Джеймс Элла

Гензель - 3 (ЛП)

Элла Джеймс

Гензель

Часть третья

Глава 1

Лукас

Один взгляд на ее лицо вызывает приступ тошноты.

Мне не следовало этого говорить.

Но я рад, что сказал.

Возможно, сейчас она уйдет.

Мы стоим в моей гостиной между диваном и гранитной столешницей, отделяющей кухню от гостиной. На мне надеты джинсы, грудь обнажена. Я натягиваю через голову футболку, чтобы спрятаться от взгляда ее широко распахнутых глаз.

Когда я вновь смотрю на нее, она остается абсолютно неподвижной. Ее глаза, широко раскрытые несколько мгновений назад, просто впиваются в меня. Ее рот при этом расслаблен. Выражение лица отстраненное. Такое чувство, будто кто-то нажал на паузу внутри Леа. Даже не похоже, что она дышит.

Слегка приоткрыв рот, выталкивая под нажимом пульсирующего горла, она роняет с губ пару слов:

— Мать... жива? — последнее слово звучит, словно битое стекло под ногами.

Несколько мгновений, просчитываю все "за" и "против", окончательно решая, могу ли солгать ей. Мать мертва. Я свернул ей шею. Леа знает, что она мертва. Да вся гребаная страна знает, но Леа все еще боится ее. А когда сознание охватывает страх, ощущение реальности размывается.

Если я совру Леа, что Мать жива, она, вероятно, уберется, куда подальше от нее. От меня.

Я пытаюсь выровнять дыхание. В груди становится так тесно, что я боюсь отключиться. Посреди внутренней борьбы в голове проясняется. Я не могу солгать ей. Не о Матери. Мне нужно, чтобы она ушла, но я не переживу того, что Леа будет бояться. Она, определенно, будет напугана, уверенная, что Мать жива, а я собираюсь встретиться с ней.

Я набираю воздух в легкие:

— Нет.

Она растерянно качает головой. Ее руки скрещены на груди, а брови сошлись на переносице.

— Но ты собрался к ней... в дом?

Я отвожу глаза от ее осуждающего взгляда, тем временем взвешивая, как провернуть задуманное. Как мне заставить ее узнать меня и посчитать ненормальным. Как я могу спровадить ее подальше от себя, не испугав, пока буду объяснять. Я направляюсь к шкафу с верхней одеждой, стоящему за диваном. Пока вытаскиваю ботинки, чувствую ее взгляд, готовый прожечь во мне дыру. Усевшись на диван, надеваю ботинки. Я не смотрю на нее, но чувствую, как она следит за мной. Так много всего, что я должен ей рассказать, именно того, что возможно заставит ее убраться, но ничего не получается, я не могу, потому, просто выкладываю ей правду.

— На данный момент — это мой дом. Я владею им.

— Ты купил тот дом? — она кажется удивленной. Настороженной.

Это хорошо.

— Его выставили на аукцион, — отвечаю я. Нас окружает тишина. Я заканчиваю завязывать шнурки на первом ботинке.

— Почему ты захотел его?

Я надеваю второй ботинок и поднимаю свой взгляд на нее.

— Мне нравится время от времени бывать там.

Ее лицо искажает беспокойство, а в глазах плещется потрясение.

— Что ты там делаешь?

Я снова хочу солгать. Я могу соврать, что трахаю там женщин, прямо в постели Матери. Могу сказать, что хожу туда поститься и молиться. Могу сказать, что езжу туда, чтобы поспать в ее спальне. Она видела мой клуб — он выглядит, как дом Матери. Леа, должно быть, уже считает меня ненормальным. И это будет еще одним доказательством, переломным.

Завязывая второй ботинок, я хмурюсь:

— Уверена, что хочешь знать?

— Да? — ее рот слегка приоткрыт, голова опущена, и она продолжает пялится на меня застывшим взглядом.

Закончив со шнурками, я поднимаюсь в полный рост. Для меня странно обнаружить, что я почти на фут выше, чем она. Я не знал этого. Я на пальцах могу сосчитать время, проведенное лицом к лицу с Леа.

Мой пульс учащается, когда я смотрю ей в лицо. Ее губы... я хочу провести по ним пальцем.

— Этот дом принадлежит мне, — в конце концов, я был там дольше, чем где-либо еще. На целых два года дольше, чем ее следующая пленница, девушка, которую она именовала Белоснежкой. — Ты ведь не знаешь, кто я, Леа? Я имею в виду, кто настоящий я? Неужели СМИ ничего не выяснили? Ты когда-нибудь пыталась сложить все кусочки вместе?

Она не пыталась. Я знал это. Если бы она пыталась, сейчас у нас был бы совершенно другой разговор. Она бы не подписалась на секс со мной, это уж точно.

Во мне возникла потребность упрекнуть ее в этом. Хочется подчеркнуть, насколько мало она меня знает. Заставить ее почувствовать себя глупой. Возможно, даже слегка напугать.

Она качает головой. Она определенно проявляет заинтересованность.

— Ты сказал, что тебя зовут Лукас.

Это было ошибкой. Ей не нужно знать, кто я. В этом отсутствует всякий смысл. Но зато заложена бомба, которую я могу взорвать в любой момент, чтоб обезоружить Леа.

— Я был там пять лет. Первые два года, только я, наедине с Матерью. В моем сознании это место — мой дом.

Я смотрю, как ее челюсть буквально отваливается.

— Ты... ты был там сколько лет???

— Пять.

Она пытается осознать сказанное.

— Пять лет? — пищит она.

Я медленно киваю.

— Но ты сказал мне...

— Нет, это не так, — она собирается сказать, что я упоминал ей про два или три года до ее появления в доме, но это неправда. Я всегда выражался размыто, и Леа даже не могла предположить, что я был там настолько долго. Мне было четырнадцать, когда Мать забрала меня из госпиталя и несколько месяцев мне оставалось до восемнадцати, когда я встретил Леа.

— Но...

— Думаешь, что знаешь меня? — тихо спрашиваю я. Я поднимаю руку к ее щеке и провожу ладонью по мягкой, теплой коже. — Леа, — я делаю шаг ближе. — Гензель был вымышленным мальчиком. Ты думаешь, сейчас я Гензель? Ты думаешь, я... твой друг?

Она сжимает губы, а у меня теплеет на душе.

— Нет.

Я киваю в сторону двери ванной комнаты, возле растения в кадке и развлекательным центром. Это место, где мои сабы, обычно, переодеваются. Там им позволено оставить их одежду, пока они играют свою роль. Пока они — Леа.

Я набираю воздух в легкие и впиваюсь в нее взглядом.

— Иди, оденься, Леа. Пришло время, тебе уйти.

Она хватает ртом воздух. Черты ее лица смягчаются, не сложно догадаться — она собирается спорить. Она в смятении. Она не готова уходить. Она не подвела итог. Я не знаю, что она скажет дальше, и не хочу знать.

— Уже понедельник, Леа. Лорен, — насмешливо бросаю я. — Ты не следуешь указаниям, а мне нравится подчинение. Думаешь, я наслаждался твоими смехотворными попытками доминировать надо мной? Думаешь, я хочу еще?

Выражение ее лица непроницаемо, но я замечаю, что мои слова задевают ее, поскольку на лбу и вокруг рта собираются морщинки. Она не может долго сохранять невозмутимое выражение лица. Уголки ее губ опускаются, а в глазах блестят слезы.

Чувство облегчения наполняет меня. Сейчас она уйдет. Я избавлюсь... от позора.

Тот момент в спальне эхом отдается во мне.

Отвернувшись от нее, направляюсь на кухню, чтоб взять со столешницы ключи и кошелек. Я прислушиваюсь к ее шагам, готовый к тому, что она отправится в ванную. Она оденется и уйдет, а я поеду в дом Матери.

Я хочу этого. Возможно, это даже нужно мне.

Пока я кладу кошелек в задний карман, слышу, как Леа подходит ко мне со спины. Она обходит меня и встает прямо передо мной. Я продолжаю смотреть на столешницу, подбадривая себя.

Когда наши взгляды встречаются, я поражен блеском ее глаз.

— Ты лжешь. Как тебя зовут? — бросает она.

— Сейчас — Эдгар, — резко обрываю я.

— Эдгар. Отлично, Эдгар. Ты лжец, — ее лицо великолепно. Каждая черточка движется, наполненная энергией и эмоциями. Я до чертиков обожаю, когда она такая оживленная. В течение всех тех месяцев, я не мог видеть ее лицо полностью.

— Леа... — благоговейно срывается с моих губ.

Стараюсь как можно быстрей изменить свой тон. Глубоко дышу, пока пытаюсь придумать план, как прогнать ее отсюда. Как отвлечь ее от мыслей, получил ли я наслаждение с ней, от всего, что мы делали вместе.

— Леа, — мой голос звучит гораздо тверже. — Кто твой парень?

— Что?

— Твой парень? Скажи мне его имя.

Она качает головой:

— У меня нет парня.

— Сейчас у тебя нет парня. Я поверю в это. Ты трахалась со мной. Но должен быть кто-то раньше. Кто последний? — скрестив руки на груди, отзеркаливаю ее позу. — Кто последний?

Она опускает руки вдоль тела, не скрывая внутренней борьбы.

— Почему это важно? — она отступает назад, а тепло елеем разливается в моей груди. Я прав на ее счет. Это так неправильно, что я забочусь об этом, но это именно так.

— У тебя был кто-нибудь? Кого бы ты любила? Ты была помолвлена, Леа? Или, может быть, замужем?

Ее глаза выдают ее. То, как она обнимает себя руками, ее потухший вид. Пристыженная, как и я. Во мне оживает боль, боль за нее, но я намеренно продолжаю:

— Я могу прочитать на твоем лице ответ: «нет». Зачем ты пришла сюда, Леа... после шоу? Ты думала, Эдгар был мной, но ты пришла в маске. Зачем?

Она сжимает губы и отводит взгляд.

— Мне было любопытно, — тихо произносит она.

— Почему в маске?

— Я слышала, что с тобой трудно встретиться, — говорит она, осторожно поглядывая на меня. — Я думала, вдруг ты не хочешь меня видеть...

— Но ты даже не попыталась. Ты не попыталась прийти ко мне как Леа, — мой голос поднимается. — Я спросил Рэймонда, и ты никогда не звонила и не оставляла сообщений, — я делаю шаг к ней, наблюдая, как она съеживается. Смущенная. — Ты пришла в маске, потому что хотела трахнуть меня. Не только ради секса, — тихо говорю я, ступая еще ближе. — Ты не трахалась просто ради траха, да? Да. Ты сказала, что с тех пор прошло много времени. Почему?

Ее губы приоткрываются. Я сокращаю расстояние между нами, запускаю руку в ее волосы, прижимая ладонь к ее затылку.

— Тебе и говорить-то мне не надо, — бормочу я, глядя в ее глаза. — Леа, я могу читать тебя как открытую книгу. Ты застряла в доме Матери. В том дне, когда я трахнул тебя после того, как убил ее. Застряла. Ты застряла там со мной. У тебя не было больше парней, — шепчу я, поглаживая ее волосы. — У тебя никогда не было даже любовника, так? Не было серьезных...

Я не могу вздохнуть, когда на ее лице отражается подтверждение моих слов.

Ее черты лица искажаются, когда она отстраняется от меня.

— И что дальше?

Я глубоко вдыхаю. На выдохе, отвечаю:

— Я говорю тебе, что ты заблудилась, Леа. Я не просил, чтобы тебе нравилось это. Я хотел Лорен, — насмехаюсь я. Я киваю в сторону ванной, отвожу от нее взгляд. — Я не такой как ты, Леа. Я, возможно, хочу трахнуть тебя, но я не хочу... тебя. Я не ждал тебя. Разве ты не можешь понять?

Она прикусывает губу. Ее глаза сверкают, словно она пропустила через себя электрический заряд. Ее взгляд на долгую секунду сплетается с моим, прежде чем она разворачивается и идет в ванную.

В ту самую секунду, когда хлопает дверь, в моей груди разливается боль. Я делаю шаг к двери с вытянутой рукой, настолько сильно хочу открыть ее и вытащить Леа оттуда.

Вместо этого, развернувшись, я покидаю собственную квартиру.

Глава 2

Леа

Он полон дерьма.

Он что, действительно, думает, что сможет обмануть меня? Он думает, я не знаю его? Тогда он обманывает сам себя.

Я не уверена, какие чувства больше преобладают: расстройство или печаль — печаль за него.

Все, что он сказал мне, апеллируя к тому, что произошло в доме Матери, что я одинокая и не смогла найти любовь, когда стала старше. Да это все до смешного лицемерно! Разве он другой? Что-то я не вижу, чтобы он был женат и нашел свою вторую половинку, что у него от двух до пяти детей, и он разъезжает на семейном минивене. Да, может быть, прошло много времени с того момента, когда у меня был секс в последний раз; может, я не могу разделить ни с кем интимные моменты, потому что он пробрался мне под кожу, потому что именно он был моим первым. И когда все было кончено, он просто… исчез. Может, это и выглядит жалко, но издеваться надо мной по этому поводу ужасно. Настолько мерзко, что обнажает его истинные мотивы.

После всего, что произошло в его спальне — после того, насколько он был расстроен — он, скорее всего, не хочет меня рядом с собой. Он больше не может видеть меня. Но он прекрасно понимает, что я не уйду, поэтому он устраивает это представление, дескать, я ему совершенно безразлична. Что не привлекаю его.

Я быстро натягиваю красные джинсы. Я дрожу от переизбытка эмоций.

Помнит ли он все, что сказал прошлой ночью мне? А сегодня он вошел в комнату и сказал, что будет называть меня Леа, как всех своих саб, он, что, делает нечто похожее с ними со всеми? Лгун.

Я натягиваю кружевной лиф, сердце начинает стучать в ненормальном ритме. Не может же быть, что я поняла все неправильно? Правильно ли я рассуждаю?

Нет. Он ведет себя совершенно очевидно.

У него просто есть дела. Он отталкивает меня за ненадобностью.

— Точно.

В этот момент в моей памяти всплывает яркое воспоминание: Гензель на сцене, держит паддл, и две блондинки на кровати, которые выглядят в точности как я.

Может все, что ему нужно от меня — секс?

«Да, конечно, я же такая опытная в вопросах секса», — иронично раздался тонкий голосок в моей голове.

Я быстро надеваю футболку и пытаюсь мысленно вселить в себя некоторую уверенность. Он называет всех саб «Леа», потому что он вспоминает обо мне. Точно. Ну а почему бы ему этого не делать? На протяжении почти года, он был моей единственной поддержкой и единственным человеком, кому я доверяла. Мы сблизились при нереальных обстоятельствах, в большинстве своем люди возводят друг между другом стены, ограждая себя. Но стена между нами была в прямом смысле слова, но даже тогда мы смогли преодолеть все условности. Я рассказывала ему такие вещи, которые никогда не рассказывала ни единой душе до этого. И хотела бы надеяться, что он тоже был со мной честен.

Но внезапно неуверенность внутри меня оживает снова, и я задаюсь вопросом, почему он возвращается столько лет спустя ко всему этому дерьму. Ответ очевиден: по тем же причинам, что и я.

Глядя в отражение зеркала, фокусируюсь на своем взгляде, мне интересно, помнит ли он прошлую ночь? Или он был настолько пьян, что не понимал, кто с ним, и только несколько минут назад, придя в себя, спросил, почему я называю его Гензелем. Не ранее, чем сегодня утром, когда его водитель привез меня к нему, он, действительно, называл меня «Лорен», потому что ему понравилось то, что мы делали в понедельник.

Я глубоко вдыхаю и выхожу из ванной, готовая противостоять ему. Я оглядываю комнату.

— Ген… Эдгар? — слова замирают в воздухе, и я обвожу глазами комнату. Потолочный вентилятор не крутится; комната пуста; что-то в холодильнике издает щелкающие звуки, от которых я подпрыгиваю в страхе, но это всего лишь лед. Я прохожу чуть дальше гостиной.

— Эдгар?

Вхожу на кухню, кухонный остров выглядит более пустым, чем пару минут назад, когда я спорила с ним.

Проносится еще секунда. Я ощущаю его отсутствие.

— Ты здесь? — кричу я.

Когда в ответ ни звука, я подбегаю к двери и распахиваю ее, затем выхожу в коридор. Осматриваю темное помещение, перекрещивающиеся тени от двух факелов, закрепленных на стенах, танцуют. Их дым поднимается к высоким потолкам.

— Эдгар? — всхлипываю я.

Его квартира находится в самом конце коридора, в той части здания, которая выделена под его личные нужды. Замерев на секунду, я прислушиваюсь к окружающей меня обстановке, в попытке услышать шуршание джинсов и стук ботинок.

Затем выкрикиваю:

— Черт.

Я вылетаю из помещения как ракета, быстро размахивая руками, пока бегу.

Какого черта с ним происходит?

Куда он идет? Вернется ли он?

Это было бессмысленно, оставить меня здесь, а может, он хотел посмотреть, что я буду делать, если он оставит меня.

Мой живот скручивает в тугой узел, когда я пробегаю мимо мерцающих факелов.

Я пробегаю все расстояние до конца частного коридора, и когда не могу найти его, я распахиваю дверь, ведущую в общий коридор.

Пока я бегу, все, что могу видеть перед глазами, мерцание факелов.

— Черт.

Мне кажется, я двигаюсь к задней части здания, но я не уверена. Когда прошлой ночью сюда меня привез водитель, я отметила признаки того, что часть здания, с высокой вероятностью, отведена под рабочий персонал. Я не знаю, ушел ли он вообще — честно говоря, мне кажется, что нет — но я хочу быть полностью уверенной в этом. Если все же да, то я должна догнать его.

Я оглядываюсь вокруг, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, что он тут был, но ничего не нахожу, тогда я бегу вниз по коридору, босиком, совершенно неуверенная в направлении движения.

Я представляю его идущим между парковочными местами, к своему черному «Лэнд Роверу», затем воображаю, как догоняю его и сбиваю с ног.

Подбежав к двойным дверям в конце коридора, понимаю, что они стальные, в них вмонтированы треугольники из толстого стекла, напоминающие маленькие окошки. Через них я могу видеть знак, на котором мигает надпись из красных неоновых букв «выход», там же есть дверь и рядом с ней справа маленькая табличка, на которой курсивом написано «служебная парковка».

Я пробегаю через двери, мой желудок скручивает. Пробежавшись взглядом по парковочным местам, я никого не вижу — только тихий ряд автомобилей, даже фары нигде не горят. Затем я слышу шум шагов по асфальту.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Все же он уходит!

Я сбегаю вниз по цементным ступенькам и осматриваю пространство стоянки в поисках его фигуры. Кручусь вправо и влево, оборачиваюсь вперед и назад. И случайно замечаю черную движущуюся тень. Это Гензель, высокий и темный, лавирует между рядами машин. Я бегу за ним, с выставленными вперед руками. И, наконец, касаюсь его, когда он дотрагивается до темного капота своего «Лэнд Ровера».

Он слегка поворачивается в сторону и нажимает кнопку на пульте сигнализации, фары моргают, машина разблокирована. Он настолько глубоко погружен в свои мысли, что совершенно не замечает за собой меня.

— Ты уходишь?

Он от неожиданности немного подпрыгивает и поворачивает голову.

— Леа, — его взгляд скользит по моему телу, жадно осматривая мои соблазнительные изгибы, и останавливается на босых ногах. — Где твоя обувь? — спрашивает он тихо.

— Куда ты направляешься? — задаю встречный вопрос.

Его черты лица становятся жестче, его движения усталые и расслабленные, как будто он хотел что-то объяснить мне, но внезапно подумал, что это не столь важно. Он пробегается рукой по волосам и открывает дверь машины.

— Ты что, сбегаешь от меня?

Он проходит и становится в проеме полуоткрытой двери машины и сейчас его лицо снова выражает твердость. Когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах гнев. Возмущение.

— Я уже сказал тебе, куда я собираюсь, Леа. Ты не поедешь со мной.

Я растерянно засовываю руки в карманы и переступаю с ноги на ногу, если он решит сесть в машину и заблокирует двери, он скроется от меня, словно набросит на себя темный капюшон, который будет покрывать и защищать его от меня.

— Ты убегаешь от меня. Это… смешно.

Его губы плотнее сжимаются в тонкую полоску, и этот придурок садится в машину и закрывает дверь. Я хватаюсь за ручку и резким движением распахиваю ее; теперь я стою между раскрытой водительской дверью и его водительским сидением. Затем хватаю его за предплечье, не для того, чтобы поддержать равновесие, а просто потому, что я схожу с ума от желания прикоснуться к нему, я так хочу, чтобы он почувствовал тепло моего прикосновения. Теперь я окончательно нашла своего Гензеля, и я клянусь Господом Богом, что никуда не отпущу его.

Я склоняюсь, поэтому могу перехватить его взгляд.

— Я еду с тобой, — говорю я мягко.

— Нет. Не едешь, — он сбрасывает мою руку и тянется через меня, чтобы закрыть дверь. — Уходи, Леа. Все кончено, я получил, что хотел. Ты не нужна мне.

— Прекрасно, — я складываю руки на груди, твердо встав ногами на асфальт. — Тогда я поеду туда сама.

— И будешь задержана за проникновение на чужую территорию, — говорит он жестко.

Я смотрю в его глаза, но не вижу в них ничего. Ни сочувствия. Ни влечения.

— Так… получается, ты закончил со мной?

— Ты что, не поняла, не воспринимаешь человеческую речь? — издевается он надо мной, затем тянется к коробке передач. Внезапно чувство горечи завладевает мной, все смешивается с тревогой и потрясением, я вижу, что он готов к тому, что я сейчас развернусь и уйду. Я чувствую, как камушки застряли между двумя пальцами, а все, о чем я могу думать в данный момент, как он нажимает на газ, и о себе, которая будет не настолько быстрой, чтобы избежать удара его чертовой двери.

Колеса сворачивают немного в сторону, и он сдает назад, я в этот момент крепко хватаюсь за его плечо. Он поднимает на меня взгляд, его глаза распахиваются от удивления, но они наполнены такой теплотой, таким волнением… из-за ощущения моей руки на его теле. В этот момент я чувствую силу. Пьянящее чувство власти раскручивает вокруг меня весь окружающий мир.

Он все еще хочет меня.

Гензель хочет меня.

Когда сердце отбивает следующий удар, я понимаю, что это моя навязчивая идея — эти эмоции, наполненные теплом, оберегаемые мной в своей душе и подпитанные моими мыслями. Осознание этого дает мне силы повиснуть на нем и не отпускать. В прямом смысле этого слова.

Я обнимаю его за шею, перекидываю ногу через его бедра, усаживаясь к нему на колени, его глаза округляются, он прижимается к креслу. Я придвигаюсь к нему ближе настолько, что могу чувствовать его сладкое дыхание.

— Черт, — шепчет он.

Одну руку я кладу ему на грудь, другой провожу по твердым мышцам груди, следую вниз и сильно стискиваю его бедро, чувствуя там напряженные крепкие мышцы. Прижимаюсь бедрами к его промежности и ощущаю твердую эрекцию.

Я опускаю взгляд, радость проносится по моему телу, когда я провожу рукой от бедра и ниже, пока мои подрагивающие пальцы не ощущают всю мощь его эрекции. Он становится еще тверже, когда я смотрю на него, пока контуры его возбуждения не проступают через джинсы, натягивая ткань.

Я прижимаю ладонь к его возбужденной длине. Я прижимаюсь к нему еще ближе, неспешно поглаживая через ткань его член, прижимаясь губами к его шее.

— Так, значит, я не завожу тебя? — тихо шепчу ему в основание шеи.

Его глаза крепко закрыты. Челюсть напряжена. Я вижу, как он сжимает кулаки.

— И тебе совсем не интересно, что я могу тебе дать? Так?

Я перемещаю ладонь чуть ниже и прижимаю ее к его напряженной головке, которая отлично прощупывается. Его выражение лица становится жестче, когда я обхватываю ее пальцами.

— Вижу, — еле слышно говорю. — Я тебя не привлекаю, не так ли?

Опустив глаза вниз, я замечаю, что джинсы из тонкого материала и свободного покроя, что значит, я могу полностью обхватить его член. Я оборачиваю ладонь вокруг его длины и поглаживаю, затем крепко сжимаю. Он стонет.

— Леа... — его веки поднимаются, и он пронзает меня взглядом, наполненным похотью. — Слезь с меня.

— Нет, я так не думаю, Эдгар, — я тянусь рукой за спину и нажимаю на ручник, потом продолжаю поглаживать его. Я довольна своими действиями больше, чем следовало.

Он немыслимо затвердел в моей руке, пока я продолжаю водить ладонью по его члену, настолько, что когда я смотрю в его глаза, выражение в них становится все мягче и мягче, пока он совсем не расслабляется.

— Мне нравится тебя трогать, — мурлычу я, проводя по его длине снова и снова, и затем обхватываю головку. — Ты пытался обмануть меня. Это ранит.

Я произношу это нежно и мягко, хотя это правда, и я должна была бы немного злиться, но не могу. Я двигаюсь киской напротив его промежности, затем прижимаю член между ногами. Стон вырывается из его горла, и он толкается бедрами напротив меня.

Гензель стискивает зубы, и когда я ожидаю, что он скажет что-нибудь, чтоб как-то облегчить боль в груди от его слов, он обхватывает ладонями мою талию и ссаживает со своих колен на пассажирское сидение рядом. Он убирает машину с ручника. Без единого слова, он резко сдает еще назад, затем из поворота машина вырывается с визгом шин вперед.

— Куда, черт побери, ты меня везешь? В отель? Ты не можешь так поступить. Не можешь отвезти меня туда.

Мои щеки пылают огнем, страшная головная боль пронзает мои виски, и я боюсь, что прямо сейчас моя голова взорвется. И вот он выезжает на Стрип… если до этого я жалела его, то сейчас нисколько.

— Ты думаешь обо мне каждый раз, когда трахаешь других женщин, не так ли, Гензель? — мои слова и то, как громко я их произнесла, шокирует меня, все мое тело пульсирует от желания и от злости. Между ног, в груди. Он меня так возбуждает, что я до сих пор готова разреветься, что он снял меня с колен. Эдгар везет меня обратно в казино, он хочет избавиться от меня. Он собирается выкинуть меня, словно я ненужный мусор.

— Так, именно так, ты решаешь проблемы? Когда кто-то надоедает тебе, ты отсылаешь его, избавляешься, словно он использованный презерватив? Если кто-то трахает тебя не так, как хочешь ты, ты ищешь новую сабочку! Если кто-то хочет от тебя большего, чем ты хочешь и можешь дать, ты без объяснений выкидываешь сломанную игрушку и на этом точка! Все кончено! Увидимся позже! Меняешь имя.

Делаю глубокий вдох, мои плечи поднимаются и опускаются, подрагивая от нервного напряжения.

Все вокруг нас наполнено светом, здания мерцают светом, машины торопливо сигналят, выстраиваясь в длинный ряд. Мне кажется, как будто мы двигаемся очень быстро, но на самом деле мы стоим на месте.

В «Ровере» очень толстые стекла, в салоне ни звука, а на его лице расстроенное выражение.

— Черт побери, Леа, — он ударяет с силой по рулю и напряженно смотрит в окно. Его профиль производит впечатление. Опасный. — Ты не должна хотеть иметь со мной что–то общее.

— Ах, даже так, и почему это? — я задерживаю дыхание, жду его ответа, мне интересно, что он придумает на этот вопрос. Это будет объяснять именно тот парень, который владеет секс клубом и может выпороть, и взять за раз не одну, а двух женщин. Не прежний Гензель, а тот, кем он стал сейчас.

Его губы складываются в горькую усмешку.

— Я не тот, кто ты думаешь. Не тот, кого ты помнишь… я другой.

— И что с того? — я вдыхаю немного воздуха и отвечаю, потому что чувствую, как мои легкие стягивает от недостатка кислорода. Поворачиваюсь к нему, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрит куда угодно, только не на меня. — Ты что, думаешь, должен быть каким-то особенным для меня? Правильным? Упс, дорогой, сенсация, я тоже уже не та девочка, которой была раньше.

Он выворачивает руль вправо и уходит в поворот, мой пульс начинает биться в диком ритме, я пытаюсь собраться и говорю ему:

— Твой водитель сегодня не работает, но он обещал отвезти меня в аэропорт. Мне не нужно в отель. У меня нет больше причины задерживаться здесь.

— Возьмешь такси в аэропорт, — говорит он жестко.

— Ну и отлично! — горячие капли слез обжигают мои глаза. — Попробуй высадить меня там, а потом попытайся забыть! Но я знаю, ты не сможешь этого сделать. Ты так же сломлен, как и я. Ты думаешь, я не знаю этого? Мы оба были там! Мы оба застряли в прошлом, в нас!

— Мы не такие, как раньше! Забудь! — цедит он сквозь зубы. — Так что прекрати копаться в дерьме, не притворяйся!

— Я знаю, что мы не как раньше! — мое сердце бьется сильнее, и пульс становится чаще, когда я вспоминаю, как слышала шум его шагов, отдаляющихся от меня, как я думала, что не смогу найти его. — Я знаю, что мы не те, — говорю я четко. — Но все равно мы в глубине души все те же подростки. Я пыталась найти тебя годами, и сейчас, когда нашла, что я получила, только такое обращение? Ты пытаешься избавиться от меня, высадив возле долбаного отеля, — я откидываюсь на кресло, моментально чувствуя слабость и усталость.

Мои щеки раскраснелись, словно вся кровь из организма прилила к ним, я чувствую, какие они горячие. Я неудачница. Он делает меня слабой.

Я стираю слезинку, которая скатывается по правой щеке, чтобы он не смог ее заметить. Он все еще направляется к отелю. Самоуверенный и упертый мудак действительно делает это.

Я не должна ничего чувствовать к нему. Потому что он не чувствует и доли того, что чувствую к нему я.

Я смотрю на него самым осуждающим взглядом, на который способна, вкладывая все чувства, которые клокочут во мне на данный момент, но он не отвлекается от дороги. Я знаю, он чувствует его.

— Это из-за подчинения? Потому что я не смогла подчиниться, как тебе хочется?

— Нет, ты очень хороша в постели. Даже намного лучше, чем просто «очень хороша», — говорит он четко.

Все-таки хороша. Но недостаточно для него.

Все так глупо.

Его губы сжимаются в тонкую линию, а рука скользит по рулю. Он сворачивает на тихую улочку. А может, повернул, чтобы выехать на дорогу, которая ведет в аэропорт?

— Все, что происходит сейчас, это неправильно, когда ты меня хочешь так оставить. Когда я знаю, как ты хочешь меня. Когда я знаю, как хочу тебя я. Мы могли бы поговорить и…

— Что и? Вспомнить прошлое? Разделить воспоминания о счастливых видео? — когда он произносит это, его голос низкий и мягкий, наполнен насмешкой.

Чувство одиночества и пустоты заполняет мой желудок, словно холод пробирается внутрь меня, раздуваясь, как воздушный шар. Я действительно ничего не значу для него. Я ничто, кроме глупого воспоминания, извращенная фантазия.

*

Если ты высадишь меня здесь, ты не забудешь меня, да?

Я поглаживаю его костяшки, они стали намного больше с того времени, когда мы были детьми, и намного больше моих. Я нагибаюсь и целую каждую костяшку на руке.

— Ты думаешь, я забыла о тебе? Никогда, — тихо шепчу я. — Никогда не забывала о тебе. Ты для меня… центр вселенной.

Молчание повисает в воздухе, короткая неуклюжая пауза. Мой живот скручивает в узел, и я отпускаю его руку. А затем его голос разрезает тишину, его чудесный голос, когда он произносит эти слова, во мне словно зарождает новую жизнь. Ставится тепло.

— Я тоже не забыл тебя, Леа.

*

Неуместная слезинка скользит по моей щеке. Я отворачиваюсь от него.

— Отвези меня в аэропорт, по крайней мере. Наверное, это ты уж точно можешь сделать для меня, — говорю я глубоким и тяжелым голосом, с долей неловкости.

Я смотрю на него краем глаза, когда сажусь удобнее, почти вжимаясь в кожаное кресло подо мной. Я замечаю знак границы штатов, и затем мы сворачиваем к нему. Я замечаю, как он приподнимает плечи и хватает ртом воздух.

Он настолько сильно хочет избавиться от меня, что даже не может сказать мне ничего, просто молчит.

Я смотрю на колени и думаю, что же я буду делать, когда приеду в аэропорт. Это, скорее всего, последний раз, когда я его вижу. Он дал мне это четко понять: он не хочет иметь ничего общего со мной. И, несмотря на то, насколько сильно я забочусь о нем, несмотря на идиотскую одержимость им и чувствами по отношению к нему, я, бл*дь, не собираюсь умолять. Я не хочу этого, не хочу жалости. Если все же я начну это делать под влиянием чувств, когда он довезет меня до аэропорта, то, скорее всего я сделаю себе в тысячи раз больнее.

Я вновь смотрю на него. Одна рука лежит на руле, крепко сжимая его, другая на его колене. Он очень крепко сжимает руль, такое ощущение, что под его хваткой он треснет и рассыплется. Другая рука, которая лежит на колене, крепко сжата в кулак. Я поднимаю взгляд к его лицу и вижу в его глазах жесткое выражение.

Импульс вспышкой проходит по мне, я слишком устала, чтобы игнорировать это.

— Ты никогда, за все время нашего общения, не удосужился объяснить мне, почему я не должна хотеть с тобой ничего общего, — может это, потому что он считает, что плохо влияет на меня. Я надеюсь, нет — это просто смешно. — Мы оба одинаковые, пойми это. Ты и я, мы сломлены в равной степени.

— Ты не сломлена и не сумасшедшая, — его губы складываются в горькую усмешку.

Так вот как он думает. Что я порядочная, никогда не занимавшаяся сексом, домашняя девочка из пригорода. И это было бы правдой. Это могло бы быть правдой. В параллельной вселенной, может я такая и есть, если исключить никогда не занимавшаяся сексом. Потому что сейчас, с ним, я постигаю все чувственные удовольствия.

— Ты что, правда так думаешь? — сухо смеюсь я. — Удивишься ли ты, если я тебе скажу, что я наркоманка? Некоторые говорят «прошедшая реабилитацию, почти здорова» … Это ложь. Знаешь, что я сделала, когда увидела тебя в ту, первую ночь на сцене? Я все еще носила в кармане таблетки «окси» на всякий случай. Тогда я проглотила их, но затем выбежала оттуда и вырвала их. А позже вернулась и посмотрела, правда ли ты там на сцене. А знаешь, как я начала употреблять их?

Я отвожу взгляд от дороги и поворачиваюсь к нему, обнаружив, что он смотрит на меня.

— Я не могла уснуть всю ночь напролет, только и думала, что о дыре в стене. Я реально разглядывала ее, думала она там. И постоянно, где бы ни была, думала, что если дверь закроется. Дома это или в отеле, поездке с другом. Если дверь закрывалась или просто была прикрыта, но не заперта на замок. Мне обязательно нужно встать и проверить, открыть ее и посмотреть в коридор или снаружи комнаты. Только тогда я могла лечь и закрыть глаза. А затем… когда я их закрывала я видела потолок. Я ненавижу потолки. А стены еще больше. Я постоянно думала о дыре в стене, потолке, двери, и ты не можешь не догадаться, что у меня огромное количество проблем со сном. Вот тогда-то один из моих терапевтов и прописал «Ксанакс»1, с этого все и началось. Он дал мне рецепт на руки, и до сих пор я его получаю…

Еще раз бросаю на него взгляд и замечаю, что он все также сосредоточенно рассматривает меня, не забывая отвлекаться на дорогу. Гензель все еще слушает рассказ о повзрослевшей, облажавшейся в стольких вещах Леа.

На мгновение мне кажется, как будто дыхание застряло в горле. Я сглатываю этот комок, перед тем как продолжить говорить дальше. Прочищаю горло.

— Ты хочешь знать, почему я пришла к тебе в маске? Пришла так, потому что пыталась быть не под наркотиками. Я хотела четко видеть и ощущать твое присутствие, понять, что ты настоящий. Каждое маленькое событие, которое происходит... — я качаю головой, чувствуя себя такой глупой, что все сейчас это рассказываю. Ощущаю себя настолько уязвимой. Нервный смешок срывается с моих губ.

— Это все, что я тебе рассказываю… мне стыдно, — говорю ему, и наши глаза встречаются на долю секунды. Затем я смотрю обратно на дорогу. — Я не знаю, почему я думала, что мне будет легко сказать тебе все эти вещи, но... — говорю ему медленно. — Так я вижу все.

Это не было похоже на то, как я себе это представляла — весь разговор, встречу. Я уже чувствую, как ледяные пальцы печали и сожаления подбираются ко мне, хватают меня за руку и сжимают меня в тисках своей хватки. Завтра. Да, вероятно, завтра, я буду полностью растерзана и разбита. Но это случится дома, где я смогу позвонить своему консультанту в службу помощи анонимных алкоголиков и наркоманов. И она мне скажет, как всегда… быть честной.

Я тяжело сглатываю и восстанавливаю свое самообладание, перед тем как произнести следующие слова.

— Мне необходимо было выговориться и поговорить с тобой. А в настоящий момент я с тобой. Поэтому я собираюсь быть честной, говорить, как будто это меня не касается, так мне будет легче, и так я не буду чувствовать, что сделаю тебе больно. Я бы очень огорчилась, если бы я показалась тебе на глаза без маски, а ты бы оттолкнул меня, не захотел иметь со мной ничего общего. Мне так было необходимо увидеть тебя снова. И перед тем как мы доберемся до аэропорта, мне необходимо знать, помнишь ли ты прошлую ночь? И утро. Хотел ли ты назвать меня Леей, хотя ты догадывался, что я притворяюсь Лорен? Или когда ты называл это имя утром, ты подразумевал не меня, а Лорен? Ты хотел ее?

Я задерживаю дыхание в ожидании его ответа.

— Я был мертвецки пьян. Ты должна помнить, — говорит он, но его голос дрожит. Он смотрит на разделительную полосу на дороге. И вот он снова прячет глаза и не хочет смотреть на меня.

— Это значит, что ты не помнишь прошлую ночь.

— Я знаю, и тебе не следует делать этого.

— Я все знаю наперед, и знала, что ты не хочешь иметь ничего общего со мной, но ты хочешь трахать меня. Я что-то вроде твоего фетиша? Это как переписанный сценарий всего того, что происходило в Доме Матери? Где вещи обстоят лучше, все идеально выстроено, потому что мы с тобой находимся в сексуальных отношениях? Где нет чертового глазка? Этого ты хотел всегда? А может в твоих фантазиях между нашими комнатами находится дверь, через которую мы можем проходить и выплескивать друг на друга свою похоть и желание? Или может, ты все еще помнишь, как был мне близким другом и заботился обо мне.

Горячие слезы катятся из уголков глаз и жалят мою разгоряченную кожу. Я смаргиваю, и они градом скатываются по щекам. Улыбаясь горькой улыбкой, я продолжаю:

— Мне говорили, что ты выдумка. Многие люди. Ты был моим воображаемым исполнением желаний, — я проговариваю это с вопросительной интонацией, хотя, я ничего не спрашиваю. — Ты просто исчез. Люди вокруг не верили мне, когда я им рассказывала о парне, который держал мою руку и рассказывал мне все эти утешительные истории через маленькую дыру в стене, глазок или как это еще назвать? Супергерой, который убивает нашего тюремщика голыми руками. Да… конечно, это звучит как фантазия. Но вот ты здесь. Ты настоящий. Я твоя фантазия? Так я рядом с тобой, не нужно больше меня придумывать. Ты провел много времени, мечтая о моем теле, когда нас разделяла чертова стена?

— Я думаю и представляю тебя, когда я трахаюсь.

Я смотрю на него во все глаза, приподнимая брови в удивлении.

— Ты думаешь о том, чтобы я тебе делала больно?

— Господи, Леа. Я не желаю говорить об этом. Я не хочу ничего о тебе знать, узнавать тебя. Взрослая Лея. Пошла на хрен. Ты не сделала, как я хотел. Я не виню тебя, но давай на этом просто закроем разговор.

Его слова настолько ранят меня, что я начинаю задыхаться.

Тогда, если этот эгоистичный мудак так хочет, я переверну страницу этой книги. Я спрошу у него то, что его по-настоящему ранит.

— Кто такая Шелли?

Глава 3

Лукас.

Я за рулем, поэтому я не могу остановиться, когда мои ноги и руки становятся холодными, а перед глазами мелькают пятна.

Я пытаюсь сделать вдох, но мои легкие, словно, заморожены.

Мои пальцы чувствуются такими...

— Гензель? Эдгар? Ты в порядке?

— В порядке, — шепчу я, но я начинаю чувствовать...

Ужас.

Не могу дышать. Пытаюсь, но мне нужно...

Хватит.

«Хватит спрашивать меня о ней!»

— Эдгар?

Мне нужен гребаный выход.

Нужно отделаться от этих ограничителей рук...

«Как ты себя чувствуешь?»

Боже, мое сердце ускоряет бег.

Знак АЗС.

Ногу на тормоз. Бл*дь, я едва могу управлять машиной.

«Обвиненный в убийстве... Ты не... Скажи нам, что ты не рассматривал... других членов семьи... Семья Шелли... Прямо здесь... Содержание под стражей для несовершеннолетних или...»

— О, Боже.

Я чувствую себя, будто под действием наркотиков, пока паркуюсь.

Ванная с другой стороны здания.

Спотыкаюсь; дверь открывается и закрывается. Голубая плитка.

«Находился в ванной по-настоящему долгое время...»

« ...еще одна попытка суицида?»

«Миссис МакКензи, мы должны рекомендовать...»

«Но Шелли заботилась о нем... очень сильно»

«У нас три девочки...»

«Брат».

«Завтра»

«...ну, достаточно».

«Прими все лекарства...»

Я опускаюсь на пол и онемевшими пальцами подтягиваю воротничок рубашки к носу и рту.

Дышать.

Ты, черт побери, можешь дышать.

— Гензель?

Пожалуйста, не называй меня так.

— Ты в порядке? Открой дверь!

«Я не делал этого. Пожалуйста, поверьте мне, я не....»

— Эдгар!

«... ты не знаешь ничего о планах убийства и...»

« ... когда она усыновила тебя?»

Я пошатываюсь и ударяю кулаком в зеркало, просто чтобы ОСТАНОВИТЬ это.

Это должно прекратиться.

— Хватит!

— Эдгар? Что это значит?

Я разворачиваюсь. Она здесь.

— Леа...

Она стоит здесь со мной.

Я опускаю взгляд на свои руки, на них много крови.

— Гензель? Ты в порядке? — ужас в ее голосе прорывает облачную дымку вокруг меня.

У меня была паническая атака, и сейчас я в поганой ванной на АЗС станции. Я перевожу взгляд от своих рук на нее. Она смотрит на меня. Унижение делает меня безумным. Я толкаю ее неповрежденной рукой.

— Убирайся!

Я поворачиваюсь и снова толкаю ее.

Она скрещивает руки. Ее глаза расширены.

— Что случилось? Я беспокоюсь о…

Я хватаю ее, толкаю к двери, выставляя за пределы ванной. Затем я закрываю дверь и становлюсь напротив нее, когда она стучится.

Я моргаю. Что-то чертовски болит. Опускаю взгляд на свою руку и... кровь. Ладно. Я сгибаю пальцы. Бл*дь, как больно.

Я бегу к раковине и опускаю руку под холодную воду. Я не вляпаюсь в дерьмо, как бывает довольно часто, это сработает. Я делаю несколько глубоких объемных вдохов, когда моя рука начинает пульсировать. Что-то сломано. Я хмурюсь, глядя на воду малинового цвета, стекающую в канализацию.

Я могу дышать.

Я могу дышать...

Плюхнувшись на кафельный пол, делаю большой неровный вдох. Резко прислоняю спину к стене. Мои зубы сжаты. Я дергаю свои волосы и… Боже! МОИ ГРЕБАНЫЕ РУКИ! Ох, дерьмо. Я вздрагиваю и, наклоняя голову, упираюсь ею в свои колени.

Я закрываю глаза, когда дрожь сокрушает мое тело. Я пытаюсь думать о Леа, которая гладит мою руку, как обычно делаю я, но это не срабатывает. Потому что это не по-настоящему. Ничего, что я страстно желаю, не произойдет в реальной жизни. Тоски по ней достаточно, чтобы еще раз выбить дыхание из моих легких. Я сижу здесь, придерживая свой локоть, пока мой пульс стучит в моей разбитой руке.

«Тройняшки? Правда?»

Я киваю.

«Три блондинистые сучки».

Я сижу на коленях и хватаюсь за свое лицо. И тогда она здесь: между моими пальцами. Дверь закрывается позади нее, и она приседает на корточки передо мной. Ее волосы такие бледные. Такие прямые. Ее глаза такие большие. Она держит небольшой целлофановый пакет в одной руке.

Второй рукой она касается моего плеча, ближе придвигая лицо.

— Эдгар? Ты можешь подняться? Выйти к машине?

Ее глаза останавливаются на моей руке. Я притягиваю ее ближе.

Ее глаза впиваются в мои, и я, черт побери, не могу выдержать ее так близко. Я поднимаюсь и выскакиваю из ванной. Я стою секунду, уставившись на свою машину. Кровь капает. Я сажусь в машину, а кровь капает на сиденье и на консоль.

Вот она снова. Туман из-за моей панической атаки, должно быть, рассеялся, потому что я чувствую, как мой член дергается при виде нее, открывающей пассажирскую дверь и садящейся в машину. Сейчас она пристегивает ремень безопасности, и это я отмечаю отчасти размыто. Мое зрение еще не совсем вернулось в норму. Я наблюдаю, как она тянется в пакет. Она держит маленькое, зеленое полотенце.

— Это для машины, так что оно не стерильно, но это все, что у них было. Кроме детских салфеток, но они ароматизированные, и я подумала, что это будет плохо, и можно занести тебе инфекцию, так что я не взяла их. Вот, — она держит его, но хмурится. Обдумывая. Неуверенная, должна ли она касаться меня.

Я беру полотенце и обматываю им нижнюю часть своей руки. Она наклоняется над ней и осматривает меня со всех сторон.

— Твоя средняя костяшка... Эдгар, это кость? Я беспокоюсь, что тебе нужны швы.

Я фыркаю.

К черту, я так не думаю. Не сегодня. Ни в какой другой день.

— Нет.

Я начинаю давать задний ход, но она вскидывает свою руку, отвлекая меня.

— Подожди.

Она снова заглядывает в пакет и вытаскивает рулон медицинского бинта. Она держит бутылочку спирта для протирания и тюбик мази с антибиотиком.

— Ты должен использовать «Неоспорин».

Я вырываю бинт из ее рук и начинаю бинтовать полотенце вокруг своей руки, так что мы, черт побери, наконец, можем поехать.

Она касается локтя моей раненой руки, и я скидываю ее с себя.

Я борюсь с бинтом и полотенцем, когда стыд снова подкрадывается ко мне. Чем скорее я отвезу ее задницу в аэропорт, тем лучше. Я не могу делать это дерьмо с ней. Я думал, что... Я не знаю, что. Я был так чертовски глуп.

— Тебе явно нужна помощь, — ее голос прорывается сквозь низкое жужжание кондиционера. — Почему ты не разрешаешь мне помочь тебе?

Я игнорирую ее, пытаясь прибинтовать проклятое полотенце к моей руке. Когда это наполовину сделано, и бинт задерживает большую часть крови, я даю задний ход и выезжаю со стоянки.

Вот это да. Ладно. Гребаное головокружение. Я могу вести. Аэропорт недалеко.

— Хочешь, поведу я? — бормочет она, когда я выруливаю к выезду с федеральной автомагистрали.

— Нет.

— Эм, Эдгар?

Я выдыхаю, не отрывая взгляд от дороги.

Она использует эту возможность, чтоб сказать нечто большее.

— Мне жаль, что я только сейчас напоминаю об этом... но я не могу поехать в аэропорт. Мой чемодан у тебя.

Я перестраиваюсь в другой ряд, правее, так что джип удобно расположен к съезду на аэропорт.

— Я могу отправить его почтой.

— Да... но, но у меня нет моего удостоверения. И как насчет... туфель. Помнишь?

Мой взгляд перемещается на нее. Дерьмо. Я полагаю, она права.

Я начинаю съезжать к аэропорту.

— Тогда вернемся в клуб. Кто-нибудь может отвезти тебя обратно.

Я чувствую усталость. И мне, правда, плевать. Я делаю разворот у аэропорта и возвращаюсь на федеральную автомагистраль к центру Вегаса.

Бл*дь. Моя рука болит чертовски сильно, но это сохраняет меня эмоционально стабильным. Глазами я ориентируюсь по полосам дороги, растянувшейся передо мной, и пытаюсь притворяться, что веду сам.

— Ты, правда, собираешься в дом Матери? Сегодня вечером? — спрашивает ее осторожный голос.

Я смотрю на нее и сжимаю свои зубы.

— Не твое дело.

Последняя вещь, которая мне нужна, это ее жалость. Не хочу ее беспокойства обо мне. Не хочу ее заботы обо мне.

Я не могу справиться с ее сочувствием, так же как я не могу справиться с ее привязанностью. Я даже не могу справиться с рукой Леа вокруг моего члена.

Я шевелю пальцами и пытаюсь сосредоточиться на дороге.

*

Леа.

Возвращение в Вегас кажется ускоренной перемоткой вперед. В одну минуту мы снова на федеральной автомагистрали. Он не разговаривает со мной, а я в раздумьях о Шелли.

Явно, что это подружка.

Я полагаю, что я должна беспокоиться о времени, потому что в следующее мгновение я замечаю, где мы, мы на Лас–Вегас–Стрип. Я смотрю на часы: уже поздно. Почти шесть тридцать.

— Ты можешь просто отвести меня в MGM Grand, — слышу я свой голос.

Я складываю руки перед собой. В моей груди ноющая боль. От знания, что больше нет шансов. Прощание всего в полутора или двух километрах.

Кем бы ни была Шелли, она очевидно очень важна для него. Намного важнее, чем я. Думаю, я должна радоваться. Он двигается дальше. Он заботился о ком-то, и она явно непросто одна из его саб.

Это хорошо, говорю я себе. Может быть.

Я не знаю, что произошло между ними, но это похоже на напряжение.

Я задаюсь вопросом, должна ли я рассказать ему больше о себе. О том, как упорно я пыталась найти его. Как после того, как нас спасли, моя мама вернулась туда со мной и сама вошла внутрь. Как она ушла на час, пока я ждала в машине. Как она вернулась с тремя его блокнотами.

Истории обо мне. Его сказки для меня.

Я поглядываю на него, и просто начинаю говорить. Бормочу в свои колени. Я не могу поднять голову полностью или говорить громко.

— В конечно итоге у меня оказались твои блокноты, — шепчу я. — Все эти истории, что ты сочинил для меня. Это то, как я узнала, что ты был настоящим. Не просто сном или чем-то еще. Они все еще у меня, — говорю я ему. Как это печально. Я полагаю, что все это на самом деле, очень печально.

— Прости, — говорю я ему. Я поднимаю голову.

Его глаза скользят по мне, расширенные и наполненные злостью.

— Я так долго искала тебя. Я не знала твоего имени. Я думала, что придумала тебя в своей голове. Я думаю, что достаточно нормальная иногда, но нет.

Его выражение лица ожесточается.

— Я добавила объявление на «Крейглист»2, — говорю я ему, когда мы приближаемся к MGM Grand.

— По всему Колорадо, Калифорнии, даже Вегасу разыскивали дважды. Я написала «Леа ищет Гензеля». Я получала ответы, но это был не ты.

Их было так много. Каждый раз, когда я закрывала глаза ночью в течение этих лет, я могла слышать его голос и чувствовать его руки на мне. Как я плакала из-за него в любое время, постоянно. Как я все еще иногда делаю.

Я не хотела думать об этом прямо сейчас. Я не хотела быть в этой машине, так что я смотрела в окно, и когда он повернул на подъездную дорожку казино и отеля, я закрыла глаза.

— Я сожалею, что это так плохо сработало, — я почувствовала себя тупой. Глупой.

Когда он замедлился, чтобы выпустить меня перед главным входом, я открыла глаза и посмотрела на него. На его лице была маска безразличия.

Как только «Ровер» остановился, я открыла дверь.

— Пожалуйста, отправь мои вещи, — не поднимая глаз, сказала я ему.

Быстро закрыв дверь, я пошла. Не знаю куда. Услышав, как он заводит двигатель.

— Остановите его, — крикнула я.

Посыльный уставился на меня.

— Его! «Ровер»!

Я смотрю, прикованная к месту, как человек в униформе работника казино вытягивает руку и почти встает перед машиной Гензеля. Внедорожник останавливается, и я снова бегу.

К тому времени, когда я достигаю автомобиля, окно уже опущено, и его глаза направлены в то место, где стою я.

Мое сердце едва бьется. Я знаю, что парень посыльный позади меня, делаю шаг назад.

— Если ты не лжешь, если тебе правда принадлежит это место, я хочу поехать. Ты можешь взять меня, или я поеду сама. Но мне нужно покончить с этим, — я тру рукой свое вспыхнувшее лицо. — Мне нужно разобраться с этим беспорядком из моего прошлого, — говорю я, поднимая на него глаза.

Его взгляд задерживается на мне, и я пытаюсь прочитать его. Неудачно. Потому что в нем ничего нет. Потому что ему плевать.

Когда он наклоняется через пустое пассажирское сиденье и открывает дверь, я так удивлена, что безмолвно стою мгновение.

Затем он поднимает брови.

Вот и все приглашение, что я получаю.

Колеса начинают катиться, прежде чем я закрываю дверь.

Глава 4

Лукас

Тринадцать лет назад.

Я ненавижу ванные комнаты.

Она — Мать — знает это, поэтому она нежится в гребаной огромной ванной и заставляет меня торчать с ней.

Вдоль одной из зеркальных стен стоит огромный, замшевый диван, поэтому я лежу, пока она болтает сама с собой.

Некоторые дни плохие, некоторые еще хуже... Сегодня одна из таких ночей. Я пьян. Надрался красным вином. Мне нравится много пить, а Мать продолжает раздавать «Ксанакс», будто это конфетка. Не совсем похоже на нормальную мать, так ведь?

Эта женщина идиотная ненормалка.

Я имею в виду, ненормальная идиотка.

Я размышляю об этом, о побеге, но на улице снегопад. Много-много снега, а у меня нет обуви. У нее маленькие ноги. У меня большие. Ничего не выйдет.

Я вытягиваю ноги на подлокотник и пялюсь в потолок. Такой белый. Такой высокий. Замечательный.

До меня доносятся ее плескания, и я закрываю глаза. Звук воды... такой приятный. Мне не нравятся зеркала. Не нравится плитка. Из-за нее. Ты знаешь кого.

Голос Матери доносится из ванной. Мое тело дергается, и я понимаю, что играл со своим членом. Упс.

Когда я сплю в ее постели, на мне нет одежды. Нет одежды. Много дней и недель и, возможно, месяцев и никакой одежды. Старая долбаная леди хочет мой член. Я клянусь, что это так.

Она гребаная сука.

Иногда, день или ночь... я всегда пьян. Иногда, она лежит позади меня и хватает за запястья.

Позади завесы из вина и «Ксанакса», я могу чувствовать биение пульса. От страха. Я надеюсь, она не будет делать этого сегодня.

Я должен был сбежать, как только прибыл сюда.

Время от времени, когда она спит, я пялюсь на ее сиськи и дрочу.

Я беру в ладонь свои яички, перекатываю их и наблюдаю за потолком. Она что-то говорит. Что-то про воду. О Матери гусыне и детях. Сказки детям. Пьяным детям.

Я смеюсь.

— Ты выпил слишком много вина, — доносится со стороны ванной.

Я снова смеюсь.

— Слишком много, — правильно же? Мне четырнадцать. — Незаконно, — ухмыляюсь я. — Мне нравится «Ксанакс».

Что мне не нравится — так это сны. Я на какое-то время теряюсь, пытаясь выбросить их из головы.

— Гензель? — она стоит надо мной, абсолютно голая. Такая вся женщина. Красные губы двигаются.

— Уммм хммм?

— Что ты думаешь? Хотел бы ты иметь братьев или сестер?

— Приемные братья — отстой, — говорю я, приподнимаясь. Я откидываюсь назад на локоть. Он болит. Запястья болят.

Почему это больно даже при том, что я пьяный?

Не должно ли это... защитить меня?

Она нависает надо мной. Ее грудь оказывается перед моим лицом.

— Кого бы ты хотел вначале, брата или сестру?

Я закатываю глаза. Она хватает меня за запястье. Оно выздоровело... но есть шрам. Я хочу, чтобы она не прикасалась ко мне.

— Что? — я открываю глаза, и она улыбается.

— Я думаю, что для начала нам нужна девочка или молодой парень, как ты. Я хотела бы, чтобы этот дом был как Ботинок^3. С оравой детей, что же мне с ними делать, — она улыбается и накручивает на палец прядь волос. — Думаешь, я буду хорошей матерью?

Нет.

Я не могу сказать этого, или она... я собираюсь сохранять спокойствие. Я коротко киваю.

— Тройняшки, — предлагаю я.

— Думаешь, я должна взять тройняшек? — смеется она. Она наклоняется ниже, ее груди практически касаются моих губ, она гладит меня по волосам. Они влажные от пара.

Я отстраняюсь от нее. Я позволяю ей делать то, что она хочет, но... без прикосновений. Я моргаю пару раз, пытаясь обдумать все.

— Я слишком стара, чтобы стать биологической матерью, но приемной... это может быть так же хорошо. Да?

— Там были тройняшки.

Три девочки, младше меня. Они выглядели как Шелли.

Глава 5

Леа.

От MGM Grand в «Лес» мы едем молча. Я не знаю, как долго это занимает в минутах, но в моей голове это занимает... годы.

Я слишком ориентирована на него. Каждый раз, когда он скользит рукой по рулю, каждый раз, когда он наклоняется вперед, чтобы видеть вокруг автомобиля, его движения вызывает вибрацию где-то в глубине моего горла. Все в нем такое трепещущее сейчас: его волнистые темные волосы, его карие глаза, его лицо, которое все еще в синяках с прошлой ночи.

Его рука перестала кровоточить, так что, кажется, он в порядке. Я задаюсь вопросом, нужны ли ему швы, думает ли он на самом деле о доме Матери. Когда мы паркуемся на свободном месте перед «Лесом», и он молча выходит, я задаюсь вопросом, вернется ли он. Он возвращается. В это время я смотрю на часы, поэтому знаю, что это заняло шестнадцать минут.

Его рука обмотана чистым, белым бинтом, и он несет мои вещи вместе с другой черной сумкой, которая выглядит как спортивная. Открыв заднюю дверь, он кладет вещи внутрь, затем снова ныряет на водительское сиденье. Я поражена шириной его плеч. Его запахом. Я клянусь, что у него особенный запах, и он хороший. Я едва могу объяснить, какой он, но в нем присутствует тонкий аромат богатства.

Он выезжает с парковки, а я поворачиваюсь, чтобы взять свою сумку. В тот же момент он тянется назад. Наши руки врезаются друг в друга. Он резко отдергивает свою.

— Извини, — бормочу я.

— Ничего страшного.

Я хватаю сумку и тяну ее на колени. Пока он везет нас из центра, я просматриваю свой телефон. Только сейчас мне в голову приходит, что это долгая поездка в тот дом. Я не уверена, как много часов, но определенно несколько. Может, больше, чем несколько. Мы остановимся где-нибудь на ночь? Я думаю, что это зависит от того, как далеко находится Денвер от Вегаса. Прошло много времени с тех пор, как я жила в Колорадо. Как только «Дети Матери» были освобождены, мой отец перевез нас из Боулдера в Атланту. Правда, до моего похищения, я не ездила в соседние штаты. Я полагаю, что это может занять семь часов. Мы остановимся на ночь или приедем туда поздно.

Я глубоко вдыхаю.

Я могу сделать это.

Это что-то типа того, что мои терапевты предлагали в прошлом, но только я никогда не была в этом заинтересована. Это тяжело, думать о том, чтобы вернуться назад.

Первые два часа, что мы едем из Невады в юго-западную Юту, он не говорит мне ни слова. Я не знаю, что думать о нем — что думать насчет того, что он чувствует ко мне, о том, как он обращался со мной, перед тем как я вышла из казино — я очень сильно стараюсь, но не получается.

Вставляю наушники в уши и слушаю Broken Bells^4 на своем телефоне. Я обменялась несколькими сообщениями с сестрами. Когда Лаура спрашивает, дома ли я уже, отвечаю ей «да». Она живет не рядом со мной. Так что она не узнает. И если она подумает, что я лгу, она предположит худшее. Они все. К счастью, Лана не спрашивает. Она говорит, что наслаждается своим медовым месяцем.

Мама и папа не звонят и не пишут, так что я не беспокоюсь о том, чтобы написать им. Сейчас, когда мой отец на пенсии, они вроде как отдалены от мира. Не в плохом смысле, только в том, что они никогда не знают, какой из дней понедельник. Хорошо для них. Они уехали в Галф–Шорс, так что не узнают, что я не приехала домой вовремя.

Юта — красивый штат. Много скал, утесов. Не огромный, но, тем не менее, действительно, красивый. Увидеть горы с Гензелем–Эдгаром рядом со мной — это, своего рода, головокружительная поездка. В моей комнате, в доме Матери не было окон, так что я никогда не видела величественных скалистых гор, окружавших нас, но я знала, что они были там.

Солнце начинает садиться, окрашивая все в мягкий, красный цвет. Я выключаю музыку, потому что мне любопытен его выбор радио. Я немного удивлена, что он слушает что-то на Национальном Общественном Радио. Я не могу сказать уверенно, послушав только минуту или две, но думаю, что они обсуждали фондовую биржу.

Я осмеливаюсь посмотреть на него, и мне открывается полный обзор на внутреннюю сторону его левого запястья, изуродованного шрамом. Я касалась его очень редко, только едва поглаживая кончиками пальцем по розовой линии. Я не делала это часто, потому что это его напрягало, но раз или два, после того как я трогала его, он переплетал свои пальцы с моими крепче.

Я думаю об этом, когда понимаю, что у меня есть ответ на мой ранний вопрос: он знал, что это я. Он говорит, что он не помнит, что видел меня, Леа, прошлой ночью на бою и после. Но я могу проверить, по крайней мере, часть его воспоминания. Часть соглашения о неразглашении упоминала, что он всегда носит перчатки, и мне нельзя пытаться их снять, но этим утром, когда он вошел в комнату, он был без перчаток. Я чувствую уверенность, что он надел бы их, если бы думал, что я какая-то случайная девушка Лорен.

Я кусаю губу, потому что внезапно, на самом деле, хочу поговорить с ним. Я вынимаю наушники из ушей и убираю их и телефон в сумку. Когда я наклоняюсь, чтобы поставить ее на пол, его взгляд скользит по мне.

Его глаза холодные, и он выглядит отстраненным. Я пытаюсь не разочароваться.

— Соглашение о неразглашении действует, — говорит он мне хрипло.

Я хмурюсь.

— Эм... Что?

— Твои физические контакты со мной, сексуальные или любые другие, защищены соглашением о неразглашении. Это включает и эту поездку.

Я скрещиваю руки в районе своего живота и смотрю на извилистую дорогу.

Минутой или двумя позже, когда мы движемся между двумя горами, он говорит:

— Ты не нашла меня. Понимаешь? Не нашла Гензеля. Я не хочу выглядеть идеальным.

Я медленно выдыхаю и пытаюсь сдержать свой порыв.

— Если ты думаешь, что я сделаю это, ты совсем меня не знаешь.

— Немного осмотримся, — говорит он, игнорируя меня. — Затем мы едем в Денвер, и я везу тебя в аэропорт.

Я качаю головой.

— Я хочу провести ночь.

— Это не предложение.

Так странно, его голос тот же самый и в то же время другой. Мы проезжаем мимо маленького городка, увешанного фонарями, освещающие сумерки, и отвожу взгляд к ним, чтоб не видеть его, потому что я разочарована.

— Я предполагаю, что мы остановимся в отеле? — спрашиваю я, глядя в окно.

— Ты предполагаешь правильно.

Я отворачиваюсь от окна к лобовому стеклу, как раз вовремя, чтобы увидеть знак, который дает нам знать, что Денвер в 500 километрах. Так что мы будем ехать весь вечер, и затем завтрашнее утро.

Я перевожу глаза на него. Кажется, его устраивает все это, но я не могу ехать так долго молча. Если он думает, что может сидеть здесь и слушать скучные рыночные новости, он ошибается.

Я наношу немного блеска для губ и приглаживаю волосы. Затем смотрю на него, как будто все нормально, как если бы это было нормальным.

— Когда ты купил его? — спрашиваю я непринужденным тоном.

Мои слова на мгновение повисают в воздухе. Он немного убавляет громкость радио и, мельком глянув на меня, произносит:

— Восемь лет назад.

— Ты часто ездишь туда? — спрашиваю я несколько минут спустя.

— Не очень, — говорит он.

Я вижу, как он слегка вздрагивает, когда двигает перебинтованной рукой.

— Твоя рука в порядке?

— В порядке.

Так вот как это. Ладно, я перехожу, черт побери, к делу.

— Это будет длинная поездка, — говорю я.

— Твой выбор.

— Ладно. У меня есть много глупых приложений с играми на телефоне. Я даже скачала два романа. Один The Rockstars of Romance, и этот новый Shh, Mom’s Reading. Я уверена, что я могу развлечь себя, читая о большом, твердом члене, который принадлежит не тебе.

Я жду его реакцию — что-нибудь; все, что угодно — кажется, я ее получаю. Он вытягивает свою правую забинтованную руку и прибавляет громкость радио. От меня не ускользает, как его лицо на мгновение искажает боль, потому что он разогнул два пальца.

Минутой позже я вспоминаю другую ночь: на левой стороне руля есть две кнопки регулировки громкости.

*

Час спустя он паркуется на стоянке продуктового магазина. Он что-то настраивает, в результате чего огни приборной панели светят ярче, затем он поднимает глаза, знакомые мне глаза Гензеля, на меня.

Даже в тусклом свете они... пронзительные. Жаркие.

— Здесь есть «Вендис» и «Макдональдс» в «Ричфилд»5, или мы можем подождать час или около того, пока не доберемся до Салина. Там есть «Сабвей».

Прежде чем я отвечаю, он вытягивает руку на заднее сиденье и перекладывает себе на колени черную сумку. Я наблюдаю, как с помощью зубов, он расстегивает ее, пока держит левой рукой, но я не рискую предложить ему помощь.

Он вытаскивает горсть протеиновых батончиков и две бутылки воды. Протягивает мне один из батончиков, одну бутылку, а вторую бутылку берет себе.

Прежде чем он может сделать еще что-то до смешного упрямое, я выхватываю ее из его руки и откручиваю крышку.

— Вот, — говорю я ему, вскинув брови.

Он смотрит на меня долгим взглядом, прежде чем делает большой глоток. Затем, поставив бутылку в свой держатель, отвернувшись от меня, говорит:

— Что это будет?

Я разворачиваю протеиновый батончик и кусаю. Неплохо. На вкус как арахисовая паста.

— Я могу подождать, — говорю я ему.

Я все еще жую, когда мы снова движемся, выруливая с парковки назад на федеральную магистраль.

Когда он увеличивает скорость и перестраивается в левый ряд, я складываю упаковку от батончика в сумку и осмеливаюсь задать вопрос.

— Почему «Лес» выглядит как дом Матери?

Я даже не смотрю на него.

Чувствуя себя глупой, раздраженной, я снова вставляю наушники в уши и включаю Лану дель Рей. Я не могу точно определить момент, когда мои глаза закрылись, но в следующий раз, когда я открываю их, меня поднимают сильные руки. Яркий свет жалит глаза.

— Мы приехали, — шепчет его низкий голос.

Я слегка напрягаю плечи и приподнимаю голову, глядя на обычный, семейный отель из кирпича с красной крышей.

— Не беспокойся, — говорит он, когда мы быстро проходим через тускло освещенный холл и начинаем подниматься по лестнице. — Я принесу твои вещи в твою комнату, — секундой позже, открыв дверь лестничной клетки на втором этаже, он шагает по коридору, обращаясь ко мне: — Номера примыкают друг к другу. Но я не хочу твоей компании.

Он кладет меня на пушистое, белое одеяло и смотрит на меня своим странным, жестким взглядом. Затем он проходит через дверь между нашими комнатами.

Глава 6

Леа.

Я просыпаюсь от странного шума в комнате, погруженной в темноту, мой разум судорожно начинает обрабатывать информацию с того самого момента, в который я отключилась: я плачу в подушку, посреди комнаты, заполненной средствами гигиены, закусками, купленными на заправочной станции, и различными всевозможными мелочами, способствующими комфорту.

Я не знаю, может, пока я спала, он останавливался на заправочной станции или, может, он купил все внизу на рецепции, принес потом в мою комнату и положил на столик, где стоит телевизор. Тут лежат булочки с корицей, две коробки хлопьев, ароматизированная вода, дезинфицирующее средство для рук, крем, автомобильная подушка и свежая зубная щетка. Также еще два пакета молока, которые я обнаружила в холодильнике, все еще теплый чизбургер и картошка фри, которая была уложена в бумажный пакет. Но, что поразило меня больше всего, там были шоколадка «Твикс», ароматные конфетки «Нердс» с фруктовыми вкусами, и две бутылочки спрайта. Я могла до бесконечности говорить о моих любимых вкусняшках, но он все же запомнил.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и смаргиваю их в темноте.

Хотя я не могла видеть дверь, ведущую на второй этаж, я понимала, что она заперта. Я сразу же начинаю делать свои дыхательные упражнения, чтобы успокоиться.

Я приподнимаюсь на локте и думаю, что мне нужно встать и сесть на стул, чтобы ощутить под ногами твердую землю. Когда я выскальзываю из кровати, замечаю межкомнатную дверь, она приоткрыта, в проеме между дверью лежит его туфель.

Что за фигня?

Он что, сделал это, потому что я ему рассказывала, что не выношу закрытых дверей? Когда он сделал это?

Я обхожу вокруг кровати, чтобы проверить и отрегулировать настройки, в тот же момент, замечая квадратик света, который исходит от устройства, которое лежит на стуле рядом с приоткрытой дверью. Хмм. Похоже на… мой телефон? Я поднимаю его и вижу, что экран светится розовым.

На экране высвечивается надпись — розовый шум. Так вот откуда исходит звук. Потому что я не помню, чтобы так громко работал кондиционер.

У меня нет шумного приложения на телефоне. У меня вообще стоит пароль на нем.

Мой пароль на телефоне — число, когда мы освободились.

Мое дыхание учащается. Я испытываю легкое головокружение и тошноту.

Мои глаза наполняются слезами и стекают по щекам, когда я прижимаю телефон к груди. Зачем он все это делает: покупки для меня, ботинок между дверью, шумовое приложение? Почему он так себя ведет, как будто ему есть до меня дело?

Я прижимаю ладонь ко лбу и начинаю всхлипывать, плечи подрагивают. Опускаюсь в кресло, обнаженная и усталая, я просто отпускаю свою печаль. В комнате темно и тепло; секунду я волнуюсь о болезнях, которые могу подцепить от того, что сижу, обнаженная на кресле в дешевом отеле, но скоро эти мысли выветриваются, и рыдания берут верх. А чуть позже, я немного успокаиваюсь.

Когда от выплаканных слез, мои глаза опухают, а нос становится забитым, я вытираю лицо платком. Я убеждаю себя, что это все из-за того, куда мы собираемся завтра ехать.

И все это из-за него… Только… из-за него.

Я так многого ожидала от него. А что бы сказал мой терапевт?

Люди меняются.

Они делают это.

Посмотрите на меня.

Я направляюсь в его комнату, хотя осознаю, что это плохая идея. Прекрасно знаю, что это именно то, что он сказал мне не делать.

Я медленно иду мимо двери, за которой горит свет, скорее всего это ванная, и затем на носочках заворачиваю за угол, задерживая дыхание. Я осматриваю его комнату, там стоит двуспальная кровать с высокими, тонкими прикроватными столбиками. Я чувствую легкое дуновение холодного воздуха, исходящее от стены, рядом с которой находится окно, завешенное шторами.

Мой пульс учащается, когда я вижу с места, где стою, часть его кровати.

На краткий миг мне кажется, что он говорит во сне.

Оценив иронию положения, мной овладевает желание забраться к нему в постель. Сегодня мы спим по разные стороны стены, но вместо дыры в стене у нас дверь. Приоткрытая дверь.

Но ведь он сам сказал, что не желает моей компании.

Я испытываю свою силу воли и тихонечко на цыпочках направляюсь к кровати, останавливаясь рядом со спящим Гензелем.

По крайней мере, мне кажется, что он спит.

Он спит щекой на подушке, его здоровая рука сжата в кулак и лежит около подбородка.

Я борюсь с потребностью прикоснуться к нему, сражаюсь с запретным желанием склониться настолько близко, чтобы прикоснуться губами к его волосам. Оттуда, где стою, я могу чувствовать запах шампуня, которым он пользуется. Он фруктовый, сладкий. В довершение ко всему, у него большое накаченное тело. Это лишь подстегивает хотеть его еще больше. Он передвигает бедра, и простынь, которая накрывает его, сползает, обнажая мощные плечи, твердые, гладкие мышцы груди и верхнюю часть его невероятно привлекательных рельефных кубиков пресса.

О, мой Бог.

Ох, как много мышц здесь.

Я делаю шаг назад, непрошенная радость заполняет мое тело, потому что я такая плохая, плохая, а он настолько красивый, что я не могу отойти и наблюдаю за ним спящим.

И в этот момент, внезапно, он вскидывает руку и хватает меня за запястье.

Я вскрикиваю, когда он начинает тянуть меня по направлению к кровати. Затем он садится. Обхватывает руками мою талию и усаживает меня к себе на колени, поглаживает мои бедра, поднимаясь вверх, обводя плавные изгибы, гладит обнаженные плечи, поглаживая шею, прежде чем сильно схватить меня ладонью за лицо.

— Что я тебе говорил, — шипит он. — О том, что не следует приходить ко мне?

Возбуждение пронзает меня. Я сижу на коленях Гензеля. Он сдвигает ноги, все еще прожигая меня своим темным взглядом, и я могу чувствовать растущую эрекцию подо мной; он толкается напротив меня бедрами, покрытыми простыней, его горячая длина упирается в доверчиво отрытую и обнаженную для него киску.

Он продолжает двигать бедрами под простыней, подразнивая мою киску прикосновениями, я явственно ощущаю, как тепло разливается по телу, охватывая его сильным желанием.

Гензель резко вскидывает руку и жестко хватает меня за лицо.

— Что я говорил тебе, Леа? Ответь мне!

Ослабив хватку, он разжимает пальцы и отпускает мое лицо. Когда он смотрит мне в глаза, я вижу, как там плещется жидкий огонь. Опасно. Приятно. Опасно. Он склоняет голову к моей груди и втягивает сосок в рот, играя с ним, поддразнивая. Его губы, язык и зубы беспощадны в своих ласках. Он покусывает, кружит кончиком языка вокруг напряженного соска, посасывает, пока я не начинаю прижиматься к нему теснее. Я ничего не могу с собой поделать. Я запускаю пальцы в его волосы и притягиваю его ближе.

Он толкается своей горячей длиной между моих ног, нас разделяет тонкий материал простыни, но меня это не останавливает. Я начинаю тереться и двигать бедрами напротив его члена. Вздох. Стон.

— Какая ты непослушная девочка, моя Гретель.

— Гензель, — выдыхаю я. Пальцами я ласкаю его бархатную головку, затем провожу ладонью по его толстой, увесистой длине, испещренной венами. Я пытаюсь стянуть с него простынь. Как только он замечает это, Гензель отнимает мои руки от своего члена и заводит себе за шею, сдергивая с себя ткань, обнажая его впечатляющую, соблазнительную длину.

— Эдгар — это идиотское имя, — шепчу я и тянусь к нему в поцелуе.

Он никогда не называл меня Гретель, и сейчас это, словно обнажает мою темную сторону, но я называла его Гензелем. Это наши невозможные сказочные имена, и меня ужасно заводит, когда он называет меня Гретель.

Я склоняюсь и медленно обвожу языком его член, лаская, посасывая, исследуя его длину. Отстранившись, я дразню губами его кожу, ласково, едва касаюсь ее, шепчу:

— Ты для меня Гензель.

Я чувствую, что ему нравится, он покачивает бедрами, затем хватает меня и опрокидывает одним рывком на кровать. Гензель разводит мне ноги и устраивается между ними, затем разворачивает еще раз так, чтобы моя попка была высоко приподнята для его удовольствия и приникает в интимном поцелуе, проводя языком от пульсирующего клитора до колечка напряженных мышц ануса, погружая язык в скрытую часть меня.

Ласковые выпады настолько ошеломляют меня, но это также настолько эротично, что я не могу сдержать крик.

Пальцами он трахает мою киску, наращивая темп, пока его язык ласкает звездочку ануса. Он добавляет еще один палец, и я начинаю дублировать его движения, насаживаясь на его ласкающие пальцы и язык. Я выгибаю спину, позволяя погружать язык и трахать им мою попу, мои руки слабеют под его ласками, и я прижимаюсь щекой к подушке.

— Я не хочу слышать ни слова протеста, Гретель. Ты пришла ко мне сама, зная все, к чему это тебя обязывает; ты принадлежишь мне, и я буду обращаться с тобой так, как мне захочется.

Он толкается глубже пальцами в киску. Я вскрикиваю и начинаю задыхаться от нахлынувших ощущений, постанывая, когда он поддразнивает кончиком языка скрытую и запретную часть меня.

— Гензель!

— Гретель, — бормочет он.

Гензель хватает меня за колено и снова переворачивает на спину. Он раздвигает мои ноги еще шире и усаживается между ними, его член настолько большой, что почти касается, подразнивая, мое влагалище головкой. Я бесстыдно приподнимаю бедра и толкаюсь напротив его пальцев, чтобы он и дальше продолжал вонзаться в меня.

Его горячий рот захватывает сосок, покусывая вершинку, он погружает меня в сладкий жар, пока его пальцы двигаются во мне. Большим пальцем он проводит от сердцевины киски до пульсирующего клитора, распределяя мое влажное, вязкое желание.

— Да, — хнычу я, хватая его за волосы и подтягивая ближе.

Он рывком сбрасывает мою руку и прижимает к кровати.

— Будет так, как я хочу! — рычит он.

Его пальцы толкаются еще пару раз, затем он вытаскивает их и подтягивает к себе простынь. Его член стоит по стойке смирно, яички напряжены, когда он скручивает простынь на манер веревки, тянется и завязывает один конец вокруг столбика кровати, потом крепко стягивает мои запястья.

Очень крепко.

Я задыхаюсь, когда материал крепко вонзается в мои запястья.

— Я не могу двигать ими! — издаю я писк.

— В этом весь смысл, — говорит он низким, бархатным голосом. Он располагается над моей грудью, упираясь коленями с двух сторон о матрас. И даже когда я подтвердила, что вся власть в его руках, я все равно ощущаю его напряженность. Он подносит член к моему рту, и я приоткрываю губы, потому что хочу его, хочу почувствовать его вкус.

С протяжным хриплым стоном он скользит бархатистой, круглой головкой между моими губами и толкается, не раздумывая ни секунды, глубоко, до самого горла.

В первую секунду я закашливаюсь. Его член внушительных размеров. Хотя я сглатываю, чтобы приспособиться к его длине, у меня такое ощущение, что я не могу принять его полностью. Его головка большая и разбухшая. Я тяжело сглатываю, когда он выходит из моего рта и издает гортанный стон, отчего мне хочется взять его в рот еще раз.

Он толкается снова, и я растягиваю губы в попытке принять его член до основания, пока мой язык кружит по бархатной коже, поглаживая и лаская его. Он начинает двигать бедрами, подаваясь все глубже и глубже, выскальзывая и проникая в жаркую глубину рта вновь.

Я сильно посасываю, втягивая щеки, заставляя подрагивать его член у меня во рту, от этих насыщенных ласк я чувствую, как дрожат его ноги и он выдыхает:

— Леа...

Большими ладонями он хватает меня за волосы, крепко удерживая меня, и начинает жестко трахать меня в рот.

Я понимаю, что все дело в ритме; нужно немного привыкнуть к ощущениям. Широко открыв рот, я заглатываю его член, размеренно дышу. Я мысленно напеваю мелодию. Все становится проще, когда я подстраиваюсь под его ритм. Это великолепно, потому что ни за что на свете я бы не остановилась. Он подается бедрами назад, высказывая членом изо рта.

— Леа... — я чувствую, как он часто и глубоко дышит. Он снова начинает толкаться — быстрее, глубже, я сильно посасываю его, втягивая щеки, немного сдавливая его их внутренней стороной, ласкаю языком, затем останавливаюсь, сглатываю скопившуюся слюну, стекающую по горлу, смачиваю его длину.

Он жестко толкается в горло быстрыми толчками, крепко удерживая меня за волосы и голову, я подаюсь немного вперед, что позволяет ему толкнуться еще глубже, в самое горло. Я чувствую теплое прикосновение к моей щеке, это яички. От этих ощущений, моя киска пульсирует от изысканной боли. У меня возникает дикое желание прикоснуться к нему. Он как будто слышит мои мысли, пододвигается ближе, когда он толкается с новой силой, я могу чувствовать тепло его яичек на моем подбородке.

— О, Боже, — всхлипывая, бормочу я у его члена. Я настолько влажная. Я теку, мне нужно кончить. Я хочу ощутить его член или пальцы, глубоко в моей изнывающей от желания ласк, киске.

Он громко стонет и начинает вколачиваться с каждым следующим толчком быстрее.

— Леа, — хрипит он. — Да, детка, соси меня вот так… Вот так, крошка.

Мне кажется, я делаю все правильно, потому что в следующее мгновение я чувствую первые капли его удовольствия. Его член увеличивается от предстоящего оргазма, дыхание становится рванным, и он изливается в мое горло.

Я судорожно продолжаю принимать все, что он мне дает, пока он не изливается до последней капли. Он расслабленно замирает, прижавшись ко мне. Его рука все еще крепко держит за волосы мою голову. В эту сумасшедшую минуту чистого экстаза, он полностью открылся и расслабился, почти опустился на мое лицо, его член все еще у меня глубоко в горле. Я чувствую его вкус на своем языке, постанываю через нос, руки крепко стянуты над головой тканью простыни, пики сосков дерзко смотрят вверх, обласканные прохладным воздухом комнаты. Идеально.

Чертовски, мать вашу, идеально.

Затем он отстраняется, выскальзывая из моего рта, опускается к моим бедрам, раздвигая их, и располагается между ними, легко раздвинув пальцами мои влажные складочки. Мягко и бархатисто проводит языком линию, чувствуя, насколько я влажная и горячая, от внутренних лепестков до пульсирующего клитора. Следующее, что я понимаю, это мой крик от удовольствия.

Его длинные, сильные, умелые пальцы глубоко в моей горячей дырочке. Один палец аккуратно прижимается к тугим мышцам попки, затем он легко толкается, преодолевая сопротивление. Это чувствуется… немного иначе, чем в киске. Более наполнено, немного пугающе, но мне нравится, потому что на этом его ласки не заканчиваются.

Гензель лижет мою киску неспешно, словно… я мороженое. Холодное. Покрытое подтаявшим шоколадом. Этот ласковый, коварный язык заставляет держать мои ноги широко расставленными, приподнимать бедра от матраса, вздергивая попку к верху, так я могу испробовать все ласки его языка.

Я дергаю связанными запястьями, натягивая ткань, потому что я безумно сильно хочу схватить его за волосы и прижать сильнее, схватить его, как он держал меня до…

Меня до…

Его язык... Мягкий, теплый, словно прикосновение бархата к коже, он согревает и невероятно бережно скользит по моей плоти.

— Леа, — выдыхает он между моими влажными складочками.

Кончиком языка он рисует круги вокруг клитора, затем его губы смыкаются на нем, нежно посасывая, одновременно подразнивая языком и слегка прикусывая зубами.

Его пальцы глубоко в моей киске наполняют ее: растягивают, толкаются до боли; но боли в приятном смысле.

— Это так хорошо.

Его язык скользит вверх-вниз по сердцевине киски, потом поднимается вверх по припухшим складочкам, и нежно кружит вокруг клитора.

Он развязывает мои запястья и опускает руки. Удерживая ладонями внутреннюю сторону бедер, он неспешно толкается в меня на всю длину.

Я кричу.

Я впиваюсь ноготками в его упругие ягодицы, и он стонет от удовольствия.

— Сильнее. Сильнее, Леа.

Я стискиваю изо всех сил и даже больше, мой оргазм прорывается наружу, не сдерживая свое наслаждение, я впиваюсь сильнее в его задницу. Только когда сознание немного проясняется, начинаю волноваться, насколько сильно могла поранить его ногтями. Немного позже я ощущаю, как напряжение покидает его тело, он наваливается на меня, в последний раз сильно толкаясь, и я ощущаю его член каждой клеточкой моего влагалища. Его голова опускается на подушку, он кончает.

А затем… наступает утро.

Он спит на одной кровати. Я на другой. Но, эй… нет стены.

Я немного утомлена от замечательного ночного сна, я даже не могу вспомнить толком, как все произошло.

Глава 7

Леа.

Сегодня все иначе.

Возможно, это прохладный горный воздух превращается в солнечный свет, бледный и подернутый дымкой, как тень воспоминаний. Возможно, это булочки с корицей, которые я не ела с того лета, когда мне было тринадцать, а Лана сходила с ума по всем вещам с корицей, вынуждая нас присоединиться к ее недельной диете из хлопьев с корицей. Возможно, это из-за того, что я проснулась рядом с ним. То, как он лежит, опираясь головой на руку, а его взгляд скользит по мне, практически собственнически. Вожделеющий.

Мы не разговариваем, он просто смотрит на меня, но я могу сказать, что когда он пересекает комнату и открывает одну из занавесок, затем развернувшись, идет в сторону ванной, он вовсе не сердится. Он не такой, как вчера.

Он скрывается в ванной, и я слышу, как он включает душ, поэтому, схватив простынь с кровати и завернувшись в нее, направляюсь в мою комнату, чтобы одеться. Как только я приближаюсь, дверь ванной распахивается прямо передо мной. Пар вырывается из ванной комнаты, посреди которой стоит он, с полотенцем, обернутым вокруг бедер.

— Я включил тебе душ, — просто говорит он.

Затем он делает шаг в небольшой коридорчик и кивает головой в сторону ванной комнаты.

Внутри меня все пульсирует:

— Спасибо.

У меня нет с собой ванных принадлежностей, но будь я проклята, если не получу наслаждение от душа, который он включил для меня, поэтому я вхожу внутрь, закрываю дверь, сбрасываю с себя простыню и, взяв отельное мыльце, захожу в кабинку.

— Аххх, — выдыхаю я.

Что может быть лучше, чем приятный, горячий душ.

Через пару секунд, я слышу, как открывается дверь, и мое сердцебиение ускоряется. Занавеска немного отодвигается, и на боковине ванной появляются мое мыло и шампунь.

— Не торопись, — говорит он. Я наблюдаю, как движется его большая рука, закрывая занавеску. Затем он уходит.

Я делаю, как он сказал, и не торопясь намыливаю свое тело. Я думаю о последней ночи с ним, не в состоянии избавиться от воспоминаний о его великолепном «стволе». Раньше я смеялась над тем, когда Лана так называла член, но теперь я с ней согласна. Когда он такой большой, идеальный, другого слова не подобрать.

Пока я мою волосы, мои мысли возвращаются к дому Матери и к тому дню, когда она украла меня. Я проигрываю воспоминания в памяти, хоть меня от них тошнит, или возможно, это от горячей воды. Выключив душ, вытираюсь, тем временем, дверь вновь открывается, и он закатывает внутрь мой чемодан.

Он шустрый. Его рука, быстро появившись, снова исчезает.

Мои пальцы дрожат, когда я наношу макияж и сушу волосы. Входя в комнату, отмечаю, что он надел черные джинсы, другую пару ботинок — эти коричневые, недешевые, — и зеленый свитер, который подчеркивает желтые крапинки в его глазах.

Я смеюсь, потому что его волосы влажные, значит, он тоже принимал душ.

— Что смешного? — его губы едва заметно изгибаются, будто он соглашается с чем-то, но не совсем уверен с чем именно.

— Ты принял душ у меня? — спрашиваю я.

Он кивает, осматривая меня.

На мне черные джинсы и красный свитер. Мои волосы свободно спадают на плечи, и, вопреки привычке, на моем лице густой слой макияжа, что совершенно необычно для меня, а на губах любимая красная помада.

Я держу за ручку чемодан на колесиках. Гензель, пластично и быстро двигаясь, делает шаг ко мне, чтобы взять чемодан.

— Давай-ка я возьму это, — он кивает на чемодан. — Все остальное из наших комнат уже лежит в машине.

Я нервничаю, когда мы бок-о-бок идем вниз по коридору. По-настоящему нервничаю.

«Это то, чего ты хочешь», — убеждаю я себя. — «Ты вновь хотела милого Гензеля. Помнишь?»

Да, но все равно нервничаю. От чего такие перемены?

Пока мы спускаемся на лифте вниз, я отмечаю, как он осматривает меня с головы до ног, оценивая, с восхищением. Он слегка сдвигается в сторону, и я клянусь, что замечаю, как он поправляет штаны.

Когда мы проходим через холл, его рука врезается в мою, и я испытываю странное ощущение, что он сделал это специально. Как будто сегодня он хочет прикасаться ко мне.

Это тоже странно для меня.

Автоматические двери раздвигаются, нас обдувает холодный ветерок, когда мы направляемся на парковку. Его автомобиль стоит рядом, под навесом отеля. Вдали, если посмотреть над кустарниками, окружающими отель, видны горные вершины, устремляющиеся к бледному небу.

Он отпускает ручку моего багажа и открывает для меня дверь, и когда я проскальзываю на свое место, я вдруг вспоминаю толщину его члена внутри моего горла. Внутри моей киски. Потому все это? Эйфория от секс-Леи? Все же сомнительно, потому что он завалил мою комнату знаками внимания до того, как вчера вечером мы поднялись в комнаты.

Я устраиваюсь удобнее и блокирую дверь, а затем замечаю открытый бардачок. Он заполнен батончиками "Нутригрэн" разных вкусов, двумя упаковками «Пепто»6 и небольшой бутылочкой имбирного эля.

*

— У меня действительно слабый желудок, — замечаю я, укладывая щеку на руку так, чтобы видеть его через нашу дыру.

— Мой — железный. Он может выдержать больше, чем я, — он едва заметно улыбается несчастной улыбкой. Это тип улыбки, которая порождает во мне вопросы, ем он занимается, когда покидает комнату.

— Это сомнительное достоинство, — отвечаю я.

— Возможно.

В тот же день она приходит за ним. Вернувшись, он целый час не разговаривает со мной, как всегда, сразу направляется к своей раскладушке, но останавливается возле дыры, чтобы просунуть две жевательные таблетки «Пепто Бисмол».

Той же ночью, после его стука, мы встречаемся у нашей дыры, и я пою, пряча от него слезы.

Мать перестала приносить ему карандаши, он сказал мне недавно:

— Только угольный карандаш и масляные краски.

Это означает, что дыра не станет больше, чем ширина его предплечья.

Всхлип вырывается из груди, и его рука стискивает мою.

— Что такое, Леа?

— Мне просто... одиноко.

*

Лукас.

Мы будем там через час, и я волнуюсь.

Я чертовки сглупил, согласившись взять ее с собой в это место. На протяжении всего дня, с того самого момента, как я увидел ее утром полусонную в кровати, я остро ощутил, что она в опасности. Возможно, я накрутил себя, но клянусь Господом Богом, в ее глазах этим утром появилась отрешенная решительность. Во мне поселилось предчувствие, словно ее это ранит.

Первые два часа я пытался с ней разговаривать на отвлеченные темы, черт, я знаю, это не самая лучшая идея. Я даже, мать вашу, не знал, что сказать ей, поэтому задавал бредовые вопросы, например, понравилось ли ей печенье, которое мы взяли с ней в фастфуд кафе.

Я дал ей одеяло, которое было сложено в багажнике, не то, которое используется в клубе, вместе с остальным постельным бельем. Это одно из тех, которым я пользуюсь в своей комнате, которое беру, когда уезжаю на пару дней. Оно мягкое, нежно-голубого цвета, и даже, скорее всего, натуральное, но это не та вещь, из-за которой я буду переживать, если что-то случится с ним, поэтому беру его с собой.

Я смотрю на Леа, как она кутается в одеяло, но чем дальше мы едем, тем больше она съеживается, словно тает на глазах. Сейчас мы проезжаем мимо Гранд-Джанкшн, и я чувствую себя до чертиков хреново, потому что уже на протяжении нескольких часов она притворяется, что спит.

Что мне ей сказать?

Я не очень хорош в таких делах.

Мне интересно, что бы она сказала, если бы я проехал поворот на заповедник государственного значения Арапахо, где расположен дом, а поехал прямо, прямиком в Денвер. Она выросла в Болдере. Может, она почувствовала бы себя лучше, если бы оказалась там.

Моя голова горит. Горло перехватывает.

Она не тварь, нет. Ее у меня забрали … Тонкий голос раздается в моей голове: «А почему ты думаешь, что ее семья переехала?

Ее сомкнутые веки доводят меня до сумасшествия. Я чувствую себя хреново, словно у меня сковало все внутренности.

Мы проезжаем мимо Фэрплей, Джеферсон, Раскидистых долин, множества проплывающих над нами пушистых облаков, и конечно, снежных вершин.

Я хочу произнести ее имя. Взять ее за руку. Я прекрасно знаю, что она не спит. Тогда почему она не разговаривает со мной?

Наш путь пролегает между огромными горными вершинами, с извилистой речкой, протекающей в непосредственной близости от дороги, и я отмечаю, что мы почти у поворота в лес. Резко вывернув руль влево, останавливаюсь неподалеку от сельских домиков семейного типа, которые, вероятно, рассчитаны на прием гостей в летнее время. Пока я паркуюсь, она слегка приоткрывает глаза, разглядывая меня.

— Ген… Эдгар?

— Ты можешь называть меня Гензелем, — говорю я. — Эдгар это сценическое имя, и ты абсолютно права, оно дурацкое, — я наклоняюсь к ней и заправляю за ушко прядь волос, колышущуюся в потоке теплого воздуха, исходящего от радиатора. — Слушай, Леа, хочешь поехать обратно или продолжим путь? Поворот уже совсем рядом, но это гребанное молчание. Мне кое-что там нужно сделать по сантехнике. Но я могу сделать это позже, после того как отвезу тебя в аэропорт. Ты можешь изменить свое решение.

Она качает головой, не глядя на меня, сложив уголки губ в слабую улыбку. Она смотрит на деревянное здание за окном, с вывеской «Лучшие бургеры Восточного Китая».

— Нет, — четко отвечает она. — Мне необходимо сделать это.

Я глубоко вдыхаю. Выдыхаю. Дышу.

— Мы можем сделать это быстро, — говорю я. Прикладываю усилие, чтобы не выпускать ее из поля зрения, пока смотрю на дорогу. — Я останавливаюсь здесь иногда, и немного изменил его.

Через мгновение она говорит:

— Это странно.

Мое горло перехвачено от переизбытка эмоций. Отвечать ей на вопросы, говорить с ней об этом дерьме… заставляет чувствовать себя не комфортно, но я все же отвечаю:

— Почему?

— Ну, ты сделал «Лес» точной копией дома. Я думала, что ты хочешь, чтобы он выглядел так же.

Я пытаюсь подобрать слова, чтоб правильно ответить ей. На протяжении многих лет я привык прятаться от людей, поэтому сейчас трудно быть честным даже с Леа.

Немного позже ее голос снова нарушает тишину.

— Ты, правда, останавливался там? Зачем?

Она цепляется за меня взглядом, и я решаюсь ответить ей честно.

— Потому что... Мне нравится его покидать, — слова кажутся слишком трудными, чтобы их произнести, они тяжело срываются с моего языка, но я все же продолжаю: — Человек, которого я нанял, присматривает за домом в мое отсутствие, — я говорю это, как будто это имеет какое-то значение.

Затем мы поворачиваем. Это небольшой отрезок грязной дороги, где стоит пара трейлеров с едой. Мы в долбанной сельской местности, поэтому я не уверен, что тут вообще кто-то покупает джерки^7 и бургеры, но все-таки, наверное, находятся и такие, потому что эти трейлеры всегда стоят здесь.

В конце осени и зимой лес иногда, бывает, закрыт, но я являюсь жителем данной местности. И поэтому, пока моя машина может проехать здесь, холод и снег не остановят меня.

Дорога ухабистая, извилистая, по краю высажены деревья с обрезанными в одну линию верхушками. Ими занимается организация по облагораживанию домов, расположенных дальше в лесу. Мы проезжаем мимо современного коттеджа с большим садом и качелями, которые не используются в данное время года. Слева от дороги протекает река, над ней перекинуты металлический и деревянный мосты, ведущие к домам.

— У нас впереди еще пара миль. Мы находимся на другой стороне леса, ближе к Джорджтауну, — зачем-то говорю я.

Я замечаю, как она наблюдает за тем, как я веду джип по грязной дороге, тянущуюся серпантином вверх между горных вершин, где на высоких и гладких верхушках нет ничего, кроме снежных шапок. Давление сжимает грудную клетку, потому что здесь очень высоко, высота около трех с половиной тысяч метров над уровнем моря. Я привык к этому ощущению, потому что бывал здесь десятки раз после пленения. Но Леа нет. На ее лице появляются страх и смятение.

Я хочу предложить развернуться и поехать обратно, или уточнить — продолжать ли нам двигаться. В этот момент мы медленно спускаемся с холма, на который заехали пару минут назад. Вокруг нет ничего, кроме Скалистых гор. Слева от дороги находится замерзшее озеро. Я полагаю, она уже узнает пейзаж, потому что когда я медленно направляюсь по дороге, ведущей прямиком к дому Матери, ее губы скрадываются в тонкую линию, а плечи напрягаются.

Я хочу потянуться и взять ее за руку, но понимаю, что, вероятнее всего, она не захочет взять ее в свои ладони, потому что моя рука из-за вчерашнего происшествия, все еще обернута бинтом и саднит от боли.

Леа опирается правой рукой о консоль, поэтому я могу легонько поглаживать ее кончиками пальцев.

— Спасибо тебе, — шепчет она.

Ее зрачки расширены, и она заглядывает мне в лицо. Мою грудь пронзает боль. Я снижаю скорость с двадцати до десяти. Слева от нас маленькая грязная дорога, которая располагается между осин и спускается под уклон.

— Леа… — ее имя застревает у меня в горле. — Вот поворот, детка. Ты уверена, что хочешь…

— Да, — еле слышно шепчет она. Ее взгляд цепляется за мой. — Но… можно, я буду держать твою руку?

Я протягиваю ей руку, невероятно счастливый оттого, что могу быть полезным для нее.

— Держись за все, что ты захочешь. Мы сделаем это быстро.

Левой рукой управляю рулем, заставляя джип плавно спускаться с горного ската в долину, протяженностью двадцать акров, которая теперь принадлежат мне.

— Мы можем… зайти внутрь? — тихо бормочет она, когда мы проезжаем между осин с тонкими бледными стволами, окутанных оранжевой листвой.

— Я не думаю, что нам следует делать это. Но посмотрим, — отвечаю я, наблюдая, как она смотрит на пейзаж за стеклом со своей стороны.

Я не уверен, но у меня создается впечатление, что она не узнает местность за стеклом. Я тоже не узнал, когда впервые приехал на аукцион.

Мной овладевает страх: хоть я изменил все внутри дома, она помнит его достаточно хорошо.

Когда подъездная дорожка показывается в поле нашего зрения, она крепко стискивает пальцами мою ладонь. Снаружи коттеджа я изменил пару вещей, в основном из-за проблем с обслуживанием, но он по-прежнему возвышается на каменном основании, имеет огромное количество окон и деревянные балки, примыкающие к внешней стороне дома, которые выполняют архитектурно-декоративную роль.

Заметив, как широко распахиваются ее глаза, резко ударяю по тормозам, как раз, когда мы оказываемся от дома на расстоянии футбольного поля.

— Ты хочешь, чтобы я развернулся? Ничего страшного, если ты хочешь.

Она качает головой.

Меня мучает вопрос, о чем она думает, когда смотрит на дом и сжимает мою руку.

Небо цвета слоновой кости, кажется, нависает над нами слишком низко. Я медленно еду по узкой, грязной дороге, и ощущаю давление в своей груди.

Неспешно паркуюсь рядом с какой-то елью. Это то место, где я всегда паркуюсь. То же самое место, где припарковалась Мать, когда привезла меня сюда в первый день.

Называйте это мазохизмом. Называйте это ОКР (прим.- обсессивно-компульсивное расстройство), но я здесь не парковался ни в каком другом месте.

Я ставлю машину и смотрю на Леа, прекрасную Леа, теперь она старше, но все еще Леа. Даже сейчас, с ее особенной бледной кожей и такими большими глазами. Моя Леа — сказка. Принцесса, как я называл ее.

Я знаю, что я не принц. Я не счастливый конец ее сказки. Боже, я знаю это. Но у меня есть план. План, дать ей почувствовать себя той принцессой, какой она есть. Показать ей в течение нескольких часов, как сильно я люблю ее.

Я планирую закончить эту часть, как можно быстрее, а потом так же быстро уехать. Я полагаю, что это будет гораздо приятнее, нежели, когда я уезжаю отсюда сам. Взять Леа с собой... восхитительно.

В Денвере я могу отвезти ее в то место с пончиками, которое, мне кажется, ей понравится, а затем я сделаю остановку в аэропорту и провожу ее к выходу.

Она не узнает обо мне многого — у нас только эти несколько часов одного дня — но я выполню свой долг.

Это немного, но это все, что я могу сделать.

Цель состоит в том, чтобы не удержать мою принцессу. Я привез ее сюда, чтобы освободить.

Прямо сейчас она замерла, так что я беру ее за руку и осторожно разворачиваю к себе.

— Леа? Просто пойдем, — пальцами нежно поглаживаю ее. — Тебе не нужно заходить внутрь. Вот он. Он мой сейчас, — говорю я, скользя вверх по ее руке своим большим пальцем. — Ничего не произойдет. Это место заброшенное. Оно не то, каким было, когда мы были здесь. Оглянись вокруг, — говорю я ей. — Посмотри на эти деревья и небо. Вот, что реальное. Этот дом — херня. Если ты хочешь, я снесу его.

Ее опустошенный взгляд встречается с моим. Она медленно качает головой, от чего что-то сжимается в моей груди. Страх и беспокойство острые, как кинжалы. Я чувствую, укол прямо у основания горла.

— Леа, это неправильно. Мне жаль.

Я не знаю, какого черта я привез ее сюда. Я хотел сделать как лучше, но ей явно хуже.

Отпустив ее руки, начинаю давать задний ход «Ровером».

— Ты не должна видеть это дерьмо.

Она бросается открывать дверь. Я нажимаю на тормоз.

— Мне жаль, но я должна войти внутрь. Я просто должна увидеть свою комнату. Когда я закончу, — говорит она, стоя в дверях и оглядываясь через плечо. — Мы можем уехать. Ты будешь моим героем, — говорит она, пытаясь улыбнуться. — Все, что мне нужно — зайти внутрь.

Она делает глубокий вдох, и сейчас выглядит уверенней.

— Давай. Я имею в виду, — говорит она решительно. — Припаркуй машину и проведи меня внутрь. Мы будем претворяться, что это наше место. Может, это волшебство. Может, это замок. Ты никогда не знаешь, — она улыбается уголками губ, намекая, я уверен, на истории, что я рассказывал ей, когда это место было нашей тюрьмой.

Леа выходит, и это первая вещь, что ускользающая из-под моего контроля.

Я должен выйти. Обойти вокруг и забрать ее. Повести ее вверх по лестнице, раз она настаивает, что должна идти. Вместо этого, она обходит машину спереди и открывает мою дверь.

Она берет меня под руку. Ее прикосновение полны любви. Как будто она знает меня.

— Пойдем, Люк, — под порывами сильного ветра, развевающего ее волосы, ее щеки розовеют. — Тебя волнует, что я называю тебя Люк? Гензель больше не кажется правильным, и ты знаешь, Эдгар немного пошло, — она улыбается, очевидно, пытаясь сохранить хорошее настроение. — Почему ты выбрал его?

Я оглядываю ее, стоящую в грязи, пока я все еще сижу в машине. Это простой вопрос, легкий ответ: я фанат По, но когда я смотрю в ее лицо, я не могу заставить себя говорить.

— Не имеет значения, — говорит она спокойно. — Я думаю, что слишком много говорю. Я нервничаю. Я не могу обманывать. Это странно, но я рада, что ты со мной. Я не думаю, что могла бы сделать это без тебя. Люк...? Ты в порядке?

«Я не думаю, что могла бы сделать это без тебя» ...

Нет, я думаю, она не могла бы.

— Не могла бы, — бормочу я.

Она хмурится на меня.

— Люк? — она кладет свою ручку на мою ногу, мое бедро. — Что-то не так? Я нервничаю здесь, и, может, я немного параноик, но я убеждена, что ты ведешь себя странно. Ты пойдешь?

Я качаю головой и выхожу из машины.

— Давай сделаем это, — говорю я.

Черные пятна мелькают в уголках моих глаз. Я не обращаю на них внимания. Взяв Леа за правую руку, мы медленно идем к лестнице.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — говорит Мать через окошко в двери моей комнаты. Прошло много времени с тех пор, как она приходила — четыре или пять дней, я думаю.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я резко.

Она больше не отвечает мне. Я понимаю. Это случается постоянно.

Я кусаю свою губу, и молю, чтоб она открыла дверь. Мне не нравится быть здесь одному. Я скучаю по ее кровати. Я скучаю по ее рукам.

— Ты помнишь то время, когда ты рассказывал мне о близняшках?

Я медленно киваю, хотя я не помню.

— Это было годы назад. Прямо после того, как ты оказался здесь. Ты упоминал близняшек. Они жили в Боулдере?

— Да... — я обхватываю руками свой живот, потому что воспоминания ранят.

— Ты сказал, что их имена были на "Л". Лаура и Лана и...

— Леа, — говорю я, чувствуя, что не дышу.

— Да. Ну, у меня есть вопрос. Вопрос и идея. Мне нужна твоя помощь для этой работы. Мне нужно, чтобы ты вспомнил, Гензель. Сейчас я собираюсь открыть дверь. Ты можешь сказать мне их фамилию?

— У тебя есть ключ? — спрашивает она. — Нет, подожди. Она не закрыта.

Я смотрю, как Леа открывает дверь.

— Ох, вау. Это по-прежнему выглядит как твой холл. Я могу видеть свои рисунки здесь, но Люк? — ее рука касается моей, пальцы теплые и нежные. — Люк, что не так?

Этого не должно было произойти.

Я не предполагал, что расскажу ей, но я должен.

Заметки

[

←1

]

«Ксанакс» - лекарство, которое принимают при тревожных состояниях и неврозах с чувством тревоги, напряжениях, беспокойствах и тд.

[

←2

]

«Крейглист» (англ. Craig’s List) — популярная доска объявлений в Америке

[

←3

]

«There was an Old Woman Who Lived in a Shoe» — популярная английская детская потешка. Согласно «Индексу народных песен Роуда» (англ. Roud Folk Song Index) имеет номер 19132.

В ботинке на опушке

жила-была старушка

С оравою детей,

что ж делать с ними ей? —

Похлёбкой без хлеба

дала пообедать,

Ремня всем ввалила,

и спать уложила.

[

←4

]

Broken Bells — американский инди-поп-дуэт

[

←5

]

Ричфилд — отель

[

←6

]

Пепто Бисмол — противодиарейный препарат

[

←7

]

Джерки — вяленое мясо

Content

Джеймс Элла Гензель - 3 (ЛП)

Элла Джеймс Гензель Часть третья

Глава 1 Лукас

Глава 2  Леа

Глава 3 Лукас.

Глава 4 Лукас

Глава 5 Леа.

Глава 6 Леа.

Глава 7 Леа.

Заметки