— Я вынужден доложить вам, что положение Первой армии весьма критическое. Противник концентрирует новые силы.

— Положение Первой армии гораздо хуже, — прервал его тот, — чем вы по своей оптимистической привычке полагаете. Гораздо хуже.

— Завтра оно будет еще хуже, коль скоро соседние армии останутся пассивными. И коль скоро Верховное командование ничего не предпримет.

— Я отдам приказ Третьей и Ужицкой армиям как можно скорее перейти в решительное наступление.

— Кто-то должен нести ответственность за то, что Первая армия доведена до подобного состояния.

— Сейчас неуместно, Мишич, проявлять свойственную вам злобу и унижать достоинство других командиров. Какой смысл сейчас подвергать сомнению сознательность и страдания своих боевых товарищей? Измерять, кто больше мучается?

— Завтра меня атакуют шесть свежих, укомплектованных дивизий. Шесть на три моих! Причем три наполовину выбитые! Без орудий, снарядов, без бинтов и без хлеба.

— Я слышу. Знаю. И сделаю все, что можно. Чего вы еще хотите?

Генерал Мишич швырнул трубку на рычаг: до каких пор у него на шее будет сидеть этот старый кашлюн? Со дня сдачи экзамена на капитанский чин и до ухода на пенсию всегда он над ним — до каких пор?

И вновь перед ним маячит фигура, «элитарный офицер» Путника, его протеже, канцелярских дел мастер.

— Господин генерал, Мален атакован крупными силами. После ожесточенной схватки мы потеряли Елак.

Елак? Чудесную молодую рощицу с родниками? Он встал, надел кепи, застегнулся, бросил в печку недокуренную сигарету.

— Прошу вас, полковник, соберите офицеров, возглавляющих отделы штаба армии. Погодите. Пригласите всех, у кого звание выше поручика.

Упредить Потиорека? Атаковать его прежде, чем он развернет свои корпуса? Ударить по ним во время развертывания?

Полковник Хаджич вернулся, офицеры заполнили комнату.

— Размещайтесь, господа, как сумеете. Я пригласил вас, чтобы выслушать ваше мнение о создавшемся положении. Не о том, каково оно, а о том, как его изменить. Поскольку мы не имеем права принять ни одного неверного решения. Пробил час. Любым своим решением мы вершим свою судьбу.

Он переводил взгляд с одного на другого, смотрел на тесно сбившихся в помещении корчмы, озабоченных, встревоженных офицеров, видел, что кое-кто оставался равнодушным. В войска их, на позиции, в первую очередь. Пусть там отрабатывают свое офицерское жалованье и чин. Начал один из таких:

— Я убежден, господин генерал, что без пополнения выбитых полков свежими людьми мы не сумеем ничего изменить к лучшему.

— А если нет свежего пополнения? Если нам некого больше призывать в армию?

— Тогда мы погибнем. Простите за откровенность.

— Есть у вас, подполковник Джокич, иное предложение?

— Нет, господин генерал.

— Что, если вам передать свои обязанности майору Милосавлевичу, а себя предоставить в распоряжение штаба Дунайской дивизии, полковника Милоша Васича?

— Я готов, господин генерал.

— Тогда соберите вещи и отправляйтесь, как только мы закончим беседу. Хочу слышать мнения остальных, господа.

— Разрешите, господин генерал? Недостаток артиллерии и снарядов поставил нас в такую отчаянную ситуацию. Нужно предъявить ультиматум правительству!

— Союзникам нужно предъявить, ультиматум! Нельзя более медлить ни одного дня, господин генерал.

— И Верховному командованию ультиматум!

Все выражали свою досаду. Выкрикивали одно и то же и угрожали. Штабу. Командованию, Самое поверхностное чувство. Он смотрел на них снизу, лиц он не видел. Повысил голос:

— Помимо ультиматума, у вас есть предложения?

Все смолкли. И вызывающе смотрели на него, переглядываясь. Они тоже были его противником, он это чувствовал.

— Пусть хотя бы табак пришлют в войска. Десять дней солдаты не получали табака.

— Да, табак, — шептал генерал Мишич. — Еще? Что еще?

— Палатки и обувь. Обувь непременно. Какой там табак!

— Что еще, господа? — шептал он.

— Перевязочные материалы израсходованы. Бинтов больше нет.

— Если б подоспели снаряды, если б мы сумели пополнить боезапас, господин генерал, то не страшны были бы шесть корпусов Потиорека.

— Интендантские соображения, пожалуйста, в конце. Я хочу слышать ваши идеи стратегического и тактического порядка.

— Неужели мы должны вам об этом говорить, господин генерал?

— Должны, Милосавлевич.

Офицеры нерешительно перешептывались.

— Не обессудьте, господин генерал, но я считаю, было бы справедливо и вполне морально доставить на позиции министров и депутатов, пусть они воюют вместе с народом. Наши солдаты будут продолжать сражаться только в том случае, если убедятся, что господа и власти их не переживут.

— Мы отправили на фронт последних новобранцев, почти детей, у нас остались только парламент и правительство. Что-нибудь еще вы можете предложить, Панто?

— Так точно. Я требую, то есть прошу, немедленно отправить меня в войска. На мое место можно назначить раненого или больного офицера.

— Собирайтесь и отправляйтесь в четвертый полк Моравской дивизии. На должность заместителя командира полка.

— Благодарю, господин генерал.

— Я также, господин генерал, прошу послать меня на позиции. Прошу назначить меня командиром батальона. В штаб я не хочу.

Он смотрел на красавца майора, гладко выбритого, с аккуратно подстриженными усами, которого в бытность свою командиром дивизии дважды наказывал за ресторанные скандалы и историю с женой председателя общины. Вспомнил, как тот без всяких осложнений сдал экзамен на чин майора. Встречный бой. И он благодарно улыбнулся:

— Вы получите батальон, Джулакович. Кто еще желает отправиться в войска, на позиции?

— Я готов, господин генерал.

— Я тоже.

— Если нужно, прошу послать и меня.

— Ступайте, Савич, спасибо вам. Готовьтесь принять полк. А вас, господа, я прошу продолжать свои занятия. Спасибо за рекомендации. Остаться прошу Хаджича и Милосавлевича.

И пока офицеры молча и неторопливо выходили, он думал: «Мне самому принимать все ошибочные решения. Самому. Поражения с подчиненными не делят. С ними делят только удачи».

Полковник Хаджич и майор Милосавлевич стояли у окна, ожидая, пока он начнет разговор.

— Что нам делать с корпусами Потиорека?

— Любой ценой удерживать позиции, занятые сегодня утром, — ответил Хаджич.

— На Сувоборском гребне следует дать решающий бой. Потом перейти в наступление, как вы задумали, — высказался Милосавлевич.

— Мы от самой Дрины дорогой ценой обороняем позиции, которые занимаем ночью, а в полдень или в сумерки отступаем, везде даем решающие сражения и все подряд их проигрываем. И вот мы оказались на Руднике и Сувоборе. Нам необходим новый стратегический замысел. Новая тактика. Иной стиль действий.

Офицеры молчали.

— Я вас понимаю. Возвращайтесь к своим делам. Скажите, пожалуйста, чтоб мне принесли липового чаю. Полный чайник.

Он остался один, чувствуя себя в чем-то обманутым. Он сам себя обманул. Наполеон был прав. Хорошему полководцу не нужны военные советы и советники. Ему необходимы максимум знаний о своих войсках и точная информация о противнике. Нет, нельзя ждать удара Потиорека. Спасение в том, чтобы перехватить инициативу. Не позволить неприятелю развернуть войска. Выйти навстречу. Поломать его план. Смутить, заставить растеряться генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека.

Прихлебывая липовый чай, он думал о том, как из двух Дунайских дивизий создать Сувоборскую ударную группу. Под командованием полковника Милоша Васича. Того самого, у которого всегда есть свое мнение. И приступил к составлению боевого приказа.

«Я решил атаковать противника, прежде чем это сделает он… Прошу вас не поддаваться настроениям. Солдаты должны поверить, что их командир может и смеет сам сделать то, чего требует от них. Действуйте с помощью разума, более всего разума, изобретайте, как надо действовать, учитывайте максимум вариантов поведения противника. Заранее подготовьте решения возможных ситуаций в ходе боя. Я испытываю полное к вам доверие…»

Он размышлял, глотал липовый чай, подремывая возле горячей печки. Пек яблоки, они у него пригорали. На миг ощутил этот запах, что таил в себе прошлое и невозможность к нему возврата, потом позабыл. Вытянулся на постели и мгновенно уснул. Крик петуха разбил сон. Какой чудный голос! Петушиный крик остался без ответа. Молчание. Быть Сербии без петухов. Сегодня наступаем! Войска приведены в действие. Он сбросил с себя попону, натянул сапоги; в комнате, пропахшей табаком и ваксой, было холодно. Подложил дров в печурку. Если он сегодня выиграет бой, Первая армия родится заново.

Рассвет никак не наступал. Рассвету мешал туман. Даже яблони перед окном не было видно. Почему черный туман? В душу проникал страх перед утром, перед неподвижностью, давившей на землю, обволакивавшей армию и поле боя густым, студенистым оцепенением. Семь часов, а еще стоит тьма.

Телефон заставил его вздрогнуть. Говорил Милош Васич, командир созданной вчера вечером Сувоборской ударной группы, говорил глухо, точно со дна глубокого колодца:

— Небывалый туман, господин генерал. Такого мне в жизни не доводилось видеть. Ползет из земли, с деревьев, валится с неба. В нескольких шагах не различишь человека.

— Я вижу, Васич. Но метеосводки меня не интересуют

— Передвижения войск с позиций невозможны. Люди заблудятся, потеряют друг друга в тумане.

— А у неприятеля двойное зрение? Что будет, если в этом тумане войска Потиорека не заблудятся?

— Не знаю, господин генерал. Но я на себя риск не принимаю.

— Может быть, именно этот риск спасет Первую армию, Васич.

— Даже если вы мне прикажете, я не могу выполнить такой приказ.

— Не можете или не хотите?

— Я просто ничего не вижу, господин генерал. Не вижу.

— Отложите начало наступления. Отложите до… Сообщите мне, как только туман начнет рассеиваться.

Положив трубку, он распахнул окно. Клубы тумана ворвались в комнату, заполнили ее, спрессованные, колышущиеся. Он перестал различать стол с телефонным аппаратом, свою постель, печурку. Шатаясь, подошел к окну; туман смердел гнилой древесиной.

2

Как на ладони он видел: от Малена до Рудника, вдоль Сувоборского гребня и Раяца, в мелких оплывших окопах, встревоженная и притихшая, замерзала, стуча зубами, в тумане и метели его армия. Сегодня она должна его видеть, слышать, чувствовать; он должен быть в каждом штабе, на каждой позиции, с каждым своим солдатом. Разделить их страдания, их заботы.

А пока в штабе армии:

— Я не верю, Хаджич, что все обстоит так, как сообщают из дивизий. И не хочу в это верить, пока я командующий. Ведь этот народ, эти люди хотят жить. По-своему и на своей земле. Народ веками это доказывал, майор Милосавлевич. Почему же он согласился исчезнуть в этой беде? Из-за бесконечных страданий? Невыносимых? Знаете что, господа офицеры, мы страдаем с тех самых пор, как существуем на белом свете. Потому что полны решимости существовать и как нация, и вообще как живые люди. Не только ради свободы, веры и государства, профессор. Но и в знак протеста, мы злы, зло прочно обосновалось в нас Потому что у нас упрямые головы и мы люди упорные. И способны выдержать большое зло, подполковник. Я готов поставить собственную голову — много большие страдания, чем нынешние, мы в состоянии выдержать. Нет того мудреца, который знал бы, что может и на что способен человек, решивший бороться за свое существование. Вы увидите это. Поехали на позиции. Драгутин, разживись для меня горстью грецких орехов. Свежих, пожалуйста.

Сквозь туман, студеную мглу, разъедавшую надкостницу, по густой, припорошенной снегом слякоти он ехал, подолгу храня молчание, в штаб Моравской дивизии.

— Не надо мне говорить, Митич, во-первых, об отступлении, во-вторых, о нехватке орудий и снарядов. Скажите лучше, где ночевала ваша дивизия? Почему сегодня многие батальоны не спали на сухом? Невыспавшуюся армию победит армия отдохнувшая. Это я знаю. Чернослив вы сварили солдатам? Так не пойдет. Пусть у Сербии нет консервов, чернослив-то уж есть. Я требую, чтобы солдатам каждое утро давали горячий отвар из чернослива. И я не желаю больше видеть небритых офицеров!

Он двигался сквозь сплошной, густой частокол винтовочного огня, в свисте пуль, преодолевая спуски и подъемы, он не желал идти пешком и отсиживаться в укрытиях, пусть его видят те, кто убегают от швабов.

— Капитан Перич, почему вы оставили позиции? Что за сброд бежит по оврагу? Кто вам приказал оттянуть батальон? Несколько очередей, два шрапнельных снаряда — и готово, смазали пятки! Как вам удалось настолько разуверить солдат, что они убегают, едва завидев противника? Награждены за храбрость, вы? Когда? Ничего не стоит больше ваша медаль, капитан. Вы опозорили ее сегодня на Дренике. Я понимаю, но и вы запомните: девушка и солдат лишь однажды и навсегда теряют свою честь. Только им не дано раскаянием смыть свой позор. Немедленно соберите батальон и в течение часа подготовьте мне ответ на первый вопрос вашего несданного экзамена на чин майора.

Он ехал под грохот рвавшихся в лощинах снарядов, мимо оплывших окопов и вырванных с корнями пней, за которыми укрывались молчаливые солдаты, избегавшие смотреть ему в глаза.

— Помогай бог, герои! Почему, мужики, обувку не подлатаете? Отчего заплаты не положите на обгоревшие куртки? Что, вошь сильно донимает? Верно говоришь, ей тоже холодно. А как вы, ребята, считаете, по такой непогоде, в тумане, да в сказочном нашем царстве-государстве кому тяжелее, нам или швабам? Не спеши, парень, с ответом. Представь себе, что это ущелье не Драгобильским называют, а, скажем, Танедельским проходом. И ты понятия не имеешь, что там за горою. И где ночевать придется, и где утром глаза раскрывать. И обрыдло тебе все, что перед глазами, каждое дерево, каждая собака. Все чужое, и все против тебя. Офицер с пистолетом у тебя за спиной. И ты должен шагать вперед. И не понимаешь ты, почему убиваешь людей, почему тебя должны убить другие. Не выигрывают войну, капрал, одними пушками да снарядами. Войну проигрывают в душе. Там же ее прежде всего и выигрывают. Говори, говори, парень, что хотел сказать. Ты прав, сынок, мы должны быть готовы и к худшему. Знаете вы, от чего зависит, когда мы вернемся в Валево и Шабац? Вот так, усатый. Это зависит от того, сколько нас в Первой армии всерьез захотело и решило вернуться на Дрину. Если мы по-человечески сильно и твердо этого захотим, то через десять дней будем на своих старых рубежах. А разве, ей-богу ж, не лучше бить их в спину? Если будет продолжаться так, как сейчас, если они будут нам все время в спину стрелять, то до Моравы никому из нас живым не дойти.

Он ехал через кустарник, стряхивая снег с можжевельника, а впереди в густых ельниках закипала битва; навстречу попалась вяло шагавшая небольшая колонна.

— Слушай, фельдфебель, скажи мне, как отцу родному: кого лают солдаты? Как это никого? Не лают больше ни Пашича, ни державу, ни союзников? А меня? Если не можешь правду сказать, молчи. Не надо так, неладно, когда солдаты молчат. Разозли их на кого-нибудь. Пусть будут злыми и сварливыми. Но лучше на врага, чем на своих. А не захотят на Потиорека, нацеливай на меня. Много страху у твоих солдат накопилось, а? Как это не страшно? Тогда почему они так легко убегают? Не безразлично им, докуда бежать, нет. Если б ты сейчас дал команду в штыковую атаку пойти, пошли бы? Вот это нехорошо. Как ты считаешь: боится нас неприятель? Видишь, на это нужно внимание обратить. Чтоб ему все время страшно было, постоянно чтоб боялся. Непрерывно пугайте, как можете и как знаете, вынуждайте их бояться. Поручик, пожалуйста, подойдите ближе. Скажите, солдаты охочи до баб? Вы академию окончили, я вас хорошо знаю, говорите откровенно, я ведь не владыка. Вот это мне не нравится. Если мужики до баб охоты не имеют, то и свобода им ни к чему. Вам, поручик, задание: почаще напоминайте им о долге перед отечеством и о бабах, которые с середины лета до самого снега ждут их. Женщина и отечество неотделимы в любви, а лишь во времени. Известно — всему есть время и место.

Снаряды загнали его в овраг, и он оказался у полкового перевязочного пункта.

— Помогай бог, герои! Ну что, всем повязки наложили? Как же вы допустили, чтоб бинтов не было? Почему, доктор, на вашем пункте нет бинтов? У нас нет госпиталей, коек, чистых одеял, это можно понять. Но бинты, бинты, чтоб наложить на рану, должны быть. Поверьте мне, господин доктор, если государство не способно обеспечить своим раненым солдатам бинты для перевязки, то свобода для такой державы не имеет никакого значения. Сегодня к вечеру вы их получите. Да, в достаточном количестве. Вполне достаточном.

Ветер сыпал снег в глаза, он с трудом удерживался в седле, перестав чувствовать пальцы в сапогах; у него болел желудок, но он должен был, непременно был должен добраться до места перестрелки, там, позади букового леса, достичь землянки штаба батальона и увидеть взятых в плен неприятельских солдат.

— Пожалуйста, поручик, поинтересуйтесь у господ австрияков, что они ели последние дни? Хорошо. Есть ли у них больные? Ну от морозов, дождей, простуды? Мы им на Скотской горе гостиниц и казарм не оставляли. Спросите его, сильно ли солдаты кашляют? Врет немец. Он сам сдался или просто некуда было деваться? Вот поглядите, как у этой троицы изношены башмаки. Это хорошо. И шинелишки уже не для парада. Загляните им в сумки. Это вы сделали. И что обнаружили? Конечно, кусок черствой галеты. Пусть еще на один вопрос ответит этот господин фельдфебель. Он чех или немец? Пусть-ка нам сей храбрый мадьяр расскажет, как они волокут свои орудия по такой слякоти и снегу? Конечно, отстали. Очень хорошо. То ли еще будет. Они вообще здесь останутся.

От Малена доносилась артиллерийская канонада, ожесточенная, отрывистая винтовочная пальба; он сидел согнувшись в седле; на обратном пути в штаб попался обоз, застрявший в топи.

— Не колоти так свирепо скотину, солдат! Перестань. Позови ребят и вытащите телегу. Видишь, застряла. Четверку подпрягите. Как вы можете спокойно смотреть — у вола кровь из ноздрей идет? Что будем делать, если подохнет? Нет больше волов в Сербии. Всех собрали. Мужики, берегите скотину.

Под вечер в пургу вернулись в штаб, он с трудом дополз до своей комнаты с жаркой печуркой, пригласил профессора, чтоб не молчать, пока подоспеет донесение с Малена.

— Ну что вы, профессор. Оставьте слушателям академий Наполеона, Кутузова, Клаузевица… Больше всего сейчас моя армия нуждается в смехе и шутках. Их-то я и хочу слышать, и тогда назову вам день, могу об заклад биться, когда мы вернемся на Саву и Дрину. Если б наши несчастные солдаты нашли чему посмеяться, начали б шутить… Все бы по-другому пошло. Шуток и смеха, того, что более всего необходимо-измученному и исстрадавшемуся человеку, именно этого-та и нету у военных интендантов. Если б кто-нибудь мог создать такое, мой профессор… Я представлю вас к звезде Карагеоргия, если вам удастся чем-нибудь рассмешить наш угрюмый штаб армии. Серьезно говорю. Что тяжелее всего для командующего? Вероятно, самое тяжелое — соображать лучше противника. Да, глубже и дальновиднее думать. В этом я убежден. Нет, храбрость не всегда на войне является самым важным. Большинство людей обладает такой храбростью, чтобы жить и умереть. И ей-богу, люди наверняка обладают большим запасом храбрости, чем разумно и полезно. Работать головой, профессор. Вот что играет решающую роль на войне, профессор, вы и сами понимаете. Дьявольски мучительно думать. А думать нужно, нужно уметь думать в любых обстоятельствах. А кто умеет думать? Что слышно с Малена, подполковник? Из-за метели с самого полудня нет связи с Маленским отрядом? Я требую, чтобы каждые два часа мне докладывали о Малене. Вызовите Верховное командование и поинтересуйтесь, как обстоит дело с обещанием воеводы насчет того, что соседние армии перейдут в наступление. Затем передайте, что правый фланг нашей армии был сильно атакован и пришлось оставить кое-какие важные пункты. Если эти атаки не являются отвлекающим маневром, чтобы завтра обрушиться на наш левый фланг и на Мален, то Верховному командованию не потребуется особых усилий интеллекта, дабы понять замысел Потиорека. Швабы прорвут наш фронт в направлении на Горни-Милановац. Тогда конец Крагуевацу. Драгутин, у меня кончились яблоки! Дай, если не крупные. Я люблю мелкие.

«Дорогая Луиза, надеюсь, ты здорова. До сих пор не мог тебе написать, да и, судя по всему, в дальнейшем тоже долго не смогу. Пока я не простыл, наоборот, окреп, утепляюсь. Сплю редко и плохо, но от бессонницы не страдаю. Если б сейчас моя озорница Анджа могла забраться ко мне на колени, завтра я был бы свеж и бодр. Через Мален, Бачинац и Лиг я бы видел всех…»

И остановился — слов для жены не находилось. Все слова, которыми он располагал, были сказаны сегодня» солдатам, рассыпаны на позициях Моравской дивизии. Он прочел написанное, и ему стало стыдно. Скомкал листок бумаги и бросил его в печь. Потом достал чистый лист и склонился над его снежной белизной: от Лига до Малена извивалась прерывистая линия брошенных окопов.

3

С тех пор как Адам Катич попал на войну, не доводилось ему испытывать такого страха, какой он чувствовал сейчас, ожидая, когда его эскадрон ринется в бой на скатах Дичской Макушки. Так и вскочил бы в седло да умчался в тишину, под ее прикрытие, если б найти где-нибудь эту тишину. Темнеет, а пехотный полк начинает уже третью контратаку после полудня, намереваясь сбросить противника с Дичской Макушки. Туман накрыл возвышенности и впадины, не видно верхушек деревьев, где тут различить в нескольких шагах коня или пешего. Ветер крутил мглу, вздымал снег, разносил запах порохового дыма. Вокруг в дубовой роще падали снаряды, наугад, случайно, будто ветер стряхивал их с деревьев; завывания ветра в ветвях мешали слышать их лёт. Столб взрыва расколол перед Адамом тьму, сверкнуло голое дерево и вновь скрылось во тьме, оставив только смрад. Адам прижался к коню, держа его за узду; никогда прежде так не стриг ушами Драган, не вздрагивал и не храпел при близких разрывах снарядов. Адам гладил его по лбу, смахивал снег с шеи, ласкал, сам исполненный опасений.

Вдоль строя готового к атаке эскадрона санитары проносили раненых; бой стремительно приближался. По веткам защелкала картечь, встрепенулись, заржали обеспокоенные кони, кто-то громко застонал. Ветер крепчал. Туман сгущался.

— Чего офицеры ждут? Почему не уходим? — спрашивал Адам товарищей.

Ему никто не ответил; люди жались к деревьям, лошади утопали во тьме. Драган поворачивал голову, не переставая тыкаться в него мордой и лизать руки. В гуще деревьев вспыхнули огоньки, на мгновение уничтожили тьму и подавили завывания ветра. Заголосила боевая труба. Адам не успел осознать смысл сигнала: двигаться в атаку или отступать? Позади Драгана лопнул снаряд. С трудом понял Адам — надо наступать. Он обнял голову коня, целуя потемневший и холодный цветок у него между глаз. Кто-то кричал издали. Нащупав стремя, он неловко поднялся в седло; конь вздрогнул под тяжестью его тела, и эта дрожь передалась всаднику. Может, повернуть и ускакать в овраг, скрыться в темноте? Над головой пролетали осколки камней, угольки, сломанные ветки, стало страшно: вдруг не усидит в седле. Но Драган уже шел, крупно рысил по лесу, по склону, сквозь туман, сквозь толпу беглецов, уходивших куда-то в сторону, весь устремленный в бой. Вокруг, подобно крупным градинам, стучали пули, тлеющие ветки пропадали во мгле.

— Спешиться! Примкнуть штыки! Вперед!

Адам оставался в седле; он не смел покидать Драгана, которого сотрясала крупная дрожь. Он судорожно натянул поводья, галопом обрушился вниз по склону оврага. Где-то высоко в небе долго полыхала верхушка чернильного дуба. Вернуться в Прерово дезертиром? Никогда, Драган! Дав коню шпоры, он погнал его вправо под прикрытие небольшой горки, как ему показалось. Птицей выскочил из седла, обмотал поводья вокруг деревца, ласкал и целовал морду коня.

— Погибнем мы с тобой сегодня! — произнес громко, скорее с гневом, чем с отчаянием. Никто в эскадроне никогда не слыхал, чтоб он во всеуслышание выражал тоску по родной деревне, как другие солдаты. Он присел перед Драганом, кормил его с ладони, молча заглядывая в глубину крупных крапчатых глаз. И видел себя и Наталию, как они едут верхом под лунным сиянием, по лугам, по полям молодой кукурузы вдоль Моравы, вспоминал, как носился преровскими проулками под окнами Винки, Драгини, Мили… И вдруг тьма во взгляде Драгана. Слышно только его дыхание, теплое, глубокое, оно звучит громче посвиста шрапнели над головой; и в этом дыхании Адам слышит все ожившие звуки Прерова: и кашель деда, и призывы отца, и смех Наталии, и потрескивание веток, когда он пробирался к какой-нибудь присухе, и цыганскую музыку по праздникам, и споры с Алексой Дачичем. Охваченный страхом и тяжкой злобой, еще раз поцеловав коня, он ринулся во тьму леса, вверх по склону, в гущу боя. Догнал кого-то, стоявшего под деревом, тот палил во мрак, откуда навстречу стремительно накатывалась волна пулеметного перестука и разрывов ручных гранат. В кустарнике вспыхивали светляки неприятельских выстрелов.

— Здесь голову не сберечь, — подошел к нему Урош Бабович. — Давай в укрытие, Адам.

— Ну и пусть. Не хочу коню ноги ломать по этим кротовинам.

— Ведь даже похоронить нас не сумеют, дурень.

— Подумаешь!

— Гранаты к бою! И без моей команды ни с места! — кричал эскадронный.

Адам приготовил гранату, думая о том, как будет трудно разыскать Драгана во тьме. И дрожал возле дерева, не желая ложиться на мокрый снег. Внезапно противник прекратил огонь. Смолкли и свои. Лес заполнили стоны раненых и призывы санитаров. Сверху, с неприятельской стороны, находили тяжкие клубы тумана, насыщенные вонью пороха и взрывчатки.

— Без команды не стрелять!

От дерева к дереву шел грозный шепот.

Адам повернул голову, поглядел на верхушки деревьев, надеясь по ним запомнить и узнать тот ствол, к которому привязал Драгана. Швырнет гранату и побежит к коню. Лес гудел. Ветер и неприятель теснили. Опасность обрела голос ветра, всех ветров, которые он слыхал в жизни, всех ночей и мрака, которые пережил. Где-то внизу раздался тоненький, словно бабий, плач. И его как подкосил этот отчаянный стон, рыдание незнакомого солдатика. Захотелось узнать, кто рядом из ребят их взвода.

— Я — Катич. А ты кто? Чего молчишь? — прошептал он, никто ему не ответил.

Завывания леденящего ветра и шум веток взмывали к невидимым звездам. Уйдет Драган, испугавшись этого жуткого воя и мягкой поступи подкрадывающихся сквозь снег и кустарник швабов.

Залп, прогремевший сбоку и снизу от Драгана, перекрыл тьму и завывания ветра. Рядом с Адамом застонал солдат:

— Катич, в ногу мне угодило! Не бросай меня, как брата прошу!

Пули свистели, рвались гранаты, а он и не думал об укрытии; может, броситься вперед, в огненное кольцо, к Драгану?

— Оттягивайся! Влево! За мной!

Адам не мог сдвинуться с места — Драган оставался справа внизу. Адам стоял, прижавшись к дереву, дрожал всем телом и сжимал в руках гранату и винтовку, не умея сообразить, куда кинуться.

— Катич, спаси меня! Не бросай!

Он узнал голос капрала Якова, но не находил в себе сил отозваться; спасая его, он бросит Драгана. Вспышки винтовочных выстрелов все плотнее окружали их, надвигаясь снизу, от Драгана. Он кинулся вниз, взрыв швырнул его на землю; он не помнил, как долго лежал, выплевывая снег, листья, вонь взрывчатого вещества. И пополз обратно, на стоны капрала. Ощупью нашел его, склонился над ним.

— Лезь на спину! Как же мне теперь без Драгана? — из глубины души вырвался крик.

Не переставая стонать, Яков обнял его за шею, повис всем телом, обхватив здоровой ногой; Адам подцепил раненую его ногу и медленно пошел влево догонять взвод.

— Как же мне теперь без Драгана? — бормотал он словно в забытьи, волоча сквозь кустарник раненого капрала; он не спешил; не хотелось уходить далеко от Драгана. Перестанут стрелять, он вернется. Так они спустились в овраг, склон укрыл их от ливня пуль. Адам вслушивался в звуки боя — стрельба удалялась, ветер завывал сильнее.

— Слушай, Яков, здесь мне придется тебя положить. Не лайся. Нужно. Я иду за Драганом.

— Неужели из-за лошади бросишь товарища?

— Ты знаешь, я не предатель, в господа бога твоего. Но Драгана оставить не могу. Ползи по оврагу, тут можно. Я тебя догоню.

— Разрывной мне бедро разнесло. Мое дело табак. Еще чуть отнеси. Все-таки дороже лошади я стою, мать твою! Ух, парень!

— Не лайся, я тебя не брошу. Вернусь с Драганом.

И он кинулся обратно, туда, где реже звучали выстрелы, отодвигавшиеся к оврагам. Бежал, задыхаясь, скользя, падая. И смотрел вверх, на кроны и верхушки деревьев, не понимал, где он. Дальше нельзя. В свое время Драган прибегал из лугов на его свист; вложив пальцы в рот, свистнул. В той стороне, куда ушел его эскадрон, слышались стоны и крики раненых. Ветер громче завывал в оголенных ветвях. Всю силу вложил он в свой свист, и тот, казалось, вырвался из самого горла. Несколько раз пронзительно, долго свистел Адам. И всякий раз ждал: если Драган услышал, сейчас отзовется. Но из оврага доносились только голоса швабов и звуки их сигнальной трубы. Они собирались, значит, бой окончен. Убили или захватили Драгана? Слезы обожгли глаза. Он метался по лесу, вперед-назад, вправо-влево, и свистел изо всех сил. Вяза, у которого он оставил коня, как не бывало. Свистел. Ветер отвечал завыванием в ветках дубов.

…Отец будил его, стоя с фонарем у изголовья, будил, улыбался:

— Вставай, сынок, Лиса ожеребилась. Жеребчика принесла. Поднимайся поглядеть. На лбу звездочка, цветок, как у матери. И ноги длинные, и шея тоже. Скакун будет.

На чистой соломе в яслях, не открывая глаз, лежал мокрый, необсохший жеребенок; мать лизала его, обмывала, от головы к ногам. Батраки пили на радостях; отец повыше поднимал фонарь, чтоб светлее было, и смотрел на своего сына, на него, Адама, который в безмолвном восторге склонился над новорожденным.

— Давай назовем его Драганом, — прошептал он, касаясь влажного цветка-звездочки между еще не открывшимися глазами жеребенка.

— Дай бог на счастье, — ответил Джордже, а кобыла мордой ткнулась ему в руку, защищая свое дитя от чужого прикосновения.

До самого рассвета он не мог оторваться от жеребенка; страдал оттого, что тот никак не поднимался на слабые ножки, чтобы подобраться к молоку матери; вглядывался в его мутные глаза и смеялся, уверенный, что после матери, кобылы Лисы, он, Адам, первый человек, увидевший жеребенка…

И с тех пор конюшня стала для него любимым местом пребывания, а Драган — милым и близким другом, источником самой большой радости. По два раза на день он менял ему подстилку, поил молоком, кормил клевером и сахаром, чистил, расчесывал гриву, примечая, как тот растет, и вместе с ним подрастал сам. А когда Драган вырос настолько, что на него можно было садиться, и Адам уже мог ездить верхом. Тогда-то и началась между ними борьба, которая длилась все лето, с того момента, как зацвели сливы, и до сбора винограда, и о которой толковало все Прерово: Драган не позволял сесть на себя. Он кусался, бил задними ногами, сбрасывая на землю — все больше на плетни, а однажды на забор, где Адам сильно ободрал бок. Но Адам ни разу не ответил ему ударом, даже не выругался, он, который за малейшую обиду и просто так, из ухарства, лез в драку с любым, пусть и сильнее себя. А перед юным своим лошаденком он плакал, ласкал его, обхаживал, пытаясь утвердиться у него на спине. Все село развлекалось, прикидывая под вечер, сколько раз за день он слетал на землю или сколько ударов копытами получил этот «Джорджев бедолага», сверстники ликовали, радуясь его неудачам, девушки сочувственно улыбались, опытные лошадники с важностью наставляли его, в глубине души не желая ему удачи; и только кое-кто из молоденьких вдовушек рьяно и сердечно его ободрял. Джордже был в отчаянии; он не знал, что ему делать, как разлучить сына с норовистым жеребцом, собирался даже всыпать яду в кормушку Драгана. И только дед Ачим подбадривал внука, побуждая стоять на своем: «Я желаю видеть, как ты будешь перелетать на нем через все изгороди Прерова».

А произошло это на берегу Моравы, совсем неожиданно, когда садилось солнце и когда он дал себе клятву, что если до ближайшего воскресенья не сумеет покорить Драгана, то уложит его из ружья. «В самую звездочку-цветок пулю всажу» Драган заржал, подпрыгнул на месте, взбрыкнул сперва передними, потом задними ногами и замер, дрожа всем телом, охваченный непонятным страхом Обеими руками вцепившись в гриву, Адам осторожно забрался ему на спину, сидел неподвижно. И сразу, опасаясь какой-нибудь подлой уловки животного, соскочил на землю. Драган только посмотрел на него и остался стоять на месте. Еще раз, последний, пригрозив, что прикончит его и труп бросит в Мораву, Адам вскочил коню на спину. Драган по-прежнему оставался недвижим, лишь непонятная дрожь сотрясала его тело. Адам шлепнул его ладонью по шее, легонько, нежно, чуть прикоснулся. И Драган с места взял рысью, затем перешел на галоп, полетел вдоль Моравы, по высохшим лугам и опустевшим кукурузным полям; он словно гнался вдогонку за солнцем, которое огромным перезрелым плодом скатывалось за горы. Распластавшись на его могучей спине, вцепившись в гриву, Адам плакал от счастья. Впервые в жизни он так плакал, ведь он думал, что Драган скинет его в Мораву или в какой-нибудь заброшенный колодец. Конь остановился сам, весь в поту и пене. Село осталось далеко позади; солнца уже не было на небе. И эта скачка так ошеломила Адама, что он даже подумал, будто солнце скрылось навеки и больше никогда не взойдет. Ночь выползала из тополей, спускалась со старых ив и тянулась к Прерову. Он соскочил с коня и сел перед ним на сухую траву, не сводя с него глаз, изумленный, словно во сне. Осенний вечер нес аромат скошенных трав. И первые звездочки отражались на потном крупе Драгана.

Лишь когда совсем стемнело, парень поднялся на ноги, поверив, что это не сон, и опять попробовал сесть на коня. Драган не противился, взмокший и разгоряченный, он шумно и прерывисто дышал. Вскочив ему на спину, Адам направил коня к дому, все-таки опасаясь, как бы тот не сбросил его, не наказал за удивительный сон о скачке за солнцем берегом Моравы. Всю ночь он то взлетал на коня, то спешивался, гладил, ласкал, угощал лакомствами, целовал цветок на морде, а когда рассвело, когда сборщики винограда приступили к своей работе, помчался верхом по полям, гнал туда, где рассчитывал увидеть кого-либо из преровцев, хотел, чтобы его увидели все и раскрыли рот от удивления; он промчался галопом по улицам села, по всем его проулкам, мимо домов, в которых было кого удивить или подразнить. А когда остановился перед воротами своего дома, отец закрыл ладонями глаза, не захотел даже посмотреть на него; он звал деда, тот не появлялся. Тогда он поскакал к корчме и осадил у входа, на самом пороге. Дед Ачим отложил газету, снял очки и воскликнул: «Вот я и дождался! Будь здоров, сынок! Эй, Крсто, кто придет к тебе сегодня, пусть пьет сколько душе угодно. Я угощаю. Спешивайся, Адам».

И с тех пор каждую ночь гонял он по улицам и по снам Прерова. На праздниках, когда отовсюду сходился народ, он бился об заклад с парнями: «Кто сядет, забирает коня себе», он распалял их и наслаждался, глядя, как Драган сбрасывал всех подряд; никому не позволял он командовать собою, кроме него, Адама. И не было на земле, по которой течет Морава, никого, кто гордился бы конем больше. Так было до той лунной ночи, когда Наталия в молодой кукурузе попыталась сесть на Драгана, а конь сбросил ее, и она сломала руку. Вырвав из плетня кол, Адам замахнулся, конь заржал, словно бы всхлипнул, как-то даже стал меньше ростом. Отшвырнув кол, Адам только и запустил в него что жутким ругательством. А потом, пока она лечилась и когда уехала учиться в Белград, написав ему всего лишь одно письмо, да и то простенькое, соседское, он в ярости и тоске, желая исчезнуть с лица земли вместе с Драганом, ночью заставлял его прыгать через полевые колодцы. Поначалу красовался перед ребятами, которые, лежа в кукурузе, ждали, что он сломает себе шею. И в одиночестве продолжал Дразнить судьбу. До самого начала войны…

Он шел от дерева к дереву, на ощупь, не видя во тьме; лес гудел, ветер сыпал ледяной туман. Адам задыхался, свистеть становилось все труднее. Но он свистел. Шел медленно. Вверх-вниз, от дерева к дереву, ощупью, ладони мокрые. И нигде того вяза, и ниоткуда конского ржания. Сквозь вой ветра слышны только стоны брошенных раненых. У него не находилось мужества приблизиться к ним. Надо бы вынести капрала Якова. А куда его вынести? Потом не вернуться на то место, где остался Драган. А как завтра взглянешь в глаза живому сербу, если ночью бросил в овраге раненого товарища?

— Яков! — яростно крикнул он.

Из оврага ответил винтовочный выстрел. Ветер мешал угадать, чья винтовка. Крикнул еще раз, погромче.

— Адам, — неожиданно откликнулся тот откуда-то сзади.

— Чего ж ты молчишь?

— Голос твой не узнал. Еле-еле услышал. Кровью я истекаю.

— Ты где?

— Теперь поздно. Ищи своего коня. Мне рассвета не дождаться.

— Еще чего! — Он нашел Якова, опустился на корточки перед ним. — Обнимай за шею. И держись покрепче. Ты коня не слыхал?

Капрал Яков не ответил.

И он понес его через лес, мрак, вой. Нес стороной, там, где прошел бой. Несколько раз падал. Яков стонал, обдавая его горячим дыханием, которое постепенно слабело. И нести становилось все труднее; приходилось придерживать ноги. Яков вконец ослабел, он не издал ни звука даже тогда, когда Адам стиснул ему раненую ногу, делая передышку. Ладонь была влажная и клейкая. Капрал Яков молча лежал на снегу. Замер от боли или лишился сознания? Теперь он как мешок вскинул на спину тело. Поскорее бы добраться к эскадрону и вернуться назад. Изо всех сил старался он запомнить направление; принялся считать шаги, пытаясь сообразить, сколько уже прошел. От напряжения болело горло, перехватывало дыхание; надо остановиться. Зажег спичку, чтоб прикурить, в неверном свете ее разглядел широко раскрытые глаза капрала, сведенный судорогой рот. Умер! Он затормошил его, приложил ухо к груди — не дышит. Сунул за пазуху руку — тело остывало.

— Он же мертвый! — вырвалось у Адама. Хотел сунуть обратно в карман сигарету. Рука не слушалась, уходила мимо.

Под ногой хрустнула ветка. Где-то у самых его коленей зашептал Яков. Этот шепот словно хватил Адама по затылку, ударил по темени. Он взмахнул рукой, она напоролась на ветку, ладонь за нее уцепилась. Яков продолжал бормотать; согнув ветку, обеими руками сжимая ее, затруднял дыхание капрала. Тот застонал, захрипел. Адам вскочил на поваленное дерево, тут же спрыгнул на землю, бросился обратно в лес, к Драгану. Вспомнил, что нужно отсчитывать шаги. Насчитал около пятнадцати. Свистнул негромко. Лес гудел. Адам брел все дальше во тьму, в рев и вой, вслух считая шаги. Останавливался, свистел, призывая Драгана, вслушивался и опять громко считал шаги, от дерева к дереву, от одного ствола к другому, вперед-назад. И снова свистел.

4

Едва стемнело, полк оттянулся из неглубоких окопов в овраги, в защищенные от ветра, мороза и пурги места, чтобы возле костров дождаться утра. На позициях осталась только рота охранения, где взводными были Данило История и Бора Валет. Ротный позволил им развести костерок позади окопов в ельничке, чтобы солдаты могли поочередно отделениями согреваться. Огонь разложили в яме, оставшейся от вырванной с корнями ели.

Бора Валет, не приемля эту командирскую милость, не пожелал покидать окоп; примостившись на куче папоротника, прижался к земле, свернулся в клубок; он не спал две ночи, глаза слипались; вслушивался в стоны ветра над головой, по самому краю траншеи; где-то совсем рядом, па снегу, с голосом, словно живая, хрустнула ветка. Ночью было легче: не так видно солдатскую беду.

Данило История, избегая пялить глаза во тьму и оставаться наедине с самим собою, сидел с солдатами на еловых ветках возле костра. Ветер, разметая снег, рвал в клочья дым, гнул и тискал языки пламени, засыпал солдат снегом. Люди разбегались в стороны, спасаясь от дыма, толкались, спорили за место, где дым не так щипал глаза. А Данило не желал отступать; шмыгая носом, задыхаясь, он сидел и утирал слезы платком. Солдаты посмеивались. Откуда у них берутся силы и для этого? Он внимательно разглядывал их: одни натянули шайкачи на уши, другие веревочками примотали куски плащ-палаток, у многих вконец развалилась обувь, и они поверх носков напялили на ноги сумки или шапки, также обвязав бечевками. Шапки-то с убитых сняли, подумал Данило, а то и украли в других ротах, такое случалось. Люди жевали остатки промерзших галет, не сводя глаз с его шинели и башмаков. Взгляды внушали тревогу; ему неприятно было это неравенство, изменить которое он, однако, был бессилен.

— Эй, студент! Унтер, хочешь черносливу? — Сзади кто-то из солдат протягивал ему горсть сухих слив.

Обрадованный и удивленный, он взял две штуки.

— Спасибо тебе, товарищ, — произнес взволнованно.

— За пять штук гони грош, бери сколько хошь.

Данило разочарованно посмотрел на солдата: глаз его под низко надвинутой шапкой он не увидел. Снег засыпал шапку, усы, плечи, приглядевшись, Данило узнал его: это ему сегодня перед строем командир батальона приколол к изодранной куртке медаль за храбрость: окруженный врагом, он в одиночку сумел захватить в плен семерых вражеских солдат вместе с пулеметом и тремя ящиками патронов, да и, похоже, до этого не раз отличался. Данило взял еще две сливы и выдал продавцу-герою грош.

— Эй, Паун, дай человеку столько, сколько он оплатил, — вмешался капрал Здравко, который успел порядком надоесть Даниле своей предупредительностью, заботами, постоянными утешениями вроде: «Не каждая пуля убивает, не бойся».

— Не нужно. Спасибо.

— Нужно, нужно, господин взводный. Раз торговлю открыл, пусть торгует честно, — возразил Здравко.

— Бери, взводный, за сколько уплатил, — рассердился и продавец.

— Не нужно мне твоего чернослива! Проваливай!

— А мне можно, взводный, взять твою сливу? — спросил солдат в привязанных к ногам шапках и со сверкавшей голой пяткой.

— Бери все пять! — ответил Данило.

Несколько человек сцепились из-за черносливины.

Данило История встал и, преодолевая сопротивление ветра, пошел в траншею, в темноте отыскал Бору Валета, пристроился рядом.

— Слушай, Бора, неужто все герои такие алчные и несчастные?.

Шепотом делился он с товарищем своим открытием, опасаясь, как бы солдаты не услыхали.

— Неужто с такими низкими чувствами люди могут сражаться за возвышенные и священные цели освобождения и объединения сербства? — не в силах унять дрожь, спрашивал он взволнованно.

— Почему герои жадные и несчастные и почему люди, как ты говоришь, с такими низкими чувствами сражаются за возвышенные цели — тебе, чтобы узнать это, не надо было, мой Данило, дожидаться сегодняшней ночи.

— Ты считаешь нормальным, что люди вообще и наши солдаты в частности такие?

— Да, нормальным. Люди всегда загребущие и жалкие. Единственное, что меня удивляет, — почему они вообще сражаются и как понимают наши священные цели. Почему, милый, они становятся героями и почему погибают — вот где настоящий вопрос. Почему не убивают своих командиров и твердолобых взводных и не разбегаются по домам. Вот опять, слышишь? Слышишь, кричат? Послушай, послушай, что с той стороны кричат…

— Братья, за кого вы мерзнете? Разбегайтесь по домам, мужики! Босые и разутые, вы погибаете за Пашича да за его офицерскую сволочь!

Буран рвал в клочья голоса и угрозы людей, унося их в овраги, в лощины, во тьму, где гудел лес.

— Это наши солдаты, Бора?

— Это дезертиры. Должно быть, какого-то другого полка. По ночам они пробираются оврагами в горы, идут к Мораве. Слышишь, как причитает?

— Уходите по домам! Братья, пропала Сербия!

— Это ужасно, Бора!

— Это всего лишь действительность, Данило. Без всякой возвышенной лжи.

— Я не хочу замерзнуть на Малене. Я хочу погибнуть в бою, как подобает мужчине, во время атаки.

— Завтра твое желание исполнится. Садись ближе ко мне. И подними воротник шинели, если ты до сих пор этого не сделал. А то снег набьется за шиворот. Ну, чего замолчал?

— Помнишь нашу клятву, Бора?

— Помню. Хотя и не считаю себя героем. Я тебя не брошу раненого.

— Я тебя тоже.

— Мне очень не хочется, чтобы швабам достались часы моего отца.

— Не беспокойся. И не надо об этом говорить.

— Это единственная мысль, которая помогает мне разогнать сон. А вообще-то спать хочется жутко. Но стоит уснуть, и мы замерзнем.

— Говорят, легкая и приятная смерть.

— Не верю я. Расскажи, Данило, что-нибудь. Хоть о женщинах.

— Может, в самом деле погибла Сербия, Бора?

— Мы пришли на Мален, чтоб принести себя в жертву. Кто решился на это, тому безразлично, что будет потом.

— Мне хочется достигнуть своей цели.

— Дилемма заключается не в том, погибнуть за победу или за поражение. Ей-богу, куда возвышеннее погибнуть при поражении. Никто и не вспомнит тебя, если ты погибнешь, когда победа близка. Слышишь, как трещат оледенелые ветки?

— Что там кричат?

— Ты лучше слушай дерево. Этого мученика. Эту ветку.

— Ничто меня так не потрясало здесь, на фронте, как стоны и крики раненых. Вот поистине ужас.

— Говорят, раны от шрапнели ужасно болезненны. Особенно на морозе.

— Я знаю. Слышал, как солдаты, мужчины, сербы, кричат от боли! Мне не приходилось читать, что раненые кричат. И в «Войне и мире» тоже не помню, чтоб солдаты кричали от боли.

— Ты всерьез веришь, будто смертельно раненного Болконского взволновала бескрайняя голубизна неба и белые облака?

— Пока верю. В самом деле, эта сухая ветка невыносима.

— А как ты считаешь, о чем успел подумать наш Душан Казанова, когда в грудь ему угодила шрапнель?

— Он ни о чем не успел подумать. Тричко говорил, что его убило наповал.

— Я не верю, что смерть бывает без боли и без всякой мысли. Что умирают, не осознавая. Наверняка тогда видят Великий круг.

— Легче всего погибнуть в первом же бою. Как наш Казанова.

— В покере из всего батальона он был самым азартным. Мы с ним договорились сыграть по-крупному после боевого крещения. Расскажи, какой была эта крестьяночка в Больковцах.

— Прелестной. Просто великолепной.

— Да, она была последней.

— Не потому, честное слово, не потому.

— Расскажи по порядку. Ужасно спать хочется. Скоро нас совсем засыплет. Если я умолкну, ты меня толкни кулаком в бок. И прижмись спиной ко мне. Вот так. Любовь, какая она ни есть и кто бы ее ни испытывал, по сути своей является проявлением тепла, соприкосновения тел. Производным тепла, чтоб не сказать — температуры. Рассказывай, Данило…

— Ты сам рассказывай, раз тебе так спать хочется. Только поставим ранец над головой. За шиворот сыплет.

— Я вижу, тебе неплохо на папоротнике, давай его сюда. Вот так, теперь лучше. Как говорил наш покойный Казанова, человеку нужно очень мало, даже чтобы быть счастливым. Мне не удалось влюбиться. К удовольствию моей матушки. После войны против турок и болгар в Белграде осталась целая дивизия вдов. На всех и на любые вкусы. Из этого нашего отмщения за Косово и воссоединения Южной Сербии пользу извлекли только мы, те, кто не успел подрасти для призыва. Но зато успел научиться, как гоняться за бабскими юбками. Жаль, что победа сербства так недолго длилась. Что Гавриле Принципу вздумалось войти в сербскую историю.

— Не надо так гадко. Если, помимо отечества, в мире и существует нечто, достойное, чтобы за него воевали, то это женщина.

— Отлично, только пусть эта цель все-таки будет во множественном числе.

— Я сейчас залезу на дерево, сломаю эту ветку.

— Так что же с тобой творила твоя великолепная крестьяночка?

— Те два или три часа, проведенные на сене, между первыми и третьими петухами, я буду вспоминать и после смерти.

— Не верю я тебе. Но все равно рассказывай. Рассказывай, а то я засну.

— Взводный Лукович, мы замерзнем. Можно еще один костер развести?

— Давай два. Или пять. Или, если можете, подожгите весь Мален.

— Бора, сколько времени?

— Часы остановились. После гибели Душана Казановы я их вовсе перестал заводить. Нет сил слушать, как по сердцу постукивает время. Расскажи что-нибудь о мадьярках, Данило.

— Чего о них рассказывать? Я вот минувшей осенью ездил в Пешт и влюбился в одну из своих коллег. Из Нови-Сада. Невеной звать.

— Ты ни разу не бывал в местном борделе?

— Если б ты знал, Бора, как я изнемогал.

— Об этом я буду жалеть. Вот погибну, так ни разу не побывав в настоящем почтенном борделе.

— Я должен забраться на дерево и сломать эту ветку.

— Двинь кулаком, чтоб я не уснул. Будь другом. После полуночи я тебе не позволю заснуть.

— Ты встань, побегай. Попробуй.

— Меня сейчас даже снаряду не поднять. Мне уютно, так хорошо присыпало тут снежочком. Ниоткуда не дует. Лупи, лупи посильнее. Ну и что было с этой Невеной?

— Эх, что было, что было. Влюбился я в нее в поезде, когда в Будапешт учиться поехали. Именно в поезде, хотя вместе учились в гимназии. Ромео, Вертер, всякое там, понимаешь! И любили друг друга осень и целую зиму. А когда зацвели груши, она мне изменила.

— Почему именно когда зацвели груши?

— Тогда я впервые увидел ее с другим. И на всю жизнь запомнил, как они шли под цветущей грушей.

— А потом? Чуть погромче давай. Не слышно из-за ветра.

— А потом мы уехали домой на каникулы, я в сумерках каждый день пробирался на пасеку ее отца. И прятался там. Лежу где-нибудь между ульями, чтоб увидеть, как она идет садом, от колодца к дому. Как стоит на пороге и разговаривает с отцом. Каждый вечер, весь июль. Пока Гаврило Принцип не прикончил Фердинанда.

— Слушай, расскажи, пожалуйста, о лете и о меде. И погромче, чтоб солдаты слышали. Я ужасно люблю мед. По-моему, это самый прекрасный харч в нашей галактике. Тресни мне по шее, Данило. В сумерках, да еще в июле, мед должен дивно пахнуть.

— У воска густой хмельной запах. И ульи удивительно пахнут.

— Пчела вообще изумительное существо. Собственно говоря, это единственное источающее приятный аромат существо во всей нашей галактике. Сколько у него было ульев, у этого отца?

— Должно быть, штук тридцать.

— Вечер полон гудения. Лето гудит.

— Гудит. Гудит, точно огромный город. Самый совершенный в целом мире город.

— В целой галактике.

— И совершенный порядок в вопросах справедливости и долга.

— Пчелы злые.

— Верно, мне однажды довелось видеть, как они расправлялись с какой-то букашкой-таракашкой, которая забралась к ним в улей.

— Значит, они тоже воюют. И убивают тоже.

— Убивают, но по справедливости.

— Они лишены полового инстинкта. Поэтому они совершенны и чисты. И прилежны. Бей меня крепче или говори громче А потом ты забыл сказать еще, что, кроме воска и меда, пахнет и цветочная пыльца.

— Она пахнет приторно и тоже пьяняще. Надо бы сломать эту ветку, Бора, не спи. Давай-ка поборемся. Кровь разогреем.

— Меня теперь снаряду не поднять. И чего ты вскочил, так холоднее и снег посыпался. Бей по шее, по шее. А после полуночи — я тебя. Вот так, лупи…

— Тебе нравится шелковица, Бора?

— Нет. Но я знаю, как она выглядит.

— У моего деда, маминого отца, в Каменице была аллея огромных шелковичных деревьев. Солнце в них застревало. И ты не поверишь, как ветер пройдет по ним, гул поднимается, как на Фрушкагоре, ты меня слышишь? Я радовался, когда ветер гудел и стряхивал с них плоды. Как они шлепались с мягким, сочным звуком. Точно тяжелые капли. Можешь это себе представить?

— Да. Гнилой звук.

— А потом прилетают стаи белых гусей…

— Как в том рассказе из букваря.

— И съедают эти плоды. Клюнут, выпрямят шею, крыльями машут…

— Да. Глупая птица.

— А у моего деда Николы всякий раз в глазах слезы, и он говорит: «Ох, сынок, одно только у меня желание. Хочу я увидеть на этой аллее сербов-освободителей на белых конях». Я так и написал ему в своем прощальном письме: «Деда, отправляюсь я в Сербию, чтоб вернуться к тебе на белом коне».

— Я никогда не видал белого коня.

— Есть такие. Я видал.

— В сказках.

— Если я не сумею приехать к своим на белом коне, ты непременно навести их в Нови-Саде.

— Ладно. Я люблю путешествовать.

— Скажешь, что я был героем, это самое главное. Соври, если не сбудется. Им легче станет…

— При чем тут слова? Ты мне друг.

— Моя мать подарит тебе деревянного конягу. Для твоего сына. В Бачке ничего нет красивее деревянных коней. Чудные пестрые лошадки. Мне дед подарил одного, на нем что-то по-сербски было написано.

— Эй, Данило, да ты сам дрыхнешь. Чего меня не будишь, дуралей?!

— Ты слышал, о чем я рассказывал?

— Конечно. Я тоже люблю лошадей. Это единственное животное в нашей галактике, на которое у меня не поднялась бы рука.

— Стукни меня покрепче, Бора. Сильней, сильней…

— Ты меня стукни. И говори громче. О лошадях, гусях, пчелах, рассказывай…

— Гудит Мален, Бора.

— Гудит галактика, Данило. Великий круг начал свое вращение.

— Не жалей меня.

— И ты меня тоже

5

Генерал Мишич из штаба армии в Больковцах гудел в телефонную трубку:

— Мы потеряли Мален, воевода. Неприятель вышел на Сувоборский гребень.

Воевода Путник из ставки Верховного командования в Крагуеваце отвечал вопросом:

— Что вы предприняли?

Генерал Мишич:

— Я ничего не мог предпринять, Мален занят вчера около шестнадцати часов, а я узнал об этом лишь сегодня около полудня.

Воевода Путник:

— И где мы сейчас находимся, в данный момент?

Генерал Мишич:

— Погибло и пропало без вести более восьмисот человек. Через перевязочные пункты прошло около четырехсот. Двенадцатый полк второй очереди насчитывает шестьсот тридцать человек. В двух батальонах второй очереди осталось менее ста пятидесяти штыков. Недосчитываемся буквально целых рот. Выбиты сплошь все солдаты и офицеры.

Воевода Путник:

— Я вас спрашиваю о наших позициях, Мишич!

Генерал Мишич:

— Левый фланг у меня почти раздроблен. Дыра на западном склоне Сувобора. Я отрезан от соседа, Ужицкой группы.

Воевода Путник:

— Падения Малена я ожидал. Хорошо, что это не произошло неделю назад.

Генерал Мишич:

— Противник неудержимо устремляется в тыл нашей армии. За два дня он сможет дойти до Чачака.

Воевода Путник:

— Конному эскадрону такое под силу на скачках по пересеченной местности. Причем только в сентябре.

Генерал Мишич:

— Я предостерегаю Верховное командование о последствиях. И прошу вас с максимальным тщанием оценить критическое положение Первой армии. Оно тяжелее, чем когда бы то ни было.

Воевода Путник:

— Вы можете сообщить что-нибудь, чего нет в ваших регулярных докладах?

Генерал Мишич:

— События обгоняют наши регулярные доклады, господин воевода. Положение Первой армии меняется каждый час. И быстро ухудшается.

Воевода Путник:

— Я вас слушаю.

Генерал Мишич:

— Мой центр трещит и прогибается вовнутрь. Австрийцы заняли фланги и господствующие вершины, все, что способствует благоприятному продвижению к Сувобору. Они овладели всеми горными проходами. Создали условия для крупных передвижений и маневров. Возможности для нашего перехода в наступление более не существует.

Воевода Путник:

— Я не верил в это наступление, даже когда два дня назад вы увлеченно мне об этом докладывали.

Генерал Мишич:

— А я верил, воевода. Я должен был верить.

Воевода Путник:

— Верьте, но только до фактов, Мишич.

Генерал Мишич:

— Я должен был верить и тогда, когда факты противоречили вере. Я должен верить и сейчас вопреки фактам.

Воевода Путник:

— На таком растянутом фронте, как ваш, в течение минувшей ночи и сегодняшнего дня должно произойти нечто благоприятное для нас. На войне всегда существует какая-то своя злобная справедливость. Какое-то свое жестокое равновесие. Вы меня слышите?

Генерал Мишич:

— Первый и шестой полки применили сегодня в бою штыки и ручные гранаты. Вполне удачно. У солдат возникло чувство ненависти. Нашли в себе силы взглянуть в глаза австрийцам. Это единственно благоприятный факт, имевший место сегодня у меня в армии.

Воевода Путник:

— Вы похвалили полки, столь храбро сражавшиеся?

Генерал Мишич:

— Я выразил им свое одобрение и буду предлагать людей к награждению.

Воевода Путник:

— Я слушаю вас, Мишич.

Генерал Мишич:

— Впервые с тех пор, как я вступил в командование Первой армией, число сдавшихся противнику не превышает числа погибших.

Воевода Путник:

— Значит, люди начинают видеть то единственное, что у нас остается.

Генерал Мишич:

— Я не уверен, что завтра мы сумеем удержать сегодняшние позиции. Поэтому я наметил для всех дивизий направления возможного отступления.

Воевода Путник:

— Немедленно отзовите приказ. Вы обязаны сохранить позиции, на которых находитесь сегодня вечером.

Генерал Мишич:

— Это невозможно, воевода. Из дивизий передают, что под прикрытием тумана в течение всего дня и вечера противник концентрировал войска для атаки. Три корпуса.

Воевода Путник:

— И тем не менее. Оставайтесь там, где стоите.

Генерал Мишич:

— Но в моем распоряжении нет даже батальона армейского резерва, чтобы направить его к Малену и попытаться предотвратить охват левого фланга армии. Непрерывные бои, пересеченная местность, снег и мороз вконец изнурили армию. Горы пожирают ее. А я так надеялся…

Воевода Путник:

— Горы пожирают и армию Потиорека. Его войска также изнуряют пересеченная местность и метели.

Генерал Мишич:

— Но у Потиорека есть сила для победы, а у меня ее не хватает даже для того, чтобы отбиться.

Воевода Путник

— Неужели сегодня ночью я должен доказывать вам, что означало бы для всей нашей обороны отступление Первой армии? Это будет катастрофа. Вам не ясно, Мишич?

Генерал Мишич:

— А я вас спрашиваю, господин воевода, что будет с Белградом и всем сербским фронтом, если будущей ночью я доложу вам, что двух моих дивизий больше не существует. Что Первой армии…

Воевода Путник:

— Подождите, я не все сказал. Я немедленно прикажу всем армиям завтра перейти в наступление и облегчить давление на вас. Но сами вы любой ценой должны сохранить занимаемые вами позиции. Я повторяю: в ваших руках судьба сербского фронта. Оставайтесь там, где вы есть.

Генерал Мишич:

— А орудия и снаряды? Вы слышите меня, воевода?

Воевода Путник:

— Пашич сообщил, что в Салоники сегодня прибыл корабль с пятьюдесятью тысячами снарядов. Сегодня же ночью по железной дороге их отправят в Крагуевац. Если соседи не перережут дорогу. Сообщите об этом своим штабам и по армии. Пусть каждый солдат знает: снаряды поступят. И оставайтесь там, где вы стоите.

Генерал Мишич:

— Сделаю все в пределах возможного.

6

Генерал Мишич из штаба Первой армии говорил:

— Да, я слышу вас хорошо. Снег у вас идет?

Полковник Миливое Анджелкович-Кайафа, командир Дунайской дивизии первой очереди, со своих позиций отвечал:

— Темень. С вечера противник выказал намерение прорвать мой фронт. Всю ночь подходили его войска. Не прекращались передвижения батарей и обозных фур. В конце ночи, затемно, начался огонь из всех видов оружия, артиллерийского и стрелкового. Бьют прицельно. Заняли Славковицу.

Генерал Мишич:

— Все, что вы потеряли, вы должны взять обратно. Все, что будут занимать в дальнейшем, отбивайте сразу. Поэтому лучше, Анджелкович, постараться не вести дважды бой за один объект.

Командир Дунайской дивизии

— Я приказал предпринять контратаку, чтоб вернуть Славковицу. Пока без успеха. Противник атакует сильнее.

Генерал Мишич:

— А вы сильнее контратакуйте. Сегодня отступать нельзя. Глядите на Колубару, чтоб спиной стоять к Сувобору. Если вам темно… Дринская? Это я, слушаю вас.

Полковник Крста Смилянич, командир Дринской дивизии, со своих позиций докладывал:

— Противник наступает по всему фронту дивизии. От села Ба через Градженик, от Кадиной Луки к Раяцу. Начали атаку между Бранчичем и Драгобильской рекой в направлении Главицы и Майдана. Заняли Спасоевину. Мои войска с трудом держат оборону. Мне необходима поддержка, господин генерал, самая срочная поддержка.

Генерал Мишич:

— Я требую проявить максимальную твердость в условиях обороны. Деритесь упорно, не теряя головы, Смилянич. Штыком и гранатой, как вчера. Чтоб глаза швабов видеть. Артиллерия Моравской дивизии будет оказывать вам поддержку до последнего снаряда. Больше я ничем не могу помочь. Ничем, у меня ничего нет. И не забывайте: сегодня мы не смеем оставить ни одного оврага, ни одного склона… Алло, Моравская! Дайте мне командующего дивизией. Говорит Мишич. Что вы мне сообщите, Милич?

Отвечал полковник Люба Милич, командир Моравской дивизии второй очереди:

— Палец держим на спусковом крючке, господин генерал. Ждем. Противник готов к атаке, но, похоже, считает — рано. Плотный туман. Вытянутой руки не видно.

Генерал Мишич:

— Им-то видно, потому они сперва на того, кто послабее, бросились. Слышите, как грохочет у Дунайской? Им трудновато. Помогите ей немедленно огнем своих орудий. Бейте по Боблиям. Изо всех сил защищайте гукошские позиции.

Командир Моравской:

— У нас мало снарядов, господин генерал. Если орудия поработают сегодня, завтра им придется умолкнуть.

Генерал Мишич:

— Пусть работают сегодня. И докладывайте мне об успехах ваших наводчиков.

Командир Дринской дивизии первой очереди Крста Смилянич:

— Я должен кричать, господин генерал. У меня в комнате штукатурка обваливается от пушечной канонады. Сдан Славковачский гребень. Ведем ожесточенный бой за Градженик.

Генерал Мишич:

— За Градженик? Когда начали?

Командир Дринской:

— Да. Градженик. Несу большие потери. Артиллерия косит. Деремся отчаянно. От моих солдат нельзя…

Генерал Мишич:

— Градженик необходимо отбить. Если его потеряем, последствия для центра нашей армии будут печальны. Дунайская первой очереди окажется в чрезвычайно сложном положении. Вы меня слышите, Смилянич?

Командир Дринской:

— Мы все можем погибнуть, но остановить продвижение неприятеля не в силах.

Генерал Мишич:

— Вы не смеете погибать все и должны остановить продвижение неприятеля.

Командир Дринской:

— С кем? Как? К ночи от моей дивизии не останется даже полка. Вы это понимаете, господин генерал?

Генерал Мишич:

— Понимаю. Так же как вы понимаете, что Градженик и высоту восемьсот один необходимо сохранить. Больше мне вам сказать нечего.

Командир Дринской:

— Помогите мне хотя бы одним батальоном. Вы слышите? Вы слышите? Хотя бы одним батальоном.

Генерал Мишич:

— Я даже одной роты не могу вам прислать.

Командир Дринской:

— Возьмите у кого-нибудь. На сегодня.

Генерал Мишич:

— Взять у более слабого, чтоб отдать слабому? Алло, Смилянич! Алло, Дринская! Поручик, дайте мне Дринскую дивизию.

Командир Дринской:

— Пала высота восемьсот один. Сдан Градженик. Вы понимаете, генерал?

Генерал Мишич:

— Что будет с гукошскими позициями?

Командир Дринской:

— Там оказываем отчаянное сопротивление. Но ненадолго.

Генерал Мишич:

— Неужели сегодня вы больше ничего не в состоянии сделать. Почему так мало сделали сегодня, я спрашиваю вас, полковник?

Командир Дринской:

— Докладываю вам: мой четвертый полк разгромлен артиллерийским огнем. Разбит начисто.

Генерал Мишич:

— Необходимо вернуть Градженик и высоту восемьсот один.

Командир Дринской:

— С кем? С кем, скажите мне?

Генерал Мишич:

— Ведите в бой штабы. И ваш собственный. Вы меня слышите? За работу, полковник. Я прикажу Дунайской помочь вам… Соедините меня с командиром Дунайской дивизии первой очереди. Говорит Мишич. Алло, Кайафа, вы знаете, что случилось?

Командир Дунайской:

— Скверно. С Градженика атаковали мой Шильков гребень.

Генерал Мишич:

— Его тоже?

Командир Дунайской:

— Разбили мой девятый пехотный полк. Он рассыпался где-то в направлении Малого Сувобора. Я не знаю даже, где сейчас находится штаб полка.

Генерал Мишич:

— Соберите солдат и как хотите, любой ценой, верните Градженик и высоту восемьсот один. До наступления темноты. Да, да. Давайте не будем терять время и попусту тратить слова.

Воевода Путник:

— Я получил ваш доклад. Так, Мишич, оставаться не может. Учитывая положение обеих армий и Ужицкой группы, вам необходимо вернуть свои вчерашние позиции. Все, что вы потеряли.

Генерал Мишич:

— Я выполняю ваш приказ. Исполняю свое данное вчера слово. Но я не господь бог и не сатана, чтобы совершить невозможное. Люди дерутся из последних сил. Я приказал отправить в бой штабы.

Воевода Путник:

— Сербии всегда и везде приходилось рваться из последних сил. В этом ее судьба.

Генерал Мишич:

— Я не люблю выяснять отношения с историей. Особенно сегодня, на Сувоборе.

Воевода Путник:

— Но вы должны выяснять отношения с Верховным командованием.

Генерал Мишич

— Да, в этом моя судьба.

Воевода Путник:

— Тогда слушайте меня. Утрата нами вчерашних позиций приведет к отступлению Третьей армии. Тем самым под ударом окажется Вторая армия и разлетится весь наш центральный фронт. Развалится вся наша система обороны. И тогда падет Белград.

Генерал Мишич:

— Я вижу выход только в наступлении Второй и Третьей армий. Их пассивность поставила в отчаянное положение Первую армию.

Воевода Путник:

— Предпринимается все что можно, я сказал вам вчера. А вы постарайтесь всеми силами вернуть и удержать свои позиции. Прощайте.

Генерал Мишич:

— Я еще не все вам сказал.

Воевода Путник:

— Не нужно. Мы поняли друг друга.

Командир Дринской дивизии:

— Если существует ад, то он находится на Главице. По нас бьют со всех сторон. И с тыла.

Генерал Мишич:

— Как работает артиллерия Моравской?

Командир Дринской:

— Работает хорошо. Делает все, что может. Бьет, громит, но противник не жалеет своих людей. Он наступает непрерывно, волнами. Мой третий полк встречает их гранатами и штыками. Ординарец говорит мне, что кровь буквально течет рекой. Полк потерял половину состава. Долго не продержится. Его атакуют десять свежих батальонов.

Генерал Мишич:

— Я могу вас только умолять: держитесь, люди. Держитесь до ночи.

Командир Дунайской дивизии первой очереди:

— Докладываю, что я вернул высоту восемьсот один. Уничтожен полк противника.

Генерал Мишич:

— Где это произошло, Кайафа?

Командир Дунайской:

— Мы дали им прикурить на Безымянной горе. Надолго им запомнится этот сербский пригорочек.

Генерал Мишич:

— Да, Безымянная гора, поросшая можжевельником. Можжевельником и вереском… А верхушка лысая… Ну дай вам бог! Продолжайте в том же духе! Что сейчас у вас происходит?

Командир Дунайской:

— Продолжаю наступать к Добро-Полю.

Генерал Мишич:

— Ты можешь их рассеять? По горам, по долам… Держись опушки грабовых лесов.

Командир Дунайской:

— Только что черт своей рукой приподнял туман, и мне открылись наступающие колонны противника. От Добро-Поля по мне ведут сильный огонь. Второй полк залег. Я послал им на помощь девятый полк с Шилькова гребня. Пока успеха нет.

Генерал Мишич:

— Я вас плохо слышу, Кайафа. Снаряды рвутся на линии.

Командир Дунайской:

— Сегодня ночью сумею отыграться, господин генерал.

Генерал Мишич:

— Так действуйте, Кайафа! Действуйте ночью, мать их швабскую! Наша ночь на нашей земле. Мы свое и во тьме, и в тумане увидим.

Командир Дунайской:

— Сегодня ночью я верну Градженик и Добро-Поле.

Генерал Мишич:

— Как солдат вы в этом уверены? Как командир?

Командир Дунайской первой очереди:

— Буду стараться. Буду стараться. А там кто знает, что господь даст.

Генерал Мишич:

— Что у вас попы делают, Кайафа? Попы, попы! Алло! Пусть попы тоже свое дело делают… Дайте мне Дунайскую второй очереди. Командира дивизии. Говорит Мишич. Чем вы заняты, Васич? Почему не даете о себе знать?

Командир Дунайской второй очереди:

— Обороняю Бабину Главу, господин генерал.

Генерал Мишич:

— Высокая, граб, буки. Редкие… Но грабов достаточно, насколько я помню. Чего вам удалось добиться?

Командир Дунайской второй очереди:

— Мы выполнили ваш приказ. Но еле-еле. Мне докладывают, — что противник перегруппировывается для новой атаки… Если повторится то, что было сегодня, я не в состоянии…

Генерал Мишич:

— Градженик и Добро-Поле мы потеряли. Сейчас у вас очень серьезное положение.

Командир Дунайской второй очереди:

— По передвижению огня я понимаю, что — у меня горит правый фланг. Из-за тумана и снега ничего не видно.

Генерал Мишич:

— Градженик и Добро-Поле мы должны вернуть к ночи. С вашим участием. Возвращаю вам через Раяц второй пехотный полк. И пускайте в дело восьмой.

Командир Дунайской второй очереди:

— Перебрасывать полки с места на место через все эти овраги и ложбины, по такому снегу и морозу — значит, попусту тратить силы, господин генерал.

Генерал Мишич:

— Я вас плохо слышу.

Командир Дунайской:

— Отрезай уши, пришивай к заду, говорят в народе.

Генерал Мишич:

— Совершенно верно, полковник. Именно так я руковожу сегодня армией. Беру у слабого, чтобы помочь тому, кто еще слабее. У самого слабого забираю для сильного, которого вот-вот одолеют. С позиции, которая пока не подверглась атаке, я помогаю той, что разваливается. Той, что рушится, приказываю обороняться любой ценой. После неудачной контратаки приказываю ее повторить. Там, где бегут, приказываю перейти в контратаку. Вот так я сегодня командую, вы меня поняли, Васич?

Командир Дунайской второй очереди:

— Доложили, что началась новая атака на Бабину Главу.

Генерал Мишич:

— Ну, ну! Теперь поступайте, как я приказал: помните насчет ушей!

Командир Дринской первой очереди:

— Докладываю штабу армии: гукошские позиции мы удержали. Из последних, нечеловеческих сил. Третий полк штыками и гранатами отразил в темноте наступление трижды превосходящего числом противника. Батальоны по численности равны ротам. Полегли командиры и студенты. Много раненых. Тяжело. Кровью залиты склоны и вершины.

Генерал Мишич:

— Передайте солдатам мою глубокую благодарность за их отличные действия и незабываемый подвиг, совершенный сегодня во имя самого существования нашего народа. Слава и хвала всем.

Командир Дринской первой очереди:

— Что мне делать с тяжелоранеными, которые замерзают на снегу? Поднимается ветер, генерал.

Генерал Мишич:

— Не знаю, Смилянич… Говорит Первая армия, Мишич. Прошу к аппарату воеводу Путника. Хочу, чтобы он с должным вниманием меня выслушал. Как меня слышите?

Воевода Путник:

— У вас был тяжелый день?

Генерал Мишич:

— Самый тяжелый — его конец, воевода. С падением Градженика и высоты восемьсот один позиции армии в центре сильно прогнулись. Они обломились на кручах Сувобора и выгнулись к Сувоборскому гребню. Левый фланг армии глубоко отрублен, только что не отвалился. Сегодня досталось и правому, отставшему крылу. Гукошские позиции удалось сохранить благодаря таким жертвам, что лучше бы…

Воевода Путник:

— Этого и следовало ожидать. Точно в цель бьет Потиорек. Атакует основную нить коммуникаций армии через Больковцы и Горни-Милановац. Продолжайте.

Генерал Мишич:

— Впервые после переправы через Колубару противник ведет фронтальное наступление. Не обращая внимания на характер местности, на непогоду и естественные препятствия. Рвется вперед, несмотря на потери.

Воевода Путник:

— Какое дело Потиореку, что у него гибнут чехи, хорваты, боснийцы. Какое ему дело до мадьяр. Какое ему дело вообще до потерь. Он стремится к Дарданеллам.

Генерал Мишич:

— Он вступил в решающее сражение. Предпринимает ночные атаки. В темноте и метели.

Воевода Путник:

— Он очень торопится, и ему не хватает дня. Такая поспешность не говорит о силе. Шло бы у него ладно, не стал бы менять тактику.

Генерал Мишич:

— Я не уверен в этом, воевода. Противник превосходит нас во всех отношениях. Дальнейшая оборона теперешних наших позиций чревата опасными последствиями. И невозможна.

Воевода Путник:

— Я вчера сказал вам, что я думаю о подобной вашей стратегии.

Генерал Мишич:

— Помню, но повторяю: ваша точка зрения исключает инициативу, воевода. Она не содержит в себе никакого риска. Она пассивна. Не побуждает напрягать волю. Разъедает душу армии.

Воевода Путник:

— Эта точка зрения обусловлена потребностями нашей обороны. Смысл ее — в сохранении целостности всего нашего фронта, а не только одной его части. Сербию защитит не Первая армия, но все ее вооруженные силы в совокупности.

Генерал Мишич:

— Этому учат в военных академиях. А настоящую войну может выиграть даже один стрелок.

Воевода Путник:

— С тех пор как мы с вами знакомы, со времен вашего экзамена на чин капитана, вы все свои суждения непременно считали самыми важными. Поэтому и сейчас думаете только о фронте своей армии.

Генерал Мишич:

— Но по фронту моей армии Потиорек наносит удар самыми крупными силами. Если ему удастся выиграть здесь, значит, он сумел одержать наиболее важную победу. Потиорек не Наполеон. Однако…

Воевода Путник:

— Потиорек — обычный швабский дурак. Скоро об этом узнают даже темные сербские бабки. Продолжайте.

Генерал Мишич:

— Я докладываю Верховному командованию: моя армия разбросана по бесконечным оврагам, склонам, лощинам, вершинам. Солдаты разбрелись по горам. Нет ни сплошной линии обороны, ни стратегической системы. Маршруты частей пересекаются, и это рождает панику и растерянность. Солдаты это видят и считают, будто командование потеряло голову. Хаос и безнадежность охватили и штабы, и войска.

Воевода Путник:

— Это лишь означает, что необходимо маневрировать продуманно, Мишич. Выкладывайте до конца.

Генерал Мишич:

— Дальнейшая оборона существующих позиций и борьба за Сувоборский гребень ведут к крайнему истощению армии. Полная небоеспособность войск будет иметь место уже завтра, если противник примется атаковать с прежней интенсивностью. У армии не окажется сил, не только чтобы вырвать победу в наступлении — для этого наступления и победы у нее и сейчас нет ни дыхания, ни темпа, — но, я утверждаю, Первая армия не сумеет больше даже обороняться.

Воевода Путник:

— Вот о чем, Живоин Мишич, хочу я вас спросить; если б вы оказались сегодня здесь, у нас, а Бойович, будучи на вашем месте, говорил то, что говорите мне вы, как бы вы поступили?

Генерал Мишич:

— Я учел бы мнение Бойовича.

Воевода Путник:

— А после этого вам позвонили бы Степа, Штурм и Божанович, назвали бы вас ветреником и подали б в отставку со своих должностей командармов.

Генерал Мишич:

— В таком случае я бы принял их отставку.

Воевода Путник:

— На какой рубеж вы хотите отвести армию?

Генерал Мишич:

— Я предлагаю оставить на рассвете горную цепь по линии Сувобор — Раяц — Проструга и отойти на позиции перед Горни-Милановацем.

Воевода Путник:

— Опять как человек и солдат сербский я вам говорю… Ей-богу же, подумайте о целостности фронта и линии нашей обороны, о судьбе Третьей и Второй армий, задумайтесь об этом. Если вы отойдете, их фланги окажутся совершенно оголенными. Абсолютно голыми. Тогда лишатся смысла все наши усилия и все наши жертвы. А что будет с Ужицкой группой? У нее на плечах Потиорек за два дня доберется до Чачака. И на другой день нам придется оставить Белград. Что это у вас за самоубийственная стратегия, где ваша стратегическая логика, ну подумайте, Мишич?!

Генерал Мишич:

— Согласно моей стратегической логике, воевода, события ни в коем случае не развивались бы так, как вы утверждаете. Почему соседним армиям понадобилось бы отступить? Почему потребовалось бы оставлять Белград?

Воевода Путник:

— Ну а что было бы, Мишич?

Генерал Мишич:

— Мы создали бы крепкий, надежный фронт Первой армии, где она сумела бы отразить любое наступление и, выждав благоприятный момент, двинуться вперед. Противник же вынужден будет растянуть и разбросать свои войска по высокогорью, лишенному дорог, чтобы подтянуть артиллерию. Снег и мороз сожрали бы у него все силы, собранные для наступления. Иными словами, он попал бы к нам в ловушку и расчленение сил для него оказалось бы пагубным. Ударная мощь его резко бы сократилась. Возник бы моральный кризис.

Воевода Путник:

— Продолжайте, продолжайте.

Генерал Мишич:

— Что, разумеется, помогло бы нам на других участках фронта. Остальные армии укрепились бы и получили возможность ударить по растянутому и плохо прикрытому флангу противника. И такой удар Потиорек не сумел бы выдержать. Его разгром стал бы неминуем.

Воевода Путник:

— Все, что вы предлагаете, нереально, достойная поручика авантюра. Опасная оптимистическая комбинация, мой Мишич. Для осуществления подобного стратегического предприятия должен вмешаться сам господь бог, да еще не без помощи всех богинь вашей удачи вкупе с их сестрами-случайностями.

Генерал Мишич:

— Не понимаю вас совершенно.

Воевода Путник:

— Да, да, именно так. Только азартные игроки да совершенно отчаявшиеся люди могут и смеют питать надежду без всяких на то оснований, полагаясь на союзников — удачу и случай.

Генерал Мишич:

— А разве я, воевода, напоминаю вам впавшего в отчаянье человека или азартного игрока?

Воевода Путник:

— Вы старый солдат, Мишич, и негоже вам сейчас предаваться собственному тщеславию. Это приличествует поручикам на променаде с дамами. Слушайте меня, я не кончил. Пожалуйста, овладейте собой и подумайте трезво, что вы отлично умеете делать. Нам приходится считаться со временем. Нам нужно стремиться максимально обессилить противника и избежать его решающих ударов. У швабов земля горит под ногами. Русские спихивают их с Карпат. Наступление Балканской императорской армии провалилось. Теперь время работает на нас. Давайте разумно его использовать.

Генерал Мишич:

— Время никогда не работает на маленьких и слабых. Они сами должны работать и на себя, и на время.

Воевода Путник:

— Отоспитесь как следует, Мишич. Доброй ночи!

7

С позиций, которые вчера пришлось оставить без боя, всю ночь доносились хрюканье свиней, блеяние коз, мычание коров. Многие в роте Луки Бога считали, что это бродит по горам заблудившийся скот, который гнали убегавшие от неприятеля крестьяне, и вызывались разыскать его, чтобы после многих дней, проведенных на черствых галетах и черносливе, съесть кусок жареного или вареного мяса. Однако Лука Бог, устроившись с постовым в брошенной сторожке, не разрешал уходить с новых рубежей; он распорядился рыть окопы на Превин, не позволив даже подремать возле костров. Поутру ожидалось наступление больших сил противника по гребню Сувобора, и четвертый батальон окапывался, чтобы оказать должную встречу. А накануне Лука Бог с какой-то особенно горькой ожесточенностью клялся и грозил Ивану Катичу и Богдану Драговичу, что ни живым ни мертвым не уйдет с Превии.

Сыпал снег, было темно и хмуро, поскрипывали заступы; солдаты рыли окопы, сидя спали; взводные Богдан Драгович и Иван Катич будили уснувших, поторапливали копавших и вели разговор о тяжело раненном майоре Гавриле Станковиче: если подобные люди погибают, зачем тогда для Сербии такая победа? Иван утверждал, что поражение неизбежно; Богдан держал про себя аналогичный вывод.

На рассвете с неприятельской стороны опять донеслось хрюканье и петушиный крик.

— Братья, мы победим на Сувоборе! — громко и радостно воскликнул Савва Марич.

Солдаты молчали.

— Что случилось, Савва? — подошел к нему Иван.

— Швабы голодные, господин взводный!

— Откуда вы знаете?

— Вы слыхали хрюканье и кукареканье? Послушайте, как этот баран по-германски блеет.

— Ну и что?

— Это же не свиньи хрюкают, и не петухи кричат, и даже не баран блеет. И ввечеру не свиньи и не коровы голоса подавали. Это голодные швабы, господин взводный! Застряли у них обозы в снегу, сумки с провиантом пустые, вот они и кричат, скотину подманивают. Ищут, что бы заколоть для котла. Слушайте, слушайте! Разве ж это свинья или баран? Есть бог на небе, есть. Не помню я, чтоб до святого Николы такой снег выпадал. Надо же, именно в эти дни снега по пояс навалило.

Иван молчал; хрюканье и блеянье и ему казались подозрительными, хотя он не знал, какие на самом деле голоса у животных.

Измученные бессонницей, голодом, тяжелыми земляными работами, солдаты не придали значения наблюдениям и выводам Саввы Марича. К рассвету они вырыли свои норы и скрючились в них, надеясь чуть подремать. Иван Катич примостился возле Саввы и, накрывшись полотнищем палатки, уснул под тихий шорох падающего снега.

А когда рассвело, противник густой толпой без единого выстрела высинил Превию, очевидно уверенный, что сербы ночью отступили. Швабы просто-напросто пораньше встали и двинулись вперед вразброд, без всякого порядка, намереваясь занять еще один склон и тем самым подтвердить свой бесспорный захват Сувобора. Савва Марин первым их заметил: вражеские солдаты двигались вяло, неторопливо, запорошенные снегом, кашляя и переговариваясь между собой.

— Взводный, идут! — толкнул он Ивана.

Сбросив с головы палатку, Иван попытался встать на ноги.

— Где?

— Вон! Пятеро! Буди ребят! Подпустим ближе.

Через запотевшие стекла очков Иван смутно различал голубые фигуры, которые, покачиваясь из стороны в сторону, приближались к окопам. Он выбрался из окопа. С бьющимся сердцем переползал от солдата к солдату, будил их, тормошил, остерегал:

— Швабы! Смотри, вон! Бери на мушку, но не стреляй, пока не подам сигнала. Передай дальше.

Потом он вернулся к Савве Марину и прицелился в голубой призрак. По голубым призракам, не по людям — огонь. Вражеские солдаты остановились, словно вслушиваясь в завывания ветра. Может, о чем-то договаривались, однако в цепь не разворачивались. Оглядывались, видимо кого-то спрашивали. Или поджидали. Иван дрожал всем телом от мысли, что вот сейчас он будет стрелять по ним, как по мишени на учебном стрельбище; он может убить любого, кого выберет сам, чтобы убить. По его команде уложат по меньшей мере человек двадцать. Даже в своих «Истинах» не посмеет он записать, как однажды спозаранку на Сувоборской Превии, на торжественно белом снежном поле, по его команде было убито три десятка неприятельских солдат. Люди, люди. Ужасно. Но возможно. Его волновало это ощущение своей силы. И он испытывал еще какое-то чувство. Жуткое. Посмотрел на Савву Марича; тот прижался правой щекой к прикладу, и спокойствие, завладевшее им, концентрировалось в его лице. Это убежденность, а вовсе не ненависть, подумал Иван и вдруг почувствовал уверенность и силу через какой-то миг отдать команду. Он должен и может это сделать. За спиной у вражеских солдат, которые по-прежнему стояли, сбившись в кучу, раздался крик офицера:

— Вперед! Вперед! Вы даже ветра боитесь!

Настолько Иван понимал по-немецки, он не видел этого офицера, но хотел бы увидеть, хотел бы в него прицелиться. Солдаты толпой двинулись вперед. Медленно, нерешительно.

— Без команды не стрелять! — тихо произнес Иван, прижимаясь щекой к прикладу, в прорезь мушки он искал офицера, того, который не боится ветра, не боится обнаженной белизны Превии. Снег налипал на стекла очков, он почти ничего не видел, но именно в этого храбреца хотелось ему прицелиться; бесшумно подступившие вражеские солдаты представлялись ему голубыми и белыми пятнами, все менее напоминая людей. Нужно дождаться этого храбреца, которому не страшен даже ветер.

— Без команды не стрелять! — повторил он более твердо.

Богдан Драгович был ошарашен, ошеломлен тем, что может сейчас, не подвергаясь опасности, убить любого, кого захочет, из тех, кто медленно брел по склону Превии, уминая глубокий снег; его пугало, что ему придется убить человека, не оказывающего сопротивления, ничем не угрожающего лично ему, Богдану Драговичу; мушка его винтовки плясала, взгляд переходил с одного солдата на другого; он не знал, в кого целиться, кого убить. Он не видел лиц, не различал чинов; как среди них определить преступника, одного из тех, что убивают сербских стариков и детей, вешают крестьян, насилуют женщин: как узнать грабителя, захватчика, мародера? Того, что ранил майора Гаврилу Станковича, правдолюбца, давшего ему возможность искупить свою вину. Там в черной воронке, где он зарыдал от боли, непонятной боли по Гавриле Станковичу, для него началась другая война; эта война обрела гораздо более широкий и неизбежный смысл, более глубокий, чем все известные ему дотоле причины. Мушка остановилась и теперь подрагивала на огромной фигуре толстого солдата, голова которого была повязана черным деревенским платком. Украденным платком. Его он уложит, этого толстяка, наверняка он грабитель, наверняка гад, раз он такой жирный и нахальный — посмел повязать голову украденным у бедняка платком.

Залп взвода, которым командовал Иван, разорвал тишину, и подступавшие вражеские цепи поредели. Уцелевшие растерянно остановились, не понимая, откуда их накрыл огонь; только очень немногие упали в снег вслед за убитыми и ранеными.

Толстый солдат, повязанный черным деревенским платком, повернулся, чтобы бежать назад, но Богдан выстрелил прежде, чем он успел это сделать, и тот свалился в снег. Богдан послал и вторую пулю в черную тушу на снегу. Новый залп по команде Ивана настиг тех, кто, застряв в снегу, пытался прицелиться и выстрелить; а те, кого и на сей раз миновали пули, пытались бежать по глубокому снегу, выдирая из него ноги, точно они были связаны невидимыми веревками. Богдан уложил еще одного и бросил винтовку: будь сейчас ночь, убежал бы, зарылся бы в снег, чтобы не видеть, как на снегу чернеют убитые им люди. Зубы его выбивали дробь.

Без шинели, задыхаясь, прибежал Лука Бог, крикнул:

— Вперед! В атаку, матерь их швабскую! Зубами их рвать! Реки крови пустить!

Люди поднимались. И не особенно торопясь, с трудом шли по снегу, шли, чтобы прикончить оставшихся в живых врагов.

— Вы видите, какие они рыхлые? Слабее нас, что я вам говорил? — Лука Бог шел позади цепи, размахивая револьвером. — Если б каждая сербская рота уложила столько швабов, Потиорек через три дня смылся б из Валева! Вперед, вон к тому склону и вон той макушке! Трофеи после боя собирать, мать вашу воровскую! Дачич, нечего обшаривать покойников, живых догоняй!

Алекса Дачич не обращал внимания на вопли Луки Бога. Перебегая от трупа к трупу, он выворачивал сумки. Пустые. Пожрать нечего. Только у четвертого удалось ему обнаружить пайку хлеба, кисет с табаком и кофе.

На склоне Превии солдаты остановились, открыли стрельбу по обозу.

— Лошадей не бить! Только по людям! По людям! — орал Лука Бог.

Среди убитых, черневших на белоснежном склоне Превии, и встретились Иван с Богданом. Вглядывались друг в друга: убил? Молчали. Боялись признаться в содеянном. Богдан протянул Ивану половину сигареты; Иван прикурил от его огонька, впервые жадно, глубоко вдыхая дым. Они курили, молчали и смотрели, как солдаты наскоро обыскивали убитых врагов, стаскивая с них шинели и башмаки. Было тихо, наискось сыпал густой снег.

8

Тишину на Превии рассекла длинная очередь, испугавшая роту, поглощенную сбором трофеев и одежды с убитых: занятых поисками хлеба, табака, консервов босых и раздетых солдат устрашил пулемет. Точно застигнутые на месте преступления мелкие жулики, кинулись они врассыпную, в первое попавшееся укрытие, прижимались к покойникам, прятались за ними, поворачивали их набок, чтоб было надежней.

Иван с Богданом окапывались в снегу, чувствуя вину за эту внезапность, своего рода отмщение за легкую победу. Они не знали, что делать дальше; ждали команды Луки Бога, но тот не появлялся. Ниже них в снегу ликовал Савва Марич, никогда не заглядывавший в сумки и карманы погибших:

— Думать надо, дурни! У живого забирай, а усопшего не трогай! Погляжу-ка я, как вы теперь…

Пулемет на вершине умолк, расчет менял ленту. Затем продолжал бить, стоило кому-нибудь приподнять голову.

— Драговин, давай со своим взводом на этого гада! — закричал Лука Бог.

Богдан посмотрел на вершину, поросшую можжевельником и какими-то корявыми деревцами: склон метров триста, абсолютно голый, не укрыться. В глазах у него Иван увидел страх, щеки над вислыми усами заливала бледность.

— Хочешь, вместе пойдем? — предложил он, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Еще чего! Когда я пойду в атаку, ты с ведрами за водой сбегаешь! — рявкнул Богдан, натягивая шапку на самые брови; наряду с большой опасностью он чувствовал какой-то пьянящий восторг от вида чистого, белого пространства, волнение перед возможностью и неизвестностью подвига. — Первый взвод, цепью, ориентир — срезанная вершина! За мной! — крикнул он и попытался было броситься бегом, но, до пояса провалившись в сугроб, заметался, взрывая облако снега вокруг себя, и, наверное, поэтому пули миновали его, хотя густо роились над головой. Ложиться он не хотел: понимал, что Лука Бог, Иван и вся рота смотрят на него. Оглянувшись, увидел, что никто из солдат не последовал его примеру. Он звал их, угрожал. Они стреляли лежа, но не туда, куда было приказано. Кто-то крикнул:

— Ложись, взводный! — Богдан упал в снег и только тогда увидел, как со склона Превии, оттуда, где совсем недавно исчезли остатки расстреляной цепи противника, выползла плотная, длинная колонна, открывшая на ходу огонь.

— Залпом! Залпом! — раздавался издали голос Луки Бога.

— Вперед! — закричал и поднялся Богдан.

Противник залег, не прекращая огня.

— Вершинка тебе не Вена, студент! Короны там не найдешь! — крикнул Алекса Дачич.

Богдан оглянулся — солдаты лежали. Тогда он встал на колено, потом, распластавшись на земле, принялся стрелять не целясь: почему ему не нравится этот бунтующий и дерзкий парень? Ведь именно такой должен был бы прийтись ему по душе. На Бачинаце, когда их знакомил Лука Бог, он единственный среди всех улыбался. Проявил свою непокорность и превосходство. Он храбрый, пожалуй, самый храбрый во взводе. Но всегда он торгует, продает табак, хлеб, ракию; чуть устанавливается затишье, отправляется по окопам предлагать свой товар — совсем как на базаре. «Ты не боишься, Дачич, что твой капитал к швабам попадет? Как ты можешь брать деньги у своих голодных товарищей за хлеб, который ты украл или взял у мертвого?» — с горечью спросил его вчера Богдан. И с каким же презрением тот ухмыльнулся ему в ответ! «Когда цари грабят и отбирают друг у друга целые страны, почему же мне, поденщику из Прерова, не разжиться лишним динаром в окопах. Я ведь не граблю, господин студент». — «Зачем тебе деньги, если в следующую минуту ты можешь погибнуть?» — «Если меня прикончат, то пусть хоть корысть в монете найдут, коли нет у меня шинели. Чтоб не думали швабы, будто все сербы нищие и голь перекатная!»

Богдан зарывался глубже в снег. Алекса Дачич кричал ему что-то неприятное, неразличимое сквозь пальбу. Нужно завоевать его уважение и любовь. До Бачинаца ничто его так не радовало, как уважение противника и тех, кто его не любил. Неужели теперь это перестало для него что-либо значить? Он прицеливался, продолжал стрелять.

Иван вновь оказался рядом с Саввой Маричем, который перебежал к нему, когда противник накрыл своими голубыми шинелями белую ослепительную пелену Превин. Он стрелял и, перезаряжая винтовку, всякий раз оборачивался к Савве Маричу, который сосредоточенно, ровными, размеренными движениями, долго спокойно прицеливался и не спеша нажимал на спусковой крючок; он экономил боезапас, серьезно делал свое ратное дело. Иван пытался подражать ему, сознавая, что это плохо удается, и больше не ощущал того страха, который мутил ему мозги, сжимал сердце, связывал по рукам и ногам.

9

Генерал Мишич:

— Как провели ночь, Кайафа?

Командир Дунайской первой очереди:

— Время от времени отбивая атаки пехоты. Всю ночь, генерал.

Генерал Мишич

— Хотя бы одному батальону удалось переночевать в тепле?

Командир Дунайской первой очереди:

— Разве если кто сумел найти загон или хлев вблизи огневой позиции. Утешительно то, что и швабы сегодня ночью глаз не сомкнули. Спозаранку лезут.

Генерал Мишич:

— Нужно обязательно приготовить солдатам что-нибудь горячее на завтрак. И не забывайте о моем вчерашнем распоряжении: ваша вера должна быть крепче веры противника!.. Пожалуйста, Дринскую дайте!

Командир Дринской первой очереди:

— Докладываю, что я отказался от предполагаемого намерения атаковать. На рассвете третий полк в беспорядке оставил Забран. Противник в шесть часов атаковал Дринскую дивизию по всему фронту. Да, по всему. Простите, я охрип. Простыл.

Генерал Мишич:

— Поддерживайте связь и взаимодействуйте с Моравской и Тимокской дивизиями. И пейте горячий липовый чай. И побольше туда сахара. Не забывайте: вера в себя остается нашим единственным резервом и на сегодня… Дайте мне Дунайскую второй очереди.

Командир Дунайской дивизии второй очереди:

— Они перешли в наступление на заре. Яростно. Намерения вполне определенные. Пленные нам не нужны, разгадывать нечего. Бабину Главу долго удержать не сумеем. У меня пока все.

Генерал Мишич:

— На рассвете противник атаковал наши позиции по всему фронту. Фронту всей армии. Слышите, как клокочет и гудит Сувобор? Потиорек решил сбросить нас с Сувоборского гребня. А Бабину Главу ни за что не отдавайте до ночи, Васич. Приказываю вам: верьте в солдат! Больше верьте, говорю… Алло, Моравская!

Командир Моравской дивизии:

— Пехота противника наступает густыми цепями. Артиллерия бьет прицельно и непрерывно. Наши контратаки отбиты. Я не в состоянии выполнять вчерашние и поступившие сегодня ночью приказания.

Генерал Мишич:

— Вы должны выдержать. Должны. Поймите это слово до конца, полностью. Должны.

Командир Моравской:

— Я не понимаю приказания.

Генерал Мишич:

— Я более вас ненавижу подобные приказы. Но вы должны. И верьте. Я приказываю вам: верьте в себя и в бога. От вас зависит судьба левого фланга Третьей армии. Вы слышите? Эта несчастная Тимокская повернула спину.

Командир Дунайской первой очереди:

— Я отброшен к Малому Сувобору и Шильковой Косе.

Генерал Мишич:

— Остановитесь! Вы не смеете оставить больше ни одного бука на Шильковой Косе. Ни одного куста!

Командир Дунайской первой очереди:

— Они наступают тремя колоннами. Толпой. Ничего не могу поделать.

Генерал Мишич:

— Они тоже смертные. Пули их тоже берут. Можно их бить, можно, Кайафа!

Командир Дунайской:

— С Градженика и Черного Верха сокрушительно бьет артиллерия.

Генерал Мишич:

— Подпустите пехоту поближе и действуйте штыками и гранатами. Долго им не выдержать. Посылаю вам взвод горных орудий Данглиса. Сейчас вам поможет Дунайская второй очереди… Прошу Васича. Что у вас?

Командир Дунайской второй очереди:

— Кое-как противостоим удару на левом фланге. Еле-еле, но долго не выдержим.

Генерал Мишич:

— Вы должны сейчас помочь своими атаками Дунайской первой. Кайафе тяжело. Я говорю, помогите ему!

Командир Дринской первой очереди:

— Почти начисто уничтожен мой шестой полк. Ничего не сделаешь. Осталось не более шестисот штыков. Шестисот, говорю. Нас громит артиллерия с Лисины. Перекрестным огнем бьет. И третий полк несет огромные потери. Я приказал отступить на линию Голубац — Клача. Клача, говорю.

Генерал Мишич:

— Неужели ничего другого вы не сумели сделать?

Командир Дринской первой очереди:

— Абсолютно ничего.

Командир Дунайской первой очереди:

— У меня опять отобрали высоту восемьсот один. Войск на Раяце недостаточно, чтоб прикрыть меня с фланга и обеспечить отступление к Проструге. Я не могу отразить удар с Раяца. Решительно вам говорю: не могу!

Генерал Мишич:

— А что вы можете? Слышите? Сувобор разваливается.

Кайафа:

— Пусть удар с Раяца принимает Моравская.

Генерал Мишич:

— Моравскую скинули на Лисине и Редки-Буков. Она поспеть к Проструге никак не сможет. Вы с Васичем лично отвечаете за оборону Сувобора и Раяца. Вы оба! Иного выхода у меня нет. Я все сказал!

Васич:

— Атакованы Поды. Противник просачивается между Бабиной Главой и Равна-Горой. Одна колонна спускается вдоль по Дичине к Коштуничам. Состояние моей дивизии жуткое.

Генерал Мишич:

— Неужто к Коштуничам? А что вы делаете, господи, Васич?

Васич:

— Я приказал восьмому и восемнадцатому полкам закрыть прорыв на Равна-Горе. Я атаковал их и на Дичине.

Генерал Мишич:

— И каков результат? Алло, Васич, что получилось?.. Что ты говоришь, Кайафа?

Кайафа:

— Я не удержал Шилькову Косу. Не смог, генерал. Мой правый фланг раздавлен.

Генерал Мишич:

— Я не желаю слышать из уст своих командиров слова «раздавлен, смят, ужасно, отчаянно, катастрофично». Кайафа! Алло! Нельзя так просто уничтожить целый народ и армию. Не поддается человек. Даже самому господу богу. Ты меня слышишь, Кайафа?

Кайафа:

— А если силы неравноценны, если у человека нет больше мочи защищаться?

Генерал Мишич:

— Мы всегда равны в борьбе за существование. У человека всегда есть сила защищаться, слышишь, Кайафа? Всегда.

Кайафа:

— Вокруг рвутся снаряды. Я не слышу больше самого себя.

Генерал Мишич:

— Остановите прорыв. Нас охватывают и сжимают. У нас есть только один путь к отступлению. Я сказал: вы несете личную ответственность. Именно вы! Больше некому, слышите, Кайафа!

Кайафа:

— Сделаю все, что смогу. Более того не сумею, генерал.

Генерал Мишич:

— Сделайте то, что считаете невозможным, полковник… Я вас слушаю, Васич.

Васич:

— Мы потеряли Бабину Главу.

Генерал Мишич:

— Лучше бы мы потеряли твою голову!

Васич:

— Я вас не слышу.

Генерал Мишич:

— Тогда, значит, мы потеряли Сувобор.

Васич:

— Пока мы удерживаемся на Молитвах.

Генерал Мишич:

— Как это «пока»? Почему «пока»? На Молитвах вы будете держаться, пока я не прикажу поступить иначе. Соберите войска на Молитвах.

Васич:

— Перевалы, ущелья и гребни вконец раскромсали мою дивизию. Двух батальонов не собрать.

Генерал Мишич:

— Это вам кажется оттого, что вы смотрите на карту. Жизнь не защитишь, глядя на карту, Васич. Отечества и свободы нет на карте. Еще на экзамене в Генеральном штабе вы должны были знать свою родину, как собственный дом и собственную жену.

Васич:

— Спасибо за урок географии, генерал. Только моя дивизия не заблудилась на Сувоборе, ее растерзали горы и противник. Меня долбит целый корпус.

Генерал Мишич:

— Слушайте меня. Если мы немедленно не улучшим свое положение и противник закрепится на сувоборском водоразделе, можете считать себя окруженным и пойманным за шиворот. Между нами и Ужицкой группой зияет пустота. Там швабы сумеют пройти маршевыми колоннами, понимаете? Вы должны сегодня защитить Сувобор, Васич.

Васич:

— Я вас спрашиваю, как? С кем? Вы меня слышите, чем?

Генерал Мишич:

— Своей головой полковник!

Васич:

— Моей головой Сувобор не защитишь, генерал!

Генерал Мишич:

— И твоей головой должно защитить Сувобор, Милош Васич! Остальное я выскажу, когда положу трубку.

Кайафа:

— Вы знаете, господин генерал, я не отказываюсь от своих слов и не боюсь за свои решения.

Генерал Мишич:

— Я не обязан все выслушивать, полковник.

Кайафа:

— А я обязан доложить вам: даже если сегодня я сумею удержать Раяц, завтра я буду вынужден его оставить. Вот так.

Генерал Мишич:

— Ну раз уж сегодня мы начали воевать между собой, то вот что я вам скажу: и полицейские, и дорожники выполняют свои обязанности во имя отечества. За исполнение своих обязанностей полагается жалованье. Слышите?

Кайафа:

— Я не ради жалованья, но ради чести следую военной присяге, генерал.

Генерал Мишич:

— Военная присяга существует не для того, чтобы ей следовать в казарме и в мирных условиях, полковник. Мы, солдаты, приняли ее во имя одного-единственного дня. Одного часа. Одного мгновения, которое нас ожидает. Это женщине всегда нужна верность. А родине она нужна только однажды, но до конца. Наступил такой час. Вы меня слышите, Кайафа?

Кайафа:

— Неужели для обороны Сувобора у командующего армией не найдется другого распоряжения? Если вы меня вдохновляете присягой, чем я могу вдохновить своих солдат?

Генерал Мишич:

— У меня нет армейских резервов, чтобы дать их вам на Раяц. Я использую свое последнее право командующего: напоминаю вам о военной присяге. Воспользуйтесь и вы этим своим правом. И сообщите, когда сумеете сделать что-нибудь хорошее.

Начальник штаба армии Хаджич:

— Два сообщения от Верховного командования. Во время наступления, предпринятого сегодня утром и в первой половине дня, Обреновацкая группа и Вторая армия понесли большие потери. Не добившись никакого успеха. Третья армия не выдержала удара. Левый ее фланг поспешно отступил в полном беспорядке. От нас требуют срочной помощи.

Генерал Мишич:

— Ответьте, что я могу прислать им вестовых и своего ординарца Драгутина Рекалича. Что с наступлением Ужицкой группы? Сумеет ли она помочь нам, чтобы не подвергся окружению наш левый фланг?

Хаджич:

— Об этом ничего не сообщают, господин генерал. Мне думается, особенно рассчитывать на их наступление у Зайчицы не приходится.

Генерал Мишич:

— Черногорцы попытаться не могут?

Хаджич:

— Верховное командование переслало нам телеграмму генерала Янковича из Цетиня. Противник в течение всего дня атаковал сектор Вихра — Врановина — Варда. Атаки отражены. За четыре дня противник потерял около шестисот человек убитыми и ранеными. Для наступления у черногорцев нет сил.

Генерал Мишич:

— До ночи от меня больше не будет приказов. Я угрожал командирам дивизий и призывал их к исполнению воинской присяги. Командиры дивизий сделают то же самое в отношении командиров полков, а те в отношении командиров батальонов. А командиры батальонов не осмелятся пригрозить командирам рот. И здесь конец моей власти. Остаются еще полевые суды.

Хаджич:

— Командиры полков тоже не осмелятся угрожать. В некоторых частях сегодня имели место столкновения между солдатами и офицерами и перестрелка. Из Милановаца и Чачака передают, что толпы дезертиров спускаются с гор. Многие сдаются в плен. Сдался целый батальон вместе с шестью офицерами.

Генерал Мишич:

— В Первой армии перебежчиков и дезертиров нет, полковник. Это отчаявшиеся, несчастные люди, но вовсе не перебежчики и не дезертиры. Не обессудьте, я на вас не кричу. Потребуйте немедленно сведений из штабов дивизий, допрошены ли сегодняшние пленные, усталые ли они и голодны ли? Достаточно ли у них боеприпасов? Есть ли резервы у наступающих частей?

Люба Милич:

— Положение Моравской дивизии, господин генерал, стало невыносимым. Крошат последние опорные пункты.

Генерал Мишич:

— Неужели вы полагаете, что положение Первой армии, которой, как вы знаете, командую я, лучше и благоприятнее? Не думаете ли вы, что положение всей сербской армии лучше положения вашей дивизии, полковник?

Люба Милич:

— Я несу ответственность за Моравскую дивизию второй очереди, а не за Первую армию и не за все сербские вооруженные силы, господин генерал. Я говорю и действую в пределах своей компетенции и обязанностей. И, поверьте, сил.

Генерал Мишич:

— За дивизию вы несете ответственность, пока она находится в казармах или участвует в параде. А коль скоро речь идет о самом существовании народа, то вы, Люба Милич, отвечаете за все, что произошло от падения Косова до потери Миловаца и Гукоша. И за все, что произойдет от Гукоша до Сегедина и Загреба. До наступления великой тишины. Вы слышите? Нет, не потому, что вы полковник. Но потому, что вы мужчина, серб. Да, вот так. А когда смеркнется, когда противник больше не будет видеть вас в прицельные приспособления, вы оттянете свои войска на линию Плоче — Саставцы — Честы-Буки.

Люба Милич:

— А орудия? По какой дороге до Честы-Буков? Я не вижу на карте туда дороги. Там непроходимое место.

Генерал Мишич:

— При чем тут карта! Вся страна у нас — только шаг сделать и руку протянуть. Повсюду можно пройти и до всего дотянуться. Непроходимых мест нет. Слышите? Где человек не ходил, ходила скотина, где ее не было — лесные звери. Теперь нам нужно пройти по их следам. Защищать все, что наше. Каждое растение, каждую зверюшку. Свой собственный след защищать.

Милош Васич:

— Все мои усилия тщетны. Дивизия разваливается. Остатки одного полка в беспорядке кинулись на Парлоги и Равни-Гай.

Генерал Мишич:

— Ну и что? Ожидаете соболезнований? Как же дальнейшие усилия?

Милош Васич:

— Я ожидаю понимания командующего армией, господин генерал. А усилия продолжаем прилагать силой предсмертного стона. Умирающие царапают ногтями землю. То есть снег.

Генерал Мишич:

— Пусть царапают не снег, а физиономию своего противника. Хотя бы этого добейтесь. Царапайте его!

Васич:

— Я приказал отступать, и отступление началось. Иначе я поступить не мог.

Генерал Мишич:

— Откуда у вас столько разума, полковник, чтобы безошибочно спасать свою задницу? Вы не можете забыть те времена, когда были министром. И вкручиваете мозги командованию армии. Ну а вы, Хаджич, о какой беде вы мне не сказали? Почему плачете?

Хаджич:

— Произошло большое несчастье, господин генерал. Десять минут назад Живко Павлович сообщил из Верховного командования, что полученные снаряды непригодны для наших орудий.

Генерал Мишич:

— Почему непригодны? Ведь известен же калибр наших орудий, господи милосердный!

Хаджич:

— Да, известен. Но из Франции поступили снаряды на два с половиной миллиметра больше калибра наших орудий. Они непригодны. Невиданный саботаж! Позор! Союзники на нас наплевали. Сербию принесли в жертву. Зайдите ко мне в отдел, господин генерал, посмотрите, как рыдают офицеры. Герои рыдают. И телефонисты тоже.

Генерал Мишич:

— Идемте к вам, Хаджич… Помогай вам бог, герои! Вольно! Поднимите глаза. Дети мои, ничего они нам сделать не смогут. Никто.

10

В течение дня не удалось спустить с Превии ни одного раненого; предпринятые две-три попытки решительно пресекались неприятельскими пулеметчиками. Солдаты молили бога, чтобы он наслал туман, метель, темноту. Туман заполнил ложбины, оставив обозримыми возвышенности. Превия стояла снежно-белая, испещренная телами мертвых и раненых, по которым не переставая бил с вершины пулемет.

Лишь с наступлением ночи рота, подобрав раненых, сумела отойти к окопам на верхнем гребне Превии; при этом пулемет ранил еще двоих; Богдан с Иваном спустились к сторожке, чтобы доложить Луке Богу: за день потеряли пятнадцать человек.

— Зато мы победили, студентики! Победили! Только что здесь был связной командира восьмого полка и передал мне его благодарность. Нас представят к награде. Перед строем полка зачитают благодарность нашей роте. В дивизии. И генерал Мишич узнает о нашей победе. — Лука Бог радовался: впервые он напился по случаю победы.

— Где мы спать будем? — хмуро спросил Иван, непонимая, в чем заключалась победа и ее столь важное значение; он злился, веселость командира его оскорбляла.

— Здесь, где мы стояли днем. Здесь, на Превии, — Австрия, господа студентики. Раненых отправить в полковой лазарет. А мы завтра положим еще один батальон швабов. Вы дожили, и командир полка доверил вам честь до завтрашнего вечера оборонять Превию. От этого зависит судьба дивизии. От судьбы нашей дивизии зависит судьба Первой армии и Ужицкой группы. От Превии зависит оборона Шумадии, Поморавья, Сербии! На Превии, Катич, тебе и родина, и Австрия! Зубами будем драться. Кровь рекой потечет.

— До завтрашнего вечера под огнем этого пулемета? — горестно воскликнул Иван.

— Чего ж такого? Или тебе захотелось под бабушкину юбку забраться, маменькин сынок? Марш в окопы! Драгович, получен мешок галет и полмешка луку. Пришли солдат и раздели на ужин.

Они молча вышли из сторожки, молча стали подниматься на Превию. Богдан с грустью вспоминал майора Гаврилу Станковича; Иван утешал себя тем, что на войне есть и такие люди, как Савва Марич. Пулемет с вершины через продолжительные равномерные паузы бил короткими очередями. Когда он молчал, над Сувобором воцарялась тишина. Тишина, таившая угрозу.

— Куда же ты девался, господин взводный? Или вы порешили, чтоб всем нам тут подыхать от мороза? — Алекса Дачич встретил Богдана перед окопами.

— Ничего мы не порешили. Мы только выполняем приказ, Дачич! — несколько растерянно возразил ему Богдан, не видя лица солдата.

Еще несколько человек выпрыгнули из окопа:

— Почему не отходим? Батальон ушел, нигде ни живой души, ни одной винтовки не слышно. Мы одни в этой пустыне. Что будет, когда рассветет?

Богдана напугали их крики. Неужели ему не удержать солдат? Что делать?

— Ребята, хлеб получили, — в крик сорвался он. — Дачич, ступай в сторожку и тащи мешок галет. — Украдет, мелькнула мысль. — Нет, погоди. Пусть Лазич пойдет. Подождите, сейчас я вам все объясню. Командир полка приказал нам оборонять Превию. Мы прикрываем полк и всю дивизию. Превия очень важный пункт.

— Пускай этот кровопиец Лука Бог сам прикрывает дивизию, вместе с вами, унтерами. Когда рассветет, пулемет нам всем башку просверлит. Слышишь, как стучит? И померзнем в снегу за ночь.

— Я с вами буду.

— Больно важно, что ты с нами будешь!

— Что ты сказал, Дачич?

— То, что ты слышал, студент!

— Марш в окоп! В окоп, Дачич! В окоп, я приказываю, золоторотец! — Богдан задохнулся от ярости.

Ворча и ругаясь, солдаты неохотно спускались обратно в свои норы, в снег, а Богдан, стыдясь своего крика, в полном отчаянии сел на снег и закурил. Если б два дня назад кто-нибудь сказал ему, что он станет так орать на своих солдат и называть их золоторотцами, он отвесил бы тому пощечину. Откуда в нем такая ярость против этих несчастных, против их скромного, вполне по-человечески оправданного бунта? Если он не сложит голову в течение месяца, что останется от его взглядов и принципов?

Пулемет сверху бил трассирующими пулями.

Между тем Алекса Дачич полз по снегу от солдата к солдату и внушал:

— Люди, братья, пошли к сторожке и все выскажем этому кровопийце. Студенты — придурки настоящие, с ними толковать нечего. Их не уговоришь. У них в балде бумажки вместо мозгов. Хватили их разок по калгану, никак они в себя прийти не могут, хотят, чтоб мы все тут подохли. Надо Луку Бога за глотку схватить.

— Кто ж его за глотку схватит! Гад он. Смываться отсюда нужно, пока не поздно, вот что.

— Я не побегу. Надо воевать.

— За что воевать? С кем? Через три дня нашей роты и в помине не будет!

— Не горлань, дурень, взводный услышит. Немец долго не выдержит. Замерзла у него задница на Сувоборе. Сумки вон у них пустые, сам видел. Обозы застряли.

— Наш обоз у самого Валева застрял! А у них обойдется, не беспокойся. Империя их прокормит.

— Чего ж тогда они вчера хрюкали свиньями и мемекали баранами? Сретен, давай-ка мы с тобой покричим нашему Богу.

— А что было б, если б нашего Бога нынче в потемках волки съели?

— Вот и я о том же. Давай поклянемся, и пусть он катится к той самой маме. Лучше пусть его башка отвалится — у него ведь ни кола, ни двора. Чем наших три десятка дворов опустеет.

— Верно, Влайко. Головы нам не сносить, если тут останемся.

— Пусть лучше ему головы не сносить. Только сперва поклянемся, чтоб предателя не было.

Алекса слушал, колебался, согласия не давал:

— Братья, не могу я. Верно, кровопийца он, однако ж сербский офицер как-никак.

— Плевал я на такого офицера. У нас дома пустые останутся да дети сироты.

— Негоже, люди, друг друга истреблять. Скотина он, точно, но серб же. Надо пригрозить, припугнуть его!

— Как бы не так, напугаешь ты его, дурень бестолковый!

— Погодите, люди. Давайте еще разок попробуем. Взводный Катич добряк и честный парень. Поднажмем на него, пусть к командиру сходит. Отец у него — Вукашин Катич, ничего ему Лука Бог не посмеет…

Богдан Драгович заметил возбуждение солдат. Они правы. Их надо понять, и только с ними можно умирать. Всегда быть с ними. Он решил сам сходить в сторожку, чтоб убедить ротного отвести солдат с Превии. Или хотя бы спуститься в овраг, разложить костры.

Лука Бог, в накинутой шинели, сидел у огня, прикладываясь к фляжке и пошучивая с вестовым, который готовил ему тюрю на ужин; Богдана встретил весело:

— Добро пожаловать, студентик. Присаживайся, мне как раз поговорить охота. Ну-ка, прими!

— Я не пью, спасибо.

— Ты еще не пьешь? Через неделю начнешь пить, голову ставлю.

— Не думаю, — оборвал его Богдан. — Я пришел для того, чтобы ознакомить вас с кое-какими фактами.

— Слушай, у тебя здорово получилось это наблюдение с дерева. Я б на тот бук не полез. Ей-богу. Честное слово офицера.

— Вы великодушны, господин подпоручик. Я очень ценю это в вас. — Он заметил — офицер ухмылялся. Сперва надо поближе сойтись с ним, не в лоб же говорить об отступлении с Превии. Пулемет с вершины напоминал о себе короткими очередями.

— Откуда вы родом, господин подпоручик?

— Вероятно, от матери.

— Это хорошо.

— Конечно, если мать не курва.

— Вы кадровый офицер, подпоручик?

— Я, мой Студентик, родился офицером. Сразу, как мать от груди отняла, препоясал себя саблей. А чуть позже натянул мундир. — Уже без улыбки он, прищурившись, смотрел на Богдана и кивал головой.

— Что вы предпочитаете — саблю или свободу? — Богдан пытался шутить, хотя спина и ноги у него уже леденели.

Лука Бог нахмурился.

— Какая свобода! Почему офицер должен предпочитать свободу? Кто любит свободу, тот не идет в казармы и не поступает на службу, чтоб тебя болванили и ты других болванил.

Вестовой помешивал тюрю и дул на кипящую ракию, непроницаемо серьезный, точно делал самое важное на свете дело. В сторожку с сорванными дверьми заползали сумерки и туман. Тишину, подчиняясь каким-то своим капризам, раскалывал пулемет. Богдан терзался, подыскивая неоспоримые доводы для разговора об отступлении, и притворялся, будто с полным вниманием слушает внезапно вспыхнувшую исповедь Луки Бога.

— Я люблю побеждать, студентик. В казармах, на действительной я всех под себя подминал. Умных, богатых, красивых, испорченных… Всех! Всех, кто находился под моим командованием, я побеждал, когда мне этого хотелось. А на войне я побеждаю генералов, царей, государства! Догадываешься, в чем дело: это я уже победил Турцию и Болгарию. Я, я. Разве Путник и Степа больше меня сделали для победы? Пока идет война и льется кровь, заслуги у нас равные. А представь себе, что значит победить Австрию и германскую империю, представь тот день, когда и на Теразиях будут коло водить по швабским знаменам.

— Вы слышите, как пулемет бьет, подпоручик? Вы понимаете, что с рассветом он добьет нашу роту?

— Какой там пулемет! Видишь ли, студентик, ты читал, наверное, о том, что сделалось с первым Адамом, когда он отведал яблоко Евы, курвина ее порода? И что ему понадобилось из-за одного червивого яблока терять доверие бога? Как бы сейчас люди наслаждались в Эдеме… Ни тебе швабов, ни голода, ни вшей, ни снега… Вечная весна и осень… И теперь кто-то должен пожалеть нас из-за того, что мы страдаем и деремся. Да понимаешь ли ты, мы вечный рай прогудели из-за одного-единственного гнилого яблока. Какая вошь и букашка на земле еще б так поступила, кроме человека?

Богдан начал внимательнее вслушиваться; Лука Бог под хмельком рассуждал вдохновенно и убежденно: человек вполне справедливо осужден на вечные муки, он ничуть не заслуживает сочувствия.

В дверях сторожки встал Иван Катич и, не скрывая своего раздражения, крикнул:

— Вы здесь греетесь, а наверху солдаты мерзнут!

Волнуются, разбегутся все!

— Тех, кто волнуется, ты немедля свяжи и доставь ко мне! Чего ждешь, свяжи и приведи, — строго ответил ему Лука Бог.

— Сами вяжите, я не стану!

— Что ты сказал, студентик? Бунтуешь, студентик? — Скинув шинель, подпоручик угрожающе встал.

Охваченный стыдом оттого, что Иван застал его за приватной беседой с командиром, и опасаясь, как бы тот не влепил Ивану оплеуху, Богдан прыгнул через костер и, прикрыв собой Ивана, повысил голос:

— Иван прав! Вы, подпоручик, не знаете, что говорят солдаты! Я полагаю, бессмысленно жертвовать остатками нашей роты.

— Марш отсюда! Вон! Мать вашу…

Оскорбленные и униженные, вышли они в студеную ночь, шли медленно, с трудом преодолевая глубокий снег; когда пулемет умолк и мрак сгустился в тишину, Богдан хрипло, срывающимся голосом произнес:

— Постой, Иван. Я хочу тебе кое-что сказать. Ты знаешь, я считал, будто немного знаю о том, что такое война и что такое люди. И разделял их в основном на несчастных и злых. Что я собой представляю и мой образ мыслей ты знаешь. Сейчас я не вижу ни несчастных, ни злых, все перепуталось. Ничего больше я в людях не понимаю. После вот этого разговора. Не понимаю, что такое этот Лука Бог. Не понимаю уже, что такое я сам и кем стану завтра…

— А я, напротив, начинаю постигать и людей, и войну. Я стану мудрецом, если год провоюю, — едко и мстительно возразил Иван.

Они не видели лиц друг друга, хотя оба этого хотели, потому что чувствовали: сейчас они бы узрели незнакомый, подлинный облик друг друга. Без единого слова разошлись они к своим взводам; удаляясь во тьме, каждый слушал шаги другого по начавшему образовываться насту.

Богдан не успел разыскать свое укрытие, как над головой у него пропели пули: этот пулемет на вершине вдруг оскорбил его, унизил, словно кто-то дал ему пощечину или плюнул в лицо. Это уже не вид оружия, а проявление некоей всемогущей власти над людьми. Самодурство, наказывающее и унижающее по своей прихоти, — это и есть Австрия. Будь среди сербов на Превии воистину храбрый и гордый человек, он бы под покровом ночи сумел уничтожить это чудовище. Богдан поудобней устроился на дне окопчика, втянув голову в воротник шинели, но глаз не закрывал; он вглядывался в круговерть мрака, слушал, как кашляли и ворчали рядом солдаты.

В Крагуеваце, когда он сидел в пустом вагоне и плакал о Наталии, он был убежден, что случилось самое большое несчастье, какое могло с ним произойти в эти дни; на Бачинаце, когда, испугавшись смерти, он зарылся в камни, он всеми порами кожи ощутил свое ничтожество; он не понимал боли унижения, пока Лука Бог не сказал ему прямо: «Отойди, от тебя смердит»; в воронке, где снаряд разорвал вестового и ранил майора Гаврилу Станковича, он до конца постиг глубину несправедливости и мстительности войны; сегодня утром он не удивился тому, как легко убить человека — вовсе незнакомого, неведомого парня можно прикончить только за то, что он повязал голову от мороза черным крестьянским платком; вечером он доказал, что может быть жестоким с солдатами, как Лука Бог; а сам этот казарменный кровосос, пустозвон, которому не надобна свобода, но лишь униженно склоненные выи и поверженные люди, как никто дотоле смутил его своими поисками смысла в совершенном Адамом грехе. И Иван Катич, поступивший сегодня так, как до Бачинаца поступал он сам, Богдан Драгович… Что ожидает его завтра? Он смотрел на бруствер окопа. Его ждет пулемет на вершине. Будет ли конец у этой ночи? Зубы выбивали дрожь не только от стужи.

— Взводный! Где вы, взводный?

— Ты кто? Что случилось? — Богдан с трудом выпрямил окоченевшие, затекшие ноги.

— Это я, вестовой, Милован. Убили командира!

Богдана как подбросило:

— Что ты сказал? Кто убил?

— Я в лесок отошел за дровишками, тут винтовка и стукнула. Я подумал было, он сам палит, для забавы. Приношу дрова и вижу: он лежит у огня, пуля разнесла лоб. И никого нету.

Богдан дрожал всем телом, не веря, не понимая.

— Кому ты еще сказал?

— Только тебе. Ступай сам, погляди.

Богдан ошалело бежал по склону горы, подгоняемый короткими пулеметными очередями. В сторожке возле погасшего костра лежал Лука Бог, вытянувшийся, с расколотым черепом и разверстым окровавленным ртом, словно продолжая кричать: «Марш отсюда!» Из кармана шинели торчала какая-то книжечка; фляжки с ракией нигде не было. Нагнувшись, Богдан вытащил книжицу — Ветхий завет, старый, раскисший, мокрый томик. Вот и уснул человек в своем Эдеме. На берегу одной из тех рек, о которых Богдан не сумел бы сказать, где они находятся. Он сунул книгу себе в карман. Алекса Дачич убил. Он один на это способен, подумал Богдан и еще больше: испугался.

— Как же ты никого не увидел, когда услыхал выстрел? — спросил он.

— Никого, господин взводный, детьми своими клянусь.

Ставшие ватными ноги не держали, напуганный и растерянный Богдан вынужден был опереться на косяк. Что грядет? Что делать? Сообщить в штаб батальона.

— Где штаб батальона, Милован?

— Не знаю, господин взводный. Он знал. А вестовой оттуда еще не вернулся.

Богдан выскочил наружу и побежал к Ивану рассказать о случившемся. Это преступление, преступление, твердил он, хотя и убили Луку Бога. Разыскал Ивана, задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, рассказал о случившемся и добавил:

— Теперь мы с тобой отвечаем за роту. И за убийство Луки Бога.

— Ты командир первого взвода и в случае гибели ротного принимаешь на себя команду, если нет старшего по чину. А у нас в роте его нет, — ответил Иван со спокойствием, которое потрясло Богдана.

— Брось ты эту иерархическую чепуху! Убили командира! Убили человека. Пусть даже Луку Бога. Но ведь это наша армия, наш народ. Мы не должны так цинично и свысока проходить мимо такого случая!

— Ты хочешь создать военный трибунал? И в этой ледяной пустыне судить убийц Луки Бога? На рассвете мы расстреляем убийц, а потом пойдем в последнюю атаку на пулемет? И это стало бы логическим концом роты на Сувоборе? — Иван умолк, сообразив, что лишено смысла продолжать разговор в таком тоне, который опасно отдалял его от Богдана, и поэтому добавил озабоченно — Я согласен на все, что ты предложишь!

— Я не знаю, где находится штаб батальона. Пока не вернется связной, мы ничего не можем туда сообщить. И я не знаю, что сказать солдатам. Разумеется, формально, потому что они узнали обо всем прежде нас. Может, следует допросить подозреваемых? — Богдан умолк: пулемет осыпал Превию длинной очередью трассирующих пуль; можно ли Алексу Дачича назвать убийцей? А если обвинение будет облыжным?

— Давай поговорим с Саввой Маричем. В его разум я больше всего верю. Савва, подойдите сюда.

Савва Марич даже в кромешной тьме не забывал о требованиях устава и приветствовал их как положено. Богдан рассказал ему все, не преминув поделиться подозрениями в адрес Алексы Дачича.

Пулемет двумя короткими очередями оборвал цепь его доказательств.

— Когда выстрел-то раздался, внизу, у сторожки, я отлично слышал: Алекса Дачич и Спасое Божич спорили со Сретеном о фляжке с ракией. А потом торговались о сигаретах. Думается мне, не они это, — спокойно ответил Савва.

Богдану его уверенность показалась подозрительной; чем упорнее убеждал Савва, будто Алекса Дачич никак не связан с убийством, тем очевиднее становилось ему: Савва будет защищать каждого в роте. Может, он и сам соучастник. По его мужицкой логике Луку Бога полагалось прикончить. А если рота сговорилась, что тогда? Даже вестовой мог это сделать.

— Что ты молчишь, Иван?

— Если Савва Марич и рассуждает сейчас несправедливо, то думает он и говорит, во всяком случае, на пользу дела.

— Но если мы с тобой поддержим его, то есть их, значит, мы становимся соучастниками.

— Ведь он же был гад, Богдан. Жестокий и бездушный.

— Был, Иван. Но во имя свободы отечества, а не из корыстного расчета стал он таким. Он был несчастный человек, я вчера вечером это понял. И не могу осуждать несчастного.

— Стоило видеть, как он швырял вчера перед голодной ротой свои чинарики.

Богдана поразили слова Ивана. Однако ему было неловко с ним спорить в присутствии Саввы Марина, который хранил молчание.

— Теперь надо решать сообща, — произнес он твердо.

— Решай как знаешь. Я на все согласен. На все. — Иван опустился на снег. — Никакие знания, никакие принципы этой ночью ничего не стоят.

— Какая-то мораль имеет свою цену и сегодня на Превии. От чего-то нам нужно оберегать себя, Иван.

— Я не понимаю, от чего. В самом деле, не понимаю. Если вся Европа ведет себя как последний уголовник, то что мы можем сделать здесь, на снегу, на морозе, с какой-то несчастной искромсанной сербской ротой… Это просто неразумно. Бессмысленно.

— Если б я пережил благодаря случаю эту войну, Иван, мне пришлось бы предстать перед первым же судом по обвинению в преднамеренном убийстве.

— Ты еще думаешь, что для будущего мира уцелеют какие-то остатки совести? Ты социалист, революционер… Ты… Впрочем, я все сказал. Я на все согласен.

— Ты предлагаешь скрыть убийство, сделать вид, будто Лука Бог погиб в бою? Чтобы он тоже стал одной из жертв Превии? Ты этого хочешь?

— Почему бы нет? Все мы стали ее жертвами. И все будем ими. Сегодня или завтра, уже не важно. Так ведь, Савва?

— Если вы позволяете мне тоже кое-что сказать, то лучше сейчас не решайте ничего. Дождитесь утра. Наступит день, и все будет по-другому. А может, и само собою решится. Я вам, господин взводный Драгович, поскольку вы сейчас командир, предложил бы отступить с Превии. В еловый лесок.

— Никуда мы до рассвета отступать не будем! — отрезал Богдан, охваченный чувством внезапной ярости на Савву, на его практическую, лукавую трезвость, которую воспринял после Бачинаца Иван, очевидно приходя от нее в восторг. — Без приказа мы с Превии не уйдем. — Он стремительно пошел прочь, потом вернулся. — Ты слышал, Иван, что мы прикрываем полк и всю дивизию. И слышал, какое значение имеет Превия.

— Да, все возможно. И война может быть решена на Превии.

Пулемет с вершины короткими очередями сверлил темноту; подавленный отчаянием, Богдан шагал к нему и к своему взводу. Забросать его гранатами. Спасти жизни ста, двухсот, трехсот человек. Сейчас, пока темно. Пойти с Алексой и Спасое. С ними? Может быть, победой над этим пулеметом все будет решено. Остановился: а вдруг неведомая справедливость будет удовлетворена? Или искупление за несправедливость? Он лишит себя возможности быть несправедливым. Спасет роту. Майор Таврило Станкович наверняка бы одобрил такое решение. Придя к своим солдатам, вызвал Алексу Дачича и Спасое Божича.

— Померзнем все, взводный. И наше пополнение, вчерашнее, рекрута этого, пока он возился с окопчиком, ударило. Руку ему перебило.

— Сколько у вас гранат? Пойдете со мной.

— Куда, взводный?

— Вон того гада на верхушке сбить. — Он повторил слова Луки Бога — тот называл пулеметчика не иначе как «гадом на верхушке».

— Крест на тебе есть, взводный? Как же мы в этакой тьме станем пулемет сбивать? Как к нему подберешься, когда лед хрустит и шаги аж на другом склоне слыхать? — громогласно возмутился Алекса Дачич.

— За мной, я сказал! — Богдан испытывал некое удовлетворение, заставляя подчиняться Алексу Дачича; словно бы эта их совместная атака на пулемет могла уравнять все их взаимные расчеты от Бачинаца. — Не ворчать! Алекса, ты справа, Спасое, слева! — Возбужденный, раздираемый сразу многими чувствами, он не испытывал страха. Наст похрустывал под ногами, иногда они проваливались почти по пояс; но он не замедлял шаг, хотя Спасое с Алексой просили об этом. Он был охвачен желанием поскорее покончить с пулеметом. И ощущал какое-то странное удовлетворение собою. Вступили в можжевельник, склон становился все круче; начинался подъем к вершине. А пулемет молчал. С того самого момента, как Богдан принял решение его сбить, он молчал где-то в глубокой тьме. Замерев, ждали, пока тот подаст голос. Но пулемет молчал, безмолвствовала Превия, помалкивал Сувобор. Студеный воздух щипал ноздри. Алекса и Спасое шмыгали носами, о чем-то перешептывались.

— Рассвет скоро? — шепнул Богдан.

— Скоро.

— Значит, надо спешить. Идем верно?

— Верно. Только он уж недалеко.

— Как это?

— Недалеко. Крутизна пошла, шагов пятьдесят до него. Теперь на брюхе надо, господин студент.

Алекса распалял его. Ему и сейчас не было страшно. Или этот мужик мог никогда не показывать страха?

— Прямо отсюда ползти? — вынужден был спросить Богдан.

— Это зависит от того, где у тебя сердце.

— Тогда не поползем.

Он шел, не стараясь быть особенно осторожным. И все чаще спотыкался о ветки можжевельника, падал, ожидая очереди. А пулемет молчал. Они приближались, он молчал. Двое его спутников тоже спотыкались, падали, шмыгали носами. Пулемет молчал. Сердце у Богдана стучало все громче, он, казалось, его слышал. Вот он, настоящий предатель, — его сердце. Он остановился, присел на корточки. Над Превией, над Сувобором громыхало его сердце. Не от страха. От ощущения чего-то гораздо более значительного и грозного. Решающего судьбу. Но до конца довести свою мысль он не хотел. Должно быть, наступил именно тот момент, который майор Таврило Станкович определял словами «лицом к лицу с нею», то есть со смертью. Ему хотелось сесть, прилечь между можжевеловыми кустами и слушать эту тишину, эту темень, молчание пулемета над головой, обдумать и додумать все о себе, о своей жизни, долгой, долгой жизни. О своем далеке. Далеке и незначительности, Незначительности в сравнении с той огромностью бесконечного пространства и времени, которая заполняет все тело, голову, руки, сливаясь с ожиданием чего-то непонятного, где не было места испугу. И он отчетливо видел себя, целиком, всего. Огонек в темноте… Гул в тишине.

— Чего ждем, взводный? — шепнул Спасое.

— Его услышать надо. Я не знаю, где он.

— Вот когда услышишь, тогда, значит, и выйдет, что ты победил Австрию.

— Ну пошли, Алекса! Увидеть бы тебя, Алекса! — Он отцепил две гранаты и пополз сквозь можжевельник: хрустела ледяная корка, раскалываясь, крошась, точно по ней шагал целый батальон, а пулемет по-прежнему молчал. Все еще молчал. Ему было жарко, глаза заливал пот. Он полз, хватая ртом воздух. А тот молчал. Мучил. Унижал. Мучил. Невыносимо. Богдан стукнулся головой о скалу, тьма заполнилась искристым фейерверком.

— Где мы, Алекса? — простонал он.

Из скалы, над самой его головой, пулемет с треском изрыгнул свинец; Богдана подбросило, и он увидел его — огромный, черный, распяленный в небе, в пламени огня — и швырнул в него одновременно обе гранаты, вдруг проваливаясь куда-то в пустоту, в ничто.

— Чего ждешь, Спасое? — крикнул Алекса, бросая свою гранату.

Пулемет умолк. Застонали люди. Гранаты Спасое не было слышно.

— Бей, Спасое!

Громко стонали вражеские солдаты, кто-то бежал вниз по склону. Алекса ударил капсюлем по прикладу и швырнул гранату туда, откуда доносились стоны. Раздался прерывистый, затихающий вопль.

— Взводный, ты где? Спасое! Студент, дали мы им! — Алекса поднялся, с винтовкой наперевес подошел к скале, стал на нее взбираться. Он кашлял, задыхаясь от дыма и пороховой вони. Выстрелил в самые стоны, в самую тьму, в копошащуюся кучу. Нащупал пулемет, раскаленный ствол обжег ладонь, но он рванул его изо всех сил и столкнул со скалы вниз, в снег.

— Ага, швабское ты семя! — кричал он. — Студент, Спасое, где вы? Господа бога вам в душу! Вот они мы! — Он лез вверх, обдирая колени, наступая на мертвых, спотыкаясь о коробки с патронами. Прислушался: по склону убегал еще один. Пустил вслед пулю. Охваченный радостью, звал взводного и Спасое. Присел на корточки, зажег спичку: четверо убитых, куча ранцев, одеял, коробок. Он растерялся, не зная, за что браться, что подбирать сначала, где шарить. Нашел две пары карманных часов — тикали; вывернул внутренние карманы курток, содержимое разглядит днем; рылся в ранцах — хлеба нигде; две банки консервов, немного галет.

— Тоже кишки подводит с голодухи, как и у нас, — сказал громко, весело, чтоб слышали Драгович и Спасое, однако звать их не стал, пока не выберет себе самое стоящее. Нагрузившись одеялами и подхватив ранцы, соскользнул по обледенелой скале к своим. Окликнул. Не должны бы вроде оба погибнуть. Содрогнулся, зажег спичку: Спасое лежал с размозженным черепом в луже крови — пулеметная очередь череп расколола! Чиркнул второй спичкой: взводный откатился к можжевельнику, лежит на боку; крови возле не видно. Алекса подошел к нему, прислонил ухо к спине: дышит.

— Я же тебе говорил на брюхе ползти, мать твою! Что мне теперь делать, господин взводный? Ты нам нужен, одеяла нам нужны, пулемет нужен. Все нам нужно!

Сбросив на снег ранцы и одеяла, вскинул Богдана на спину и бегом спустился с крутизны. Положил взводного на пологом склоне, вернулся, взял пулемет, ранцы и одеяла, поволок все к потерявшему сознание взводному. Так и переносил поочередно то его, то трофеи к окопам, крича во всю глотку, призывая на помощь. Солдаты не шли к нему, хотя он кричал, что несет раненого. Достигнув первого окопа, позвал Ивана Катича. Дожидаться не стал, знал: за пулемет полагалась медаль. Побежал назад к своей добыче.

Иван подходил не спеша, а когда понял, что Богдан ранен, всхлипнул, опустился без сил рядом. Солдаты, наконец сообразили, что к чему, понесли Богдана к сторожке Луки Бога.

Собравшись с силами, Иван добрался до сторожки и замер на пороге: по одну сторону костра, который вновь раздували солдаты, лежал на спине Лука Бог, разинув окровавленный рот, по другую — с закрытыми глазами Богдан Драгович, сразу уменьшившийся, с каким-то словно бы подтаявшим лицом и черными огромными усами. Кто-то из солдат проворно и молча расстегивал его залитую кровью куртку. Чтоб не видеть раны, Иван отвернулся к лесу и темноте. Во имя чего он должен еще воевать?

11

Генерал Мишич:

— Прошу немедленно разработать мою предварительную директиву от двадцать шестого. Вы согласны с ней, Хаджич?

Хаджич:

— Вы имеете в виду директиву об отступлении армии на позиции перед Горни-Милановацем?

Генерал Мишич:

— Да. Липе — Таковска-Главица — Шарани. Вы сомневаетесь в чем-то? Говорите. Сейчас мне нужно все знать. В эти минуты не должно существовать различий в чинах, только в точках зрения и в суждениях. Пока не принято решение, должны как можно отчетливее проявиться все соображения. Чтобы потом была в действиях полная согласованность.

Хаджич:

— Опасность велика, и действовать нужно быстро.

Генерал Мишич:

— Но командовать без спешки. Приказ — это последний шаг в действиях командира. Вы все мне сказали?

Хаджич:

— Ваша директива от двадцать шестого будет иметь серьезные последствия для соседних армий. На такую операцию мы обязаны прежде получить согласие Верховного командования, господин генерал.

Генерал Мишич:

— А если согласия не последует? Как бы вы поступили?

Хаджич:

— Я полагаю, сейчас нельзя поступать иначе, чем решит Верховное командование.

Генерал Мишич:

— Даже когда мы убеждены? Когда обстоятельства, которых с маху не видно, в нашу пользу?

Хаджич:

— Господин генерал, все обстоятельства известны Верховному командованию. А с горы дальше видно, это старая мудрость.

Генерал Мишич:

— При условии, что у тех, кто находится на горе, лучше зрение, чем у тех, кто стоит поодаль или у ее подножия. А я порой сомневаюсь в дальновидности забравшихся на вершину горы. Чем ближе они к облакам, тем меньше кажутся им люди. У вас нет иных соображений по поводу отступления?

Хаджич:

— Подумайте, в каком мы окажемся положении, если Верховное командование не одобрит приказа?

Генерал Мишич:

— Это моя забота. А вы поторопитесь подготовить план действий дивизий. К девяти часам мы должны разослать приказ… Я вызываю Дринскую, прошу командира дивизии. Говорит Мишич. Докладывайте, Смилянич.

Смилянич:

— Дивизия отступила с Дичка-Главицы на линию Голубац — Клане.

Генерал Мишич:

— Немедленно пошлите мне письменное донесение. А теперь, пожалуйста, расскажите о том, о чем обычно не докладывают штабу армии.

Смилянич:

— Я вас не понимаю, господин генерал. Мои донесения, я надеюсь, исчерпывающи, и штабу армии известно о состоянии Дринской дивизии.

Генерал Мишич:

— Ваши донесения такие, какие полагается представлять высшему начальнику. А мне бы хотелось знать то, о чем вы могли бы сегодня поделиться со своим другом или школьным приятелем, окажись он у вас в штабе.

Смилянич:

— Если говорить как на исповеди и доверительно, то худшим наше положение быть не может. В штабе, как после похорон, глухая тишина. А вокруг в темноте какой-то зловещий шум и возня. Идет снег. Сухой и колючий. Вы слышите?

Генерал Мишич:

— Я вас понимаю. Неуютно на душе у солдата. Все померкло. Боится занимающегося дня. Думает мало и об одном.

Смилянич:

— А как же иначе, господин генерал, когда батальоны по численности равны ротам. Люди гибнут — не сосчитать. О потерях после полудня и не говорю. Лазареты переполнены. Санитары погибают, некому выносить раненых.

Генерал Мишич:

— Поэтому мы и должны до рассвета вывести армию из-под удара и огня. Передвиньте дивизию через Лалинац и Больковцы к Накучанам, на Линию Триповац и разверните ее вправо, опираясь на Горни-Лиг, к селу Мутаня. Вы меня слышите, Смилянич? И когда займете новые рубежи, пусть солдаты обильно едят, спят и отдыхают. Начиная с завтрашнего дня это самое важное. А штабы пусть работают и готовятся к наступлению. Как только войска отдохнут, придут в себя, соберутся с духом, как только нам доставят снаряды и патроны, сразу двинемся вперед. К Колубаре и Валеву. Прощайте! Алло, позабыл сказать очень важную новость: в Крагуеваце переделывают снаряды, те самые, что на два с половиной Миллиметра… Дайте Моравскую, командира. Говорит Мишич. Вы ничего мне не хотите предложить или потребовать у меня, Милич?

Милич:

— Я настаиваю, чтобы завтра мне возвратили второй полк и батальон третьего полка, который вы придали Дунайским дивизиям. С теми силами, которыми я располагаю, мне завтра будет трудно.

Генерал Мишич:

— Что вас в данный момент более всего беспокоит, Милин?

Милин:

— Отсутствие офицеров и патронов. Офицеры перебиты. Никогда, пожалуй, столько не погибало офицеров, как сейчас. У меня учителя командуют батальонами, студенты и крестьяне — ротами. Студентам уже приходится давать роты. А они сами гибнут, как пчелы во время пожара.

Генерал Мишич:

— Вы удовлетворены этими детьми, которые даже школу не успели окончить?

Милин:

— Они хорошо держатся, но, как я сказал, их много гибнет. Много. Что касается артиллерии, завтра всем моим орудиям придется молчать.

Генерал Мишич:

— Может быть, и не придется. В крагуевацких мастерских переделывают французские снаряды.

Милин:

— У меня осталось несколько снарядов, которые солдаты спрятали от офицеров. Чтоб не сглазить и на развод.

Генерал Мишич:

— Об орудиях я все понял. Скажите мне еще о людях.

Милин:

— Голод терзает. Продовольствия не доставляют, начались дикие грабежи и мародерство.

Генерал Мишич:

— Пусть начальство не может выиграть каждый бой, но накормить своих солдат оно обязано всегда. А грабежи — это напасть, которой должны стыдиться только командиры. Вы слышите, Люба? Вы убеждены, что наступило время действовать согласно приказу, который я направил вам позавчера? Или считаете, что и завтра следует оставаться на позициях, которые мы удерживаем сегодня?

Милич:

— Вам одному ведомо, нужно ли и завтра погибать, как сегодня.

Генерал Мишич:

— Что бы вы решили, если б командовали армией?

Милич:

— Если завтра будут лезть так же, как сегодня, моя дивизия не выдержит.

Генерал Мишич:

— Тогда поступайте в соответствии с приказом, который вы получили. В четыре часа утра выдвигайтесь на участок между Лалинацкой и Славковацкой реками, куда дальше, вы знаете. Самое главное — накормить и дать отдохнуть армии и лошадям. Сражение на Сувоборе выиграет тот, кто лучше выспится. У кого хотя бы час будет лишний для сна, понимаете? А завтра к вечеру пришлите мне исчерпывающий доклад о моральном состоянии войск. Как можно больше о душе, о воле солдата. До свидания, полковник!.. Пожалуйста, командира Дунайской первой очереди. Говорит Мишич. Добрый вечер! Из-за чего, как вы считаете, мы должны будем запомнить сегодняшний день, Кайафа?

Кайафа:

— Тот, кто его переживет, не захочет сохранять о нем память. Не сумеет. Я, во всяком случае, этого не захочу.

Генерал Мишич:

— Именно поэтому мы и будем рассказывать о нем внукам, если бог даст. Я слушаю вас, поделитесь своими горестями.

Кайафа:

— Мне стыдно даже начинать.

Генерал Мишич:

— Сейчас нас ничто не разделяет. Сейчас мы, Кайафа, единое целое. Что вы там шепчете? Вы не ранены?

Кайафа:

— Не могу я вслух, стыдно.

Генерал Мишич:

— Отчего, господи боже мой? Вы честно и геройски исполнили свой долг.

Кайафа:

— Я не понимаю, что значит геройски командовать дивизией. Но никак не честно. Я жив.

Генерал Мишич:

— Что происходит с дивизией в данный момент?

Кайафа:

— У меня больше нет дивизии, генерал. Семь жалких измученных батальонов на Раяце — это все, что у меня сейчас осталось. Прочие разбрелись по оврагам, потонули в тумане. Расползлись, как тесто. И я не знаю, как их собрать.

Генерал Мишич:

— Что происходит на Раяце?

Кайафа:

— Пока было светло, нас били вдоль и поперек шрапнелью и фугасными снарядами с высоты восемьсот один. Этой злосчастной высоты восемьсот один. Раскромсали дивизию. За последние три дня через дивизионный лазарет прошло почти две тысячи человек. А сколько убитых, попавших в плен, дезертировавших!

Генерал Мишич:

— Я даю вам право самому принять решение на завтра. Только поставьте меня в известность о том, что вы собираетесь делать.

Кайафа:

— Ничего не видно в тумане. Командиров осталось так мало, что я уже не уверен, все ли мои приказы выполняются. Мои войска растекаются. Солдаты два дня голодные. Ест тот, кто может отнять у другого.

Генерал Мишич:

— Так продолжаться не может. Вы слышите, Кайафа? Ни одного дня. Если для защиты нашей свободы у нас нет боеприпасов и нет артиллерии для нашего объединения, то просто для существования у солдат должен быть хлеб. Хотя бы хлеб. Выполняйте мой приказ от двадцать шестого. Оставьте прикрытие на Грашаце и по дороге на Озрен, возле Баняна. А солдат — в село, и чтоб кухни дымились. Сварите телятину, изжарьте свинину, пусть люди получат свежий хлеб, ракии выдайте, табаку. Получше пропарьте одежду, избавьтесь от вшей.

Кайафа:

— Я плохо понял. Вы приказываете отступать? От чего избавиться?

Генерал Мишич:

— Я приказываю отдохнуть и подготовить войска к наступлению. Через пару дней понадобится снова переваливать через Сувоборский гребень. Очистить людей от вшей. Из-за них солдаты лишаются и сна, и гордости. Обовшивевшим людям нет дела ни до свободы, ни до судьбы своей родины. Я вызову вас завтра вечером из Горни-Милановаца… Прошу Дунайскую второй очереди. Говорит Мишич. Пожалуйста, командира. Попросите его, я подожду. Чем вы сегодня ночью заняты, Васич?

Васич:

— Усмиряю бунт в штабе, генерал. Мои офицеры утверждают, будто штаб армии и Верховное командование бросили нас на Сувоборе, где мы подохнем от голода на морозе. Те, кто не напорется на пулю или не будет разорван снарядом. У офицеров есть возможность достойно покончить с жизнью. Несколько минут назад мой адъютант, подпоручик, выстрелил себе в глаз. Самоубийство на снегу. Метель не прекращается.

Генерал Мишич:

— А что же думают у вас солдаты, если офицеры кончают самоубийством?

Васич:

— Оставшиеся в живых от усталости, болезней и голода не способны ни о чем думать. Ждут, пока что-нибудь, все что угодно, избавит их от этих страданий.

Генерал Мишич:

— А какой выход лично вы нашли? Что вы думаете делать завтра, Васич?

Васич:

— Здесь мы не можем и не должны ночевать. Я категорически это утверждаю. Если сегодня мы еще в силах выбраться из этого ада, то завтра у нас и на это не хватит сил.

Генерал Мишич:

— Не слышу вас, Васич.

Васич:

— Мы не сможем даже желать спасения. Выдержать еще час таких мучений никто не сумеет.

Генерал Мишич:

— Сумеет, сумеет, Васич. Ради того, чтобы увидеть снежинку. Чтобы слышать свой стон, человек будет держаться. Даже смерть не конец надежды, Васич.

Васич:

— Угасло все в людях. Погасла надежда, гордость. Даже ненависть исчезла.

Генерал Мишич:

— Мы с вами потому и командующие, что считается, будто у нас воля не убывает с поражением. И дух тверже любой победы. Слышите, Васич?

Васич:

— Что вы требуете от меня сегодня? Скажите.

Генерал Мишич:

— Назовите мне что-нибудь, что не является общеизвестным фактом военного характера. Что не все видят. Что можно лишь предчувствовать, когда еще ничего не видно.

Васич:

— Мне страшно, мой командующий. Здесь кругом ужас. В каждом слове. В шинели, которая на мне. И в этом покашливании, что доносится, вы его, может быть, слышите?

Генерал Мишич:

— Тогда немедленно спускайтесь с Сувобора к Теочину и Брезне. Хаджич сообщит вам о диспозиции армии.

12

С трудом выносил Мишич вонь ракии, которой разило отовсюду — от кирпичного пола, от стен, потолка; словно из перекипевших и прокисших виноградных выжимок была воздвигнута эта корчма, где сегодня с полудня разместился штаб армии, поскольку в Больковцах из-за надвигавшейся с Раяца канонады уже стало невозможно нормально разговаривать.

Он вышел из комнаты под навес; снаружи падал снег. Приказал Драгутину развести огонь, чтобы, глядя на него, сосредоточиться, собраться с мыслями: когда в жизни у него возникали тяжелые и безвыходные ситуации, его влекло к огню больше, чем к людям, к словам, — сражение при свете пламени, которое о чем-то своем рассказывало ему и умирало.

Сейчас он поджаривал кукурузу, молчал. Сыпал снег. Пестрые шальные хлопья. В горах — на Равна-Горе и у Муйовой Могилы — рвались снаряды. Порывы ветра приносили сухой, как бы слипшийся треск винтовок и пулеметов: подходили к концу дневные командирские заботы. Но только не его собственные и не его командиров. Это люди Потиорека расползались по Сувобору, занимая последние рубежи перед завтрашним днем. И все — глядя на карты; они изучали карты, где черные стрелы окружали районы предстоящего наступления. Сейчас генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек по большой карте, висящей на стене в штабе — где-то он отогревается сербскими буковыми поленьями? — рукояткой хлыста обводит кольцо вокруг Раяца и Сувобора. Рукояткой хлыста указывает направление завтрашнего наступления. Напрасно. Завтра он будет сражаться только с горами, снегом, слякотью, крутизною и оврагами; завтра он будет наступать в тишину. Безмолвие встанет над Сувобором, Равна- Горой. Он не услышит ни одного винтовочного выстрела Первой сербской армии. От Качара до реки Дичины не увидит он ни одного сербского солдата. Кругом будет тихо и пусто. Деревья и утонувшие в снегу пни. Оледенелые овраги. На откосах следы и тропы сербских колонн. Завтра в полдень вместо победных реляций Оскар Потиорек будет читать донесения: сербов на Сувоборе нет. Это смутило бы и напугало самого Наполеона, а что говорить о каком-то швабском Потиореке. Наполеона-то наверняка, а вот Оскара Потиорека? Чем его напугать и смутить? Так думать не следует. Военачальник всегда воюет прежде всего против самого себя. Сперва он должен победить того, кто поступает так, как, по его расчетам, будет поступать его противник.

Он вздрогнул от озноба, от жара густого, сочного пламени; устремил взгляд во тьму, в глубь пелены пестрого крупного снега: под навесами корчмы толпились связные и штабные офицеры невысоких чинов, с чем-то возились, переговаривались, смотрели, как он жарит кукурузу, ждали, что он скажет, что предпримет. Драгутин приносил дрова, сваливал осторожно и тихо.

— Скажи мне, Драгутин, о чем думают, на что надеются солдаты, твои товарищи, вестовые и связные, что толпятся возле штаба? — шепотом спрашивал Мишич.

— Что толку солдату думать, господин генерал? Делают то, что должны и что могут делать.

— А могут еще, Драгутин? Будут ли и дальше делать то, что должны?

— Должны.

— И до каких же пор?

Драгутин поднял брови, пожал плечами, замер, устремив глаза в огонь; растворился в темноте.

— О чем он тебя спрашивал? — поинтересовался профессор Зария.

— Дрова сырые, говорит, дымно. Видишь, брови нахмурил.

— Известно ли вам, господа, что любой мужик, хоть он и слыхом не слыхал о толстовском Платоне Каратаеве, хоть он и грамоте не обучен, перед каждым горожанином, если тот не налоговый инспектор, полицейский писарь или купец, любит разыгрывать мудреца. Да только мы-то не графы Безуховы. Мы друг друга насквозь видим, Драгутин.

— Так оно вам и подобает, господин профессор и поручик.

— Как это возможно — ошибиться в калибре артиллерийских снарядов? Когда калибр наших орудий известен. У них же самих покупали. Пушки — это не опанки. И французы не безграмотные. Ошибиться на два с половиной миллиметра, господи боже мой! Иуды Искариоты. Мы платили им золотом и кровью, а они, обманув, убили в нас надежду. Ох уж эта Европа! Господа и братья, более жестокой ошибки, чем эта ошибка союзников, то есть французов, эти их два с половиной миллиметра, не бывало во веки веков. Равно как и ничего позорнее такого дружеского обмана, профессор. Два с половиной миллиметра. Да, уж эта Европа!

— Ну хорошо, господа, но почему генерал не потребует, чтобы к нам на позиции доставили эти негодные снаряды. Пусть солдаты их увидят, хотя бы неподходящие. Загонят их наши канониры в стволы — что для них два с половиной миллиметра! Ну разорвет ствол. Лишь бы нас слыхать было. Разжуем мы как-нибудь эти два с половиной миллиметра, что нам стоит.

…После трехдневных боев он потерял и Сувобор, и гукошские позиции. Он надеялся на горы, разбитые дороги, бездорожье. На дождь, снег и туман. Он надеялся на землю и небо. Все вместе они растерзают, разорвут армию Потиорека, которая будет подыхать в ущельях и колдобинах. И он загонит ее в топи Колубары. Однако швабы оказались настолько сильны, что сумели преодолеть и грязь, и непогоду, сумели занять одну за другой косы, скалы; шаг за шагом взбирались они на Мален, Сувобор, Раяц. Потиорек упрямо и методично вел войну. Нигде не обнаружил он всей своей силы. Что задумывал, того и добивался. Приобретенное хорошо оберегал. Удары его были продуманны. Теперь с Сувобора он вцепится ему в спину и разорвет армию на куски. Это сумел бы сделать даже фельдфебель, не то что генерал-фельдцегмейстер и командующий Балканской армией Австро-Венгерской империи. Может быть, в этих своих мелких победах он растратил силу, необходимую для победы решающей? Может быть, у него нет резервов? Может быть… Не наступил ли тот момент, когда и «может быть» является фактом для принятия решения? Единственная, последняя возможность спасения. Может быть. Неужели это все, на что он может опираться в своих замыслах и действиях?..

Тола Дачич, не пожелавший вернуться с Джордже Катичем в Прерово и отиравшийся вокруг штабов и лазаретов Первой армии, шепотком встретил Драгутина:

— Чего-то у нас командир сник?

— А тебе, старик, что за дело до командирских забот?

— Как «что за дело»? От его забот жизнь трех моих сыновей зависит. О чем он тебя сквозь усы-то спрашивал?

— Спросил, сдамся ли я сегодня ночью швабам.

— А ты что ему сказал?

— Я отвечал: тяжело сейчас ихнему швабскому Живоину Мишичу.

— Почему это?

— Не знаю. Так надо было сказать.

— Слишком он к огню клонится. Усы спалит. Негоже долго в огонь глядеть:

— Греется человек. Что может быть лучше — отогреваться у огня под навесом, когда снаружи снег валит.

— Такие, что в угли глядят да молчат, если не перед богом в долгу, то наверняка другому беду измышляют.

— Ты, старик, что крутишься возле штаба?

— Хочу видеть, как в этой беде действует штаб армии и его командующий. У меня три сына в Первой армии, тебе ровесники, потому и есть у меня право войти в штаб да поглядеть, что в нем творится.

— Нет у тебя такого права, хоть бы тридцать три сына у тебя служило в Первой армии. Не в батраках у тебя Живоин Мишич.

— Я лучше тебя знаю, кто он мне. Только не знаю, есть ли счастье у этого человека. Как полагаешь, ты к нему близко, это сразу видать, везучий он, а? То есть любит ли его удача в жизни, а?

— Откуда мне знать? И какое тебе дело до его удачи!

— Есть дело, сынок. Коли он не тот человек, которого счастье любит, то не видать нам неба над головой. Такую беду может отвести лишь тот, у которого больше счастья, чем силы и разума.

…Больше того, что сделала Первая армия, сделать она не могла, размышлял генерал Мишич, помешивая угли. Не было у нее силы даже крохотного успеха добиться и назавтра увеличить его. Все, что сегодня удавалось добыть кровью, завтра обходилось еще дороже, терялось. Успех в одном месте утрачивал свое значение из-за неуспеха в другом. То, что в течение двух дней великой ценой сохранялось, на третий ускользало из рук из-за повсеместного крушения. Из-за утраты основных позиций не выдерживали второстепенные. Армия дробилась на убитых, дезертиров и предателей, исходила кровью, распинаемая в непосильной борьбе, не соответствовавшей ее мощи. И время распадалось, крошилось и уплывало с дождями, уносилось метелями. Ночь подрывала силу дня, день надламывался с приходом зари. Время смешалось, как вешние воды. Заблудилось, как ручьи в горах, и сливалось в бурные потоки, устремившиеся на него. С тех пор как он принял командование, ничто — ни во времени, ни в пространстве, ни в передвижениях и помыслах — не оставалось цельным и устойчивым. Время и обстоятельства разрушали идеи, раскалывали решения, обрывали распоряжения, отдаваемые с помощью полевого телефона, и приказы, записываемые в дневнике штаба армии. А он сам? Что сделал он? Все его атаки в конечном счете завершались поражениями. Он атаковал более сильного. Он защищал больше, чем мог защитить. Виноват ли он в том, что у него такие жертвы, что его армия так измучена? Где он ошибся? Когда?

Сгорбившись под своей шинелью, ворошил он угли. И не сводил с них глаз.

— Добрый вечер, генерал, — тихо произнес Тола Дачич, не снимавший со спины своей котомки с привязанными к ней голубыми досками.

Генерал Мишич растерянно смотрел на доски: это ведь тот старик, который попался ему на дороге, когда он взял Драгутина в вестовые; тот самый старик, который воскликнул: «Люди, да он же похож на всех сербских солдат!»

— Можно мне чуть отогреться у твоего огонька, генерал? —шепотом спросил Тола.

— Присаживайся, друг. Для чего тебе эти голубые доски?

— Кресты на могиле сынам поставить. Если, не дай господи, не сумеют избежать доли своей.

— Где твои сыновья?

— Все трое у тебя в армии, храни их господь. Четвертый был у Степы и остался на Цере. Без всякой памяти о том, что он тоже землю топтал. Спросить бы мне тебя хотелось, ежели не рассердишься: что ты придумал, пока в огонь целый вечер глядел?

Мишич неприязненно вздрогнул, поправил кепи, сползшее на лоб; неприятно ему было, что застигли его в минуту страха. Повернул ухо к шепоту старика:

— Не обижайся, но мы с тобой на равных. Больше мне тебе нечего было дать.

— Верю. Только убери ты свои голубые доски. Брось их в огонь. Сожги. Не призывай беду.

— Разве тебе это мешает? У веры ведь есть и верхний, и нижний край.

— К чему тебе нижний край веры?

— Нижний у человека в душе. Он в слово никогда не переходит. Если тебе глаза мозолит, уберу котомку.

Генерал Мишич слышал: в темноте играл на своей дудке Драгутин, выплетал что-то похожее на коло. Поежился.

— Садись, поговорим.

— Ответь мне, генерал, докуда такое будет?

— Ты считаешь, долго не может продолжаться?

Старик не ответил сразу, глядел в огонь:

— И один человек многое может, а народ — все. Так я понимаю эту нашу беду.

— Надеешься на бога?

— Господь бог не в помощь посреди такой муки и несчастья. Вроде он тоже смутился, не умеет определить, где начало, где конец.

— Всерьез говоришь или так просто?

— У меня в этом различья нету. А видать, ты твердо решил швабам не уступать?

— Решил я выгнать швабов из Сербии, если бог даст. И очень скоро, через несколько дней, друг.

— А где, генерал, твои дети?

— Два сына воюют. Старшая дочь в санитарках. Меньшая с матерью в Крагуеваце.

— Сыновья-то офицеры или в простых?

— Солдаты. На позициях. Как и твои.

— Спасибо тебе. Теперь я верю тому, что ты сказал о моих сыновьях. И тому, что решил со швабами сделать.

Тола Дадич отвязал голубые доски и бросил их в огонь. Молчал, пока пламя не охватило их, потом повернулся к Мишичу:

— Если мне, не приведи господи, что-либо затребуется, можно мне тебя разыскать?

— Разыщи.

— Сейчас ты как будто желаешь в одиночку подумать?

— Должен.

— Дай бог, чтобы твои сыновья тебя пережили. Спасибо за добрый огонек.

— И тебе спасибо. Счастливого пути!

Он смотрел вслед старику. Драгутин выводил мелодию коло. Языки пламени устремлялись ввысь, застывали перед стеной тьмы, кидались на нее с завыванием. Полыхали, и никакого толку. Дерево, угли, пепел, и ничего больше. Он разгребал палкой пепел. Оставался след. След, и ничего больше. Пламя, и ничего больше. Угли и пепел. Воет, мучается, затихает огонь. Победить или спастись. Все подпоручики знают — думают, будто знают, он сам их этому учил, — как выигрываются сражения и как побеждают в войнах. И он знает, как одержаны в войнах все великие исторические победы. Как ведут бои за победу. Знает это и Оскар Потиорек. Знают это и мои, и его подпоручики. Но как вести бои за спасение и существование? Как выиграть тот единственный бой, который явится спасением, единожды во всей жизни? Тот бой, который не приносит победы, который не упомянут в истории. Которого нет ни в одной теории войн. Бой, победа в котором не имеет цены, не приносит славы. Пламя и тьма. Пепел, и ничего больше.

Нужно немедленно сообщить Путнику, на что он решился и что предпринял. Не откладывая ни на секунду. Пусть его сменят. Пусть отдадут под военно-полевой суд. Путник тоже однажды должен быть побежден. Может быть, тоже на Сувоборе.

Поднявшись, он поспешил к телефону.

13

Генерал Мишич:

— Докладываю вам, что в течение трех дней я оборонял Сувобор до полного изнеможения войск и командиров. Мы несли большие потери на Малене и Сувоборе, в то время как я рассчитывал опереться на них в предстоящем наступлении.

Воевода Путник:

— Верховному командованию это хорошо известно. Первая армия действовала по плану Верховного командования, Живоин Мишич.

Мишич:

— Я этого не отрицал, воевода. Но ваш стратегический план исчерпан и завершен. Для его успеха не хватало живой силы и взаимодействия других армий. Не только артиллерии и снарядов. Это я утверждаю. Первая армия действовала до последнего предела своих сил. Большего самопожертвования, больших страданий и усилий нельзя требовать для достижения любой посюсторонней цели.

Путник:

— А теперь вы требуете, чтобы Первой армии предоставили отпуск? После того, как мы разделим чины и награды. Расскажите мне о результатах сегодняшних боев, Мишич.

Мишич:

— На правом фланге мы потеряли Майдан и Главицу, в центре не сумели вернуть высоту восемьсот один. Противник продолжает наступление. На левом фланге он захватил Бабину Главу и Шилькову Косу. Противник прочно утвердился на Сувоборском гребне. Ему остается лишь через Простругу спуститься к Больковцам, и с Первой армией покончено. Вы меня слышите?

Путник:

— Уж не поддались ли вы тому малодушию, которое отличает великих оптимистов? Оптимистов, подобных вам.

Мишич:

— Я сейчас оптимист, воевода. Я верю и знаю, во что и почему я верю. Скорее всего, это вы, в Верховном командовании, являетесь оптимистами, причем на бумаге, в самом начале дела, а в жизни проявляете малодушие, причем в самом конце дела.

Путник:

— Об этом вы будете рассуждать в своих мемуарах, а сейчас, ночью, скажите лучше, Мишич, почему вы меня вызвали. У меня много срочных дел.

Мишич:.

— Хочу объяснить вам, почему я отдал приказ об отступлении армии на позиции западнее Горни- Милановаца.

Путник:

— Какой приказ? Когда вы отдали такой приказ?

Мишич:

— Полчаса назад я приказал армии утром, на рассвете, отойти на новый оборонительный рубеж.

Путник:

— Вы сошли с ума?! Кто вам дал полномочия ставить на карту судьбу сербской армии и всей Сербии?

Мишич:

— Для того чтобы поступить, как поступил я, мне дала полномочия моя совесть, воевода. Моя ответственность за Сербию и за ее армию. Мои убеждения.

Путник:

— А что делать мне с моими убеждениями и моей ответственностью? С ответственностью и совестью остальных командующих армиями? Они мучаются не меньше вашего. И воюют тоже, не против столичных барышень с веерами в ручках, а против дивизий, составленных из храбрецов и убежденных противников. Что станется со Второй и Третьей армиями после вашего катастрофического решения?

Мишич:

— Им станет ничуть не хуже, чем было сегодня. А через пару дней будет много легче, чем сегодня.

Путник:

— А Белград? Как мне быть с Белградом? Мы должны немедленно оставить Белград. Понимаете ли вы, оптимист, что для народа и государства означает потеря столицы?

Мишич:

— Я не несу никакой ответственности за то, что столица Сербии расположена там, где должен находиться пограничный пост.

Путник:

— Не повторяйте то, что услышали от меня!

Мишич:

— Я сдавал вам все офицерские экзамены, вы мой старший начальник. И я должен иногда повторять что-нибудь из сказанного вами.

Путник:

— Вы твердолобый деревенский мужик! Зарвавшийся упрямец!

Мишич:

— А вы все штабные кроты и слюнтяи! Сплошь все ваше Верховное командование!

Живко Павлович, помощник воеводы Радомира Путника:

— Алло! Говорит Живко Павлович. Прошу вас, генералы, не ругайтесь. Это лишено всякого смысла. Мы не обозники. Не только у вас, и у других тоже есть чувство чести, господин Мишич!

Мишич:

— Что вам, Живко, нужно? Кто вас приглашал? Я не желаю разговаривать с помощниками.

Живко Павлович:

— Воевода приказал мне выслушать вас. Укажите мне фронт действий вашей армии.

Мишич:

— Об этом вам доложит начальник моего штаба полковник Хаджич.

Живко Павлович:

— Я выполняю свои обязанности и не являюсь вашим адъютантом.

Мишич:

— Хаджич тоже выполняет свои обязанности. Хаджич, у телефона Живко Павлович, ответьте на его вопросы.

Хаджич:

— Хаджич у аппарата. Продиктовать вам координаты фронта Первой армии? Алло! Прошу не прерывать. Господин генерал, вас вызывает воевода Путник.

Путник:

— Соединяю вас с Верховным командующим, Мишич. Поделитесь с его высочеством регентом Александром своими соображениями.

Мишич:

— Мне не о чем разговаривать с принцами. Я не желаю говорить с русским кадетом о положении в армии. Он борется за свою корону, а я защищаю сербский народ.

Путник:

— Скажите это лично престолонаследнику Александру Карагеоргиевичу. Вы, гордый и смелый адъютант Обреновичей!

Мишич:

— Я не служу королям и за фалды политиков не держусь. И перед Аписом у меня колени не трясутся. Вы меня слышите, воевода?

Верховный командующий престолонаследник Александр:

— Я вас хорошо слышал, генерал. И не забуду ни одного вашего слова. Да, это я — Верховный командующий и ваш будущий король!

Мишич:

— Вы станете королем, если я спасу Первую армию.

Престолонаследник Александр:

— Упрямством вы ничего не можете спасти. Вы должны исполнять свой долг и подчиняться моим распоряжениям!

Мишич:

— Только не изменяя своей совести.

Престолонаследник:

— И не изменяя присяге, Мишич.

Мишич:

— Убеждениям военачальника, ваше высочество!

Престолонаследник:

— Но вы в моем подчинении. Я вас назначал командующим Первой армией. Вы ее не унаследовали. И Сувоборне ваше поместье.

Мишич:

— И Сербия не ваше поместье. Если вы отняли корону у своего брата, то народ вы не получили в наследство!

Престолонаследник:

— Я получил в наследство борьбу за его свободу. От отца и деда! Я принял в наследство народ. Его судьбу я возложил на свои плечи.

Мишич:

— Это народ вас посадил к себе на спину. Что делать народу на плечах у принца?

Престолонаследник:

— Послушайте, я все помню. Все. Поверьте, генерал, я ничего не забываю.

Мишич:

— Меня это чрезвычайно беспокоит! Вы меня слышите, престолонаследник?

Престолонаследник:

— Слышу и приказываю вам выполнить распоряжение Верховного командования. Ни шагу назад.

Мишич:

— Только цари отдают такие распоряжения. Я такие приказы и не принимаю, и не отдаю.

Престолонаследник:

— В сербской армии больше никто не смеет командовать: назад. Иначе Сербии конец. Вы меня поняли?

Мишич:

— Сербии конец лишь в том случае, если ее руководители потеряют разум, а ее солдаты лишатся веры.

Престолонаследник:

— Я вам сказал свое последнее слово.

Мишич:

— Тогда я более не командующий Первой армией. И не буду выполнять ваш приказ. Это мое последнее слово. Что вы сказали? Что вы сказали, престолонаследник?

Путник:

— У аппарата Путник. Алло, алло, Мишич! Какая оса вас ужалила там на Сувоборе, что у вас так распухли мозги? Порете чушь. Вы один только и способны и призваны спасать сербскую армию, так, что ли? Вы один? А мы, прочие? Чешем себе пупы, так?

Мишич:

— Или соглашайтесь с моими решениями, или немедленно примите мою отставку. Отставку, вы меня слышите? Алло! Не прерывайте. Вы меня слышите, воевода?

Путник:

— Послушайте, Мишич. За все эти оскорбления и брань мы с вами не можем сегодня вызвать друг друга на дуэль. Пусть телефонисты и писари рассказывают, что знанием сербского языка Путник и Мишич ничуть не отличаются от своих обозников. Сегодня нас с вами ничто не должно задевать и приводить в ярость. Суетность и другие подобные чувства принадлежат мирной жизни.

Мишич:

— Все чувства принадлежат также и войне.

Путник:

— Оставим эту роскошь до победы. Еще раз давайте разберемся в ваших планах. Столь же основательно, как если бы мы рассматривали стратегический замысел Фридриха Великого. Иначе нам обоим придется чистить лошадей швабским фельдфебелям. Вы меня слышите, Мишич?

Мишич:

— Я вас слушаю. Говорите.

Путник:

— Если Первая армия прекратит оборонять водораздел между Колубарой и Западной Моравой, неизбежны следующие последствия: Третья, Вторая армии и Обреновацкая группа должны отступить, поскольку они окажутся не в состоянии прикрыть свои вытянутые и тонкие фланги. Если Ужицкую группу оттеснят к Чачаку, что неминуемо, то, повторяю, придется сдать Белград. Падение Белграда ставит под угрозу фронт на всем Подунавье и в долине Большой Моравы, а с восточной стороны в любую минуту может напасть болгарская армия. Да, болгарская. И еще, Мишич, что будет, если Потиорек покрепче прижмет вас и погонит со склонов Сувобора и Рудника к Крагуевацу? Можно ли удержать Крагуевац, если неприятель сидит в Чачаке? И что вообще в Сербии можно будет оборонять, если наши армии сгрудятся возле Крагуеваца? Давайте, ей-богу же, рассуждать логично!

Мишич:

— Ваши стратегические комбинации вполне логичны и справедливы. Если бы мне на экзамене кто-либо отвечал иначе, тот не стал бы офицером Генерального штаба.

Путник:

— В чем же тогда дело?

Мишич:

— Это штабная и прикладная стратегия. Она для истории. А мы сейчас здесь, на Сувоборе, должны поступить иначе. Так, как поступают лишь раз в жизни. Что не повторяется и чему не учат в школе. Слышите?

Путник:

— Продолжайте.

Мишич:

— Первая армия лишена свободы выбора стратегической идеи. Она абсолютно вынуждена покинуть сувоборский водораздел. И сегодня ночью должна выступить, дабы избежать завтрашнего удара, поскольку выдержать его она не сумеет ни в коем случае. Поймите и поверьте мне, как-никак я нахожусь на позициях и лучше вас и Верховного командования в целом знаю состояние своих войск и оцениваю положение.

Путник:

— А Потиорек? Что, вы считаете, сделает он?

Мишич:

— Я убежден, что Потиорек не сумеет оттеснить меня с новых позиций. Сейчас он тоже не на многое способен. Сувобор его сломит.

Путник:

— Однако даже при глубокой убежденности и отменном знании своих войск и своего положения случается проигрывать сражения и целые войны.

Мишич:

— Сражения выигрывает тот, у кого есть превосходящая идея, тот, кто владеет пространством и временем. Кто непрерывно проявляет инициативу. Так я отвечал вам на экзаменах. Я утверждаю: завтра Потиорек не будет знать, чего я хочу и что могу сделать. Если он кое-что еще сохранил из своих знаний военной истории, неизвестность все-таки его смутит. Вы слышите?

Путник:

— Продолжайте, продолжайте.

Мишич:

— Наш солдат должен хотя бы сутки не видеть противника, не слышать его, спокойно уснуть в тишине. Поесть хорошенько, подкрепиться, отогреться… Чтобы лучше бежать в гору.

Путник:

— Еще фактов, Мишич, еще!

Мишич:

— Я ручаюсь вам головой: сейчас побеждает тот, кто менее голоден, кто больше спит, кто быстрее может бежать по снегу и дольше не мерзнет на снегу.

Путник:

— Я вас слушаю. Еще факты у вас есть?

Мишич:

— Тот, кто больше верит своему командиру и знает, что он беспокоится и заботится о нем. В этих боях одержит победу тот солдат, который не впал в отчаяние; Тот, кто может пошутить и затянуть песню! Поглядеть на женщину. Мы обязаны обеспечить это нашей армии. Вы слышите меня, воевода?

Путник:

— Я вас внимательно слушаю, продолжайте.

Мишич:

— И еще я вам должен сказать: победит тот, у кого крепче позиция для наступления. Тот, кто не отбивается, но тверже стоит. Кто готов перейти в решающее наступление. Как можно скорее. И это будет Первая армия!

Путник:

— И это факты, на которых вы строите свое решение?

Мишич:

— Я не только на фактах строю свое решение.

Путник:

— На чем еще, генерал?

Мишич:

— И на том невидимом, воевода, что называется верой и риском.

Путник:

— А теперь ответьте мне: что будет, если Потиорек, как было на Сувоборе и на Гукошах, вновь вынудит вас к отступлению? Вы меня поняли?

Мишич:

— Если он меня вынудит к этому, во что я попросту не верю… если какими-либо непредвиденными действиями он вынудит меня к отступлению, он не сумеет заставить меня бежать к Крагуевацу, но я буду защищаться до тех пор, пока остальные армии в полном порядке не займут новые оборонительные рубежи.

Путник:

— Это тот самый риск, после которого следует предательство. Это огромный риск, мой Мишич. На него имеют право лишь те военачальники, которые ставят личные цели выше целей народа и всей страны. Которые командуют чужой армией и на чужой земле.

Мишич:

— Только риском командующий может доказать силу своего разума и способности.

Путник:

— Коту под хвост такую мудрость! Подобные полководческие изречения достались нам от штабных писарей.

Мишич:

— Я в этом не убежден. Чтобы спастись, мы должны сделать именно то единственное, что должны сделать в эту ночь. Вы слышите?

Путник:

— Вы упускаете из виду существенное обстоятельство. Как столь стремительное и полное отступление Первой армии повлияет на пошатнувшийся и поколебленный боевой дух всей сербской армии? Вы не думаете о том, что за двадцать четыре часа у нас могут рассыпаться все три армии. И как воспримут ваше решение командующие этих трех армий? Мишич, пока не поздно, немедленно отзовите свой приказ об отступлении.

Мишич:

— Я не могу этого сделать. Не могу и не хочу. Я сказал все, что мог сказать.

Путник:

— И я вам сказал то, что мой долг велел мне вам сказать.

Мишич:

— Тогда примите мою отставку с должности командующего Первой армией.

Путник:

— Неужели отставка у вас аргумент в пользу отступления?

Мишич:

— Отставка для меня последнее, чем перед войсками и Верховным командованием я могу подтвердить свою ответственность как командующий. Другого средства у меня нет.

Путник:

— Вы шантажируете, безжалостно шантажируете сегодня, Живоин Мишич. Вы подаете в отставку, будучи уверенным, что я не могу ее принять.

Мишич:

— Вы меня хорошо знаете и понимаете, что я не принадлежу к числу шантажистов. И тем более к числу офицеров, которые шантажируют родину. Своей отставкой я отказываюсь от присяги. Вы слышите?

Путник:

— Я требую, чтобы вы самым срочным образом представили мне письменную мотивировку своего приказа об отступлении Первой армии с сувоборского водораздела. Я жду.

Мишич:

— Я выполняю ваш приказ. Я прочту вам письменное объяснение своего приказа об отступлении Первой армии на рубеж Накучани — Таково — Семедреж.

Путник:

— Неужто с Сувоборского гребня сразу на Семедреж? Это ж возле Чачака!

Мишич:

— Сразу на Семедреж потому, что останавливаться ближе не имеет никакого тактического смысла и пользы. Лишь благодаря столь глубокому отступлению можно добиться осуществления поставленной цели, воевода!

Путник

— Отступление почти до Чачака и Моравы вы оправдываете тактическими соображениями? Оригинальный замысел…

Мишич:

— Да, воевода. Лишь в том случае, если у нас будет замысел, в который неприятель не сумеет проникнуть, мы не проиграем войну. Потому что во всем остальном — при всех остальных данных — мы не равны. Вы слушаете?

Путник:

— Слушаю. Да. Погодите, повторите позиции Моравской. Дальше, дальше. Это все?

Мишич:

— Вот вам и письменное объяснение. Если эта моя точка зрения не будет принята, я снимаю с себя ответственность за последствия. Вы поняли, воевода? Слышали? Алло, алло!.. Кто прервал связь? Восстановите немедленно. Я вызываю начальника штаба Верховного командования. Алло, Верховное командование? Почему не отвечаете? Алло! Почему нет ответа? Я вызываю воеводу Путника. Как не отвечает? Почему? Не хочет отвечать? Пес чертов, не хочет отвечать. Пес перхучий, старый брюзга.

Живко Павлович, помощник воеводы Путника:

— Я прошу к аппарату командующего Первой армией.

Мишич:

— Что вам еще от меня нужно?

Живко Павлович:

— Сообщаю вам, что воевода Путник одобрил приказ об отступлении Первой армии на позиции северо-западнее Горни-Милановаца. Изменяется лишь ваша разграничительная линия слева. Там у вас ослаблена связь и возможность взаимодействия с Ужицкой группировкой. Через некоторое время я сообщу вам поправку Верховного командования.

Мишич:

— Будь здорово, Верховное командование!

14

Ночью швабы подобрались неслышно и окопались в сотне шагов перед фронтом роты Боры Валета и Данилы Истории; окопались на противоположном краю поляны, на опушке леса. Это подползание и подкрадывание, воровское рытье окопов в беспросветной, стиснутой туманом ночи содержало в себе нечто бессмысленное, разбойничье, поэтому Бора не позволил своему взводу сделать ни одного выстрела. Данило История предлагал совершить вылазку, ругался с Борой, однако командир роты несчел разумным его предложение: выбравшись из окопов, рота расстроится, а ведь ей предстоит прикрывать полк, а может быть, и всю дивизию в том крупном отступлении, которое начнется на рассвете.

— Каком отступлении? До каких пор мы будем отступать? — возмущался Данило, используя хоть какую-то возможность выразить обуревавшие его чувства.

— Не знаю. Меня не спрашивайте. На рассвете наша армия уйдет с гор, — откуда-то из темноты ответил подпоручик Закич, громко прихлебывая горячий чай.

— Это разумная стратегия. Генерал Мишич — дока в передвижениях солдатских масс, — заметил Бора Валет, понизив голос, и соскочил в окоп, чтобы, примостившись у костра, вздремнуть и послушать, как солдаты толкуют о морозе, который этой ночью свирепее богоявленского.

Когда тьма рассеялась настолько, что в искрящемся ледяном тумане стало возможно за несколько шагов отличить человека от ствола дерева, из лесной мглы вынырнул заиндевевший подпоручик Закич и шепотом позвал Бору и Данилу.

— Командир полка приказал, чтобы мы, самое позднее до полудня, доставили ему пару австрияков. По возможности в чине. Если я пошлю рядовых, они не вернутся. — Он переводил взгляд с одного на другого.

Бора развлекался, представляя себе, как слова вместе с теплым дыханием поглощает и уничтожает мороз. Ему никогда бы в голову не пришло, что в такой мороз и туман можно гоняться за швабами по лесу и ловить людей, точно диких зверей. А Данило раздумывал: подвиг ли это или глупая авантюра? Ребята погибают, вчера тяжело ранен Саша Молекула, а они вроде пристроились в резерве, мотаются по горам, не участвуя в серьезных сражениях, правда, их обстреливает артиллерия, но они отходят после нескольких пулеметных очередей и не вступают в настоящий, большой бой, не идут в атаку или контратаку. Если этого не произойдет сегодня, перед уходом армии с гор, завтра он окажется трусом.

— Случай получить орден, господа унтер-офицеры.

— Случай не замерзнуть, господин подпоручик. Я возьму трех солдат и пойду на охоту, — решительно произнес Данило.

Бора заметил, как бледность залила лицо Данилы — не от холода. Глядя на товарища, сказал:

— Я бы за культурными германцами послал старых охотников: капрала Здравко, Пауна и того Дамяна, который сам себя при ходьбе не слышит.

— Нет, из них я возьму только Пауна.

— Ступайте немедленно. Держитесь левее, вдоль лощины. И глядите, выбирайте, нужен с чином. Грубо не обращайтесь. Будьте вежливы, пожалуйста! — И подпоручик Закич нырнул в лес и туман.

— Какой элегантный приказ! Пусть теперь кто-нибудь посмеет сказать, что у нас крестьянская армия, — с иронией сказал Бора, опасаясь за Данилу, а тот молча, бросив в его сторону долгий прощальный взгляд, заиндевелый, последовал в туман за своим дыханием, сминая смерзшийся снег и ломая тишину.

Бора медленно, стараясь не дробить наст, вернулся в окоп, вспоминая, как прошлой ночью Данило подарил его будущему сыну свою деревянную лошадку, пегую. До чего нелепо!

Мороз заставил обе армии покинуть окопы; сделали они это одновременно. Сербы не заметили, что кашель, отхаркиванье, скрип снега под ногами принадлежит не только им. Швабы первыми уловили разницу между тяжелым топотом собственных ног в солдатских башмаках и легким переплясом сербов, обутых в опанки; с еще меньшим трудом отличили они сербский кашель и сморканье, более глубокие и громкие, чем у них; перепуганные, открыли стрельбу. Сербы ошеломленно замерли, тоже испугавшись, попадали в окопы, ответили беглым огнем.

Бора Валет старался убедить себя: это та решающая, великая битва, которой жаждет Данило. Но сам он шел к ней, не чувствуя себя истинным солдатом, без ненависти. Страх и злоба боролись между собой. Причины психологические, восходящие к особенностям человеческого характера. Привычка и инерция. Дерутся люди, а не воины. Палят наугад в туман. Ладно, он станет уничтожать мглу и иней. Чуть приподнял ствол — пускай пуля летит в лес, пускай от его выстрела осыплется иней. И повернулся к лесу: неприятельские пули трещали в кустарнике, сбивая снег. Даже красиво. Свист и завывание над головой. Лоб его выглядывал из снега; напрягшись, Бора стрелял: пуля устремилась в верхушки буков, убеленных туманом.

Стрельба оборвалась вдруг. Бора не заметил, кто первым прекратил огонь. Вполне возможно, кончили одновременно. Час той решающей великой битвы, очевидно, еще не пришел. И незачем ему приходить. Бора смотрел в туман, держа голову над бруствером; остро пахло порохом, пощипывало ноздри. От мороза болели уши, нос, пальцы, болели так, словно их сжимали тисками; мороз стягивал, царапал кожу на коленях, кажется, похрустывали кости. Он пошел по траншее узнать результаты перестрелки. Солдаты выглядели смешно: с заиндевелыми бровями и усами, вовсе не походили на солдат. Если в такого солдата сейчас угодит пуля, будет убит замерзший, несчастный и беспомощный человек — отнюдь не серб, враг Австро-Венгрии и Германии. Шепотом предостерег, чтобы не кашляли. Затыкая шапками рты, люди корчились на дне траншеи, стараясь справиться с приступами надсадного кашля. В царившей вокруг тишине было слышно, как иней слетал с веток. Боре казалось, он слышит движение тумана, течение его и кружение. Дойдя до середины траншеи, он бесшумно, задерживая дыхание, вернулся обратно на свое место.

С противоположной стороны, из тумана, зашмыгали носами швабы, тоже приглушали кашель; кто-то угрожающе шипел на них. Как же выглядит, каков он, этот мой коллега на том конце поляны? Больше меня боится. Подлее меня. И сильнее ненавидит меня, чем я его. Тщеславен. Воюет для того, чтобы выдвинуться, глупец, воюет ради чинов и орденов, бедняга. Были б мы порядочными людьми, рыцарями, истинными героями и воинами старых добрых времен, а не ура-патриотами этой новой эры машин и аэропланов, мы прекрасно бы сейчас договорились не стрелять на кашель, не бить по шмыгающему носу. Бесчестно использовать непогоду и с помощью мороза убивать противников своего государства и своего монарха. Убивать окоченевших, больных людей, одолеваемых насморком и кашлем.

Борьба за тишину продолжалась недолго: мороз вынуждал стучать зубами и шевелиться; возрастала свобода движений, раскрывались сумки, громко жевались смерзшиеся галеты и промороженные луковицы; Бора вслушивался в жевание. Оттуда, из тумана, донеслось позвякиванье котелков — тоже завтракают, только едят что-то ложками. Представители богатой империи. Завоеватели. Однако сейчас устанавливается равенство и солидарность. Сербы привычно жуют. Шмыгают носами привычно. Кашляют, правда приглушенно, соответственно силе своего государства и армии. Швабы тихонько беседуют за завтраком. Право сильных и привилегия победителей. Жаль, нет здесь Данилы, послушал бы, как принимают пищу две вражеские армии, понял бы, что они собой представляют. И осознал бы, что делают они это с верой в человечность. Человечность, которая превосходит ненависть и которая сильнее страха. Которая выше знамен, гербов, мундиров. Это открытие его взволновало. Надежда. Глупость, традиционная чепуховина. Ну-ну…

Он вылез из своего окопа и пошел по брустверу вдоль траншеи, между двумя армиями, уничтожавшими свой завтрак на снегу, между промерзшими, невыспавшимися, голодными людьми, которые едят то, что выдали им их государства. Чем не молодеческий подвиг — разделить трапезу, вместе позавтракать на белой поляне, поздороваться друг с другом, как полагается нормальным людям, и вернуться в окопы, к своему делу? Он шагал по целине, под ногами потрескивал наст, нет-нет и чернела гильза. Слышат его швабы наверняка. Пусть слушают и осознают, что он им чуточку верит. Его солдаты, обомлев, следили за ним. Даже жевать перестали. Замерли. Не шмыгают носами, не кашляют. Он не останавливался, не спускался в окоп. Шагал по нетронутому снегу, между двумя страхами. За себя ему не было страшно. Нет, люди, матерью родной клянусь, единственной в целом мире! Страшно мне только, как бы какой злодей, болван, не прикончил надежду, доверие, это чувство человеческой солидарности в общем страдании на лютом морозе. Тогда, люди, тогда война проиграна для обеих армий, для всех. Наверняка, глупые мои братья-идиоты! Где сейчас Данило? С его нетерпением торопятся только к смерти. Бора шмыгнул носом. Откашлялся. Шел дальше. Туман клубился над поляной, там, где были швабы. Свои солдаты испуганно глядели на него, перешептывались.

— Ты пьяный, взводный, или спятил? — шепнул кто-то из окопа.

Он улыбкой ответил на шепот, не разглядев говорившего в тумане. Знакома мне игра ва-банк. Здесь нечто иное, мужики. По траншее ширились кашель и шмыганье. Вдруг чей-то кашель резко оборвался, солдат оцепенел в ужасе; Бора не видел кто. После первого, подавленного своим страхом, затих другой; ужас пролетел над траншеей и замер, заледенел. Бора остановился, слушал: швабы тоже утихли. Морозную тишину нарушало только тяжкое дыхание да движение тумана над кустарником; шуршал иней, падая с веток. Не выдержал Бора этой тишины; как подкошенный рухнул на снег перед траншеей, а над поляной по-прежнему струился туман и громыхало его сердце. Лежа неподвижно, ждал пулеметной очереди, взрыва гранаты, выстрела. Ожидание стонало в ушах. Взгляд устремлен в сторону противника, в туман, не в силах оторваться от него. Бора не имел понятия, сколько продолжалось это оцепенение.

Когда он повернулся к солдатам, те, замерев и выставив винтовки, вглядывались в туман. Выстрел огласил Сувобор, расколол тишину. У Боры истощились силы, он перестал вовсе что-либо видеть; с той стороны ответила винтовка, пронзительно свистнула пуля.

— Кто стрелял? Зачем? Прекратить огонь! — крикнул он, не вставая со снега.

Солдаты молчали, глядя в туман, сжимали приклады, невидимые в укрытии и снегу.

Тишина вновь повисла в тумане между двумя армиями. Бора встал, колени у него подгибались. Он не мог идти. Истуканом стоял на месте. Охваченный страхом, проверял силу человеческой солидарности: если его убьют, то убьет человек, а не шваб. Тот будет стрелять не во имя Австро-Венгрии и Франца Иосифа; тот будет стрелять от своего имени, ради себя самого. Преступник, сидящий внутри одного человека, будет стрелять в наивного дурачка в другом. Если он сейчас погибнет, это будет убедительным доводом для всех пессимистов; его смерть станет доказательством того, что война древнее и более вечна, чем род людской. Солдаты махали ему руками, звали спуститься в траншею, лечь; шептали, кричали, грозили. Нет, он не сделает этого.

— Не бойтесь, — ответил он спокойно. Глупо! Что-то совсем иное нужно было им сказать. Но они его не поймут. — Не буду прятаться! — произнес он, непреклонность была в его голосе и на лице. Это они должны бы понять и одобрить. Одна нога у него глубже другой провалилась в снег; но он стоял, захваченный своим экспериментом, неведомым ощущением, игрой ва-банк. Не чувствуя страха. Пускай меня убьют, но я хочу убедиться, что они свиньи и негодяи, взглядом отвечал он своим солдатам, не переставая дрожать. Его валил с ног стук собственных зубов, мороз перехватывал дыхание. Видят ли они меня? Наверное, я кажусь им клубом тумана. Если мои солдаты первыми откроют огонь, если не выдержат, значит, нет нам спасения. Мы будем убивать друг друга, пока существует белый свет. Будем убивать, даже мертвые. Если подует ветер, он чувствовал, ему не устоять. Если подует ветер.

— Унтер, хватит дурака валять! Просверлят они тебя, как пустую банку!

И слова эти сшибли его на снег, столкнули в окоп.

Противник открыл огонь: поначалу пропел пулемет, потом застучали винтовки — прорвались сквозь туман, сквозь непроглядность. У сербов пулемета не было, они отвечали частым винтовочным огнем.

Бора Валет пришел в себя и тоже стал стрелять, он стрелял в тех, кто не выдержал солидарности, в тех, у кого страх преобладал над человечностью и разумом. С грустью посмотрел он на своих: лица солдат, которых он видел, были строги, но будничны, движения непринужденны и деловиты; они громко сморкались, старательно очищая легкие. Темп стрельбы замедлился. От усталости, мудрости или хитрости? Огонь начал редеть у швабов. Сербы последовали их примеру. Может быть, убедились в бессмыслице? Переговаривалось лишь несколько винтовок. Не более двух с каждой стороны.

Бора пошел по траншее, чтоб увидеть тех, кто стрелял, спросить, зачем они это делали. Наверняка трусы. Теперь перестреливались всего двое. И голоса винтовок отчетливо различались: неприятельская издавала как бы двойной звук. Словно бы даже выстрелом подчеркивая двойственность названия могучего государства. Пока он дошел до конца, умолкли и последние выстрелы.

Опять стало тихо; солдаты чуть слышно постукивали нога об ногу, глухо кашляли в шапку, сдержанно сморкались. Пробираясь узкой траншеей, Бора старался двигаться на цыпочках, наконец вернулся на свое место, чтобы вглядываться в туман, слушать тишину, неизвестность. Мороз ломил пальцы, кости на ногах и руках, отпиливал ступни, уши, нос. Что с Данилой? Невыносимо хотелось курить. После той партии покера в Больковцах он дал зарок не прикасаться к сигарете до конца войны. Однако закурить нужно. Что сейчас значат честное слово, зарок, клятва? Сейчас, когда убивают. Или спят. Вон новобранец, что возле него, всю ночь курил сигарету за сигаретой, словно у него полная сумка; решил человек поскорее выкурить все, что принес с собою на войну.

— Эй, парень, дай сигаретку взаймы! — Он потряс солдата, который, похоже, спал, свесив голову, винтовка лежала на бруствере и казалась брошенной.

Рекрут покачнулся от толчка, опрокинулся, и Бора увидел струйку застывшей крови на его лице и дыру от пули во лбу.

Вскрикнул, точно змея укусила:

— Люди, его ж убило!

— Вроде бы да! — шепнул солдат, рядом переминавшийся с ноги на ногу и стучавший зубами.

— Когда ж его? — спросил Бора.

— Не имеет значения. Теперь ему не холодно.

Там, в тумане, тоже почти крикнули.

— Унесите его, — не снижая голоса, сказал Бора.

— Куда ж его нести? Нам и без того скоро убегать отсюда. Вот окоп и станет ему могилой. Пускай тут лежит.

Бора прижался к стенке траншеи, глядя в туман, стискивал приклад.

С той стороны долетел глухой, строгий голос.

Солдат, стоявший возле Боры, толкнул его, протянул сигарету.

Бора взял ее, затянулся и вылез из окопа. Покуривая, шагал мимо буков и елей; громко, вызывающе хрустел под ногами наст. Солдаты поворачивали к нему головы, удивляясь. Кое-кто ухмылялся. Он понимал их. Если начнут палить, он уж в траншею не кинется. Удовольствия от сигареты он не испытывал, но бросать ее не хотел. Остановился, прислушался: в тумане шваб — вероятно, офицер, как и он, — неторопливо шел по целине. Погиб у него кто-нибудь? Омерзительно. Почему мне хочется, чтоб и там кто-нибудь погиб? Какая польза Сербии, моей родине, от того, что в этой перестрелке из самых низких, самых глупых побуждений убит еще один человек в австро-венгерском мундире? Он пошел дальше.

Из окопа выбирались солдаты — по мере своей храбрости, равнодушия, способности выдерживать стужу; самые дерзкие и неосторожные расхаживали под деревьями, более осмотрительные и робкие держались поближе к траншее. Никто не произносил ни слова, только шмыгали носами и кашляли.

Бора прислонился к дереву, прислушался к тем, на той стороне, в тумане: оттуда доносился хруст тяжелых шагов, кто-то пританцовывал. Молча, как и здесь, у сербов; тоже только кашляли и сморкались. Что ж, поглядим, до каких пор мы люди. Или насколько нам холодно. Что с Данилой? Надо было условиться, что договор между ними не имеет силы в тех случаях, когда придется разведывать и брать пленных. Этот Данило всех обставил. Кто мог подумать в казарме, в Скопле, что Данило Протич вовсе не История, а обычный сентиментально влюбленный парень с самой чудной во всей Бачке деревянной лошадкой. Страстный, мучающийся оттого, что его покинула девушка, и мечтающий выполнить завет своего деда: на белом коне вернуться к гусям и шелковичным деревьям.

— Чего повыскакивали? Марш в траншею! — крикнул из окутанного туманом леса ротный Закич.

От неожиданности солдаты остановились, оглядывались на лес. На стороне противника тоже затихли шаги и кашель. Только носами шмыгали.

— В укрытие! Чего рты разинули?

— Разрешите им остаться, ведь люди замерзнут, — попытался возразить Бора, но наступившая напряженная тишина толкнула и его к окопу.

С той стороны, из туманного леса, зазвучала труба.

— Примкнуть штыки! — скомандовал Закич.

Неприятельский пулемет разорвал треском туман, к нему присоединились винтовки.

— Не стрелять, пока не увидишь! — кричал из тумана подпоручик Закич.

Бора вглядывался в непроглядную мглу: не пойдут же те бедняги в атаку? Как можно — штыком на промерзшего человека? Он опустил взгляд на убитого новобранца: окоченевший труп. Зато не разлагается.

Противник прекратил огонь: стреляли, чтоб погреться, или перестали оттого, что замерзли? Опять тишина. Иней шуршит в тумане. Шмыгают носами и кашляют солдаты. Все громче. Им вторят те, с другой стороны. Кто теперь первым вылезет из траншеи? Кто еще верит в человека, кому менее страшно, кто больший дурак?

Оттуда, из тумана, — постукивание башмаков и скрип снега. Громкое покашливание. Торопкие, быстрые шаги, будто кто-то спешит или пляшет коло. Они храбрее. Верят, что мы люди. Или презирают и считают трусами? Много вопросов для одного ответа; слишком большой выбор для одного-единственного решения. Только бы из нас, сербов, кто-нибудь не выпалил. Только б не показать себя подлецами и свиньями.

— Без команды не стрелять! — громко, чтоб его слышали и в тех окопах, приказал он.

Противник услышал его и сразу успокоился. Где-то сзади, в тумане, свистит дрозд. Его свист туго натягивает тишину, с деревьев облетает иней, дыхание клубится в окопе. Короче и тише свистит дрозд. Смолк. Тишина убила его. Серб выстрелил первым. Эх, не выдержал! Выстрел разнесся по горам, над всей землею, галактикой, долетел до самой смерти.

— Свинья! Дурак! Зачем стреляешь? — в ярости крикнул Бора.

Неприятельские солдаты ссыпались в свою траншею. Утратили веру в наш разум. Теперь они убеждены в том, что мы трусы и подлецы. Глупо рассчитывать на интеллект и доброту, война извечна. Он вылез из окопа. Стал прыгать на месте. Тишина превращалась в лед. Он коченел. Туман обволакивал его, душил, забирался под шинель, под рубашку, под кожу, проникал в кости, растекался по венам — густая, влажная, леденящая серость. Где-то совсем рядом свистнул дрозд. Он ждал его, желал услышать, слушал. Чем он питается? Поклевывает гильзы и свинец. Улетел. Утонул в тумане и тишине.

Слева высоко в воздухе просвистела пуля, следом донесся звук выстрела. Теперь не выдержал несчастный шваб. Не лезть же опять в траншею к пулемету. Вновь тишина, прежняя. У них там, в тумане, сильнее кашель, шмыганье носом, громче шаги. Сербы тоже начали вылезать из окопа, сморкаются, дышат на пальцы, приплясывают. Если мороз подожмет и туман сгустится, установится перемирие. Наступит период мира, как в свое время наступил период обледенения. Может быть. Какая-то материализованная туманом грусть заставила его спуститься в окоп; съежившись, он устроился на охапке папоротника, возле окоченевшего трупа. Лицо убитого синее, ледяное. Смерзлась ли у него в сосудах кровь? Красный лед. Может быть, и сердце оледенело. Ледяная груша из красного льда.

В траншею спрыгнул Данило История. Бора испугался, не было силы радоваться.

— Как ты можешь сидеть рядом с трупом? — спросил Данило.

— Он замерз.

Отвернувшись от убитого, Данило согнулся и прикурил.

— Как у тебя? — шепотом спросил Бора.

— Жуть. Мы взяли двоих, когда они по большой нужде вышли. Мадьяры. Один со страху плюхнулся, когда Паун из-за дерева на него штыком замахнулся. Воняло всю дорогу так, что не было сил за ними идти. И я вдруг почувствовал такую жалость к себе и такой стыд, что не смог даже говорить по-венгерски. Страшно было услышать язык этих несчастных.

— Медаль ты заработал.

Данило молча курил. Бора вынул у него изо рта сигарету, сделал две глубокие затяжки и вложил сигарету ему обратно в губы. С той стороны заиграла труба. Сербы попрыгали в окоп. Но Бора не слышал, чтобы так же поступил противник.

— Что сейчас будет? — шепнул Данило.

— Ничего особенного. Может быть, пойдут в атаку. Игра продолжается, — ответил Бора почти равнодушно.

15

Министру-президенту правительства Королевства Сербия Пашичу Ниш

Сазонов опять нажимает Если немедленно уступим Болгарии Македонию согласно договору 1912 года Россия гарантирует нам не только нейтралитет Болгарии но и скорейшее ее вступление в войну Русское правительство требует чтобы Сербия условно предоставила ему полномочия обещать Болгарии Македонию Стоп Спалайкович Петроград

Посланнику Королевства Сербия Спалайковичу Петроград

Передать лично Сазонову мои слова Пусть не вознаграждает сербской территорией Болгарию. Пусть наша матушка-Россия не ломает Сербию в тот момент когда Сербия подыхает в борьбе во имя верности России и славянству Стоп Пашич

Министру-президенту Королевства Сербия Пашичу Ниш

Сазонов вчера заявил мне что по военным соображениям Россия не сможет предоставить нам корпус так как ведет войну на три фронта Сейчас решающий момент в борьбе между нею и Германией По отношению к Румынии испытывает величайшее отвращение Умоляет Вас не дать армии пасть духом Конец нашим мучениям близок Главная и решающая победа обеспечена наверняка Стоп Спалайкович Петроград

Военному представителю Верховного командования сербской армии Бойовичу Лондон

Закупай взрывчатку в Америке Умоляй заклинай плати что попросят Стоп Пашич Ниш

Министру-президенту Королевства Сербия Пашичу Ниш

В Америке нельзя приобрести ни грамма взрывчатки вывоз запрещен Стоп Бойович Лондон

Посланнику Королевства Сербия Спалайковичу Петроград

Снова пади на колени перед царем нашим спасителем И снова скажи что Сербия гибнет Стоп Пашич Ниш

Министру-президенту правительства Королевства Сербия Пашичу Ниш

Великий князь Николай Николаевич в качестве Верховного главнокомандующего русской армии энергично требует чтобы Сербия усилила сопротивление Австрии и немедленно уступила Македонию поскольку защита Сербии и привела к этой войне и к этому кризису Стоп Спалайкович Петроград

Посланнику Королевства Сербия Спалайковичу Петроград

Если русский Генеральный штаб рассчитывает на совместную войну Сербии и Болгарии против Австрии то русским нужно откровенно сказать что такая совместная война ни в коем случае не возможна Такое союзничество даже ценой уступки Македонии завершилось бы взаимным уничтожением на глазах у неприятеля Болгарию могут употребить только против Турции За такую небольшую услугу пусть отдадут ей часть Фракии и кое-что от нашей территории до Вардара Соответственно ее роли и значению Стоп Пашич

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

С раннего утра началось отступление Первой армии. Фронт протяжением более тридцати километров поспешно сворачивался и преображался в неаккуратные колонны, которые легко стекали по склонам и скатам Равна-Горы, Раяца и Сувобора навстречу хриплым крикам петухов. Все происходило во мраке, тихо и уныло, в душах солдат затвердела мука многочисленных непрерывных поражений, придавила неизвестность: до каких пор отступать? А потом? Но внизу, у подножия гор, были теплые дома, хлеб, сухие носки и старики с кисетами, женщины, готовые вымолвить человеческое слово и жаждущие сделать то, что только они одни и умеют на этом свете делать.

Шестая австро-венгерская армия не выпустила ни одной пули по Первой сербской армии, которая на Сувоборском гребне оставила лишь несколько рот прикрытия, менее всего стремясь защищать себя, скорее как доказательство своего существования.

В отступающих колоннах Первой армии слышны были лишь голоса обозников на фуражных подводах; яростнее, чем обычно, кричали они и нахлестывали волов и лошадей. И только одна песня, одна-единственная мелодия звучала в Сербии на заре того дня, двадцать девятого ноября тысяча девятьсот четырнадцатого года — это была дудка Толы Дачича. Солдаты не верили своим ушам. Полк, спавший на ходу, проходил мимо лазаретов Моравской дивизии и сквозь сон слышал знакомую музыку сельских сходов и деревенских праздников.

Тола Дачич брел за подводой с тяжелоранеными и непрерывно играл. Обозники орали на него, замахиваясь кнутом; легкораненые облаивали; зато тяжелораненые просили играть. Доктор Кустудич, то обгонявший длинную вереницу воловьих упряжек, битком набитых ранеными, то оказывавшийся позади, кричал изо всех сил:

— Играй, старик, играй!

Не расставаясь с дудкой, которую он выменял у обозника за кусок сала и пару носков, крутился Тола Дачич возле лазарета Моравской дивизии. Он расспрашивал раненых о своих сыновьях, сумел узнать, что двое из них, Милое и Благое, живы. Об Алексе не довелось ничего услышать. Здесь, в лазарете, Тола оказывал услуги докторам и раненым офицерам, добывал что повкуснее и ракию, помогал санитарам колоть дрова и кипятить воду, а главное, хоронить умерших, отмечая могилы крестами, где писал имена. Он делал то, во что свято верил: человек, уходя с этой земли, должен оставить по себе след и память. С тех пор как появился Тола в лазарете, ни одни похороны не обходились без него, а их случалось по десятку на день. Он углублял и выравнивал могилы, ругаясь с измученными санитарами, сколачивал кресты, надписывал имя, место рождения и название полка, в котором сражался покойный, зажигал свечи, поливал могилы вином, украшал кресты васильками. Погребальные атрибуты он добывал в селах воровством или выпрашивая. По вечерам он напивался и оплакивал живых.

Если выпадало свободное от похорон время, он играл раненым на дудке, играл и рассказывал байки. Врал о победах, якобы одержанных армиями Степы и Штурма; выдумывал геройства черногорского войска; рассказывал о взятии сербами Земуна и прибытии десятка русских кораблей в Смедерево; клялся жизнью своих сыновей, что три казачьи дивизии русских двигаются от Неготина к Белграду; утверждал, что лично ему генерал Живоин Мишич сообщил, мол, «туча и тьма» английских и французских кораблей прибыла в Салоники, и доставили они солдат, пушки и провиант для Сербии. Если исстрадавшиеся раненые не верили, он пересказывал пророчества Нострадамуса о смерти бородатого и щеголеватого императора Франца Иосифа, предвещал мор в войсках под черно-желтым знаменем; тем, кто не мог уснуть, он, усаживаясь в изголовье, тихонько бормотал в ухо разные разности о кипящем дожде, льде, пламени, ядовитой мошкаре, которые обрушатся на нашу землю, согласно прорицаниям непогрешимого калугера Гриши из Преровского монастыря. Он врал страстно, увлеченно и столь же сильно был убежден в истинности своих слов; он был счастлив, если ему удавалось заставить кого-то из солдат хоть чуть-чуть ему поверить; сердился, обижался и люто бранился, если не верили. А офицерам и докторам как военную тайну доверительно пересказывал два своих разговора с генералом Живоином Мишичем, говорил, что ему Жуча шепнул и что он Жуче в глаза выложил. Так было до этого утра.

Он скользил по ледяной корке вниз по Раяцу, цепляясь за неровности льда, в неверном и мглистом утреннем свете; под аккомпанемент нудного скрипа и стука телег выдувал в свою дудку все, что ему приходило в голову; путал мелодии песен и танцев, не оканчивал начатого; в голове все смешалось и переплелось; срывается и в пропасть бездонную катится Сербия. Кто хозяин в горах, тот хозяин и в Сербии. На Моравах обеих, в равнинах, ее не оборонишь. Это он выложит генералу Живоину Мишичу и спросит у него, что тот надумал.

Когда занялся день и колонна с ранеными остановилась перед Горни-Милановацем, он сунув дудку в пустую котомку, выбрался на дорогу и пошел разыскивать штаб армии и генерала Живоина Мишича.

2

Медленно продвигаясь по изрытой окаменевшей дороге, генерал Мишич со своим штабом на рассвете достиг гребня над Горни-Милановацем. Натянул поводья, заставил коня идти еще медленнее, хотел даже остановиться; никакой пейзаж — разве что распускающийся дубовый лес — не волновал его так, как вид села зимою в утреннюю или сумеречную пору, если смотреть сверху: вольно уходят в небо плотные столбы синего дыма, образуя в морозном воздухе голубоватую дымку поверх крыш, сливовых садов и огородов. Глядя на дымы, он представлял себе, как люди разводят огонь, гадал об их характерах и их жизни, о семейных делах. Сейчас у него не было подобных помыслов, к тому же туман накрыл городок, запруженный, он знал, беженцами, обозами, ранеными.

Он отдавал честь каждому, кто попадался навстречу или кого видел во дворе, но, кроме солдат, никто ему не отвечал. Не раз поежился от застывшего в глазах у людей ужаса, пока ехал проулком к самому большому зданию в центре. Тревога ползла вслед за ним по улицам и дворам, забитым телегами, женщинами и детьми, глядела из окон и дверей домов.

Он остановился перед трехэтажным домом уездного начальства, отверг предложенную Драгутином помощь, спешившись и избегая взглядов беженцев и горожан, торопливо прошел в холодный пустынный коридор; оставшихся у входа офицеров с верховыми лошадьми тут же окружили штатские, горевшие желанием узнать, что происходит: вверху, на горах, тишина, а генерал Мишич со своей свитой в Милановаце. Часовые преградили дорогу нетерпеливым горожанам, стремившимся проникнуть в штаб, к генералу.

Адъютант Спасич ввел его в хорошо натопленную комнату на третьем этаже с окнами, выходившими на Рудник и Вуян; он приказал не беспокоить его до завтрашнего утра — ни о чем не докладывать и никого не пускать, к телефону приглашать только на вызов воеводы Путника. Солдаты принесли в комнату железную походную кровать, вязанку буковых дров. Драгутин — корзину яблок. Он снял сапоги, прошелся по просторной комнате, съел яблоко, лег на кровать и уставился в потолок: что может, на что осмелится сейчас генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек, после того как Первая армия с колубарского водораздела спустилась к подножию гор? Если он надеется только на силу, он, вероятнее всего, поступит так, как предвидел воевода Путник. Но если этот Потиорек, помимо семи корпусов, обладает и девятью стратегическими идеями, он может и не нанести того удара, которого его противник более всего боится. В истории не много великих сражений было выиграно лишь благодаря логическим решениям полководца. Он, Мишич, давно убедился, что на войне унтер-офицеры и солдаты мыслят куда более логично. И побеждал тот полководец, который чувствовал и видел именно то, чего не принимал в расчет логично мысливший и логично действовавший противник.

Размышляя о полководце, который воюет не так, как бы он на его месте воевал против сербской армии, но который его побеждает и одолевает, он старался понять этого своего противника. Он хотел бы знать, где тот родился, кто его мать, любит ли его жена, есть ли у него дети. Если у него есть дети, если его любит жена, зачем же он тогда убивает сербских женщин и детей? Человек, у которого была мягкая и нежная мать, чье детство прошло возле ласковой бабушки и справедливого деда, даже на войне, в чужой стране не может убивать невинных и порабощенных. Но так ли это?

Он вспомнил какого-то австрийского генерала, которого видел однажды на военных маневрах в Линце, когда, будучи еще капитаном, в качестве представителя сербского Генерального штаба присутствовал на боевых стрельбах офицерского училища. Наверное, генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек не похож на того генерала, который говорил желудком, фыркал на каждое слово других, словно запретив себе до конца дней своих улыбку. Был он лощеный, сверкающий, украшенный множеством орденов, с бакенбардами и бородой, как у Франца Иосифа. Адъютант то и дело подавал ему свежие носовые платки, и в течение первой половины дня, проведенной в поле, дважды менял его белые перчатки. Нет, нет. Такой человек не может быть командующим Балканской армией Австро-Венгерской империи. А почему, собственно, не может? Кто вообще знает, каким может быть человек, повелевающий армиями и обладающий правом отдавать на войне любой приказ? Вукашин Катич, когда они прощались, и за ним, Мишичем, перед его женой и ребенком отрицал право единоличного командования во имя отечества и свободы. Что с этим несчастным Иваном? Надо завтра спросить у командира дивизии. И осведомиться о своих собственных сыновьях Радоване и Александре. Надо бы написать пару слов Луизе. О чем? Только с матерью мог бы он сегодня говорить. Только с нею. Присел бы возле очага, заглянул ей в голубые влажные глаза: что мне делать? Потянувшись всем телом, он зажмурился.

Как бы он поступил на месте Потиорека сегодня, завтра? Преследовал бы без раздумий Первую сербскую армию; гнал без отдыха к Чачаку и западному Поморавью. И сербский фронт распался бы за несколько дней. Именно так предсказывал воевода Путник, возражая против отступления с Сувоборского гребня.

Он услышал свой собственный вздох и испугался, как бы кто другой его не услышал, закашлялся, встал с кровати и, закурив, принялся вышагивать по огромной пустой комнате. Он слышал шум и женские крики у входа, но не захотел узнать, что случилось.

Если они с воеводой Путником видят только благоприятные для противника стратегические возможности, то почему бы их не видеть и самому фельдцегмейстеру Оскару Потиореку? Как он, Живоин Мишич, вообще смеет считать, что генерал, который в течение двух месяцев выигрывает все сражения, — бесталанный военачальник? Как он, Живоин Мишич, в подобной обстановке может не прислушиваться к мнению воеводы Путника, полководца, который в трех войнах ни разу не ошибся настолько, чтобы противник сумел поймать его или использовать его ошибку? Того самого Путника, который всегда не верит, что при движении к цели существует только один вариант. Путника, который даже самый простой вывод способен тщательно обдумывать и из самой запутанной ситуации умеет найти выход. Того человека, который, сколько бы ни работал, всегда имеет избыток времени. Как же он посмел, будучи самым слабым, воспротивиться разом и Путнику, и Потиореку? Лишь однажды, возможно, всего лишь однажды в жизни, солдат может пойти и против своего командира, и против неприятеля, вступив в тот бой, который всегда проигрывают, выигрывают же только один-единственный раз. И именно на Сувоборе не сумел он избежать этого искушения?

У него болела голова, стучало в висках. Отбросив сигарету, он растоптал ее, точно ядовитую змею. Потом подошел к окну: в тумане скрылись Рудник и Вуян; издали, с позиций Третьей армии, доносилась редкая, отрывистая орудийная перестрелка; на западе, где была его армия, царила тишина. До каких пор? Дорога на Чачак забита беженцами. Он прислонился лбом к холодному оконному стеклу.

Проблемы прогресса, свободы, справедливости во имя блага народа решают государственные деятели; страны и города могут отстоять или покорять только военачальники. Судьбу народа, вопрос о его существовании не решают ни те, ни другие. Нет. Иная сила здесь определяет. Нечто, находящееся за видимыми факторами. Стоящее выше всякой поддающейся измерению силы. Прочнее любого материала. Значительнее логики и цифр. Древнее воли к победе. Глубже ненависти. Нечто, с чем человек и народ выживают и продолжают жить даже тогда, когда миром овладевает время смерти. Этим, единственно этим можно противостоять Потиореку, а потом отбросить его за Дрину. Когда он, Мишич, попытался растолковать свои соображения воеводе Путнику, тот был непоколебим, убежденный в своем; когда он что-то высказывал своим подчиненным, только подхалимы и люди легкомысленные признавали его правоту.

— Господин генерал, Верховное командование сообщает, что в военных мастерских Крагуеваца идет подгонка снарядов под калибр наших орудий. Гильзу урезают на два миллиметра и опять закупоривают. Самое позднее послезавтра начнут поступать снаряды. Самое позднее послезавтра. Получим несколько тысяч, господин генерал.

— Наконец-то. Слава богу. Спасибо вам, Хаджич. Какие чрезвычайные новости вы еще хотите мне сообщить?

— Комиты разрушили мост на Вардаре и прервали железнодорожное сообщение у Джевджелии.

— Это обычные и нормальные явления. Ладно, полковник. Подождите! — Хаджич остановился у двери, озаренное радостью, его мясистое, отекшее лицо с темными кругами под глазами было сейчас непривычно приветливым и добродушным, незнакомым Мишичу. Может быть, он несправедливо судит об этом человеке?

— Вы что-то хотели сказать, господин генерал?

— Вы не возражаете, если мы соберем командиров дивизий на совещание?

— Мне кажется, это необходимо, господин генерал.

— Если вы тоже так считаете, то примите меры, чтобы послезавтра к вечеру начальники дивизий были здесь.

3

Когда эскадрон спустился в Таково и получил приказ отдохнуть, подкрепиться и избавиться от вшей, Адам Кагич сунул деньги своему приятелю Урошу Бабовичу, чтобы тот напоил и накормил его одра, как Адам окрестил коня, которого получил после исчезновения Драгана и Своих мытарств на занятой противником территории; а сам, взяв половину выданных на двоих галет и несколько сваренных вкрутую яиц — ему была противна всякая еда в грязных бедняцких хибарах, — забрался в хлев, устроившись в яслях между коровами, и, закутавшись попоной, зарывшись в сено, спал, подремывал, страдал.

Он, вероятно, был сейчас единственным солдатом Первой армии, огорченным и раздосадованным ее отступлением с Сувобора и Раяца. Если мы ничего не могли сделать врагу, когда сидели над ним и били его в голову, то теперь, когда мы у него под пятками, начисто пропадем; он нас, как зайцев, погонит теперь вдоль Моравы. Сотрут Сербию с лица земли до рождества. Окажется Драган в плену, угонят его к германцам. И станет на нем ездить какой-нибудь пузатый швабский боров. Нет, не будет он на нем ездить, не будет. Не позволит он ему себя обуздать. Станут пахать на нем, возить дрова и навоз. Будет мыкаться по швабскому захолустью, пока зубы целы, а потом его подкормят и отведут на бойню. Они ведь и конину едят. Пустят его на колбасу и сожрут. Лучше б ему погибнуть. В атаке кавалерийского полка погибнуть. Но самое-то ужасное, что в Сербии ему уже не погибнуть. Мы удираем от пехоты, от нескольких снарядов, коннице нет надобности нас атаковать. Нет. Дома Драган уже не сможет погибнуть. Разве что когда с Сербией будет покончено и австрияки погонят его на русский фронт. Там, в боях против русских, можно по-людски погибнуть. В атаке, от казаков. Хоть бы ему смерть принять от руки настоящего человека, который понимает, что такое конь, и умеет с ним обращаться. Только чтоб не пахал он землю для швабов, не таскал у них дрова да навоз. Не будет. Небось, как попался он им, как увидали они его, пришлось сразу же доставить в штаб дивизии. И теперь на нем красуется не иначе командир дивизии, какой-нибудь генерал. Если сумел оседлать. Как же, оседлаешь его. В казарме, когда он действительную проходил, и за четыре месяца войны ни одному сербскому офицеру — а пробовало их не меньше трех десятков — и ста шагов не удавалось на нем сделать в седле. Не помогали ни ловкость, ни палки. Не давался конь, такой уж он уродился, некому, кроме Адама, на нем ездить.

Тяжело и грустно вздыхали коровы, почесывая рога о дерево. В темноте мерцали большие коровьи глаза. Терпкий запах навоза щипал ноздри.

Кто знает, может, Драгана уже прикончили. Попытался германец на него забраться, свалился раз-другой, а солдаты кругом животы надрывали, один не выдержал сраму и пустил коню в голову пулю. Надо было б его еще поискать. И идти к Валеву, Мионице, к Лигу, там штабы дивизий. Драгана не станут держать на фронте да на Сувоборе. Если не прикончили за непокорность там же в дубовом лесу. А может, он убежал при первом же залпе, когда неприятель под прикрытием тумана вышел в спину эскадрону? Умчался в лощину. Или на гору. Если так, должен был бы найтись!

Два дня и три ночи шнырял Адам вокруг неприятельского обоза и штабов, переодевшись в мундир, снятый с убитого вражеского солдата. Его гоняли как бешеного пса по огромному пустынному загону, куда он забрался, наблюдая за передвижениями неприятельской армии. Сунул он голову черту в пасть, а разве мог он поступить иначе? Если б не застиг он этого Станко-личанина, в самый раз как тот большую нужду справлял, и если б не сумел он по-человечески сговориться со Степаном, хорватом, унтер-офицером, как уйти им на сербскую сторону, то схватили б его как сербского шпиона и не сносить ему головы. И если б Степан не сказал чего-то там по-швабски, когда они напоролись в овраге на солдат, которые, как с ледащей скотиной, расправлялись с пленными обозниками, оробей Степан тогда, висеть бы Адаму сейчас на первом дереве. И не дождался б он этой позорной благодарности перед строем эскадрона «за про явленную храбрость и находчивость», а мне такая храбрость, сам понимаешь… «Сумел бежать из плена и привести с собою еще двух братьев славян». Позорная, обидная похвала. На войне ничего нет легче, чем соврать да обмануть. И не был он в плену у швабов, и нет никакой его заслуги в том, что «два брата славянина», как выразился командир эскадрона, перебежали на сторону сербов. Голодные были люди, темно в глазах у них стало, пропала охота мотаться по горам и сугробам за Франца Иосифа и венских гологузов, обрадовались первой возможности сдаться какому-то несчастному сербу, искавшему своего коня. Мать ее, эту свободу, это отечество, эту разэтакую войну!..

И Адам натянул на голову попону. Утопал во тьме, корчился, стуча зубами от холода.

— Адам, дядька тебя там ищет, — тормошил его Урош Бабович.

— Какой еще дядька! Нет у меня никаких дядьев, катись они все!..

— Адам, сынок! Это я, Тола… Что ты в стойло-то забрался, господь с тобою!

В самом деле Тола. Но Адам не вылезал, не хотел вылезать, досадуя за то, что отыскали его преровцы, и не кто-нибудь, а Тола Дачич, да еще застал в таком виде, что теперь в Прерове будут смеяться, может и Наталия посмеяться; Джордже — тот испугается, Ачим разозлится, узнав, в кого он превратился, а тут еще придется рассказывать о Драгане, слушать байки да всякую ересь, нет, не пойдет.

— Вставай, Адам, дай на тебя глянуть!

Парень сбросил попону, приподнялся.

— Чего ревешь?

— Если б мог, сынок, я б запел.

Урош Бабович вышел из хлева.

— Знаешь ты, не люблю я сырость. — Адам сел, стал прикуривать сигарету. Только Толы Дачича ему сегодня не хватало.

— На тебе бумажки и табачку. Лучше сверни, а сигареты прибереги.

Адам машинально взял табак, сунул в карман шинели.

— Ты чего тут вертишься? Слыхал я, Алекса и Блажа твои были живы два дня назад. С тех пор большого огня не было. А мы удираем, как видишь.

— Не удираете вы, сынок. Генерал Мишич не бегает. Через день-другой опять полезете на Сувобор, а там и к Дрине пойдете. Мне генерал Мишич лично гарантию давал: шваб в Сербии рождества не встретит.

— Брось ты мне генералом Мишичем мозги трепать. Расскажи лучше, что в Прерове?

— Мы с Джордже до Валева вместе были. Тебя искали по лазаретам. И моих ребят. А когда враг подошел к Валеву, подались на Лиг. Оттуда Джордже домой отправился, а я не захотел. Что мне делать в пустом Прерове? Тут мои сыновья, тут все мое.

Они умолкли.

— Как Наталия? — не выдержал Адам.

— Читает бабам солдатские письма. И целыми днями вам пишет.

И опять умолкли.

— Не видали вы ее, когда уезжали?

— Как не видать! Привет тебе послала. Все бабы тебе привет слали.

— Не ври, не могу я этого слышать. Драгана я потерял. — Он встал, передернулся как от озноба, на глаза навернулись слезы.

— Что поделаешь, Адам. Время такое. Сейчас короны теряют да государства. И люди остаются без чести и без нажитого добра. Без могилы да без креста. Исхитрись, побереги себя. — Он положил руку Адаму на плечо.

Тот увернулся.

— Не беспокойся ты о моей голове. Лучше окажи мне услугу. Если сразу пойдешь в Прерово, передай отцу, чтоб где хочет купил мне хорошего коня. Лучшего во всей округе, и чтоб сразу сюда пригнал. Не могу я воевать на кляче. Негоже мне на гнилой кобыле сидеть. Сделай это для меня. — Парень посмотрел в полные слез глаза Толы. Может, он в самом деле ему отец, как шептались в Прерове? Разве из-за хозяйского сына и соседа плакать станешь? И Адам раскаялся, что попросил Толу. Деревенского пустобреха, мелкого жулика, таскавшего тыквы и фасоль, летом слонявшегося возле мельниц, а зимой вокруг котлов с горячей ракией.

— Сделаю для тебя все. Сперва только хочу Алексу и Блажу повидать. Они где-то тут, в пехоте, возле Леушичей и Браича.

— Ступай, разыщи их. А доберешься в Прерово, передай отцу, что я сказал. И привет всем, кто меня вспомнил.

Он протянул ему руку, прощаясь. У Толы опять показались на глазах слезы. Адам влез обратно в ясли и с головой накрылся попоной.

4

С неба протянулась к нему рука белая рука с неба нежная мамина рука с пальцами Милены ожогом Иванки на тыльной стороне ладони почему ты сынок опять спишь в очках разобьешь стекла порежешь глаза Иван самая чудесная рука на свете протянулась сквозь облако мамины пальцы гладят его по лбу перед сном поцеловал бы их не может приподнять голову отяжелела голова не может мама мама рука протянувшаяся с потолка снимает с него очки уронила их застонала погасла он зарыдал очки стоят перед ним в воздухе свободно он подпрыгнул чтоб их достать очки взмыли к облаку опустились прыгают порхают он догоняет их по школьному двору незнакомой пустыне ноги на берегу Савы погружаются в песок по колено в снег по пояс очки наверху стекла маленькие солнца ослепляют он прыгает машет руками чтоб их достать слышит их полет не видит их откуда-то доносится:

— Проснитесь, господин взводный. Проснитесь. Ничего нет опаснее сна.

Иван Катич уже понимает: его будит Савва Марич — и, прежде чем открыть глаза, ощупывает внутренний карман: очки на месте! Его обдало холодным потом: это запасные, те, которые отец дал ему в Крагуеваце при расставании. Последняя пара. Под какой-то безымянной вершиной ночью, когда они отступали, он прыгал через ручей, ветка зацепила очки, и он не сумел их найти. Это было самое ужасное с тех пор, как он на фронте.

— Вы стонали во сне. Что вам снилось, господин взводный?

Он открыл глаза, приподнялся, надел очки: вокруг большого костра спали солдаты.

— Что-то страшное снилось. Очки у меня потерялись, — прохрипел. — Который час, Савва?

— Скоро полночь.

— Я проспал пятнадцать часов! Какие поступили распоряжения?

— Отдыхать, подкрепляться, истреблять вшей. Я вам тут ужин оставил. Вы продрогли, идите ближе к огню. Вот поешьте, а я прилягу на ваше место.

— Спасибо вам, Савва. Ложитесь. Я до утра не засну. — Он ощупывал очки, вытирал вспотевший лоб.

На жестяной тарелке лежали кусок жареного мяса, головка лука и ломоть черного хлеба; Иван присел на треногую табуретку возле огня, принялся за еду. Савва Марич улегся на его место, на сено, которое он принес.

Иван не помнил уже, когда в последний раз ел мясо, жевал с трудом: во сне мамина рука сняла с него очки. Что означает этот сон? С неба — мамина рука. Пальцы Милены. Откуда этот ожог у Иванки? Да, мамина рука сняла с него очки. Он перестал жевать, ощупывал очки, дужки. Может, привязать их бечевкой к ушам? Нет, проволокой. Где ее тут найдешь? Савва наверняка знает, как лучше прикрепить очки к ушам, к голове, чтобы их ничто не могло сбросить. Во сне они порхали как бабочки, как птицы, обожженные солнцем.

Обеими руками держал он дужки очков и смотрел в огонь: все тело, все мускулы, все кости полны одним, одно чувствуют, одно предвещают.

5

Тола Дачич переступил порог и среди десятка спавших возле очага солдат увидел Алексу: окаменел старик да так и остался стоять в распахнутой двери. И тут он самый большой, его парень. Только исхудал очень, бедняга. Слезы подступили у Толы к глазам. А тот кто, в таких, господи помилуй, гляделках, пишет что-то в книжечку на коленках? Он разглядел чин, тихо поздоровался, чтоб не разбудить солдат:

— Помогай бог, господин унтер-офицер!

— Здравствуй. Помоги тебе бог, старик!

— Меня зовут Тола Дачич, из Прерова я. Отец я Алексы, — произнес чуть погромче, не сводя глаз с сына. Да вроде и не очень он исхудал, не как другие, бедняги.

— Ты отец Алексы? Ты, старый, в самом деле из Прерова?

— Точно говорю и не стыжусь этого.

— Ты знаешь Катичей? Ачима? Это мой дед. Меня зовут Иван Катич.

— Ты сын Вукашина? И начальник у Алексы?

— Да, я сын Вукашина Катича. И взводный у Алексы.

Тола разглядывал его. Никогда не видывал он таких очков: сквозь стекла глаз не видать. Слепой, а начальником у Алексы! И такой скрученный, худющий, безусый, ветер унести может, а тоже — командует людьми, человеками. Алексой. Эх, господи, неудачник ты вечный, сынок мой, упрямец несчастный, кого оседлают, до самой смерти перемены не будет. Неужто так надобно, чтобы и на войне Катичи поверх нас, Дачичей, были? Тола вошел в дом, снял котомку.

— Господь, Катич, всемогущ, но война, я бы сказал, посильнее. Почему так устроилось, что в этих хлябях именно ты, внук Ачима, стал начальником над моим Алексой и я сейчас вас обоих радуюсь видеть? Вас, Катичей, и нас, Дачичей, одни нивы питают, соседи мы и в жизни, и на кладбище. Очень я радуюсь, очень, парень, что ты у Алексы начальником.

— Вот тебе табуретка, садись, старый. Что дед мой поделывает?

— Я на землю присяду. А ты сиди, где сидел. Так уж заведено во веки веков. Нет, нет, не проси. Я на земле сидеть люблю. А твой дед Ачим здоров. Очень об Адаме тревожится. О внуке беспокоится. — Он умолк и посмотрел на Алексу: все на боку лежат, он один раскинулся, на улице его храп слыхать. Похудел, похудел, балагур. Только усы гуще стали, борода наружу щетиной вышла, как стерня. В кого у него такая борода, черт его побери?! На ногах швабские башмаки, видать, ноги оберегает. У кого на войне здоровые ноги, у того и жизнь. Неладно только, что с покойника обужу снял. Поскорей бы сбросить надо. И шинель германская. Слава богу, что шапка наша, и куртка, и штаны наши. Не видать ни медали, ни звездочек. Четыре месяца за державу бьется, а еще и капралом не стал. Ну да коли ее в мире нету, откуда ж на войне справедливости взяться. Хоть живой остался. Лучше живой свинарь, чем мертвый капитан.

— Разбуди сына, старый. Приятней ему будет, если ты его разбудишь, а не я.

— Пускай, пускай еще малость поспит. — Он не сводил с сына глаз: в Прерове уже полно девок на выданье, каждый третий дом остался без наследника. Никакой злой закон, никакая преровская несправедливость не заставят после войны Алексу быть слугой и поденщиком у Джордже. Что это такое тебе страшное во сне привиделось, сынок? Не иначе гонят тебя, злодеи. Окружают, мучители. Вон как жилы на лбу надулись. Пот выступил. Стонет, бедняга. Если во сне ему так, каково ж наяву? Тола встал и, переступив через двух спящих солдат, положил руку на грудь сына.

— Сынок, Алекса, — шепнул. — Просыпайся, сынок.

Иван Катич торопливо вскочил.

— Когда досыта наговоритесь, я вернусь, и ты мне о деде расскажешь, — пробормотал и вышел.

Тола сильнее принялся теребить Алексу, тянул за куртку.

Тот, заморгав, перевернулся на бок.

— Алекса, три недели, сынок, ищу тебя. Принес я тебе перемену белья, носки, для брюха кое-чего.

— Ишь где ты меня разыскал, — проворчал Алекса, не открывая глаз.

— Бог так велел.

— Генерал Мишич велел. Он у нас за бога.

— И верно, человек он. Нет ему равных. Скоро Сербии хорошо будет, сказал он мне перед спуском с Сувобора.

— Генерал Мишич тебе сказал? — Алекса жмурился, не сразу открывая глаза.

— Что ж такого! Мне он и сказал, Алекса. Три раза мы с ним разговаривали. По-человечески. Будто соседи или братья двоюродные.

— Услышат тебя ребята, надо мною потом до конца войны будут потешаться.

— Вставай-ка ты, потолкуем, а то и пожуешь малость, подзаправишься.

Алекса не спешил встать, нежился.

— Ух ты какой, — крякнул с досады Тола. От самой колыбели дикий, когда просыпается. Такой разлом на земле стоит, пол-Сербии пропадает, а у него норов без перемен.

Он сел на треногую табуретку, где перед тем сидел Иван Катич.

Алекса потянулся, протирая глаза, приподнялся на локтях.

— Живы те, кто на войну не ушел?

— Живы все и здоровы. Только об вас больно тревожимся. Поздороваемся, сынок, господь твой злонравный! Горемычина ты моя! — Голос у старика дрогнул, когда протягивал сыну руку.

Алекса вставал не спеша, угрюмо поздоровался с отцом, сел рядом, вытянул к огню ладони. Тола сунул ему две пачки табаку, начал вытаскивать из котомки белье, носки, сало, пирог.

— Скажи мне поначалу, Алекса, когда ты последний раз видел братьев? Или что слыхал о них?

— Блажа был жив до Молитав, на Малом Сувоборе. Потом, говорили мне, его батальон сильно потрепали на каких-то Анафемах. О Милое с самой Пецки ничего не слыхал. А теперь ты мне рассказывай, кто погиб из преровских.

Алекса разламывал пирог. Пытаясь скрыть слезы, Тола совал ему баклажку с ракией.

6

Накинув шинель, генерал Мишич стоял у окна, наблюдая за дорогой, по которой тянулись воловьи упряжки со снарядами. Звенели стекла в рамах, дом сотрясался от тяжкого груза, фонари перед зданием штаба освещали дорогу: в круг света медленно, со скрипом въезжали подводы, сопровождаемые обозниками в надвинутых на лоб шапках; проходя мимо штаба армии, погонщики во все горло кричали на животных, поминая их предков, размахивали палками, однако не опускали их на тощих, едва волочивших ноги одров.

Генералу Мишичу хотелось распахнуть окошко и крикнуть этим людям, что никогда прежде по дорогам Сербии не перевозился более драгоценный, чем сейчас, груз; хотелось сказать, что во всю жизнь не будут у них оси и ступицы телег громче скрипеть, чем скрипят этой ночью на пути от Крагуеваца к Сувобору; хотелось сказать им, что пот волов и их собственная усталость никогда не будут столь достойны самой высокой награды, чем сегодня ночью под Сувобором. Не ожидай он приезда командиров дивизий, остановил бы их, угостил ракией, пожелал бы счастливо добраться до орудий, попросил бы и песню затянуть, чтоб весь народ и вся армия услыхали: прибывают снаряды!

Драгутин строгим шепотом указывал солдатам, где и как расставить столы и стулья. Эта суета, лишние движения, многословие, ненужные усилия напомнили Мишичу подготовку в больших семействах к домашним торжествам или к похоронам. Но ему не хотелось вмешиваться даже взглядом. Вроде бы старались делать потише, а получалось шума больше, может, хотели, чтоб он наконец обратил внимание. И он повернулся к ним:

— Спасибо вам, воины!

Четверо солдат, словно испугавшись, встали по стойке «смирно», резкими движениями рук отдавая ему честь, со строгим выражением лиц. С ними, солдатами, ему всегда было приятнее и легче разделять радость.

— Снаряды подвозят, слышите?

— Слышим. Слышим, господин генерал. Земля гудит. Теперь все в наших и божьих руках!

Каждый произнес по одной фразе. Драгутин стоял молча, посвободнее, чуть повернувшись к печурке.

— Верите вы, что пора двигаться к Валеву и Шабацу?

— Как не верить? Все об этом думаем, господин генерал. Армия ждет вашего приказа. Не поддадимся, командующий!

И опять отвечали четверо, а Драгутин отчего-то хмурился.

— Надейтесь. Скоро мы наверх полезем. — Он простился с ними и смотрел, как они неторопливо выходили. Дверь не успела закрыться: вошел полковник Хаджич.

— Командиры дивизий собрались, господин генерал. Но просит срочно принять его председатель городской общины.

— Посмотрим, что нам предложит председатель общины, а потом входите вы вместе со всеми.

Мишич подошел к столу, чтобы официально встретить чиновника, который со шляпой в руке протиснулся в открытую дверь.

— Я считаю, господин генерал, что вы должны поставить меня в известность, когда начнется эвакуация Милановаца.

— Никогда, господин председатель.

— Что вы имеете в виду, господин генерал?

— То, что я сказал, господин председатель.

— Народ меня одолевает, лезут в окна и двери, спрашивают, куда и когда уходить. Печать и деньги общины я со вчерашнего утра ношу в кармане.

— Деньги немедленно сдайте главному интенданту армии, чтоб на них купили табака для солдат. А с печатью поступайте так, как велел вам Пашич. Это все, что я могу сказать. — Он повернулся спиной и отошел к окну взглянуть на движение снарядных фур; с чувством превосходства и некоторым сожалением вспомнил Вукашина Катича, который растрачивал свою жизнь и разум на борьбу против тех, для кого отечество заключалось в печати и кассе. Распахнул окна: пусть, когда войдут командиры дивизий, комнату заполнят скрип и треск воловьих упряжек, нагруженных снарядами.

Офицеры входили, вытягивались, приветствовали его; он молча отвечал. В комнате стоял грохот и скрип груженных снарядами подвод. Одни прислушивались, другие откровенно наслаждались этим шумом, угадывая раскаты, напоминавшие приближение летней грозы. Вы слышите? — спрашивал он их взглядом. А видел на лицах выражение усталой строгости; Васич казался самым усталым, Кайафа хранил наиболее строгое, даже угрюмое выражение. Молча он пожал руки своим командирам. Ждал, пока все рассядутся, несколько разочарованный, даже растерянный оттого, что никто вслух не проявил радости при грохоте с улицы; словно бы каждый день подвозили снаряды для сербских орудий.

— А у вас на позициях тишина? — спросил негромко, но с некоторым вызовом, закрывая окно.

— Постреливают по охранению. Чтоб не забывали, что на войне, — ответил Милош Васич; другие были столь же кратки и лаконичны.

— А у нас, как вы слышите, не тихо, — Он оглядывал их по очереди, ждал, пока они заговорят о снарядах, испытывая тревогу за то, ради чего он их собрал. — Вестовые говорят, будто сегодня слышали песню в частях, — продолжал он. Милош Васич коротко и едко ухмыльнулся. Мишич вперил в него взгляд, стараясь угадать его чувства. Среди командиров дивизий никто так смело не думает, как Васич, никто так решительно не противоречит ему. Улыбка еще держится у Васича в уголках губ, под черными густыми усами. А за окнами весело, точно хмельные, перекликаются возницы; от гула перегруженных телег звенят стекла. — Прежде всего я хочу сказать вам, что сегодня мы будем говорить не о победе, но о самом своем существовании. Военную победу иногда может одержать и один командующий. Судьбу народа должны решать все сообща. — Кайафа, словно удивляясь, поднял брови. — Вчера я направил вам сообщение командующего Третьей армией генерала Штурма о состоянии противника. У нас нет оснований не верить заявлениям перебежавших к нам неприятельских солдат. Противник вконец изнурен, потери его огромны. Снабжение войск отчаянно плохое, артиллерия увязла в грязи и в снегу. Состояние духа на самой низкой ступени. Пришло время, когда мы можем бить неприятеля палками. — Он остановился: слишком сильный и преждевременный вывод. У Васича на губах опять мелькнула улыбка, еще более ехидная. — Подходящий момент, господа, изгнать противника из страны. — У него как будто дрожат руки? Он убрал их под стол. — Снаряды поступают, войска передохнули и рвутся в бой. Но есть старая истина: бой следует сперва выиграть в собственном сердце, в собственной голове. А в армии — прежде всего в штабе. — Пауза. Может быть, следовало позволить высказаться им? В душе он не чувствовал ни тени сомнения. Нет.

— Сегодня ночью к нам поступят пополнения личного состава, господин генерал, — произнес Хаджич.

— Прибудет шесть тысяч запасников из Южной Сербии. А также жандармы и пограничные отряды. Правительство посылает нам свои последние резервы. Мы сумеем пополнить наиболее пострадавшие полки. Я ожидаю услышать и прошу вас ознакомить меня со всеми фактами, которые противоречат этому моему убеждению.

— Я, господин генерал, не буду говорить о фактах, которые не в пользу наступления. Поскольку я сам за наступление, не как солдат, но в силу человеческого долга, — произнес Миливое Анджелкович-Кайафа, командир Дунайской дивизии первой очереди.

— Я был бы рад услышать и те военные соображения, которые не в пользу наступления. Если вы можете их высказать, — поддразнил генерал Мишич, обрадованный позицией Кайафы.

— Если следовать логике некоторых достаточно очевидных фактов, господин генерал, то летом нам полагалось бы принять ультиматум Австрии. Однако мы этого не сделали. Поскольку должны были поступить в соответствии со своим, человеческим и национальным, пониманием долга и закона. И сейчас нам так же надобно поступить. И как можно скорее. В противном случае наша гибель близка, даже неизбежна.

— Вы считаете, мы в состоянии послезавтра перейти в наступление?

— Было бы лучше, господин генерал, если бы мы сделали это уже завтра, на рассвете. Время летит. По старым часам его уже нельзя измерять. С Сувобора и Раяца оно на нас обрушивается.

Генерал Мишич ощущал нечто похожее на испуг перед решимостью более страстной, нежели его собственная, перед убежденностью, которую этот смелый человек даже не желал объяснять, всегда, с тех пор, как он его знал, гордость почитавший выше всего.

— Это все, что я могу сказать, — добавил Кайафа, складывая руки на груди; поерзав на стуле, он уселся поудобнее и, словно бы отделившись от всех, устремил взгляд в окно.

Комнату заполнял стук и скрип воловьих упряжек.

— Я тоже, — начал командир Моравской дивизии второй очереди Люба Милич, — полагаю, что нужно как можно скорее перейти в решающее наступление. Противник не воспользовался нашим уходом с Сувоборского гребня. Сейчас он действует без серьезного стратегического плана. Сейчас у него можно перехватить инициативу. — Он говорил медленно, четко произносил каждое слово, глядя прямо перед собой.

— Сколько, по вашему мнению, армии потребуется времени, чтобы подготовиться к наступлению? — Мишичу хотелось поймать взгляд этого своенравного человека.

— Мне думается, что в такие решающие минуты нельзя действовать быстрее, чем необходимо. Нужно сделать все для достижения успеха. Работать быстро. Тяжелее никогда не бывало, — ответил Люба Милич после длительного размышления, бросив мимолетный взгляд на генерала, опять остановил его прямо перед собой.

Генерал Мишич ожидал, что Кайафа возразит Любе Миличу, но тот с отсутствующим видом смотрел в окно без тени волнения на лице, плотно сжав губы.

— А как вы, Крста, считаете? Дринская дивизия понесла большие потери.

— Я утверждаю, господин генерал, что войска преодолели моральный кризис. Достаточно сегодня пройти по частям, увидеть и услышать солдат. Армия вновь готова к самым большим жертвам и подвигам.

Генералу Мишичу пришлись по душе такой ответ и такая позиция; сражение выигрывают с офицерами, для которых подобного рода вера является самой важной опорой для наступления.

— Способна ваша дивизия в течение двух дней подготовиться к наступлению?

— Что касается времени, мне кажется, нужно выбрать среднее, названное Кайафой и Миличем.

— Итак, господа, кубок дошел и до меня, — глухо, по-прежнему с едкой улыбкой начал Милош Васич, командир Дунайской дивизии второй очереди. Он обвел взглядом сидевших за столом. — Я выпью его до дна, — он повысил голос, словно произнося застольную здравницу, улыбка исчезла, лоб избороздили морщины. — Я, к сожалению, не вижу причин для восторгов по поводу наступления, хотя в победе столь же заинтересован, как и вы. Надеюсь, это бесспорно. — Он устремил свои большие, широко открытые глаза на генерала Мишича, который вынужден был подтвердить;

— Разумеется, это бесспорно.

— Но я глубоко убежден в том, что у нас нет ни сил, ни стратегических условий для того, чтобы перейти в общее наступление. Да, господа. Мы с вами не поэты, а солдаты. И наши желания не должны преобладать над нашими возможностями. Неоспорима наша конечная цель — изгнание австрийцев из Сербии. Спорно лишь, когда и как мы это осуществим.

— Этому мы, Васич, научились еще в унтер-офицерских школах, — заметил генерал Мишич; ему была невыносима риторическая самоуверенность Васича.

— Я понимаю, это довольно банальные истины, господин генерал. Но что поделаешь, банальные истины оттого и банальны, что очень долго и очень часто сохраняют свою силу. Сегодня пошел третий день, господа, как под упорнейшим давлением неприятеля нам едва удалось сохранить армию от полного распада. Если третью часть личного состава можно считать армией. По сути дела, называя вещи своими именами, мы попросту бежали с Сувобора, Раяца и Равна-Горы. И скажите мне, пожалуйста, что за эти три дня, помимо доставки снарядов и прибытия нескольких тысяч людей, изменилось в нашей ударной мощи? С чем мы перейдем в наступление, где у нас силы? — Он умолк и забарабанил кончиками пальцев по краю стола, вновь обводя всех взглядом.

Генерал Мишич ждал, что Кайафа возразит Васичу, но тот по-прежнему пристально смотрел в окно, даже чуть повернул голову, словно вслушиваясь в восклицания обозников и скрип телег со снарядами; Крста Смилянич громко хрустел суставами; Люба Милич царапал ногтем стол, глядя в свои колени; Хаджич кашлял, хмурился, ерзал на стуле; начальники отделов штаба армии смотрели на Мишича, испытывая желание заставить замолчать Васича, голос которого, однако, набирал силу:

— Сегодня мы оставили Белград. На всех фронтах противник достигает успеха. Воевода Путник опять требует введения военно-полевых судов и чрезвычайных мер для предотвращения полного развала в войсках. Какие же это, с позволения сказать, общие обстоятельства мы принимаем во внимание, желая перейти в наступление?

— Я перечислил самые важные. Назову другие. Но из вашего блестящего выступления я не вижу, в чем вы сами видите решение и выход?

— Сейчас я выскажу вам свое предложение, господин генерал. Неприятеля следует, как можно лучше подготовившись, встретить на прочных, хорошо укрепленных позициях. Принять бой, разгромить его ударные силы и лишь после этого перейти в наступление, преследуя до полного уничтожения. — Милош Васич умолк, однако и выражение лица, и поведение показывали, что он не все сказал.

Взгляды присутствующих, кроме Кайафы, были устремлены на генерала Мишича, а он раскуривал сигарету, чтобы успокоиться, боясь малейшей интонацией выдать обуревавшие его чувства.

— В ваших суждениях, Васич, неверна исходная оценка общего положения. Вы упускаете самое существенное: изнуренность и тяжелый кризис армии Потиорека. Однако он сумеет преодолеть этот кризис в кратчайшее время, через два-три дня. А пока его силы слабеют, тогда как наши возрастают. Если мы сейчас этим не воспользуемся, другого такого момента у нас не будет никогда. Что касается вашей идеи о том, что мы добьемся успеха, если сумеем отразить еще один мощный удар противника, окрепшего и более сильного, то подобный стратегический замысел, боюсь, привел бы к провалу на экзамене на чин майора.

— Вы требуете от меня, своего подчиненного, формального согласия с принятым вами решением или просите высказать мнение, которое может быть учтено при выработке решения?

— Если вас интересует абсолютная истина, я отвечу: я хочу видеть, в состоянии ли вы, способные и разумные люди, своими суждениями разубедить меня в моей вере. Наше решение будет жизненно важным. Подобное решение принимают не только на основании убежденности и прав одного человека.

— Но как, господин генерал?

— Подобные решения имеют более глубокую основу, нежели только осознание нами самими причин и обстоятельств создавшегося положения. Для принятия решения в данных условиях мы должны учитывать и нечто унаследованное от предков. И еще кое-что, за что нас не упрекнут потомки.

— Признаюсь, — усмехнулся Милош Васич, — я не разделяю такой стратегии. Ни вы, ни присутствующие здесь господа не опровергли мои факты. Мне очень жаль, но это так. — Он развел руками, энергично качая головой. — В одном мы, правда, согласны: судьба нашего наступления станет судьбой войны сербов. А если наступление нам не удастся?

— Если не удастся, будем продолжать драться, как дрались до сих пор, — вмешался Хаджич.

— Беда в том, Хаджич, что после неудачного наступления у нас не будет сил защищаться даже так, как мы защищались от Колубары до Сувоборского гребня. Кто осмелится принять на себя этот риск? Вы, господин генерал?

— Разумеется, я! — ответил Мишич, ожидая, что офицеры выступят против бросавшего им вызов Васича. Он знал, что к некоторым из них Васич относился с пренебрежением.

— Слушай, Милош. Я утверждаю, что Потиорек, хотя он и занял Сувобор, Простругу, Раяц, сражение проиграл, — начал Крста Смилянич.

— Известно, что армия в движении и в наступлении сильнее равного ей противника, — сказал Люба Милич.

— Если мы сейчас, в течение двух-трех дней, не перейдем в наступление, Потиорек, оставив белградское и рудницкое направления, двинется на Крагуевац. И тогда весь сербский фронт развалится, — заметил Хаджич.

— Более сильному нельзя предоставлять свободу выбора направления и времени удара. Если мы сейчас дадим ему такую возможность, то через десять дней Сербия проиграет войну! — взволнованно воскликнул майор Тиса Милосавлевич.

Его слова больно задели генерала Мишича: нехорошо, когда сербские командиры вслух говорят о том, что войну можно проиграть. Он встал, отошел к окну, предоставляя офицерам возможность поспорить. В пятно света перед штабом армии вползали две телеги со снарядами; возчики шли рядом, положив руку на высокий борт и держа кнуты под мышкой. Люба Милич говорил что-то о времени, Мишич чуть повернул голову, чтобы лучше его слышать.

— Все дела человеческие решает время. Идти против времени неразумно. Все, что не согласуется со временем, неминуемо оборачивается неудачей.

— Послушайте меня, люди. Сейчас на швабов обрушилось все, что мы называем сербской землей. Во-первых, скверные дороги. Горы, воды и снег. Бедность, наша сербская бедность, наша голая нищета, господа. Пустые амбары, пустые хлевы. Ненависть женщин и стариков. Повсюду их встречает и окружает эта жуткая ненависть. А в тумане они плохо ориентируются, — волновался майор Тиса Милосавлевич, этого офицера Мишич любил больше всех штабных. Хотя рассуждал он, как профессор Зария.

— Я утверждаю, господа: то, что вы считаете фактами, суть наполовину ваши желания, а наполовину стремление к риску, — возразил Васич.

Генерал Мишич поспешно вернулся на свое место, не желая упустить ни единого его слова; Васич говорил убежденно и с чувством превосходства над слушателями.

— За два месяца наша армия не одержала ни одной существенной победы. И мы не смеем идти в наступление, коль скоро не вполне убеждены в своей победе. Это будет неоправданный риск. А для морального духа войск в данный момент станет катастрофой любая крупная неудача.

— А теперь разрешите мне, Васич, сказать несколько слов о моральном духе нашей армии. Все, что я знаю о человеке вообще, позволяет мне сделать вывод: у здорового человека ничто столь легко и быстро не восстанавливается, как надежда. Как вера, господа. Даже в минуту самого большого отчаяния человек алкает надежды. А сербские солдаты и душевно, и разумом своим, и волей своей здоровые люди. Очень здоровые. Я чувствую, знаю: этому народу хочется жить, хочется существовать на земле, вот так, дорогой мой Милош Васич.

— И все-таки поражения нелегко забываются, господин генерал. О страданиях помнят долго. Этому способствуют и песни, и гусли, и книги. Косово для нас, сербов, не самое важное историческое событие. Но в памяти о поражении на Косове наша суть, наш фатум, сама судьба наша, — словно бы про себя и впервые взволнованно прошептал Милош Васич.

— Нет, нет, полковник. Человек стремится как можно скорее забыть о страдании и поражении. Это лежит в его природе, это то биологическое здоровье, благодаря которому народ выживает при любых условиях, при любом повороте истории. Народ помнит о страданиях не потому, что любит вспоминать о боли и поражении, но ради отмщения. Из желания пробудить ненависть, которая придаст ему сил для победы. Васич, человек должен ненавидеть, дабы уцелеть. Народ помнит страдание, дабы обрести силу ненависти. — Он замолчал, раскаиваясь в произнесенных словах: они показались ему неприличными в этой ситуации. — Простите, господа, что я вышел за пределы своей компетенции. Я хочу назвать вам самый главный, с моей точки зрения, аргумент в пользу того, чтобы без промедления начать решающее наступление. — Он зажег сигарету, ожидая, пока мимо окон пройдут очередные подводы со снарядами, он хотел говорить в тишине: — Мы крестьянская армия. А такая армия — армия оборонительная. Она воюет не ради победы и славы, но за свой дом, за своих детей. За свое поле и свой загон со скотиной. За свой род и могилы предков. Она способна на все только в том случае, если защищает свое существование, если понимает и видит, за что погибает. Боевой дух нашей армии поколеблен не победами противника в боях, но тем, что нам пришлось оставлять все, ради чего народ пошел на войну. Солдаты перестали видеть смысл своей борьбы и своих жертв. И мы обязаны теперь доказать им этот смысл снова. Призвать их пойти на штурм и вернуть свое. Свой дом и покой для своих детей. Через день-другой мы должны перейти в решающее наступление, или нам больше не существовать как армии. — Он остановил взгляд на лице Милоша Васича: вместо короткой и ехидной усмешки губы того сейчас исказила горькая болезненная гримаса; тоска застыла на его лице, угадывалась в руках. Но это не был человек, потерпевший поражение, Мишич это чувствовал. Однако сейчас не было ни слов, ни времени для того, чтобы останавливаться на заблуждениях Милоша Васича. — Спасибо вам, господа, — он решил кончать, — за поддержку. Вам, полковник Милош Васич, моя особенная благодарность. А сейчас прошу отужинать. И за ужином, пожалуйста, пусть будут слышны только шутки. Милосавлевич, прикажите подавать ужин.

— Господин генерал, смею ли я спросить, каким вином располагает штаб армии? — нарушил наконец молчание Кайафа, кладя на стол руки с переплетенными пальцами.

— Будет жупское. Да, Милосавлевич? Вы ничего, другого не хотели сказать, Кайафа?

— Нет, господин генерал. Я сказал все, что хотел. И теперь меня интересует только вино. Из-за отсутствия тех волшебных дамских штучек. Самых удивительных на всем белом свете зверушек.

Мишич засмеялся и подумал: пожалуй, это первый его смех с тех пор, как он принял командование Первой армией?

7

Дорогая моя мама.

Прошел целый век с тех пор, как мы простились на нишском вокзале. Не век времени. Век жизни, сто моих жизней. Событий, людей и смертей. Потому что у солдата времени нет. Война убивает и самое время. Существуют опасности и физические усилия, недоступные пониманию человека, который не воевал. Отсутствие сна. Холод. Голод. Страх смерти не всегда самое тяжелое.

При нашем прощании ты была настоящей матерью Юговичей! Еще чего! Ты есть ты! Ты была… Не могу сейчас ни дивиться, ни испытывать благодарность к тем, кто меня породил.

Со вчерашнего утра мы находимся где-то южнее Сувобора. Не знаю, до каких пор. Не знаю, почему уже второй день здесь тишина. Связные бывают в Милановаце, а там, вероятно, есть почта.

Мама, на этом свете я сейчас больше всего жажду постели. Своей. Постеленной тобою, чистой постели. Ты, мама, даже не представляешь себе, как несчастен и грязен наш народ. Почему он сплошь так несчастен — слишком мутно у меня в голове, чтоб я мог до конца в этом разобраться. А для того, чтобы разводить грязь, у крестьян есть какие-то свои органы чувств, какой-то особенный дар!

Я хочу, мама, нырнуть в свою постель и уснуть. И проспать несколько лет. И чтоб ты сидела у меня в изголовье, но не снимала у меня очки, как ты, бывало, делала, когда, зачитавшись, я в них засыпал. Умоляю тебя, пока я жив, никогда не снимай у меня очки, когда я сплю. Сон в своей собственной постели, в очках, которые ты надевала бы мне, если б они спадали, — это стало бы моей военной победой. Моей свободой. Моим покоем.

Я вспоминаю иногда о наших спорах по доводу человеческих достоинств. На войне я убедился, что ты абсолютно права. Доброта — самая редкая и самая большая человеческая добродетель. Мне попались два-три человека, которые обладают силой доброты. Этим даром можно, вероятно, чуточку спасти мир. Об этом я несколько больше писал в своих «Истинах» для тебя.

Утешать тебя и убеждать в том, что у тебя нет причин беспокоиться обо мне, — на такое «геройское» и национальное лицемерие я не способен. Беспокойся, мама! Очень беспокойся за меня! Я очень этого хочу. Потому что не знаю, в чем бы тогда заключалась для меня твоя любовь.

Обнимаю тебя, Иван

Дорогая сестра!

Мы убежали от швабов и теперь отдыхаем в тишине. Но продолжаем убивать: вшей, живность и скотину. Сегодня в середине дня я ходил по своим «взводным делам» в штаб батальона и по дороге про себя произносил это письмо. Переписываю его, сидя у очага в крестьянском доме. Милена, понимаешь ли ты, что такое крестьянская нищета? Понимаешь ли ты, что такое женщина-крестьянка? Сперва пойми это, а потом получай аттестат зрелости и ступай учиться дальше.

Я считал, будто тоска по любимому существу — самая тяжкая мука. Теперь я понимаю, что мороз ночью в окопах тяжелее всех душевных страданий.

Я считал, будто муки мышления, постижение тайны, духовные проблемы — самое тяжкое для человека. Теперь я понимаю, что нет ничего тяжелее отсутствия сна.

Я считал, будто постижение истины — самое значительное в жизни, а теперь я убежден, что хлеб — самое в жизни важное.

Как ты понимаешь, мне понадобилось оказаться на фронте, чтоб за две недели войны постичь основные истины в жизни человека. Люди невоевавшие никогда не смогут уразуметь эти основные истины о человеке и о жизни. Если я переживу этот ледяной ад, никому, кто не воевал, не сумею я всерьез поверить. Ни философу, ни писателю, ни ученому.

Мой друг Богдан убеждал меня, будто войн не будет, когда в мире победит социализм. Если это произойдет, людей погубят ложь и всякие химеры. Если человечество не воюет, на земле производят только пищу и предметы домашнего обихода. Исчезнут великая мудрость и великое искусство. Не подумай ненароком, будто я где-то вычитал эти мысли. Впрочем, если вернусь с войны, я привезу тебе свои «Истины», и ты сама увидишь, что я «прочитал».

Я сознательно не захотел начинать письмо самым важным событием за время моей войны. Тяжело ранен, и не знаю, жив ли, Богдан Драгович. Говорят, будто в плен попало триста раненых из нашей дивизии. А Богдан находился именно в том лазарете, в каком-то селе на Сувоборе. Та ночь, когда ранило Богдана, и эта картина в пастушьей сторожке: лежащие у огня рядом он и командир нашей роты, убитый кем-то из своих солдат за то, что не захотел отступать без приказа, — та ночь все сломала во мне. В ту ночь я стал подлецом, убийцей, дезертиром!

Пришел новый командир роты, надо прервать письмо. Сестра моя, ты должна простить мне, что я так категорично был настроен против твоей любви к Владимиру Тадичу. Это была моя наивность мирного времени. Непонимание основной истины в человеке. Самого редкостного в нем. Если существует нечто, что можно считать человеческим счастьем, то прежде всего это любовь. Мы счастливы постольку, поскольку мы любим и поскольку нас любят. И я, как солдат, по-солдатски тебе советую: люби, Милена! Люби, не бойся того, что будет завтра.

Твой брат Иван

Папа!

Сегодня я долго разговаривал с одним крестьянином из твоего Прерово. Он подробно и очень интересно рассказывал мне о тебе и деде Ачиме. Этот Тола Дачич, его сын в моем взводе, — весьма лукавый и продувной мужик. У него гораздо больше слов, чем ему нужно для жизни. До сих пор мне таких людей из народа не доводилось встречать. Будь он неладен! Очень меня взволновал и встревожил его рассказ о деде Ачиме. Мне больше не кажется убедительным твое объяснение причин вашего разрыва. Все гораздо трагичнее и сложнее, чем ты мне в Крагуеваце при прощании рассказывал… Как только я получу увольнительную или после безразлично какого завершения этого ужасного душегубства, я поеду прямо в Прерово. Мне кажется, ты сделал ошибку, отправив меня в Сорбонну и не свозив никогда в Прерово. Меня мучает, что в одном я остался неискренен по отношению к тебе. Я должен сказать тебе правду. С седьмого класса гимназии я стыдился, что у меня отец — видная личность в партии и человек политики. Потому что политика для меня страсть гораздо более низкого сорта, чем даже склонность к обогащению. А как профессия — бесчестнее купеческого ремесла. Об этом я хотел сказать тебе, когда в Крагуеваце после ужина мы шли с тобой по улицам. Но мне не хотелось тебя обижать.

В горных селах, где нам часто приходилось останавливаться на ночлег, я вспоминал разговоры о политике у нас дома между тобой и твоими друзьями. Для вас политика — дело освобождения и объединения южных славян, дело прогресса, морали, демократии… Никогда я не слышал от вас, чтоб вы говорили о нищете и бедности нашего народа. А знаешь ли ты, папа, как ужасающе нищ наш народ? Этот народ можно или презирать, или честно бороться за его избавление. Существует только одна сербская политическая проблема — бедность! Нищета народа! Прав был мой друг Богдан Драгович. Ты помнишь его, папа? Он тяжело ранен во время безумной ночной атаки на вражеское пулеметное гнездо. Этого человека одолевал комплекс храбрости, как меня до моего ухода на войну преследовал комплекс истины. Я слышал, будто он попал в плен. Одна мысль об этом наполняет меня отчаянием.

А мы отступаем, непрерывно отступаем. В этом жутком испытании — на войне — для меня не самое худшее то, что здесь убивают и гибнут. Люди по преимуществу гады. Убивают из потребности убивать, и это считается подвигом. Однако на войне нет воюющих сторон. На войне воюют и против своих, и против своего народа. Штабы ужасны, как и любая власть на земле. И тем более ужасны, чем больше у них права распоряжаться человеческими жизнями. Глупость, испорченность офицеров, их жестокость в обращении с солдатами — беспредельны. У нас был один прекрасный командир, но его тяжело ранило. А солдаты, герои Цера и Майкова Камня, люди высочайших достоинств, способные на великие подвиги и поступки, грабят все, что попадет под руку. Уничтожают имущество крестьян, как будто оно принадлежит врагу. За кусок хлеба, фляжку водки, тряпку обнажают штыки и бьют прикладами. Меня заставляет страдать и мучиться это варварство во имя отечества и свободы. Этот разгул всех инстинктов, этот воинствующий эгоизм, это солдатское отчаяние! Я в смятении, папа! Неужели мы в самом деле такой народ? Или человек вообще таков? И я в смятении от собственной смятенности. Где же это я рос? На каких истинах я воспитывался, чтобы быть патриотом и гуманистом?

Прости, папа. По существу, я теперь больше ни в чем тебя не упрекаю.

Прощай, Иван

8

Когда Тола Дачич услыхал весть о том, что сын его Милое жив и здоров, находится на позициях в охранении и добраться до него нельзя, он извлек из котомки дудку и со всем светом поделился своей радостью. И пошел по селам, где стояли войска, от дома к дому, от конюшни к хлеву, от амбара к корчме, чтобы ободрить, повеселить людей, вызвать у них смех.

— Сынки мои, детки, последний петушок швабам прокукарекал. Оттуда, с Крайны, черным-черны дороги, грядет русское воинство. Земля гудит под копытами коней, животины все огромные, господь их сохрани, все жердины у нас обгложут. Клока сена не останется на пахоту, ненасытны русские кони, а о русах уж и не говорю. Бочку зараз осушают, господь им пошли здоровья. Как это откуда я знаю? Но коли спрашиваешь, знай: говорил мне командир полка. Перед всем батальоном, триста человек слыхало, по-нашенски, по-сербски человек толковал: генерал Мишич депешей сообщил, подошли русские к Чуприи. Как буря идут они и через два с половиной дня будут в Милановаце. Как же ты смеешь, сынок, не верить в русского царя? Он ради Сербии объявил войну германскому Вильгельму, своему брату двоюродному, а ты здесь, под Сувобором, сербский капралишка, русскому царю не веришь. И вправду мы, сербы, стручок от человечества. Нишкни, не ломай веры и запомни: я есть Тола Дачич из Прерова, и можешь мне могилу опоганить, ежели не встретишь ты рождество со своими домашними.

Люди, воины. Чего нахмурились, будто у вас фруктовый сад вырубили? Человек с черной душой все равно что полчеловека. А от веселого и черт с чумой убегают. Пойте, пляшите, балагурьте, хоть в шутках у нас, сербов, недостатка не будет.

Он вытаскивал из котомки дудку, играл коло. Одни облаивали его и гнали прочь; другие, положив руки на плечи соседу, становились в круг и лихо отплясывали. Скорей от досады и назло всему плясали, чем от радости. Утомившись, прогоняли его, он шел дальше, брел по проулкам и улицам, опять собирая людей вокруг себя.

— Слушайте меня, дети мои и братья. Три сына у меня в армии генерала Мишича, а четвертый был в войске у Степы. Этот, Живко мой, остался лежать на Цере. И я вам говорю как отец: если нет тебе счастья на этой земле, то не берись ни рыбу ловить, ни сватом ходить, а куда там против двух швабских царей войну весть. На земле, милые мои, живут одни удачливые, а другие невезучие. Так уж повелось, а почему и отчего, про то никому не ведомо. Есть люди, у кого зерно всходит, пусть они семя на камень бросают. У кого коровы двух телят приносят. У кого в доме два парня родятся, а одна девка, у кого град виноградник обходит. У кого в дом болезнь не заходит, когда вокруг мор стоит. Кто по шипам шагает, а ноги целехоньки. Кто середь змей ходит, а не кусаный. Такой человек командир ваш Живоин Мишич. Это генерал, который на всех нас, мужиков, похожий. Этому Мишичу от его удачи нелегко в жизни. Не будь он удачлив, не дошел бы до генерала из пастушонка. Не будь он удачлив, не одолел бы турок с болгарами. Не будь он удачлив, не доверил бы ему король команду над Первой сербской армией. Могилу мне можете опоганить, если не будет всем вам удачи под его рукой. И сейчас вперед пойдете, до самой Дрины не остановитесь. Перевернулось все, сыны мои, разом и вдруг перевернулось. Теперь вся вода наши жернова вертит!

Он брел по улицам, толкуя о русских и о счастье, больше о счастье, чем о русских, потому что в удачу верил больше и веру эту особенно доказывать не приходилось. А умолкнув, играл и угощался, когда подносили.

Проходя мимо сеновала, увидал, как солдат одолевал бабу, которая, ругаясь, оборонялась вилами. Тола Дачич подошел к изгороди, положил голову на забор и за свое:

— Не отбивайся ты, милая, от него, небось только во сне мужика и видала. Окажи ты милость ему свою бабью. Всегда лишку останется для домашней потребности. Солдат детей и дом твой защищает, завтра может голову сложить у твоего порога. Чего щеришься, дуреха! Небось не монастырь Жичу под юбкой хранишь. Серб он и солдат первого призыва, неужто сообразить не можешь, дурья твоя башка, что твой мужик сейчас где-нибудь другую бабу на сеновал тянет?!

Баба метнула вилы в забор, Тола еле успел убрать голову.

— Ох, придет шваб, отведаешь горького!

Какой-то унтер-офицер положил руку ему на плечо:

— Приказано доставить тебя к командиру полка.

— Зачем меня доставлять? Я и сам пойду. Мне очень даже приятно будет увидеть и услышать командира столь яростной армии.

Унтер ввел его в богатый дом, где вокруг обильного стола — он от самой двери заметил — сидело несколько офицеров в добром расположении духа.

— Помогай вам бог, начальники!

Не все ему ответили на приветствие, зато с почетного места поднялся крупный усатый мужчина, чина не разглядишь.

— Это, значит, ты и есть тот самый старик, который распространяет слухи, будто русские подошли к Чуприи?

— Верно, тот самый. Они и в самом деле подошли. Если не сегодня, то завтра к вечеру непременно там будут.

Офицеры, пересмеиваясь, разглядывали его.

— А знаешь ли ты, старый, что воевода Путник разослал приказ отдавать под военный суд всех, кто распространяет ложные слухи и смущает армию?

— Честь и слава воеводе Путнику, только неладный этот его приказ. Сейчас не такое время, господин мой, чтоб пускать средь народа токмо те вести, что швабов славят и об их победах толкуют.

— Нашему войску никакой лжи не надобно, болтун ты старый. Нам нечего себя обманывать.

— Приходится, командир, и себя обманывать, если иначе нельзя.

Офицеры улыбались, и это его ободряло.

— А знаешь ли ты, старый, каково солдату, когда он узнает, что его обманули?

— Знаю. Тогда ему нужно уголек за пазуху сунуть. Мученый человек, господин ты мой офицер, больше любит, чтоб его добром обманули, чем в страданье недоброй правдой оставили.

Командир полка вплотную подошел к нему.

— Да ты, старик, опасный смутьян. Скажи мне, что нам делать, когда завтра армия не поверит, даже если мы станем ей правду говорить?

— Когда армия правде не верит, тогда палку бери. Есть у тебя сила и власть, наказывай, бей тех, кто не верит. Нет такого человека, у кого долго будет болеть, если его за правду хлестнули. Он поверит, что начальники у него люди справедливые. И нет большего наслаждения для человека, господин ты мой, чем радоваться такой правде.

— Ну, дай тебе бог, старый! Ты самый большой смутьян, какого мне на войне доводилось видеть. Снимай котомку и садись, горло прополосни да закуси малость.

9

Генерал Мишич держал в ладонях телефонную трубку и то поглядывал на часы, лежавшие на столе рядом с написанной от руки «Диспозицией командующего Первой армией о наступлении на войска противника по всему фронту», то снова перечитывал эту свою «Диспозицию»: «…Решил я силами всей армии завтра, 3 декабря, в три часа утра начать наступление против неприятеля. С этой целью приказываю…»

И мысленным взором видел фронт и позиции своей армии: леса и поля, села и склоны, луга и овраги, холмы и лощины, речки и дороги; на вершинах гор снег, в низинах гололедица стянула тонкой коркой снежок и месиво разбитых дорог. Туман, тишина: в селах, в овинах и под навесами дымят очаги и костры, которые поддерживают солдаты, а над кровлями домов и сливовыми деревьями дым растворяется в тумане, накрывая сумерки; войска отдохнули, отоспались, подкормились, подлатали обувь и штаны, вшей чуть повыбили; солдаты, по донесениям ординарцев, уже отлежались и бродят по дворам, крутятся вокруг женщин; старослужащие борются друг с другом на сеновалах, новобранцы играют в чижика на орехи с деревенскими ребятишками; офицеры, сидя в теплых комнатах, пьют, режутся в карты, ссорятся из-за политических партий и Аписа, поносят Пашича, ругают союзников; у лафетов пушек груды снарядов; а согласно донесениям, поступающим из дивизий, противник длинными плотными колоннами по оврагам и лесам медленно, без единого выстрела спускается с гор, укрываясь от взглядов и биноклей сербских постов и дозоров, крадется лощинами, самые длинные его колонны на правом фланге армии — готовится удар на Милановац. Судя по всему, завтра. На Сувоборе резерва не оставляют, двинули вперед все, что есть.

Сильно пренебрегает им и презирает его генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек. Убежден, что стер с лица земли Первую сербскую армию. И теперь торопится подтвердить победу, за которую уже награжден и возвеличен в Вене.

Ошибка на ошибке, заблуждение на заблуждении. Теперь я тебя отлично раскусил, Оскар Потиорек. Никогда, генерал-фельдцегмейстер, нельзя концентрировать свои войска вблизи от неприятеля, который собрался перейти в наступление, хотя бы ты и считал себя много его сильнее. Позабыл ты опыт своих предков 1809 и 1870 годов. Не знаешь или пренебрегаешь результатами наполеоновских побед над твоими предками под Абенсбергом, Зибенсбургом, Регенсбургом? Завтра я тоже перехожу в наступление. Завтра.

И заканчивал: «Со всею надеждой и верой в бога вперед, герои!»

Все громче тикали часы, комната отзывалась эхом; минутная стрелка торопилась, спешила, убегала вперед: всего лишь пятнадцать двадцать, а сумерки уже окрасили серостью окна. Ровно в пятнадцать тридцать он вызовет воеводу Путника. Что могло быть упущено?

Снова оценивал он свою позицию и свой замысел: главный удар на Простругу. Проструга — основной узел стратегического расчета. Дальше на Липовачу. Здесь все решится. Здесь он сокрушит армию Потиорека, переломает ей хребет на Сувоборском гребне. И погонит к Колубаре до полного уничтожения. Уничтожения? Смеет ли он, думая о своем спасении, ставить такую цель?

Мчится минутная стрелка, звенит, грохочет комната: три двадцать восемь. Взявшись за ручку аппарата, он решительно крутит ее.

— Пожалуйста, Верховное командование. Говорит Мишич. Я хочу доложить о своем решении. Завтра в три часа утра силами всей армии я перехожу в наступление на противника.

Живко Павлович, помощник начальника штаба Верховного командования:

— Завтра? Что вы говорите? Вы готовы к наступлению? Это удивительно! Скажите об этом воеводе Путнику сами. Подождите, пожалуйста, я сейчас его позову.

Воевода Путник:

— Ваше решение о завтрашнем наступлении в самом деле остается в силе, Мишич?

Генерал Мишич:

— Я исполнен решимости, господин воевода.

— Дай вам бог, Живоин Мишич! Именно так надо действовать в подобные минуты. Дай вам бог! Я тоже готовлю приказ о переходе всех армий в наступление. Выбора у нас нет. Если не сейчас, то считай, Сербии отзвонило. Назовите мне направления ударов дивизий. Слушаю вас. Очень хорошо, очень хорошо. Так. А главный удар, Мишич? Проструга — Липовача, так. Завтра ваш день. Может быть, тот самый день, которым полководец перед историей и перед богом оправдывает свое участие в любой войне. Когда приходит не только признание отечества, но и прощение матерей и сирот погибших воинов. Вы слышите меня, Мишич?

— Тогда поскорее прикажите другим армиям завтра в три двинуть в бой все свои силы.

— Сейчас же сделаю. О времени договоритесь по телефону. Вы знаете, что завтра швабы торжественно вступают в Белград, который мы сегодня оставили? Я надеюсь, мы испортим им парад и веселое настроение. Только, прошу вас, не забывайте поддерживать связь и взаимодействие с соседями.

Генерал Мишич опустил трубку на рычаг. Тиканья часов не было слышно. Дрожащей рукой дополнил свою «Диспозицию»: «Остальные две армии и части Ужицкой группировки переходят в наступление одновременно».

Драгутин принес вязанку дров.

— Послушай-ка, Драгутин, не будь морозов, через несколько дней было б поздно сеять пшеницу?

— Ну, в недобрые годы и у плохих хозяев случалось начинать сев под самый сочельник.

— Принеси яблок.

Он чувствовал, что у него дрожит голос. В таком состоянии нельзя говорить со Штурмом и Степой о начале наступления. Он пригласил Хаджича и попросил его это сделать. А сам подошел к окну, чтоб, глядя на Рудник и Вуян, успокоиться: вершины утопали во мгле и, выгибаясь в корчах, словно куда-то проваливались.

— Господин генерал, Третья армия не может начать наступление до одиннадцати часов.

— Еще что! Какой дурак начинает в полдень? Скажите им, что мы ждать не можем.

И вновь устремил взгляд на горы, в сумрак и тишину, которые, тая в себе угрозу, овладевали пространством.

— Господин генерал, и Вторая армия не может начать движение до одиннадцати.

— Я начинаю в назначенный час. Сообщите им об этом.

Его пугала перебранка Хаджича с начальниками штабов из-за времени; ему хотелось тишины, хотелось слушать это проклятое время, грозившее сломить его волю и спутать его планы. Хаджич доложил, что генерал Штурм, командующий Третьей армией, не готов начать наступление ранее девяти часов. Он сам взял трубку.

— Господи, Штурм, чего мы добьемся, если пойдем в девять часов? Сам представь себе солдат, которые до девяти часов ждут начала прорыва.

Генерал Павле Юришич-Штурм:

— А ты, Мишич, представь себе командарма, который в семь часов вечера отдает приказ по своим дивизиям, чтоб они в три часа утра перешли в наступление. Я тебя спрашиваю, когда получат этот приказ командиры полков и сколько им понадобится времени, чтобы, осмыслив, довести его до батальонов?

— А что будем делать мы, Штурм, если Потиорек решил атаковать мою армию завтра на рассвете, скажем, в шесть? А судя по всему, он именно так и надумал сделать. Ты меня слышишь, Штурм? Кто атакует первым, тот выигрывает сражение.

— Я не предсказываю исход завтрашнего сражения. Я тебе говорю толком: я не стану отдавать войскам приказ, который они не в состоянии выполнить. К трем часам связные даже не успеют добраться до полковых штабов.

— Когда ты можешь привести армию в действие?

— В девять. Причем не вполне готовую. С максимальным риском.

— Поздно, Штурм, ей-богу, поздно!

— Да и тогда отчетливо осознавая, что я отдал приказ, в исполнение которого не верю. Ты меня хорошо слышишь, Мишич?

— И для той и для другой армий риск одинаков. Задача в том, чтоб до рассвета предупредить встречный удар. Если мы этого не сделаем, у нас вообще не будет возможности идти ни на какой риск. Потом для нас все будет поздно. Вот мои тебе и Степе слова. Сообщите мне, что надумаете.

Крста Смилянич:

— Господин генерал, моя дивизия не в состоянии начать наступление в три часа утра. Местность чрезвычайно пересеченная, крутизна, в темноте губительно.

Генерал Мишич:

— Когда рассветет, в атаку пойдет противник. Вы меня слышите, Крста?

— Я вам серьезно говорю: раньше семи я не могу начинать.

— Выполняйте приказ, полковник.

Люба Милич:

— Докладываю, я не в состоянии выполнить ваш приказ. В таком тумане до рассвета я не могу подготовить войска к наступлению.

— Когда рассветет, господин полковник, австрийцы тоже будут готовы наотмашь ударить по нам. Выполняйте приказ.

Милош Васич:

— Разрешите вас попросить. Вы меня слышите, господин генерал? Умоляю: подумайте еще о приказе, который вы нам отдали. Сегодня ночью решается судьба Сербии. Пусть ваш приказ останется в дневнике штаба Первой армии. Как свидетельство исключительной силы вашего духа, вашего мужества и решительности.

Генерал Мишич:

— Кому это вы читаете проповедь?

— Я следую своему долгу по глубочайшему убеждению. Я готов отдать за это убеждение голову.

— Я приказываю вам, полковник, отдать свое убеждение и свою голову делу выполнения полученного вами приказа.

— Выслушайте меня, прошу вас. Если вы настаиваете на своем фатальном решении, то ответьте мне на один вопрос: как вы представляете себе на наших позициях действия артиллерии в темноте? Три часа утра — это ведь темень темная. Туман как тесто.

— В своем фатальном для противника решении я принимал во внимание и темень, и туман. И скалистую местность, и разобщенность войск. Выполняйте приказ, полковник… Алло, Дунайская первой очереди! Говорит Мишич. Кайафа, вы меня слышите? Как вы считаете, три часа утра не слишком рано для начала наступления?

Кайафа:

— Я за три часа. Чтобы солнце согрело победителя.

— Но в темноте трудно управлять войсками. И туман будет густой. Туман, ночь, пересеченная местность. Артиллерии придется нелегко.

— Все эти неудобства гораздо тяжелее для противника, чем для нас.

— Вы очень самоуверенны, Кайафа. У меня складывается впечатление, что вы учли не все обстоятельства.

— Кто не хочет, чтоб для него в полдень наступила тьма, должен на заре начинать день. Вы меня слышите, господин генерал? Застать их на ночлеге и разогнать по оврагам в темноте. Все психологические основания на нашей стороне.

— Я понял вас, Кайафа. Продолжайте работу. Я вас еще вызову.

Он взял яблоко из корзинки возле стола, надкусил, отложил в сторону: у Кайафы желание наступать сильнее заботы о том, как подготовить и совершить это наступление. Здесь тоже таится опасность — опередить время. Не согласовать с ним. Он положил на печку надкушенное яблоко. Рядом положил еще несколько. Подсел к огню, устремив взгляд в языки пламени, в жар. Степа — за одиннадцать часов. Штурм — за девять. Трое из начальников дивизий — за семь. Васич вообще против завтрашнего дня. Только он и Кайафа за три часа утра. Он и Кайафа. Возможно, и Оскар Потиорек в эту минуту намечает час своего наступления. И у него завтра будет тоже всего один-единственный шанс. Он рассуждает примерно так: сербы — крестьяне, встают рано, надо застать их врасплох, атаковать в шесть утра. В шесть утра? Но никто не называл этот час. А ведь существует, вероятно, всего один час, один-единственный, когда дело касается спасения и победы.

На столе стучали часы: их тиканье вдребезги дробило все вокруг. Какой час ему назначила судьба? Когда надо начинать, чтобы выстоять?

10

За пустым длинным столом в пустой комнате одиноко сидел Данило История и пытался при свете свечи закончить письмо деду, которое писал уже два дня; никак не удавалось изобразить атаку, в которой до сих пор он так и не участвовал. Он поклялся писать после каждого боя и посылать письма на имя какого-то приятеля деда в Белград, а тот каким-то образом через Земун, Женеву и Пешт переправит их в Нови-Сад. Помимо требований исчерпывающе описать бой — а оба они представляли его себе только в виде атаки — и просьб сообщить, «о чем ты думал и что сказал, пока длилась атака», дед умолял его подробней рассказывать о своих командирах и особенно о сербских крестьянах.

Из этих трех тем, чрезвычайно интересовавших старика, он бы мог отписать ему без лжи и разочарования лишь о свекре Стамены, том необыкновенном мужике из Больковцев, который сердечно угостил их и смутил своим разумом; но Данило почему-то стыдился первое письмо с фронта начинать описанием праздничного угощения и рассуждений вокруг ломящегося от яств стола в жарко натопленной комнате. И как при всем этом не помянуть об удивительной Стамене? (Заедет он непременно в Больковцы в первый же мирный год, исполнит ее желание и свое обещание. Он должен вновь пережить это с нею в молодой буйной траве под кроной зазеленевшего бука, за верхушку которого зацепилось солнце. Так начнутся для него свобода и мир. Независимо от того, в какое время года окончится война. Независимо ни от чего для него мир и свобода наступят в конце весны, в начале лета, на земле ее отца.) Но если бы в своем письме он упомянул имя женщины, старик наверняка б во всеуслышание его упрекнул.

А начав письмо рассказом об офицерах и командирах, он бы глубоко разочаровал деда, который после сербских побед над Турцией и Болгарией публично и громогласно, чтоб слыхали мадьяры и прочие власти, утверждал, будто «сербские офицеры — это европейская элита». Однако Даниле до сих пор не попалось ни одного офицера, который бы хоть сколько-нибудь соответствовал представлениям деда о сербском офицерстве и сербской армии. Солгать об офицерах — этого он никак не мог. Потому и приходилось начинать письмо выдумкой о большом сражении на Сувоборе: атака пехотного полка сквозь редкую дубраву, которую обстреливало несколько гаубичных батарей, а затем по заснеженным полям. Ему никак не удавалось красиво описать эту вымышленную картину: особенно неубедительными казались ему собственные переживания, когда «разрывы снарядов засыпали меня землей и камнями». Он запутался в своем повествовании, слишком уж размахнулся, потому что понимал: письмо станет известно по меньшей мере половине Нови-Сада; дед будет читать его по кофейням и на рождество, отец — своим друзьям, мама — своим сестрам, приятельницам, соседкам, а братья и сестры — в своих компаниях…

Рассказывай он об отступлении, о развале и панике, мародерах и дезертирах, он бы написал десять писем. Но как можно, смеет ли он писать о поражениях сербов домой, деду, в Нови-Сад? Дед бы мучился и страдал куда больше, чем он сегодня. Если б он написал им правду о себе, о своих истинных приключениях на фронте — о том, как он взял в плен двух мадьяр, когда те вышли по нужде, как он потом их допрашивал и что они отвечали, — это выглядело бы вовсе отвратительно и ничуть не геройски. Написать им, как он убил неприятельского солдата, который, сидя в овраге, звенел колокольчиком вожака-барана, заманивая голодных сербских солдат, которых и без того ловили и убивали, это бы ничуть не походило на «подвиг серба» и геройство, которого от него, добровольца Данилы Протича, ожидали. А вообще-то он испытывал величайшие страдания от того, как он на самом деле начал войну. Он не мог забыть, как в сгущавшихся сумерках, в буран, описания которого не найдешь даже в русских романах, накрывшись с головой полотнищем палатки, прячась за толстыми стволами деревьев, два вражеских солдата звенели овечьим колокольчиком, а он в сопровождении Пауна и Здравко подползал к ним сзади. И хотя сам он строжайше приказал Пауну и Здравко этих «баранов» живьем привести в роту, причем вместе с их колокольцами, он почему-то не выдержал и с десятка шагов пустил пулю в спину тому, который, подпрыгивая, чтобы согреться, громче звенел колокольчиком. Ветер свистел в ветках обнаженных деревьев, перебрасывая снежные лохмотья, а враг звоном подманивал голодных солдат. Чувство унижения одолело.

Он вздрогнул от неожиданности: в комнату вошли Бора Валет и Мирко по кличке Царич; Данило растерялся, не зная, что делать с письмом: его поймали с поличным.

— Неужто и ты, Данило? — улыбаясь, спросил от дверей Царич, бывший студент Пражской консерватории, которого за его красоту и щегольство прозвали царичем, крапивником, по ассоциации с редкой и красивой птичкой.

— Что неужто и я?

— Ты ведешь дневник? В нашем батальоне все оставшиеся в живых ребята бросились писать дневники. Не с кем поговорить.

— Я не настолько тщеславен. Я пишу письмо. — Он сердито сложил свое неоконченное послание и сунул его в карман.

Царич обнял его, хлопнул по плечу.

— Ты живой! Живой! Ты еще сердишься на меня из-за Скопле? — шепнул он.

— Да нет. Давно прошло.

— Пожалуйста, прости и забудь. Я за свой грех жизнью заплачу.

— Не болтай глупости. Мы солдаты. — Он вырвался из объятий.

— Мы все очень о тебе беспокоились, веришь, Данило?

— Отчего ж вы все именно обо мне беспокоились, Царич?

— Дурости твоей опасались. Твоего геройства. Такие в первых же боях кладут головы.

— Кто в боях, а кто в сортире на Сувоборе, — под всеобщий гогот заявил Бора Валет, усаживаясь на скамью.

— А кто даже часы перестал заводить из метафизических суеверий, — пробурчал Данило, опасаясь, как бы Бора на свой манер не пересказал его поход за языками по приказу командира полка.

— Чего ты такой желтый, Царич? И похудел вроде. Не заболел ли?

— Да нет… Не знаю… Заболел. — Парень смутился, сбросил шинель и сел на скамью. — Наши почем зря гибнут, слыхал? У нас в батальоне погибли Аца Белый, Караджа, Спира. Ранены Эсперанто и Стамет. Глиша Линейка схватил воспаление легких. Погибаем, ребята. Погибаем, как воробушки.

— Эсперанто тяжело ранен? — спросил Данило после долгой паузы, недовольный приходом Царича.

— Говорят, шрапнелью зацепило. А какая голова светлая, умница — один половины батальона стоит.

— Жаль. Парень явно гениальный, — согласился Данило.

— Бросьте заботиться о гениальных. Нашему отечеству не нужны головастые. Ему нужны герои на войне и жулики в мирное время. Царич в гости пришел, и нам полагается, Данило, его угостить. Завтра на рассвете армия переходит в наступление. Может, это будет наш последний ужин.

— Откуда ты знаешь? — Данило вздрогнул и пристально посмотрел на Бору, нервно постукивавшего по столу суставами пальцев.

— Вся армия знает. Пришел приказ из дивизии. И наш новый командир мне об этом сказал. Босниец, учитель, социалист! Здоровается совсем как Богдан Драгович: ломает тебе пальцы и выворачивает руку из предплечья. Я чуть не заорал в голос, пока мы здоровались.

— А у нас командир батальона из офицеров запаса. Такие для нас, студентов, словно мать родная. Кадровые-то гоняют нас, как черт цыган, помнишь, у покойного Караджича? — спросил Царич.

— Давай-ка, Данило, займемся ужином. Пусть этот жулик капрал Паун мяса нам раздобудет. Царич бутылку вина принес. У меня есть сало и сыр. Потом в картишки сыграем. От самых Больковцев их голоса не слыхал. Позабыл, как рубашки выглядят, пальцы окостенели. Кто знает, какие числа и какая масть сейчас царят в Великом круге. А может, господа унтер-офицеры, Сербия завтра выложит свою последнюю карту.

— Еще чего, играть сегодня! Я поговорить с вами пришел. Трудно мне очень. У себя в роте только и слышно что о хлебе да о швабах.

— Идет. Сперва мы всласть наговоримся. А в покере будем молчать. Я, милые мои, убежден, что боги играют в покер на звезды. Представьте себе бога, который вдруг проигрывает целое созвездие! Млечный Путь, например.

— Покер — шанс отчаявшихся, — ехидно заметил Данило, злясь, что не успел закончить письмо, скорее всего, сегодня он и не закончит его, а завтра не успеет отправить, если армия в самом деле пойдет в наступление и вернется на Сувобор.

Он пошел на поиски капрала Пауна, у которого даже на Сувоборе сумка никогда не пустовала. В дверях столкнулся с вестовым ротного командира:

— Унтер-офицеры Лукович и Протич, немедленно к командиру роты!

Переглянувшись, Данило и Бора последовали за ним.

Ротный, согревавший спину у камелька, встретил их какой-то соболезнующей улыбкой под густыми пшеничными усами и в ответ на приветствия негромко произнес:

— Прошу садиться, товарищи. Мы с вами не успели познакомиться. — Он протянул руку Даниле. — Меня зовут Стоян Евтич. По профессии — учитель. Уроженец Боснии и доброволец. Я счастлив был услышать, что ты тоже доброволец, с той стороны Дуная.

Данило назвался, осторожно протягивая руку, заранее готовый после предостережения Боры лишиться ее, однако этого не произошло. Бора явно придумал эту «социалистическую» манеру здороваться. Человек с таким грустным лицом, который говорит негромко и неспешно, не может ломать пальцы и «выворачивать руки из предплечья».

— Ты что изучал, Протич?

— Право в Пеште.

— А я хотел заниматься историей в Сорбонне. Что поделаешь? Нашему поколению выпало иное.

Данило присел рядом с Борой на голубую скамью возле голубого стола с тремя пестрыми тарелками, горячим кукурузным хлебом и горшком, в котором ровным светом горели две восковые свечи.

— Завтра на рассвете идем в наступление, товарищи, — продолжал командир тихо, с легкой улыбкой, правда, уже не печальной. — Сегодня вечером получим подробный приказ из штаба батальона. Роту нужно приготовить для атаки. Но сперва мы вместе поужинаем, а потом обсудим предстоящие дела.

Бора Валет пнул башмаком в ногу Данилу, шепнув:

— А Царич? — и тут же во всеуслышание произнес: — Спасибо, господин подпоручик. К нам зашел товарищ из Студенческого батальона. Мы его оставили ужинать, и нехорошо бросать его в одиночестве.

— Так немедленно пригласите его сюда. Найдется ужин и для него. Чем больше людей за трапезой, тем веселее.

Данило думал о неоконченном письме, и ему было не до ужина; однако еще меньше ему хотелось играть в покер с Царичем и Борой, который со времени отступления жаловался на отсутствие партнеров, поскольку солдаты-крестьяне покеру не были обучены. Бора попытался отвертеться от ужина, но ротный стоял на своем и отправил вестового за Царичем.

Бора Валет был в отчаянии из-за срывающейся партии. Надо же так случиться, что именно сегодня, в канун наступления, ему придется терпеть учительскую любезность и боснийское гостеприимство! Ну, если тот начнет давить на него своими социалистическими идеями, он ему покажет! Так и есть, уже повел огонь по сербским политическим партиям и деятелям.

— Вы социалист, господин подпоручик? — Бора решил с ходу ввязаться в драку.

— Да. А ты?

— Я нет. И никогда не сумел бы стать приверженцем какого-либо фанатизма. Политического тем более. — Офицер сочувственно улыбался, что ожесточило Бору, и он продолжал с еще большей запальчивостью — Фанатиков я мог бы уважать разве что в океане. Как мореплавателей и охотников на китов. И в кое-каких иных делах. Все же прочее, что находится в связи с незыблемостью веры, я считаю величайшей для мира опасностью.

— Тебе кажется, будто наш мир так устроен, что люди могут быть счастливыми? И могут оставаться людьми?

Улыбка его стала менее сочувственной, зато более грустной. Эта фальшивая печаль, этот тихий голос — все сплошь демагогическая маска ради того, чтобы заманивать безответных овечек, думал Бора Валет, а вслух возразил:

— Я считаю, что мир в общем и целом скверно устроен. Но он таков не потому, что цари, короли и всякие прочие повелители делают его таким. Мир отвратителен просто потому, что люди в огромном своем большинстве самые обыкновенные дураки. Отсюда все несчастья. От человеческой глупости.

— А война, Лукович?

— Прежде всего война. Вы, социалисты, утверждаете, будто война — порождение какого-то империализма, капитализма. Чушь! Война — результат глупости. Той самой исконной человеческой глупости.

Лицо офицера стало еще печальнее. А Бору приводила в ярость печаль учителя: сплошь лицемерие. Вскочить бы и дать по этой физиономии. Что бы у него тогда появилось на лице? Отчаяние или злоба?

— Ты хотел что-то сказать, Лукович. Продолжай, — просительно произнес командир.

Бора Валет отвернулся к двери и выпустил длинную струйку слюны, особенным, присущим только ему манером.

— Неужели вы, интеллигент, храбрый человек, доброволец, считаете серьезными людьми социалистических лидеров, этого вашего Драгишу Лапчевича и этого Кацлеровича[74], которые сегодня, извольте, голосуют в Сербском парламенте против военных бюджетов и бунтуют против буржуазного правительства Николы Пашича? Мы же не насекомые. Вы сторонник политики каких-то идеологов, которые против того, чтобы сербская армия вооружалась, обучалась, приобретала медицинское оборудование. Вы против военной политики Пашича, как будто сербская армия не защищает Крагуевац и Чачак, но занимает Вену, Пешт и Венецию. Уничтожена половина Сербии, а вы, социалисты, защищаете какие-то свои теоретические принципы и вопите — война империалистическая!

— Да так оно и есть, дорогой Лукович! По какой бы иной причине немцы и австрийцы двинулись на Россию и на восток? Что такое аннексия Боснии и Герцеговины? С тех пор как человечество себя помнит, известно, что войны ведут ради грабежа и завоеваний. Даже те из них, которые якобы велись во имя свободы, свободы народу не принесли. — Ротный говорил негромко и отчетливо, с ясно различимой болью в голосе.

Вошел и поздоровался Царич; Данило представил приятеля, надеясь, что его появление положит конец бессмысленному спору и успокоит ярость Боры. До сих пор ему не доводилось слышать, чтобы Бора всерьез рассуждал о политике. Или, может быть, до ужина Бора всерьез рассуждал о политике. А вдруг до ужина удастся выскользнуть отсюда и закончить начатое письмо? Прервать описание второй атаки словами: я должен кончать. Пришел приказ выступать на позиции. В следующем письме я расскажу вам, как закончился мой первый бой. А поскольку завтра начинается наступление и ему придется в самом деле участвовать в атаке, не составит труда точно и убедительно описать свои чувства. Он встал, собираясь выйти, но ему помешала вошедшая с ужином хозяйка. И ротный удержал его. Царич с жаром расспрашивал о «Молодой Боснии»; вздыхая, с очевидной грустью командир рассказывал о своих товарищах Митриновиче и Гачиновиче[75], о совместной революционной работе. Потом они приступили к трапезе: хлебали куриный бульон, пили. И даже Царич, который в Скопле, припоминал Данило, не пил той последней ночью, оставаясь единственным трезвым в «Слободе». А вот же перехватил у него ту курву Фанику. Данило не бросил его в Вардар лишь по той причине, что был совершенно ошеломлен: как мог этот «отменный музыкант», известный всему батальону преданный жених, сентиментальный влюбленный, отбить у него самую дешевую проститутку в Скопле! Его это огорчало до самых Больковцев.

Бора цеплялся за любой повод, чтобы поспорить с командиром, и то, что на сторону учителя почему-то встал Царич, вызвало у Валета еще большую нетерпимость к идеям и образу мыслей командира. Его бесило сюсюканье Царича.

— Понимаете ли вы, что аннексией Боснии и Герцеговины германская и католическая Вена продемонстрировала всему миру свое твердое стремление уничтожить сербский народ? Исполненная расовой и религиозной ненависти, двинулась она на Сербию. Об этом нельзя забывать, — громогласно рассуждал Царич.

— Верно, товарищ. Цель католицизма и империализма Франца Иосифа — уничтожение сербов, что очень печально видеть в двадцатом веке.

— Ужасно тяжело и горько быть сербом! — воскликнул Царич, с которым, судя по всему, ракия сделала свое дело.

— Но и грустно быть сербом, господа! — бросил Бора Валет, низко склонившись над тарелкой.

Данило только удивлялся: этот молчаливый «отменный музыкант» Царич никогда так не рассуждал. Можно было поклясться, что в своей жизни он вообще не пробовал ракии. А сейчас опустошал одну стопку за другой. И приходилось его слушать.

— Вы забыли о том, что Сербии объявил войну не император или правительство, как полагалось бы по дипломатическому протоколу и международным законам. Сербии объявил войну Берхтольд, всего-навсего министр!

— Верно, товарищ! Эти крупные европейские разбойники настолько ненавидят нас, сербов, что не считают нужным пользоваться своим разбойничьим лицемерием, взяли да объявили: сербы, вы будете уничтожены! Причем карательной экспедицией. Со времен религиозных войн в Европе не было карательных экспедиций. — Ротный в отличие от громогласного Царича говорил спокойно и тихо, а выражение лица у него оставалось таким, будто вот-вот он заплачет.

— А знаете ли вы, братья, что австрийский посланник барон Гизль не стал даже слушать ответ Пашича на ультиматум Берхтольда? Неужели вы этого не знали? — удивлялся раскрасневшийся Царич.

— Как это не стал слушать?! Брось ты эту выдумку, достойную писателей и полицейских. Мы ведь в окопах.

— Это доказано, Бора, доказано. Когда Пашич принес ответ сербского правительства, после того как мы отвергли ультиматум, господин барон в охотничьем костюме, в фаэтоне бежал в Земун… у этого господина Гизля лежал на столе полный текст ответа, который Вена требовала от Сербии. Когда Пашич начал читать ответ сербского правительства, Гизль смотрел в венский текст и чиркал по нему карандашиком. И на третьей фразе, при первом же слове, которое не совпадало с венским текстом и стилем, этот господин посланник прервал Пашича: «Хватит, господин премьер-министр. Императорским и королевским правительством я уполномочен заявить: Сербия наши требования не принимает. Вы хотите войны!» — «Сербия войны не хочет, но у Сербии есть свое достоинство», — ответил Пашич. А Гизль уже встал, — Царич вскочил и стал изображать барона Гизля, — и, сдвинув пятки, непринужденно, элегантно кланяясь, объявил войну Сербии! — Всхлипнув, он повалился на место и залпом выпил еще одну стопку.

— А ты, Царич, в это время стоял за дверью? Или прятался под письменным столом Гизля? — насмешливо бросил Бора в наступившей напряженной тишине.

— Я это точно знаю. Мой дядя — близкий друг Пашича. Тот ему по секрету рассказал. А дядя накануне моего ухода на войну со слезами на глазах поведал об этом мне.

— Мы, члены «Молодой Боснии», — тихо и взволнованно, как бы самому себе, начал офицер, — стреляли в голову этой жестокой и подлой Европе. Я забываю обо всех страданиях и муках, когда вспоминаю, что я друг тех, кто убил Франца Фердинанда. Будущего императора. Охотника на серн и оленей, которому взбрело в голову уничтожить сербов, покорить Балканы и Дарданеллы, а потом двинуться на Россию.

Ужин завершился согласием. Пригорюнившийся, словно после признания в любви, ротный не пытался их удерживать. Он велел им отправляться спать, сказав, что сам разбудит, когда придет время.

Выйдя во тьму, Данило решительно произнес:

— Я, ребята, сейчас не в состоянии играть в карты.

— Ты в своем уме?

— И мне, Бора, тоже не хочется. Не тереби меня. Я не буду. Я пьяный и грустный. Я пришел к вам сегодня, чтоб исповедаться. Вы были мне самыми близкими. А завтра я погибну. Я знаю. Я должен погибнуть.

— Не трепись, Царич. Не выношу пьяных исповедей и пьяных самоубийц.

— Ну почему ты, Бора, такой тупой и жестокий? Пойми ты, человек. Я жутко несчастлив. — Царич заплакал, чем растрогал Данилу.

— Что случилось? — Данило положил руку ему на плечо, пытаясь заглянуть в лицо.

— Тебе известен, Данило, эпилог моего успеха у Фаники? Когда мы с тобой, выйдя из «Слободы», хотели подраться из-за нее на берегу Вардара. Вернее, ты пытался бросить меня в Вардар за то, что Фаника пригласила меня и даже взяла под руку.

— Да, ты был свиньей. Я весь вечер просидел с ней, все подготовил, мы договорились отправиться к ней, и вдруг ты, преданный жених, после полуночи подсаживаешься и лезешь к ней с объятиями. Хотя сперва мне это показалось забавным.

— Не знаю, что на меня нашло. Последняя ночь в Скопле, утром на фронт. Весь батальон кинулся на баб. Не знаю, что на меня нашло. А ведь я пуще жизни люблю свою невесту. Обожаю ее. Она — нежная, чистая, красивая.

— Ты ж не Сербию предал, бога твоего музыкантского! — рявкнул Данило.

— Плюнь ты на преданность невесте! Наверняка тебе сегодня повезет в покере! — Бора подхватил его под локоть.

— В ту ночь Фаника наградила меня сифилисом. Я гнию заживо. Я решил погибнуть, ребята.

— Ты что?! Из-за этого принести себя в жертву отчизне? Браво, патриот! Ух, было б здорово, если б из-за этого ты заработал звезду Карагеоргия! — не унимался Бора.

— Бора, я тебе дам по морде! Сто раз тебе говорил: в такие минуты я не выношу твой цинизм! — Данило оттолкнул товарища.

— Неужели ты считаешь, что я его выношу?

— Зачем мне такая жизнь и свобода! — Царич захлебывался от слез. — Я погибну в первой же атаке.

Их остановил часовой. Спросил пароль. Но ни один не смог вспомнить пароль в ночь накануне наступления.

11

— Снаряды! Снаряды привезли, Адам, вставай! — кричал над ухом Урош Бабович.

Адам высунул голову, приподнялся на локтях, но остался на своем ложе, под попоной в сене.

— Завтра вся армия наступает, детьми своими клянусь! Приказано готовиться к трехдневному маршу, слышишь!

Урош Бабович выскочил, а Адам принялся не спеша выбираться из своего логова, вышел под навес и чрезвычайно огорчился своим внешним видом. Разве можно в наступление идти в таком виде, на таком коне? В трофейной шинели и на кляче — да лучше сдохнуть! И он принялся за дело. Новую австрийскую шинель, снятую с убитого, чтоб неприметней было под швабской каской бродить позади линии фронта в поисках Драгана, с придачей выменял на сербскую, изорванную и прожженную, смыл со штанов пятна крови капрала Якова и отправился по эскадрону, а потом и по селу в надежде обменять свою клячу. Или купить какую-нибудь животину, похожую на коня, которая сможет, ежели понадобится, галопом довезти его до Валева. Сможет нагнать штаб дивизии, что отступает первым, а наступает последним. Если они займут Сувобор… А занять нужно, должно, всем хочется; он видел и чувствовал: внезапно как-то вдруг всем это ударило в голову, и завелись даже самые что ни на есть неверующие, отоспались самые усталые, насытились самые голодные. По хлевам да сеновалам десятками валандались с бабами, тянулись к юбкам, точно бараны на соль. Но кому ж сейчас, помимо офицеров с саблями да эполетами, дано вволю пощупать женские коленки? Будь у этих баб в Такове хоть по дюжине ног, все одно по целой ноге на каждого не хватит.

На главном тракте солдаты окружили обозные подводы: кому-то угрожали, обнимались, бросали вверх шапки, целовали в морды волов, заглядывали в телеги. До него дошло: снаряды. Адам подошел ближе, чтоб убедиться собственными глазами: солдаты брали снаряды на руки, целовали, точно ягнят. Похлопывали, как поросят. И он тоже не выдержал — провел ладонью по телу снаряда, подержал пальцы на светло-желтом обрезе гильзы, словно желая ощутить упругое, напряженное биение пульса. И понес его в себе от дома к дому, от конюшни к конюшне; осматривал лошадей, предлагал мену и приплату — десять динаров. Потом двадцать. Не соглашались, черти. За рыжего коня предложил какому-то унтеру дукат. Тот сперва не поверил. Он показал монету. Став серьезным, унтер принял деньги, но захотел сперва увидеть, на что торг пойдет. Адам побежал за своей клячей, вернулся верхом. А унтер исходил смехом:

— Ну и дурень ты, Катич. Хорошо, не я тебя мастерил. Ладно, только вычисти как следует лошадь и хвост подстриги.

Адам споро и весело вычистил клячу, предназначенную унтеру, и вскочил на рыжего. Ленивый, сразу же сделал он вывод, но на коня похож. Он насыпал рыжему овса и закурил, слушая, как тот хрустел. И это тоже ему не понравилось: конь ел жадно, точно поденщик из горной деревни. Пусть хоть до Валева послужит.

На солдат в сумерках лаяли собаки. Кто-то пиликал на скрипке, вызывая в памяти воспоминания о Прерове, о сельских сходах и богомольях: как они с Драганом прыгали через телеги цыган и разваливали палатки. Он вышел из конюшни, пошел в село. Поужинает хоть по-человечески. Ходил по дворам, высматривал дом почище и хозяйку поопрятнее. Всюду армия — навалилась на теплые печки, к бабам полезла, ест, пьет, грязно и глупо шутит; даже собаки смутились и поутихли. Три улицы прошел и ни одного дома не увидел без солдат, ни одной хозяйки, готовой зажарить ему свежатинки. А так вдруг захотелось, ну прямо приспичило съесть куриную печенку, на углях поджаренную. Ни одна хозяйка ни за какие деньги не хотела в темноте ловить птицу. Обескураженный и злой, он заметил на склоне горы огонек. Эскадрон весь внизу, и, если тут штаб какой не пристроился, никого быть не может.

И он заспешил на огонек через сады и поля; земля смерзлась, идти было не трудно, он подкрадывался — тьма была на руку. Такие вот прихваченные сухим морозцем ночки хороши для прогулок к пуганым бабам, с которых свекор со свекровью глаз не спускают; к тем, что привязали, хорошо накормив салом, собаку и, затаив дыхание и обмирая, поджидают в хлеву или в конюшне, торопясь поднять юбку; а потом, столь же стремительно ее опустив, кидаются в дом.

Он добрался до огонька и раскаялся: по постройкам и собаке видать — беднота. Но деваться некуда. Постучал, вызывая хозяина.

Дверь отворила женщина в годах — у такой найдется жалость к солдату; судя по аккуратно подвязанному платку, следит за собой.

— Гостя не примешь, тетушка?

Стоя на пороге освещенной комнаты, она долго и внимательно смотрела на него, молчала; за ее спиной он увидел в постели мальчугана и девочку; головы высунули, смотрят во все глаза.

— Пусти хоть погреться, тетушка!

— Входи, сынок. — Голос звучал ласково и мягко.

— Это внуки твои? — спросил он, войдя.

— Да. А ты женатый?

— Нет. Где твои сын и сноха?

— Сын в армии, у Степы, а сноху, правду тебе скажу, как войско к нам с горы повалило, отправила к отцу в Трбушаны. Красивая она, пускай он ее и блюдет.

Адам разделся, повесил шинель и присел к очагу, разглядывая комнату и обстановку. Чисто, здесь можно и сыром поужинать, если не захочет курицу поймать.

— Голодный я, тетушка. Заплачу сколько скажешь. Завтра на заре полезем на Сувобор. До самой Дрины не остановимся.

— Что бы ты, сынок, хотел на ужин?

— Можно сказать?

— Можно.

— Сперва куриную печенку на углях, пока цыпленок не поджарится. Приспичило, сил нет.

Женщина улыбнулась ласково, сердечно.

— Все тебе сделаю. Сиди и грейся. Вот тебе ракия, — протянула графинчик и быстро вышла.

Он ракию не любил, но сегодня и до ракии дело дойдет. Спросил, как зовут ребят и что им отец пишет. Они молчали. И как-то очень хорошо ему было возле разгоревшегося огня, в чистой комнате. Словно бы на домашнем празднике у бедного кума, счастливого тем, что у него в доме внук Ачима. О том и сказал хозяйке, когда она возвратилась с зарезанным петухом. Та улыбнулась — он обратил внимание на ее красивые зубы. А губы — точно соку виноградного напились. Должно быть, яростная была в молодые годы. Руки полные, чистые, как раз такие, что ему по вкусу. И юбка чистая, все на ней чистое. Жаль, что чуть не моложе. Хотя б на годик какой. Пошло бы все ходуном сегодня. Ошпарив петуха, она принялась расспрашивать Адама, внимательно слушая его ответы и еще более внимательно за ним наблюдая. Адам прихлебывал какую-то очень приятную, словно подслащенную ракию, рассказывал ей о Прерове и тоже смотрел на нее, наслаждаясь споростью ее рук, ловкостью движений и свежестью белого, хорошо сохранившегося лица. Не доводилось ему видеть женщину в годах с таким молодым лицом, красивыми зубами, алым ртом. В горах девушек рано выдают замуж, подумалось, когда она наклонилась жарить на углях печенку. А между тем, только он кончал рассказывать об одном, она интересовалась другим.

Он съел печенку, слаще которой на всем веку своем не едал, вспомнил, что Перка, первая его женщина, та, что научила его мужским делам, была не моложе этой Радники. Только Радника красотою что королева Драга в сравнении с Перкой. От самой Мачвы не довелось ему бабе за пазуху глянуть. После той снохи кузнеца, возле мехов, на скорую руку. Да разве что эта погоня за неведомой Косанкой в толпе беженцев у Мионицы. Два дня он в селе, а желания никакого нету.

Радника поставила петуха на жар, присела на скамеечке, ворошила угли, ласковым взором смотрела снизу на него, не пьяного, но уже хмельного. И он принялся подробно рассказывать ей о Драгане, душою отдался печали. Женщина слушала внимательно и все более ласково на него глядела. И Драгиня, вспоминал он, вдовушка, что попалась ему в начале войны с турками, не моложе этой Радники была, только зубы не такие белые, не девичьи, у нее были. А губы как у Наталии. Он покосился на кровать: когда же внуки уснут?

Она поинтересовалась, есть ли у него девушка. Он смутился. Почему спрашивает? Почувствовал — вспыхнули щеки. Сказал правду — нет у него девушки. Не мог он сейчас рассказать ей о том, как он любит Наталию, а та и не глядит на него, простого мужика. Радника укорила его за то, что он не нашел себе девушки, укорила как-то уж очень возбужденно. Да и он не спросил даже поначалу, где у нее муж. Потом спросил шепотком, чтоб внуки не слыхали, изо всех сил старавшиеся не уснуть. Она отвечала громко, со вздохом, что рано осталась вдовой. Мужа ее в лесу деревом придавило. И собирала ему ужин на софре, извлекала из печи зажаренного петуха и, облившись румянцем от огня, улыбалась так пылко, что кусок хлеба застрял у него в горле. Не может быть, чтоб это ее внуки. Какие там внуки? Соврала, увидала солдата, а солдаты, известное дело, на порожние лохани кидаются, разве упустят такую ладную да шуструю с полной пазухой и крепкими ногами. Хороша, господи ты боже милосердный! Он уже еле жевал, ел медленно, не испытывая больше голода. Женщина ломала курятину, выбирала лучшие кусочки, без единого слова угощала его. Еще только Винка умела так безмолвно угощать, распаляя глазами желание и в себе и в нем.

Он перестал есть, отодвинул недоеденного петуха. Она молчала, не сводя глаз с полыхающих углей в очаге: отсветы огня покрыли румянцем вдруг помолодевшее лицо. Вспыхнули щеки и губы. Замерцали черные пряди волос надо лбом. Конечно ж, это ее дети, в этих местах девушек рано замуж не выдают. Муж на войне, приврала и о внуках, и о снохе. До чего же одурел я на этой войне! Честная женщина, верная мужу, чем еще, кроме вранья, можно ей защититься от оголодавшего войска. Он смотрел на ребят в кровати. Паренек, сынишка, еще возился. Ух, какие гады эти маленькие мужики, никак не засыпают, когда нужно. До зари могут провозиться да прокрутиться с боку на бок. Точно отцы нанимают их матерей караулить. Он вытащил портсигар, она щипцами достала ему уголек: поверх пылающего уголька смотрели они друг другу в самые зрачки. У нее дрогнула рука, у него выпала изо рта сигарета. Выронила щипцы и отпрянула от его ладоней, потянувшихся к ее груди.

— А теперь ступай, солдат, — шепнула.

Встала, дунула в стекло лампы, детишки исчезли во тьме, ее освещал свет очага. Он стоял неподвижно: парень ворочался. Стоял, одолеваемый смутным недоумением, глядя на нее сверху, как больше всего любил смотреть на женщину. Как в загоне на кукурузной соломе смотрел на Винку — та в одной сорочке, последняя ночь перед уходом на войну.

…Почему-то ей так захотелось: в загоне, в кукурузной соломе, у кучи кукурузных початков. И загон, наполненный тенями, светом луны и какими-то странно мерцающими и опаленными початками кукурузы, поплыл под ними к Мораве: от женщины пахло сухим кукурузным шелком и сентябрьской соломой. Впервые он уловил этот запах. А она, обливаясь слезами, увлекала его в поле, в лето, в кукурузу. До конца войны, до конца войны: шумело поле, и лунный свет почему-то скрипел под ними; собаки в селе затихли; они низвергались в войну; кукурузные початки обрушились на них, засыпая с головою, горячих и потных. «Что буду делать, если ты не вернешься?»— голос откуда-то из глубины, от самой души. Он испугался этих слов, они поразили его больше, чем весть о мобилизации, оскорбил и унизил этот страх, испытанный одновременно ими обоими, и женщина вдруг стала для него чужой; кукурузные початки невыносимо холодили. Он вскочил на ноги, кукуруза сыпалась, закрывая ее обнаженный живот и белые бедра. Она отбрасывала початки с лица, виднелась только ее голова; она жаловалась лунному свету и звала его. Звала. Ему захотелось засунуть ее голову в кукурузу, но он справился с собой. Наскоро одевшись, вырвался на волю…

Медленно склонялся он к женщине и пламенеющим углям, дрожа всем телом, все ближе к ее испуганному лицу, готовому вот-вот издать крик при виде его ладоней, которые с раскрытыми пальцами, минуя губы, устремились к груди; она соскользнула со своей табуреточки на земляной пол, но он уже сунул руку ей за пазуху и повалил во тьму. Падая, в трепетном свете успел заметить вспышку улыбки:

— Хочешь меня, озорник?

— Да.

— Сильно хочешь?

— Очень.

— Полегче. Еще усов нету, а такой озорник. Ступай за мной.

Вырвавшись, она шмыгнула в комнату; он на четвереньках, шатаясь, перебрался через порог. Постелив на полу какую-то тряпицу, она прикрыла дверь и затянула во мраке:

— Ну иди же, милый, освободитель ты мой милый…

12

Генерал Мишич, сидя в комнате, почти до предела вывернул фитиль лампы: хорошо ему при свете огня из печурки шагать по трепещущим отблескам. Яблоки сгорели, пока он спорил сам с собой, выбирая час для начала наступления; не мог он, не осмеливался настаивать на своем первоначальном решении двинуть армию в три часа утра. Отказаться от принятого решения и перенести выступление на семь часов его побудило восторженное согласие Кайафы начать именно в три и отказ Степы и Штурма начинать прежде семи. Ему стало легче в этих хлопотах о времени; испытывая неурядицы со временем, он был не в состоянии сосредоточиться на иных заботах.

Он разрезал ножичком на ломтики яблоко, подходил к окну послушать, как отъезжают и приезжают связные, как стучат конские копыта по дороге, как выдвигаются к фронту тылы; возвращался к печке, смотрел на языки пламени, не находя ответа на вопрос: все ли он предпринял, что было в его силах, для того, чтобы завтра к полудню поколебать волю противника, к вечеру заставить его растеряться, а послезавтра подчинить своей воле? Он не слышал, как входили начальники отделов штаба, пока они не обращались к нему, и отвечал возможно лаконичнее.

Ближе к ночи его ошарашил, оглушил пронзительный звонок.

— Говорит Путник. Вы по-прежнему убеждены, Мишич, что ваш основной оперативный замысел является единственным ведущим к победе? И меры, предпринятые для его осуществления, единственно возможные, лучшие из всех, что можно найти? Вы меня слышите, Мишич?

— Я по-прежнему в этом убежден. Считаю, все так.

— Нет ли у вас в душе веского основания что-либо изменить?

— Больше всего меня беспокоит час наступления.

— Меня также.

— Семь часов поздно, господин воевода.

— А я боюсь, что семь часов рано. Сумеет ли сербская армия за несколько часов при такой погоде, на такой местности, в таких условиях собраться должным образом и выступить?

— Мы должны это сделать. Иного выхода нет.

— Кроме «мы должны», надобно еще и мочь.

— Я убежден, что сегодня мы сможем.

— Я чувствую, Потиорек завтра в наступление не перейдет. Послезавтра, может быть. Не сомневайтесь больше при определении часа операции.

— Слушаю вас, воевода.

— Разумными являются только такие оперативные планы и решения, которые подчиненным командирам кажутся обыкновенными, а войскам — легко осуществимыми. Исход завтрашней операции может быть решен какой-нибудь лихой ротой, каким-нибудь яростным взводом. На войне случаются такие мгновения, когда судьбу целой армии может решить один солдат. Слышите меня, Мишич?

— Я верю в это, воевода.

— Меня не тревожил бы исход нашей операции, если б каждый солдат понимал, что завтра именно ему суждено выиграть или проиграть войну от имени всей Сербии. Спокойной ночи, Мишич!

Связь оборвалась, но генерал Мишич не отнимал трубки от уха: вдали возбужденными голосами перекликались телефонисты, как будто их кто-то душил. Перед зданием штаба армии мостовая отзывалась на перестук конских копыт — вестовые доставляли донесения своих штабов и вновь отправлялись на позиции. Какой необходимый приказ позабыл он еще отдать по армии? Спать! Да, да, спать! Этот сон завершится рассветом для Первой армии. Он повернул ручку телефона

— Алло, Дринская! Говорит Мишич. Неужто вы, Крста, еще всех дел не переделали? Чтоб через десять минут все спали. Немедленно уложите командиров полков. Спокойной ночи, Дринская! Я вас сам разбужу… Алло, Моравская дивизия! Почему вы, Люба, не спите? Спят даже перед свадьбой, а тем более перед такой великой битвой. Ложитесь сейчас же и отдыхайте получше. Спокойной ночи, Моравская!.. Дайте мне Дунайскую первой очереди. Кайафа, ваша дивизия спит? Очень жаль, что я вас разбудил. Так вышло. Я тоже плохо верю в дела, которые делают до самой полуночи. Это поэтам и актерам положено колобродить за полночь. Да, политикам и игрокам тоже, вы правы. А пахари, скотоводы, ремесленники, как и мы, солдаты, все, кто исполняет тяжелую работу и живет всерьез, рано ложатся и рано встают. Приятного сна, Кайафа. И всей Дунайской!.. Пожалуйста, дайте командира Дунайской дивизии второй очереди. Отчего вы еще не в постели, Васич?

— Не думаю, что я сегодня усну, господин генерал.

— Как это вы смеете не уснуть сегодня, Васич?

— У меня на столе донесение, которое через несколько минут будет вам доставлено обычным путем.

— Зачитайте мне его сейчас.

— Я глубоко и всесторонне обдумал план нашего завтрашнего наступления. И по-прежнему, как и на совещании в штабе армии, убежден, что самое лучшее — встретить противника на подготовленных для обороны позициях, разбить его и только потом перейти в наступление. Это вернейший путь к успеху и спасению Сербии.

— Говорите, говорите, Васич, я вас слушаю.

— Все свои серьезные соображения я сообщил вчера.

— Серьезные знаю. Вы мне расскажите о тех, что вам кажутся несерьезными, но гудят в голове и стонут в душе.

— Я даже сегодня ночью не могу поверить в то, что в самом большом риске заключается наибольшая мудрость.

— Скажите мне, Васич, все, пусть самое скверное, что вы думаете обо мне. Вы благородный человек, я хочу услышать.

— Я выскажу вам это, господин генерал. Вы, к сожалению, не понимаете, что величие человека вовсе не адекватно величине его заблуждения. В этом заключается и ваша, и наша роковая ошибка.

— Может быть. Спасибо, Васич. Только что тут поделаешь? Мир так устроен, что люди, больше других заблуждающиеся, нередко являются людьми, облеченными наибольшими правами. К счастью для Первой армии и для нашего народа, мои заблуждения и мои права могут продлиться лишь несколько дней. А сейчас, пожалуйста, прикажите штабным ложиться спать, сами немедленно тушите лампу и ложитесь. Закройте глаза, слушайте звуки ночи, спите. Я вас разбужу. Спокойной ночи, Васич!

И опять держал трубку, слушал завывания и свист далей, этих ужасающих, огромных непознанностей, где зародится спасение или осознание заблуждения, конец полномочий командующего. Да, нужно спать! Спать, а не грезить. Спи, Первая армия!

Он опустил трубку на рычаг и вышел в коридор проверить, спят ли Хаджич и остальные офицеры. Потрескивали лампы, тени плясали по стенам, одолеваемые сном часовые и посыльные встрепенулись, вытянулись. Этим он приказать не может: спите, солдаты. Мир так организован, что всем людям разом спать не удается. Поеживаясь от холода, вернулся к себе, взял со стола часы и погасил лампу.

Если ты, Вукашин, уже понимаешь, что не является моим правом, то понимаешь ли ты, что меня одного ожидает, если Первая армия потерпит поражение? Позор. Да, вечный позор. В этом наказание для командующего потерпевшей поражение армии. Удел рядовых солдат — страдания и муки, но они могут жить и пережить их. Позор, павший на голову командующего разбитой армии, нельзя перенести и пережить. Все помнят о нем. Если б ты, Вукашин Катич, знал, как мне страшно сегодня ночью. Сегодня я самый большой трус во всей Первой армии. Подобного страха не испытывает никто. Ни одному из солдат Потиорека неведом такой страх, как мне, друг.

Медленно, как можно тише, чтобы не слышать самого себя, подошел он к кровати, столь же тихо лег, не раздеваясь, беззвучно накрылся одеялом и шинелью поверх него: озноб не проходил. Он стиснул в кулаке часы, дабы заглушить их голос. Если б в его ладони вместо часов была сейчас прядь волос Луизы, а вместо тиканья он слышал бы ее дыхание, он уснул бы тотчас. От дрожи не избавиться: выгнулись Рудник и Сувобор, колышутся гребни, куда-то погружаются и выныривают вершины гор, меняют свой путь реки и сливаются дороги. Стучит зубами земля.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

В предрассветных сумерках Алекса Дачич во главе отделения гранатометчиков подползал на поросшей можжевельником вершине к пулеметному гнезду австрийцев. Запомнилась ему эта скалистая вершина, где его роте пришлось вести бой, когда при отступлении она прикрывала полк; хорошо помнил он и овраг, по которому, истекая потом под тяжестью сумки с гранатами, он сейчас пробирался: здесь они бежали с Иваном Катичем, Катич потерял очки, и они, вернувшись сюда, чтобы их разыскать, случаем уцелели. Наверху послышался кашель, он замер.

— Тихо, подошли! — шепнул своим, удерживая рукой соседа, который и двигался шумно, и шмыгал носом непрерывно. — Садись.

Сам остался на ногах, вслушиваясь в кашель наверху. Начеку они. Заметят, когда пойдем по осыпям, и прошьют очередью. Не надо было выходить на эту берлогу. Не надо, да не сумел одолеть он желания, когда командир батальона капитан Новакович разбудил, построил роту и, покуривая, спросил:

«Найдется ли среди вас некто, чью грудь я смогу украсить сегодня золотой медалью Обилича за храбрость?»

Было темно, взглядов солдат он не видел.

«Неужто среди пятидесяти сербов не найдется героя? С кем же мне тогда прорывать позиции швабов, мать вашу?!»

Это ругательство, точно пощечина, заставило Алексу выкрикнуть:

«Я могу, господин капитан!»

Несколько мгновений в тишине только выл пес, словно его резали на куски.

«Один-единственный?» — воскликнул офицер.

«Нет, не один. Я тоже могу, раз может Алекса», — подал голос Милош Ракич; этот косоглазый парень из Ягодина по какой-то причине после Бачинаца взялся соперничать с Алексой.

«Еще есть добровольцы? С кем, вы думаете, я буду фронт прорывать, грыжу вам вашу этакую-разэтакую! — Командир шел вдоль строя и осыпал бранью солдат. — Вы двое-за мной».

Он поставил их перед строем двух рот, что-то кричал, угрожал, вызвалось еще несколько человек; тогда он повел их в штаб и там при свете лампы, покуривая, долго на них смотрел. А они стояли вдоль стены. Наконец спокойно произнес:

«Для продвижения полка в прорыв необходимо уничтожить укрепленное пулеметное гнездо противника и удерживать его до тех пор, пока полк не займет намеченный рубеж. Старшим назначаю Алексу».

Кто-то насвистывал; с самого выхода парень посвистывал: штаны небось полные.

— Кто там свистит? Не к богу в гости идем!

— Я. А чего не свистеть? К полудню станет видно, где рождество встречать будем, — ответил Милош Ракич.

Наверху в тишине хрипло кашляли; рядом клокотал студеный ручей. Надо идти.

— Пробирайтесь, как ласки, как белки, прыгайте! — шепнул Алекса и осторожно пошел вперед; журчание ручья проникало в сердце, наполняя вены. «Когда наши орудия сделают первые выстрелы, забросать гнездо гранатами», — приказал командир. Да, но что делать, если их заметят, накроют огнем до того, как начнут сербские орудия? Алекса остановился. Велел всем сесть. Уселись на снегу. Густой туман проникал в легкие. Милошпо-прежнему насвистывал оро[76]. Кто-то шепотом рассказывал соседу о том, как вечером «опрокинул в ясли такую славную…». Ему мешали и шепот, и свист Приказал замолчать. Милош продолжал свистеть.

— Если швабы нас заметят, я в тебя запущу гранатой, знай!

Не услышал, что ответил Милош. Хотелось курить, а зажигать опасался. Нащупал веточку, обломил, принялся грызть ее и сосать. Жаль, не успел он Ивану Катичу доложить, какое задание ему предстоит выполнять на рассвете. А как раз накануне случился у них разговор, из тех, что редко бывают у рядового с командиром.

«Слушай, взводный, скажи мне по правде. Преровцы мы оба и соседи, хотя ты ко мне через забор не лазил».

«Перелезу, Алекса. Как получу отпуск, поеду к деду в Прерово».

«Ты полагаешь, завтрашней атакой мы сумеем шваба одолеть?»

О таких вещах он не заикался ни на Превии, ни на Главице, с чего же вчера спросил? Тому это понравилось, улыбнулся:

«Я полагаю, сумеем! А ты не веришь, Алекса?»

«Вроде тоже кажется, что сумеем. Должны».

«Ты можешь мне обещать? Если убьют меня, передай моему деду Ачиму, что в первый же свой отпуск хотел я приехать в Прерово».

У этого тощего слепенького паренька мягкая душа, не в Катичей. Пришлось Алексе сжалиться:

«Что еще сказать твоему деду?»

«Что я твердо решил навестить его. Остальное болтай что хочешь. Только не ври, как твой отец».

Верно, отец — брехун, на пол-Сербии славный. Студент его сразу раскусил.

«А если я погибну и ты поедешь в Прерово, господин студент, о чем ты станешь рассказывать моим соседям и своему брату Адаму? Если этот наездник меня переживет».

Чего мне взбрело у него об этом спросить? Подумает, будто струсил. Кто знает, о чем подумает. А тот выпалил без задержки:

«Я всем расскажу, что ты был самый храбрый во всем взводе. Во всей роте».

«Ладно. Хорошо, что ты будешь об этом рассказывать. Только еще скажи, что не был я жуликом и плохим товарищем».

А разве на Сувоборе хоть одному голодному я дал кусок хлеба? Правда, ни разу не отказал раненому в табаке. И этого придурка Славко, труса, на Бачинаце пер на собственном горбу от каменоломни до оврага и отдал ему два динара за его вонючий дукат. И сам после этого ноги еле унес.

«Шучу я, Катич. Шучу. Вернусь я в Прерово. Я не погибну. Нет».

Кой черт заставил меня об этом сейчас думать?

— Чего ж ты замолчал, Милош? Ну-ка отсвисти мне «Коло ведет Дунда».

Милош молчал. Наверху теперь кашляли двое. Жарко журчал подо льдом ручей, проникая Алексе Дачичу в самое сердце.

2

Данило История и Бора Валет во мраке и густом тумане развернули в цепь свои взводы и теперь ждали сигнала к атаке; ребята полегли на тонкую снежную корку, глядя на слабенькие пятнышки света наверху: там австрийцы.

У второго слева костра я закурю, подумал Бора Валет и пошел к Даниле. Два часа оставалось до начала атаки; тяжело было глядеть на чужие костры, расплывавшиеся в тумане.

Даниле пятна света казались неведомыми глазами, которые сперва следили за тем, как он располагал свой взвод, а теперь прицелились в него. Он тоже поднялся и пошел к Боре. До атаки больше часа; не мог он без Боры, без своего товарища, ждать «того» момента.

Идя навстречу друг другу, они предостерегали, напоминали солдатам, чтоб не кашляли, не разговаривали, не курили. Встретились.

— Я тебя ищу, — шепнул Бора.

— А я тебя, — отвечал Данило; он схватил Бору за руку и тут же выпустил, испугавшись собственного желания почувствовать физическую близость друга. Что со мной? Не первый же это бой. Правда, будет атака. Та самая, для описания которой в письме он два дня не мог подобрать впечатляющих и волнующих слов.

— Когда мы пошли, я завел отцовские часы, — шептал Бора и тянул за рукав, чтоб сел рядом.

Данило сел, их плечи и колени соприкасались. Оба думали: дрожит он. Прижимались крепче, чтобы успокоить друг друга. И долго молчали, смотрели на смутные огни, которые то пропадали, то появлялись вновь, взмывая с туманом к небу.

— Который час? — спросил Данило.

— Не вижу. Но шести еще нет. Петухов не слышно.

— Мы их сожрали.

— А собаки?

— На рассвете собаки засыпают.

— О чем сейчас думают те возле своих костров? — Бора вытащил часы и приложил к уху, вслушался: сейчас он не хотел лишать себя ни присутствия друга, ни воспоминания, даже печали. Пусть отец отсчитывает ему секунды до первых орудийных залпов и звуков полковой трубы.

Данило вспоминал свой дом. Теплые комнаты. Постели… Зачерпнув, сжал в кулаке снег. Братья и сестра спят, словно и нет войны; спит Невена. Все девушки спят, хотя идет война. Мама, может быть, встала. И дед, если он на хуторе. Письмо можно начать так: «Вы спали самым сладким сном, когда я лежал на снегу под Сувобором…»

— Каково было первое побуждение, главная потребность у человека, когда он начал измерять время?

— Время начали измерять из вполне практических нужд. Своего рода расчета. О выгоде шла речь.

— Нет, нет. Изобретатель часов не был ни купцом, ни ремесленником, ни полководцем. Этот человек, который первым захотел измерить время и послушать, как оно проходит, должно быть, ощущал страшное отчаяние. Более страшное, нежели ветхозаветные пророки. Мысль о смерти, видимо, не отпускала его.

— Не думаю. — Он почувствовал ладонь Боры на своем плече, вздрогнул. С Борой что-то случится. Вчера вечером, когда они узнали о наступлении, он так странно вел себя. Издевался над новым командиром, обидел Царича, полез в драку из-за того, что они не пожелали играть с ним в покер.

— Ничто великое, вечное не могло родиться из мелкого расчета. Я утверждаю это, Данило. — Он крепче прижимался. Данило не трясся от холода. Бора хотел видеть его лицо, глаза. Ночью трижды он произнес: «Произойдет нечто великое. Для истории, увидишь».

— А может быть, часы изобрел любовник? Некто, ожидавший женщину или спешивший к ней. А, Бора?

— Не думаю. Любовников время не занимает. Они думают глазами.

Они молчали и смотрели на костры, разгоравшиеся на той стороне в тумане. Данило мысленно продолжал начатое письмо: «Сразу после полуночи мы вышли на исходные позиции и залегли, ждали рассвета, чтобы атаковать. В кармане моего товарища, лежавшего рядом, стучали часы… Что они отстукивали? Время? Банально. И неправда. Часы ничего не показывают. Их время не время людей. Существует лишь мое время. А что сейчас есть мое время? Ожидая сигнала к атаке, я слушал часы». Неубедительно. Подумают, я вру. Как можно слышать тиканье часов в чужом кармане? Только у страха есть уши для часов из чужого кармана. Вместо чепухи с часами напишу: я ждал сигнала к атаке и смотрел на неприятельские костры. Это напоминает ночь в канун Бородинского сражения. Отец, который наизусть знает «Войну и мир», будет громко смеяться, дед поперхнется на этой фразе. Но это правда.

— Берегись сегодня, Данило.

От неожиданности Данило дернулся, и рука Боры упала с его плеча.

— Чего я должен беречься?

— Так. Сегодня нужно быть осторожным.

— Вот именно сегодня я и не буду осторожным. Сегодня пойдет сражение во имя истории, хочу сказать я.

— А что будет с твоей деревянной лошадкой?

— С моим деревянным коньком? — не сразу ответил он. — Пусть будет так, как мы условились той студеной ночью на Малене. Если я погибну, ты едешь в Нови-Сад; расскажешь моим, как я погиб во время атаки. Непременно во время атаки. И возьмешь моего деревянного конягу, которого дед подарил мне на Видов день, когда я закончил первый класс. И сохранишь его для своего сына. Идет, Валет? — он старался вложить веселость в последнюю фразу и хлопнул приятеля по колену.

— Идет, Данило. Договорились. Но после войны никому ни слова об этом твоем деревянном лошаденке.

Бора приблизил лицо к лицу товарища и вгляделся: тот будто бы улыбался. С тех пор как разнеслась весть о наступлении, Данило стал каким-то странным. Беспричинно улыбался. Как во сне. Чем его ободрить? Что предложить на память?

Они молчали, смотрели на костры — австрийцы гасили их. Словно убивали. Сверху, из тумана, послышался свисток. Они разом вскочили на ноги, как по команде, и одновременно произнесли:

— Береги себя сегодня.

— Ты себя береги.

Пригнувшись, поспешили на свои места, к солдатам.

3

— Не нравится мне, что наша рота осталась в резерве, — с беспокойством сказал Савва Марич Ивану, протягивая расколотый орех.

— Чем это плохо?

— Тем, что резерв ведет и свой бой, и бой командующего.

Они сидели у овина между кадушками с прелыми сливами; где-то рядом в непроглядной тьме солдаты спорили о том, когда лучше варить ракию.

— А что такое, Савва, бой командующего?

— Это самый трудный бой, господин мой взводный. Его ведут ради офицерских чинов и отличий.

Иван Катич не очень ясно понял, но, тревожась оттого, что идет в бой без запасных очков, не испытывал особого желания продолжать разговор с Саввой Маричем, непривычно разговорчивым в это утро. Тот вдруг пристал к Ивану с расспросами, что за люди французы и чем они отличаются от сербов. А Иван ничего толком не мог ему объяснить. Подобное любопытство лишь рождало горячую и обжигающую тоску по Парижу, этому теперь нереальному, увиденному словно во сне сочетанию свободы и красоты. Возбуждающему надежду наваждению: на этом свете нет невозможного. Так ему казалось тогда. Всем юношам нечто подобное кажется в том городе. И у отца была такая же вера. Никогда теперь с книгой под мышкой не бродить ему по Латинскому кварталу, не слушать орган в Нотр-Дам, не проходить по галереям Тюильри, не упиваться розовой пеной женских улыбок на тротуарах Сен-Мишель. Нет, нет. Я не раскаиваюсь. Я должен был приехать.

На дороге, по которой следовала к позициям колонна пехоты, кричали офицеры, ругали солдат за то, что те не уступали путь лошадям; слышались удары и вопли. Офицер, должно быть, лупил саблей плашмя несчастного стрелка, решил раздосадованный Иван. После Превии он сталкивался с этим в третий раз. И сейчас не смог промолчать.

— Слышите удары, Савва?

— Слышу. Бьет тот, кто имеет право бить. А тот, кого бьют, должен терпеть. И быть настолько разумным, чтобы не попадаться на глаза кровопийцам.

— Что такое, Савва, для вас свобода? За что вы погибаете? Может быть, тот несчастный, которого сейчас колотит саблей болван-офицер, уже через час погибнет! Преступник!

— Свобода? Свобода… — Хрустнула скорлупа ореха. — Кто может это сказать? Свобода — это когда я не боюсь любить и уважать то, что своим собственным разумом считаю этой любви и уважения достойным. И не любить и не уважать то, что я не хочу. — Он протянул ему расколотый грецкий орех.

— А крестьяне, солдаты так же думают о свободе? — Иван взял орех, но не положил в рот, держал на ладони.

— У каждого своя свобода, господин Катич. Я про свою понимаю.

— Простите, а какова именно эта, ваша, свобода?

— Скажем, своему я могу быть даже слугою. А иноземцу не желаю быть ни хозяином, ни господином. И когда с меня кожу сдирает налоговый инспектор — серб, когда меня бьет сербский офицер, я их ругаю и смотрю, где бы им нашкодить. Стараюсь не попадаться на глаза. Скажем, если власть такая негодящая, как у нас, если ее переменить не можешь, то шкодь ей. А можно и переменить. Мы-то, вы лучше моего знаете, нескольких королей да князей переменили, а ведь век человеческий еще не миновал.

— И в чем же еще, Савва, эта ваша свобода?

— Охота мне, господин мой, петь то, о чем петь охота, и горевать тогда, когда горюется. Хочу все, что мне хочется, делать. За такое я воюю.

У Ивана Катича не находилось слов. Десять лет слушал он в отцовском доме его друзей, профессоров и докторов; о национальных идеалах Сербии, о ратных целях кричали политики, офицеры, газетчики, студенты, радикалы и социалисты, и никто из них не сказал так, как этот крестьянин: воюю ради того, чтобы мог любить и уважать то, что люблю и уважаю. Да. За такую цель имеет смысл погибнуть.

— Вам нравится запах прелых слив, господин Катич?

— Очень нравится, очень. Мне нравятся ароматы опавших и гниющих плодов. Запахи деревенских домов, амбаров, овинов, — солгал он через силу.

Савва Марич не соглашался с солдатами, считавшими, что варить ракию до наступления морозов нельзя. Иван Катич стал прислушиваться к их дискуссии, которую они вели так серьезно, будто обсуждали существо материи. Он слушал их и вдыхал запах прелых слив — впервые в своей жизни.

4

В сопровождении офицеров генерал Мишич, направляясь на позиции Моравской дивизии, неторопливой рысью ехал по замерзшей дороге и на рассвете, измученном густым туманом, достиг вершины над Милановацем. Достигнув верха, он остановился, чтоб обозреть фронт армии: туман поглотил все — что может быть страшнее для артиллерии. Тишина, ни петухов, ни собак. Посмотрел на часы: шесть. Если генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек решил начать свое наступление сегодня, значит, он тоже наметил его на семь. Армии столкнутся во встречном бою; победит та, у которой командиры лучше владеют собой и солдаты более храбрые. И тогда осуществится предсказание Путника: исход сражения сможет решить одна рота, один взвод, один храбрый солдат.

Офицеры молчали. Ему захотелось спросить: о чем молчите? Однако подобной ошибкой нельзя начинать грядущий день. Копыта стучат по смерзшейся земле, эхо, кажется ему, доносит стук до Моравы и Сувобора; они двигались вверх по склону, утопали в тумане, где растворялись деревья и исчезала дорога.

Роты уже вышли на исходные рубежи; в мыслях он видел солдат: молча вглядывались они в туман, примкнув к винтовкам штыки; прислуга стояла возле ящиков со снарядами, позади наводчиков, нервно подкручивавших свои прицельные приспособления; командиры батарей поудобнее прилаживали телефонные трубки, проверяли связь с корректировщиками; офицеры то и дело поглядывали на часы. Что еще он, командующий армией, не успел обдумать, предугадать, предпринять? Что упустил? Он не знал. Что ему говорило предчувствие? Даже себе самому он не желал дать ответа.

Ночью он ничего не видел во сне, хотя на какой-то миг ему и удалось остановить Рудник, Раяц и Сувобор, которые плясали, сталкивались и сливались друг с другом. Они сбрасывали с себя его дивизии, а он их опять размещал согласно своей «Диспозиции к наступлению».

Но, поднимаясь с постели, он ступил сперва левой ногой, левой, черт возьми! Взглянул на часы: шесть тридцать. Он должен быть на земле, должен стоять на ногах, когда грянут орудия. Погнал коня крупной рысью по склону, в гущу тумана. Ему невыносим, раздражает стук копыт. Он уперся в какую-то изгородь, остановил коня. Конца ее не увидел, понравилось, что дубы вдоль дороги высокие и могучие. Здесь, среди деревьев, в тишине, дождется он начала. Спешился.

— Подождите меня здесь, — с этими словами вошел в огороженное пространство. Под его шагами раскалывался хрупкий промороженный снег, звуки отдавались, как в пустом храме. Он шел дальше, хотел, чтоб его в эти мгновения не видели офицеры и чтоб самому не видеть людских лиц. Оглядывал дубы, хотел выбрать сильное дерево с чистым стволом, без сухих веток. Облюбовал подходящее и оперся рукой на его холодную, неласковую поверхность. Дуб дышал. Удерживая вздохи в кроне, скрывшейся в тумане. Опустившись на колени, Мишич снял кепи и положил его на сухую почву, перекрестился, прислонился лбом к телу дерева.

— Создатель, я сделал все, что было в моих силах. Этого мало, понимаю. Чудо, если ты существуешь, сотвори сам.

Он прошептал эти слова и остался на коленях, касаясь лбом дерева, слушая стук своего сердца: все вокруг отзывалось биениями его крови.

5

Лежа на снегу, Бора Валет вглядывался в туман и слушал свои часы: не выдумай люди часов, возможно, и войн бы не было. Все имеющее какое-либо значение в этой злобной истории начиналось из страха перед временем, из-за времени. Этот поганый человечишка сделался и грабителем, и разбойником, и философом и войны развел на земле, одолеваемый грозным призраком времени. И что такое это жалкое сербское наступление в бесконечности времени и галактики? Мы будем орать, греметь, дырявить друг другу шкуры и гнить. А Великий круг вращается и несется вперед. Галактика брошена в бесконечность. И сейчас именно здесь, в мгновение грядущего света мы начнем взаимное избиение. Я всего взводный. Я приказываю крестьянам гнать швабов и погибать. Возможно, на каком-то зубчике Великого круга, зубчике мельче булавочной головки, сидит мой обезглавленный отец. Голова его осталась на земле, вместе с топором. На его родине. Бора передернулся. Прижался лицом к снегу. Сегодня я стану дерьмом. Надо было что-нибудь оставить Даниле на память. Хотя бы карту. Валета червей. Бора, несчастный!

Данило История лежал впереди своих солдат и пытался отогнать зловещее предчувствие ненавистью к врагу. Припоминал все, что могло бы возбудить эту ненависть. Однако сейчас сил в этом он не находил. Вспоминал о презрении к сербам со стороны Вены, о чем вчера говорили новый ротный и Мирко Царич. Во имя чести и гордости можно пойти на поединок. А на войну, вот на такую войну? Только с надеждой. Только с великой надеждой можно дожидаться декабрьского рассвета и артиллерийского наступления. Сигнал к атаке. Только со словами, услышанными от деда: «Дожить бы мне до того дня, как средь шелковичных деревьев появятся сербы на белых конях». Но и этой надежды сейчас недостаточно. Письмо можно начать так: «Ожидая сигнала к атаке, я вспоминал самое большое желание деда».

Из тумана возник Евтич, улыбается, машет рукой, зовет. Данило даже подскочил на месте и острее ощутил стужу, а может, это ощущение, что его застигли врасплох.

— Осталось десять минут, — негромко сказал командир, жадно затягиваясь сигаретой.

Данило поправил ремень, укрепил сумку. Где-то внизу, в стороне села, из тумана залаял пес. Сочно, сильно. Угрожает ли, защищает? Или только предупреждает? Он с волнением слушал этот лай. О чем-то очень серьезном предостерегал пес. И командир настороженно слушал его. И солдаты. Кое-кто снял шапку, крестился. Другие строго смотрели на него, Данилу. И его словно пошатывало от их взглядов. Если б не светало, а смеркалось, он бы тоже перекрестился. Командир улыбнулся, что-то сказал, показывая рукой на небо.

Данило не понимал. Пес лаял.

— Сегодня будет чудесный день, теплый. Увидишь! — слишком громко произнес ротный.

Данило хотел высказать сомнение, но ошеломленно замер от грома, внезапно грянувшего над головой; даже пригнулся — снаряды уже рвались в тумане выше них, на австрийских позициях. Рассвет наполнился оглушительным эхом.

— Наши! Наши пушки, братья! Бей их, не жалей снарядов! Господи, есть ты на небе! Дай тебе счастья, наводчик! Вот и дождались мы сербской песенки колыбельной! Стучи, ребята, не щади ладоней! За такое хоть двойной налог после войны! Согласен! Полхозяйства отдам за ящик снарядов!

Солдаты орали, бросали в воздух шапки.

Вот оно! Вот оно, настоящее дело. Ради этого я переплыл Саву. Этими словами я начну письмо, говорил себе Данило, пальцы у него дрожали, на глаза набегали слезы, хотелось обнять всех солдат.

Пушки били не переставая. Евтич внушал:

— Услышите трубу, бросайтесь вперед, как в жито! Слышите меня, мужики? Пусть бьет! Пусть гремит! Мы, как сквозь яблоневый сад, ветром пронесемся! Слышите меня, братья?

— Слышим! Сделаем!

— Если отстанете, старайтесь догнать! Первые никого пусть не ждут до самой вершины Сувобора!

— А почему б нам на Дрине не подождать, господин подпоручик? Сувобор слишком близко! — крикнул Бора Валет, взбешенный его словами, этим «житом», «яблоневым садом», «ветром», этим назидательным геройством, бессмысленными перед лицом смерти словами, — он стыдился солдат, за спинами которых уже стояли санитары, опираясь на свои носилки.

Протрубили сигнал к атаке. Вскинув вверх руку, ротный крикнул:

— Вперед, братья!

И бросился вверх по склону, размахивая револьвером.

Бора Валет тоже кинулся по голому склону, давая себе клятву не ложиться под пулями, пока этого не сделает командир. Разрывы снарядов заглушали пулеметы и винтовки.

Данило История отмеривал большие шаги впереди цепи своего взвода, не переставая сам с собой разговаривать, не прекращая убеждать и подстегивать себя: вот оно, настоящее. Наконец-то началось настоящее. Вокруг уже посвистывали пули.

— В атаку! Ура! — крикнул ротный.

Труба разгневанно пищала. Солдаты подхватили: «Ура!» Данило кричал вместе со всеми и бежал к лесу, который выглядывал из тумана.

— Ложись, Данило! — послышалось издали.

Он обернулся: кричал Бора. Данило упал и стал стрелять по вражеским окопам, в каких-нибудь ста шагах от него. Снаряды рвались позади них. Он был в отчаянии от этих перелетов. Командир снова скомандовал атаку Данило поднялся:

— Первое отделение, вперед! Второе, беглый огонь!

И побежал на дымящиеся винтовочные стволы. До траншеи нельзя останавливаться. Ни в коем случае. Стоя выстрелил по австрийцу, который пытался выскочить из траншеи. Свалил его. Стал прицеливаться в каску, торчавшую над бруствером.

Бора Валет споткнулся о корягу, упал на камень, вскрикнул — разбил колено или ранен? Его догоняли солдаты. Подумают, будто я испугался, отца их мужицкого! Надо бежать к окопам. Прямо на чью-нибудь винтовку. Надо. Он вскочил и кинулся вперед, опережая солдат; разом несколько пуль устремилось к нему; спасение было в том, чтобы впрыгнуть в траншею и разоружить врага; он повалился на снег перед самой линией винтовочных стволов, еще дымивших, мучился; почему он лег — оставалось всего несколько шагов; он стрелял, потом перестал: наверху туман разорвался, лес вздымался к самому небу, голые верхушки деревьев плыли в голубизне. Я убит. Над ним раскололось небо, до ужаса голубое, светлое. Швабы убегали сквозь туман, их гнали к вершине, к голубому и светлому. Гнали его солдаты.

Данило История из неприятельских окопов бил по противнику, который устремился к лесу, в туман, спускавшийся навстречу с гребня гор. Этот туман теперь дробили сербские орудия.

— Вперед! Беглый огонь! Продолжать преследование! — кричал ротный командир Евтич.

6

Алексе Дачичу с его гранатометчиками не удалось незаметно приблизиться к пулеметному гнезду, хотя двое неприятельских солдат непрестанно кашляли. Когда первые сербские снаряды упали на австрийские позиции, пулемет разразился огнем по можжевельнику, где «как ласки» подползали солдаты; крикнув «Окружай! За мной!», Алекса прыжками кинулся к пулемету, сумев выиграть спор у Милоша Ракича на три пачки табаку: он первым швырнул гранату за каменную стенку.

— Эй, свистун, где ты? — окликнул.

А Милош Ракич откуда-то справа отозвался:

— Моих две!

Взорвались еще две гранаты, и пулемет умолк.

— Моя первая! — радовался Алекса.

Сверху, из-за каменной стенки, послышался вопль:

— Сдаемся, братья!

Кто-то ахнул еще одну гранату. Алекса скомандовал: «Вперед!», и они окружили огневую точку.

— Выходи!

Но вместо неприятельских солдат они увидели над грудой камней лишь четыре дрожавшие руки.

— Голову показывай! Голову! Чтоб целиком вас видеть! Поднимайтесь, сволочи швабские! — кричали солдаты. Кто-то выстрелил, норовя угодить в поднятую руку. После выстрела две руки скрылись за камнями, зато показалась взлохмаченная голова солдата, ладони поднятых рук уходили в туман.

— Я серб, братья, серб я.

— Перекрестись! — приказал Алекса.

Тот осенил себя крестным знамением тремя сложенными щепотью пальцами.

— Верно, православный. Если врет, считай, своего бога обманул больше, чем нас, — сказал Алекса и прыгнул к пулемету; за ним последовали остальные, перескакивая через каменную стену, и остолбенели: гранаты разнесли в клочья троих, двое раненых пытались уйти к лесу. Выстрелами уложили их. Милош Ракич сказал:

— А ведь у нас Новицу и Станое ухлопали.

Ему никто не ответил, потому что в этот самый миг сквозь редеющий туман увидели вражеских солдат, убегавших в ельник. Гранатометчики укрылись за стенкой пулеметного гнезда, прилег и пленный. Алекса схватил его за шиворот.

— С пулеметом обращаться умеешь?

— Я первый номер.

— Раз ты первый номер, то бей по этим, что в ельник бегут!

Пленный развернул пулемет, установил прицел, прилег.

— Подавай ленту! — приказал он Алексе и открыл огонь по солдатам, пытавшимся в ельнике найти спасение от сербских снарядов.

— Бей их! — кричал Алекса, подавая ленту. — Сразу видать серба! Ишь ты! Укладывает, как снопы, — он был в восторге от точности огня. — Как зовут тебя?

— Милан.

— Что ж ты делал, Милан, у них?

— Я родился под Осиеком.

— Свали вон тех на конях! Это офицеры! Спой им песенку заупокойную. Дай тебе бог, Милан! Даже если ты Франо на самом деле! Бьешь, как настоящий серб!

Солдаты залпами настигали тех, кого миновал пулемет. Сербские цепи двигались по склонам, обходя ельник. Туман спускался с вершин Сувобора, оседая в ложбинах.

Где ж это батальонный, поглядел бы он, что я делаю, рассуждал сам с собой Алекса Дачич, вскрывая ящик с патронами. Какая там медаль за храбрость, мать его. За то, что я тут учинил, мне унтер-офицерский чин полагается и звезда Карагеоргия! Солнце их офицерское, воровское! Жулики сплошь да вруны!

7

Словно испугавшись сербских орудий, туман очистил Рудник и Сувобор, сгустился толстым плотным пасмом над Моравой, следуя изгибам ее причудливого русла; над землей установился ласковый, теплый, светлый день с чистым и бездонным небом поверх гор и поля великой битвы. Негаданный осенний день, отбившийся от своих затерянных в бесконечности осенних дней, точно дикий гусь на засеянное поле, опустился на Сербию, встал перед шустрой зимою, что вопреки обычаям и законам нагрянула в страну, которая сражалась, липнут ее осени, прогнав снегом и северным ветром.

Генерал Мишич со своими спутниками торопился в Милановац, в штаб, чтоб услышать первые новости от начальников дивизий. У него за спиной, по горам, разносился шум и гром сражения, впереди, в котловинах, еще лежала тишина и покой.

Не случайно, в этом он был убежден, начало наступления совпало с таким днем — непредвиденным, неожиданным, как и наступление Первой армии. День был торжественный, как великий праздник, как спасение. Во всем, что попадалось ему на пути, — в деревьях, в полях, строениях — усматривал он нечто торжественное. Теперь он был уверен в исходе битвы.

С улыбкой проезжал он улицами Милановаца: люди здоровались, заметно встревоженные звуками сражения. С улыбкой прошел мимо штабных, оставляя за спиной говор удивленных офицеров: впервые они видели его улыбающимся. Вошел к себе; задумавшийся у огня Драгутин его не услышал.

— Денек-то каков! Видал, Драгутин? — Он козырнул солдату, улыбка росла. — Сегодня можно без опаски сев начинать, а?

— Можно, господин генерал, только чтоб и завтра было как сегодня. И еще два-три денька постояли б таких, — очень серьезно ответил Драгутин и вышел в коридор.

— Верно. Еще бы два-три таких денька, — повторил генерал Мишич и сел за стол, поближе к телефонному аппарату и осеннему дню за окном. Комнату наполняли звуки боя. Хорошо работала Первая армия, отчетливо и ровно стучал ее пульс.

— Началось отлично! — крикнул от двери полковник Хаджич. — Отлично, господин генерал! Поступили донесения из всех дивизий. Только Моравская чуть задержалась перед Врановицей.

— Как же отлично не начаться, человече, если такой день!

Он читал донесения командиров дивизий и видел: Первая армия по всему фронту поднимается на Раяц и Сувобор; несколько медленно, но поднимается, оставляя за собою пленных и трофеи. Моя воля управляет фронтом, думал он, не слушая восторгов Хаджича. Потиорек пока противостоит ей, еще не растерялся. Надо ударить по его главным силам и навязать свою волю.

— Подождите, Хаджич, я напишу приказ дивизиям на завтра.

— Не рано ли, господин генерал? Еще только одиннадцать часов.

— Нет, не рано. Потому что для нас сегодняшний день будет бесконечным.

8

— Еще вон с той горы их погоним, и на сегодня хватит. Таков приказ нашему батальону, — говорил улыбаясь Евтич Боре Валету и Даниле Истории.

— И в самом деле хватит, господин подпоручик. Шесть раз сегодня ходили в атаку, по склонам шести гор поднимались, — ответил Бора, голодный, усталый, изнемогавший от жажды.

— Нет, не хватит, господин подпоручик. Мы их разбили и теперь должны гнать до самой полуночи, — возразил Данило, напротив, не ощущавший ни усталости, ни голода — когда хотелось пить, он глотал снег.

Они стояли в укрытии, позади рассыпанной в цепь роты, которая спокойно, без ожесточения отвечала на вражеский огонь; реже раздавались выстрелы сербских орудий, словно бы приустали или израсходовали боезапас; вражеская артиллерия на этом участке фронта молчала уже с полудня.

— Готовьтесь к атаке. Нужно, — тихо, со вздохом произнес Евтич. — Ты, Протич, веди своих опушкой леса и заходи с фланга. Лукович плотным огнем будет тебя прикрывать.

Данило был доволен полученной задачей, его возбуждала возможность атаки, связанной с обходом и взятием пленных, что не удалось третьей роте.

Бора хмурился, наблюдая за Данилой, закуривал сигарету.

— Береги себя! — сказал, уходя к своему взводу, Данило и хлопнул его по плечу.

Валета кольнуло чувство обиды — словно бы упрекает? Хотелось крикнуть: Россия победит Австро-Венгрию, а ты, герой, должен победить только свой страх!

Данило полз по снегу, осыпаемый плотным и достаточно точным огнем с вершины.

— Второй взвод, за мной! Ползком до терновника! — Он подавал команды слишком громко, оглохнув от пальбы. Во время атаки ни о чем не думаешь, в десятый раз твердил он сегодня, укоряя за то, что не дописал письмо. Чувства вполне обычные. Бывают вовсе неблагородные и отвратительные… Страх это. Врут поэты, врут все писатели… Он полз по снегу, промочив штаны на коленях и рукава шинели.

Позади кто-то охнул; он обернулся: Воя, выронив винтовку, корчился на снегу. Лучший солдат в его взводе. Тот, что, бывало, говорил: «Ты, взводный, для нас что родитель». — «Да я моложе тебя на пять лет». — «Хоть ты и моложе, а все старше нас». Данило пополз к нему. Пуля вроде зацепила колено правой ноги. Не обращая на боль внимания, Данило сунулся к Вое:

— Куда тебя?

— В живот, родитель. Ох, господи… — обагряя снег кровью, корчился тот.

— Санитары! Где вы? — крикнул Данило. Никто не высовывал носа из-за сильного огня. — Где рана, Воя?

— В животе, в брюхе. Кончено дело! Помираю я, родитель. Детишкам моим письмецо напиши. Боголюб знает адрес.

— Напишу. Ты сам еще напишешь. От раны в живот не умирают. Йованович, ко мне! — Но тот с ненавистью, точно на врага, глядел на него, не двигаясь с места. Пули зарывались в снег. Встав на колени, Данило схватил Вою за ноги и потащил по склону в укрытие.

— Не мучься, взводный. Только письмо напиши. И прости, если что не так было.

— Нечего мне тебе прощать. Ты у нас лучший во всем взводе. Поправишься и вернешься к нам, — с трудом выталкивал он слова.

— Спасибо тебе, родитель.

По лицу Вой растекалась бледность, он зажмурился, обмякнув всем телом. Данило заторопился, быстрее потащил; пули почти настигали их, он звал санитаров, бранил словами, какие ни разу в жизни не произносил. Голова Вой болталась, тянулась за телом, точно привязанная. Опустив ноги, Данило приподнял его голову.

По лицу раненого пробежала легкая судорога. Данило расстегнул ему куртку, приложил ладонь к груди, к сердцу: ничего. Он снял руку, несколько мгновений оставался на коленях, потом бросился наверх, к солдатам своего взвода, которые ждали его, не стреляли. И вдруг замер, пораженный. Это он виноват в смерти Вой. Он мог вести взвод ниже по склону, под прикрытием. Что со мной? Растерянно смотрел на солдат; те хмуро, даже с какой-то неприязнью встречали его взгляд.

— Все здесь?

— Один новобранец ранен. Унесли его.

Огонь сверху как будто ослабевал. Скоро начнет смеркаться. Надо торопиться.

— Пошли. За мной!

Он почти бежал сквозь редкий кустарник по склону, пули высоко и редко пролетали над головой, а он вспоминал судорогу, пробежавшую по бледному лицу Вой. Позади раздавались выстрелы.

Шагах в тридцати неожиданно увидел вражеских солдат, сбросив шапки, они тянули кверху руки и отчаянно орали:

— Да здравствует матушка наша Сербия! Да здравствуют наши братья сербы! Вон там швабы убегают в овраг. Бейте их, или мы сами им всыплем!

Солдаты обгоняли Данилу, окружая сдавшихся в плен; неприятельские бескозырки и голубые фески валялись на снегу. Пленные кричали изо всех сил, точно одержали победу:

— Мы боснийцы! Сербы мы. Ваши братья. Чего вы отпустили тех швабов, убегут они. Можно мы по ним ударим?

— Ни с места! — скомандовал Данило. — Первому отделению отобрать оружие, второму преследовать отступающего противника! — Опершись спиной о мокрое дерево, он целился в солдат, убегавших в оголенную молодую рощу. Почему-то от огня его взвода никто не падал.

— Цепью за мной! — и побежал в дубовую поросль, стреляя на ходу. Несколько вражеских солдат упало. Многие начали отставать, присаживались у деревьев, однако огня не открывали. Его солдаты догоняли их, брали в плен, обезоруживали, собирали в плотную группу. Данило заметил, что стороною, по противоположному склону оврага, перебегал от дерева к дереву офицер. Он бросился за ним, крича по-немецки, чтоб тот сдавался. И стрелял. Офицер упал и довольно долго катился по склону, пока дерево не задержало его падение. Готов, подумал Данило, и захотел посмотреть, в каком он чине; жадно хватая ртом воздух, с трудом пробирался к нему. Оскользался, падал, радуясь исходу боя. Выстрелы привели его в себя; он растерянно посмотрел по сторонам и увидел, что офицер, которого преследовал, целился в него из-за дерева; Данило успел броситься в снег. Пуля просвистела над ухом.

— Ах, вот ты какой, гад! — Данило перезарядил винтовку.

Офицер сделал еще один выстрел, который ошеломил и напугал Данилу. Он прицелился в голову; офицер бросил в снег револьвер и встал, придерживая левую руку.

— До последней пули дрался, негодяй! — по-немецки крикнул Данило, стремительно поднявшись на ноги.

— Я императорский офицер, грязный влах!

— А, значит, ты мой брат, что кладет свою жизнь за Вену? Бедняжка!

— Я домобран!

— А я, господин лейтенант, сербский доброволец из Бачки! Из Нови-Сада, если тебя занимает место моего рождения. Куда я тебя ранил?

— Я обер-лейтенант, господин унтер-офицер. И вас не касается, куда я ранен.

Данило растерялся от ненависти, прозвучавшей в голосе офицера. Сжав винтовку, поднял дуло на уровень живота пленного; по рукаву у того текла кровь.

Данило опустил винтовку.

— Мы с тобой братья. Давай перевяжу.

— Я требую, чтоб ты немедленно доставил меня к командиру полка!

— Почему именно к командиру полка?

— Это мой ранг, взводный.

— Твой ранг имеет значение только в твоей империи. А на сербском Сувоборе ты мой, унтер-офицера, пленный. Марш вперед!

Придерживая раненую руку, обер-лейтенант пошел вперед. Данило, оскорбленный и раздраженный, шел за ним. Вверху, на гребне, стрельба прекратилась. Оттуда доносились приглушенные, хриплые звуки песни, Данило никогда не слыхал такой. Редкие снаряды, пущенные наугад, разрывались в горах, словно для того, чтобы напугать ночь, подступавшую из оврагов, кустарника, выплывавшую из леса. Солдаты второго отделения вели пленных, по пути обыскивая их ранцы и досадуя, что там не оказалось ни табака, ни хлеба.

— Да ведь эти швабы вконец оголодали, господин взводный! — крикнул ему капрал Марко.

Данило не ответил; он смотрел на окровавленную руку обер-лейтенанта и слушал песню.

Большая группа первыми сдавшихся в плен солдат, сидя на снегу, обалдело, словно во хмелю, пела:

Сербы и боснийцы, поспешите быстро,

У нас одна доля в это время грозное…

Заметив обер-лейтенанта, они оборвали песню.

— Вот он! Попался и ты, гад! Когда мы наступали на Сувобор, он стрелял в затылок тем, кто не хотел против своих братьев идти, против вас, значит!

Боснийцы кинулись на офицера. Данило заслонил его собою.

— Это не ваше право! Сесть!

— У кого ж право судить наших кровопийц?

Данило молчал; обер-лейтенант презрительно повернулся спиной к своим бывшим солдатам.

В сопровождении вестового подошел Евтич, с неизменной своей улыбкой.

— Браво, Протич! Ты целый батальон в плен взял!

— Скорее роту! Эти сами сдались, — он махнул рукой на пленных.

— Это ж мои земляки! Здорово, братья боснийцы. Я из Приедора, учитель Евтич. Перебрался через Дрину, когда прикончили Фердинанда.

— Благо тебе, учитель, что ты смог убежать. А нам вот до сих пор не удавалось. Так и подыхали за Франца Иосифа. Слава богу, кончилось! Теперь мы у братьев.

— Верно. И останемся навсегда. Каково сейчас у швабов в армии?

— Как вам сказать, господин офицер. Голодные мы. В пятый раз после Шабаца пополнение поступает. Прежние офицеры погибли, теперь нас новые, молодые да с придурью, револьверами в затылок гнали. Обозы застряли. И стынем мы на этой горе, как бабья задница в богоявленский мороз. Хуже быть не может. Если пойдете, как начали, да навалитесь на швабов, то загоните их в Дрину. Верно я говорю, братья?

— Точно! Правильно. И нас к себе в армию берите. Вместе их и погоним. Это нам и по дороге, как раз к дому.

Евтич улыбался, не возражал, оделяя их куревом.

А Даниле опять вспомнился Воя. Темнело. Бой утихал, распадаясь на отдельные стычки, и только на западе, в стороне Равна-Горы, полыхало пламя атаки.

С вершины бежал Бора Валет и звал Данилу.

9

Рота Ивана Катича и Саввы Марича вступила в бой в сумерках минувшего дня и после двух неудачных атак, потеряв нескольких человек, не сумела выбить противника с его хорошо укрепленных позиций. Отступали в темноте, подавленные; солдаты не могли примириться с крушением последней надежды:

— Куда ж мы назад? Генерал Мишич приказал вперед! Надо наверх идти, хотя б всем пришлось голову сложить.

— Завтра до свету пойдем наверх, — успокаивал товарищей Савва Марич, а Иван Катич чувствовал себя так же, как после своего первого боя и поражения на Бачинаце. Ему казались грезами, забытым сном мгновения, когда из хлопьев тумана вдруг возникли горы и снежная белизна сверкнула в голубых небесах, а Савва Марич ему крикнул: «Взгляните на небо, взводный! Вон оно, солнышко! Вы, ученые, в бога не веруете, но ответьте мне, почему именно сегодня выдался такой денек? Ведь целый месяц не было солнца!»

Иван словно завороженный осматривался вокруг: свет и голубизна, беспредельность и покой царили на Овчаре и Кабларе, Сувоборе и Малене с их ослепительными снежными вершинами. Война, бой велись в тумане, у подножий, где-то в глубине. У него заслезились глаза от обилия света и голубизны, и он снял очки: война кончится в тумане, в пропастях оврагов и лощин. Нельзя сражаться под такими голубыми небесами. Нельзя убивать людей в ослепительном сиянии. Свет в Свете — третий тезис его воображаемой диссертации. Небольшую, психологического характера, главу на темы ратного опыта можно было бы назвать: Свет в Свете. Да, именно так. Он вытер глаза и опустил взгляд в сухую траву и колючий кустарник. Над головой пролетали снаряды, разрываясь в лесу. Савва Марич бормотал что-то, продолжая разговор, начатый на рассвете того дня, когда они спустились в село:

— Война мучениями обезобразила нашу землю. Скверными дорогами, господин Катич. Нашими тропами по крутизне и голодом на склонах. Я вам говорю, нищетой и страхом изуродован наш народ. Знаете ли вы, сколько прекрасных людей живет в этих горах?

Он не совсем понимал Савву, как и при первом разговоре, и потому молчал; по дороге тянулись телеги, увозя раненых.

Рота заночевала на сельском кладбище: солдаты раздобыли где-то соломы и устлали ею каменные плиты и упавшие памятники, спали, дремали, томились, тревожились и уповали только на генерала Живоина Мишича. Иван слушал их разговоры и удивлялся будничности чувств и потребности в вере командующему. Никто не вспоминал об отечестве, о Сербии, о целях войны; все говорили о войне как о великом зле, от которого может избавить только хороший начальник и их собственное терпение и самопожертвование.

Иван как сел вечером на упавший крест, прислонясь к надгробию, так и просидел до самого рассвета, погруженный в забытье, какую-то странную смесь усталости, грез, недобрых предчувствий. Он то широко раскрывал глаза, то снова их крепко зажмуривал. Занимался день, опять затянутый туманом, правда, более редким, более легким, чем вчера в этот час. На склоне горы по ту сторону лощины виднелись изгороди — там проходили неприятельские позиции. Их надо занять, когда совсем рассветет. Занять любой ценой, приказано в штабе полка. Они задержали продвижение всей дивизии. Ждали, пока откроют огонь пушки. «Сперва пускай артиллерия, а затем уж мы в штыки», — говорил вчера ротный, говорил весело, с той бездумной легкостью и равнодушием к жертвам, свойственным всем командирам и начальникам, чего не было лишь у майора Гаврилы Станковича. За всю ночь я ни разу не подумал о Богдане! Неужели это возможно? Во мне угасли все человеческие чувства. И о Милене я позабыл! Невероятно! Не будь рядом Саввы Марича, который напоминает мне о человеческом, я бы стал или просто трусом, или ожесточился, как Лука Бог.

— Скоро нам, взводный? — спросил кто-то из солдат, выглядывая из-за памятника.

Иван взглянул на часы: без десяти семь.

— Скоро.

— Скорей бы уж. Холодно.

— И меня дрожь колотит.

Над их головами провыли снаряды и бухнулись где-то на склоне; по оврагу прокатилось эхо. Сидя на могилах, солдаты радовались началу артиллерийского огня, крестились, желая успеха канонирам. Противник отвечал огнем двух орудий: снаряды пролетали над кладбищем, разрывались в сливовых садах и на полях. Ивану чудилось, что артиллерийская канонада сломает утро, и он поудобнее устроился на оплывшем холмике.

На самый высокий памятник взобрался ротный; вестовой держал его внизу за ноги; в бинокль тот осматривал местность.

— Перелет. Вот опять, слепые. Мать их кривую! А этот хорошо. И этот ладно. А теперь не туда. Заволновались, дьяволы!

Совсем рассвело. Артиллерийская дуэль продолжалась. Приказа начинать атаку штаб батальона пока не давал. Иван Катич принялся разбирать эпитафии на памятниках: «Здесь увядает усталая плоть Крсте и Миольки. Раденко Плякич, знаменитый косец. Живодарка с руками золотыми и неутомимыми. У Милорада Белича для животного и для человека всегда находилось доброе слово».

И пытался представить себе этих людей. Все они походили один на другого. Он разглядывал сухую траву, кусты вокруг могильных холмиков. Никто из покоившихся на этом кладбище не носил очков. Они отчетливо видели то, на что смотрели.

Вражеский снаряд завыл совсем низко и разорвался на дороге возле кладбища. Ротный спрыгнул со своего наблюдательного пункта.

Иван даже не пошевелился: если б это сражение, это наступление, вся война происходила здесь, на кладбище, все бы обрело некий высший смысл. И его бы не преследовал инстинктивный страх, он не боялся бы потерять очки, находя опору в крестах и могильных камнях.

Били пушки. Пехота пока не вступила. Подошел Савва Марич, присел на камень.

— Вы знаете, взводный, названия этих трав, на которые смотрите?

— Не знаю, Савва.

— Вот у ваших ног — коровяк. Рядом — кориандр. А вон там вереск. Это лаванда. Вот донник. Там сухоцвет. А возле детской могилки тимьян. И шалфей. Все ароматные, пахучие травы.

Взвыл и разорвался в овраге в плотном белесом тумане очередной снаряд.

— После войны, если, бог даст, будем живы и здоровы, вы ко мне в гости приедете, когда поспеют сливы. Увидите, господин мой Катич, как красива наша сторона!..

Иван поправил очки, пристально посмотрел на него. Утешает перед смертью? Думает, будто перетрусил. Почему он считает, что я трус? А может быть, он сам прикрывает свой страх этими разговорами?

— Вам страшно, Савва. Я еще прошлой ночью заметил. И это меня несколько удивляет.

— Верно, взводный. Мне страшно. Очень мне страшно, с открытым сердцем вам говорю, — не колеблясь, откровенно ответил Савва.

Иван улыбнулся со смешанным чувством благодарности и некоторого превосходства. Замолчали. Оба смотрели на солдат: трубач чистил свой инструмент, «чтоб сверкало»; кто-то, примостившись на памятнике, пришивал пуговицу к штанам; другие сосредоточенно разглядывали и укладывали в сумки свой скарб.

У кладбища остановился верховой, к нему торопливо подошел командир, выслушал, кивнул. Потом позвал командиров взводов.

— Могли бы вы, Савва, как-нибудь бечевкой привязать мне очки? Чтоб мне их не потерять.

— Можно, господин Катич. Но пока не стоит. Вот когда через кустарник и заросли пойдем…

— Приказано выступать, — встретил их ротный, поправляя ремень. — До того большого дерева всей роте бегом. От дерева Катич идет, работая штыком и гранатой. А ты, Марич, огнем обеспечиваешь ему продвижение. Понятно?

— Все понятно! — ответил Савва Марич.

— По местам!

Они возвращались к своим. Снаряды пролетали в обоих направлениях; слева и справа начали трещать винтовки. Иван остановился.

— Савва, на всякий случай привяжите мне сейчас очки.

Тот молча достал из кармана веревочку и, обмотав дужки, обвязал ему вокруг головы, шайкачу надел поверх.

Труба заиграла сигнал к атаке, но как-то тихо, нерешительно.

Иван Катич встал во главе своего взвода, произнес необходимые слова команды и побежал через поле и огороды к большому дереву. Противник огня по ним не открывал. Тяжело дыша, поравнялись с намеченным ориентиром — большим деревом. Артиллеристы вели свою дуэль поверх их голов. Ротный велел обоим взводам продолжать движение вперед. Ивану стало чуть легче оттого, что взвод Саввы будет рядом. И вдруг услыхал его крик, обернулся и увидел: Савва Марич бил солдата! Иван не поверил своим глазам, пошел на брань и звуки пощечин.

— Марш вперед! Врешь, трус! Вперед!

Иван остановился: неужели он тоже бьет солдат? И сейчас! Противник повел огонь залпами, заставив роту залечь в неглубокий снег на открытом пространстве. Ротный приказывал: в атаку, трубач играл сигнал атаки. Иван Катич, будто именно ему отвешивал пощечины Савва Марич, рванулся к лесу, обгоняя взвод, солдаты кинулись за ним.

Подпустив шагов на пятьдесят к окопам, противник остановил их залпом. Оглядываясь, Иван Катич искал избитого Маричем солдата. Если тот погибнет, я плюну в лицо Савве перед всей ротой. И пополз к лесу, к разрывам гранат впереди отделения. Глухой и бесчувственный ко всему, словно вообще лишившись органов чувств, швырнул гранату в неприятельскую траншею и остался лежать под каким-то кустиком. Солдаты и без его команды делали то, что требовалось. Австрийцы выскакивали из траншеи, пытаясь укрыться за деревьями, убегали; гранаты разносили людей в клочья. Иван пошел за своими солдатами, но сам не стрелял. На открытом склоне видел своих солдат, убитых и раненых. И не испытывал ни боли, ни гнева.

Так, почти безучастно, продолжал он гнать неприятеля к Равна-Горе; солдаты его были исполнены ярости, злобы, дерзости. Они упивались наступлением. Иван презирал себя за то, что не умел радоваться, как те, кто отвешивает пощечины; он оберегал свои очки и думал, что перестал уважать даже Савву Марича. Страшно ему было сейчас увидеть его, встретиться с ним. А небо было такое чистое и голубое, что рукой можно было замутить его голубизну.

Свет изливался на шум и грохот сражения. Убивать можно было и при этом свете.

10

Адаму Катичу, как и всем кавалеристам, надоело сидеть в резерве, догонять пехоту в течение дня, а потом томиться и топтаться в каком-то огромном загоне, где с полудня от огня неприятельской артиллерии укрылся конный эскадрон Моравской дивизии, дожидаясь команды атаковать Раяц. Угасла радость, с какой они вчера целовались перед выступлением из Такова и которая жила в них, пока вплоть до темноты внимали они звукам битвы, разгоревшейся от одного края земли до другого, до последней небесной колдобины. Кавалеристы вслух считали пролетавшие над головой снаряды, всякий раз сопровождая их восклицаниями:

«Вот и у нас уродилось! Два наших на один германский! Три наших на один германский!»

Однако сегодня пехота в сопровождении сперва густого, затем все более редкого огня медленно поднималась на Раяц, цепляясь за его отроги, и слишком долго, с точки зрения конников, моталась по оврагам и лощинам. А сейчас она как бы даже вовсе остановилась, хотя два батальона резерва заняли позиции в лесах, где катилась битва, какая-то уже утомленная, безвольная и неопасная. Точно армии устали от войны, словно бы едва дождались они прихода ночи, чтобы окончить эту изнурительную и мерзкую работу. Так казалось кавалеристам, которые стояли рядом со своими лошадьми, прислонившись к деревьям, встревоженные, разочарованные в своей неоправдавшейся надежде. Напряженно вслушивались они в звуки, долетавшие с запада: там, на Большом Сувоборе, с утра с неослабевающей силой гремело и полыхало сражение. Так бы до ночи продержались, молились про себя отнюдь не набожные конники и следили за каждым шагом и жестом взводных, которые, помахивая плетками, расхаживали возле своих людей, тоже, очевидно, нервничая и на что-то злясь.

— Чего ждем, господин подпоручик? — не выдержал Адам Катич, когда с ним поравнялся его взводный Томич, перед боем всегда сосавший конфеты.

— А тебе, Катич, не терпится? — с ехидной улыбкой спросил тот, перекатывая языком конфету.

Офицер не скрывал своего удовольствия от того, что Адам остался без Драгана, лучшего коня в полку; не могла примириться его офицерская спесь с тем, что у рядового солдата конь лучше, чем у него.

— Не терпится, господин подпоручик, — распалял его Адам.

— И остальным тоже не терпится?

— Не терпится. Очень уж невтерпеж, господин подпоручик, — в один голос откликнулись несколько человек.

Офицер убрал с лица ехидную улыбку, перекатил за щекой конфетку.

— К ночи эскадрон должен выйти на Раяц. Это вам только и надо знать, — не без вызова бросил он, глядя прямо на Адама, и пошел дальше, заложив руки за спину.

В сотый раз дал себе клятву Адам: кончится война — наденет он штатский костюм и в публичном месте, посреди полного кафе, в Нише, где служил этот сладкоежка Томич, отвесит ему пару капральских оплеух, так что у того шапка с головы слетит. И тут же выдаст ему по десять динаров за каждую оплеуху. На! Это тебе от меня на угощение. Купи себе конфеток, скажет он ему. Чтоб помнилось и когда тот полковником станет. Надо отомстить этому лизаке за все издевательства. Адам поправил драное седло и подтянул истертую подпругу: у Драгана седло было желтое как воск, украшенное по краям узорами, а подпруга красивее капитанского ремня. Если и найдет он Драгана, седла-то все равно не будет. К чертовой матери и седло, и подпругу! Только бы Драгана до Валева нагнать.

Шагах в двадцати от него, на самом краю загона, раздался взрыв — снаряд словно заблудился, и Адам скорее удивился, чем напугался. Пусть хоть разгонит нас отсюда, подумал, ожидая команды, потому что связной уже въехал в загон и промчался к командиру эскадрона. Снаряды падали совсем рядом, почти вплотную к загону, окружая конницу.

— По коням! — взводные подали команду.

Адам легко взлетел в седло. Но перед этим не приласкал, не погладил коня, как делал всегда с Драганом; это воспоминание огорчило его. Эскадрон приветствовал своего командира; капитан Стошович неторопливо двигался вдоль строя и, как обычно, точно пьяный, покачиваясь в седле, говорил негромко, но решительно:

— Наша хромая пехота не может прорвать фронт. Не отдает шваб Раяц. Не дает, но даст, говорят в народе. Верно, мои конники? Как выйдем отсюда, хорошенько посмотрите на ту белую плешинку над лесом. Там у швабов гаубица. Туда нужно добраться до темноты. Того, кто возьмет это орудие, я украшу звездой Карагеоргия. За двух пленных получите звездочку. Ты меня слышишь, Катич?

— Буду стараться, господин капитан!

— Опять у тебя добрый конь, отца твоего воровского!

— Найду я своего коня, господин капитан!

Адам попытался улыбнуться, может, и улыбнулся, зато уж почувствовал, как по жилам его разлилась волна гнева и печали.

Эскадрон вырвался из укрытия, развернулся лавой и, несмотря на разрывы снарядов, помчался к лесу. Адам понял: они идут к левому флангу — там будет прорыв. Пули свистели над головой, но страшно ему не было. Ничуть не было страшно. Он смотрел вперед, на капитана Стошовича, который развинченно, как пьяный, качался в седле. Адам ожидал — вот-вот упадет; это отвлекало его внимание и забавляло. То-то он всласть посмеется, когда тот грянет оземь. Посмеется, пусть бы потом ему десять дней пришлось мыть мылом копыта капитанского коня. Они вступили в молодой буковый лес и с укороченной рыси перешли на переменный аллюр. Пули летели более густо, но по-прежнему где-то в вышине. Стали попадаться убитые, и, хотя вообще Адам гнушался покойников, сейчас он считал их и пришел к выводу, что швабов больше. Повсюду выпотрошенные ранцы, германские шлемы, пустые консервные банки. Кровь на снегу. Смерзшиеся лужи крови. Раздетые и разутые мертвецы с искаженными лицами или вовсе без лиц. Ему не хотелось, чтобы конь наступал в кровь, но избежать этого не удавалось, и к горлу подкатывала тошнота. По телу пробежал озноб.

Винтовочный залп остановил эскадрон возле неглубокой канавы, из которой неторопливо, без суеты и спешки стреляли пехотинцы. Затарахтел неприятельский пулемет. Взводный Томич, шедший рысью сбоку, приказал:

— Сабли наголо! Раздавим их, ребята! Руби в капусту слева и справа!

Сыграли сигнал к атаке, а над головой пролетели сербские снаряды и взорвались на позициях неприятеля. Конники крестились. Адам не хотел — не потому, что не верил: стыдно было перед людьми. Лишь однажды он перекрестился, да и то ночью, когда их окружили под Крупней; тогда ему показалось, что в самом деле пришел конец. Он вытащил саблю из ножен и, словно пробуя, отхватил верхушку молодого бука. Его угнетало это размахивание саблей — по шее и голове, когда от ударов начинает болеть плечо и цепенеть рука. Потом несколько дней об этой рубке напоминала не только боль в плече, но и хруст, треск суставов, будто стекающий по сабле и оседающий в венах руки, которая долго гудит, точно она полая. Ему необходим был хороший сон, не одна ночь, чтобы освободиться от звука рассекаемых человеческих костей, от хриплых стонов и криков, остающихся после удара саблей под ногами коня.

— Чего ждешь, Катич? — крикнул откуда-то подпоручик Томич.

Он не видел этого сладкоежку; эскадрон с саблями наголо мчался перелеском, миновав сербские окопы. Адам пришпорил коня, плашмя ударил его саблей по крупу, ворвался в лес, выскочил на поляну — на ней судорожно билось несколько упавших лошадей, — услышал кавалерийское «ура!», тоже закричал во всю мощь своих легких и бросился к опушке леса, откуда стрелял противник, домчался до первых буков; конь сам преследовал шваба: этого он ударит плашмя, только чтоб повалить; но солдат проворно увернулся и взмахнул штыком, норовя угодить в коня; конь сделал скачок в сторону; Адам еле удержался в седле, рука застыла от глухого вопля противника; не понял, как он ударил, потому что Ацко не остановился, мчался как гончая, догоняя троих, бежавших без винтовок; он обогнал их и не стал замахиваться; откуда-то донеслось:

— Руби! В плен не брать!

Конница гнала неприятеля по лесу; крики, стоны, изредка выстрелы. Неведомо чьи. Его звали товарищи. Но у него не было сил отвечать. Где-то справа кричал капитан Стошович:

— Вперед! Только вперед!

Адам повернул на голос, догоняя строй; он шел не со своим взводом, но искать теперь было некогда. Все радостно толковали о том, что фронт прорван и бой идет на самой вершине Раяца. Он вслушался: наверху, там, куда они поднимались, гремели винтовки, пулеметы, рвались ручные гранаты. Командир кричал, требуя сохранять положенные интервалы.

В сумерках, сам мокрый от пота, конь — в пене, попали они в густые заросли и нарвались на залп последней цепи отступавшего противника. У Адама слетела с головы шапка. Конь поднялся на дыбы и заржал, будто его ранило, но не остановился. Он колотил его саблей, летел за швабами сквозь кусты и наступившую тьму. Напоролся на пень. И перелетел через голову лошади — тупая боль в груди, искры в сплошной тьме. Померещился подпоручик Томич — он скалил зубы и жевал конфеты.

Медленно приходил в себя: холодно, зубы стучали, невыносимо болело лицо — угадал рану на щеке, размазал кровь. Зацепило штыком? Не помнил, где и когда. Сильнее заболело в груди, вот куда он ранен. Дышал коротко, неглубоко. Словно бы все ребра болели. Он ощупывал себя — куртка как будто сухая. Попытался вдохнуть полной грудью. Нет, только в голову ранен, обрадовался. Снова ощупал лицо. Да это вовсе и не рана! Вслушался: конь глубоко дышал в темноте, прямо за спиной. Наверху два-три выстрела, крики, песня. Он поднялся. Ничего с ним не случилось. Просто напоролся на пень, упал с коня, ударился головой о дерево, потерял сознание. Подпоручик Томич наверняка считает его погибшим. Куплю ему мешок конфет, когда войдем в Валево. Адам подошел к коню, потрогал его, погладил, ощупывая.

— Чего ж ты заржал? — спросил вслух обрадованно. Рядом кто-то кашлянул. Шевеление и скрип снега. Он схватился за саблю, ее не было в ножнах. Сорвал винтовку с плеча — между деревьями двигались фигуры, переговаривались.

— Кто такие? — испуганно крикнул Адам.

Люди бросились бежать. Может, это наша пехота, которую мы обогнали в первой атаке? Выстрелил вверх, чтобы только напугать их. Вскочил в седло и погнал коня за убегавшими; руки у него дрожали. Если б они пальнули или закричали, не было б страшно, убеждал он себя, продираясь сквозь лес, который трещал, будто он гнал стадо. Выскочил на поляну: здесь, на снегу, под чистым, усыпанным звездами небом, увидел убегавших людей. Дал по ним выстрел, пришпорил коня, погнался. Догнал, промчался мимо, встал, преграждая винтовкой путь:

— Кто такие?

Ответили перепуганные швабы, все слова были непонятны.

— Так вы швабы, царицу вашу бога душу! Кто по-сербски умеет? — Молчали, бормоча что-то невнятное. — Кто по-сербски умеет, я вас спрашиваю? Растопчу всех! — Солдаты жались друг к другу, должно быть, человек двадцать. Оружия не видно. — Руки вверх! — выстрелил поверх голов, перепуганный количеством людей, которые не понимали его и которых не понимал он. Словно бы начали поднимать руки. Он повторил команду. — Руки вверх!

Что делать? Никогда прежде не испытывал он такого страха. Никогда. Ему почему-то вдруг захотелось сказать им об этом, чем-то отомстить себе за страх. Он крикнул, призывая своих: по очереди выкликал имена, эхо отвечало из оврага. Из леса ответил револьверный выстрел. А с вершины, точно с неба, зазвучала труба, призывая солдат. Далеко на западе стучали пулеметы. Что делать с этой оравой?

— Ложись! Ложись! — Он сделал несколько выстрелов над их головами.

Пленные сбились в кучу и теперь чернели на снегу. Он попытался пересчитать их. Объезжал кругом, не спуская глаз. Гонял коня вокруг лежащих солдат, которые вскоре начали кашлять. Их кашель его успокоил: холодно на снегу, простыли, тоже ведь люди. Собственный страх стал ослабевать, и сам стал покашливать. Но кружить на коне не переставал. Лес своей тишиной и угрюмостью сжимал поляну, подавлял. Куда денешься? Словно в поисках спасения, поднял глаза к небу: звезды совсем близко, глаз не отведешь, родные, точно мерцают над Преровом. Трепал коня по холке, что-то шептал ему, чтоб чужие не слышали. Пытался что-то сказать им, тем, что лежали, объяснить, почему лежат, пусть отправляются к этой матери, люди ведь живые, тоже солдаты, в господа бога их! Но разве он виноват в том, что они не понимают по-сербски, что этот мир и вообще человек так глупо устроены, что люди не могут объясниться при помощи слов. Что я могу изменить? Разве я виноват, что им придется лежать на снегу всю ночь? До рассвета. И я должен всю ночь вот так верхом, по кругу, точно колесо мельницы на Мораве, кружить. Им легче лежать, чем мне сидеть в седле целую ночь. Если они люди, должны понять.

11

— Дайте Дунайскую второй очереди. Говорит Мишич. Добрый вечер, Васич, поздравляю вас!

— Это я вас поздравляю, господин генерал. Вы подтвердили мысль Клаузевица, что в самом большом риске может заключаться наибольшая мудрость.

— Будет ближе к истине, Васич, если я скажу, что ничем не рисковал перед Потиореком. А то, что вера в офицеров и солдат Первой армии не является особенной мудростью, доказали вы со своей дивизией. Мы пока не победили австрийцев, но завтра к вечеру наверняка встанем на гребне Сувобора. Вы так не считаете?

— Если для человека существует возможность чуда, сегодня оно произошло в частях моей дивизии. Те самые люди, которые несколько дней назад отказывались подчиняться, разбегались, стреляли по своим командирам, сегодня полны воодушевления и неистово гонят противника. Картина величественная. С такими войсками можно идти прямо на Дрину, господин генерал!

— Вы правы, Васич. Только сначала — завтра — займите Сувобор и Муйову Могилу. Постарайтесь связаться со мной до полудня… Алло, Дунайская первой! Это вы, Кайафа? Погромче, не слышу. Скажите мне сперва, что вы думаете о нашем противнике?

— Вчера он был растерян и несобран. И сегодня какой-то вялый. Он в отчаянии. Пленные ведут себя так, будто обрели спасение.

— Вы получили мой приказ? Как вы намерены поступить завтра?

— Завтра я намерен, господин генерал, до полудня выполнять ваш приказ, а после полудня действовать во славу своей дивизии.

— Но пока вы еще трезвы, следовательно, до празднования славы, поспешите к Проструге и Сувоборскому гребню. Слышите меня, Кайафа?.. Пожалуйста, командира Дринской дивизии. Говорит Мишич. С полудня я ожидаю вестей от вас, Смилянич.

— С полудня моя дивизия не продвинулась ни на шаг. А левый фланг вообще был вынужден остановиться перед Ручичем. Противник пришел в себя и организованно обороняется, господин генерал.

— Противник при последнем издыхании и отбивается в предсмертной агонии. Но силы этой агонии немалы. Сейчас Дринская дивизия ведет бой за всю Первую армию. Вы меня слышите, Смилянич? Если завтра сумеете выиграть схватку за основные коммуникации и подойдете к Проструге, Первая армия окажется в состоянии решать судьбу всего нашего наступления. Не слышу вас. Алло, не слышу.

Он положил трубку и торопливо стал набрасывать доклад Верховному командованию:

«Сегодня на рассвете силами Первой армии успешно начато крупное наступление. Много трофеев, пленных. Противник в панике! Выходим на рубеж главного водораздела. Прошу необходимых распоряжений остальным армиям».

Он задумался: почему со вчерашнего дня молчит воевода Путник? Сомневается в успехе, старый скептик. Или молчит, обуреваемый своими чувствами. Никуда не денешься. Нас связала судьба одной веревочкой.

Адъютант Спасич пригласил его ужинать: парень по-прежнему оставался угрюмым; он единственный в штабе ничем не выразил своей радости; то же лицо и настроение, как и во время отступления с Сувобора.

— Из дому никаких дурных новостей, Спасич?

— Нет, господин генерал. Если разрешите, я хотел бы перейти в действующие войска.

— В эти дни ваша неудовлетворенность мне крайне нужна в штабе.

12

На Дубах вечером ранило в руку Данилу Историю. Это был для него самый тяжелый бой с начала наступления; лишь с третьей атаки, в сумерках, после того, как взвод Боры Валета подавил пулемет, сумели они ворваться в окопы и оттеснить уцелевшего противника в кустарник. Неприятель не сдавался, даже когда к груди приставляли штык. Даниле зацепило руку выше локтя в самом начале третьей атаки. Раскаленной палкой хватило вдруг по руке, он пошатнулся от подступившей внезапно тьмы, ладонь выронила винтовку: рука висела плетью, обжигаемая пламенем крови. Вот оно. Он не испугался, не испытал отчаяния. Почему-то даже обрадовался такой ране. Солдаты с криком «ура!» обгоняли его. Он попытался взять винтовку той же рукой, но рука не подчинилась. Ему не хотелось отставать: солдаты его взвода уже забрасывали гранатами вражескую траншею. Он побежал, догнал своих, командовал, только стрелять не мог. И лишь когда смерклось и умолкла последняя винтовка, не стал делить победное воодушевление со своими солдатами, а отправился на поиски Боры Валета.

— Валет, я ранен! — крикнул он издали.

Бора сидел на бруствере и курил сразу две сигареты.

— Я тоже!

— Я в самом деле ранен. Ей-богу.

— Подсаживайся. Это была жуткая бойня. У меня четверо погибло и пятеро ранено. Полки ландштурмистов составлены из отъявленных бандитов. А табак у них мерзкий. Взял вот, может, вполовину наш напомнит.

— Честное слово, я ранен. Посмотри, как кровь хлещет. — Данило наклонился и поднес к самому лицу Боры непослушную, залитую кровью руку.

Бора коснулся его мокрой, липкой ладони.

— Ты идиот. Когда тебя ранило? — Он вскочил. — Перевязали?

— Нет.

— Ты в самом деле величайший идиот! И еще этим хвастаешь! Куда тебя ранило? Санитар! Где Миленко? Миленко, сюда немедленно. Ты, дурень, в самом деле решил сбагрить мне своего деревянного конягу?

— Хватит тебе, не поднимай паники. Ранен, ну и что? Для этого я и переплыл Саву и шел сюда воевать.

— Да, ты переплыл Саву, но, наверное, ради того, чтоб вернуться домой к деду с освободителями. С сербами на белых конях, а не для того, чтоб подохнуть и сгнить в сувоборском овраге. Невероятно! Я был прав, всегда презирая героев и обольстителей. Хвастунов и самовлюбленных!

Данило История молчал, не столько пристыженный словами товарища, сколько увлеченный неожиданно возникшим волнующим желанием: в следующей атаке быть раненым легче, скажем в ляжку, и написать письмо домой, в Бачку: «Я в полном порядке. За меня не беспокойтесь. Пока меня дважды ранило. Оба раза в атаке…»

Санитар Миленко перевязал ему руку, подошел ротный Евтич, обнял его, как старший брат, что-то шептал. Долго сидели они втроем на бруствере, грелись у костра, глядели на огоньки других костров, рассыпанных по горам, и обсуждали результаты наступления; потом ротный с Борой заспорили о социализме и Англии, а он молчал; его одолевали боль, жалость к самому себе, внезапный страх: ведь рана недалеко от подмышки и совсем рядом сердце; рана болела, лихорадка мотала его. Бора укрывал его и всю ночь просидел рядом с ним, поддерживал огонь, внушал: «Когда рассветет, сразу же пойдешь в дивизионный лазарет». Данило не возражал ему, но про себя твердо решил не бросать взвод, пока не займут Сувобор. Он впадал в забытье, подремывал, терзаемый волнующими желаниями, представляя, как он вступит в Нови-Сад, освободитель, командир роты, на белом коне, то-то дед обрадуется, а у него огромные усы, он худой, усталый. Девушки украшают его цветами, товарищи выкрикивают его имя, а в стороне от этой счастливой пестрой толпы стоит заплаканная Невена. Он останавливает коня: ее душат рыдания. На виду у всего города, обливаясь слезами, она обнимает его и шепчет: «Прости, если можешь. Прости, я не знаю, что со мной было. Всю войну я любила только тебя и тебя одного ждала». Он скажет ей: «Я тебя тоже. Мне нечего тебе прощать». Или ответит: «Я приду к твоим завтра, и тогда мы обо всем поговорим».

Утром, до начала выступления и атаки, он не захотел отправляться в лазарет, хотя рана сильно и ровно болела. Он не колебался ни секунды, и напрасно Евтич по-родственному уговаривал его, а Бора Валет в ярости поминал всех, кого мог, ругал его и поносил, а перед уходом к своему взводу хулигански и мастерски выпустил в него презрительную струйку слюны и, пригнувшись, стремительно исчез в лесу. Больше они не видели друг друга. Рота двинулась вперед, к вершине Большого Сувобора, батальон развернулся, полк петлял по лесу, преодолевал овраги, поднимался на склоны и откосы, тесня противника огнем и штыком. Пленных, как стадо, гнали за собою — два солдата охраны на пятьдесят человек, — и так до сумерек; на вершине Большого Сувобора их встретили несколько пулеметов, зарывшихся в землю и поддерживаемых огнем двух батарей.

Батальон застрял на опушке редкого букового леса в своих же мелких, покинутых несколько дней назад окопах, где еще лежали замерзшие трупы сербских солдат, даже снег не успел их засыпать. Неприятель не давал приподнять голову, бил в затылок.

Данило не мог оставаться в траншее, не мог лежать, рука болела. Сидя на корточках под толстым буком, он не сводил глаз со снежной целины, которую нужно было преодолеть под огнем, достигнуть старых елей на вершине, словно подвешенных за макушки к низкому, хмурому небу. Самая большая, самая красивая — на самой вершине, темным острым треугольником вонзилась она в небо, и лишь нижние ее ветки согнулись под тяжестью снега. Добраться бы до нее, улечься под нею и вдыхать аромат смолистого ствола. Играть ее шишками. Левой рукой нельзя — он посмотрел на распухшие, посиневшие пальцы. И опять на елку-красавицу, подвешенную к облаку. К звезде. К луне. Лежать на ее опавшей хвое и слушать ветер. Целую ночь пролежать в одиночестве под этой елью. Бора Валет разозлился, пусть сегодня ночью я буду один. Буду слушать свист ветра в ее ветвях. Томное, тоскующее дыхание во тьме. Как в первую ночь на Малене с Казановой, Молекулой, Тричко… Половина нас уже мертвы. А что будет, пока дойдем до Дрины? Утром, на заре, напишу письмецо домой. Он смотрел на своих солдат: прицеливаются не торопясь, работают серьезно. И молчат. Лес гудит, стонут оставленные снарядами воронки. С полудня сражение поднялось высоко, идет уже в самых облаках. Перевел глаза на ель. Одиннадцать их там, но ни у одной, кроме этой, нет столь совершенной формы, и ни одной такой высокой, как эта, его.

— Протич! — откуда-то сзади из-за дерева окликнул ротный. — Батальон атакует. Наша рота идет прямо вон на те ели.

— Чудесно!

— Что чудесно?

— Чудесно, что мы первыми достигнем этих елок.

Ротный, хмурясь, не сводил с него глаз.

— Я не шучу. Взгляните на ту красавицу в середине! Представьте себе… Воистину было бы прекрасно, если б война закончилась атакой на эти ели. Взятием елей. Извините, что-то нашло на меня.

— Ты, Протич, передай взвод капралу Пауну, а сам побудь здесь, пока дело не сделаем.

— Ни в коем случае, господин подпоручик. Я сам поведу свой взвод.

Лицо Евтича исчезло за деревом. Он считает меня несерьезным. Бора Валет думает, будто я хвастун и честолюбец. Что с ними сегодня, какая муха их укусила? Подул сильный ветер. Завыли обнаженные ветки. Где-то совсем рядом скрипела сухая ветка, точно как в ту ночь на Малене, когда он исповедовался Боре, их засыпал снег, а из оврага дезертиры уговаривали солдат разбегаться подомам. Вершины елей словно покачнулись.

Сигнал атаки.

— Вперед, братья! — Ротный с криком выскочил перед цепью и повернулся лицом к солдатам.

Данило История вскочил, охнув от боли, побежал по лесу, потом сквозь низкий кустарник под градом пуль; одурев от боли, держа винтовку в правой руке, пробирался глубоким снегом, целиной, к вершине, к елям, вонзавшимся в небо. И не оборачивался. За спиной раздался крик «ура!»; сам он кричать не мог: это походило бы на стон. Но зато они его не догонят. Он первым достигнет елей. До них не более ста шагов. Колышется верхушка его ели.

Почему он упал? Точно мешок на него свалился? Толстое бревно на спину, на крестец. Вокруг никого и ничего. Бой где-то вдалеке. Он попытался встать, его валила в снег какая-то огромная, ноющая, жаркая тяжесть. Ель повернулась, накренилась, падает на него. Не то ли это самое? То, настоящее? Последнее? Нет, не ради этого переплыл он Саву. Он приподнялся, на локтях пополз к ели, которая нагибалась, склонялась к нему, все более и более близкая. Он должен до нее добраться. Ледяной лунный свет, огонек лампы. Это они стреляют. Где моя винтовка? Ой, где же моя винтовка? Позабыл в лесу.

Он зарывал голову в снег, в желтое, в красное. Плакал. Неужели я? Искал в кармане платок, нашел, вытащил, ветер выхватил платок у него из рук и унес. Земля проваливалась под ним, он вместе с нею и таявшим во мраке снегом: он валится, полыхает ель, подсолнухи, одуванчики. Звал Бору Валета. Тот не слышал. В тишине никого. С шелковиц взлетают голуби, стая ворон с голых ветвей взмыла, одна качается на ветке, перед самым его лицом, вот и она устремилась в небо, а на него что-то обрушивается, вместе с землею… вспышка… погасла.

13

Ребятишки разбежались по проулкам Милановаца, задыхаясь, кричали:

— Пленные! Пленных ведут!

— Где они? — спросил Тола Дачич.

— По сувоборской дороге идут!

— Швабы?

— Швабы, бабы, жабы!

Он не верил глазам: женщины и старики, штатские и военные из армейского штаба бежали на сувоборскую дорогу, заполняли придорожные канавы, повисали на изгородях и заборах. Растерянные и безмолвные.

Опасаясь, как бы потом не пришлось раскаиваться в том, что с самого начала что-то упустил — как же тогда людям рассказывать, — Тола Дачич, от зари до зари крутившийся возле штаба армии, поджидая связных с позиций и желая встретить и послушать генерала Мишича, бросился и сейчас на сувоборскую дорогу, увидел голубую толпу пленных, вместе с ребятишками крикнул:

— Да здравствует сербская армия!

Он бежал им навстречу, распаленный, обуреваемый желанием отомстить за сына своего Живко, отомстить этим злодеям, поджигателям, мародерам, которые опустошили и в траур одели Сербию, погасили очаги, сделали бездомными сиротами детей. По стылой дороге торопился он навстречу пленному врагу, сжимая в руке палку. Пораженный длинной колонной пленных, сгорбившись под тяжестью котомки с вещицами, которые Алекса велел отнести домой, замахнулся палкой. Подняв палку, ждал, пока подойдут, выглядывая офицера, чтоб ему первому размозжить швабскую черепушку.

Чуть не доходя до него, передние замедлили шаг, не сводили испуганных глаз. Жалкие бедолаги. Неужели это те самые злодеи, преступники и поджигатели, которые убили его Живко, опустошили и в траур одели Сербию? Да на них же смотреть больно и страшно! Он опустил палку, однако сойти с дороги не мог, ноги одеревенели.

— Люди, народ, неужто это правда? Что ж такое, братья мои и сестры? — шептал он.

Голова колонны подползала к нему: небритые, в лохмотьях — воробьев пугать в конопле, без шинелей — известно, куда они подевались, — промокшие, в нелепых ермолках, с невообразимыми ранцами на спинах — вот оно, императорское войско. Многие без башмаков, ну-ну, уж это негоже снимать по такой погоде, что подумают о нас, разрази их гром! И не все светлой масти, врут люди. А ей-богу, отощали они здорово, ничуть не меньше наших, выцедили у них силушку мороз и горы, непривычные, видать, они к муке.

Пленные свернули, обходя его, потекли дальше, а он впивался взглядом в лица подходивших, чтоб не упустить, увидеть: стыдно ли им? Стыдно ли им за все, что натворили они в Мачве, Подринье и Поцерине? Нет! По глазам видно, нет в них стыда, а ведь целую империю представляют. Стыдно вот этому пареньку, в землю смотрит, горемыка, моложе моего Милое. А вон разбойники ишь глаза вытаращили, чтоб меня запомнить. Ну запоминайте как следует, мои сыновья вас в плен взяли. Что ж мы делать-то будем с такой прорвой народу, кто накормит столько голодных ртов? Ведь у нас в этом году слабый урожай был, а и то, что родится, некому собрать будет.

— Чего рот разинул, старик? Уходи с дороги! — крикнул конвойный.

Он отступил в канаву, прислонился спиной к забору.

Ребятишки, солдаты, легкораненые кричали:

— Да здравствует сербская армия!

Старики разошлись и принялись ругаться и угрожать пленным. Бабы в черных платках проклинали их с причитаниями.

— Сколько их, служивый? — спросил Тола конвойного.

— Будет еще, дяденька, еще будет! — ответил тот, останавливаясь, чтобы принять пачку табаку, которой угощал его штатский господин, сразу видать, барин и симулянт. В городах полно таких топтунов, о господи! Все-то, Сербия, твои честные дети погибнут, а мир воцарится — такие вот жулики одни и будут землю топтать.

— Слушай, сынок, — крикнул Тола конвойному, — вы по-людски с ними обращайтесь. Пусть знают швабы, что у нас, сербов, душа поглубже колодца. Что мы незлопамятные, так им скажите.

— Ступай, дяденька, сам на Мален да поймай шваба. И веди к себе домой в помощники. А если есть у тебя сноха, посади ее ему на коленки!

— Болтун! Я тебя как человека учу, а ты, погань эдакая… Сам-то небось ни одного не взял!

— Ты бы, старичок, заткнул свой роток! Смотри, осерчаю я, не становись поперек дороги!

Конвой заторопился, покрикивая на пленных, чтоб не тащились они по сербскому городу, как паршивые овцы. А Тола говорил стоявшим рядок людям:

— Знали б швабы, какие поганцы да дурни есть среди сербов, никто живым бы не передался нам в руки. Все счастье в том и состоит, что швабы нас лучше считают, чем мы есть.

Женщина в саду, к изгороди которого он прислонился, бросила пленным засохшую хризантему. Ряды пленных смещались, все обходили упавший на дорогу опаленный морозом, темный цветок.

— Что с тобой, Иованка? — осведомился тот бездельник, что дал солдату пачку табаку.

— Как это что со мной? Пусть уж по-доброму жалуют к нам. Коли нам повезло, что они эдак вступают в Милановац, надо бы их жареными поросятами, пирогами и горячей ракией встречать.

— Верно говоришь, дочка, — вмешался Тола. — Все бы они нам передались, неплохой они народ-то, не будь у них офицеров, господское их семя! Стреляют солдату в затылок, чуть шаг замедлит или в сторону глянет. Эй, люди, знает ли кто из вас по-сербски?

Он достал из котомки бутылку ракии, протянул пленным. Те отупевшим, голодным взглядом с ужасом смотрели на него, никто не осмеливался взять бутылку. И проходили мимо, медленно, уныло, спотыкаясь, некоторые в одних носках. Народ, толпившийся вдоль дороги, стих, даже ребятишки и легкораненые солдаты, прежде громче других выражавшие свою неприязнь.

— Берите, люди, ракию, — продолжал угощать Тола, — Обогрейтесь чуточку. Никому война не родна сестра.

Один солдат вышел из колонны:

— Бог тебе воздаст, дядя!

— Ты знаешь по-сербски? Я ж говорю вам, люди, что хватает среди них и нашего племени.

— Как не быть, дядя!

— А найдутся, племянничек, еще разумные люди среди вас, помимо тех, что мы сейчас видим?

— Эх, кабы смели! Есть среди нас мужики поумнее иных генералов да графов, дядя. Только стоят за спиной с пистолетами ротные да фельдфебели.

— Что я вам говорил! — воскликнул Тола, обращаясь к стоявшим вокруг людям, и пошел рядом с солдатом, говорившим по-сербски. — А скажи мне, солдатик, если ты знаешь, вот что: зачем этому вашему императору Францу, кроме Вены и такого его государства, понадобилась наша разнесчастная Сербийка, нищая да многострадальная?

— Отойди, старик! С пленными разговаривать не дозволено! — Конвойный прикладом оттолкнул Толу.

— Знай, сынок, у меня три сына в армии Мишича, а четвертый, что был у Степы, погиб на Цере, — обиженно сказал Тола и спустился в канаву.

Бабы из ближайших домов выносили ломти хлеба и молча, серьезно, словно бы стыдясь, совали пленным.

— Правильно, снохи! Правильно, сербки! Пусть помнят добро наше и справедливость. Если есть на небе господь, тогда и нашим, что сейчас у швабов находятся, добром воздадут. Война — беда для всех. И никому не ведомо, для кого горшая.

Вереница пленных редела; шли с трудом, спотыкаясь, больные и легкораненые, кутаясь в полотнища палаток, в лоскуты одеял. И наконец наверху, на склоне и повороте, стала видна дорога. Ребятишки затихли, только стучали зубами от холода, люди расходились, старики озабоченно спешили в трактиры; женщины, безмолвные в своей тоске, исчезали во дворах и в домах; солдаты из армейских служб, храня серьезность, направились к местам ночлега, где уже топились камельки и печки. Тола один остался в придорожной канаве; хотелось ему собственными глазами видеть, до каких пор будут идти пленные, усталые, угрюмые, теперь совсем небольшими группами, даже по двое, по трое. Конвойные кричали, ругались, поторапливая их. Где-то далеко, за Сувобором и Рудником, громыхала артиллерия. Тишина и мрак окутывали дорогу, минуя окна с загоравшимися лампами.

Ну вот, теперь и мне пора приискать ночлег. А на заре в самый раз возвращаться в Прерово. На всю зиму будет о чем толковать. Мужики по злобе и зависти не поверят. А бабы станут слушать, пока у них мужья да сыны не воротятся. И Джордже все как есть изложу про нашу встречу с Адамом. Дурнем на войну парень ушел, а с войны еще злей вернется. Если вернется. Ачиму тоже будет что порассказать! О внуке Иване, несчастном, со стеклышками на глазах. И о Вукашине в Валеве, каждое его слово запомнилось. Соберутся мужики на мельнице, у котлов с ракией или в корчме, тогда и начну: повстречал я, милые мои, генерала Живоина Мишича. Ладно мы с ним потолковали и ракией угостились, вот как мы сейчас с вами…

Он перебросил котомку на другое плечо и зашагал по дороге, направляясь к штабу армии: может, как раз в эту последнюю ночь и сумеет встретить он и повидать генерала Живоина Мишича.

14

Генерал Мишич, склонившись над телефонным аппаратом, держал ручку, не решаясь ее повернуть, не мог повернуть, откладывал вызов воеводы Путника. Он вспоминал их ссору перед отступлением с Сувобора, словно вновь слышал каждое слово, припечатанное проволокой, разъеденное далью, вытолкнутое кашлем, надсадной одышкой приглушенное. В эти дни Путника особенно донимала астма, и присущее ему чувство превосходства, легко переходившее при малейшем противоречии в презрение к собеседнику, было особенно обидным и злым. Мишич припоминал и угрозы престолонаследника, его вопли, в которых звучало скорее желание полного подчинения воле принца, нежели убежденность Верховного командующего. А он сам, исполненный отчаяния, ответил оскорблением, какое никогда не произносил даже по адресу подчиненного, какое нельзя было записать в ежедневный журнал Первой армии и уж наверняка в журнал Верховного командования. Эти слова, по-своему их приукрашивая, после войны будут пересказывать подвыпившие телефонисты.

О своей схватке с Верховным командованием он впервые размышлял столь долго, видя ее с такой точки зрения. Неужели в этом ликовании зародыш ощущения своей победы? Оставив ручку телефона, он закурил. Позвонит, когда выкурит сигарету. Одиночество — удел и проклятие каждого, кто обладает силой, не принадлежащей человеческому большинству. Только перед одной-единственной женщиной, матерью или женой, смел бы он сейчас расстегнуть генеральский мундир. Мог бы проявить презрение к противнику. К любому противнику. Чтобы чуть-чуть вспыхнул в душе огонек отмщения. Но неужели победа доставляет только такую радость? Нет, наверное, не только, нет. Победа — это свобода выражать презрение и мстить? Чувствовать право победителя выше всех законов, удовлетворять желания помимо всех обычаев? Победа — свобода для выражения нашей низости? Допустим. Но такую он ее не желает. Сейчас нельзя поддаваться чувству победы. Будь у него жива мать или окажись здесь Луиза, наверное, он бы смог, молча под их взглядами, произнести несколько слов, какие он никогда не произносил, и пережить эти мгновения. Если бы сейчас жена только коснулась его рукой с ласковой нежностью, погасло бы в душе тревожное пламя. И он спокойным, твердым голосом доложил бы воеводе Путнику: Первая армия победила в Сувоборской битве. Он позвонит Путнику, когда докурит до половины вторую сигарету.

За три дня наступления ни одно событие не оказалось равным по своему значению той поездке, когда он торопился в Милановац услышать донесения командиров дивизий о начале битвы за Сувобор. Ничто даже не напоминало близко тогдашнее ощущение, рожденное под мягким осенним солнцем, которое сорвало с фронта туман, собрало его в русле Моравы, открыв сербским орудиям неприятельские позиции. Праздничным сиянием озарило оно обнаженные леса и пустынные поля. Светом надежды накрыло дорогу и заставило ожить изгороди. И все напомнило ему престольный праздник в воскресный день его юности. И та бездонная небесная голубизна поверх угрюмых гор, и та безмерность тишины в душе, когда гремела и грохотала битва, а его конь замер возле старого клена при въезде в Милановац, и он вдруг ощутил и постиг нечто, уничтожившее для него границу между жизнью и смертью. На мгновение Мишич поверил в бессмертие.

Погасив недокуренную сигарету, он откашлялся и, решительно крутанув ручку телефона, попросил соединить его с Верховным командованием, с воеводой Путником:

— Говорит Мишич. Алло, говорит Мишич.

— Да, я вас слушаю, Мишич.

— Мои части вышли на горную гряду Проструга — Раяц — Сувобор. Исход битвы на Сувоборе предрешен, господин воевода. Вы меня слышите?

— Слушаю вас, я слушаю вас, Мишич.

— Сорван стратегический замысел противника. Первая армия заняла центральную позицию по отношению к флангам разобщенных группировок Потиорека. Этот наш прорыв мог бы превратиться в разгром австро-венгерских войск в Сербии. Вы меня слышите, воевода?

— Продолжайте, говорите все, Мишич.

— Я намерен решительно преследовать противника и прорваться в долину Колубары.

— Это было бы очень опасно. Такой риск превосходит ваши силы и выходит за пределы вашей компетенции.

— Я не понимаю вас, господин воевода.

— Ужицкая группировка встретила ожесточенное сопротивление. А на фронте Третьей армии неприятелю даже удалось добиться успеха. Вторая армия не сумела подняться с исходных позиций.

— Прикажите им любой ценой двинуться вперед. В противном случае мой прорыв может иметь лишь тактическое значение.

— Я уже это сделал. А вы остановитесь на Сувоборском гребне, соберите войска и дайте им передохнуть.

— Неужели развитие прорыва моей армии в направлении Колубары и угроза флангам войск противника не оказали бы существенной помощи Третьей армии и Ужицкой группировке? Потиореку пришлось бы отступать по всему фронту.

— Зато в случае неудачи прорыва к Колубаре вы поставили бы под угрозу и обесценили победу на Сувоборе. Вам очень хорошо известно, что глубина прорыва не всегда отражает силу наступающего, но может стать тактической ловушкой противника. Как бы и с нашим наступлением не вышло: попалась лиса в собственные тенета. Вы меня слышите, Мишич?

— Армия не останется в горах.

— У армии Потиорека тоже не было желания оставаться в горах, и за спуск с Сувобора она заплатила его потерей. За свою спешку она заплатит полностью в ближайшие дни, когда согласно моему плану вступят в действие все сербские армии. Делайте так, как я вам сказал: остановитесь на Сувоборском гребне.

Растерянный и встревоженный, генерал Мишич опустил трубку: воевода Путник не обрадовался. Что это — его ставшая легендарной осторожность, которую с трудом выносят подчиненные, но которую по окончании событий все прославляют? Или это честолюбие воеводы, которое у него сильнее обязанности быть справедливым в своих суждениях? Может быть, он тоже вспомнил их схватку по поводу отступления Первой армии с Сувоборского гребня? Как бы там ни было, сегодня воеводе нельзя противоречить.

Он попросил принести себе чаю, яблок, отложил час обеда. Он писал приказ дивизиям на завтра в соответствии с распоряжением Путника, однако намекнул на ближайшее продолжение наступления; одобрил удачные действия, взаимодействие и взаимопонимание командиров дивизий. Выкурил две сигареты, прежде чем вывел последнюю фразу: «О времени выступления основных сил, соответственно обстоятельствам, мне хотелось бы услышать также и ваши соображения».

От обеда его оторвал звонок Кайафы:

— До получения вашего приказа укрепиться мною было отдано распоряжение частям дивизии продолжать преследование противника. Гнать их, пока у них не разорвется сердце. Вы меня слышите, господин генерал?

— Я вас слушаю, Кайафа.

— Я двигаюсь в направлении Раяц — Добро-Поле — Цугуль на Бачинац.

— Почему вы так поступили, Кайафа?

— Потому что противник расстроен и бежит в беспорядке. Противник побежден, господин генерал. Я отчетливо это вижу и чувствую.

— Прежде всего нужно закрепить одержанную победу. Обеспечить фланги, подождать другие армии. Мы с вами лишь часть сербского фронта.

— Верно, мы часть, но мы обязаны превратить свою победу в победу всей сербской армии. А этого мы добьемся только в том случае, если продолжим начатое.

— Любая необдуманная поспешность и нетерпение сейчас могут оказаться фатальными. При поражении человек должен быть мужественным и спокойным. При успехе человек должен быть хитрым и разумным, Кайафа.

— Простите, что я выхожу за пределы своей компетенции. Но я считаю, что негоже и опасно удовлетворяться мудрыми сентенциями во время войны. Эта мудрость может принести свои результаты в конце войны. При завершении трудов, господин генерал. На войне только храбрость безошибочна.

— В борьбе за жизнь, Кайафа, редко случается людям испытывать недостаток храбрости. После выхода на Сувоборский гребень у Потиорека не было недостатка в храбрости. Ему не хватало разве что разумности военачальника.

— Ему многого не хватало для победы. Его армия обладает всеми качествами, которые приводят к поражению…

Генерал Мишич отнял трубку от уха, чтобы не слышать, как доказывает Кайафа необходимость преследования. Сам он возражает Кайафе доводами Путника. Опять приложил трубку, в которой звучал голос офицера:

— Я считаю, нет никакой веской причины для того, чтобы не использовать нашу победу для продвижения к Валеву. Вы меня слушаете, господин генерал?

Он опять оторвал трубку, положил на сгиб локтя. Сейчас Кайафа смелее его. Сейчас он действует в соответствии со своим убеждением, возражая ему, как несколько дней назад он сам возражал Путнику. Сегодня Кайафа решается на то, на что у него не хватает решимости. Совсем как он несколько дней назад, когда осмеливался на то, на что не решался Путник. Он встрепенулся, глаза его увлажнились.

Какая-то пичуга, прилетевшая с Рудника, ударилась в стекло и с писком упала на землю. Озноб, сотрясавший тело, переходил в лихорадку; на лбу выступили капельки пота.

— Алло, Кайафа! — крикнул он в трубку. — Я одобряю твой приказ. Гони их!

Гудела, пищала даль. Он опустил трубку, не услышав ответа своего командира.

Вошел Хаджич, от порога радостно зарокотал:

— Сегодня мы взяли шестерых офицеров, две тысячи солдат, четыре пулемета, три орудия, две горные гаубицы.

— Сегодня Первая армия окончательно обрела веру в себя. Она более не может быть побежденной. Прошу вас, Хаджич, пусть профессор Зария запишет это в журнал боевых действий армии, — в голосе его звучало волнение.

До самой полуночи терзали его сомнения: остановиться, закрепиться на достигнутом или гнать Потиорека дальше, до окончательного поражения?

В полночь он написал распоряжение всем дивизиям продолжать преследование противника и пригласил профессора Зарию, дабы тот заполнил его бессонницу умелым пересказом книг, которые он, Мишич, не читал, которые никогда даже не захочет прочитать.

15

После гибели Данилы Истории Бора Валет не находил себе места от тоски, и даже страх перед боем отпустил его душу. Он молчал, избегая ротного Евтича; особенно раздражала его выставленная напоказ «социалистическая» жалость к человеку, которую он видел в подчеркивании особых качеств Данилы — храбрости и чувства собственного достоинства. После того как был занят Большой Сувобор, уже утром они схватились из-за могилы. Бора хотел, чтобы товарища похоронили непосредственно на месте гибели, «именно здесь, где в предсмертных судорогах он руками и головой рыл снег, точно гибнущий зверь», но подпоручик Евтич по своей «педагогической склонности к романтике» приказал копать могилу между елей, на самой вершине. Это посмертное возвеличивание Данилы Протича-Истории, прощальный залп взвода над замерзшим трупом разъярили и исполнили отчаянием Бору, горло его сводил спазм, и он прошипел в скорбное лицо Евтича:

— Что касается достоинств, то мой друг Данило История не был человеком высоких достоинств. Да, я утверждаю это, подпоручик. В казарме он подхалимничал перед офицерами, а по своим взглядам был патриотом-фразером. Поэтому мы и окрестили его Историей.

Учитель Евтич, ничего не понимая, таращил глаза.

— Да, господин подпоручик. По сути дела, Данило История больше любил женщин, чем отечество. А что касается его геройства, то в данном случае он проявил себя круглым дураком. И заплатил за это собственной головой.

Он ушел от ошеломленного командира, произнес в тот день лишь несколько команд в бою, продержался до ночи, а в сумерках, в брошенном германском окопе, накрывшись с головой палаткой, зарыдал, давая выход переполнявшей его тоске. До сих пор он даже не сознавал, как любил Данилу.

Они продвигались вперед, занимая район, где шли бои во время отступления, и в обрушившихся траншеях по склонам гор все чаще наталкивались на трупы незахороненных сербских солдат. Бора Валет не старался их обойти, не отворачивался, не спешил прошмыгнуть мимо оледенелых тел, без верхней одежды и обуви, валявшихся в подштанниках и рубахах, а то и без них. Когда не было обстрела, он ходил от трупа к трупу, разглядывал их, смотрел, нет ли кого из своих, из Студенческого батальона, рассуждая про себя и вслух: во имя чего вас сожрут хищники, черви, муравьи? Во имя чего? Во имя отечества, свободы, мира? Грязная, нелепая бессмыслица! Иногда он присаживался возле мерзлого трупа, закуривал. Чтоб солдаты не болтали о нем всякую всячину и не гадали попусту своими «глупыми мужицкими головами», он сказал нескольким, будто у него брат погиб где-то на Сувоборе. «Разыскиваю тело, чтоб предать земле».

Утром полк пошел по Малену. Не переставая стегал ледяной дождь, северный ветер колол глаза. Сырая одежда и обувь затвердели, при ходьбе лопались штаны и, словно сделанные из жести, звенели полотнища палаток, в которые они кутались. В сосульки превратились усы и мокрые волосы, свисавшие из-под шапок, струйки дождя замерзали на лицах; солдаты падали на ледяной корке снега. Ругань и смех стояли над колонной; люди чувствовали себя бессильными и униженными в своей беспомощности перед стихией. И жаждали догнать швабов, остановиться, укрепиться на этом льду. Этого хотел и Бора Валет, шагавший в голове колонны вслед за командиром, который ехал верхом и нет-нет предлагал ему коня.

— Никогда в жизни я не ездил верхом на лошади и не поеду, — решительно отказывался Бора. — И вообще мне отвратительно любое использование домашних животных во имя национальных интересов. Во имя короля и отечества.

Он вглядывался в лес и осматривал поляны, стараясь узнать их, угадать, где располагался первый батальон, куда были назначены Казанова, Молекула и Македонец. Эх, найти б сейчас Казанову и Молекулу, хотя бы чуть присыпать землей их тела. Их-то наверняка раздели догола: новая одежда, крепкие башмаки, унтер-офицерские шинели. Самое жуткое унижение человека в этой галактике — быть убитым и лежать голым на снегу и под дождем.

Впереди из елового перелеска затрещали винтовки, застучал пулемет. Рота остановилась. Спешиваясь, Евтич свалился в кустарник. И рассмеялся, точно упал на катке. До чего жалкое и смешное животное человек.

— Рота, ложись! — скомандовал он, поднимаясь с земли.

Солдаты устремились к опушке; Боре Валету не хотелось в оледеневшей одежде ложиться на оледеневший снег. Он остался там, на месте, и закурил сигарету. Редкие пули пели в вышине. За рядом деревьев, вдоль лесной дороги, он увидел большую поляну; она показалась знакомой. Бой разгорелся в гуще леса, поднимаясь к вершине Малена.

Связной из штаба батальона доставил письменный приказ. Евтич прочитал и задумался.

Уж не изобретает ли этот великий полководец маневр, какой-нибудь головоломный охват по лощинам? — спросил себя Бора, ожидая, пока Евтич заговорит.

— Приготовиться к бою. Ты, Лукович, займешь перелесок возле поляны.

— Всего-то? — ехидно ответил Бора и велел солдатам следовать за собой.

Они набрели на старую, мелкую траншею, полную снега, стали гнездиться в ней; Бора Валет вглядывался в валявшиеся на поляне трупы. Потом вылез из траншеи и не спеша, покуривая, пошел от одного трупа к другому; и здесь большинство было в подштанниках и рубахах, только оборванцы оставались в крестьянских гунях и штанах, с выпотрошенными пестрыми котомками — трупы, трупы. Смерзшаяся кровь. Смерзшиеся усы, пропитанные кровью. Затянутые льдом раны от шрапнели. Кое-кого уже присыпал снег. Из сугроба торчит голый синий зад. Изуродованные тела. Рассыпанные письма. Порванные фотографии. Веревка. Грязные тряпки. Возле убитых пустые сумки. Жалкая, ничтожная Австрия! И ты тоже грабишь мертвецов. Ворошишь трупы ради какой-нибудь тряпицы, куска галеты, табака. Эх, изгаженная Европа! Вы тоже натягиваете на себя вонючие окровавленные тряпки побитых сербских крестьян. Стервятники! Он остановился посредине поляны. Дважды выпустил струйку слюны. На весь мир.

Солдаты звали его. Он стоял к ним спиной. В перелеске гремел бой. Он не слышал, что ему кричали, не видел, как махали руками. Он стоял лицом к выстрелам: среди елок появилась пехотная цепь австрийцев, стрелявшая по нему. Он бросился в снег рядом с огромным покойником в исподней рубахе; голая грудь и окровавленная голова убитого служили ему прикрытием. Пули злобно трещали, шипели в снегу, дырявили мерзлый труп. Бора пытался зарыться, ковырял лед, разбивал его локтями и коленями: вокруг словно кружил осиный рой. Быть мертвым, застыть. Он дышал, прижав лицо к насту; затылок упирался в грудь заледеневшего трупа. Самому себе он казался скалой, торчащей посреди пустыни. Его взвод открыл ожесточенный огонь. Остановят ли неприятеля? Пули теперь вонзались не так близко от его головы, свистели выше. Бора приподнял голову, выглядывая из своего укрытия: австрийцы залегли под елками и стреляли. Кто первым пойдет в атаку? Будь жив Данило История, он бы не раздумывал. Бора стал считать австрийских солдат. Винтовок пятьдесят, пулемета нет. Чего ждет Евтич, знает ли он, где я? Вот глупая смерть, мама родная. Труп возле трупа. Пожалуй, им не хватит времени раздеть его донага. Если швабы не сделают этого, то свои сдерут и шинель, и обувь. Сербы. Труп перед ним дрогнул, дернулся. Целятся в меня, заметили. Он сунул голову в ледяное крошево, пытаясь зарыться в глубину. Сам себя хоронит. Он ненавидел себя. Презирал. Данило погиб как дурак, «геройски». А меня просверлят как идиота-некрофила. Какую же глупую надгробную, то есть надтрупную, беструпную, речь произнесет учитель! И попотеет, перечисляя мои достоинства. Стрельба утихла, прекратилась. Бора опять поднял голову, тяжелую, гадкую, приподнял над своим укрытием, над грудью покойника. Он не успел даже разглядеть швабов, лопнул винтовочный выстрел, просвистела пуля; он ударился лбом о ледяную корку. Стреляло несколько винтовок; его взвод ответил залпом. Больше он не осмеливался высовываться. Придется вот так, прикидываясь трупом, ждать своей пули. Или встать, чтоб тебя просверлили насквозь? Какую избрать смерть? Что менее глупо? С тех пор как он выучился читать, он сильнее всего ненавидел глупость и глупцов. Надо сделать то, что менее глупо. Ждать свою пулю. Ждать, уподобившись трупу. Не быть героем. Быть жертвой. Думать о галактике. О вращении Великого круга. Он не чувствовал его. Из упрямства я не могу верить даже в эту свою космогонию. Мелкая, жалкая выдумка. Стрельба по поляне опять прекратилась, зато усилилась в лесу. Полдень еще не наступил. Кто-то должен перейти в атаку. Он лежал на снегу и дрожал. Зубы стучали. Тело пронизывал холод. Увидят швабы, что он пока не стал трупом, и дадут по нему залп. Он напряг все силы, всю волю, чтобы замереть, сдержать стук зубов. Стынет, цепенеет тело. После гибели Данилы он не завел часы. Ночью они остановились. Хоть бы слышать их тиканье. Потянул руку к карману, он лежал прямо на них. Покопал пальцами снег, чтобы забраться в карман, нащупать часы. Начали стрелять: первых пуль он не услышал. Заметили, когда зашевелился? Но он заведет часы и будет их слушать. Пусть его так и убьют. Труп, который слушает часы.

Его взвод открыл огонь, противник теперь не стрелял. Бора завел часы и держал их в ладони, возле лица, у самого уха. Словно ожило сердце трупа. Зубы перестали стучать. Он услышал сигнал трубы, зовущий в атаку. Узнал трубача. Услышал «ура!», услышал стрельбу и поднял голову: противник ответил залпом, не отступая. Он повернулся к своим: взвод убегал, люди падали. Если мои еще поднимутся, я вскочу и брошусь к ним. Верно, глупо, но менее постыдно, чем вдыхать вонь мерзлого трупа и ждать смерти, притворяясь покойником. Он сунул часы в карман. Собирал силы и волю, чтобы сделать единственно возможное в этой галактике — совершить последнюю глупость. Броситься к своему взводу, через трупы, по оледенелой поляне.

16

Все донесения из дивизий говорили о победе: Кайафа занял Бачинац и остановился над Мионицей, нетерпеливый, злой оттого, что ему мешали преследовать противника; Васич занял Мален; Смилянич встал на Миловаце и с Гукоша двигался по долине Лига; Милич вышел на Медник, Вис и спустился на дорогу Гукош — Горня- Топлица. Первая армия, следовательно, стояла перед Колубарой и Валевом. Войска, подхваченные победоносным порывом, не могли остановиться в преследовании расстроенного противника. А Верховное командование сообщало, что Ужицкая группировка прорвала фронт и нависает над Ужице и Косеричем; Третья армия упорно теснила неприятеля к Нижнему Лигу и Колубаре; Вторая армия вступала в бой за Конатицу.

В штабе царили оживление и веселость победителей, у самых его дверей громко и непринужденно шутили адъютанты и вестовые. В кафе и на улицах Милановаца звучала песня; колонны измученных пленных солдат на дорогах становились все длиннее. Драгутин, подавая чай и яблоки, принося дрова, многозначительно покашливал — желал сообщить нечто важное. Кроме адъютанта Спасича, молчаливой тени, только он один, командующий армией, оставался угрюмым и озабоченным; и у него не находилось воли скрыть это. Мать часто говорила ему: «Тяжело тебе будет, сынок. Не умеешь ты радоваться. Страшно тебе чего-то, Живоин?» Печаль на ее маленьком, морщинистом лице; в глубоко сидящих голубых глазах сверкают слезы.

— Страшно мне, — шепнул он.

По прибытии в Мионицу, после искушений на рибницком мосту и особенно после поражения на Сувоборе и в ночь накануне наступления, он чувствовал постоянную озабоченность, зато ни разу, так ему казалось, не испытывал он такого малодушия, такого упадка сил и страха, как сейчас. Его ни на миг не отпускало зловещее предчувствие, какой-то страх перед победой. Пришла она, эта победа, и пришла много легче и быстрее, чем он предполагал во время затяжных приступов надежды и веры в себя.

Людские победы, он чувствовал это и понимал, по мере своей величины и своего значения, по мере жертв и вложенных в них страданий таят в себе свой закон справедливости — отмщение победителю. Свою дополнительную цену. Цену за боль и страдания сраженного. Наказание победителя за его радость. Какой же ценой Первая армия должна оплатить свой успех в сражении, хотя оно велось не во имя победы на поле брани и ратной славы, но ради самой жизни сербского народа? Чем будет он наказан за победу над генерал-фельдцегмейстером Оскаром Потиореком, которого уже славила Вена за его победу над Сербией?

Он давно неподвижно сидел за столом; лишь изредка шевелился, зажигая или туша сигарету, которую курил, словно приклеив ее к нижней губе. Ладони отрешенно лежали на столе; он смотрел в угрюмое, низкое небо, прислонившееся к окну.

Пока Потиорек проявлял только волю победителя и рассуждал, руководствуясь логикой сильного, он мог предвидеть его намерения. Но сейчас Оскар Потиорек рассуждает не только как командующий отступающей армии, командующий, фронт которого прорван, а армия деморализована и потому убивает в деревнях женщин, детей, стариков; волю Оскара Потиорека сейчас питает отмщение. Ибо он победитель, чья победа за три дня превратилась в поражение; он военачальник, которого сейчас должны терзать оскорбленное самолюбие, позор, отчаяние. Теперь предвидеть его намерения невозможно.

Утренние донесения из дивизий по опросу пленных были противоречивы: фельдфебель-далматинец утверждал, что они наголову разбиты и бегут так, что их не догнать до самой Савы, а капитан-австриец, командир батальона и кадровый офицер, говорил, что их неудача — лишь результат временной усталости и потерь в личном составе, на днях поступит пополнение и свежие армейские резервы и завтра-послезавтра начнется контрнаступление. В словах далматинца было больше любви к сербам и желания, чтоб они победили, чем доказательств поражения австрийцев; в заявлении австрийского капитана содержалась ненависть, угроза, надежда отомстить. Ни тому, ни другому верить нельзя.

Где сейчас наименьший риск? Он не боялся рисковать, покидая Сувоборский гребень и принимая решение перейти в наступление именно тогда, когда разгром Сербии видели близким и неминуемым все, кто делал свои выводы на основе лежащих на поверхности фактов. Почему же сейчас он опасается риска, когда большинство фактов и общее положение позволяют прийти к выводу, что победа Сербии неминуема и близка? Однако и прежние свои рискованные решения он принимал не только на основе видимых фактов и общего положения.

Куда двинуть армию? На запад, чтобы предупредить отступление Потиорека к Дрине, или отбросить его к Шабацу, к северо-востоку и северу? Что, если он всей армией спустится в долину Колубары, а Потиорек перейдет в контрнаступление?

Тяжело ступая, вошел Хаджич и принялся многословно пересказывать сообщения из дивизий, которые по-прежнему свидетельствовали о победе. Он решил было упрекнуть Хаджича в штабном оптимизме, но тот уже читал директиву Верховного командования, согласно которой Первой армии всем своим фронтом надлежало повернуть на запад.

И хотя этот приказ избавлял его от самой серьезной заботы, — армия сокращала фронт, уплотнялась, получала резерв, — он не испытал облегчения, неизвестность не уменьшалась. Чем убедительнее толковал Хаджич это решение Верховного командования, тем более неразумным казалось оно Мишичу. Чтобы побыть одному, он приказал Хаджичу немедленно начать подготовку к перемещению штаба армии в Больковцы.

После войны профессора академий станут куда более дальновидными военачальниками и лучшими стратегами, чем он. Все слушатели военных академий на экзаменах будут четко отвечать, что полагалось делать командующему Первой армией седьмого декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года.

Впервые за время наступления он написал свой самый короткий приказ командирам дивизий, совсем непохожий на все предыдущие: к каждому он обращался персонально. Потому что со вчерашнего дня их больше не соединяла телефонная связь: командиры ушли через Сувобор со своими дивизиями. Он требовал ответа сразу же по получении его депеши. А этого он давно не делал.

Он встал из-за стола, окоченевшее тело ныло, и медленно, с болью в костях подошел к окну, чтобы увидеть Рудник и Вуян в зимних сумерках.

17

Чем ближе Моравская дивизия подходила к Колубаре, спускаясь по гукошским склонам, тем более редкими и короткими становились стычки, а колонны пленных — длиннее, трофеи — обильнее, разнообразнее, все более незнакомые сербским солдатам. В конном эскадроне лишь Адам Катич, вероятно единственный, был грустным, беспокойным: угасала надежда, что у пленных и в трофеях окажется его конь или обнаружится штаб неприятельской дивизии, где, по его убеждению, только и мог находиться Драган. Вместо ошеломляющих трофеев и имущих пленных его эскадрону попадались толпы убогих и жалких оборванцев-стрелков, непонятные обозы с гигантского роста клячами, которые не могли выбраться из грязи и стояли неподвижно в канавах или, подобно рогатой скотине, лежали в подернутых ледяной коркой лужах. Кони же, которые, помимо обозных, становились добычей, лишь вызывали у него презрение к Австро-Венгерской империи.

Адаму ничуть не доставляло радости и удовлетворения то, что за пленение взвода неприятельских солдат на Раяце, за «проявленный героизм» его представили к награждению золотой медалью Обилича и производству в капралы, о чем сообщил перед строем эскадрона капитан Стошович. Он не ощущал в себе даже желания с ликующей ухмылкой глянуть в лицо офицеру-сладкоежке, подпоручику Томичу, который после Раяца избегал с ним встреч. Награда и производство не радовали Адама не только из-за Драгана, но и оттого, что в глубине души он не был убежден, что именно на Раяце он совершил нечто достойное золотой медали Обилича за храбрость; он считал, что по крайней мере в десяти боях с гораздо большим основанием заслужил награду, а никто из офицеров этого даже не заметил. Раздумывая, как об этом «проявленном героизме» он сможет рассказать деду и отцу, а может быть, Наталии и Вишне, он понимал, что если не соврет, то вызовет у них смех: как это он целую ночь на заснеженной поляне переворачивал, точно моравский бифштекс, толпу перепуганных пленных, объезжая вокруг них, сам куда более напуганный. Этой своей медалью он разве что может по носу щелкнуть Алексу Дачича, пусть парень побесится. Если они встретятся в этой жизни. А спросят его, за что получена награда, он скрывать не станет. Противно ему врать. И он не видел причины, почему бы ему врать об этом своем подвиге; в двадцать один год своей жизни он на веки вечные убедился: только ради женщины можно лгать.

Он гнал от себя все свои преровские воспоминания и в перерывах между боями вертелся возле пленных, выискивая боснийцев и хорватов, угощал табаком, хлебом, ракией, чтобы освободить их от страха и добиться ответа на вопрос:

— Не видел ли кто в последние дни очень красивого коня? Вороного.

— Именно красивый тебе и понадобился?

— Красивый, говорю. Такой красивый, что невозможно позабыть, раз увидев.

— Эх, братец мой! Столько красивых коней в императорской армии.

— Где ж ты видел этих красивых коней? Неужто они красивые?

— Было их сколько душе угодно, пока ливни не излились и пока не полезли мы в ваши горы. С тех пор человек перестал походить на человека и конь на коня.

— А сербского коня ты видел красивого? Вороного, с белой звездой во лбу и белыми бабками?

— Аллахом клянусь, такого не видал. Мы у вас только рогатую скотину брали.

Адам принимался рассказывать им, какой был Драган; пленные внимательно его слушали; только они-то, по правде говоря, и слушали его со вниманием, когда он толковал о своем утраченном коне. Потом появлялся командир, и тогда он угрюмо замолкал.

И опять, чуть выдавался случай, подходил он к новой партии пленных, вытаскивал кисет, подносил ракии, спрашивал: «Не попадался ли кому из вас, люди, красавец вороной? Белоногий, с большой белой звездой во лбу?»

Пленные переглядывались, отворачивались, не понимая; разве что хорваты да чехи спешили выложить, что знали. И даже более того. А он, убедившись, что они сочиняют уж вовсе без меры, отплевываясь, уходил. И с нетерпением ждал команды двигаться вперед, к Колубаре и Валеву. Самые большие надежды возлагал он на Валево: здесь штабы дивизий, полковники, генералы, здесь мог оказаться и Драган.

18

Едва генерал Мишич с оперативным отделом штаба армии в сопровождении конного взвода охраны покинул Гукош, как их догнал фельдъегерь с депешами Верховного командования. Не сходя с коня, возле опрокинутых фуражных упряжек, трупов лошадей и валявшихся в грязи патронов, генерал остановился, чтобы ознакомиться с этими сообщениями.

В приличествующих государю выражениях, осыпая похвалами, Верховный командующий престолонаследник Александр жаловал ему чин воеводы.

Мишич не сводил глаз с текста, сраженный внезапно опалившей слабостью. Ему казалось, причиной тому была не только радость; иное, неведомое ощущение возникло у него в душе, и нечто смутное, непонятное заполняло голову. «Страшно тебе чего-то, Живоин?» С самого начала своего пути слышал он голос матери. Поднял глаза: Бачинац исчезал, растворялся вдали между уходящими к Дрине горами.

— Прошу вас, господин воевода!

Улыбаясь, явно взволнованный фельдъегерь протягивал ему жезл воеводы, и волна восторга захлестнула дорогу, ограниченную с обеих сторон изгородью; кто-то из офицеров даже начал палить в воздух из револьвера. Этот восторг и выстрелы рассеяли мглу, затянувшую было его родные края, и вернули ему привычную сдержанность. Резко прозвучал его голос:

— Драгутин, прими это и сунь в ранец! — Он повернулся к офицерам — Не к добру, господа, когда Верховное командование спешит с наградами.

И погнал коня рысью по разбитой дороге, хранившей следы разгрома австрийцев; это была та самая дорога, по которой он с трудом пробирался на автомобиле сквозь толпы беженцев и солдат, чтобы в Мионице принять командование Первой армией. Теперь с гукошских склонов он видел иное.

Вывернулась Сербия, выжила, выгнулась в сторону Савы и Дрины, сбрасывая с Рудника, Сувобора и Малена Балканскую армию Австро-Венгерской империи, и армия эта убегала очертя голову перед все более редкими, но гневными, несущими возмездие выстрелами Первой армии; позади обеих армий воцарялась холодная, избитая тишина под низким, темным небом, которое вот-вот разразится снегом, чтобы похоронить погибших людей и скотину, заровнять окопы и воронки снарядов, засыпать дороги, по которым прошла война.

Медленно продвигался он по дороге, запруженной перевернутыми автомобилями, разбитыми повозками и экипажами, орудиями и снарядными ящиками, полевыми пекарнями, санитарными фургонами, заполненными людьми, мертвыми или умирающими. Медленно двигался он, минуя трупы солдат и лошадей, мимо брошенных винтовок и саперного снаряжения, разбитых ящиков с военными архивами. Он смотрел на все это, и тяжко было у него на душе. Настолько тяжко, что впервые за все время, что проезжал он этой дорогой, не испытал он желания остановиться под дикой грушей, где когда-то сдавал экзамен на капитанский чин, и оттуда бросить взгляд на Бачинац и на свое родное село Струганик.

А Бачинац, в шрамах, с разбитой вершиной, был исполнен усталости. Население сел Подгорины и Колубарской долины разбежалось от картечи и разрушительного артиллерийского огня; вывернутые наизнанку дома одиноко белели в сожженных сливовых садах. Колубара извивалась в месиве полей, растерзанная, точно уж, попавший под косу неумелого косца. От боев словно пострадал даже ветер; изгороди и межевые камни были неподвижны, как испокон веку стояли они на своих местах. И нигде не было птиц. Жадным оком искал он в небе или на полях хоть ворону.

Если сейчас не выпадет снег, люди не пройдут по этим дорогам; пока не зазеленеют сады и леса и свежая листва не украсит Сербию, тишина, оставшаяся после такой напасти, и днем и ночью будет для них одинаково страшна.

Навстречу попадались пожилые мужики, крестьянки и старики, собиравшие на дороге трофеи; они складывали в кучи винтовки и ящики с патронами и перевязочным материалом, рылись в перевернутых фурах. И делали это не спеша, в молчании. Не обращая внимания на него и его спутников.

В селах, где дома зияли темнотой проемов, разбитыми косяками дверей в окружении сгоревших заборов, ни собачьего лая, ни мычания коров, ни петушиного крика, в бездонной тишине судорожно, рывками бежит дорога, раздавленная ужасом ратного побоища. Ничто в мире не содержит в себе такой силы развала и бездумности, как охваченная страхом и чувством мести армия; ничто так не обезображивает землю, как убегающее войско. Кроме тишины, стелющейся перед ним, что для него еще победа?

В канавах, под изгородями лежали и сидели оборванные, грязные австро-венгерские пленные; свое оружие, всем напоказ, они побросали перед собою на дорогу. Когда приближался генерал со своей свитой, солдаты нехотя поднимались, повесив голову и опустив руки, а раненые лишь приоткрывали глаза, и все опять укладывались у изгороди, в сухой бурьян и лебеду.

За спиной, на фронте Третьей армии, разгоралась яростная артиллерийская дуэль; грохот орудий скатывался на затихшие позиции его армии. Остановились Штурм и Степа. Степа особенно опасно. Не могли идти вперед. А он позавчера не решился. Не хватало ему смелости рискнуть во имя великой победы. И Кайафу он лишал возможности завершить подвиг.

— Господин воевода, вот в этом самом садочке вы избавили меня от палок, — тихо, доверительно сказал Драгутин, вплотную подгоняя коня, так что коснулся коленом ноги Мишича.

Мишич молчал, хмурился, ощущая в душе новое незнакомое чувство, в котором не хотел признаваться даже самому себе: впервые к нему обращались, называя воеводой. Причем Драгутин. Может, это и хорошо, что именно Драгутин.

— Верно, Драгутин. Возле вон той сливы, за воронкой, стоял ты, когда я увидал тебя из машины.

— В первой же церкви, какую встретим, должен я поставить свечку за помин души своего командира.

— Того подпоручика, который злобно стегал тебя ремнем?

— Его самого, бедняги. Говорили, погиб на Раяце, три дня назад. От снаряда. Даже в землю опустить ничего не нашлось. А красивый был парень, прости его, господи.

Воевода Мишич похолодел: может быть, и на нем лежит вина за смерть юноши. Сам господь бог не разберет, в скольких смертях он повинен. Виновник и соучастник убиения.

— И от меня, Драгутин, поставь свечку за своего командира, — сказал он и задумался: какие же его распоряжения были ошибочными с тех пор, как он принял командование Первой армией? По какому приказу гибли его солдаты без нужды и необходимости?

Перед глазами у него смешались разбитые фуры, перевернутый автомобиль и три телеги, битком набитые трупами австрийцев. Остановиться бы, присесть в сторонке и вспомнить все бои, которые не нужно было вести.

Впереди затор: крестьянка средних лет с винтовкой за спиной стояла перед толпой растерянных, жалких безоружных австрийцев.

— Вот они вам, эти… вояки, делайте с ними, что хотите, — говорила она, обращаясь к Хаджичу.

— Как же это ты сумела захватить столько швабов? — спросил тот.

— Я их не захватила, господин офицер. Сами вылезли утром откуда-то, нагрянули ко мне во двор и стали ружьями своими грозить, дескать, отведи их в Мионицу. В сербский штаб. Вот этот страховидный чуть разумеет по-нашему. Что мне было делать? Мужик у меня в четырнадцатом полку, если цел еще. А ребята от швабов Побежали на Сувобор, не знаю, живы ли. Свекра моего офицер ихний за два дня до вашего прихода пристрелил из револьвера, точно овцу паршивую уложил. Вот и пришлось мне в Мионицу их вести. Вас увидали, побросали винтовки, так и вышло, будто я их захватила.

— Да ты, сестра, в самом деле их захватила! — весело ответил Хаджич.

— К чему мне их было захватывать, накажи их господь! Убирались бы из Сербии поскорей, глаза б мои их не видели. Нате вам ружьище, мне домой пора.

Женщина положила винтовку в канаву, перелезла через изгородь и полями пошла к селу. Пленные стояли в грязи, таращились на офицеров.

— Пусть убираются к черту! Идут куда знают. Едем дальше, Хаджич, — резко произнес Мишич и пришпорил коня, чтобы поскорее миновать этих людей.

В Мионице они остановились перед корчмой, той, где он принял от генерала Бойовича командование Первой армией. Какие-то пожилые мужики вышли из дома, сбросили шляпы и лохматые шапки, громко и восторженно закричали:

— Слава и честь сербской армии! Да здравствует Живоин Мишич!

Молча он отвечал им воинским приветствием, вспоминая, как шел на скрученных судорогой ногах от автомобиля престолонаследника к порогу корчмы, заполненной штатскими, ругавшими за отступление генерала Бойовича.

— Нет, не сюда. Давайте в другую корчму. В общину. — И повернул к мосту через Рибницу, где выиграл первый бой за свою армию, бой против хаоса, когда сумел отделить страх беженцев от страха солдат, когда положил начало порядку посреди всеобщей неразберихи. Никогда прежде не было перед ним более крутого пути, чем на этом ровном участке от корчмы до моста и по дороге от Рудника до Мионицы.

Из дворов выходили женщины, дети, старики, здоровались с ним, что-то ему кричали; он не слыхал их за грохотом той ожившей канонады у Бреждья, блеяния овец и мычания скота за Рибницей, криков и брани перед забитым людьми мостом — а ведь всего двадцать четыре дня назад. Мороз продирал по коже даже от воспоминаний, как двигался он узкой расселиной между людьми, в воронке, образовавшейся и ширившейся перед ним; вместе со Спасичем и Драгутином он должен был пройти опустевшим мостом над ревущей рекой и построить войска на берегу, под дождем, в сгущавшихся сумерках, посреди капустного поля. Что было бы сейчас, если б Драгутин заиграл на своей дудке? Каменный мост гудел под копытами лошадей, тело Мишича колотилось в седле. Заиграть Драгутину? Он взглянул на солдата: задумался о чем-то, а лицо грустное. Помнит ли он, как играл тогда и отчаявшиеся солдаты стреляли в него из темноты?

— Сильно испугался, Драгутин, помнишь, когда в тебя стреляли ночью, а ты играл на дудке?

— Нет, господин воевода, не очень. Не боялся я. Такой уж у меня день выпал.

— Однако мог играть.

— Не знаю, ей-богу, не знаю, что со мной было. Теперь перед вами вроде и стыдно, что играл посреди тогдашней беды. Не знаю, что со мной было.

Воевода Мишич повторял про себя его слова: «Не знаю, что со мной было». Может, это и есть настоящее. Я тоже не знаю, что со мной было. В одиночку противостоять такому ужасу, такому отчаянию.

На берегу мутной Рибницы, на капустном поле, там, где из бежавшей очертя голову толпы он создавал и выстраивал батальон, из хаоса созидал порядок, лежали трупы: женщины, мальчишки, простоволосые старики. Меховые шапки надеты на деревья. Забавлялись убийцы или хотели запугать прохожих? Он придержал коня. И все остановились.

— Как будто поймали за кражей капусты в придворном огороде Франца Иосифа! — гневно произнес кто-то из офицеров.

Он поехал дальше, не хотел, чтобы разговор за спиной продолжался. Из дворов выбегали женщины в черном, ребятишки, старики, кричали вразнобой:

— Да здравствует сербская армия! Да здравствуют наши освободители! — а узнав его: — Да здравствует генерал Живоин Мишич!

Он собирался улыбкой им отвечать. Однако на домах, под крышами, свисали черные флаги. И как будто не было ни одного дома без такого флага. Отвечал приветствием, козырял, с трудом держась в седле — сказалась долгая езда и внезапно охватившая слабость.

В приказе по армии на завтрашний день он скажет: гоните их без остановки до Дрины и Савы. Гоните до последнего дыхания. Жестоко покарайте австрийскую карательную экспедицию. Покарайте их за то, что они пришли карать нас за нашу решимость жить.

Люди выбегали на дорогу; мужчины несли кружки с ракией, женщины в фартуках — хлеб, яблоки и чернослив. Узнав его, выкрикивали его имя.

Покарайте их, но справедливо. Победа, лишенная справедливости, не победа. Кто умеет только ненавидеть, не может быть справедлив. А можно ли и каким образом в эти дни быть справедливым?

Он проезжал мимо двора, где несколько человек окружали некрашеный гроб с покойником; надрывно голосили женщины, детишки словно прилипли к стене дома, и один-единственный мужчина склонился у изголовья, держа в руках свечу.

Как быть справедливым после стольких смертей?

Он едва дождался, когда можно было спешиться перед зданием общины.

Старики целовали офицеров, их лошадей, взволнованно, давясь рыданиями, выкрикивали его имя, здороваясь, долго не выпускали руку; ребятишки сбегались, норовили прикоснуться к его генеральской шинели. Полагалось бы что-нибудь им сказать, но у него не находилось нужных слов. Все, что приходило в голову, казалось ненастоящим, и он торопливо вошел в дом. Вонь испражнений в коридоре с кирпичным полом ударила в нос, заставив остановиться.

— И на это вас хватило, — вслух произнес он.

С улицы люди кричали, чтоб он подождал, пока вымоют здание. Не надеялись, что наши так скоро придут в общину; председатель скрылся перед самым вступлением швабов, глашатая убили в тот день, когда он не захотел или не сумел громогласно объявить на улицах города приказ австрийского коменданта.

Он вошел в первую комнату и опустился на скамью, прежде, до войны, здесь ожидали тяжебщики и просители. На канцелярском столе, за которым, вероятно, восседал председатель общины, валялись консервные банки, обрывки газет, стояла полная бутылка. Адъютант Спасич проворно подставил стул; Мишич отмахнулся.

— Здесь тоже люди сидели, — произнес он, чувствуя себя униженным и глядя на синие подштанники, рваные белые носки в углу на соломе рядом с разломанной рамой портрета короля Петра. Драгутин быстро собрал все и вынес.

Мишич посмотрел на часы: три пополудни. Он мог бы до сумерек попасть в Струганик, домой. Поглядеть, что осталось и кто уцелел из его большого семейства. Но сперва на могилу матери. Будь она жива, не обрадовалась бы она сегодня сыну-воеводе. Нет. Глаза бы наполнились слезами, губы сжались в молчании.

— Сколько мы здесь задержимся, господин генерал? Простите, господин воевода.

— Я пока не решил, Хаджич. Немного передохнем. Пожалуйста, распорядитесь, чтоб поскорее похоронили этих убитых возле моста.

Оставшись один, он закурил. Перед зданием общины усиливался радостный гул голосов. Слышалось его имя. Его хотели видеть. В его честь подняла трезвон мионицкая церковь. Он хорошо знал светлый, певучий голос колокола мионицкой церкви, слушал его с Бачинаца по воскресеньям и праздникам. Прислонившись к стене, зажмурился: сегодня в Валево не попасть. Прямо отсюда на могилу матери. Чтобы в сумерках помолчать возле надгробного камня, невысокого, согбенного, какой была она сама в жизни. Положить ладони на могильный холмик, потонувший в траве.

19

Иван Катич без очков стоял возле Алексы Дачича в середине цепи своего взвода у обочины проселочной дороги и вглядывался в туманность голого поля, по которому вдоль черного горизонта тянулось продолговатое темное пятно.

— Где они сейчас, Алекса?

— На винтовочный выстрел от нас. Вот сейчас через какие-то изгороди перелезают.

— Сколько их?

— Наших человек, должно быть, около ста. А швабов не знаю… Наверное, тоже с сотню будет.

Иван прижался к дереву и сквозь тонкое плетево изгороди напряженно всматривался в колышущуюся пелену мрака, которая то уплотнялась, то распадалась в серости неба, темных пятнах деревьев, изгородей, нагромождений камней. Все было как во сне. Поле вроде бы как поле, а вроде и нет. Страх словно бы не настоящий страх; боль в голове, во лбу точно не настоящая боль. И день не такой, как все прежние, запомнившийся…

Потому что у этого дня не было рассвета; ночь за собою увела зарю и свет, оставив полную корчму убитых австрийцев и сербов, конские трупы во дворе, мертвых девушек, женщин, детей в канавах. Собственно говоря, у него ночь разделилась на части; первая — до потери очков при атаке на штаб какой-то альпийской дивизии, обоз и госпиталь — жуткая рукопашная схватка, штыками и прикладами в темноте, погоня за штабными офицерами, которые пытались укрыться среди раненых, стреляли на любой голос и стон. Мутный, обжигающий вихрь чем-то хватил его по черепу, стекла взорвались, как фугасные снаряды, и все разом потухло и смолкло. Когда он почувствовал влагу на лице и увидел зажженные лампы, выяснилось, что его держит на руках Алекса Дачич и, ругаясь с кем-то, укладывает на школьную скамью. Он различил освещенную классную доску и возле нее учителя в мундире австрийского офицера: что за сон! В классе ужасно шумели, как бывает перед каникулами…

— Подними голову, чтоб перевязать, — будил его Алекса Дачич. — Ну-ка давай, взводный. Долбанул тебя кто-то прикладом.

— Где очки? — Иван застонал и вскочил прежде, чем успел поднести руки к лицу. — Где мои очки? — Он стоял между партами, Алекса с лампой в руке глядел на него и негромко ругался; шум в классе мгновенно утих. Австрийский офицер стоял, прислонившись к доске. — Где мои очки? — Иван схватил Алексу за грудь. Его голоса он не слышал, но кто-то из солдат охнул:

— Господи, помилуй! Взводный очки потерял!

Он провел ладонями по лицу, проверяя, и долго держал на глазах. И не мог даже заплакать от такой беды. Когда он отнял ладони от лица, у стены возле классной доски стояли австрийские офицеры: он не различал их физиономий, но у самого длинного были очки. Он смотрел на этого счастливого человека, и кто-то из солдат подошел к счастливцу и очень осторожно, нежным движением, как мама в том сновидении, снял очки и протянул их Ивану:

— Погляди, взводный, может, подойдут тебе швабские?

Неужели он лишит человека очков?

— Не подходят, — не раздумывая, ответил он, удивляясь равнодушию австрийского офицера, у которого сняли очки.

Он сел на скамью и стал смотреть на освещенную фонарем классную доску. Вспомнил об Иванке Илич, но без печали, словно грезя; припоминал примеры по математике в ее тетрадке, за которой она так и не пришла. Солдаты перешептывались, карауля пленных офицеров. Алекса, сгорбившись, как самый слабый ученик в классе, сидел на последней скамье. Может быть, это сон? Он хлопнул ладонью по скамье, и ему захотелось приказать господам офицерам, торчащим возле классной доски: берите мел, тряпку и пишите:

х^2+у^2-х=4

х+у=1…

— А что сейчас происходит, Алекса?

— Народ зашевелился, заметили нас. Бежать собираются. Швабы их встречают штыками! Никому уйти не удается. Крики слышишь?

— Слышу. И германские команды.

…День уже вошел в полную силу, когда Алекса вывел его из класса и поставил под каким-то деревом рассматривать темные бугорки, рассыпанные вокруг школы. Вернулся он с кувшином.

— Слушай, взводный, даю слово, до Дрины я найду тебе очки. Не вернуться мне живым в Прерово, если не раздобуду тебе очки. А пока умойся. Ты весь в крови. Тебя что, прикладом по лбу хватили?

— Понятия не имею! — Он умылся, лоб сильно болел. Потом оглядел школьный двор. Темные бугорки оказались телами убитых австрийцев. Услышав чьи-то крики, пошел на них, надеясь разыскать Савву Марина, день-то как-никак запестрел по лощинам. Подошел поближе: убитые женщины и девушки, паренек возле двери.

— Когда они это сделали? — громко спросил он, и, должно быть, какая-то старушка, опиравшаяся на изгородь, ответила ему:

— Вечером, перед самым вашим приходом.

— За что?

— Сила и зло, сынок, под одной шапкой ходят.

Ему захотелось увидеть лицо этой женщины, и он шагнул к ней, но она почему-то заспешила прочь по дороге. Тогда и он прислонился к изгороди; из перемешавшейся толпы солдат обеих воюющих сторон услышал крик Саввы Марина:

— Я не разрешаю снимать с пленных башмаки и шинели! Только одеяла и палатки брать!

— А нам, взводный, босиком идти до самой Дрины?

— Как же иначе? Босыми шагайте по своей земле за свою свободу!

— Они наших людей губят. Вон полный овраг убиенных. Разграбили все. Такое село, а горсти муки не сыскать!

— Слушай, Степан. Я хочу, чтоб кому-нибудь из этих швабов стало стыдно перед нами! Стыдно оттого, что они сами себя не уважают. И чтоб они раскаялись в своих преступлениях. Мы серьезные люди, братец ты мой!

— Мы слепые люди, Савва Марин! — крикнул Иван снизу и пошел обратно к школе, позвав Алексу Дачича. — Слушай, Алекса, ты не побудешь возле меня, пока отец очки пришлет?

— Как же иначе, взводный. Мы ведь с тобой преровцы! Соседи!

Он онемел от этих слов: побеждена Австро-Венгрия, наступает мир. К горлу подпирали значительные слова и глубокие мысли о людской природе. Он мог доверить их только своей тетрадке, но тут появился связной командира роты и повел их в дом.

— Видишь ли ты настолько, чтоб командовать взводом, Катич?

— Вижу.

— Тогда немедленно выходи со своими на околицу. Из соседней деревни на нас двинулся батальон противника. Хотят штаб взять.

…Иван Катич вглядывался в темные уплотнения, которые шевелились, ругались, кричали: «Vorwärts! Vorwärts![77]»

— А что сейчас происходит, Алекса?

— Ребятишки озираются, убегать хотят. Слышите, как орут?

— Как далеко они, Алекса?

— Шагов двести, не больше.

— Без моей команды не стрелять! — крикнул Иван и тихонько спросил — Так, Алекса?

— Как же по своим бить? Ребятишки же. Если б хоть бабы и старики старые были.

Женщины кричали, голосили на рубеже его зрения.

— Что там делается, Алекса?

— Швабы хватают женщин, заставляют идти впереди себя..

— Головы видно, если по головам целиться будем?

— Как же ты ему в голову прицелишься, если он согнулся и прячется за бабой?

— Ребятишек сейчас бьют, да?

— Бьют. Каждый схватил по одному и гонит, как барана, перед собой. А ребята нас увидали. И бабы. Потому и кричат.

— А почему швабы стреляют?

— Позади два офицера идут и палят из револьвера. Вон германец аж на руки взял ребенка. Ох, Катич, что ж такое сегодня будет?

— Чего ждете, дети? Стреляйте!

— Это кто крикнул, Алекса?

— Старик какой-то. Бедняга. А тот его прикладом!

— Бей в этого шваба. Целься поточней.

— Как же мне в него бить, если на эту пулю я двух баб насажу?

— Что делать, взводный? Давай назад, взводный! Как стрелять в своих? — кричали солдаты.

Вопли и стоны, чужеязычная брань приближались.

— Подпустим поближе и в штыки! — Иван принял решение.

Придавленное небом поле совсем потемнело от криков.

— Чего ждешь, сербское воинство! Бей, хоть бы нас всех перебьешь!

— Тот же старик, Алекса?

— Тот самый. А какая-то тетка смеется. Спятила, должно быть. Вон посередке, в белом платке. Ребята ладошками глаза прикрывают. А солдаты за ними прячутся. Уходить, Иван?

— Сыны наши, сербы, стреляйте!

— Слушай, Алекса, я с первым отделением обойду их сбоку. А ты огня не открывай, пока я не окажусь у них за спиной.

— Поздно, взводный.

— Ничего не поздно. Первое отделение, за мной!

— Я пойду. Ты не видишь ничего.

— Вижу. Вижу все, Алекса!

Иван с несколькими солдатами побежал вдоль придорожной канавы.

Алекса Дачич матерился, охваченный отчаянием, не зная, как поступить. Взял на мушку офицера, чуть приотставшего от цепи и толпы крестьян. А те вдруг замолчали. Две армии целились друг в друга поверх голов женщин, детей, стариков; целились, однако огня не открывали. Алекса решился:

— Эй, швабы! Возвращайтесь туда, откуда пришли! Даю вам честное слово, стрелять не будем!

Солдаты противника остановились. Молчали. И деревенские молчат, стоя в пятидесяти шагах под дулами сербских винтовок.

Алекса выглядывал, где сейчас Иван Катич. Не видел его. Смотрел на толпу: между голов женщин и стариков торчали штыки германских винтовок. Начнут огонь, придется отвечать. Перебьем своих.

— Вы слышите меня, швабы! — крикнул он опять. — Если вам неохота возвращаться туда, откуда вышли, тогда мы уйдем! Поклянитесь своим императором, что не станете стрелять, пока мы в село не уйдем!

Противник молчал. И народ молчал. Вылетела откуда-то сорока, встрепенулась, взмыла кверху: отделение Ивана издалека заходило в тыл неприятельскому батальону. Алекса держал на мушке офицера.

— Ура! — закричали солдаты Ивана.

Противник смешался, крестьяне заголосили, метнулись вперед к Алексе, кинулись наземь, Алекса выстрелил в офицера, но в сутолоке не сумел определить, попал ли. И повел своих людей в атаку. На поле началось кровопролитие.

Подоспел взвод Саввы Марича, примчался эскадрон сербских кавалеристов, швабов погнали по открытому полю, брали в плен, убивали. Еще засветло сербы вступили в село, откуда противник согнал жителей, чтобы прикрыть свое наступление.

Тишина одновременно с сумерками упала на опустошенные дома и усталое войско.

— Где взводный? — испуганно кричал Алекса Дачич. — Где Иван Катич, солнца вам в жизни не видать?! — И метался от дома к дому, от солдата к солдату. — Когда вы его последний раз видели? Где ты его видел?

Солдаты пожимали плечами, молчали, не знали, когда исчез Катич. Убитым его никто не видел. Кто-то сказал, будто он вбежал за тремя швабами в загон. Больше его не видели.

Алекса Дачич с солдатами пошел к загону. Темно. Звал Ивана. Тишина.

— Иван! Взводный! — кричали солдаты.

Взявшись за руки, они медленно шли на ощупь, спотыкаясь о кусты, звали, слушали. Не раз обошли огороженное пространство. И остановились у изгороди. Тишина.

Алекса Дачич чуть отошел в сторону, сразу погрузившись во мрак. И громко зарыдал.

20

На рассвете Алекса Дачич опять пришел в загон искать Ивана. И в зарослях, перед кустами, обнаружил его ранец. Находка эта не вызвала у него радости. Присев на пенек, он долго держал ранец на коленях, пытаясь догадаться, почему его спрятали. Совершенно очевидно, он не был брошен. Алекса раскрыл его: вместе с нижним бельем и рубахой, куском мыла и черносливинами там лежала тоненькая тетрадка, в которую, Алекса часто видел, Иван что-то записывал, подолгу сидя один. Начал читать с третьей страницы, не разбирая, опуская некоторые слова:

Мы молча идем горами к полю боя и слушаем гул и рев сражения.

А гул существует во мне, поле боя существует и внутри меня. Здесь, в душе, в стволе воли, решится почти все, до чего мне есть дело.

Это проверка нашего духа: «Пусть будет то, чего быть не может». Нутром я чувствую, что это не только лозунг нашего патриотического восторга. «Пусть будет то, чего быть не может» — это условие нашего существования. Жуткая цена! Фатальность нашей судьбы. Какая-то космическая несправедливость, от которой трепещут и старятся сувоборские буки.

В этой нашей войне решается вопрос не только о Сербии, о свободе, объединении южных славян. Под вопросом человеческие, а не государственные границы. Испытанию, искушению подвергается человек как таковой, без всяких одежд. Будем мы разгромлены, судьба человека на земле неминуемо примет иное течение.

Мы прячем глаза друг от друга. Не смеем взглянуть на самих себя.

*

Я погибну. Только бы не в голову. Мне ужасно жаль головы. Неважно, что она уже не невинна.

*

Если я переживу войну, клянусь никогда не произносить слово «счастье». Благо Богдану, он страдает и из-за девушки, Наталии.

*

В сочельник, я учился тогда в седьмом классе, отец спросил:

«Иван, ты веришь в бога?»

Я выпалил не задумываясь:

«Не верю».

«А ты в этом твердо убежден?»

«Да».

«И все-таки подумай как следует».

«Ты предлагаешь мне стать верующим?»

«Я не предлагаю. Но я считаю, что бог — первая главная проблема в молодости. Ее нужно решать без чужой помощи. Человек должен сперва определиться по отношению к богу, а затем к миру людей».

Я не послушал и не понял отца. И, читая Паскаля, не принял бога, которого, по нему, чувствует сердце, а не разум. Теперь, ожидая атаку швабов, я воистину чувствую в сердце и возле диафрагмы бога. Но это бог всех трусов. Не хочу его в страхе! Какая может быть связь между богом и германскими снарядами и пулями?

*

Ждем приказа атакой вернуть голую, заснеженную гору. Смотрю на своих солдат: сколько нас погибнет ради этой безымянной горы и нагромождений камня? Неужели именно эта голая гора — родина? Все эти склоны, скаты, лощины — наша родина?

Похоже, и командир батальона майор Гаврило Станковий раздумывает об этом. Ждем приказа, чтобы ринуться на погибель.

Выдержу.

*

Я вспоминаю, папа, о периоде твоей долгой депрессии, которая обеспокоила маму и напугала нас с Миленой. «Тебя опять обругали в газетах?» — собравшись с духом, решился я спросить тебя после ужина, за которым мы все четверо молчали. Когда мы остались вдвоем, ты мне, между прочим, сказал, что любовь к людям открыто и свободно могут выражать только поэты.

Не помню, что я ответил, но знаю, что был удивлен твоими словами. А ты добавил: «Потому что люди от поэтов ничего не требуют, а те ничем не рискуют в этой своей любви. Когда ты, сынок, ощущаешь потребность делать людям добро, ты делаешь это из чувства долга. Поскольку долг позволяет существовать твоей гордости и обеспечивает уважение к самому себе». Ты сказал мне правду.

Война — это атака на человека со всех сторон!

*

Нас разгромила германская артиллерия. Разбила обоз и лазарет, разметала наш батальон. Разрыла наши поля и нивы, раскрошила сливовые сады и леса.

У нас нет снарядов, чтобы отплатить.

Богдан в отчаянии мне сказал: «Любое неравноправие, даже в возможности убивать, унижает человека».

Я с этим согласен. Я все больше соглашаюсь с социалистами. Кроме их веры в будущее. В этом их храме я никогда не буду прихожанином.

*

До тех пор пока убивают, все равно по какой причине, люди не заслуживают уважения. Трусы мне противны, но и храбрецы не восхищают.

*

Мати, почему ты не обучила меня голодать? Неужели что-то было для тебя важнее в моем будущем, чем эта наука?

*

Смерзшийся мозг человека.

Мертвый солдат с расколотым черепом. Не знаю, чем можно так расколоть череп, чтобы открылись розоватые заледеневшие мозги?

Война — это раскалывание черепов. Растрата мозгов.

У меня, помнится, было когда-то намерение защитить в Сорбонне диссертацию о Свете.

*

После войны будет еще больше злых людей. Непорядочные станут еще более непорядочными. А несчастные — еще более несчастными. Поскольку любой человеческой возможности и потребности творить зло и любой нашей муке и печали война добавляет причину и право, они возвеличиваются и становятся неистребимыми. Нам следовало бы беспокоиться не только о том, как пережить войну, но и о том, как, злые и несчастные, будем мы жить и существовать после войны. Но воители не могут думать. Война им не позволяет.

Если б я не выдержал все это, как бы я потом жил?

*

Богдан сегодня ночью шепотом у меня спросил:

«Веришь ли ты по-прежнему тому философу, который считает, будто самые негромкие слова приносят бури, а мысли, приходящие ногами голубя, правят миром?»

Я ответил:

«Понимаю, что это ложь, но хочу в это верить. Пока хочу».

*

Мы с Богданом все меньше разговариваем. Не решаемся говорить о том, о чем в Скопле шептались целыми ночами.

Мы болеем войною, как болеем чумой, холерой или другими подобными смертоносными болезнями. Мы постепенно заражаемся жестокостью и убийством. И прикрываемся молчанием.

Выживший станет больным, калекой, безумцем. Европа станет неоглядной больничной палатой и лечебницей для умалишенных, где выжившие будут топить в сортирах своих лекарей. И те, что родятся после войны, по мере роста и готовности к мобилизации и службе в армии будут делать все, чтобы заболеть, сойти с ума, дабы медицинские комиссии признали их непригодными к службе. Люди будут счастливы оттого, что они больны и искалечены. Это единственное будущее, в которое я сейчас могу верить.

Об этом вчера вечером я говорил Богдану, когда мы, отступая, под австрийскими снарядами продирались оврагами. А Богдан молчал. Он молчал так, будто решил умереть.

*

По пояс в снегу я прислонился к дереву. Мороз не позволяет спать. Отдать жизнь за сон.

…Умереть, уснуть. — Уснуть!

И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность:

какие сны приснятся в смертном сне,

когда мы сбросим этот бренный шум…[78]

Кажется, так говорил тот самый разумный принц, которого терзал зов мщения за отца? А что бы сказал сей шекспировский принц, если б провел ночь в снегу на Сувоборе?

Мама, сегодня утром я видел вошь! Я поймал ее у себя на шее. У меня их множество. Но, поскольку мы мало спим, они мне не очень мешают. Только противно. Я не могу убивать вшей, хотя бы они обглодали меня до костей.

*

Как же наивна и безумна была та наша увлеченность войной, которой мы собирались отомстить за Косово, освободить и объединить сербство и всех южных славян. Как же никому не пришло в голову сказать и написать о том, что это освобождение и объединение может произойти только со вшами, в голоде, в бессоннице, с отмороженными пальцами и ушами?

Мы жонглировали словесами о каких-то штурмах, героической гибели, сербской крови, славной кончине. Нас обманывали отцы и матери, учителя и поэты. Мы сами себя обманывали фатально и глупо. Таковы были наши военные приготовления. Однако они оказались недостаточными даже для одной-единственной атаки, для нескольких минут пребывания под неприятельским огнем.

*

Жуткий страх охватывает меня от собственных мыслей. Мама, если б ты знала, как опасно то, что таится у меня в голове.

*

Предатель — единственное человеческое существо, которое нужно ненавидеть. Но лишь после войны, то есть если сам не станешь предателем. Какая метель! Описания такой нет ни в одном романе. Может быть, ею окончится война.

*

С тех пор как я себя помню, я был недоволен собой. Сейчас этого нет! Сейчас эти причины из мирного времени лишены для меня смысла. Я стыжусь их. Я в самом деле не знаю больше, что я такое. Но знаю, что должен выдержать до конца.

*

Что есть человеческое достоинство? Неужели в ненависти, независимо от причин, можно быть исполненным достоинства?

*

«Сила — владычица мира, а вовсе не мысль». Верно!

*

Мокрый снег медленно заносит трупы возле меня. Не могу поверить, что мертвецы сами себе не противны.

Хаос в наших солдатских душах. Мы пока держимся на тоненькой ниточке своей веры. Человек — это чудо веры. И чудовище веры!

*

Целую ночь я думал о самоубийстве. Не вижу иного средства, чтобы освободиться от мук, страха, холода. Рассвело, вероятно, у меня отвалятся отмороженные уши и пальцы на ногах, а мне не хватает силы сделать самое легкое для окончания своей войны. И ради своего спасения. Стоики, рекомендовавшие самоубийство как средство избавления от страданий, если не были подлецами, не имели понятия о том, что такое страдание. Не существует страдания, которое желало бы, чтобы им одним все завершилось. Не существует! Это самое большое мое открытие на земле.

*

За свободу сражаются генералы, правительство, тылы. Мы здесь, на позициях, воюем за хлеб, теплое помещение и сон. Мы погибаем потому, что не можем делать ничего другого. Мы погибаем, поскольку это все-таки самое легкое.

*

Страдание порождает упрямство. Несомненно, существует сербское упрямство. А это качество, которое и слабым, и трусам придает силы. И величия!

*

Вечером тяжело ранило Богдана Драговича. Его куда-то унесли. Меня охватил страх, какого не приходилось до сих пор испытывать. Ночью я долго плакал. Оплакивал Богдана, а еще больше самого себя. Знай я, в какую сторону податься, до утра бы убежал отсюда. Ночь я провел как дезертир. День занялся такой серый, что никто не видит моих глаз и не увидит мою дезертирскую душу.

Отец, оставляю тебе завет: Савве Марину и Алексе Дачичу обязан ты моей жизнью после 26 ноября 1914 года.

Минувшей ночью солдаты убили ротного командира Луку Бога за то, что он поклялся не отдавать больше приказаний об отходе. Преступление ли это?

Вчера ранен командир батальона майор Гаврило Станкович. Это офицер, который своей жизнью оправдывал существование самого гнусного, что воплощает собой армия. Он неотделимо походил на человека, всецело заслуживающего уважения. Я не убежал из окопов только потому, что мне было стыдно перед ним, раненым.

*

Люди делают меня злым. Люди превратят меня в лжеца.

Не петляй! Это значит: ты создан, чтобы быть таким! Отчаяние сделает меня искренним.

*

Колонна исчезает в тумане, в снегу, в темноте. Тишина. Время остановилось. Я завидую деревьям. Клянусь мамой, я выдержу!

*

К чему все, чем я был, что я есть?

Родители мои, зачем вы меня породили? — спрашиваю я вас с Сувобора. В вас, таких добрых и разумных, откуда взялось столько равнодушия, чтобы меня создать?

*

«Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего»[79].

Меня пока не ранило, однако даже сегодня ночью я не верил, будто смертельно раненного Болконского мучает истина жизни. На войне мучает одна бесконечная печаль. Мрачная, очень мрачная.

*

Мы лежали в снегу у подножия длинного и голого склона. Выше нас — мадьяры и их костры, Луна иногда размывала тучи и освещала заснеженные горы. Тогда я смотрел в небо и вспоминал то небо и те тучи, которые видел раненый Болконский.

Потом мы бежали по глубокому, обледенелому снегу и стреляли.

Глухо падали убитые. Крики и стоны солдат обеих армий звучали одинаково. С одинаковой болью.

Мы убивали друг друга, но без ненависти. Убивали из страха. Пока не устали и не свалились на снег. Солдаты двух армий лежали на обледенелом снегу в лунном свете, сохраняя между собою прежнее расстояние. Освобождали место для смерти. Услыхав друг друга, стреляли- опять и стонали. Когда луна исчезала в облаках, становилось легче. И опять бросались друг на друга с криками и стонами. Луна ярко освещала нас, мы отчетливо видели лица друг друга и изумлялись. Спрятаться бы, зарыться в снег.

*

И по всем книгам, что я любил, бьет шрапнель. Ранены все великие мысли и все те справедливые и прекрасные слова, которые я учил наизусть. Я калека внутри самого себя.

*

Когда человек способен убивать, убивать безразлично во имя чего, у него не может быть истинных причин испытывать какие-либо муки совести.

Если мы можем убивать человека, какое значение имеют для нас истины?

Только что, сдается мне, я убил человека.

*

Фельдфебели — творцы национальной славы. Фельдфебели — творцы истории. Фельдфебели. — творцы национальной идеологии. Фельдфебели — философы нации. Фельдфебели — поэты нации. Фельдфебели — учителя нации. Нация опирается на фельдфебелей. И на учителей. Учителя учат нас лгать об отечестве, фельдфебели заставляют нас погибать за него.

Я тоже фельдфебель, но бесталанный. Учителем, само собой разумеется, я не стану. Как и отцом. Со мною, следовательно, погибает некое отечество. Пусть.

*

Сегодня я испытал незнакомую удовлетворенность собой. Без приказа ротного, словно повинуясь какому-то капризу, я вышел из окопов, велел взводу примкнуть штыки и повел его по склону, где с вечера окопался противник. Я разогнал его, как кур, а у нас всего двоих легко ранило. Мы захватили пулемет и десяток коробок с консервами и галетами. Почти целый час наслаждались своим триумфом.

*

Смеркается, и бой нашего полка утихает, я сижу под деревом, на снегу, и спрашиваю себя: с каких пор я существую?

Должно быть, я существую с того момента, когда впервые обжегся о папину сигарету. И событие это не случайно, и я не случайно считаю его своим началом. Потому что тогда я в самом деле осознал данность: не все можно брать в руки. Тот огонек сигареты оставил в моей голове понятие: боль подстерегает нас во всем окружающем.

А когда я удивился, почему так страшно грызутся собаки, случайно оказавшиеся перед нашим домом, тогда у меня родилось предчувствие, что жизнь есть нечто весьма опасное.

А потом, вплоть до сегодняшней нашей атаки в лесах Малена, контратаки наших братьев в германских мундирах и взаимного терзания штыками, предчувствие, рожденное при виде кровопролитной собачьей драки, становилось все более осязаемым. Жизнь воистину нечто собачье и очень страшное.

*

И прошлой ночью мне довелось увидеть во сне, что я потерял очки.

*

Теперь я наверное понимаю, что такое хорошее, красивое, значительное в жизни: я понимаю, что такое сон. Антивоенная пропаганда бездейственна, потому что людей пугают смертью. Потому что люди не знают, Что такое смерть. Людей нужно пугать бессонницей и таким образом предупреждать войну. Поскольку большинству людей как-никак известно, что такое бессонница.

*

От мороза трескаются деревья. Нельзя дышать. Влага смерзается в ноздрях. Мне кажется, наступило оледенение. Война теперь, вероятно, станет невозможна.

*

Убеждаюсь, что творить добро людям — дело разума и смелости. Здесь, в моей роте и на войне, добрыми людьми оказываются именно самые разумные и самые храбрые. Алекса порой нарушает правильность этого моего заключения. Однако и опасно творить добро. Это похоже на подлость. На лукавство. На упрямство. Добро часто оказывается оскорблением для того, кому добро делаешь. Тем не менее мы должны творить добро, даже если нас ничто к этому не побуждает и если от нас этого не требуют. Здесь, в мелких окопах, когда мой друг настолько от меня далеко, что я не могу прикоснуться к его руке, чувствую: дабы убедиться в том, что у меня сохранился разум, мне нужно кому-то сделать добро. Это смелость, которая спасает меня, не позволяет подохнуть от безнадежности.

Где-то я прочитал слова Ницше: «Добрые — не могут творить, они всегда являют собой начало конца». А я на Сувоборе верю: добрые — начало несуществующего. И свободы.

*

Человек ко всему привыкает, убеждает меня крестьянин, унтер-офицер Савва Марич. Могу ли я согласиться с этой верой? Если Савва прав, тогда у зла нет границ. Невозможно освобождение от ressentiment[80], что Ницше считал свойством истинного человека, то есть некоего сверхчеловека.

Кем я стану, если меня не убьют? Ужасно любопытно знать, каким гадом я стану после войны? Что меня будет интересовать, чем буду заниматься?

*

Фатализм — самая полезная философия. Человек избавлен от всех серьезных дилемм. Фатализм лишает его ответственности. Ликвидирует свободу. Гасит страх. Такую философию наверняка изобрели солдаты.

*

Отец, как же ты не сказал мне, что наш народ состоит из очень немногих мудрых и смелых и остальных, кто не думает, но может вынести больше, чем деревья на скалах?

*

Ницше абсолютно прав: «Заблуждение есть трусость!»

*

Во сне, который не продлился и нескольких минут, мне опять снилось, как чья-то рука снимает с меня очки. Я погнался за ней и ударился лбом о дерево. Глаза залила кровь, я проснулся от боли.

*

Не храбрые, но равнодушные имеют право на превосходство. Впрочем, мне очень часто кажется, что храбрые солдаты постигли какое-то особенное равнодушие. Таким равнодушием отличается мой солдат Алекса Дачич, крестьянин из Прерово.

Он смущает меня неготовностью рассказывать мне о деде.

Крестьяне, люди природы, созданные опытностью, большей частью равнодушны. Мы же, хранители каких-то идей, ослабили свой жизненный корень. Человеческая порода, для которой книги — главное занятие, и хлеб, и радость, должна вымереть.

*

Что с Богданом? Печаль меня убивает.

*

На рассвете меня разбудил холод. То брюхом, то спиной поворачивался я к костру на ветках, которые постелил Савва Марич.

Этот человек делает добро мне и всем во взводе по причинам, которые меня смущают. Он почему-то называет это уважением, а мне кажется неоправданным для крестьянина такое объяснение его усилий. Я убеждаюсь, что для Саввы Марича уважение означает гораздо более широкое и глубокое понятие, чем это принято считать в нашем языке.

Замерзая на ветках, на снегу, я мучительно старался вспомнить, кому принадлежат слова, будто Христос жил во лжи и умер за ложь? Я лязгал зубами от холода, но так и не вспомнил.

*

Не позабыть: дуб между позициями двух армий, две траншеи. И как мы убивали этот дуб. И что было потом в тишине.

*

Когда я вспоминаю последнюю ночь в Скопле, ресторан, разгул, ту несчастную бабу в желтой шали и это «Поезд из Ниша пришел?», мне хочется в одиночку броситься на вражеский батальон. В такие минуты мне не страшен ни штык, ни шрапнель.

*

Помнишь, Богдан, сколько я тебя убеждал, что Дон-Кихот воплощает самый дальновидный идеал человека?

Превратить действительность в мечту и желание. Но это было в Скопле, и я не знал, что такое война. Я спрашиваю себя: кем бы стал Дон-Кихот на войне? Каков Дон-Кихот на Сувоборе? Может быть, полевой суд сразу же расстрелял бы его за трусость. И германцы, и французы, несомненно, уложили бы его в самом начале первого приключения.

Перед отъездом из Парижа я прочел в какой-то газете, будто Зигмунд Фрейд, которого кое-кто считает гением, утверждает, будто даже самый длинный сон не продолжается и нескольких секунд. Это не случайно, Богдан.

Если бы на войне кто-нибудь воочию проявил себя Дон-Кихотом, война не была бы столь жуткой. Или бы вовсе окончилась. Жаль, что Сервантес не показал свою идею в условиях войны. Тогда у истории мира было бы и другое лицо. Розовое и радостное. А так…

А может, Богдан, все мы, отправившиеся на войну с какими-то идеями и идеалами, попросту мрачные и жестокие Дон-Кихоты, как однажды заметил Сташа Винавер. Эх, если б это было правдой! Тогда я был бы уверен, что, если переживу войну, меня не будет мучить совесть.

*

Как нам швабы сегодня наподдали!

Когда остатки роты собрались под какой-то скалой, в глазах у Алексы Дачича я увидел слезы. Слезы у Алексы! Неужели и у него в душе столько боли?

Мне захотелось его обнять, но показалось неуместным и каким-то неестественным это желание.

*

Беспокоюсь о Богдане. Может быть, он переживет войну. Не умрем же мы с ним оба. Будет ли он меня помнить, заслуживаю ли я этого? В его борьбе за будущее неужели в минуту одиночества я не вызову у него грусть? Вызвать грусть у друга — эта надежда меняет для меня образ смерти.

Мне захотелось, Милена, сегодня утром описать тебе восход солнца на Сувоборе. Какая картина! Нет у меня подходящих слов.

*

Вплоть до подъема на Сувобор, точнее, вплоть до первого боя на Бачинаце, я непоколебимо верил, что знание истины — самое ценное, чего можно достигнуть в жизни. И достигнуть этого труднее всего. Но в той тьме под Бачинацем, перед началом моего первого боя и после победной песни наших хорватских братьев, я вдруг понял: познать животворный страх, понять страх, уметь владеть страхом ради собственного существования — вот что самое тяжелое и самое значительное в жизни. В понимании страха, в овладении животным страхом, в умении пользоваться им содержится и храбрость, и интеллигентность, и честность жизни. В самом деле, нелепо и глупо, по существу, несправедливо делить людей на храбрых и трусов. Так же как оценивается храбрость, надо справедливо и мудро оценивать в людях и страх. Потому что и в страхе можно существовать и жить. В страхе даже больше и чаще, чем в храбрости. И нужно учить людей страху, как знанию, как достоинству, как особенной способности. Ты понимаешь меня, отец?

Ты учил меня гордости и правдолюбию. Я старался быть твоим сыном. И все-таки не отправил ли ты меня в мир и на войну неподготовленным?

*

Мои башмаки в самом деле забрызганы кровью. И что-то белое, жирное пристало к шнуркам. Как же не думать?

*

От холода и переутомления не могу уснуть и занимаюсь воспоминаниями. Вспоминаю свое детство и юность. Свои страдания из-за того, что кое-кто из ребят меня не любит. Что в классе у меня было только три искренних друга, хотя почти все списывали у меня математику и французский и, начиная с пятого класса, на вопрос преподавателя «Кто знает?» я ни разу не поднял руку, чтоб не прослыть подхалимом и маменькиным сынком. Хотя я никого не продавал классному надзирателю, хотя я никого не оскорбил, хотя я исполнял просьбу любого, о чем бы меня тот ни просил, хотя я был с классом в каждой истории, хотя…

Очень часто домой я возвращался побитым. Однажды в отчаянии даже спросил у мамы: «Почему люди не любят тех, кто не причиняет им зла?» — «Потому, сынок, что добрые не похожи на всех остальных», — ответила она, не задумываясь. «И все-таки, мама, не будет так, чтоб все люди были злые», — возразил я достаточно уверенно.

Мама промолчала, и мне запомнилось ее молчание.

Отца я об этом не спрашивал, опасаясь его ответа.

Болит голова от голода. Ноги заледенели, не чувствую ступней. Снег засыпает. С рассветом неприятель пойдет в атаку, а у меня в голове засело, что ты думаешь, отец, об этом:

Почему люди не любят тех, кто не причиняет им зла?

*

Выдержать с честью все — что может быть большего в жизни.

*

Отец, я очень жалею, что в Крагуеваце при нашем прощанье, когда ты рассказывал о своем отце, я не спросил: хотелось ли тебе когда-либо не быть ничьим сыном, не иметь отца?

В начале второго полугодия в восьмом классе, я отчетливо помню, мы сидели за обедом, и ты как-то очень ожесточенно ругал народ, а мне вдруг захотелось тебе сказать: «Вукашин Катич, господин Катич, мы с вами не состоим ни в каком родстве! Я совершенно самостоятельный организм. Признаю, что меня родила мать, но моя благодарность за любовь и заботу не превосходит границ буржуазной вежливости». В те дни я верил, что не существует подвига воли, равного отрицанию своего происхождения, этого пожизненного груза почитания, этого вечного долга любви, благодарности и тому подобного. Я записывал в дневник что-то вроде: «Кто обладает силой не быть сыном, тот способен овладеть миром… Спасителем мира может быть лишь тот, кто не есть сын. Христос оказался несостоятельным, потому что он представлен сыном». Той зимой и весной я читал «Жизнь Иисуса» Ренана и содрогался над идеей божьей отцовской жертвы сына, — этой основополагающей, я убежден, губительной идеей христианства, которая морально оправдывала все жестокости последующей истории. Я размышлял о боге, сын которого, распятый вместе с разбойниками, подвергался издевательствам солдат Помпея, был оплеван толпой, и мне не удалось понять смысл этой жертвы. Жестокость и немилосердность — это было и осталось главным в моем восприятии бога-отца.

А слово «отец» ведь содержится и в понятии «отчизна». Я не любил этого сербского слова. Погибать за землю отцов? В этом я видел принуждение, обязанность, гнет. Это значило погибать за прошлое. Более человеческое слово — родина. Хотя и оно скукоженное, нищенское. Домишко, дым из трубы, а вокруг забор… Это понятие отечества и родины непременно необходимо заменить чем-то более широким и личным.

Вот и связной! Наверняка несет приказ об атаке. Хорошо, что придется прекратить записи, потому что я запутался, многое надо было бы сказать иначе. А ты любишь отточенную мысль. И по возможности меньше прилагательных во фразе. Слова — обманщики, не так ли, отец?

*

Нас оставили прикрывать отход дивизии. Без приказа нельзя отступать. А меня по-настоящему любили только мать и сестра.

*

Стараюсь, чтобы у меня не угасли те желания и цели, с которыми я пришел в казарму в Скопле. А они угасают. Что будет, если я останусь без них?

*

Сегодня в каком-то бедняцком доме я украл чернослив, набил полные карманы. И еще кое-что я украл.

*

Мир я себе представляю как ничем не нарушаемое лежание в моей «детской» комнате, где на столе — книги. Лежать в чистой постели, спать, спать! Бездельничать, прочитывать по нескольку страниц и размышлять о них, выпивать чашку молока, которую приносишь ты, мама, и опять спать. В тишине… С закрытыми ставнями и опущенными шторами. И только в сумерках я буду выходить на короткую прогулку. Иногда с Миленой, чаще — в одиночестве.

Мама, в душе у меня возникает и струится печаль, которой я буду жить после войны, которой буду дышать и которую буду пить, которая даст мне успокоение… Дивная, чудесная возможность быть печальным!.. Иметь условия для того, чтобы честно и преданно жить своей грустью. Я так устал и измучен бессонницей, что страдание — это единственное, чего я могу желать после войны. И оно будет у меня, стоит мне вспомнить этот еловый лес под снегом и ветром. И то, что с нами здесь происходило…

*

Кашляю, легкие разрываются. Болит голова. Если я разболеюсь, что со мной будет?

*

У меня появилось желание написать письмо самому себе — вернувшемуся с войны. Мне захотелось сказать себе, как нельзя жить в условиях мира, чего нужно бояться и что я должен позабыть о войне, чтобы не оплевывать людей. Мне хотелось еще кое-что передать себе, но сон меня одолел, и я уснул, уткнувшись головой в эту тетрадку.

*

Нищета. Мерзость. Безнадежность. Но в этом и наше величие. Свою блевоту в Скопле я никогда не смогу забыть. Никогда.

Вчера в сумерках, ожидая швабской контратаки, я думал о том, что Богдан Драгович называет «счастливым будущим», и удивлялся человеческому легковерию: как можно провести жизнь среди счастливых людей? Впрочем, я убежден в том, что и эти «счастливые люди» вернулись бы к людоедству!

Мой военный до сих пор опыт: мы добры настолько, насколько страдали и насколько нам страшно страдание.

*

Мати моя, что-то побуждает меня сегодня ночью, после нашего тяжелого поражения и после того, как мои солдаты украли у меня из ранца кусок галеты и несколько грецких орехов — единственное, что у меня было на ужин и на завтрак, — если я не замерзну в этом буране, что-то побуждает меня сказать тебе, как в течение двух или трех лет меня мучило подозрение, что твоя любовь ко мне не всегда была самым большим чувством. А если правду сказать, мучило меня то, что целую неделю ты не любила меня.

Мне было девять лет, я окончил второй класс, стояло лето, и мы с Миленой играли в казаки-разбойники у нас в саду. И пока я, скорчившись, прятался в кустарнике, услышал, как ты рассказывала госпоже Персе Проданович, что, когда ты меня носила, тебе хотелось, чтобы первым ребенком была девочка. Но боялась говорить об этом в присутствии папы и деда Тодора. И по-настоящему ты полюбила меня лишь спустя неделю после рождения, когда на меня напала какая-то желтуха. Мне не удалось услышать, почему тебе захотелось, чтобы первым ребенком была девочка, потому что выбежала Милена и завизжала от удовольствия. С тех пор начались мои страдания и я стал подслушивать твои разговоры с приятельницами. А когда ты обнимала меня, мне всегда хотелось спросить тебя, именно в эти минуты нежности: «Мама, скажи, почему ты целую неделю меня не любила? Почему ты хотела, чтобы первым ребенком, то есть мною, у тебя была девочка?»

Сейчас на войне, на Сувоборе, я верю: от страха перед войной ты не хотела иметь сына.

*

Мы отдохнули, наелись, отоспались. Мы верим в победу. Однако нашей вере не следует искать причин. Существует сербская вера. Крестьянская и солдатская.

*

Мы пошли, говорят, в наступление. На самом деле это означает: мы лезем на Сувобор, чтобы погибать, сначала всползая вверх, потом на его гребне и затем в стремительном спуске вниз. Генерал Мишич и командир моей дивизии все это, разумеется, понимают иначе. Здесь, на фронте, я часто думал о генерале Мишиче и вспоминал, о чем он разговаривал с папой. И никак у меня не совмещался образ моего и Милениного «дяди-генерала» с командующим Первой армии, солдатом которой я являюсь.

*

И сегодня мы лезли на Сувобор под жутким огнем, но без особых потерь. Мы как будто продвигаемся вперед? В сумерках от усталости я уснул стоя. Разбудил меня взрыв моих очков! Это был только сон! Но зубы у меня после этого стучали долго!

*

Германцы несчастливее нас. Испытывая все, что несет с собой военное поражение, те среди них, кто умеют думать, чувствуют себя виновниками войны, ощущая удар и по своему величию, и по своему тевтонскому тщеславию.

А сколь же несчастны наши братья сербы и хорваты в австрийских мундирах, которые нас убивают, чтобы продлить свое собственное рабство, и которых мы убиваем во имя их освобождения?

*

Все говорят, что мы побеждаем. Действительно ли это так?

*

Я представляю себя отцом, у которого погиб сын. Все чаще я представляю себя в таком положении. И я недоволен собой. Я не вижу ничего, что бы могло сравниться с такой смертью и таким страданием.

Об отцах «из камня», о тех отцах, которых отечество считает образцовыми, о тех жестоких и честолюбивых отцах, которые во имя национальной гордости не хотят обнаружить свою тоску о сыне, об отцах, которые выпячивают грудь оттого, что отдали своих детей отечеству и свободе, я теперь думаю очень плохо.

И все-таки мне не хватает воображения представить себя отцом, у которого погиб сын.

*

Теплый кукурузный хлеб с молоком. Какое пиршество! Мы были богаты, почему у нас в доме не ели горячий кукурузный хлеб с молоком?

*

В селе у подножия Сувобора, откуда прогнали швабов, мы нашли убитых женщин и стариков. Наверное, они пытались припрятать малую толику продовольствия или что-нибудь из вещей и солдаты Франца Иосифа наказали их за этот дерзкий эгоизм.

В другом селе такая картина: старик висит на сливовом дереве перед домом, из горла торчит ветка; исколотая штыками старуха, еще живая, переброшена через порог и обсыпана мукой; мальчуган застрелен и насажен на изгородь.

Неужели такие дела — проявление воинской ненависти? Не верю, не верю. После этого меня рвало.

*

И в других селах так же. Жуть.

Трудно себе вообразить, какое зло могут совершить люди, не способные думать.

*

Мы побеждаем! Спускаемся с Сувобора к Колубаре и Валеву. Мне и не снилось, какая это радость — побеждать неприятеля! Откровенно говоря, я никогда не верил в радость военной победы. Но… существует радость убивания. Существует! Это какая-то жестокая, тяжелая, глухая радость. Радость всего тела, мышц, костей. Не могу ее объяснить. Я больше не чувствую себя усталым, невыспавшимся, голодным.

Мне почему-то ужасно стыдно всех пленных. Мне неловко на них глядеть. Их несчастье и горе меня унижают. Сегодня я отказался быть переводчиком на допросе австрийских офицеров. А услыхав, как попавшие в плен наши братья, хорваты, сербы из Воеводины и мусульмане, ругают Франца Иосифа, кричат «Да здравствует король Петр!» и поют «Погоди, погоди, Австрия, ты за все заплатишь», я попросил ракии у Алексы Дачича.

Меня изумляет великодушие победителей, которое выказывают мои солдаты по отношению к пленным. Унижения пленных мне пока не доводилось видеть. Все проявляют какую-то удивительную серьезность, которая лишь, изредка напоминает оскорбленность. И это после четырех месяцев войны и тех бесчинств, которые творили ныне побежденные в наших селах. Очень это важно!

Я раскаиваюсь в тех недостойных осуждениях, которые выражал своим боевым братьям. Убеждаюсь: проще всего говорить о людях плохо.

Сегодня мне грустно оттого, что небо облачное и темное и я не могу увидеть ни одной звезды.

*

Мы побеждаем. Какова истина! Не все последующие поколения ее поймут.

*

Сегодня мы буквально сбились с ног, преследуя неприятеля. Заночевали в селе у подножия Сувобора.

Алекса Дачич где-то украл курицу, то есть освободил ее, как он утверждает, изжарил, раздобыл пирог и отличной ракии и пригласил нас с Саввой на ужин.

Как я наслаждался! Мама, если б ты знала, какая радость — хороший ужин после победоносного боя!

Когда людям не страшно и они не голодны, им легче быть добрыми.

*

Наконец спокойная ночь. Я спал в сене, незабываемо. Как летом в лугах, в этом невиданном Прерове. В детстве и юности отца. Я хочу, чтобы запах сена был запахом моей родины.

Туман…

У края загона разорвался снаряд. Алекса вздрогнул, перестал читать, но встал не сразу. Удивленный и взволнованный исповедью Ивана, он чуть не пропустил начало боя. Что было в голове у несчастного парня! И что заставляло его это записывать, для кого он писал?

Алекса аккуратно сунул тетрадку в карман и не торопясь пошел искать своих: его полк, отразив контратаку, переходил в наступление.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Кроме айвы и букетика сухих желтых цветов, полученных от заплаканной, в черном платке, красивой девушки, которая вместе с другими женщинами и детьми встретила их при вступлении в город, ничто не обрадовало Адама Катича в Валеве.

Сопровождаемый взволнованным пареньком-гимназистом, он облазил все помещения неприятельских штабов и дома высших офицеров, осмотрел трофейный обоз, табуны больных и раненых лошадей вдоль дороги на Шабац и нигде не нашел Драгана. Тогда он решил самовольно, бросив эскадрон, двинуть по следам полков, гнавших остатки корпусов Потиорека к Дрине и Саве. Найдет Драгана — не обидно будет попасть под военный суд; а не найдет, все равно, пусть считают его дезертиром. На всякий случай он избегал встреч с сербскими офицерами, а рядовым и штатским, которые попадались по пути и которых он расспрашивал о передвижении неприятельской конницы, он представлялся связным из штаба Моравской дивизии, везущим почту для командира Дунайской дивизии.

После Валева до Каменницы веселого было мало, хотя он шел по следам вражеского поражения и отступления: пленные своим видом и обмундированием куда больше походили на победителей, чем сопровождавшие их конвоиры, в селах слезы и траур, дома без окон и дверей, пустые овины и амбары, все сжег и разграбил оккупант, загажены колодцы, корчмы и школы если не пострадали от огня, забиты ранеными обеих армий, смрад, некому перевязать, люди умирают, понося на чем свет стоит императоров и королей. По дороге не пройти из-за перевернутых обозных телег, патронных и снарядных ящиков, трупов лошадей и солдат; в канавах тела убитых женщин, стариков, детей. Но если он не мог радоваться разгрому неприятельской армии, то и оставленные ею следы не вызывали у него ужаса. Проходя мимо убитых и изуродованных штыками крестьян, он не испытывал ни ненависти к убийцам, ни желания мстить; он думал: хорошо, что сейчас зима и снег и мороз очистят землю от следов войны прежде, чем трупы начнут разлагаться. Он жил своей бедой, платил за овес не торгуясь, сколько просили, кормил коня без ощущения измены, ласкал и похлопывал его, уговаривал подольше сохранить силу. Все, что удавалось узнать о вражеской коннице, три дня назад ушедшей на запад, казалось ему зыбким и неубедительным. Никому сейчас не было дела до правды и добра; те, что не хоронят своих покойников, настолько ошарашены, потрясены внезапным освобождением, что в одном разговоре трижды кряду меняют время ухода и направление неприятельского кавалерийского полка, неверным следом которого двигался он от самой Мионицы.

В Осечине женщины, убивающиеся по своим близким, с ненавистью сказали ему:

— Два дня назад к Крупню проехали больно свирепые швабские офицеры на лютых конях. Последнюю муку подобрали в кадках.

В Крупне, в доме, на пороге которого лежала исколотая штыками бабка, два мальчугана продали ему торбу овса и шапку грецких орехов, божились:

— На вороных, что твои драконы, швабские начальники вечером подались к Завлаке.

В Завлаке освобожденные из плена, больные сербские солдаты, полной мерой вкусившие лиха, рассказали, что кровожадный полк германских кавалеристов отступил к Ковиляче, сжигая на своем пути все, что могло гореть.

На рассвете он обошел стороной пылающую Лозницу, с трудом пробился сквозь колонны наступающего сербского пехотного полка и, оставив коня в первом попавшемся хлеву, пошел по обезображенной и разграбленной Ковиляче, расспрашивая о вражеских кавалеристах горожан, которые, захлебываясь от слез, хлебом, ракией, яблоками и черносливом встречали сербское войско. Пожилые люди сказали, будто швабы погнали к Зворнику пять сотен связанных между собой коней.

— Ровно пять сотен?

— А что ж! Пять сотен, сынок! Мы с внуком пятьсот и насчитали.

Он не мог этому поверить и шел от стариков к ребятишкам, от старух к девчонкам, спрашивая об одном и том же. А они, словно сговорившись, толковали: пять сотен связанных между собой коней погнали сегодня утром к Зворнику. Вдаль уходила черная дорога, от канонады дрожали стекла.

— А где ж всадники, куда ж целый полк солдат подевался? — спрашивал он у заплаканных, обрадованных избавлением горожан.

На это ответить не мог никто. Вспоминали, что лошади были под седлами, однако гораздо больше только с уздой и поводьями.

Деваться некуда. Он должен идти за ними к Зворнику.

2

Воевода Мишич со своим штабом рано утром въезжал в Валево. Он ехал быстрой рысью с колонной штабных, стараясь не глядеть на неубранные трупы солдат и лошадей в вымоинах мощеной улицы; старался не считать дома с черными флагами на стрехах, с сорванными дверями и разбитыми окнами, обгоревшими и разваленными оградами; заставлял себя не видеть неприятельских раненых, расположившихся прямо на тротуарах, пристроив голову на порожках домов, откуда выглядывали подмастерья и старухи.

Из горожан его приветствовали лишь те, кто знал его в лицо и хотел приветствовать. Он прятал глаза от взглядов, уставившись в голову коня, раскачивавшуюся в такт шагам. В Валеве, подступали воспоминания, он, будучи командиром дивизии, провел самую беззаботную и самую приятную часть своей жизни; здесь он был счастлив с Луизой и со своими детьми, пользовался непререкаемым авторитетом у офицеров, чтимый и уважаемый горожанами. А когда уезжал, получив назначение в Генеральный штаб помощником Путника, его провожал весь город, все валевские экипажи. Он слышал свое имя, возгласы «Слава!» и не поднимал головы, думал только о том своем незаслуженно триумфальном отъезде из Валева. Как легко и приятно принимать незаслуженное признание!

Словно от кого-то спасаясь, он торопливо вошел в здание Окружного суда, где месяц назад размещалось Верховное командование. Идя по грязному коридору, припоминал то тяжкое и необычное совещание Верховного командования и правительства, на котором воевода Путник задыхался, тщетно пытаясь обрести спокойствие. Пашич, как в карточной игре, двойкой собрал все взятки, а Вукашин Катич, высказывая, скорее всего, самое разумное, поставил крест на своей политической карьере. Мишич задержался перед дверью в зал заседаний: что-то неодолимо влекло его войти. Попросив адъютанта приготовить ему и хорошо протопить комнату, вошел в зал: пол был усыпан осколками оконного стекла, хлопьями сожженной и клочками рваной бумаги, пустыми бутылками и патронными лентами, вдоль стен — солома, на которой явно спали солдаты; на судейском подиуме — человеческие испражнения. Прислонившись к косяку, он думал о генерал-фельдцегмейстере Оскаре Потиореке, Вене, Европе, западной культуре. Вышел поспешно, чего-то устыдившись, но довольный. Приказал привести пленных, чтобы они вычистили и привели зал в порядок, прохаживался по коридору, ожидая, пока приготовят комнату; в жизни он, вероятно, способен причинить немало зла, но никогда бы не смог стать оккупантом. Лучше быть рабом, чем стать оккупантом.

К полудню по городу разнеслась весть, что прибыл командующий Первой армией Живоин Мишич; перед зданием Окружного суда собралась толпа, чтобы увидеть его и приветствовать. На улице выкрикивали его имя, славили как освободителя и победителя Потиорека, а он сидел в комнате и, притулившись у печи, задумчиво курил. Курил непрерывно. Вошел Хаджич, сообщил о желании жителей Валева увидеть и услышать его, но он отказался:

— Передайте, что я очень занят.

Хаджич вернулся с прежней просьбой.

— Скажите, что через пару дней в Валево прибудет воевода Путник и у них будет случай приветствовать самого заслуженного человека, — решительно возразил он.

Хаджич пришел в третий раз с просьбой хотя бы появиться на крыльце.

— Ответьте, что в Валево скоро прибудет король Петр и они смогут приветствовать того, кому принадлежит слава, — ехидно ответил он.

Но, когда ему показалось, что восторг толпы превращается в недовольство, а его отказ приобретает характер упрямства, он надел шинель, водрузил на голову кепи и в сопровождении адъютанта и Хаджича вышел на каменные ступеньки перед восторженно кричавшим народом:

— Да здравствует наш освободитель Живоин Мишич!

Он стоял спокойный, строгий, не отнимая ладони от козырька.

Постояв несколько мгновений, вернулся к себе писать доклад Верховному командованию:

«Противник стремительно отходит к Саве и Дрине, почти не оказывая сопротивления… Командиры дивизий сообщают, что неприятель отступает в полнейшем беспорядке. На дорогах брошено огромное количество боеприпасов, особенно артиллерийских снарядов, зарядных ящиков, орудий и т. п. Неприятельские солдаты, укрывавшиеся по селам, сдаются добровольно. Пленные офицеры сообщают, что в армии противника не существует более организованных частей, все перемешалось в ходе повсеместного отступления. Зверствуя над мирным населением, противник с необычайным упорством уничтожает имущество, насилует женщин, оскверняет частные дома и общественные здания…»

Первая ночь в освобожденном Валеве, а он не может уснуть. Попытался написать письмо Луизе; но, кроме как о здоровье, ни о чем не мог сказать ни слова. О беспомощности местных властей написал несколько сердитых фраз Вукашину Катичу, пригласил его приехать в Валево, когда сможет. Вспомнил, что с самого начала наступления не осведомлялся у Васича об Иване. Как и о своих сыновьях. Завтра с первым же связным попросит Васича сообщить об Иване. Не решил ли он каким-нибудь своим приказом судьбу и этого мальчика?

Телефон угнетающе молчал; давно у него не было связи с командирами дивизий. А ему хотелось поскорее признать свою ошибку перед Кайафой и Васичу вернуть долг. Чем наградить отличившихся? Неужели только чинами и орденами?

Он должен войти в судебный зал и помолчать там наедине с самим собой. Драгутин утверждает, что пленные хорошо отчистили и отмыли его, только стекол нет в окнах. С лампой в руке Драгутин открыл дверь. Мишич велел ему поставить лампу на пол и уйти. Закрыв дверь, он принялся вышагивать по залу судебных заседаний. Что не простят ему внуки?

В пустом и выстуженном помещении с еще влажным полом гулко звучали шаги. Огонек сигареты мерцал в темноте. И так до первых криков галок на куполе Окружного суда и крыше тюрьмы.

Адъютант Спасич и Драгутин стояли в коридоре у дверей, прислонившись к косяку, подремывая, слушали неравномерные шаги воеводы.

3

Адам Катич в одиночестве пробирался вдоль Дрины к Зворнику, навстречу редкой глухой перестрелке под низко висящим раскаленным солнцем на гребнях снежных гор Боснии. Дорога по-прежнему была забита перевернутыми фурами, двуколками, орудийными передками, изнемогшими лошадьми, которые, не имея сил подняться, подыхали в канавах, снежных сугробах, замерзающих лужах. Он замедлял шаг, заметив вороного коня, вглядывался, хотя не верил, что Драган может оказаться среди обессилевших и изнемогших кляч, указывающих путь бегства неприятеля из Сербии. Из санитарных повозок ему по-немецки со слезами что-то кричали брошенные раненые. Он растерянно разводил руками и давал шпоры коню, торопясь уйти. Из зарослей неубранной кукурузы вышла группа солдат с поднятыми кверху руками. Он остановился, смотрел на них: заросшие, оборванные, грязные. Жалкие. Неужели такие бедолаги причинили столько зла, бесчинствуя от Лига до Ковилячи?

— Кто сербский знает? — крикнул он. — Я вам плохого не сделаю, не бойтесь. Скажите только, не видели ли вы табун лошадей, голов пятьсот? Утром прошел по этой дороге. Куда они направились?

Солдаты молча таращились на него.

— Даже сербского никто не знает, а мы вас победили! — разозлился он.

Пришпорив коня, поскакал дальше, оставив их в канаве и с поднятыми руками.

На изгибе Дрины за тополиной рощей он чуть не попал под пулеметный огонь. Подогнал коня к толстому дереву у дороги, вслушался, вглядываясь в тополя, за которые опускалось солнце.

Это их последние рубежи. Как их миновать? И куда дальше? Скоро ночь. Выходит, все его старания напрасны. Ребята теперь разъедутся по домам в отпуск на рождество, а он угодит под военно-полевой суд как дезертир.

Пулемет и винтовки трещали так, будто отбивали атаку. Ржали кони. Значит, конница атакует, сделал он вывод. Никогда с тех пор, как оказался на войне, — а ему приходилось ходить в конную атаку с дивизией — не слышал он такого ржания. Из-за тополей выскочили лошади и помчались полем к нему. Он погнал коня галопом навстречу им, убегавшим от леса.

— Это те лошади! — вслух вырвалось у него, и он сильнее пришпорил коня.

Влетел в тополиную рощу, понесся к непрекращающемуся ужасному ржанию. На опушке конь замер: на большой открытой отмели разлившейся Дрины бились сотни связанных друг с другом лошадей; они шарахались в разные стороны, ржали, бросались в воду и отступали назад, бились подобно бушующей реке, рвали свои путы, пытаясь освободиться, прыгали друг на друга, вставали на дыбы, устремлялись к пылающему солнцу и падали — мертвыми; трупами лошадей сплошь была завалена отмель.

Адам зажмурился, он оглох от лошадиного крика; не слышал, как свистели пули, открыв глаза, осознал; в сотне шагов из-под высоких тополей в него целились из винтовок швабы, в то время как пулемет косил обезумевших лошадей. Он выскочил из седла, сорвав с плеча винтовку, ударил прикладом коня — и тот умчался в рощу, а сам укрылся за деревом и ожесточенно стрелял в убийц лошадей. Ему отвечали разрозненно и неточно, зато пулемет продолжал свое дело, словно вынуждая лошадей вплавь добираться до берега Боснии. Лошади тонули под раскалывавшимся над горами солнцем. Тех, которым удавалось порвать путы и освободиться, сражали залпы. Адам целился в пулеметчика — неудачно; сорванная вражескими выстрелами омертвевшая кора осыпала его. Он выстрелил еще раз, повернулся к реке: там дергались в предсмертных судорогах тела лошадей, только с десяток животных еще оставались на ногах, они стояли над трупами и ржали, обратившись к реке, к горам, к заходящему солнцу. У Адама мутилось перед глазами: может быть, это сон. Падали последние лошади; пулемет заглушал последние крики и ржание. Утихали вороные тела. Стрельба прекратилась. Адам опустил винтовку, оглушенный тишиной. Только шум Дрины вздымался к багряному облаку. Взвод австрийцев цепью отступил к тополям и исчез во тьме рощи.

Адам встал, ноги у него подгибались, как во сне, попытался подбежать к убитым лошадям. Остановился возле первых трупов. Не мог ни перешагнуть их, ни обойти; он слышал хрипы, видел последние судорожные движения ног; они хотели подняться и падали — мертвые на мертвых; лежавшие в воде, казалось, грызли гальку, выплевывая песок и камешки. А он искал Драгана, и это не было сном. Раненые лошади истекали кровью, слабели, стонали, пучили глаза — это снова был сон. Штыком он разрывал уздечки, резал поводья, освобождая мертвых от мертвых; ступал по лужам крови, искал знакомую голову, дорогую белую звездочку между глаз. В одном взгляде он увидел огонь пылавшего неба, пламенем солнца или выстрелов — кто узнает. От этого пламени, пылавшего в остановившихся глазах, ему стало холодно, наверное, это не во сне. Штаны промокли, в башмаках хлюпала вода или кровь, он поймет это, когда проснется. Он разглядывал лошадиные ноги, видел белые бабки, чулки, а может, и не видел уже, и во сне наступает ночь. Все кони вороные. Он не спит. Замер над конем, бившим головою о землю. Слушал его последние хрипы, последние вздохи. Хотелось кричать, но не было голоса. Он сложил пальцы для свиста. Свиста не услышал. Громоздились трупы вороных. Гора трупов. Горы трупов. Скалы из мертвых вороных. Река замедлила бег, а может, и вовсе остановилась. Пожар угасал в небе, дым стлался над рекою. Адам, оглушенный тишиной, ослепленный тьмою, не мог пошевельнуться.

Над головой со свистом прошелестела стая диких уток и упала на мелководье, возле убитых коней. Дикие птицы гоготали, приводя его в ужас своей смелостью, силой, жизнью. Небо и тишину вспорола новая стая диких уток, шумно опустилась в реку, захлопала по воде крыльями.

Неужели это он ходил с дедом на диких уток на Мораву? Неужели он когда-то мог стрелять по этим стремительным, всевидящим, прекрасным живым творениям с зеленым хохолком на затылке?

Дикие утки гоготали, громко хлопали крыльями рядом с затихшими лошадьми. Пронзая небо, приближалась еще стая, улавливало ухо. Он поднял винтовку и выстрелил в плотный клубок над собою, чуть ниже яркой звезды. По берегам Дрины грохотом полевого орудия разнесся этот, вероятно последний, выстрел Первой армии. Темный шарик стал быстро падать, он испугался, что попал, и винтовка выскользнула у него из рук, но утка с клекотом вновь устремилась ввысь и в одиночку повернула назад, на восток, к Сербии. Он облегченно вздохнул — промахнулся.

Забросив за спину винтовку и обходя лошадей, пошел к тополям за конем. Позади шумела Дрина; над головою шелестели невидимые стаи диких уток.

4

Пятнадцатого декабря в одиннадцать часов воевода Мишич докладывал Верховному командованию:

«Согласно последним поступившим донесениям, на всем протяжении западного сектора остатки разбитых частей противника отброшены за Дрину и Саву, так что наша территория полностью очищена… Понесший поражение противник контролирует свою линию фронта передвижениями мелких патрулей ландверных полков…»

Он созвал начальников отделов штаба армии и потребовал, чтобы в течение трех дней была налажена телефонная связь со штабами дивизий. Бурные ссылки на нехватку оборудования решительно пресек:

— Господа, Первая армия, пусть на короткое время, завершила бои. Наступили дни передышки, когда командующий имеет право отдавать невыполнимые приказы.

Офицеры, не скрывая восторга, молча покидали помещение.

С улицы доносились звуки трубы, отдаленно напоминавшие похоронный марш. Три дня вереницей двигались по мостовой похоронные процессии из одних женщин, изредка попадались мужчины. Он подошел к окну: сейчас провожали офицера.

На похоронных дрогах, которые тянули тощие грязные клячи, покосившись, стоял большой черный гроб, на крышке, как прибитое, лежало офицерское кепи. Следом уныло шагали, опустив головы, четыре офицера; солдат, вероятно ординарец покойного, нес крест, а шагах в десяти впереди в лохмотьях, опанках и крестьянских штанах маршировал трубач, со свистом и писком исторгавший из своего инструмента какие-то звуки, очевидно, похоронный марш.

Став по стойке «смирно», до боли стиснув челюсти, воевода Мишич тоже прощался с убитым. У парня хоть будет известна могила. А это немало, подумал он.

Вошел Драгутин с охапкой дров, бросил их к печи; Мишич вынужден был повернуться:

— Что ты хочешь сказать мне, Драгутин? На побывку пора?

— Не приспело еще время для домашних и своих собственных забот, господин воевода. Я вот от самого Гукоша думаю: ну, выгнали мы швабов. Людям, что уцелели, будет как было, может, даже с еще горшей мукой и бедой. Потому что осиротели мы начисто. Власть будет властвовать как прежде и налоги собирать. Чиновнику жить надо, и держава в долгах, а беднеть не должна. Торговцы станут обдирать мужика почище, чем прежде. Офицерам полагаются чины и ордена, как водится. Солдатам дадут отпуска, покороче или подольше, это зависит от Франца Иосифа и воеводы Путника. Поковыряют они землю кое-как, заборы да овины подлатают, поговорят с бабами и стариками. Поиграют с детишками — и обратно. А этот тяжкий бой сербский, как есть говорю, волы вытянули, господин воевода. Без волов и скотины, которые по такой беде, в такой грязи и топи хлеб волокли, патроны, снаряды и прочее для войны нужное, мы ничего бы со швабами не сумели сделать. Ей-богу, ничего. И я вас прошу, если можно, когда будете приказ по армии писать с благодарностью, помяните сербских волов. Сербских волов. Сербский скот, господин воевода. Бога ради. И справедливости ради. Я видел много бездушных людей, а не встречал вола, у которого души бы не оказалось.

— Прав ты, Драгутин, прав. А в том году, когда вы пшеницу на рождество посеяли, какой был урожай?

— Не помнится, чтобы лучше было на Мачве.

— Принеси яблок, Драгутин.

На следующий день, шестнадцатого декабря вечером, не здороваясь, с улыбкой во весь рот, вошел начальник штаба Хаджич.

— Две депеши Верховного командования! И не скажешь, какая радостнее!

— Прочтите в порядке поступления! — ответил Мишич, зажигая сигарету.

— «Взятием Белграда, — с пафосом декламировал Хаджич, — успешно завершен великий и одновременно величественный этап наших боевых операций против Австро-Венгрии. Враг разбит, сокрушен, повержен и полностью изгнан с нашей территории. Сейчас необходимо как можно лучше разместить войска, дать им отдохнуть, накормить, удовлетворить их материальные потребности и подготовить к дальнейшим действиям. Приказываю…»

— А что приказывает Путник во второй телеграмме? — Мишич прервал его, не сумев, однако, согнать радость с его лица. — Скажите мне главное из второй телеграммы.

— Вас просят быстрейшим средством, которым располагаете, незамедлительно выехать в Белград, чтобы вместе с Его величеством королем Петром во главе войск торжественно вступить в освобожденную столицу. Победителем! Подпись: Верховный командующий престолонаследник Александр!

Воевода Мишич опустил взгляд на стол, несколько мгновений подумал и решительно произнес:

— В первом случае поступайте, как сказано в телеграмме. А на вторую ответьте от моего имени: командующий Первой армией благодарит за честь и выраженное ему признание. Он считает, что честь торжественного вступления в Белград вместе с королем может принадлежать командиру, штаб которого расположен ближе к Белграду. — Помолчав, добавил: — Напишите им, что здоровье мне не позволяет.

Хаджич ошеломленно смотрел на него.

— Если вы позволите, господин воевода, я бы…

— Можете высказать свои замечания только в связи с первым приказом Путника.

— Вы не забыли, председатель общины сегодня устраивает торжественный банкет в вашу честь? Пора идти.

— На этом банкете меня будете представлять вы. И возьмите с собой побольше офицеров штаба.

Хаджич молча, не простившись, вышел.

Воевода Мишич откинулся на спинку стула, довольный, что остался в одиночестве, и отдался думам, преследовавшим его от Мионицы. Когда маленький победит большого, когда более слабый нанесет поражение более сильному, можно ли надеяться на лучшее завтра? Нет. Слабый жестоко наказывается за нарушение законов этого мира. Смеет ли надеяться на мир Сербия, нанеся поражение Австро-Венгерской империи? Ее ждет возмездие. Неминуемое возмездие.

Перед зданием штаба трещали винтовочные и револьверные выстрелы: офицеры и солдаты радовались победе.

Он закрыл глаза, чтобы не дать воли слезам, и погрузился в море неутолимой печали.

Стрельба и крики радости удалялись, охватывая весь город. И у него вновь вспыхнуло желание поехать в Струганик, посидеть в родном доме у очага, помешивая угли и слушая огонь, печь в золе картофель и щелкать орехи. Так он отметит тишину, на короткое время воцарившуюся в Сербии.

В дверь нерешительно постучали. Должно быть, кто-то из младших офицеров. Нужно впустить.

Вошел капитан второго класса Зария Симич — профессор Зария, столь серьезным он его не видел никогда прежде.

— Разрешите, господин воевода, если вы не очень заняты.

— Садитесь, профессор. Рассказывайте. — Он угостил его сигаретой и сам зажег ее.

— Мы теперь стали великим народом. Великим европейским народом. Это эпохальное событие, господин воевода.

Мишич морщился, словно его царапали по лицу: неужели кто-то сейчас может произносить такие слова? Однако непривычная задумчивость гостя помешала ему прервать его.

— После побед над Турцией и Болгарией, а ныне и над Австро-Венгрией мы, сербы, в историческом смысле стали подлинно народом. У нас есть и великие поражения, и великие победы. Мы завоевали право иметь собственное достоинство. И заблуждения. Да. В нашей истории, господин воевода, есть все, чем богата история великих народов. Важные истины и глубокие тайны. Великие личности, сильные люди. Созданы условия для возникновения большой литературы, искусства, философии. Понимаете, господин воевода, если у народа нет великой книги о себе, значит, ему нечего помнить. Вы не согласны со мной?

— С вашей точки зрения, дела, может быть, обстоят именно так. Однако я считаю, что на войне нетрудно выиграть бой. Кто готов к смерти, может в войне победить любого. Гораздо труднее войной добиться мира и справедливости. Спокойствия в мире, профессор.

— Независимо от того, как будут развиваться события, я убежден: мы выиграли войну.

— Я в этом пока не убежден, — ответил Мишич очень тихо.

— Но Сербия, которая за четыре месяца дважды сокрушительно громила армию Австро-Венгерской империи, дважды выбрасывала ее за свои границы, для истории войну выиграла. Я говорю, для истории! А сейчас это самое важное.

Воевода Мишич встал и, открыв дверь, крикнул:

— Драгутин, два липовых чая! И кофе, пожалуйста! — Снова закрыв дверь, подошел к печи и повернулся к огню спиной.

— Вы не согласны со мной, господин воевода?

— Со своей точки зрения вы, вероятно, правы.

— Понимаете, что самое главное? — Профессор Зария поднялся со стула, шагнул к нему. — Косово померкнет в наших душах. Да. После таких побед, по моему глубочайшему убеждению, мы уже не являемся несчастным народом. Наши песни будут иными. И ругательства изменятся! Мы перестанем быть злобными, мелкими, хитрыми. Мы станем, возможно, наглыми и дерзкими, но после стольких страданий у нас есть право и на дерзость. Серб больше не будет чувствовать себя перед Европой человеком низшей расы, балканцем. А Европа больше не будет его презирать.

— Я не люблю, профессор, когда часто произносят слово «победа». Так же как не выношу слово «катастрофа», — после долгой паузы сказал воевода. — Эти слова сопутствуют чрезмерным чувствам: восторгу или отчаянию. Чувствам мучительным и опасным, профессор.

— Коль скоро вы позволили мне вести такой разговор, я должен вас спросить: неужели вы, господин воевода, не ощущаете себя сегодня победителем?

Воевода Мишич подошел к окну и стал смотреть в мутный, рассеянный свет уличных фонарей. В городе — стрельба, песни, крики.

— Не знаю я, дорогой профессор, чьих рук дело эта наша победа. Мертвым, разумеется, принадлежит наибольшая заслуга. — Он помолчал, потом повернулся к собеседнику. — Во всяком случае, моему противнику фельд-цегмейстеру Оскару Потиореку принадлежит ничуть не меньшая заслуга в этой нашей победе, чем мне. А он, должно быть, сегодня чувствует себя страшно несчастным человеком.

— Вы слышите радость исстрадавшегося, измучившегося народа? У Валева отошло сердце, господин воевода, — произнес Зария почти шепотом, и глаза его увлажнились.

— Слышу. Так и должно быть. Эта радость заслуженная. Но я-то вот человек незадачливый. Не умею радоваться. Таким уж я родился.

Драгутин принес чай и кофе; они перешли к столу, пили молча. Воевода Мишич не допил свою чашку, склонившись над столом, так же негромко он продолжал:

— Я пришел к убеждению, что великие военные победы и события, которые история провозглашает победами, принадлежат потомкам. Они имеют право ими пользоваться и наслаждаться. Современники же ни в коей мере. Так я считаю. Только мародеры, властолюбцы и честолюбцы ищут личной корысти в военной победе. В победе народа. Вы не согласны со мной? — Он поднял голову и посмотрел на собеседника — тот стал еще более озабоченным.

— Это великие принципы, господин воевода. И я счастлив, что слышу их сегодня от вас. Понимаете, природе человека свойственно возмещать каждую жертву, каждое усилие. Платить за нее. Простите, я грубо выразился.

— Я вас хорошо понимаю. И в нашей истории, и в истории других народов, я давно пришел к этому выводу, из борьбы за свободу пользу извлекает только тот, кому свобода вовсе и не нужна. Тот, кто за нее даже не сражался. — Он умолк. Допил свой чай. И встал из-за стола. — Пора спать, профессор.

Капитан второго класса Зария Симич отдал ему честь, неохотно, устало, похоже разочарованный.

— Послушайте, профессор, — Мишич остановил его у двери. — Вы человек книг и знаний. Я, очевидно, стою на какой-то другой стороне жизни. Поэтому и вижу другое. Я отчего-то ни самоуверен, ни счастлив. Всей душой я чувствую: человек имеет право радоваться тому, чему могут радоваться окружающие его люди, или тому, что принадлежит лишь ему. А на войне, при этой нашей победе, невозможно ни то, ни другое. Спокойной ночи, Зария.

Утром следующего дня вместо Хаджича первым к нему вошел начальник медицинской службы штаба армии.

— Что нового, доктор? Ваше сражение не окончилось. На вашем поле боя идут боевые действия, тишины нет Раны жгут. Вы ничего не сказали мне о Милене Катич, медицинской сестре — добровольце, — встретил он офицера.

— Мне доложили о Катич. Она жива и здорова. Находится в здешнем госпитале, господин воевода.

— Пошлите солдата за ней. Вам удалось разместить три тысячи раненых пленных?

— С трудом размещаем, господин воевода. Позавчера я вам докладывал, что отмечены случаи сыпного тифа. Сегодня поступили сведения из населенных пунктов и госпиталей в районе Первой армии. Более шестидесяти солдат и гражданских заболело сыпным тифом. Это населенные пункты, где располагаются пленные или через которые они прошли. Болезнь ширится по Сербии. Смертоносная зараза. Грозит крупная эпидемия. При теперешнем положении вещей это может стать катастрофой. Как пожар.

Воевода Мишич нахмурился, покашлял, но ничего не сказал в ответ на омерзительное, глубоко чуждое ему слово — «катастрофа». Молча подошел он к окну и вновь увидел ворон и галок на крыше тюрьмы, на ветках деревьев, на сортирах. Они тоже разносят вшей? Птицы сеют смерть с крыльев?

— Мы выстояли перед австрийской империей, — негромко, больше самому себе, сказал он, не оборачиваясь к доктору Пешичу. — Фельдцегмейстер Оскар Потиорек не сумел уничтожить нас своей карательной экспедицией. Мы выдержали удар семи боевых корпусов. Человеку, снабженному орудиями убийства, не удалось обезглавить нас. А теперь на нас двинулась вошь. Вша! — в голосе звучал гнев, он круто повернулся к начальнику медслужбы. — Что вы мне предлагаете? Я же могу потерять армию. Остатки этой армии.

— Может пострадать не только армия. Вся Сербия, господин воевода.

Воевода Мишич зажег сигарету от уголька; опустившись на корточки, смотрел в огонь. Не возмездие ли наступает теперь? Выпрямился.

— Думается мне, доктор, что с сегодняшнего дня вы становитесь командующим Первой армией. И всего района, где она размещается. Я могу быть только начальником штаба. Прошу вас, к полудню составьте план боевых действий против вшей.

— Какой? — доктор пожал плечами и развел руками.

— Самый решительный. Уж не считаете ли вы, что мы должны сдаться тифозным вшам?

Откозыряв, офицер поспешно вышел.

— Господи, неужели грядет отмщение за нашу победу? Наказание за то, что мы победили Сильного, великого? — вслух произнес воевода.

За окном кричали вороны и галки.

— До каких пор? — шептал он, набрасывая шинель и выходя в зал судебных заседаний, чтобы там шагать и шагать.

На следующий день вечером, собственно, уже ночью, зазвонил телефон, и он обрадовался. Дрожащей рукой поднял трубку:

— Алло, говорит Мишич! Что говоришь, телефонист? Ну дай вам бог! Всю роту связистов представлю к награждению и повышению в чинах. Сперва дайте мне Дунайскую первой очереди… Алло, Кайафа! Вы чуть передохнули?

— А как же, господин генерал. Но не могу спать от тишины. И стало скучно. Простите, вы меня смутили. Поздравляю вас с производством. Я счастлив, что вы мой начальник. Вы меня слышите, господин воевода?

— Спасибо, Кайафа. Говорят, солдат в мирных условиях одолевает скука и ломота в костях.

— Ломоты в костях у меня нет, но скука начинает одолевать. Не по мне сидеть и охранять границу. Я люблю преследовать и отбивать. Иначе я никогда не надел бы мундир.

— Кайафа, я вам вот что хочу сказать: ваше требование от седьмого декабря гнать неприятеля дальше было справедливым. Настоящим, командирским. Слышите, Кайафа? Седьмого и восьмого я допускал ошибки в командовании. Объясню, когда увидимся. Вы слышите? Алло! Как это не отвечает? Почему оборвалась связь? Давайте тогда Дунайскую второй… Да, штаб армии. Говорит Мишич. Добрый вечер, Васич! Мне очень жаль, что я вас разбудил, но связь восстановлена, и я спешу поздравить вас с прекрасно выполненной работой. Вы первый в списке награжденных и представленных к повышению. Вы меня слышите, Васич?

— Я не выношу великодушия начальников, господин воевода.

— А я — тщеславных подчиненных, полковник.

— А мне, господин воевода, больше дела до чувства собственного достоинства, чем до чьих бы то ни было признаний.

— А меня, господин полковник, больше волнует справедливость. И если говорить по справедливости, то вы самый храбрый командир в Первой армии.

— Извините, я в этом не убежден.

— А я убежден. Вы противостояли и Потиореку, и мне с равным упорством. Я вас поздравляю, Милош Васич. Вы меня слышите?

— Последней почтой вы спрашивали меня, что со студентом — унтер-офицером Иваном Катичем. Это, наверное, сын Вукашина Катича?

— Да. Что с ним?

— Он пропал без вести во время последнего боя восьмого полка.

— Что вы говорите? Господи, как пропал без вести? Где пропал? Погиб или попал в плен?

— Пропал. Просто пропал. Тело его не обнаружено. Вполне логично предположить, что он попал в плен. Вы меня слышите, господин воевода?

Воевода Мишич положил трубку и поник.

5

Пока шли бои, пока атаковали и погибали люди, Бора Валет воспринимал смерть Данилы Истории как перевод в другой полк; пока он ждал своей пули, его не могла глубоко пронзить боль о друге. После гибели Данилы он не заводил отцовских часов; стрелки остановились на девяти. Эта девятка тревожила его в минуты тишины, выпадавшей до той великой тишины, распростершейся теперь между Дриной и Савой и терзавшей его. Кто поможет ему разогнать эту жгучую боль? У солдат свои заботы, и они робко делятся друг с другом радостью победы. С ротным командиром Стояном Евтичем разговор о Даниле Истории завершился еще на Сувоборе; после Малена он прекратил споры о политике, партиях, социализме, чувствуя, что учитель намерен «перекрестить» его и обратить в свою веру.

Подавленный тишиной, он решил сходить в соседнее село в батальон Тричко Македонца и Мирко Царича, узнать, живы ли, услышать их голоса и с ними разделить горе. Он стыдился даже мысли о том, чтобы поддаться своему горю в этой глухой тишине, завывавшей и стонавшей в ушах. Взяв с собой самого молчаливого солдата из взвода в провожатые, шагал за ним в десяти шагах — не опасаясь, что тот начнет разговор, — открытым полем, мимо оголенного кустарника, к селу, притулившемуся на краю тишины и всего мира под низким серым небом. Хорошо, что в природе все именно так, как сегодня. Будь небо бездонным и синим, поле зеленым, расти на обочине разбитой дороги полевые цветы, играй ветер листьями и травами, звучи голоса птиц, он бы не выдержал — зарыдал во весь голос. Теперь же он смотрел прямо перед собой и в серой и сухой тишине слушал только свой шаг. Провожатый остановился впереди, шагах в пятидесяти, поджидал; он поспешил махнуть ему, дескать, ступай дальше.

Почудилось, будто кто-то зовет его хриплым голосом. Замер. У отца был такой голос. Обернулся, блуждая взглядом по пустынному молчаливому полю. Огромный старый вяз у дороги уставился на него, глядел всеми своими толстыми обнаженными ветками. Печально или равнодушно? Отец всегда строго глядел, даже когда он сидел у него на коленях. Что этот вяз сейчас чувствует, о чем думает? Ему захотелось прикоснуться к корявому стволу, ладонями опереться на его грудь. Дерево может вздохнуть или застонать, дерево может разгневаться и хватить веткой. Пригнувшись, Бора побежал, напрягшись, точно убегал от пулеметной очереди, ожидая, что вот-вот дерево дотянется до его головы веткой и произнесет свой ужасный упрек. Он поравнялся с солдатом, хотел слышать его шаги. Небо еще уменьшилось, опускаясь все ниже, поле корчилось и ломалось, проваливалось куда-то в глубь самого себя, кусты сжимали его; вот оно село, на самом краю земли. За ним — бездна.

Они вошли в село: сплошь пепелища. Его самый молчаливый солдат, замерев на месте, смотрел на пожарище. Слышались женские крики. Бора глядел прямо перед собой. Вдруг:

— Бора!

Из ближайшего двора выскочил Тричко Македонец и кинулся ему на шею; они долго обнимались.

— Я тебя ищу. Узнать, кто в живых из наших.

— В моем, первом, батальоне остались только мы с Черепахой.

— А Царич?

— Царича ранило под Крупнем. А после у нас всего один был бой, и тот небольшой.

— Он тяжело ранен?

— Выживет, говорят. Дурень он. Вылез из укрытия и как пьяный попер на пулемет. Подумал — конец войны — и кинулся за звездой Карагеоргия. Музыкант.

— Он за смертью кинулся, Тричко. Выходит, в первом батальоне из наших только вы с Черепахой и победили?

— Только мы.

— В селе есть корчма?

— Есть. Но она забита швабскими ранеными. И нашими. Пошли ко мне в роту, найдем ракии.

— Нет, я не могу идти в деревенский дом. Пошли в корчму. В трактир. В сербский трактир. Единственное почтенное заведение нашей свободы. Чего морщишься? Мы же из трактира пошли на фронт. Помнишь «Слободу» в Скопле. И «Талпару» в Крагуеваце, и ужин с Вукашином Катичем. Что-нибудь об Иване знаешь?

— Нет, о нем ничего не слыхал. Не тащи ты меня сейчас в трактир.

— За мной. Ты веди меня. Мы победили. И сегодня это единственное достойное нас место.

— Туда не войти, там задохнешься от вони гноящихся ран.

— Пусть воняет. Там мы устроим панихиду по пятой Студенческой роте. Куда ты, Тричко?

— Подожди меня здесь!

Тричко убежал во двор; молчаливый солдат прислонился к забору, устремив взгляд в пустоту. Бора думал о Цариче: когда тот бросился на пулемет, должно быть, он лютой ненавистью ненавидел свою невесту, первую любовь, ту свою распрекрасную красавицу. А как он ненавидит ее теперь? Бора выпустил струйку слюны до самого забора.

Тричко Македонец вернулся с колодой карт. Бора Валет задрожал, но без того внутреннего волнения, какое испытывал до Больковцев, до той ночи, когда, играя с Душаном Казановой и Сашей Молекулой, проиграл отцовские часы.

— Перед гибелью Казанова потребовал клятву с меня и Молекулы: «Ребята, если меня швабы кокнут, эту колоду передайте Боре. Клянитесь, что исполните мою волю!» И мы поклялись.

— Это те карты, которые ему подарил дядя при прощании в Нише? Их привезли из Парижа. Сколько раз я просил их у него поиграть. — Бора взял колоду в руки, гладил, ощупывал. — Вот когда победим, тогда сыграем, отвечал он мне, не прикоснусь, пока не победим. — Карты выпали из рук Боры.

— А мне Казанова шептал, чтоб никто не слышал: «Ребята, после войны Европа станет торговой лавкой в тринадцать этажей, а игорные дома построят и в воде, и в воздухе». Какой же он дурачок был! — Тричко нагнулся, собирая карты.

— Здесь не вся колода.

— Сколько нашли. Он погиб под вечер, а нашли мы его на другой день, после контратаки. Швабы очистили его сумку и карманы, а карты валялись вокруг на снегу.

— Ух, все вальты целы! — Бора сунул карты в карман шинели. — Веди в корчму.

Молча шагали они к центру села, молчаливый солдат поспешал впереди — словно шел патруль. Безмолвно подошли к зданию большой старой корчмы. Перед нею стояло несколько разбитых санитарных линеек, валялись трупы лошадей. Бора Валет вслух прочитал вывеску:

— «Красная корчма».

— Почему это она красная?

— Не знаю.

Бора теперь как бы нехотя следовал за Тричко, который пробирался между ранеными, вповалку лежавшими на соломе; на составленных посреди просторного помещения столах, укрытые одеялами, жались друг к другу раненые. Лежавшие на полу были укрыты полотнищами палаток. Жуткий запах крови, гноя, тлена, немытых человеческих тел ударил в нос. Он остановился, пытаясь понять, почему лежат на столах. Оказалось, раненых с помощью фельдшера перевязывал врач-поручик. Раненые громко ругались по-сербски.

Тричко с досадой звал его от дверей, уводивших в темный коридор.

— Куда нам с тобой деваться? Живому человеку негде в Сербии даже победу отметить, — хрипел Бора, входя следом за Тричко в кухню с большой печью, кроватью и столом, за которым дремали два офицера; у одного была забинтована голова, у другого рука. Возле печи пожилая женщина чистила картошку.

— Вы, унтер-офицеры, уже позабыли уставные правила, да? — брюзжал тот, у которого была перебинтована голова и на лице остался только отекший глаз.

— Не понимаю вас, господин капитан, — ответил Тричко.

— Почему честь не отдаете, я тебя спрашиваю? Смирно! Ты разговариваешь с капитаном первого класса, мать твою эдакую! Ты, студент?

Тричко вытянулся, Бора не пожелал. Наоборот, прислонился к косяку двери, готовый на все, если капитан попытается что-либо предпринять.

— И ты тоже студент? — Оказалось, что глаз у него вообще являл сплошной кровоподтек, и смотреть ему приходилось в узенькую щелочку.

— Я сын воеводы Путника! — вызывающе оскалился Бора Валет.

Капитан молча смотрел на него своим единственным глазом.

— У вас, тетушка, найдется еще комната? — спросил хозяйку Бора.

— Найдется, сынок. Только затопить надо и почистить. Два дня в ней жили швабские лекари.

— А ракия есть? Приготовьте два литра горячей ракии.

— Нету, милый, сахару ни крошки.

— У меня найдется. Ставьте ракию. — Тричко нагнулся к ее уху и что-то шепнул. Потом козырнул и выскочил, подмигнув Боре.

Капитан первого класса пытался раскрыть свой затекший лиловый глаз. Женщина перестала чистить картошку и вышла из комнаты. Бора последовал за ней, не простившись с капитаном.

Хозяйка ввела его в комнату с неубранными постелями и красовавшимися на подоконнике двумя коньячными бутылками.

— Вот здесь. Сейчас я приберу и затоплю.

— Я сам приберу и затоплю. А вы б не могли нам куренка зажарить? Заплатим сколько попросите.

— Зажарила, если б сумела поймать. Швабы по ним из ружей палили, вот они почти все и разбежались. Немного уцелело. Если ружье есть, убейте двух. Они там, в саду.

— Ясно. Вы ставьте ракию, а я печкой займусь. О стрельбе по сербским курам не может быть и речи. Нет и нет, хотя б пришлось умереть от голода. Стрелять я не буду. Что-нибудь еще найдется? Картошки пожарьте, что ли.

— Это я офицерам готовлю. А вам могу качамак приготовить. Немного сыру у меня есть.

— Давайте! И ракию тоже! — согласился Бора. Он вышел в темный коридор, ждал, пока комнату приведут в порядок. Прислонившись к стене, слушал стоны и разговоры раненых на немецком, венгерском, чешском, сербском языках; слушал и думал свое: чувствуют ли себя победителями раненые, лежащие на столах? Как же, должно быть, ненавидят их те, что лежат на полу! А может, и те и другие испытывают лишь отчаяние?

Тричко носил дрова и возился в комнате. Хозяйка принесла из кухни кувшин ракии. Бора вошел в уже прогревшуюся, ставшую чуть почище комнату, сел к столу и принялся за горячую ракию, вспоминая погибших. На улице смеркалось. Тричко молча зажег сальную свечу. Хозяйка поставила на стол миску с качамаком и сыром. Взялись за еду; Бора не переставая говорил о погибших товарищах, вспоминал их одного за другим, как стояли в строю на плацу. И еда не шла ему в горло; он вынул из кармана карты, начал пересчитывать.

— Не считай! — Тричко схватил его за руку. — Никогда их не считай. Ради нашей дружбы. Умоляю тебя!

— Почему? — В трепетном мерцании свечи Бора увидел у Тричко слезы; он бросил карты на стол.

— Пусть никто об этом не знает, — всхлипнув, Тричко погасил свечу.

Они сидели молча. Погас и огонь в печи; тьма накрыла все. Из корчмы вырвался всплеск разноязычных возгласов. Шум усиливался. Стоны напоминали ночную атаку.

— Что с ними, совсем одурели?! — кричал кто-то в коридоре густым хриплым басом.

— Раненые дерутся, господин капитан. Погасили лампу и дерутся! — ответил кто-то.

— Тихо, калеки! Тихо! Бой окончился.

6

В темноте приближался воевода Мишич к Струганику: не хотелось видеть в свете дня родное село после оккупантов, после пребывания в нем двух голодных армий; завтра будет он выслушивать жалобы соседей и родни, смотреть на женщин, повязанных черными платками, узнавать о погибших. Сегодняшнюю ночь он проведет в одиночестве, сидя в старой комнате с очагом; Зария, Спасич и Драгутин с солдатами охраны разместятся в доме младшего брата.

У первых же деревенских домов с неосвещенными окнами встретило его рыдание. Собаки молчали. Напуганы или перебиты? Доехал до своего яблоневого сада: разобрали солдаты оставленные яблоки? Завтра он сюда заглянет. Громко чавкала под конскими копытами тяжелая жадная глина, которую он месил когда-то босыми ногами, израненными колючками.

Словно бы сузилась дорога, на которой он помнит мать, вечно согнутую под тяжестью. Дорога словно бы кончалась прямо под ореховыми деревьями на краю луга; будучи подпоручиком, он выходил сюда на покос и, усталый, едва ковылял к перепуганной матери. Теперь ореховые деревья затаились во мраке.

Снохи, племянники, старший брат встречали его тихо, без радости. Он слышал, как Драгутин шепнул им, что король произвел его в воеводы. Здоровались перед распахнутыми дверьми дома в свете пламени очага.

— Живы? — взволнованно спрашивал он.

— Мы что, мы дома, не в армии. А от тех, кто служит, вестей нету.

Разговор на эту тему он не стал продолжать. Попросил помочь солдатам поставить лошадей в конюшню, приготовить сарайчик для ночлега людям. Ужина не надо. Когда рассветет, они сами о себе позаботятся. Велел принести себе дров побольше и картошку, чтоб испечь. Хотел было попросить пригоршню грецких орехов, но это показалось ему воеводской прихотью.

Вошел в комнату, встал перед очагом, полной грудью вдыхал хорошо знакомый запах старого очага — горький и едкий запах сажи, пепла, золы, в котором он различал ароматы всех пород сгоревшего дерева. Хорошо бы сегодня ночью потопить чернильным дубом: он горит громко, беспокойным пламенем и пахнет лишайником. Однако это тоже, пожалуй, выглядело бы воеводской прихотью. Охапка буковых поленьев даст не самый худший огонек, у которого он отогреется.

Не снимая шинели, сел на треногую табуретку; профессор Зария и Драгутин о чем-то шептались с его братом. Он сказал, что они устали, и велел им идти отдыхать. Он проведет ночь наедине с огнем, это он решил про себя. Они удалились, стало легче. Принялся ворошить угли; пламя взыграло, поднялось к черному своду очага. За спиной, возле кадок для хлебов, казалось, молчала и безгласно вздыхала мать. Что бы он сегодня мог сказать ей? О чине воеводы наверняка промолчал бы. О детях бы только и говорил.

Сноха принесла миску картофеля. Предложила испечь пирог и принести сыру. Утром, отвечал он, укладывая картофелины в жаркие угли. Брат опустил на пол охапку дубовых клиньев для бочек.

— Неужто будем бочки сжигать, господи?

— Будем. И тес тоже! И бревна! Все лучшее, что для стройки есть. За нашу свободу, Живоин.

— Не по мне так дорого праздновать свободу.

— А мне так угодно. Слыхал я, король произвел тебя в воеводы.

— И такое случилось, брат.

— Я надеюсь, да и люди так полагают, заслужил ты, Живоин!

— Не было б несправедливо, если б меня эта честь миновала… Не найдется у тебя охапки обычных дровишек? Я б скорее на Бачинац пошел ночью за хворостом, чем кидать в огонь клинья для бочек. А ты, милая, укажи, какую постель мне приготовила, и ступайте отдыхать.

Женщина ответила, что свободна комната для гостей с двумя кроватями, где он спал, бывало, когда приезжал; спали там и швабские офицеры, добавила, но позавчера она все белье сменила.

Он умолчал о том, что ему противно ложиться в постель, где спали неприятельские офицеры, и что он принесет охапку сена и устроится у огня вздремнуть между первыми и третьими петухами. Как, бывало, мать, когда был ее черед хозяйничать по дому.

Он остался один. Курил, помешивал в очаге, слушал вечный говор исчезающего огня.

В этом очаге сгорел целый лес. Век жизни. Сгорела неизмеримая сила земли, солнца, неба. Золу выбрасывали во двор, разносил ее ветер. А запах дыма и гари сохранялся на стенах и в дымоходе. Аромат леса, большего, чем село, леса, где завывали теплые и студеные ветры, бушевали бури, а на снегу лежала слоем тишина. Там летали птицы и бабочки, ползали черепахи, змеи и насекомые. И от всего этого остался горький, едкий запах дыма, и нагар, который лижут языки пламени и уплотняет копоть, дым, и тот стремится исчезнуть над крышей? Неужели жизнь человеческая продолжительнее жизни леса? Неужели человек долговечнее дуба и бука? На земле у большинства людей век куда короче, чем у бука, не говоря уж о дубе. Сколько людей должно обратиться в строительный материал, чтобы возвести новое?! Все пепел, дым, гарь. Земля — сплошной очаг. И пепелище.

Он рассекал кочергой угли, приглушал жар, огонь исчезал, появлялся синий пепел, остававшийся там до тех пор, пока огню не дадут новую пищу или ветер не ворвется в дымоход.

Победа, слава, признание — что это по сравнению с очагом, у которого непрерывно и непостижимо быстро сменяются истопники, сперва отогреваясь, а потом и сгорая?

Он водил кочергой по пеплу, стирая следы остывания. А мать молчала у него за спиной, прислонившись к кадкам и неслышно вздыхая. Он напрягся все телом. Ждал, что она шепнет: тебе страшно, сынок? Что будет завтра, Живоин? Что будет? Пепел и дым. Один горький запах.

Кто-то кашлянул за дверью. Таким покашливанием дед подавал о себе знать. Мать уходит. Перед домом бьет копытом конь. Он откопал картофелины, достал испекшиеся, положил с краю, чтоб остыли. И съежился от холода, обдавшего спину, услышал чей-то глубокий вздох, вздрогнул и обернулся: в открытой двери стоял Вукашин.

— Вукашин! — вскрикнул он, потрясенный его взглядом и выражением лица. И едва сумел подняться, шагнуть не было силы. На ногу просыпалась зола; судорога жалости и страха сдавила горло.

Вукашин Катич уронил свою трость, она упала через порог в комнату; и у него не было сил шагнуть дальше под бременем острой любви и одновременно внезапно вспыхнувшей какой-то болезненной ненависти. Вукашин не хотел и не мог скрыть обуревавшие его смешанные, противоречивые чувства. Он не сводил глаз с друга — сокрушенного, измученного, с кочергой в руке, перепачканного золой. Он как будто несчастен? И понял: перед ним не победитель и воевода. Он сделал шаг, глядя в глаза, пробормотал:

— Добрый вечер, Живоин.

Воевода Мишич выпустил из рук кочергу; он стоял по стойке «смирно» у очага, обсыпанный золой, и усталым неторопливым воинским приветствием ответил отцу, чей сын пропал без вести в последнем бою восьмого полка.

Вспыхивали языки пламени, потрескивали дрова, сизая струйка устремлялась кверху, в дымоход.

Вукашина сломило это приветствие, он понял его смысл и перевел взгляд на очаг, на серый пепел.

Воевода Мишич перехватил его взгляд, еще больше растерялся и словно бы устыдился.

А ведь у него в душе ни капли радости, ничего, что бы показывало, что он ощущает свое торжество, думал Вукашин; в его сердце рождалась не просто благодарность или уважение, а нечто более глубокое, чем истинная дружба. Он подошел и протянул руку.

Воевода Мишич принял ее и долго не выпускал.

— У нас есть основания надеяться, — начал он глухо, с трудом. — Я приказал командиру полка, чтобы рота, где служил Иван, внимательно осмотрела район, где действовал противник и где шел бой. Нашли ранец с какими-то вещицами и тетрадкой. Завтра-послезавтра доставят в штаб армии. Командир полка считает, что он попал в плен. Я тоже думаю так.

Вукашин освободил руку из ладони Мишича, закрыл дверь и опустился на табурет, где перед тем сидел воевода. Пепел в очаге и след ноги на золе расплылись в слезах. Он ниже склонил голову, пряча лицо.

— Седьмого декабря за подвиги в боях на Малене он представлен к золотой медали Обилича за храбрость, — сказал Мишич, пододвигая другой табурет и садясь рядом.

— Как твои ребята? — обрывающимся голосом спросил Вукашин.

— Живы. — Мишич протянул ему сигарету и уголек.

Они долго молчали, курили. Вукашину хотелось кинуться прямо сейчас самому на Мален. Искать Ивана. Ходить по той горе, по которой ходил, и где пропал его сын. Пропал? Навсегда? Мой Иван. Пропал.

Воевода Мишич слушал его стоны и, стиснув зубы, смотрел в огонь. Как, чем его утешить? Течение войны можно изменить, известно, как побеждают армии. А силы облегчить муку отца нет. Нет. Он хотел опустить руку на плечо друга, испугался, не будет ли похоже на жалость.

— Я хочу, Живоин, чтобы ты мне поверил: я был против отправки студентов на фронт не потому, что сын у меня в Студенческом батальоне, — глухо проговорил Вукашин. — Но потому, что боялся, как бы Сербия в этой войне не проиграла и войну, и мир. Вот так. Мне хотелось бы, чтобы ты мне поверил.

— Я верю тебе. Я верил тебе и в Валеве. И я не был единственным, кто тебе верил. Но, и я сказал тебе это тогда, в данное время мы не можем поступать только так, как разумно, но обязаны поступать, как должно.

— У человека без детей есть ли родина? Человеку без детей не нужна свобода. Нет. Без живого существа за собою смерть окончательна, Живоин.

— Есть тысяча причин, чтобы жить, Вукашин.

— Существует единственно истинная человеческая причина умереть. Я не знаю такого творения рук человека, не знаю такой цели, в которую можно верить всегда. Только в детей. В сына.

Воевода Мишич видел, как у него тряслись плечи.

Вошел брат Мишича, встал у двери.

— Принести ужин господину, Живоин?

— У нас есть картошка. Ступай спи.

Он положил поленья в очаг, разворошил угли — искал нужное слово. Не находил.

— Ты видел Милену? — сообразил наконец.

— Мельком. Торопился поскорее к тебе.

— Ей, бедняге, крепко досталось.

— Она жива…

Вздохнув, Вукашин стремительно встал. Он не мог смотреть на огонь, не мог слушать друга, произносить какие-то слова. Пропал. Навсегда пропал. Мой Иван.

Он вышел во тьму искать его по этому Малену

Он шел проулком по грязи зубы стучали он хочет и должен ходить по земле на которой пропал Иван перелезал через изгороди шел вверх к Малену ударился о дерево вытирал лоб ладонь была мокрой вслух произнес

Отец погиб мой сын твой внук Иван

Продолжал ходить по земле во мраке все время двигаясь вверх чтобы глубже и сильнее почувствовать ее он разуется и пойдет босым по этой земле на которой пропал Иван тонул в какой-то грязи если земля хочет он уйдет в нее по пояс по шею будет идти копать прорываться сквозь нее пусть она заполнит рот жилы пусть станет он той землею на которой пропал его сын.

Воевода Мишич чертил кочергой по золе и ждал возвращения Вукашина.

Примечания

1

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 16.

2

Там же, с. 16–17.

3

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 22, с. 188.

4

Пашич, Никола (1845–1926) — сербский политический деятель, лидер радикальной партии, неоднократно возглавлявший правительство. — Здесь и далее примечания переводчика.

5

«Народна одбрана» («Народная защита») — националистическая организация сербской буржуазии.

6

Имеется в виду внутри - и внешнеполитическая обстановка на Балканах в первые десятилетия XX века.

7

Телеграммы, которыми в канун первой мировой войны обменивались российский и германский императоры, даются по изданию «Переписка Вильгельма II с Николаем II». М., 1923, с. 169–175. Переписка велась по-английски.

8

«Политика» — крупнейшая белградская газета, выходит с 1904 г.

9

Цер — горный массив в Западной Сербии, место победоносного сражения (август 1914 г.) сербской армии в первой мировой войне.

10

Коло — национальный танец (хоровод) южных славян.

11

Опанки — крестьянская обувь из сыромятной кожи.

12

Тимокское восстание — революционное выступление крестьянской бедноты в Восточной Сербии в октябре 1883 г., жестоко подавленное правительством.

13

Милан Обренович (1854–1901) — сербский король с 1882 по 1889 г. Обреновичи — княжеская и королевская (до 1903 г.) династия.

14

Путник, Радомир (1847–1917) — сербский полководец, начальник Генерального штаба.

15

Великая школа — старое название Белградского университета.

16

Имеется в виду партия так называемых независимых радикалов, которые, выйдя в 1901 году из народной радикальной партии, выступили за буржуазно-демократические реформы.

17

Звезда Карагеоргия — высший военный орден в королевской Сербии.

18

Скерлич, Йован (1877–1914) — сербский литературовед, критик, общественный деятель.

19

Лизогуб, Дмитрий Андреевич (1849–1879) — русский революционер, народник.

20

Шайкача — головной убор в сербской армии, напоминающий пилотку.

21

Туцович, Димитрие (1881–1914) — один из основателей сербской социал-демократической партии (1903), руководитель ее революционного крыла.

22

Воевода — высший воинский чин в сербской королевской армии.

23

Имеются в виду первая (1912 г.) и вторая (1913 г.) балканские войны

24

Димитриевич, Драгутин (1876–1917) — начальник разведывательного отдела Генерального штаба, один из создателей тайной сербской националистической организации «Объединение или смерть» («Черная рука»).

25

Барби, Анри — французский журналист, военный корреспондент в Сербии во время балканских и первой мировой войн.

26

Теразии — центральная площадь в Белграде.

27

Чевапчичи — национальное блюдо из рубленого мяса.

28

Маркович, Светозар (1846–1875) — сербский философ-материалист, литературный критик, один из первых пропагандистов социалистических идей в Сербии.

29

Эдирне — турецкое название Адрианополя.

30

Места сражений сербской армии в ходе первой балканской войны.

31

Правление короля Стефана Душана (1331–1355) из династии Неманичей считалось периодом расцвета и могущества Сербского государства.

32

Имеются в виду массовые переселения сербов (XVII–XVIII вв.) с завоеванных Османской империей земель.

33

Четники — здесь: участники вооруженной национально-освободительной борьбы против османского ига.

34

Королевич Марко — герой югославянского эпоса.

35

Мать Юговичей — героиня сербской эпической поэзии, символ материнской любви и стойкости.

36

Мишич, Живоин (1855–1921) — воевода, выдающийся сербский полководец, участник всех войн Сербии с 1876 по 1918 год.

37

Карагеоргиевичи — с 1808 г. княжеская, с 1903 г. — королевская династия в Сербии.

38

В 1903 г. в Сербии произошел дворцовый переворот, во время которого были убиты сербский король Александр Обренович и его супруга и к власти пришли Карагеоргиевичи.

39

В 1389 г. на Косовом Поле состоялось сражение между сербскими и турецкими войсками, в котором сербы потерпели поражение.

40

Славянин, дикий, но великолепный (франц.).

41

Кошава — холодный северо-восточный ветер.

42

Условие существования (лат.).

43

Брегалница — река на Балканах, в районе которой началась вторая балканская война; стала символом братоубийственной войны.

44

Пелагич, Васа (1838–1899) — публицист, видный деятель сербского социалистического движения.

45

Протич, Стоян (1857–1923) — один из лидеров радикальной партии, министр внутренних дел в правительстве Пашича. Пачу, Лазар (1855–1915) — член Главного комитета радикальной партии, министр финансов.

46

Степанович, Степа (1856–1929) — сербский военачальник, командующий армией в первой балканской и в первой мировой войне. Потиорек, Оскар (1853–1934) — австрийский генерал, наместник Боснии и Герцеговины (1911–1914), командующий Балканской армией в первой мировой войне.

47

Имеется в виду Первое сербское восстание (1804–1813) против османских завоевателей.

48

Рейс, Родольф Арчибальд (1876–1930) — швейцарский юрист, профессор Лозаннского университета, опубликовавший серию материалов о жестокостях оккупационных войск в Сербии.

49

Командованию 9 Императорского и Королевского корпуса (нем.).

50

Речь идет о так называемом процессе Фридъюнга (1909) в Вене, на котором были разоблачены провокации австро-венгерского правительства против югославянских патриотов.

51

Конрад фон Хётцендорф, Франц (1852–1925) — начальник Генерального штаба Австро-Венгрии.

52

Сербия должна быть уничтожена! (лат.)

53

Комиты — здесь: члены вооруженных диверсионных групп на Балканах.

54

Комовица — водка из виноградных выжимок.

55

Давидович, Любомир (1863–1940) — политический и государственный деятель, один из основателей независимой партии радикалов.

56

Гунь — верхняя одежда сербских крестьян из грубого сукна, типа кафтана.

57

Степняк-Кравчинский, Сергей Михайлович (1851–1895) — русский революционер, народник, писатель.

58

«Радничке новине» — печатный орган сербской социал-демократической партии.

59

Обилич, Милош — национальный герой, по преданию, убивший, султана Мурата во время битвы на Косовом Поле.

60

Имеется в виду император Франц Иосиф.

61

Сладко умереть за отечество (лат.).

62

Мелкий буржуа, мелкий буржуа (франц.).

63

Гарашанин, Илия (1812–1874) — сербский политический деятель консервативного направления.

64

Тодорович, Пера (1852–1907) — политический и общественный деятель, публицист, сторонник Светозара Марковича, один из основателей радикальной партии.

65

Кармен Сильва — литературный псевдоним румынской королевы Елизаветы (1843–1916), известной в свое время писательница.

66

Цветущая новизна мира (лат.).

67

Исакович, Антоние (род. 1923) — югославский писатель, участник народно-освободительной борьбы против фашизма, автор, в частности, сборника рассказов «Большие дети».

68

Негош, Петр Петрович (1813–1851) — поэт и просветитель, автор поэмы «Горный венок»; правитель Черногории.

69

Домобраны — солдаты регулярной хорватской армии в Австро-Венгрии.

70

Черняев, Михаил Григорьевич (1828–1898) — русский генерал, участвовал как доброволец на стороне Сербии в сербо-черногорско-турецкой войне 1876–1878 гг

71

Дядей Перой в народе называли сербского короля Петра I Карагеоргиевича (1844–1921).

72

Караджич, Вук Стефанович (1787–1864) — сербский историк, фольклорист, деятель национального возрождения, реформатор сербского литературного языка.

73

«Гайдук Станко» — популярный исторический роман сербского писателя Янко Веселиновича (1862–1905).

74

Лапчевич, Драгиша (1864–1939), Кацлерович, Триша (1879–1964) — лидеры сербской социал-демократической партии.

75

«Молодая Босния» — национально-патриотическая молодежная организация, возникшая в канун первой мировой войны. Димитрий Митринович (1888–1953) и Владимир Гачинович (1890–1917) наряду с Таврило Принципом — активные ее деятели.

76

Оро — вид народного танца (хоровод).

77

Вперед! Вперед! (нем.)

78

В. Шекспир. Гамлет, акт III. Перевод М. Лозинского.

79

Л. Толстой. Война и мир. Том I, часть 3, глава XIX.

80

Злопамятство (франц.).

Content

Чосич Добрица Время смерти

ДОБРИЦА ЧОСИЧ И ЕГО РОМАН  «ВРЕМЯ СМЕРТИ»

ВРЕМЯ СМЕРТИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Примечания