Холмогорова Елена Сергеевна

Улица Чехова, 12

Часто говорят, что дома, как и люди, имеют свои судьбы. И так же, как людские судьбы, складываются они по-разному. Есть в Москве адреса, которые стоит только произнести, и дома уже предстают перед нашим мысленным взором, потому что либо знамениты они своими архитектурными достоинствами, либо происходили в их стенах события, вошедшие в энциклопедии и учебники, либо в сегодняшней жизни чем-то они примечательны.

Есть дома на первый взгляд незаметные, рядовые. Таков и дом № 12 по улице Чехова. Но недаром Антон Павлович Чехов, чье имя получила бывшая Малая Дмитровка, писал о Москве: «Что ни песчинка, что ни камушек, то и исторический памятник!» Глубокая правда этих слов открывается не сразу. Она скрыта от беглого взгляда, и никогда не знаешь, какой звук, какая деталь, как капля живой воды окропит мысль и сделает ее реальной, осязаемой. И вдруг услышишь цоканье копыт по булыжной мостовой, ощутишь запах гари от пожарища не покорившейся Наполеону Москвы. Хватаешься за возникшее чувство, как за соломинку, вот она — невидимая нить, следуя за которой можно выстроить, воссоздать минувшее.

Для большинства людей, знающих и любящих историю Москвы, дом на улице Чехова, о котором идет речь, прежде всего — дом Михаила Федоровича Орлова, декабриста, друга А. С. Пушкина.

М. Ф. Орлов — человек глубоко драматичной судьбы. Блистательный взлет его карьеры, наполненная военными подвигами и дипломатическими победами молодость, вольнолюбивые устремления и попытки демократических преобразований в армии, активная деятельность в «Союзе благоденствия»,— все было похоронено после 14 декабря, и почти два десятилетия, которые еще были отпущены ему, он, по словам А. И. Герцена, «был осужден праздно бродить между Арбатом и Басманной». Избежавший сибирской каторги благодаря заступничеству брата Алексея, любимца Николая I, постоянно ощущавший муки совести перед осужденными товарищами за свое благополучное существование и в то же время до конца дней не избавленный от тайного полицейского надзора и тяготившийся двусмысленным положением «полупрощенного», «бедный Орлов был похож на льва в клетке,— продолжал Герцен.— Везде стукался он в решетку, нигде не было ему ни простора, ни дела, а жажда деятельности его снедала». Вернувшись в Москву из пятилетней деревенской ссылки, Михаил Федорович Орлов жил и на Малой Дмитровке.

Однако немногим известны дальнейшие события, происходившие в стенах дома. По сути дела, именно отсюда ведут начало московские художественные вузы: М. Ф. Орлов был одним из основателей Художественного класса — предтечи Училища живописи и ваяния, из которого вырос Московский художественный институт имени В. И. Сурикова; два десятилетия спустя в доме помещалась Рисовальная школа, ставшая впоследствии составной частью Художественно-промышленного училища (бывш. Строгановское). В 1890—1893 годах здесь располагалось училище драматического искусства А. Ф. Федотова.

В том, что Малая Дмитровка была названа улицей Чехова, есть и заслуга дома № 12. Здесь жила Мария Павловна Чехова, и, приехав в 1899 году в Москву из Ялты, Антон Павлович остановился у сестры.

И наконец, вступив в двадцатое столетие, дом не остался в стороне от событий бурных послереволюционных лет: в 1921 году в его стенах размещается Государственный институт журналистики — первое в русской истории учебное заведение, готовившее работников печати.

Сейчас этот дом, как и многие другие исторические особняки, стал пристанищем разных учреждений.

Перелистаем же наиболее яркие страницы биографии этого обманчиво неприметного московского дома.

НА СТАРОМ ДМИТРОВСКОМ ТРАКТЕ

Малая Дмитровка — одна из старейших московских улиц. Название ее, как и Большой Дмитровки (Пушкинская ул.), указывает на то, что но ним пролегал путь из Москвы в Дмитров. О том, что Малая Дмитровка была прежде всего, так сказать, магистралью между исстари важными русскими городами, говорит и название самого древнего из дошедших до нас зданий на этой улице — церкви Рождества Пресвятой Богородицы в Путинках, или, как еще говорили, «на путях». По преданию, на этом месте по пути в Дмитров разрешилась от бремени одна из русских цариц, в память об этом была воздвигнута в 1649—1652 годах церковь. За ней располагался Посольский двор — место, где останавливались иностранные послы.

Малую Дмитровку с Петровкой и ее продолжением — Каретным рядом соединял, как и сегодня, Успенский переулок. Во всяком случае, так показано уже на планах XVIII века. Название это переулок получил по деревянной  церкви  Успения  Пресвятой Богородицы, построенной еще в царствование Алексея Михайловича. Кстати, из многочисленных Успенских переулков, в разное время переименованных, он один сохранил свое название.

На углу Малой Дмитровки и Успенского переулка и стоит дом, ставший героем нашей книги. Местность эта находилась в так называемом Земляном городе. Как шутили в XIX веке, Москва состояла как бы из трех городов: Москвы — столицы (в пределах современного Бульварного кольца, по-тогдашнему Белого города), Москвы — губернского города (между Бульварным и теперешним Садовым кольцом, то есть в пределах Земляного города) и Москвы — уездного города (между Садовым кольцом и заставами, как прежде говорили, «за Земляным городом»). Земляной город в XVI — первой половине XVIII века был главным образом занят различными слободами: стрелецкими, дворцовыми, черными и т. д. Как писал историк Москвы И. Е. Забелин, «слободами разрастался и весь город; слобода была его растительною клетчаткою». В районе Большой и Малой Дмитровки и Тверской улицы (ул. Горького) располагались несколько слобод, в том числе Дмитровская и Новгородская черные слободы, образованные некогда выходцами из Дмитрова и новгородских земель. Эти ремесленные и торговые слободы были тяглыми, то есть несли целый ряд повинностей, прежде всего связанных с благоустройством города. Они были обязаны, например, следить за состоянием бревенчатой мостовой и, где требовалось, настилать новую, несли они и пожарную службу. Слободы расширялись, образовывались новые, сливались с соседними старые.

В течение XVIII века прежнее деление на слободы постепенно утрачивает свое значение и содержание, они заселяются «разных чинов людьми». Происходит интенсивный процесс перехода земель в руки дворян, причем нередко новое владение включает в себя несколько бывших слободских дворов. В 70-х годах, как видно на плане Москвы того времени, на Тверской улице размеры владений доходили до полуквартала. На соседней же Малой Дмитровке еще в основном стояли мелкие слободские дворы. К 1805 году все эти земли стали считаться городскими.

В документах второй половипы XVIII века дома на интересующем нас участке именуются как «строения в Земляном городе в приходе церкви Успения Пресвятой Богородицы, что на Дмитровке, на тяглой земле Новгородской сотни, справа — переулок проезжий на Петровку». Участок часто переходит из рук в руки. Так, например, в 1751 году «Петра Артемьева сына Авра-мова жена вдова Ирина Петрова дочь» продала дом «капитана Степана Иванова сына Змеева жене вдове Авдотье Афанасьевой дочери», а в 1776 году «коллежский асессор Илья Иванов сын Беляев» купил строение за 60 рублей у купца из Малоярославца Григория Гав-рилова сына Гаврилова.

Полностью цепь владельцев выстраивается с бригадирши Татьяны Васильевны Майковой, купившей участок не позднее 1805 года у надворного советника Михаилы Антоновича Хлюстина. В квартирной книге за 1811 год сказано, что дом этот «бригадирской дочери Веры Васильевны Майковой, а ныне капитана Ивана Александровича Уварова». Капитану Уварову уже в- 1805 году принадлежал соседний участок (теперешний дом № 14), так что не позднее 1811 года он купил еще один, а бывшее свое владение вскоре продал «московской купецкой дочери Марье Игнатьевне Соловьевой». В 1817 году к чину и имени капитана Уварова добавляется «покойный». Возможно, что кончина Уварова и была причиной продажи дома № 12.

В вышедшем в Москве в 1818 году «Алфавитном списке всех частей столичного города Москвы, домам и землям с показанием, в каком квартале и на какой улице или переулке стоит» находим на угловом участке дом Шубина Николая, ротмистра. Надо полагать, что сведения для этого справочника собирались не позднее 1817 года. Дом переходит в руки семейства Шубиных, которое будет владеть им в течение почти всего девятнадцатого столетия. Но о дальнейших владельцах чуть позже. Рассмотрим вопрос о датировке дома.

Первый план, хранящийся в деле этого дома в Московском городском историко-архитектурном архиве, разочаровал: он был датирован 1823 годом и представлял собой план, «сочиненный по поданному объявлению об освобождении от постойной повинности для взноса единовременных поземельных денег в Комиссию для строений в Москве». Выдан план ротмистрше Анне Михайловой дочери Шубиной — владелице дома. Таким образом, ответа на вопрос о времени постройки дома архив не давал.

Не удалось отыскать более раннего плана дома и в Центральном государственном историческом архиве города Москвы. Но к счастью, соседним владениям повезло больше, и благодаря этому мы имеем хоть и не подробные планы с экспликацией, но хотя бы схематичные планы нашего участка за 1805 и 1806 годы, присутствующие в этих делах как планы «смежеств», то есть соседних участков. На этих планах видно, что владение уже тогда имело сегодняшние очертания и границы. На заднем дворе был сад или огород, а быть может, и то и другое, мелкие нежилые хозяйственные постройки. Самое важное для нас то, что уже на плане 1805 года нанесены два каменных строения, сохранившиеся до нашего времени и являющиеся боковыми флигелями. На плане 1806 года появляется и центральный корпус, деревянный, имеющий ту же конфигурацию, что и на подробном плане 1823 года, ту же, что и реальный дом сейчас.

Исходя из этого напрашивается вывод, что перед нами городская усадьба, построенная в начале прошлого века. Однако утвердиться в этом мнении мешает событие, коренным образом изменившее облик Москвы: пашествие  Наполеона  и  пожар  Москвы  в сентябре 1812 года.

Сретенская полицейская часть, в которую входила Малая Дмитровка, относилась к наиболее серьезно пострадавшим от огня: в ней сгорело более 90% домов, точнее, из 519 домов осталось 16. В то же время именно Малую Дмитровку пожар пощадил, и в документах она указывается, как одна из немногих улиц, которая «осталась цела». Однако уже упоминавшаяся церковь Успения в одноименном переулке, находящаяся буквально метрах в 30 от углового участка на Малой Дмитровке, обгорела. Весьма вероятно, что огонь мог перекинуться и на дом Уварова.

Для отстройки Москвы после пожара была создана Комиссия для строений в Москве, в ведении которой с 1813 по 1843 год находилась планировочная и собственно строительная деятельность в городе. Разместилась комиссия в Сверчковом (тогда — Малый Успенский) переулке, во дворе современного дома № 8, в здании, которое еще в XVIII веке было центром московского строительства: в 1775—1782 годах здесь работал Каменный приказ. Комиссия разделила Москву на четыре строительных участка. Сретенская часть входила во 2-й участок, возглавлявшийся архитектором И. Д. Жуковым. Как было сказано в объявлении, помещенном в газете «Московские ведомости» 20 июня

1813  года, «желающие производить вновь и отделывать и исправлять старые строения могут подавать в оную заявления на получение на сие планов и фасад». Таким образом, ни одно здание не могло строиться или перестраиваться без разрешения и утверждения чертежей комиссией. Но комиссия не только занималась проектированием домов, но и выдавала застройщикам ссуды из суммы, выделенной на это казной, закупала строевой лес (причем цены на лес и кирпич в комиссии были значительно ниже, чем у промышленников), сформировала специальные батальоны, в которых можно было нанимать солдат для строительных работ. С 1814 года руководство «фасадической частью» было возложено на выдающегося архитектора Осипа Ивановича Бове. Всем известны его великие творения, украшающие Москву: Триумфальные ворота, 1-я Градская больница, спроектированная им Театральная нло-щадь. Но далеко не все знают, что чертежи каждого дома, построенного или перестроенного в первые пос-лепожарные годы, прошли через руки этого большого мастера и что единством и ансамблевым характером застройки города мы обязаны главным образом ему, его огромному таланту, невероятному трудолюбию и работоспособности: ведь только за 1813—1816 годы было построено 4486 деревянных и 328 каменных домов.

Но какова же все-таки была участь дома Уварова? В «Ведомости Сретенской части 1-го квартала о домах, которые при нашествии неприятеля были сожжены и потом выстроены вновь или исправлены поправкою с показанием, что именно выстроено — весь ли дом или какая часть строения и когда постройка окончена» сказано следующее: «...два каменных двухэтажных флигеля исправлены починкою, окончена работа 19 января 1814 года». Итак, судьба боковых флигелей стала ясна: они обгорели и были отремонтированы. Что же касается центральной части дома, то пока приходится   ограничиваться предположениями:  вряд ли могло уцелеть деревянное здание, если стоящие по обеим сторонам каменные флигеля обгорели.

Пытаясь все же найти более точный ответ, листаем месяц за месяцем толстенные «Журналы Комиссии для строений в Москве», в которых содержатся, как мы теперь сказали бы, протоколы заседаний, в том числе разрешения на постройку и отделку домов. На заседании 29 сентября 1814 года комиссия рассмотрела и удовлетворила просьбу капитана Ивана Александровича Уварова об отпуске ему от Усть-Сетунского завода на отстройку дома в Сретенской части в приходе Успения божьей матери, что на Дмитровке, пяти тысяч кирпичей по двадцать четыре рубля за тысячу. Но, как мы знаем, к этому времени строительство боковых флигелей уже завершилось. Быть может, кирпич требовался для восстановления центрального дома? Еще один аргумент: для приобретения кирпича через комиссию непременно представлялась справка от полиции, что дом сгорел в 1812 году!

Следующее упоминание о капитане Уварове в журналах комиссии относится к октябрю того же года. Оно является ответом на запрос, не подходит ли данный дом «в расширение улиц или под другое какое по плану употребление». Документ очень интересен и, надо полагать, заставил немало поволноваться Ивана Александровича: «Дом капитана Уварова состоит в Сретенской части на улице Малой Дмитровке и по плану, сочиненному Архитектором Гесте, по высочайшему повелению чрез показанный дом назначена вновь улица для сведения улицы Большой Дмитровки с Малою. План сей новой улицы с назначением домов, подходящих под оную, представлен на усмотрение Его Императорскому величеству. Приказали: об оказавшемся сообщить в палату с тем, что по неполучению еще разрешения на учиненное сею комиссией помянутое представление, утвердительного об этом доме ныне ничего сказать еще не можно...»

Что это означало? Дело в том, что после пожара Москвы Александр I поручил составление нового плана города главному архитектору Царского Села В. И. Гесте. План был составлен очень быстро и утвержден высочайше Александром I, возглавлявшим в то время заграничный поход русской армии против Наполеона и вряд ли серьезно разобравшимся в плане. Однако главнокомандующий Москвы Ф. В. Ростопчин и Комиссия для строений имели серьезные возражения против плана Гесте. Начальник Чертежной этой комиссии С. С. Кесарино, выступая на заседании комиссии 17 октября 1813 года и доказывая невозможность осуществления проекта Гесте, сказал, что «прожектированный план, хотя заслуживает полное одобрение касательно прожектов теоретических, но произвести оные в исполнение почти невозможно, ибо многие годы и великие суммы не могут обещать того события, чтобы Москву выстроить по оному плану, поелику художник, полагая прожекты, не наблюдал местного положения». Действительно, «гладко было на бумаге», а осуществление плана потребовало бы уничтожения огромного числа домов, приостановило бы послепожарную отстройку, да и суммы, которые пришлось бы выплатить домовладельцам в качестве компенсации, были просто устрашающими. В итоге к 1817 году составляется новый план, более скромный и реалистичный. Но план Гесте самым непосредственным образом коснулся дома Уварова. Среди прочих предложений Гесте в своем про-жектированном плане намечал прокладку трех больших магистралей. Две из них — между Серпуховской и Тверской заставами и от Моховой улицы до Пресненской заставы — были сразу же Комиссией для строений отвергнуты, а вопрос о третьей обсуждался дольше.

В конце концов и ее отмели и не включили в новый план. Эта третья магистраль должна была соединить конец Большой Дмитровки с Малой Дмитровкой близ начала Успенского переулка, вероятно сровняв с землей владения Уварова.

В списке допущенных к постройкам по разрешению комиссии от 1 декабря 1814 года встречаем имя Уварова, но, принимая во внимание еще не полностью отвергнутый план Гесте, нельзя сказать с полной уверенностью, получил ли он разрешение отстраивать именно центральный дом. Возможно, речь шла о каких-то сооружениях в глубине двора.

Таким образом, точных документальных данных о времени постройки центрального дома у нас нет, но множество косвенных доказательств говорит в пользу того, что центральный дом горел и между 1815 и 1823 годами был отстроен на старом фундаменте. За это говорят и его архитектурные особенности.

Строительство Москвы после пожара могло идти быстрыми темпами во многом благодаря тому, что уже существовало несколько альбомов «образцовых» проектов фасадов жилых домов, имевших целью помочь в застройке губернских и уездных городов, не располагавших порой достаточно квалифицированными архитекторами. Случилось так, что альбомы эти оказали неоценимую помощь при застройке Москвы. Не будь этих образцов, едва ли Москва возродилась бы так быстро и целостно. И как бы странно для нашего слуха ни звучало — «типовой дом первой трети XIX века» — понятие это вполне правомерно. Вместе с тем постройкам этого периода, несмотря на схожесть силуэтов, характерных для господствовавшего нового классического стиля, чужда стандартность: архитекторы, используя арки, колонны, портики, все многообразие архитектурных деталей и лепных или резных украшений, добивались огромного разнообразия. О. И. Бове, утверждая рисунки фасадов, также нередко улучшал «образцовые» чертежи. Имя архитектора, проектировавшего дом на Малой Дмитровке, неизвестно, но можно предположить, что Бове утверждал проект, и как знать, быть может, рукой его были сделаны и на этих чертежах, как на многих других, какие-нибудь изменения или дополнения.

Участок, на котором расположился дом, был довольно велик и спланирован согласно наиболее распространенной схеме: дом стоит фасадом на красной линии, а вход, вернее, несколько входов устроены со двора, куда могли через ворота въезжать экипажи.

Поскольку любая, даже незначительная, перестройка и даже ремонт требовали разрешения, в архивном деле дома все они нашли отражение. С 1823 по 1906 год (последний, имеющийся в деле) серьезным изменениям главный дом не подвергался, они касались в основном хозяйственных построек на заднем дворе. Единственная перестройка, сказавшаяся на его облике, предпринята в 1893 году, когда был снесен портик с шестью колоннами и заменен висячими балконами на кронштейнах в центре и по бокам. Эти преобразования, бесспорно, обеднили фасад, и центр восприятия переместился на угловой флигель с полукруглым балконом. Рисунок фасада, относящийся к концу XIX века, позволяет сделать вывод, что в остальных архитектурных деталях дом сохранил свой вид.

Как большинство московских жилых домов, в отличие от Петербурга, где преобладала каменная застройка, этот дом деревянный, «на каменном этаже». Дом двухэтажный, с мезонином, с двумя асимметричными ризалитами, направленными в сторону двора,— по тем временам обширный. Это можно утверждать, поскольку в альбомах «образцовых» проектов, соблюдающих определенные пропорции между этажностью и количеством окон, а тем самым и между высотой и длиной здания, не встречается двухэтажных домов более чем в 11 окон. Судя по рисунку конца XIX века, их было именно столько, и вряд ли со времени постройки это число резко увеличилось. Вообще же нечетное количество окон по фасаду было одним из архитектурных правил послепожарной застройки.

Помимо центрального дома на красную линию выходят два несимметричных боковых флигеля. Между ними и главным домом располагались ворота, все три строения имеют общий декор (междуэтажный пояс, клейма с изображением лир и венков), составляют единый ансамбль. Строение, образующее угол Малой Дмитровки и Успенского переулка, здесь закруглено, а дугообразный балкон на втором этаже, появившийся в конце XIX века, придает ритмический рисунок повороту, подчеркивает архитектурную значимость этого отрезка улицы. Угловым участкам вообще с начала прошлого века отводилась особая роль: недаром выходящая в переулок стена дома также считалась фасадом.

Чтобы представить себе более полно, как выглядел дом, скажем несколько слов об окраске. С 1816 года архитекторы стали брать с домовладельцев подписку «о неупотреблении грубого цвета красок». Разрешены были только светлые колеры: белый, дикой (светло-серый), палевый, бледно-желтый, с прозеленью. Вскоре ограничения коснулись и цвета крыш — допускались дикой, зеленый и красный.

В течение двух третей XIX столетия хозяйственный Двор постоянно пополнялся различными подсобными помещениями и пристройками. В глубине двора был сад или, по меньшей мере, огород. На заднем дворе появляются подвалы, сараи, деревянный крытый колодец, каретный сарай, перестроенный впоследствии в конюшню, несколько деревянных одноэтажных небольших строений, обозначенных как нежилые. Позднее •наблюдается противоположный процесс: число мелких подсобных построек уменьшается, едва ли не каждый год испрашивается разрешение на их слом. Это вполне естественно и отражает процесс развития промышленности и торговли, утрату значения подсобного хозяйства при городском доме.

К сожалению, мы почти не располагаем сведениями о внутренней планировке дома, неоднократно подвергавшейся изменениям. Единственное, что можно утверждать,— парадные комнаты располагались во втором этаже и выходили окнами на улицу, скорее всего растянувшись анфиладой. Жилые помещения смотрели во двор и занимали мезонин. Все внутренние перепланировки диктовались функциональными соображениями. Мы знаем, что, по крайней мере, с 30-х годов дом сдавался внаем, с течением времени он дробился на все большее число помещений, приближаясь по характеру к доходным домам. Львиная доля прошений в архивном деле содержит просьбу о переделке окон в двери, очевидно для устройства отдельных входов с улицы. Особенно интенсивно идет этот процесс в 60—80-х годах.

Помимо жилых квартир и крупных учебных заведений, о которых речь пойдет ниже, в доме в разное время располагались самые различные заведения: винная и пивная лавка крестьянина Кулькова, контора перевозки мебели Третьякова, модное заведение Соловьевой, овощная лавка Толокнова и прочие.

Только в 1905 году владелец дома А. Е. Владимиров решил превратить центральный дом в особняк для своей семьи, соответственно перестроив его внутри. Испрашивая на это разрешение, он указывал, что в нем в то время имелось четыре квартиры, сдающиеся внаем разным лицам. Дробление боковых флигелей было еще более мелким.

Судьба дома сложилась так, что самые интересные главы его истории оказались связаны не с домовладельцами, а именно с теми, кто занимал сдающиеся внаем помещения. Тем не менее перечислим имена владельцев, о которых, правда, известно немногое.

Итак, не позднее 1817 года дом переходит в руки семейства Шубиных.

Как отмечал В. Андросов, автор «Статистической записки о Москве», вышедшей в 1832 году, «целая треть домов в Москве написаны на имя женщин». К этому числу относился и наш дом, который числился за женой, а с 50-х годов вдовой ротмистра Николая Петровича Шубина Анной Михайловной. С этого времени прощения о перестройках подаются ее дочерью «девицей, дочерью ротмистра Александрой Николаевной Шубиной, опекуншей над имением матери своей». Старый москвич Д. И. Никифоров, издавший в 1901 году книгу «Из прошлого Москвы» с подзаголовком «Записки старожила», писал: «На углу Успенского переулка стоял большой дом дворян Шубиных... Я помню последнего представителя семьи владельцев этого дома, бывшего офицера л.-гв. гусарского полка, покинувшего полк после случившегося с ним инцидента в бытность его караульным офицером в Петергофском дворце в царствование императора Николая I. Шубин был, хотя и добрый, но весьма вспыльчивый человек. Заметив, что один из караульных солдат напился пьян, он так рассердился, что тут же приказал наказать солдата. Крик наказуемого в караульной комнате достиг слуха императора, и он приказал узнать причину. Шубин на Другой день был подвергнут аресту и, обидевшись, вышел в отставку». Трудно сказать, конечно, насколько можно доверять этому свидетельству. Имя ротмистра Н, Шубина мы встретили в списке лиц, которые в 1826—1833 годах просили разрешения открыть в Москве литографии «для печатания эстампов, портретов, ландшафтов и т. п.». Шубин просил позволения открыть литографию для печатания на своей обойной фабрике «обоев на манер французских». К сожалению, никаких следов этой фабрики обнаружить не удалось. Трудно поэтому сказать, реализовал ли Шубин свои намерения. Между 1881 и 1885 годами дом числится совместным владением Шубиной и Оболенского, а с 1895 года целиком переходит в руки князя Владимира Владимировича Оболенского. Но ненадолго. Не позднее 1898 года он становится собственностью коммерции советника Александра Ефимовича Владимирова, который и владел им до 1917 года.

НЕ ПО СВОЕЙ ВИНЕ ПРОЩЕННЫЙ

13 мая 1831 года шеф III отделения Бенкендорф уведомил московского генерал-губернатора князя Д. В. Голицына о том, что Михаил Федорович Орлов удостоился получить дозволение жить в Москве. Одновременно он просил Орлова «по прибытии в Москву возобновить знакомство с генерал-майором корпуса жандармов графом Апраксиным, и в случае, если вам угодно будет сообщить правительству какие-либо сведения, доставлять оные ему, графу Петру Ивановичу Апраксину, для представления мне». Недвусмысленное указание на полицейский надзор! Дозволение вернуться в Москву Орлов получил в своем имении Милятине Калужской губернии, куда был сослан в 1826 году после полугодового заключения в Петропавловской крепости и следствия по делу декабристов.

Михаил Орлов родился в Москве 25 марта 1788 года. Он был побочным сыном генерал-аншефа и обер-прокурора Сената Федора Григорьевича Орлова и помещицы Татьяны Федоровны Ярославовой. Братья Орловы— Григорий, Алексей и Федор стояли в 1762 году во главе заговора, результатом которого был дворцовый переворот: свержение Петра III и провозглашение его жены императрицей Екатериной II. В 1796 году благодарная императрица узаконила детей Федора Григорьевича Орлова, которые получили дворянские права, фамилию Орловы и фамильный герб. Учился Михаил Орлов в Петербурге, в пансионе французского эмигранта аббата Николя, был «первым учеником в отношении учебном и нравственном, и был уважаем наставниками и товарищами», как вспоминал его соученик декабрист С. Г. Волконский. Кстати, в пансионе товарищами Михаила были и другие будущие декабристы — А. П. Барятинский и В. Л. Давыдов. Мы практически ничего не знаем об отрочестве и ранней юности Михаила Орлова. Известно, что несколько лет он числился юнкером по коллегии иностранных дел, а в 1805 году поступил в кавалергардский полк эстандарт-юнкером. Так, в неполных восемнадцать лет Орлов стал военным и в составе гвардии выступил в долгий заграничный поход против армии Наполеона. Боевое крещение Михаил получил в знаменитом Аустерлицком сражении, участвуя в атаке кавалергардов против французских коя-ных гренадеров и егерей, атаке, описывая которую в «Войне и мире» Лев Толстой заметил, что «это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы».

Вторжение полумиллионной армии Наполеона в Россию в 1812 году поручик Орлов встретил, уже пройдя многие битвы с французской армией, находясь при штабе Барклая-де-Толли. Истинный герой Отечественной войны, Орлов разделил с русскими войсками горечь должность начальника штаба 4-го корпуса, располагавшегося в Киеве. Командиром корпуса был прославленный генерал Николай Николаевич Раевский, герой Бородина.

15 мая 1821 года женой Орлова стала Екатерина Николаевна Раевская, по определению Пушкина, «женщина необыкновенная». В известной степени она послужила поэту прототипом Марины Мнишек в «Борисе Годунове». «Моя Марина — славная баба: настоящая Катерина Орлова! знаешь ее? Не говори, однако ж, этого никому»,— писал Пушкин П. А. Вяземскому. Екатерина Орлова, по свидетельствам современников, не была красавицей, но выделялась умом, образованностью и твердостью характера, за что была прозвана «Марфой Посадницей». Так Орлов породнился с семейством Н. Н. Раевского, которое оказалось тесно связанным с декабристским движением: его младшая дочь, Мария Николаевна, была замужем за С. Г. Волконским и последовала за ним на каторгу в Сибирь; к вечной каторге был приговорен и В. Л. Давыдов, единоутробный брат генерала Раевского.

Энергичная натура Орлова требовала деятельности. Главным для него в этот период становится организация ланкастерской школы взаимного обучения. Маленькая школа грамотности для 40 человек, существовавшая там до его приезда, в короткий срок вырастает в серьезное учебное заведение, где обучаются грамоте 1800 солдат — и взрослых, и подростков-кантонистов.

Но Михаил Федорович мечтал о самостоятельной должности, пять раз в ответ на свои прошения он получал отказ и наконец летом 1820 года добился перевода на должность командира 16-й пехотной дивизии, стоявшей в Кишиневе. По дороге из Киева в Кишинев Орлов заехал в Тульчин, где находилась главная квартира 2-й армии. Там он встретился с П. И. Пестелем, 24

М. А. Фонвизиным, А. П. Юшневским. Давая показания, Орлов утверждал, что именно тогда вступил в члены тайного общества, но, по-видимому, это произошло еще в 1818 году, что, впрочем, до сих пор является предметом споров исследователей.

Встав во главе дивизии, Михаил Федорович стремится завоевать доверие и авторитет прежде всего солдатской массы, чтобы иметь в своем распоряжении реальную военную силу, на которую можно было бы опереться в случае восстания.

Сохранились приказы Орлова по 16-й пехотной дивизии, которые красноречивее всяких слов доносят до нас весь пафос его благородных устремлений. Читаешь эти приказы, и становится понятно, почему впоследствии в доносе на М. Ф. Орлова корпусному командиру И. В. Сабанееву сообщалось: «...нижние чины говорят: дивизионный командир — наш отец, он нас просвещает. 16-ю дивизию называют Орловщиной...»

Популярность Орлова среди солдат была чрезвычайно велика, хотя возможно, что Орлов ее все же немного переоценил, заявив в январе 1821 года на московском съезде «Союза благоденствия», где представлял Кишиневскую управу, что предлагает немедленное вооруженное выступление, ядром которого должна стать 16-я дивизия, готовая, по его мнению, к революционным действиям. Это предложение не было поддержано, и взволнованный Орлов объявил о своем разрыве с тайным обществом. Как известно, на этом съезде, происходившем на московской квартире братьев Михаила и Ивана Фонвизиных, было принято решение о роспуске «Союза благоденствия».

В ото время за Орловым уже велась слежка. Выступление солдат одного из полков, когда Орлов встал на сторону солдат и отстранил от командования ротного командира, стало поводом и для фактического отстранения самого Орлова от командования, который давно искало правительство. По всей видимости, сведения о пропаганде в дивизии были уже собраны.

18 апреля 1823 года он получил приказ «состоять по армии» без ноеого назначения, что было равносильно отставке и означало конец военной карьеры.

Два с половиной года, которые пролегли между отстранением Орлова от должности и восстанием на Се-патской площади, прошли для него в постоянных разъездах и, надо думать, в душевном смятении. Он живет то в Киеве, то в Одессе, то в своем поместье Миля-тине в Калужской губернии.

В сентябре 1825 года М. Ф. Орлов приезжает в Москву. Здесь его застанет весть о выступлении на Сенатской площади. Орлов будет первым арестованным в Москве декабристом.

В записке, которую вез офицер, сопровождавший Орлова в Петербург, московский генерал-губернатор Д. В. Голицын написал Николаю I слова, из которых становится ясно, что за Орловым велась слежка: «...за эти три-четыре месяца, что он находится в Москве, он не дал повода ни к каким подозрениям, что я могу удостоверить, так как я распорядился установить за ним здесь наблюдение ввиду того, что прежнее его поведение давало администрации право на такой надзор».

Формально Орлов так и не стал членом тайного общества, ни Южного, ни Северного, однако связей с товарищами не порывал, неоднократно виделся он с П. И. Пестелем, встречался с Никитой Муравьевым. Бесспорно, декабристы продолжали видеть в нем верного друга и единомышленника. Это еще раз подтвердилось накануне восстания, когда к Орлову был послан из Петербурга в качестве курьера корнет П. Н. Свистунов, узнавший о поражении восстания по дороге в Москву и уничтоживший предназначавшееся Орлову письмо. Все вспоминавшие о его содержании декабристы, хотя и расходились в ряде конкретных деталей, сходились в том, что Орлову отводилась значительная роль — не то главы восставших войск, не то одного из членов временного правительства. Итак, Свистунов до Орлова не доехал, но 16 декабря к нему пришел И. Д. Якуш-кин, рассказавший все, что он знал, о разгроме восстания. В это время приехал П. А. Муханов и сказал Орлову, что необходимо во что бы то ни стало выручить арестованных. Для этого он поедет в Петербург и убьет императора. В ответ Орлов подошел к нему и поцеловал в лоб.

Орлов был арестован 21 декабря в 7 часов пополудни в доме своей двоюродной сестры А. А. Орловой-Чесмен-ской на Большой Калужской улице (Ленинский проспект) и в сопровождении конвойного офицера отправлен в Петербург.

Комендант Петропавловской крепости генерал-адъютант А. Я. Сукин получал от императора записочку о каждом прибывавшем арестованном. Ирония судьбы: в то время как многие важнейшие документы той эпохи оказались утраченными, записочки эти, часто нацарапанные на обрывках бумаги, сохранились. Сукин как зеницу ока хранил начертанные императорской рукой повеления, а после его смерти они были сданы на хранение в Государственный архив как документы, имеющие государственное значение.

Итак, 29 декабря Сукин получил записку: «...присылаемого при сем генерал-майора Орлова посадить в Алексеевский равелин... и содержать хорошо». Но этому предшествовал допрос, лично сделанный Николаем I в присутствии генерал-адъютанта Левашова. В 1831 го-ДУ Николай I написал для своего семейства «Записки» о восшествии на престол. Допрос Орлова он описывает так подробно, как немногие другие:

«...Я его принял как старого товарища и сказал ему... что других я допрашивал, а его же прошу, как благородного человека, старого флигель-адъютанта покойного императора, сказать мне откровенно, что знает.

Он слушал меня с язвительной улыбкой, как бы насмехаясь надо мной, и отвечал, что ничего не знает, ибо никакого заговора не знал, не слышал, и потому и к нему принадлежать не мог; но что ежели б и знал про него, то над ним бы смеялся, как над глупостию. Все это было сказано насмешливым тоном и выражением человека слишком высоко стоящего, чтоб иначе отвечать, как из снисхождения...»

В журнале следственного комитета сказано по поводу показаний Орлова: «Комитет по выслушании показаний генерал-майора Орлова находит, что в оных не видно чистосердечия и что объяснения его неудовлетворительны...» Отвечая на вопрос о том, почему он, зная о планах заговорщиков, не донес на них, Орлов выдал свою подлинную позицию: «Теперь легко сказать: «Должно было донести», ибо все известно и преступление совершилось. Но, к нещастию их, обстоятельства созрели прежде их замыслов и вот отчего они пропали». Выделенные слова Николай I своей рукой дважды подчеркнул, а над словами «но к нещастию» поставил одиннадцать восклицательных знаков, а сбоку на полях еще один — двенадцатый огромного размера.

Улики против Михаила Орлова были велики. Показания декабристов давали ясное представление о том, что он был чрезвычайно заметной и популярной фигурой в их среде, к делу были присовокуплены данные о попустительстве революционной пропаганде в 16-й пехотной дивизии.

Картина складывалась весьма внушительная. Но брат декабриста Алексей Орлов на коленях вымолил у царя снисхождение. Как точно сказал Герцен, если Орлов «не попал в Сибирь, то это не его вина, а его брата, пользующегося особой дружбой Николая и который первым прискакал со своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря».

Да, Орлов избежал сибирской каторги «не по своей вине». Но освобождение его из крепости и .мягкость приговора поразили обе стороны: недоумевали осужденные декабристы, негодовали приближенные императора. До конца дней суждено будет Михаилу Федоровичу постоянно ощущать муки совести перед товарищами за свое избавление от сибирской каторги или ссылки рядовым на Кавказ и в то же время жить до последнего часа под неусыпным полицейским надзором.

16 июня 1826 года после полугодового заключения в сопровождении фельдъегеря, как арестапт, Орлов был вывезен из Петропавловской крепости под надзор в свое имение Милятино Калужской губернии без права въезда в столицы.

Не приходится сомневаться, что годы эти были для Орлова трудными: не давала покоя судьба друзей — кто казнен на кронверке Петропавловской крепости, кто заточен в сибирские остроги. Оставшиеся в стороне от следствия старые знакомые опасались поддерживать связь с опальным генералом.

В милятинском заточении Михаил Федорович старался не предаваться безделью. Много времени он отдавал работе над книгой «О государственном кредите». Несмотря на деятельную натуру, Орлов, по-видимому, не стал хорошим хозяином: имение было расстроено, фабрика цветного стекла приносила убытки. Он испытывал постоянные денежные затруднения.

Жизненная сила Михаила Федоровича требовала выхода, В 1831 году он подал прошение о том, чтобы пойти рядовым солдатом в армию, но получил отказ. Вместе с тем Николай I передал ему разрешение поселиться в Москве. Такому благоприятному повороту судьбы Михаил Федорович опять-таки был всецело обязан хлопотам брата Алексея, остававшегося любимцем императора.

Итак, Орлов в июне 1831 года возвращается в родную Москву, где и проживет до конца своих дней. Вскоре по прибытии Орлова в Москву свиты его величества генерал-майор граф Строганов 1-й доносил царю: «Появление в Москве отставного генерала М. Орлова произвело странное влияние на жителей сей столицы, и будущее постоянное пребывание в оной подает повод к толкованиям, заслуживающим при нынешних обстоятельствах оставаться не без внимания». Последовавшая на это высочайшая резолюция: «За Орловым смотреть должно и строго» — предопределила тайный надзор, продолжавшийся до самой смерти Михаила Федоровича.

В течение многих десятилетий считалось, что первым московским адресом М. Ф. Орлова был дом Шубиной на Малой Дмитровке. Однако недавние исследования москвоведа С. К. Романюка позволили ему на основании архивных документов установить, что сначала Орлов поселился в доме Кашкиной на Земляном валу, потом переехал на Малую Дмитровку в дом Бобринской, а в доме Шубиной он жил с 10 октября 1833 года до 7 сентября 1834 года. Затем Орловы перебираются в дом Цициановой на Садовой-Кудринской (№ 13, не сохранился), в 1836 г.— в дом Щербатова в Большом Николопесковском переулке (ул. Вахтангова, 13—17) и, наконец, в 1839 году покупают собственный дом на Пречистенке (Кропоткинская ул., 10).

Во владении Шубиной в 30-е годы жилых построек, как видно на плане этого времени, было еще немного, и, не считая главного дома, были они малы и неказисты. Поэтому, несмотря на отсутствие прямых доказательств, нет и тени сомнения, что семейство Орловых заняло особняк, выходивший фасадом на Малую Дмитровку, тогда еще украшенный портиком с шестью колоннами. Улица была тихой, но принадлежавшей к числу достаточно аристократических. Впрочем, тогдашняя Москва, где, как писал современник, «сено, скошенное, стоящее в копнах, можно, впрочем, встречать и на местах, ближайших к центру города», еще не утратила черт старого русского, в известной степени провинциального города.

Время берет свое. Немногое в сегодняшнем обиталище служебных кабинетов напоминает обстановку дворянского особняка. Но сохранились ведущая на второй этаж парадная лестница с резной балюстрадой, упирающаяся в огромное зеркало, увенчанное барельефом, изображающим женскую головку, ряд колонн, лепные украшения на потолке большого зала и одпой из небольших комнат, повторяющие изображение на фасаде: лиры, венки цветов, женские головки... Остальное подскажет фантазия: парадный зал, в стенах которого встречались многие лучшие и честные московские умы, мог быть по тогдашней моде отделан под мрамор или оклеен обоями светлых тонов — фисташковыми, палевыми, светло-голубыми. Углы зала и комнат, скорее всего, занимали печи-камины, согревавшие их долгими зимними вечерами.

Среди комнат был кабинет хозяина дома. Здесь за столом или бюро Михаил Федорович замышлял множество колоссальных общественных предприятий, лишь немногим из которых в застойную николаевскую эпоху суждено было осуществиться. Здесь он завершал работу над книгой «О государственном кредите», вел хлопотную переписку об ее издании. Путь книги к публикации был чрезвычайно труден, едва ли не десяток высоких инстанций решал вопрос о такой возможности. В январе 1832 года Орлов писал П. А. Вяземскому, принимавшему активное участие в этом сложном деле: «Я долго-был изгнан, в несчастии, под строгим присмотром полиции; но бедствия, мною претерпенные... не потушили в сердце моем священной любви к России и ко всему родному. Я все-таки остаюсь человеком, известным моею честностью и не совсем безызвестным умом и некоторыми способностями. Неужели можно отвергать мысли, полезные для всего отечества, единственно от того, что они принадлежат человеку, находящемуся в бедствии и опале?»

Наконец книга увидела свет, но вышла анонимно, без указания имени автора. Власти боялись назвать его, хотя рука цензора весьма добросовестно прошлась по рукописи. Книга носила следующее название: «О государственном кредите. Сочинение, писанное в начале 1832-го года». Таким образом, снимались опасения, что книга написана была в годы членства Орлова в тайном обществе, хотя на самом деле, по крайней мере, многие ее страницы родились именно тогда.

Не вдаваясь в подробный анализ книги, отметим, что она занимает, по мнению исследователей, выдающееся место в истории финансово-экономической науки. Орлов выступил как страстный приверженец государственного кредита, займов и в то же время умеренности налогов. По своей классовой сущности книга была капиталистической, по сути дела опережала свое время и, быть может, поэтому не была широко замечена современниками. Кроме того, возможно, многих отпугнул узкоспециальный на первый взгляд характер книги.

Один из экземпляров Орлов послал Пушкину. Так Пушкин входит в наш рассказ о доме на Малой Дмитровке.

Для нас дружба с Пушкиным уже сама по себе служит свидетельством человеческой неординарности. Для характеристики Михаила Федоровича Орлова, личности огромного масштаба, современника поэта, эта дружба органична. Знакомство Пушкина и Орлова состоялось еще в 1817 году, когда они оба были членами литературного общества «Арзамас». Пушкин чаще всего в письмах называет Орлова старым арзамасским прозвищем Рейн. Однако по-настоящему они сблизились в Кишиневе, во время южной ссылки поэта. Их общение было очень тесным. Е. Н. Орлова в письмах брату Александру рассказывает: «У нас беспрестанно идут шумные споры — философские, политические, литературные и др. ...»; «Мы очень часто видим Пушкина, который приходит спорить с мужем о всевозможных предметах». А вот свидетельство самого Пушкина: «Пишу тебе у Рейна — все тот же он, не изменился, хоть и женился»,— это из письма П. А. Вяземскому.

Несмотря на многолетнюю разлуку, связи Орлова и Пушкина не прерывались. Будучи в Москве осенью 1832 года и живя в своей любимой гостинице «Англия» в доме Обера в Глинищевском переулке (ул. Немировича-Данченко, 6), Пушкин заходил к Орлову. Екатерина Николаевна Орлова писала брату Николаю 11 октября: «Пушкин провел здесь две недели, я его не видела, он был у нас только один раз утром, и больше не появлялся...»

Возможно, что посещение Орлова Пушкиным, о котором пишет Екатерина Николаевна, .было ответом на записку Орлова Александру Сергеевичу, предположительно относящуюся к этому пушкинскому пребыванию в Москве:

«Вот, милый Пушкин, письмо к моему брату (А. Ф. Орлову.—Е. X.) и два ящика с цветным стеклом. Передай брату и то, и другое, и третье.

Обманщик! Неужели ты способен уехать из Москвы, не простившись со своими лучшими друзьями?

Весь твой М. Орлов».

Новые хронологические рамки жизни Орлова в доме Шубиной ставят вопрос: бывал ли здесь Пушкин? На это время падают два приезда Александра Сергеевича в Москву: в ноябре 1833 года он останавливался здесь проездом с Урала, где собирал материалы о пугачевском восстании; в конце августа 1834 года — по дороге из Петербурга в Болдино. Оба эти приезда были чрезвычайно кратковременны, и найти следы посещения Пушкиным Орлова не удалось. Так что остается только предполагать, что Пушкин бывал в доме Шубиной на Малой Дмитровке. Но многолетняя дружба и свидетельства о неоднократных встречах в Москве в другие приезды Пушкина дают основания для таких предположений и дальнейших поисков.

Итак, из дома на Малой Дмитровке в начале 1834 года Орлов послал Пушкину в Петербург экземпляр книги «О государственном кредите» с дарственной надписью: «Милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину от сочинителя М. Орлова в знак дружбы и уважения». Это был один из нескольких подготовленных Орловым для друзей экземпляров, в которые были вплетены рукописные вставки, то есть цензорские купюры. Любопытно, что в личной библиотеке Пушкина был найден еще один экземпляр книги Орлова без вставок, очевидно приобретенный им до получения в подарок от автора, что говорит об интересе, проявленном Пушкиным к книге Орлова. До нас дошли немногочисленные заметки Пушкина о книге, однако они настолько фрагментарны, что не позволяют сделать вывод о том, как оценил Александр Сергеевич те или иные положения книги, но являются еще одним свидетельством внимательного к ней отношения.

Имя М, Ф. Орлова стоит в списке тех, кому Пушкин намеревался послать первый том «Современника». В дневнике Александра Ивановича Тургенева, друга Пушкина, находим несколько упоминаний про Орлова, разговоры с ним о произведениях Пушкина и наоборот: например, 15 декабря 1836 года А. И. Тургенев записывает, что говорил с Пушкиным о Михаиле Федоровиче Орлове.

В последний свой приезд в Москву в мае 1836 года, меньше чем за год до роковой дуэли, Пушкин, живший в доме своего друга П. В. Нащокина (Воротниковский пер., 12), не раз встречался с Орловым, бывал и у него дома, в Большом Николопесковском переулке.

Орлов остро переживал трагическую гибель Пушкина. Отец поэта, Сергей Львович Пушкин, узнал о кончине сына в Москве. Он жил у своей сестры Елизаветы Львовны в Милютинском переулке (ул. Мархлевского, 16, во дворе). Получив письмо В. А. Жуковского, в котором содержались подробности последних часов Александра Сергеевича, он передал его Чаадаеву. Тот попросил разрешения немного задержать письмо, чтобы показать его Орлову, как он писал С. Л. Пушкину, «одному из самых горячих поклонников нашего славного покойника».

Жизнь Орлова в Москве, лишенного настоящего дела, парализованного своим поднадзорным положением, была тягостна. А. И. Герцен в «Былом и думах» дает ей такую оценку: «От скуки Орлов не знал, что начать. Пробовал он и хрустальную фабрику заводить, на которой делались средневековые стекла с картинами, обходившиеся ему дороже, чем он их продавал, и книгу он принимался писать «о кредите»,— нет, не туда рвалось сердце, но другого выхода не было... Смертельно жаль было видеть Орлова, усиливавшегося сделаться ученым, теоретиком».

М. С. Лунин из сибирской ссылки, получив какие-то сообщения о московской жизни, желчно писал в одном из писем, имея в виду Орлова, что некоторые из «помилованных» «берут на себя роль угнетенных патриотов и возбуждают к себе удивление в своем околод-ке изданием книг, которых никто не читает, и попечительством над школами живописи».

Думается все же, что подобные приговоры слишком суровы. Бесспорно утверждение Герцена, что «не туда рвалось сердце», но позволим себе усомниться в том, что вся бурная разнообразная деятельность Орлова предпринималась им всего лишь «от скуки». И мепыне всего это относится к художественным классам.

Имя Михаила Федоровича Орлова вошло в историю русского искусства, он стал одним из организаторов Московского художественного общества и Художественного класса, который в 1843 году был реорганизован в Московское училище живописи и ваяния (разместилось на Мясницкой — ныне ул. Кирова, 21), а в 1865 году после объединения с архитектурным училищем — в Училище живописи, ваяния и зодчества, с которым связаны наиболее демократичные, реалистические тенденции в русском искусстве второй половины XIX века. Как впоследствии напишет В. В. Стасов: «Московская школа выполнила все горячие ожидания, она сделалась истинным рассадником лучшего, нового русского искусства, самостоятельного, национального».

Но возвратимся к истокам. Художественный класс вырос на основе небольшого кружка художников-профессионалов и любителей живописи, которые в 1832 году стали собираться на Ильинке (ул. Куйбышева, 14, дом не сохранился) для рисования с натуры. Это были Е. И. Маковский, А. С. Ястребилов, В. С. и А. С. Добровольские, И. Т. Дурнов, И. П. Витали и другие. 1 июня 1833 года был учрежден Московский художественный класс. Его первыми директорами стали адъютант московского генерал-губернатора Ф. Я. Скарятин, знаменитый историк, археолог и библиофил А. Д. Чертков и М. Ф. Орлов. Класс существовал на ежегодные взносы членов общества, составлявшие 250 рублей ассигнациями. Каждый такой член мог послать на обучение в Художественный класс двух учеников любого сословия, не исключая даже крепостных. Первоначально класс открывался на четыре года. В проекте устава указывалось, что главная задача класса «доставить жителям Москвы способы образования в художествах», ибо, как отмечалось далее, «сколько людей, рожденных для художеств, остаются без всякого образования и здесь, и в отдаленных частях России».

Для занятий было снято помещение в доме № 1 по Китайскому проезду, однако вскоре пожар прервал занятия, погубив часть учебного оборудования. Некоторое время класс помещался на Страстном бульваре (дом № 4, не сохранился), а затем переехал на Большую Никитскую (ул. Герцена, 14, во дворе).

В отчете о деятельности класса, быть может написанном в том же кабинете и напечатанном в мае 1835 года в журнале «Московский наблюдатель», М. Ф. Орлов отмечал: «Нам кажется, что успехи учеников значительны. Классы наши посещаемы были постоянно 37-ю учениками, присылаемыми по бесплатным билетам от гг. Членов, и 33-я учениками, вносившими за себя платы по 5 рублей в месяц».

Орлов отдавал много сил Художественному классу. Он привлек к преподаванию В. А. Трошгаина и К. И. Ра-буса.

В 1837 году, когда истек четырехлетний испытательный срок, отпущенный классу, он оказался на грани закрытия из-за нехватки средств. Докладная записка о Художественном классе от 18 августа 1842 года так рассказывает об этом трудном моменте: «Класс стремился к падению и пал бы непременно, если бы деятельность учителей и бывшего директора генерал-майора Орлова не удержала его на краю погибели. Целые шесть месяцев класс колебался и изнемогал. Но все это время учение ни на один день не прекращалось, г. Орлов поддерживал собственными деньгами, а гг. учителя, новые академики, отказавшись от жалованья, преподавали уроки без всякого возмездия; наконец, после шестимесячных усилий, надежд и сомнений Общество составилось...»

Таким образом, решительное и бескорыстное поведение Михаила Федоровича Орлова во многом определило дальнейший путь русского художественного образования.

Но Художественный класс был не единственной точкой приложения энергии Орлова. Сразу по приезде в Москву он становится членом Московского общества испытателей природы. Это общество возникло при Московском университете в 1805 году. Несмотря на то что непосредственные задачи общества лежали в пределах естественных наук, к нему, как к культурному центру, тянулись люди, от наук далекие. Достаточно сказать, что одновременно с Орловым членами общества были молодой Герцен, Николай Раевский, декабристы Ф. Н. Глинка и В. П. Зубков, а сосланный в Сибирь Н. А. Бестужев с оказией передал для коллекции общества образцы набранных в Сибири руд. Что касается М. Ф. Орлова, то он вошел даже в состав совета Общества испытателей природы, а в ноябре 1836 года сделал па одном из заседаний доклад «Некоторые философские мысли о природе», текст которого, к сожалению, до нас не дошел. Орлов попытался усилить общественный характер общества и предложил внести некоторые изменения в его устав. Однако министр просвещения граф Уваров запретил пересмотр устава.

М. Ф. Орлов был одним из активных деятелей Московского скакового общества. Возможно, здесь сыграло определенную роль семейное пристрастие к лошадям:, дядя Михаила Федоровича А. Г. Орлов-Чесменский на Хреновском конном заводе в Воронежской губернии собрал мирового класса коллекцию лошадей различных пород, руководил серьезной зоотехнической работой и создал знаменитую впоследствии орловскую рысистую породу. Он был основателем первых в России скачек, которые проводились с 90-х годов XVIII века на Донском поле, неподалеку от Нескучного дворца графа.

Так или иначе, возможно отчасти и следуя семейной традиции, Михаил Федорович участвует в работе Московского скакового общества, пишет несколько работ по коневодству, устройству скачек и распределению призов.

Но общественная деятельность была как бы внешней стороной жизни Михаила Федоровича. Москва 30-х годов стала после разгрома декабристского движения в большей степени, чем Петербург, очагом свободомыслия. Это естественно: репрессии обрушились в первую очередь на северную столицу и расквартированную на юге армию. В Москве же в дни восстания декабристов не произошло открытых выступлений, и соответственно удар реакции был не столь силен. Новая волна оппозиционных настроений накатила на Московский университет, где в эти годы образовались студенческие кружки Н. П. Сунгурова, Герцена — Огарева, «Общество 11-го нумера» В. Г. Белинского.

Но и Москва не оправилась от удара, казалась опустевшей. Николаевская реакция, свирепствовавшая цензура печати загоняли передовую мысль в салоны и гостиные, которые были в те годы как бы клапаном, отчасти дававшим выход в беседах и дискуссиях назревшим мыслям. Дом М. Ф. Орлова становится одной из точек притяжения передовых москвичей.

Дом Шубиной на Малой Дмитровке... Эти слова не стали адресом великосветского салона, где дамы щеголяли парижскими туалетами, а мужчины кичились чинами и наградами. Но в ворота дома чередой нередко въезжали экипажи. Как вспоминал поэт Я. П. Полонский, «вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенция как бы льнула к изгнаннику Орлову; его обаятельная личность всех к себе привлекала... Там, в этом доме, я встретил впервые Хомякова, проф. Грановского, Чаадаева, И.Тургенева». Этот список можно было бы продолжить многими славными именами. Дружеский круг Орлова был велик, но друзей выбирать 4 он умел. Думается, не будет преувеличением сказать, что дверь его дома открывали едва ли не все достойные люди того времени. Выдающаяся личность Михаила Федоровича Орлова порой незаслуженно обходится молчанием исследователями общественной жизни Москвы 30-х годов, а ведь он был как бы водоразделом между прогрессивными и консервативными кругами. Последние до конца дней Орлова считали его общество неподходящим. Об этом красноречиво говорит, например, дневниковая запись сильно к тому времени «поправевшего» М. П. Погодина летом 1840 года, когда в Москву приехал оппозиционный депутат французской палаты депутатов Могэн: «Получил приглашение от Павлова на Могэна, но не поеду, ибо там, верно, будут Орлов, Чаадаев».

В полицейских донесениях об Орлове сказано: «...знакомство имеет большое и в высшем кругу... пользуется от многих к себе благорасположением». Т. П. Пас-сек вспоминала, что «большая часть молодого поколения поклонялась ему».

10 июля 1834 года .Герцен узнал о том, что прошедшей ночью в дом Н. П. Огарева на углу Большой Никитской и Никитского бульвара (ул. Герцепа, 23) нагрянула полиция и, произведя обыск, арестовала Огарева. Декабрист В. П. Зубков, к которому обратился Герцен, отказался помочь. В тот день Герцен был приглашен на Малую Дмитровку к М. Ф. Орлову на званый обед. Узнав о случившемся, Орлов, не колеблясь, предложил помощь и обратился к московскому генерал-губернатору Д. В. Голицыну. В этот раз заключение Огарева было недолгим: через три дня он был отпущен на поруки к родственникам, однако вновь арестован через три недели.

В тот же день 10 июля на обеде у М. Ф. Орлова Герцен познакомился с П. Я. Чаадаевым: «Друзья его были на каторжной работе; он сначала оставался совсем один в Москве, потом вдвоем с Пушкиным, наконец, втроем с Пушкиным и Орловым. Чаадаев показывал часто, после смерти обоих, два небольшие пятна на стене над спинкой дивана: тут они прислоняли голову» (П.Я.Чаадаев жил в доме Левашовой, на месте дома № 20 по Новой Басманной ул.).

П. Я. Чаадаев в те годы был ближайшим другом и в то же время антагонистом Орлова по многим вопросам, прежде всего их разделяло решение основного вопроса философии: в то время как Чаадаев склонялся к идеализму и мистицизму, Орлов доказывал, по свидетельству Т. И. Грановского, «que la science est athee» (наука безбожна). Но их расхождения отнюдь не мешали, а, быть может, только способствовали дружбе. В 1836 году, когда было опубликовано знаменитое «Философическое письмо» Чаадаева, по Москве ходили слухи о том, что адресатом его якобы была Екатерина Николаевна Орлова, а Михаил Федорович перевел письмо на русский язык. Орлов вынужден был написать Бенкендорфу объяснение по этому поводу.

Имена Орлова и Чаадаева в глазах правительства и раньше были связаны между собой. За год до «Философического   письма» по заказу   Николая I М. Н. Загоскин написал пьесу «Недовольные», в которой грубо пародировал Чаадаева и Орлова. Пасквиль Загоскина вызвал негодование и осуждение Белинского и многих других московских журналистов, а Пушкин написал: «Лица, выведенные на сцену, не смешны и не естественны. Нет ни одного комического положения, а разговор пошлый и натянутый не заставляет забывать отсутствие действия».

Идейные споры в московских домах чем-то напоминали обстановку кишиневского дома Орлова. Московские маршруты Михаила Федоровича были разнообразны. Александр Иванович Тургенев писал П. А. Вяземскому о том, что у него целые дни в шумном споре проводят Чаадаев, Орлов, Свербеев и другие (А. И. Тургенев жил в доме № 11 по Большому Власьевскому пер.). Герцен писал: «В понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у Свербеева, в воскресенье у Елагиной», причем разговаривали «до четырех утра, начавши в девять». Салон Д. Н. Свербеева, который посещал и М. Ф. Орлов, предположительно находился в доме № 6 по Страстному бульвару (дом надстроен), хотя с уверенностью можно сказать, что Свербеев жил здесь в 40-е годы; во второй половине 30-х годов, возможно, его адрес был иным.

Михаил Федорович Орлов был завсегдатаем воскресных сборов у Авдотьи Петровны Елагиной, племянницы и большого друга В. А. Жуковского (ее сыновья от первого брака И. В. и П. В. Киреевские жили там же). О доме Елагиной — Киреевских поэт Н. М. Языков скажет: «...у Красных ворот в республике привольной науке, сердцу и уму...» Сюда в те же годы, что и Орлов, приходили А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский, П. А. Вяземский, А. И. Тургенев, П. Я. Чаадаев. Можно предположить, что Орлов встречался в этом салоне с Гоголем.

В последние годы М. Ф. Орлов мог бывать у В. П. Боткина (Петроверигский пер., 4), наверняка бывал у поэта Е. А. Баратынского, сначала в Большом Чернышевском переулке (ул. Станкевича, 6) в доме родителей его жены Энгельгардтов близ старинной церкви Малого Вознесения, сохранившейся с XVI века до наших дней, а затем на Спиридоновке (ул. Алексея Толстого, 14—16, дом не сохранился).

По возвращении в Москву Орлов дружен был с крупнейшим врачом М. Я. Мудровым, жившим на Пресненских прудах, на Прудовой улице (Дружинниковская ул., 11, дом не сохранился), который оказывал помощь А. Г. Муравьевой, последовавшей за мужем-декабристом в Сибирь, посылая ей медикаменты для больницы в Чите. Но общение их было недолгим: в 1831 году Мудрова вызвали в Петербург для борьбы с эпидемией холеры, и там, как начертано на его могильной плите, он пал «от оной жертвой своего усердия».

Так проходили годы. Но за всей вроде бы бурной жизнью Михаила Федоровича стояла тень правительственной опалы и полицейского надзора, с одной стороны, и тень отчужденности, непонимания, а порой и осуждения — с другой: родственников и друзей казненных или гниющих в сибирских рудниках декабристов. Сегодня, с дистанции полутора столетий, мы можем с горечью понять, сколь тяжким было положение Михаила Федоровича, но современники видели это не всегда.

В 1841—1842 годах он серьезно болел. Герцен, навестивший Орлова, в январе 1841 года писал: «Он угасал. Болезненное выражение, задумчивость и какая-то новая угловатость лица поразили меня; он был печален, чувствовал свое разрушение, знал расстройство дел — и не видел выхода...»

19 марта 1842 года Михаил Федорович Орлов скончался. Домашний архив Орлова был немедленно опечатан московским обер-полицеймейстером Цынским, который оставил семейные и денежные бумаги, а остальные отправил в Петербург, в III отделение Бенкендорфу. Сохранился «Краткий разбор рукописных сочинений, найденных в кабинете генерал-майора Орлова после его смерти» за подписями Бенкендорфа и генерал-майора Дубельта, содержащий перечень бумаг с краткой характеристикой каждой.

С. П. Шевырев написал некролог об Орлове, который был высоко оценен Чаадаевым, однако статью не пропустила цензура. По этому поводу А. И. Тургенев писал П. А. Вяземскому: «Здесь, как слышно, болярин-цензор, не пропустив статью Шевырева, назвал Михаила Орлова каторжным». В результате чуть ли не единственным откликом на кончину Орлова в прессе было небольшое сообщение в «Бюллетене» Московского общества испытателей природы.

Узнав о смерти Орлова, Герцен, находившийся в новгородской ссылке, сделал 25 марта в своем дневнике такую запись: «Вчера получил весть о кончине Михаила Федоровича Орлова. Горе и пуще бездейственная косность подъедает геркулесовские силы, он верно прожил бы еще лет 25 при других обстоятельствах. Жаль его... С моей стороны я посылаю за ним в могилу искренний и горький вздох; несчастное существование оттого только, что случай хотел, чтобы он родился в эту эпоху и в этой стране».

Михаил Федорович Орлов похоронен на старом Новодевичьем кладбище, у Смоленского собора, рядом с Екатериной Николаевной, пережившей его на сорок три года. На полированной черной гранитной плите выбита надпись: «Генерал-майор Михаил Федорович Орлов. Родился 25 марта 1788 года. 19 марта 1814 года заключил условие сдачи Парижа, Скончался 19 марта 1842 года».

ШКОЛА ИСКУССТВ

Часто в жизни и в истории все оказывается теснейшим образом переплетено, образуя причудливые, порой неожиданные связи, пересекаясь в совершенно непредсказуемой точке. Михаил Федорович Орлов, стоявший у истоков московского художественного образования, естественно, не мог знать того, что сегодня известно нам: дом, где он руководил делами Художественного класса, два десятилетия спустя станет адресом рисовальной школы, представляющей еще одну ветвь подготовки рисовальщиков. Речь идет о прикладном направлении. Если из класса, созданного Орловым и его единомышленниками, вырастет Училище живописи и ваяния, то эта рисовальная школа станет составной частью художественно-промышленного училища, прародителя сегодняшнего московского вуза, по традиции часто называемого Строгановкой.

В роковом 1825 году, незадолго до восстания декабристов, граф Сергей Григорьевич Строганов открыл в Москве рисовальную школу. Род Строгановых, один из богатейших в России, имел давние связи с развитием искусства, многие Строгановы были обладателями обширных коллекций картин и предметов искусства, богатейших библиотек.

С. Г. Строганов, предполагая открыть школу на собственные средства, мыслил ее бесплатной и, что особенно важно, желал видеть в числе ее учеников крепостных: «Сие заведение имеет целью ремесленников, подмастерьев, мальчиков и детей бедных родителей (свободного и крепостного состояния), без всякой со стороны их платы, обучить начальным правилам практической Геометрии, Архитектуры и разным родам рисования».

«Школа рисования в отношении к искусствам и ремеслам» начала работу осенью 1825 года в доме на Мясницкой (ул. Кирова, 43) — замечательном творении архитектора Ф. И. Кампорези,— выстроенном в конце XVIII века. По списку учеников, переведенных во второй класс в 1826 году, можно подсчитать, что из 34 учеников семеро были крепостными, большинство предназначалось к живописному, столярному, футлярному и переплетному ремеслам.

Начинание Строганова было очень своевременным и вытекало из объективных потребностей развития капиталистических отношений и соответственно роста промышленности, одним из центров которой становилась Москва. Пришло время, когда чрезвычайно расширились потребности в предметах искусства, в том числе прикладного, причем нужны были не только уникальные и дорогостоящие произведения мастеров, но и доступные ремесленные изделия. Вот колоритная записка смоленской помещицы Свиступовой, никогда не бывавшей в Москве, содержащая просьбу привезти ей оттуда «кружев английских на манер барабанных (брабант-ских.— Е. X.), маленькую кларнетку (лорнетку.— Е. X.), так как я близка глазами, сероги писаграмовой (серьги филигранной.— Е. X.) работы, а для обстановки комнат картин тальянских на манер рыхвалеевой (Рафаэле-вой.— Е. X.) работы на холстинке и поднос с чашечками, если можно достать с пионовыми цветами. Еще не забудьте,— добавляет она,— почем животрепещущая малосольная рыба фунт». Эта записка, написанная в глубокой российской провинции малокультурной домоседкой-помещицей, несмотря на свою курьезность, очень показательна.

Россия никогда не была бедна талантливыми самоучками, однако время диктовало необходимость профессионального художественного образования, не только в сфере академической живописи и ваяния, но и применительно к нуждам растущего мануфактурного производства.

В начале 30-х годов в числе учеников школы был будущий архитектор и академик И. А. Монигеттт* (крупнейшая его работа — проект здания Политехнического музея в Москве); в семье Монигетти воспитывался известный писатель Д. В. Григорович, также посещавший занятия рисовальной школы. В своих «Литературных воспоминаниях» он писал, что при поступлении в инженерное училище экзаменаторы отметили его прекрасную подготовку, чему он был обязан строгановской школе.

«Журнал мануфактур и торговли» в 1830 году писал, что школа Строганова «есть из лучших в Европе», а собранные в качестве учебных пособий «коллекции моделей, рисунков весьма примечательны... Заведение его примером своим поощрило и других».

Действительно, в 1833 году при дворцовом архитектурном училище было открыто мещанское отделение, где дети беднейших московских мещан и сироты должны были учиться на рисовальщиков для мануфактур.

Здесь нам придется сделать вынужденное отступление в сторону, вернуться на несколько десятилетий назад, чтобы понять, откуда ведет начало Московское дворцовое архитектурное училище.

В XVI—XVII веках подготовка мастеров-строителей на Руси сосредоточивалась прямо на стройках, где под руководством мастеров постепенно, иногда в течение полутора десятилетий ученики постигали секреты мастерства, начиная, как правило, с простого каменщика или плотника. При Петре I начали возникать «архитектурные команды» во главе с опытными архитекторами; вся команда состояла на государственной службе и получала заказы на постройки.

Наиболее известной из московских команд была команда архитектора Д. В. Ухтомского, автора знаменитой колокольни Успенского собора в Троице-Сергие-вой лавре, Красных ворот в Москве (не сохранились), Сенатского дома в Немецкой слободе. В 1749 году он получил разрешение на открытие школы и помещение для команды в доме близ Охотного ряда. Школа существовала до 1764 года.

Воссоздана она была в конце 1780-х годов М. Ф. Казаковым, окончившим, кстати, школу Ухтомского в 1760 году с чином «архитектуры прапорщика».

Не оставляя своего великого архитектурного труда (здание бывш. Сената в Кремле, Московский университет, дом бывш. Дворянского собрания и т.д.), Казаков становится директором училища и размещает его в собственном доме близ Мясницкой улицы. В начале XIX века оно переводится в Кремль, в помещение Сената.

Среди воспитанников училища были такие выдающиеся архитекторы, как О. Бове, Ф. Соколов, И. Его-тов, Е. Тюрин, М. Быковский и другие.

В 1804 году правительством был утвержден устав училища, а в 1814 году уже после смерти М. Ф. Казакова оно стало именоваться Московским дворцовым архитектурным училищем. При этом училище и было открыто Мещанское отделение по примеру Строгановской школы.

В 1843 году С. Г. Строганов, без малого два десятилетия содержавший школу на свои средства, обратился к правительству с просьбой о передаче ее государству. Следствием этого был Именной указ от 30 апреля: «Его Императорское величество... высочайше повелеть соизволил: состоящее при Московском Архитектурном училище Мещанское отделение принять в ведение Министерства финансов и назвать Первою Рисовального школою; Строгановскую рисовальную школу в Москве принять на содержание под названием Второй Рисовальной школы». Такое деление сохранялось до 1860 года, когда обе школы слились в Строгановское училище технического рисования.

Первой рисовальной школе нришлось основательно попутешествовать по Москве. Сменив несколько адресов, 1 февраля 1855 года она перебралась в дом Шубиной на Малой Дмитровке, где и оставалась до слияния школ. Классы помещались во втором этаже, занимая две большие комнаты. На плане 1859 года видно, что во владении Шубиной было три двухэтажных здания. Но точно сказать, в каком именно здании разместилась школа, трудно. Однако можно предположить, что школа занимала часть главного дома. Помещения в нем хорошо освещенные, есть двусветные залы. Да и размеры комнат таковы, что школа, скорее всего, могла быть именно там. В одной из них помещалось три младших класса и стояло три ряда из пяти столов, причем, вероятно, солидных, так как за каждым сидело по три-четыре человека; другая комната предназначалась для двух старших отделений и вмещала семь столов по три человека.

Среди учеников преобладали бедняки. В грязную погоду они снимали при входе сапоги, чтобы не испачкать паркетных полов, и шли в классы босиком, неся сапоги под мышкой. Обучение было не только бесплатным, но ученики помимо бесплатных материалов получали ежемесячное пособие, которое в зависимости от возраста и показанных успехов колебалось от 1 до 7 рублей.

Поскольку Москва становилась центром прежде всего текстильной промышленности, основной задачей школы была подготовка рисовальщиков «по ткацкому и набивному делу». У школы были тесные связи с владельцами мануфактур, ученики нередко выполняли их заказы, а по окончании школы поступали рисовальщиками или конторщиками на фабрики.

Ткацкое рисование, разбор образцов и заправку станков преподавал выдающийся мастер-самородок Иван Герасимович Герасимов, автор первого солидного руководства по ткацкому делу.

Помимо специальных предметов в программу входили и общеобразовательные: русский язык, арифметика, геометрия и счетоводство, чистописание и закон божий. Однако им придавалось второстепенное значение, соответственно и успехи были невелики. При выдаче документов об окончании школы преподавателям приходилось всячески исхитряться, чтобы завуалировать этот факт. Так, например, в аттестате одного из учеников значилось, что успехи его в счетоводстве были посредственные, а в русском языке «старательные» — весьма остроумная и изобретательная формулировка. Такое положение вынудило ввести в учебный процесс новое лицо — репетитора по словесным предметам.

Несмотря на это, главную свою задачу школа успешно выполняла: готовила искусных мастеров для национальной русской промышленности.

Рисовальная школа была далеко не последним учебным заведением, расположившимся в этом доме. В 1874—1875 годах здесь помещается женское училище Кудряковой, а с 1876 до 1890 года, то есть почти полтора десятилетия, дом занимает женское учебное заведение княжны Ольги Николаевны Мещерской. Как сообщала газета «Московские ведомости», «открыты приготовительный, 1, II и III классы. Плата за приходящих — 60 руб., за живущих — 460 руб». Таким образом, помимо классов, очевидно, были в доме и жилые комнаты для пансионерок.

В сентябре 1890 года в бывшее помещение пансиона   Мещерской,   как   было установлено москвоведом В. В. Сорокиным, переводится училище драматического искусства А. Ф. Федотова. Так дом на Малой Дмитровке становится приютом театральных муз, сценой, на которой обучают еще одному виду искусств — драматическому, на сей раз сценой в прямом смысле этого слова.

Организатор училища Александр Филиппович Федотов имел громкое имя в театральном мире. Зародившееся еще в юности с игры в любительских домашних спектаклях увлечение привело двадцатилетнего Федотова, исключенного из Московского университета за участие в студенческих беспорядках, на сцену. Он был принят в труппу Малого театра, где за десять лет сыграл множество ролей. По единодушным свидетельствам современников, наиболее удавались ему характерные жанровые роли, особенно в пьесах А. Н. Островского, комедиях Шекспира.

Но пожалуй, самые яркие страницы жизни Федотова связаны не с его актерскими работами, не с его пьесами, сейчас забытыми, в свое же время не сходившими с афиш и имевшими прочный успех («Хрущевские помещики», «В деревне», «Рубль» и др.), а с его режиссерской деятельностью. В 1872 году во времена жесткой монополии императорских театров Александру Филипповичу удалось добиться разрешения на открытие Народного театра в рамках Политехнической выставки, организованной в Москве в честь 200-летия со дня рождения Петра I. Народный театр, просуществовавший неполных четыре месяца, оставил тем не менее заметный след в истории русского театра. Федотов сумел собрать и сплотить интересную труппу, в основном состоящую из крупных провинциальных актеров. В Народном театре играли Н. X. Рыбаков, М. И. Писарев, А. И. Стрелкова, Е. Д. Линовская, К. Ф. Берг; ставились «Ревизор», «Недоросль»...

Имя А. Ф. Федотова по праву стоит рядом с именами К. С. Станиславского и Ф. П. Комиссаржевского, организаторов Общества искусства и литературы — предтечи Художественного театра. К. С. Станиславский писал о Федотове как об одном из своих учителей: «Впервые я встретился с настоящим талантливым режиссером, каким был А. Ф. Федотов. Общение с ним и репетиции были лучшей школой для меня».

Драматическое училище Федотов открывает осенью 1889 года в доме Щербаковой в Дегтярном переулке. Спустя год оно переезжает в дом Шубиной и Оболенского.

Училище находилось в ведении министерства народного просвещения, программа предполагала трехгодичный курс обучения. В объявлении, помещенном газетой «Русские ведомости», перечислены такие предметы: выразительное чтение и ораторская речь; сценическое искусство; теория словесности; история драмы; история литературы; французский язык; пластика и мимика; фехтование; выразительное пение; сценическая практика (грим, репетиции и спектакли). В момент открытия училища было набрано 30 учеников.

Ученические спектакли проходили в разных помещениях: упоминаются театр Горевой, здание Охотничьего клуба. Но бывали спектакли и в здании училища. В рукописном отделе Государственного центрального театрального музея имени А. А. Бахрушина хранится приглашение на ученический спектакль, написанное рукой Федотова на бланке училища и отправленное театральному критику С. В. Флерову (Васильеву). В нем говорится, что спектакль будет дан в здании училища, сбор пожертвован Обществу попечения о неимущих детях, поэтому Федотов имеет право всего на 12 приглашений. «Спектакль закрытый, приезд во фраках, начало ровно в 7 час»,— пишет Александр Филиппович. Письмо датировано 14 декабря 1890 года, спектакль должен был состояться 23 декабря. Представлялась в тот вечер пьеса П. Д. Боборыкина «Ребенок» '.

Так что, вероятно, парадная зала старинного особняка  каким-то образом была приспособлена под театральный   зал,   вмещавший   несколько десятков   зрителей.

В 1893 году после двадцатилетнего перерыва А. Ф. Федотов решает вернуться на сцену. Правда, играть на подмостках Александрийского театра в Петербурге ему пришлось недолго, зимой 1895 года он скончался.

Переезд Федотова в Петербург означал закрытие его московской театральной школы. Но просветительская миссия дома на Малой Дмитровке не оборвалась, ему предстояло увидеть в своих стенах еще многих творцов отечественной культуры.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

1881 год... По Малой Дмитровке идет высокий молодой человек. Мы, присмотревшиеся к хрестоматийным фотографиям с бородой и непременным пенсне, вряд ли узнали бы в нем Антона Павловича Чехова. Он направляется в дом № 1, где помещалась редакция журнала «Зритель», одного из многих, печатающих его юмористические рассказы под самыми неожиданными псевдонимами, среди которых чаще всего мелькает «Антоша Чехонте». Но именно сюда он приходит едва ли не ежедневно,   поскольку редакция, как вспоминал его брат Михаил, «была более похожа на клуб», а сам журнал «стал специально «чеховским», так как в нем все литературно-художественное производство целиком перешло в руки сразу троих моих братьев — Александра, Антона и Николая» (Александр был в числе авторов, Николай — делал иллюстрации).

Так судьба еще в юности прокладывает маршрут Чехова через Малую Дмитровку, где позднее, в 90-е годы, три дома, пусть на короткое время, станут его адресами. Потому что та же судьба жестоко распорядится, вынудив Антона Павловича, полюбившего Москву еще в первый свой приезд из Таганрога на каникулы семнадцатилетним гимназистом и сказавшего: «Я навсегда москвич», так и не иметь в любимом городе постоянного адреса, пошлет ему сжигающую болезнь, скитальческую жизнь и даже смерть на чужбине.

Но Малая Дмитровка, хранящая его следы, увековечит имя Чехова в Москве, спустя десятилетия она будет названа улицей Чехова. Не миновал Антон Павлович и дома на углу Успенского переулка.

Впервые Чехов поселился на Малой Дмитровке во флигеле дома Фирганга (ул. Чехова, 29, во дворе), отмеченном ныне мемориальной доской, в конце 1890 года, вернувшись из поездки на Сахалин.

Уходила в прошлое дворянская Москва, уступая место Москве капиталистической, менялся ее силуэт. Рядом с уютными особняками росли многоэтажные и многоквартирные дома, строящиеся по заказам купцов, уверенных, что у них «денег хватит на все стили». Цены на наемные квартиры подскочили, и такие дома получили меткое название «доходных домов». Город охватила домостроительная лихорадка. Промышленная и торговая Москва настойчиво теснила традиционные обители московского дворянства, лишь небольшие островки, главным образом в районе Арбата и Пречистенки, упорно сопротивлялись натиску. Пыталась сохранить свой характер и Малая Дмитровка. Здесь не было промышленных предприятий, больших магазинов. Это дало основания Чехову написать не без иронии в 1891 году своему другу архитектору Ф. О. Шехтелю: «Я уже аристократ и потому живу на аристократической улице». Современник отмечал: «...Перейдя через Тверские ворота, вы на Малой Дмитровке очутитесь опять в барской Москве. Эта улица одна из самых красивых, чистых, широких и с постоянной ездой, особенно летом; тут пролегает путь на дачи через Бутырки в Петровско-Разумовское».   Но время  брало  свое.  И именно Малая Дмитровка стала первой улицей города, по которой в 1899 году от Страстного монастыря прошла линия электрического  трамвая.  Звонки трамвая  заглушали стук карет и экипажей, извозчичьих пролеток и линеек. Возвратившись из путешествия по Сахалину, Чехов переживает трудные дни, мечется, терзаясь неудовлетворенностью собой, страдая от непонимания многих друзей, видевших в нем по-прежнему коллегу по журнальной круговерти, тогда как Антоша Чехонте уже превратился в Антона Павловича Чехова; закончилась эпоха   газетно-журнальной   текучки — наступила зрелость, а с ней и первое подведение итогов:  «Я не шантажировал, не писал ни пасквилей, ни доносов, не льстил, не лгал, не оскорблял, короче говоря, у меня есть много рассказов и передовых статей, которые я охотно бы выбросил за их негодностью, но нет ни одной такой строки, за которую мне теперь было бы стыдно». Эти слова были написаны в 1890 году в доме на Садовой-Кудринской улице, ставшем теперь по праву Домом-музеем А. П. Чехова, поскольку в нем он прожил с 1886 до 1890 года, дольше, чем в других московских квартирах. В короткой жизни Чехова временные понятия как-то странно смещены: всего четыре года? целых четыре года? Сколько бессмертных страниц написано здесь, какие замечательные люди открывали дверь с медной дощечкой «Доктор А. П. Чехов»... В марте 1892 года Чехов покупает имение Мелихово, которое на семь лет станет его домом.

В эти годы болезнь, зловещие признаки которой появились еще в студенческие годы, неуклонно обостряется, но, верный выработанному жизненному кредо, Чехов всячески лелеет в себе надежду на невозможное и пытается убедить в этом окружающих: «Я жив и здоров. Кашель против прежнего стал сильнее, но думаю, что до чахотки еще очень далеко». Однако наступает все же день 22 марта 1897 года, поставивший все точки над i, когда в Москве во время обеда в «Эрмитаже» у Антона Павловича открывается сильное легочное кровотечение, заставившее его лечь в клинику профессора Остроумова (Б. Пироговская ул., 2). Необходимость перемены климата становится очевидной: «...бациллы гонят меня, и я опять должен буду скитаться всю зиму». Надо было думать о постоянном пристанище на юге. В октябре 1898 года умер отец Чехова — Павел Егорович. Это событие подстегивает решение, и вскоре Чехов покупает участок в Ялте и приступает к строительству дачи, а спустя некоторое время Мелихово было продано.

Но еще до этого Мария Павловна с матерью переезжают из опустевшего Мелихова в Москву и поселяются вновь на Малой Дмитровке, на этот раз в уже хорошо известном нам доме № 12. В этот период отношения Антона Павловича с единственной сестрой становятся еще более близкими, и не случайно ее долгая жизнь, протянувшаяся на полвека после кончины брата, была отдана увековечению его памяти.

«В нашем кругу она всегда была ноткой «тургеневской» женственности, тихо веющей от нее даже в самые шумные минуты. Она вся, с ее лучистыми глазами, неслышными шагами и тихим голосом, была олицетворением женственности и чистоты. Но — недаром она была Чехова: умела и понимать шутку, и сама подразнить — все это незлобиво и умно»,— вспоминала о Марии Павловне писательница Т. Л. Щепкина-Куперник, дружившая с семьей Чеховых.

Письма Марии Павловны брату осенью 1898 года рассказывают об обстоятельствах переезда:

И ноября: «Вчера уже дала задаток за квартиру на углу Малой Дмитровки и Успенского пер., не знаю, не посмотрела, чей дом. К 20-му мы с матерью уже будем жить вместе. Я бесконечно рада этому. Из Мелихова мы привезли только белье, ковры и немного посуды. Мои друзья снабжают меня мебелью. Квартира из четырех маленьких комнат. Ты можешь приехать и остановиться, как у себя дома».

16 ноября: «Мой адрес: угол Малой Дмитровки и Успенского .пер., дом Владимирова, кв. № 10... За квартиру я буду платить 45 р. в месяц, дешевле не нашла». Как поднялись за десятилетие цены на наемные квартиры! За обширные помещения в доме на Садовой-Кудринской Чеховы платили 650 рублей в год, здесь же почти за ту же цену «четыре маленькие комнаты».

20 ноября: «Наконец-то мы переехали вчера в Москву и теперь устраиваемся, получается некоторый уют. Комнаты очень маленькие, но остановиться приезжему есть где».

29 ноября: «Наняла я квартиру в Москве и думала: как-то я буду без мебели... И что же ты думаешь? Стали возить со всех сторон мне обстановку, очень приличную. Малкиели с удовольствием обставили мне гостиную и комнату матери, шелковые табуретки, кресла и драпировки. Хотяинцева дала хороший турецкий диван, на котором ночуют гости, и дюжину венских стульев. Купчиха прислала два стола. Я привезла ковры, скатерти и подушки для дивана, две вышитые подушки взяла у тебя в кабинете».

И уже весной 1899 года, ожидая приезда брата, Мария Павловна пишет: «Милый Антоша, если ты приедешь в начале апреля, то я тебе советую ехать прямо в Москву и остановиться у нас. Квартира приличная, прислуга своя, место центральное, повидаешься со всеми. Квартиру я думаю оставить за собой до 15 апреля».

Антон Павлович последовал совету сестры и, выехав 10 апреля из Ялты, 12-го обосновался в ее квартире.

Когда в 1905 году домовладелец коммерции советник Александр Ефимович Владимиров подает прошение в строительное отделение Московской городской управы о переделке главного дома в особняк, он сообщает, что в нем имеется четыре квартиры, сдающиеся разным лицам. Сомнительно, чтобы одна из квартир этого большого дома была всего лишь из четырех «очень маленьких» комнат. Мария Павловна в письмах говорит о доме на углу Успенского переулка. Так что логично предположить, что квартира № 10 размещалась в боковом корпусе, именно том, который выходил одной стороной в переулок.

В 1892 году часть этого корпуса, тянущаяся вдоль Успенского переулка, была снесена и выстроена вновь. Возможно, уже при строительстве помещение предполагалось сдавать внаем, поскольку на плане предусмотрены отдельные входы в квартиры. Именно в этой части, как видно на поэтажном плане, и были квартиры из четырех комнат, одинаковые на первом и втором этажах. Внутренняя планировка в основном сохранилась до наших дней, так что можно удостовериться, что комнаты действительно невелики, а вот от интерьеров, к сожалению, ныне нет и следа. Итак, остается вопрос, где была эта квартира: на первом или втором этаже. В «Деле об оценке владения, принадлежащего Владимирову Александру Ефимовичу», датированном 1900 годом, то есть всего год спустя после отъезда Чехова, значится свободная квартира из четырех комнат под номером 10, приносящая 540 рублей годового дохода (то есть те самые 45 рублей в месяц), расположенная в угловом корпусе на первом этаже. Думается, что и последний вопрос тем самым снимается.

Четыре дня провел Чехов в этом доме. Опять-таки: много это или мало? Заслуживают ли они пристального внимания? Что значили эти дни в быстротечной жизни Антона Павловича? Ответ один: для нас драгоценны любые мгновения его жизни. А что значили эти четыре дня в биографии дома? Одну из самых ярких его страниц, умещающихся в три захватывающих дух слова: «Здесь жил Чехов».

Константин Сергеевич Станиславский оставил описание кабинета Чехова в доме напротив, куда через несколько дней он переехал (ул. Чехова, 11), но можно предположить, что те же вещи окружали писателя и в доме Владимирова: «Самый простой стол посреди комнаты, такая же чернильница, перо, карандаш, мягкий диван, несколько стульев, чемодан с книгами и записками, словом, только необходимое и ничего лишнего. Это была обычная обстановка его импровизированного кабинета во время путешествия».

Чем же были заполнены эти дни с 12 по 16 апреля 1899 года? Прежде всего заботами о пьесе «Дядя Ваня», для сценического воплощения которой они оказались решающими.

Судьба Чехова-драматурга складывалась трудно. Если подавляющее большинство его прозаических произведений не встречало серьезной критики, то вокруг пьес, особенно после их постановки, неизменно разыгрывались бури. Антон Павлович как-то сказал о театре: «Сцена — это эшафот, где казнят драматургов», но глубокая тяга к театру пересиливала все намерения его расстаться с драматургией. В письмах после постановки «Иванова» и «Лешего» встречаем такие фразы: «Не улыбается мне слава драматурга», «В другой раз уж больше не буду писать пьес», но обет молчания он выдержать не может. После неудачных постановок «Иванова» и «Лешего», после провала «Чайки» в Александрийском театре упоминания о работе над новыми пьесами исчезают из чеховской переписки. Сам по себе этот факт очень показателен: практически весь творческий процесс от рождения замысла до его воплощепия буквально всех произведений отражен в письмах Антона Павловича. Покрыта тайной лишь работа над пьесой «Дядя Ваня». Исследователи не нашли ни одного упоминания о ней до 2 декабря 1896 года, когда Чехов пишет А. С. Суворину в связи с подготовкой сборника пьес, отмечая среди прочих «не известного никому в мире»  «Дядю Ваню». До сих пор не закончен спор о времени написания пьесы, но большинство сходится на 1896 годе. По свидетельству Вл. И. Немировича-Данченко, «Чехов не любил, чтобы говорили, что это переделка того же «Лешего». Где-то он категорически заявил, что «Дядя Ваня» — пьеса совершенно самостоятельная». Действительно, несмотря на сохранение действующих лиц, основной сюжетной линии и ряда сцен из «Лешего», «Дядя Ваня» отличается от него в главном: если там во главу угла поставлены личные конфликты, то в «Дяде Ване» центр тяжести перенесен на несовместимость гуманистических устремлений героев с требованиями и укладом окружающей жизни.

Вполне понятно воинствующее неприятие публикой чеховских пьес. Она не хотела видеть такого беспощадно обнаженного изображения жизни. М. Горький имел полное основание написать Чехову: «Ваш «Дядя Ваня» — это совершенно новый вид драматического искусства, молот, которым Вы бьете по пустым башкам публики...»

А публика, отталкивая откровенную разоблачитель-ность чеховских пьес, как в свое время и пьес Островского, отдыхала на слепленных ремесленниками от литературы пьесах с мало-мальски подходящими ролями для бенефиса того или иного актера, год от года развращавших ее вкус. «Реакция обезличивала театр цензурами всех форм и видов, мещанство принижало его пошлостью своих вкусов. Грибоедов, Гоголь, Островский тонули в тучах их quasi последователей... Быт и серые будни грозили завоевать всю сцену. Тусклые ноябрьские сумерки висели над русским театром»,— писал А. И. Сумбатов-Южин. Театр все больше отдалялся от подлинной литературы, томились в ожидании живых человеческих характеров и диалогов замечательные актеры.

Поразительная общность взглядов на пути развития театра, которая обнаружилась у Чехова и создателей МХТ, поразительная тем более, что со Станиславским до 1898 года Чехов встречался всего несколько раз, а с Немировичем-Данченко хоть и был более знаком, но все же не состоял в близкой дружбе, дала Чехову возможность сказать: «...я благодарю небо, что, плывя по житейскому морю, я, наконец, попал на такой чудесный остров, как Художественный театр». Вокруг нового театра формировалась и новая зрительская аудитория, которая была так необходима Чехову и которой, с другой стороны, так необходимы были его пьесы. Но на воспитание публики требовалось время, поэтому такой радостной была триумфальная премьера «Чайки» в Художественном театре 17 декабря 1898 года.

«Дядя Ваня», который уже шел в ряде провинциальных театров, был обещан Чеховым Малому театру. После успеха «Чайки» в МХТ Вл. И. Немирович-Данченко обратился к Антону Павловичу с просьбой отдать им «Дядю Ваню», но тот не мог нарушить обещания. 6 февраля 1899 года Чехов пишет Немировичу-Данченко: «Я не пишу ничего о «Дяде Ване», потому что не знаю, что написать. Я словесно обещал его Малому театру, и теперь мне немножко неловко. Похоже, будто я обегаю Малый театр. Будь добр, наведи справку: намерен ли Малый театр поставить в будущем сезоне «Дядю Ваню». Если нет, то я, конечно, объявлю свою пьесу porto franco; если же да, то я напишу для Художественного театра другую пьесу. Ты не обижайся: о «Дяде Ване» был разговор с малотеатровцами уже давно...» Малый театр был театром казенным, поэтому каждая пьеса перед включением в репертуар должна была пройти через театрально-литературный комитет, который Чехов еще за десять лет до того назвал «военно-полевым судом». 8 апреля 1899 года «Дядя Ваня» был представлен на рассмотрение комитета в составе профессоров Н. И. Стороженко, А. Н. Веселовского и И. И. Иванова и, по существу, забракован.

Вл. И. Немирович-Данченко также был членом театрально-литературного комитета, однако на заседание не явился. Вполне возможно, что это был тактический ход режиссера МХТ. Отсутствие его подписи под протоколом развязывало ему руки в случае непринятия «Дяди Вани» к постановке и давало возможность ставить его в Художественном театре.

Едва Антон Павлович переступил порог дома Владимирова на Малой Дмитровке, как получил копию протокола заседания, в котором было сказано, что пьеса будет достойна постановки лишь «при условии изменений и вторичного представления в комитет». В качестве «недостатков», отмеченных в протоколе, указывалось, что до третьего акта дядя Ваня и Астров сливаются  в  один  тип  неудачника,  что ничем не подготовлен взрыв страсти у Астрова в разговоре с Еленой Андреевной, что непонятна перемена в отношении Войницкого к профессору, которого он раньше обожал, что совсем необъяснимым представляется то состояние невменяемости, в каком Войницкий гонится за Серебряковым с пистолетом, что характер Елены Андреевны нуждается «в большем выяснении», что ее образ «не вызывает интереса в зрителях», что пьеса нуждается в устранении длиннот и пр.

Можно представить себе душевное состояние Антона Павловича. Молчание, которым он окружил работу над пьесой, уязвленность и измученность зрительской реакцией дают право предположить, что отказ в постановке «Дяди Вани» переживался им крайне болезненно. На протоколе остались сделанные рукой Чехова карандашные пометки: подчеркивания, вопросительные знаки, свидетельствующие о его глубоком возмущении и решительном несогласии с мнением членов комитета.

В доме на Малой Дмитровке А. П. Чехов получил письмо от управляющего конторой московских императорских театров В. А. Теляковского с просьбой зайти к нему 13 апреля вечером или 14 днем. В. А. Теляков-ский пишет в своих воспоминаниях: «Мне представлялось необходимым переговорить с Чеховым... Надо было знать взгляд самого автора на этот неприятный инцидент... Я попросил Чехова ко мне зайти, и мы стали обсуждать создавшееся положение». В разговоре Теля-ковский предложил Чехову жаловаться на театрально-литературный комитет директору императорских театров, однако писатель отклонил это предложение и задал Теляковскому такой вопрос: «Можно ли быть уверенным в том, что если «Дядя Ваня» будет поставлен в Малом театре, то пьеса эта будет иметь успех и будет должным образом режиссирована?»

Окончание разговора Теляковский описывает так: «После некоторого обсуждения мы оба пришли к заключению, что это сомнительно, а в таком случае лучше и не рисковать, ибо пьеса эта требует особого настроения... Может быть, для самой пьесы даже лучше, если ее попробует разыграть Художественный театр, с которым автор уже вел переговоры... В конце концов он стал меня же успокаивать и просил только одного — никакой истории не поднимать, ибо она будет ему неприятна; обещал даже написать новую пьесу специально для артистов Малого театра, и такую, которая не оскорбила бы гг. профессоров театрально-литературного комитета».

К. С. Станиславский оставил горькое описание чеховской реакции на случившееся:

«Чехов краснел от возмущения, говоря о глупом разговоре, и тотчас же, цитируя нелепые мотивы переделки пьесы, как они были изложены в протоколе, разражался продолжительным смехом. Только один Чехов умел так неожиданно рассмеяться в такую минуту, когда меньше всего можно было ждать от него веселого порыва.

Мы внутренне торжествовали, так как предчувствовали, что на нашей улице праздник, т. е. что судьба «Дяди Вани» решена в нашу пользу. Так, конечно, и случилось. Пьеса была отдана нам, чему Антон Павлович был чрезвычайно рад».

Старая пословица гласит: «Все хорошо, что хорошо кончается». Но как подсчитать те моральные потери, то душевное смятение, которое пережил sa несколько дней Антон Павлович, вышагивая по тесной квартирке на Малой Дмитровке...

В мае, побывав на репетиции в Художественном театре, Чехов пишет: «Я видел на репетиции два акта, идет замечательно». Астрова репетировал К. С. Станиславский, Елену Андреевну — О. Л. Книппер, Соню — М. II. Лилина, Войницкого — А. Л. Вишневский.

27 октября 1899 года артисты Художественного театра телеграфировали Чехову в Ялту по окончании первого спектакля «Дяди Вани»: «Вызовов очень много после первого действия, потом все сильнее, по окончании без конца. После третьего на заявление, что тебя в театре нет, публика просит послать тебе телеграмму. Все крепко тебя обнимаем».

Из письма Вл. И. Немировича-Данченко Чехову от 28 ноября 1899 года: «Любопытно по невероятному упрямству отношение к «Дяде Ване» профессоров Моск. отд. Театр.-литер. комитета. Стороженко писал мне в приписке к одному деловому письмецу: «Говорят, у Вас «Дядя Ваня» имеет большой успех. Если это правда, то Вы сделали чудо».

Последний месяц, проведенный Чеховым в Москве, был май 1904 года. Тяжело больной, он почти не выходит из снятой квартиры в Леонтьевском переулке (ул. Станиславского, 24). За два дня до отъезда на лечение за границу, откуда ему уже не суждено было вернуться, он в сопровождении Ольги Леонардовны садится на извозчика и катается по городу. Кто знает, не пролегал ли его маршрут по Малой Дмитровке? И все же едва ли, прощаясь с любимым городом, Чехов мог миновать улицу, с которой связаны все периоды его московской жизни. 2 июля в Германии на курорте Баденвейлер Антон Павлович скончался.

9 июля по московским улицам молодежь на руках пронесла от Николаевского (Ленинградский) вокзала до Новодевичьего кладбища тяжелый свинцовый гроб с телом писателя.

КАДРЫ ДЛЯ КРАСНОЙ ПЕЧАТИ

Отгремели над Малой Дмитровкой выстрелы с рабочих баррикад в 1905 году, смолкли победные раскаты революционных октябрьских боев, капитулировали и сняли с фасада черные флаги засевшие в начале 1918 года в бывшем Купеческом клубе (ул. Чехова, 6) анархисты... Начиналась невиданная эпоха, неповторимые первые годы молодой Советской Республики. Иностранная интервенция, гражданская война, разруха, голодная, холодная Москва. Многие здания заброшены, пусты. Но время торопит. И, решая первоочередные задачи, республика ставит в их число культурные, просветительские, образовательные.

Район Страстной (Пушкинской) площади и прилегающих улиц, прежде всего Тверской и Малой Дмитровки, еще с прошлого века считался центром журналистской и издательской жизни. Действительно, местоположение было чрезвычайно удачным, поскольку под рукой находились органы городского управления, театры, музеи, библиотеки. Удобным было это место и в транспортном отношении: вездесущие репортеры могли без особого труда добраться отсюда в разные концы Москвы.

Продолжилась эта традиция и после революции. Вокруг Страстной площади расположились многие редакции: бывшее здание «Товарищества печатания, издательства и книжной торговли И. Д. Сытина» на Тверской (ул. Горького, 18) стало с 1918 года адресом редакций газет «Правда» и «Известия»; в 20-е годы в доме на углу Тверской и Страстного бульвара разместилось издательство «Рабочая Москва» и объединение «Теа-кинопечать». Позднее на этом «пятачке» помещались редакции газет «Труд», «Московские новости», журнала «Новый мир» и др. В годы войны в глубине участка

№ 16 по Малой Дмитровке работала редакция газеты «Красная звезда»...

Именно здесь после Октября делала первые шаги молодая советская журналистика. В те годы поразительно переплетается старое и новое. Так, например, строящееся в середине 20-х годов здание газеты «Известия», как писали тогда газеты, должно было «отвечать всем новейшим требованиям, предъявляемым к такого рода сооружениям. Подача бумаги в типографию, а также транспортирование готовых газет будет механизировано». В то же время проектируемый во дворе дома № 16 по Малой Дмитровке гараж для редакционных машин «Известий» по привычке к конному транспорту именуется в документах как «гараж для автомобилей на три стойла».

Вполне естественно, что в этом районе расположилось и учебное заведение, готовящее журналистов.

Осенью 1921 года открывается Московский институт журналистики (МИЖ; с 1923 г. Государственный институт журналистики — ГИЖ). В выходивших в 20-е годы справочниках «Вся Москва» находим адрес института — Малая Дмитровка, 12. Старинный особняк на шесть лет принял в свои стены шумную студенческую толпу. Впервые у него стало так много хозяев. Открылась новая страница истории дома. Здесь институт журналистики провел годы своего становления, быть может самые сложные годы. В 1927 году разросшийся к тому времени институт переезжает на Мясницкую (ул. Кирова, 13).

Институт журналистики — первое в русской истории учебное заведение, которое поставило цель подготовки кадров специально для печати. Огромная читательская аудитория, зачастую едва постигшая грамоту, настоятельно требовала принципиально нового подхода к газетному делу.

Первая попытка создать курсы подготовки журналистов была предпринята осенью 1918 года. Это была организованная Российским телеграфным агентством (РОСТА) и московским Пролеткультом «школа журнализма», существование которой, правда, можно измерить неделями. Недолго работали и созданные в Москве в 1919 году краткосрочные курсы подготовки газетных работников. Но острая нужда в учебном заведении подобного профиля была очевидна.

Весной 1921 года Народный комиссариат просвещения утвердил Положение об институте журналистики. В составлении проекта положения принимали участие видные ученые, в том числе историк В. П. Волгин (впоследствии — ректор МГУ, академик, вице-президент Академии наук СССР). Одним из инициаторов этого начинания был К. П. Новицкий, который и стал первым ректором института. К. П. Новицкий был известен как опытный журналист, сотрудничавший в «Известиях Московского Совета», газетах «Коммунистический труд», «Рабочая Москва», других газетах и журналах. В 1924 году издательство ГИЖ выпустило его книгу «Газетове-дение как предмет преподавания» — первую работу на эту тему. К. П. Новицкий был горячим энтузиастом журналистского образования.

Торжественное открытие Московского института журналистики состоялось 15 октября 1921 года. С речью «Задачи пролетарской печати» выступил нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский. Заключая свою речь, он сказал, обращаясь к гижевцам, которых назвал «пионерами систематической подготовки молодых красных журналистов»:

«Вы призваны делать великое, исполинское дело, которое может выполнить только большой и дружный коллектив при страшно трудных условиях и огромной неподготовленности страны.

При нормальных условиях нормальные люди сказали бы, пожалуй, что тут ничего не поделаешь, но мы люди не нормальные, живем в не нормальное время и таких исполинских задач не боимся, а выражаем полную уверенность в том, что мы их безусловно выполним».

В числе преподавателей были многие видные деятели партии. Курс лекций по истории большевистской и рабочей печати в России читали М. С. Ольминский и Н. Н. Батурин, курс истории ВКП(б) —А. С. Бубнов. С лекциями и докладами выступали М. И. Ульянова, А. В. Луначарский, Ю. М. Стеклов.

Теоретические курсы читали крупные ученые: общую психологию и психологию творчества — профессор П. П. Блонский, научные основы языкознания — профессор А. М. Пешковский. Занятия проводили и журналисты-практики, в том числе редактор газеты «Рабочая Москва» и сатирического журнала «Перец» Б. М. Волин, редактор журнала «Журналист» С. Б. Ингулов, известный фельетонист Н. К. Иванов (Грамен).

При открытии института было принято 110 студентов, из которых к 1 июля осталось 80 человек, а перед выпускной комиссией в ноябре 1922 года предстали 32 дипломника.

Несмотря на эти красноречивые цифры, раскрывающие прежде всего сложные условия учебы, результаты первого года были обнадеживающими. Полученные знания позволили окончившим ГИЖ во время торжественного заседания по поводу первого выпуска красных журналистов оперативно составить отчет о вечере и произнесенных речах, отредактировать, сдать в типографию, в течение считанных часов отпечатать специальный номер газеты «Вечерние известия» — органа ГИЖа — и успеть раздать четырехстраничную газету всем собравшимся.

Учиться в институте было действительно нелегко, программа была очень насыщенной. Известный драматург Александр Афиногенов, закончивший ГИЖ в 1924 году, отмечал, что «отличительной чертой учебной программы института была некая универсальная энци-клопедичность. В моем удостоверении об окончании перечислено тридцать девять предметов (причем общеобразовательные тогда не проходились)». К этому надо добавить практику в редакциях московских и провинциальных газет.

Время требовало как можно более быстрых результатов. Поэтому наряду с основным курсом, рассчитанным сначала на год, а затем увеличенным до трех лет, при ГИЖе организовывались всевозможные краткосрочные курсы: для работников крестьянской печати, национальной печати, открывались курсы для рабкоров, филиалы на заводе «Серп и молот» и в ряде районов Москвы и Московской области.

Вот как описал будни института журналистики один из студентов ГИЖа:

«День студента начинается в 8—9 часов. До 10 часов нужно успеть на утреннюю гимнастику и к завтраку. В спортивном зале — зарядка на целый день упорного труда. В десять — открываются кабинеты и быстро заполняются студентами. Работают. Утомившись, идут в коридор, в комнату отдыха перекинуться парой слов, выкурить папироску. А потом — опять в кабинет.

Общежитие для студента — ночевка. Вся его работа протекает или в кабинетах — в них он заряжается теорией, или в рабкоровских и юнкоровских кружках московских фабрик и заводов — там его практика...

Учеба заставляет студента жить педелями, жестко заполненными беспрерывной работой. Учеба трудна тем, что много времени отнимают собрания, лекции, кружки, да и недостаточно еще хорошо приспособились студенты к работе над книгой... Упорно въедаются глаза в бесконечную четкость строк. Времени мало, а задания большие...

В воскресенье студенты отдыхают. Организуются экскурсии на лыжах, идут в музеи, по выставкам, пишут письма, бродят по городу. Уставший за неделю студент готовится к новому нападению на книгу».

В общежитии, которое располагалось на углу Малой Дмитровки и Старопименовского переулка (ул. Чехова, 21/18), было очень тесно, ели впроголодь, но молодой оптимизм и энтузиазм, неистовое желание быть в гущо строительства новой жизни брали верх.

Один из студентов института, В. Кузьмичев, вспоминал:

«Двухэтажный особняк на Малой Дмитровке... Остатки былой купеческой роскоши и грубо сколоченные, некрашеные столы и табуретки в тесных комнатенках, в коридоре — сбитая из досок пепельница...

Жилось студенту тех лет тяжело. Многого не хватало. Селедка — изюминка нашего харча — иногда лишь снилась нам. Но спросите тех немногих, что еще живы,— они вам расскажут с юмором и теплотой о времени бурной молодости, полной удивительных забот и прекрасных мечтаний... Наш рабочий день был насыщен. Надо подготовить уроки, написать памфлет, который задал Левидов, торопиться в редакцию, потом на завод, вечером — интересная публичная лекция или дискуссия в Политехническом...

Не хватало лекторов. Штатных было мало, а «совместители» или опаздывали, или просто не приходили, возбуждая взрыв ярости «эльвистов» — членов ячейки существовавшей тогда в стране «Лиги времени» (она ставила своей целью экономию времени в делах). И опоздавшего лектора встречало гневное обвинение — сделанный на классной доске подсчет: сколько человеко-часов он украл у общества».

ГИЖ не ограничивался учебной работой. Он вел и издательскую деятельность: выпустил «Справочную книжку для журналиста», включавшую различные сведения о периодической печати СССР и других стран мира, краткий политический, орфографический и полиграфический словари и т. п. Некоторое время ГИЖ издавал газеты «Вечерние известия» и «Гижевец», пытался наладить выпуск собственных журналов*. Вышли два номера журнала «Современник», содержавшие статьи по истории, теории и практике печати, обзоры зарубежной прессы. Был задуман журнал «Борьба миров», задачей которого провозглашалось «дать массовому читателю, преимущественно молодежи, материал в духе «Красного Пинкертона». Журнал обещал давать на своих столбцах революционные приключения, социальную фантастику, эпизоды рабочего движения, завоевания науки и техники, новинки социальной литературы и пролетарского кино. Обещал даже в целях разнообразия давать шахматы, задачи, конкурсы». Насколько известно, вышел лишь один номер журнала. Были и другие начинания. Например, журнал «Красная печать» публиковал такие объявления:

«Всем редакциям газет и журналов Московский Институт Журналистики просит регулярно высылать по 2 экземпляра всех периодических изданий для архива и для «Музея печати» Института. Издания эти необходимы Институту также и для учебных целей».

«Центральное бюро газетных вырезок при Государственном институте журналистики,

основанное Всесоюзным газетным объединением, всем Советским, Партийным, Комсомольским и Кооперативным учреждениям, Торговым и Промышленным предприятиям и отдельным лицам по разовым и месячным абонементам высылает ежедневно систематически подобранные вырезки из всей союзной прессы по любому вопросу».

Учившийся в институте журналист Б. В. Игрицкий вспоминал: «Москва — вот что было нашим доподлинным университетом... Много было возможностей для нашего общекультурного, идейного, эстетического развития и для профессиональной выучки и вне стен института: повременная работа в редакциях московских газет, посещение музеев, театров, кино, публичных лекций, занятия с рабкорами и военкорами — все это было нашей «стихией», такой же близкой, родной, как и учеба в МИЖе, но несравненно более разнообразной и привлекательной. Мы не пропускали ни одного диспута в Политехническом музее, ходили на интересовавшие нас лекции в университет и Свердловку (Коммунистический университет имени Я. Свердлова.— Е. X.), посещали литературные вечера с участием писателей и поэтов всех направлений, «школ» и «школок», а имя им было — легион».

Всем известно о широко распространившихся в 20-е годы «живых газетах», о «Синей блузе» — родоначальнице советской агитационной эстрады. Но немногие знают, что колыбелью ее был дом на Малой Дмитровке, институт журналистики. Александр Афиногенов рассказывал об этом:

«А дело было так. Перед Всесоюзным съездом журналистов в 1923 году институт на общем собрании решил отметить день открытия выпуском особой «Универсальной газеты» (сокращенно «Унигаз»), проект и название которой представил собранию Игрицкий. Газета включала в себя все жанры эстрадного искусства, вплоть до чемпионата борьбы и бокса (боксировал студент Бухвостов — ныне заправский боксер,).

Во время съезда «Унигаз» демонстрировался в Доме печати  (Суворовский бульв., 8а.— Е. X.) и прошел с большим успехом».

По всей стране действовали ликбезы, до всеобщей грамотности было еще далеко, и уже одно это обстоятельство может прояснить значение, которое приобретали «живые газеты». Недаром в ноябре 1923 года бюро ячейки РКП (б) ГИЖа приняло постановление о том, что работа в «Унигазе» считается партийной работой. Название «Синяя блуза» было всем попятно, имелась в виду рабочая спецовка, в сипих блузах выступали участники представлений. «Живая газета» была сходна с газетой по злободневности и тематике своих выступлений, а методы, которыми она пользовалась, позволяли донести до аудитории любую информацию: от повседневной — бытовой — до сложных международных проблем и важнейших вопросов, которые решала молодая Советская страна.

В июньском номере журнала «Журналист» за 1924 год в статье за подписью «Сияеблузиик» читаем:

«Студенты Государственного института журналистики осенью 1923 года выдвинули новую форму и методы подхода к обслуживанию рабочей аудитории — театрализованную живую газету.

«За рабочим — в пивную, в место его отдыха». Московский союз потребительских обществ идет навстречу планам группы студентов ГИЖа. МСПО имеет сеть столовых-чайных на рабочих окраинах Москвы. Оно подводит экономическую базу под начинания студентов.

Задача — заставить рабочего-посетителя вместо частной пивной с хором, гармоникой,— пойти провести вечер досуга в кооперативной столовой. Заставить рабочего тащить за собой и семью.

Цель — культурное обслуживание данной, конкретной аудитории.

Чем заинтересовать?

Начались поиски.

Прямая агитация, даже в частушках, райке — воспринимается плохо. Хвалебные оды кооперации, антирелигиозный материал,— не доходят или встречаются враждебно...

Перешли  на  сплошной  юмор   и   сатиру,

иначе — на скрытую агитацию. Весело и смешно. Слушают внимательно».

Постепенно вырисовывались контуры программ. Они, как правило, включали в себя частушки, коллективную многоголосую декламацию, танцы, пение, акробатику, мимические номера. Поскольку выступления проходили в самых разных помещениях и репертуар постоянно обновлялся, естественно, не могло быть и речи о каких-либо больших декорациях, приходилось проявлять максимум изобретательности: делались двусторонние занавесы и задники, кулисы с прорезями для рук и глаз, всевозможные плакаты и аппликации, маски, выразительные головные уборы.

Все, что волновало массы, все, что требовало порой серьезного разъяснения, находило отражение в репертуаре «Синей блузы»: международное положение, ликвидация неграмотности, развитие кооперации, денежная реформа, формирование нового, советского быта. Номера для «Синей блузы» писали А. Афиногенов, И. Шток, В. Масс, В. Ардов, В. Типот, авторами были и многие из исполнителей. Диапазон был чрезвычайно широк: от героического пафоса до гротескного юмора:

Мы от старья отличаемся тем, Что в нашей игре — бодрость и темп. Всегда и во всем веди одну линию — Требуй в клуб блузу синюю!

Среди режиссеров, работавших в «Синей блузе», были А. Мачерет, С. Юткевич, музыку к представлениям писали К. Листов, И. Дунаевский.

«Синяя блуза» очень быстро завоевала популярность. Только за апрель и май 1924 года «живая газета» ставилась 104 раза по заводским клубам, ее зрителями стали 50 тысяч человек. «Синяя блуза» могла удовлетворить самые различные вкусы. Например, «Электрочастушки»:

На опушке три кукушки Галкам делали доклад... Снова электрочастушки Мы споем на новый лад.

У милашки с крышей хата И внутри культурный вид: Счетчик на три киловатта Вместо «боженьки» висит...

А непосредственно за такими частушками могла идти инсценировка «История партии» или «Марш Буденного».

Коллективы типа «Синей блузы» возникли и в других городах. Один из ее основателей, авторов и исполнителей — Б. Южанин писал:

«СИНЯЯ БЛУЗА» — в медвежьем углу,

Сколько б против

Ни говорили. «БЛУЗУ» имеет

Любой клуб СССРовой периферии».

Какими бы наивными, упрощенными, а порой и курьезными ни казались нам сегодня тексты и приемы си-неблузников, тогда, в далекие 20-е годы, роль их была огромна.

Чтобы помочь институту встать на ноги, в феврале 1923 года приняли решение организовать коллективное шефство над профессиональной школой работников печати, к которому должны были быть привлечены газеты и книгоиздательства. Первым из издательств откликнулся «Московский рабочий», правление которого (издательство было тогда кооперативным) ассигновало для этой цели 100 рублей золотом ежемесячно.

Материальная база постепенно крепла. В 1925 году институт располагал солидной библиотекой, насчитывавшей 9 тысяч томов, профком «усиленно занимался отысканием мест в домах отдыха и санаториях для студентов института» и планировал отправить на отдых не менее 20 человек, при ГИЖе был открыт бесплатный зубоврачебный кабинет. Это большие достижения.

Разъезжались по всей стране выпускники института. Школу института журналистики прошли драматург Александр Афиногенов и поэт Иосиф Уткин, писатель Виктор Кин (В. П. Суровикин) и поэт Макар Пасынок, журналист и критик М. Чарный, поэт и прозаик Н. Н. Панов (Дир Туманный), многие журналисты, редакторы центральных и местных газет. Входили в дом на Малой Дмитровке новые первокурсники, росло число студентов, достигнув к концу 1926 года 250. Институт журналистики, преодолевая все трудности, уверенно делал свое дело.

Продолжал служить людям и старинный особняк на Малой Дмитровке. После переезда института на Мясницкую стали заполняться жильцами бывшие аудитории и кабинеты. Множество основательных и временных перегородок, перерезав лепнину на потолке, превратили их в комнаты, посреди которых могла неожиданно возвышаться пышная колонна. Поднявшись по парадной лестнице, можно было попасть в многолюдные коммунальные квартиры с их непременными атрибутами: шумными кухнями, тесными коридорами.

Шли годы. Постепенно жильцы меняли адреса, прощались со старым домом, становясь хозяевами отдельных квартир где-нибудь в Черемушках, Вешняках или Бескудникове...

А комнаты вновь стали кабинетами, в которых разместились различные учреждения. Так дом пережил очередное превращение.

И сегодня в центре Москвы, раскинувшейся далеко за границами Земляного города, поглотившей не только ближние пригороды, но и далекие по прошлым меркам деревни и села, стоит особняк, так много повидавший на своем долгом веку, а в его стенах идет своим чередом стремительная жизнь, готовясь вот-вот перешагнуть грань еще одного, XXI столетия.

Этот дом не отмечен мемориальной доской. Но наша память не подвластна внешним атрибутам. И многое безвозвратно ушло бы из нашей жизни, если вдруг выпало бы хоть одно звено истории. Антон Павлович Чехов написал о герое рассказа «Студент»: «Прошлое,— думал он,— связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой». Подобные чувства испытываешь, приоткрывая тайны, скрытые за толщей стен старых домов.

Заканчивая рассказ, пройдем дальше по бывшей Малой Дмитровке к Садовому кольцу. Мы увидим ряд зданий, также построенных в начале прошлого века. Завершает их красивый ампирный особняк под номером 18, принадлежавший в 1813—1850 годах А. Н. Сой-монову, отцу близкого друга Пушкина С. А. Соболевского. В 20-х годах здесь жил племянник Соймонова, декабрист М. Ф. Митьков. В сегодняшней Москве, пожалуй, не много найдется кварталов, в которых, не перемежаясь с современными зданиями, стояли бы молчаливые свидетели русской истории.

Content

Холмогорова Елена Сергеевна Улица Чехова, 12

НА СТАРОМ ДМИТРОВСКОМ ТРАКТЕ

НЕ ПО СВОЕЙ ВИНЕ ПРОЩЕННЫЙ

ШКОЛА ИСКУССТВ

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

КАДРЫ ДЛЯ КРАСНОЙ ПЕЧАТИ