Илья Зверев

В двух километрах от Счастья

Рассказы

Повести

Очерки

Рассказы

ВСЕМ ЛЕТЕТЬ В КОСМОС

Его лицо казалось собранным из крупных блоков, не очень тщательно пригнанных друг к другу (так бывает при скоростном строительстве: округлый девичий лоб из одного комплекта, мясистые щеки бурбона — из другого, толстый нос добряка — из третьего). Когда Фролова спрашивали: «Как дела?» — он отвечал: «Нормально». Так оно в общем-то и было.

И вдруг случилось нечто выдающееся. В пятьдесят седьмом году, в октябре месяце, четвертого числа. Во время ночного дежурства на радиостанции он поймал сигнал спутника Земли. Знаменитое и прославленное «бип-бип-бип».

Он пришел в волнение и телеграфировал в Академию наук, а также, по субординации, в штаб военного округа. Но во всем городке, затерянном среди Курильских сопок, только сын Славка в полной мере оценил эту великую удачу.

— Ты, папа, вписал свое имя в историю, — сказал он. — Как тот матрос Колумба, который крикнул: «Земля!»

Уже это само по себе было немалой наградой. Потому что только неделю назад тот же Славка спросил его кисло:

— Пап, почему ты такой старый, а все только старший лейтенант? А дядя Юра Мартыщенко молодой и уже капитан?

Фролов тогда не уклонился, ответил:

— Ты, Вячеслав, подойди с другой стороны. Может, мне по всему было бы положено быть сержантом сверхсрочной службы, самое большее — старшиной, а я вот офицер, старший лейтенант. (Это «по всему» означало: по талантам, по образованию, по чему угодно. Он не переоценивал себя, нет…)

И вот такое событие! Через три недели бандероль из Москвы:

«Многоуважаемый Савелий Павлович! Президиум Академии наук СССР благодарит Вас за сообщение. Рады поздравить Вас: Вы были в числе первых радистов, принявших сигнал первого советского искусственного спутника Земли. Желаем дальнейших успехов. С уважением главный ученый секретарь АН СССР академик А. В. Топчиев».

И еще в бандероли был значок. Маленький черный шестиугольник с земным шаром посредине и прочерченной серебром орбитой спутника. МГГ — было вычеканено в нижнем правом уголке — Международный Геофизический Год.

Савелий устроил небольшой домашний праздник. Взбудораженные девчонки Майя и Эльза ходили по квартире с самодельным плакатом, на котором было написано: «Ура!» — и кричали: «Все — в космос!» И ему было приятно. И он, против обыкновения, не разъяснил дочкам, что лозунг их глупый и, конечно, не всем лететь в космос, а только отдельным, специально для этой цели отобранным товарищам.

События нарастали. Старший лейтенант Бейлинсон, сотрудничавший в газетах, написал о Фролове заметку. Она была напечатана в военной газете под заголовком: «Академия благодарит офицера».

Это был звездный час Савелия Фролова.

— Ей-богу, он малость тронулся от радости, — добродушно жаловался Юра Мартыщенко. Тот самый капитан Мартыщенко, молодой победитель и удачник, чью дружбу с Фроловым никто не мог объяснить (некоторые, правда, видели тут те же причины, какие заставляют красавиц выбирать себе в подруги самых безнадежных дурнушек).

— Очнись, дядя Савелий, — говорил Юра. — Такие письма академия тысячами рассылает. Из вежливости. Они, академики, люди образованные, они считают неудобным не ответить, если кто к ним обратился. Видишь, тут даже не подпись, а печатка такая приложена. И потом значок… Даже самая обыкновенная медаль «За боевые заслуги», которая у всех есть, и та, кажется, имеет на закрутке номер. А тут, видишь, голая пупочка, без всякого номера. Так что успокойся и приходи забивать козла, а то с Валькой я проигрываю.

Но Савелий ему не поверил. Неделю ходил задумчивый. Потом вынул из чемодана старый женин ридикюль, в котором хранились разные документы и большая пачка законсервированных облигаций. Отобрал самую ветхую, потертую на сгибах справку: «Дана сия Фролову Саве в том, что он окончил 8-й класс „Б“ Воропановской С. Ш. и при отличном поведении проявил следующие успехи…»

Почему это называлось успехами, понять было трудно: почти во всех графах, кроме «черчения», у него стояло «пос.» — «посредственно» (была тогда такая отметка, по-нынешнему тройка).

На другой день он подал заявление и документы в вечернюю школу.

Что-то в нем изменилось. Он с прежней неукоснительной аккуратностью справлял службу на радиостанции. По-прежнему робел перед начальством и еще больше перед подчиненными. Но смятение в его душе не проходило, оно даже почему-то усиливалось.

— Ты что, Сава? — спрашивала Марксина.

— Ничего, — отвечал он. — Все нормально.

Однажды на вечеринке у Савельева начальника майора Щукина загорелся спор.

— Бывает человек-творец, а бывает человек-исполнитель, — сказал старший лейтенант Бейлинсон, сотрудничавший в газетах. — Человек-исполнитель без мечты, без поступков.

— Человек-исполнитель никогда бы не вылез из обезьяньего состояния, — сказал мрачный майор Щукин. — И мы бы сегодня качались на пальмах.

— А я иначе делю человечество, — засмеялся Юра Мартыщенко. — Есть люди отличные, хорошие и плохие. Отличные — это те, кто относится ко мне отлично, хорошие — кто хорошо и плохие — кто плохо. Вот Савелий, например, отличный человек.

Фролова этот разговор глубоко задел. Хотя говорили вовсе не о нем, а вообще, с философской точки зрения. Раньше, надо сказать, он к таким разговорам относился спокойно. Вот в прошлом году полковник Онипко сказал про него: «Фрол — надежный, где поставишь, там и стоять будет». И Савелий тогда без всякой горечи подумал: «Да, я надежный, я буду стоять, где поставят. Но от этого Советскому Союзу что? Вред или польза? Польза! Так о чем говорить?»

А сейчас вот расстроился… Он проводил жену до дому (они жили через три барака от Щукина), а сам пошел бродить по городку. Он шел, спотыкаясь о камни, которые набросал здесь вулкан (все эти сопки со срезанными верхушками были когда-то вулканами, дышали жаром, плевались лавой и камнями). Он шел, прислушиваясь к дальнему грому океана, и разговаривал сам с собою.

«Без мечты, без поступков». Конечно, это вполне можно сказать про него. И деликатный Юра, как настоящий друг, почувствовал и отвел разговор в сторону, чтоб он не догадался.

Мечты… Какие у него были в жизни мечты? В тридцатом году, когда было голодно, он мечтал сделаться пекарем. Чтоб в любую минуту под рукой был ржаной, духовитый, с царапающей корочкой…

До войны он мечтал еще разоблачить шпиона. Вот он идет ночью по улице — скорей всего по проспекту Красной конницы, последний квартал перед вокзалом — и вдруг слышит тихие звуки зуммера. Это шпион, занавесив окна, передает одной иностранной разведке сведения о дислокации наших войск. И тут Савелий действует дерзко, хладнокровно, но рискуя жизнью, и — «Ваша игра проиграна, полковник Ганс Швабке».

Какие еще были мечты? Ну, в войну, понятно… Он страстно желал сделать для всех что-нибудь такое, настоящее, после чего можно было бы сказать, как в газете: «Каждый советский человек на моем месте поступил бы точно так же».

Лучшие люди сражались с фашистами. Можно сказать, все люди!

А его шесть месяцев вообще не брали: телеграф бронировал своих. Потом вырвался и сразу угодил на спецкурсы. Там дело было поставлено круто, очень гоняли на строевой, и он как-то разом усомнился в своих силах и притих.

Когда пришло время выпуска, Савелия оставили при курсах. Как радиоспециалиста.

— Кантуешься… — беззлобно сказал ему дружок Витя (его потом убили).

Фролов надраил сапоги и по всей форме явился к начальнику курсов. Но вместо рапорта заплакал.

— Я вас понимаю, — сказал начальник, тоже, видно, не очень военный человек. — Но напрасно вы недооцениваете задачу подготовки резервов для фронта.

Только в сорок четвертом он попал на фронт. И то неизвестно, можно ли это назвать фронтом. Он, вообще-то говоря, считает, что нельзя. Опять подгадила квалификация: он был слишком хорошим радистом, чтобы попасть в часть. И вот взяли в штаб фронта. Всего пять раз был под артобстрелом да еще сколько-то бомбежек. А настоящая война — котлы, броски, бои с тяжелыми потерями — все это доходило до него только через наушники (которые случалось не снимать по шестнадцати часов в сутки).

В сорок пятом году получил звездочку на погоны и медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Кажется, на ее закрутке тоже не было номера.

В сорок шестом году, когда он ухаживал за Марксиной, он мечтал чем-нибудь удивить ее. Вот, скажем, подойти к турнику и вдруг покрутить «солнце», не хуже чемпиона округа сержанта Савинского. Или вдруг остановить на улице американского матроса и заговорить с ним на прекрасном английском языке. «А я не знала, что вы так свободно владеете иностранными языками!» — воскликнула бы Марксина. А он бы сказал: «Пустяки». Или, на худой конец, прийти бы на танцплощадку и вдруг легко закружить ее «в вихре пенного вальса», чтоб остальные перестали танцевать и смотрели на них: что за чудная пара!

Но он был немного мешковат для гимнаста, не знал никаких языков, а «в вихре пенного вальса» кружился только раз в жизни, но, возможно, это был вовсе не вальс, а фокстрот — он не помнит, был сильно пьян. Впоследствии и эти мечты отпали, так как Марксина и без того вышла за него замуж…

Долго бродил Савелий в эту редкую здесь безветренную и бестуманную ночь. Но ничего возвышенного так и не смог вспомнить и расстроенный пришел домой. Марксина еще не спала, ждала его. «Нет, — подумал он, — что-то все-таки во мне есть, раз такая женщина, как Марксина…» Но не позволил себе додумать… Чего уж там, ничего в нем нет.

Жена майора Щукина Леля, окончившая искусствоведческий факультет, называла брак Фролова с Марксиной красивым словом «мезальянс». Савелий смотрел в словаре: «…мезальянс значит неравный брак». Леля имела в виду не возраст (у них разница всего пять лет и три месяца). Савелий прекрасно понимал, что она имела в виду, и вполне был с нею согласен. Конечно же это удивительное чудо, что Марксина согласилась выйти за него замуж…

Многие находили Марксину интересной, но он знал, что на самом деле она красавица. Большая, полная, смуглокожая, с горячими цыганскими глазами, она ходила по земле как самая главная. И все это чувствовали, даже сам полковник Онипко. И все уважали ее.

Притом Марксина очень культурная женщина. Она читала больше всех в городке. Она, например, свободно дочитала до конца роман «Большой Мольн» из французской жизни, который Савелий «на характер» пытался одолеть и не смог. Невозможно поверить, что Марксина окончила только десять классов. Правда, у нее была очень культурная семья. Дядя со стороны матери — заслуженный артист республики Пивоваров.

И сама она могла бы многое сделать в области искусства. Да вот пошла замуж за Савелия и живет на Курилах. Ах, надо было вам послушать, как она художественно читала на окружном смотре стихотворение Маяковского «Блэк энд уайт». Особенно это место: «А если любите кофе с сахаром, то сахар извольте делать сами!» Она бросала эти пламенные и гневные слова в лицо белым колонизаторам. И весь зал аплодировал.

На смотре ей присудили первую премию — радиоприемник «Родина». Это такой батарейный приемник для сельской местности. Очень плохой. Фролов, как радист, при других обстоятельствах презирал бы подобную бандуру. Но это ж премия. И «Родина» стояла на главном месте — в спальне, под картиной «Охотники на привале».

Марксина всегда ставила на приемник свой медицинский чемоданчик. Она ведь работала. В медпункте. Сестрой. Другие офицерские жены сидели дома. Даже Леля со своим искусствоведением (один раз, правда, она читала лекцию на тему «В человеке все должно быть прекрасно»), А Марксина работала. Она вообще-то по специальности химик-лаборант. Но тут переучилась на медсестру, чтоб не сидеть дома, не терять своего лица.

И при всех своих громадных достоинствах она его почему-то любит, считает главой семьи и всегда с ним советуется: «Мы вот так-то и так-то сделаем. Правильно, Сава?» И он говорит: «Правильно».

А тут потерял Савелий равновесие духа. Марксина к нему и так и эдак, никак не может добиться: в чем дело? А внешне жизнь текла по-прежнему: напряженная и по-своему красивая служба, клуб, где показывали кино и плясали заезжие ансамбли, прогулки с ребятами, когда вдруг случалась хорошая погода. Только одна новость: половину офицеров перевели в другие места, более легкие.

Юре Мартыщенко, как всегда, повезло, и он попал для дальнейшего прохождения службы на юг. Оттуда вдруг прибыл по почте без всякого конверта твердый, шершавый зеленый лист с закрученным хвостиком.

— Магнолия, — сказала Марксина. — Какая прелесть!

Прямо на этом листе был написан адрес, тут же была наклеена марка и оттиснуты штемпеля.

— Юг, — сказала Марксина и зажмурилась.

Потом пришло настоящее письмо С. П. Фролову (лично). В нем сообщалось, что живется подходяще и во всем порядочек полный. Город хороший, и, кроме того, много отдыхающих интересных женщин из Москвы и Ленинграда. В него, Юру, с ходу влюбилась одна отдыхающая из санатория Совета Министров. Она научный работник, кандидат исторических наук. И у нее возникло к нему очень сильное чувство. Вчера, например, она сказала: «Юра, ты бог!» А дальше в письме были стихи:

Ах, море Черное,

Прибой и пляж!

Там жизнь привольная

Чарует нас.

Савелию стало грустно. И не потому, что Юра так замечательно устроился на юге. В конце концов, и он мог бы попроситься. Его бы перевели, как положено, — он уже давно служит здесь. Но, откровенно говоря, он сам не очень рвется. Привык, и потом — здесь больше платят, дают надбавку на климат, а при большой семье это существенно. И еще — здесь никто не может сказать, что Савелий «кантуется».

Совсем другое его расстроило. Вот эти слова отдыхающей — кандидата исторических наук. Никогда в жизни никто не говорил Савелию таких слов. И, наверно, уже не скажет. Определенно не скажет. Какой он бог? Да и зачем ему, собственно, быть богом? Совершенно незачем. Это глупости, а вот поди ж ты, грустно.

Но потом наступило время, когда Савелий о подобных тонкостях и думать забыл. Прошел слух о демобилизации. Полковник, приезжавший из округа, намекнул майору Щукину, — мол, ожидается такое мероприятие в порядке борьбы за мир. Всем было ясно, что кому-кому, а Фролову, дожившему до седин в старших лейтенантах, погон не сносить. И майорша Леля сочувственно обнимала Марксину: «Родная вы моя, как же вы теперь будете?»

— Ничего, — отвечала Марксина. — На Волге будем жить, на моей родине. Живут же люди в гражданке. Большинство населения живет в гражданке — и ничего.

Могло показаться, что ее это совершенно не волнует. Как раз в самые тревожные дни она надумала послать письмо министру здравоохранения. У нее были важные медицинские мысли.

Ночью, в постели, Марксина говорила мужу, печально глядевшему в потолок:

— Это дикое варварство. Понимаешь, Сава, они выпускают стрептомицин по миллиону в бутылочке. А мы колем чаще всего двести пятьдесят тысяч или там пятьсот тысяч. И приходится остаток выбрасывать. Представляешь, Сава?

— Представляю, — отвечал он и возвращался к своим невеселым мыслям: как ему все-таки не везет, вот он горит даже на борьбе за мир. Он любил армию с ее непростым, умным порядком, с ее высокой задачей. Он любил своих товарищей, может быть, больше, чем они его. Он любил свою радиостанцию. Он только себя не очень любил. Но без армии он будет совсем никто.

— Я прямо так и пишу, — горячилась Марксина. — Это преступление. Неужели ж вам не ясно? Даже мне ясно. Ведь им, этим из медицинской промышленности, план хочется перевыполнить. А план идет в миллиардах кубиков, а не в количестве бутылочек. Вот они и гонят в больших дозах. Ради своих мелких интересов такую подлость делают. Правильно я говорю?

— Правильно, — рассеянно соглашался он. А может, еще пронесет, сколько уже демобилизаций было — и обходилось.

Не пронесло. Хотя он даже гадал по газете: кто больше возбуждает дел о разводе, мужчины или женщины? Если мужчины — пронесет, если женщины — демобилизуют. Вышло, что мужчины (задумка была беспроигрышная). И все-таки его демобилизовали.

До Хабаровска ехали пароходом. Оттуда восёмь суток поездом, через всю страну. Ребята с утра до вечера торчали у окон. Тайга, тайга, чернота прибайкальских туннелей, вдруг зарево вполнеба, — завод, еще завод и еще. Большущий новосибирский вокзал, которым почему-то полагается восторгаться. Когда проезжали Урал, весь вагон не спал до трех часов ночи в ожидании славной станции Кунгур. На этой станции продают гипсовых псов с глазами как блюдца, гипсового Васю Теркина, играющего на гармонике, и туфельки из горного льна, которые при желании можно повесить на стенку.

Потом, за Волгой, пошли сады. Пятилетняя девочка из соседнего купе, родившаяся где-то на приисках за Магаданом, кричала, глядя на белоснежные яблоньки:

— Мам-ма, мам-ма! Смотри, какая красивая тундра!

И Фроловы вдруг почувствовали, что нет худа без добра.

В Москве забросили чемоданы в гостиницу «За сельхозвыставкой» (именно так ее все называли, хотя у нее было какое-то свое имя).

И кинулись в город. Город был красивый, огромный, разнообразный, и Марксина восторгалась им, как тот мальчик, который сказал, что «море было большое». Сели в красивый автобус с дымчатым плексигласом вместо крыши и поехали на экскурсию.

«Это Максим Горький — великий пролетарский писатель, за ним Белорусский вокзал». У молодой женщины, экскурсовода, был простуженный голос. «Это Юрий Долгорукий — основатель Москвы; обратите внимание на могучего коня, символизирующего мощь…», «Это Николай Васильевич Гоголь. Скульптору хорошо удалось передать оптимистический характер творчества писателя» и т. д.

Обед в ресторане «Украина». Официанты во фраках, как фокусники из Сахалинской облфилармонии. Какой-то эскалоп, заказанный за красивое имя. Кусок мяса, который принесли в мисочке с серебряной крышкой. Официант перевалил его на специально подогретую тарелочку, предварительно приложив ее донышком к щеке. Не остыла ли? Высоченный зал с рисуночками и цацками на потолке.

Все это было так не похоже на райцентровскую «столовую по типу ресторан», где подавальщицы ходили в валенках, а у входа висел в золотой рамке «Указ об ответственности за мелкое хулиганство».

Савелий и тут, в роскошном ресторане, думал свою тяжелую думу о будущем, а Марксина от души веселилась и держалась так, будто каждый день по четыре раза ела в высотном доме.

— Это какая-то дивная сказка, — говорила Марксина о Кремле, об улице Горького, о Третьяковской галерее, о бассейне с подсвеченной водой, о кафе-мороженом «Космос», обо всем.

Они выполнили также всю программу, которую знающие свет провинциалы предписывают каждому впервые едущему в Москву.

Конечно же побывали в стереокино (потом опасливо признались друг другу, что ничего такого особенного не заметили, только голова болела и билеты стоили дорого).

Они хотели еще сходить в новый чудный Дворец съездов. Но оказалось, что по будням там считается как Большой театр. И билеты достать невозможно — все начисто продано на три месяца вперед…

Сава попытался пройти просто так, под честное слово, только помещение посмотреть. Но старушки «швейцарки» и под честное слово не пустили. А одна из них — маленькая, носатая — даже рассердилась:

— Вы представляете, что будет, если всех пускать? Это ж цельный СССР попрется, сто миллиенов.

— Ну и прекрасно! — запальчиво крикнула Марксина из-за Савиной спины. — Миллионам людей будет радость! Как вы считаете?

— А уборщицам нашим? Которым потом убирать… Им тоже радость?

…В Большой театр они так и не попали. Но, конечно, они сходили во МХАТ. Оч-ч-чень понравилось! И, конечно, посетили ГУМ. Это действительно чудесный магазин: в него можно войти голым и голодным, а выйти сытым и одетым или даже не выйти, а выехать на новеньком мотоцикле. Правда, для всего этого требовались деньги.

Деньги летели со свистом. Сто раз в день Марксина шептала у прилавков: «Ой, какая прелесть!» И Савелий, по возможности бодро, говорил: «Купи. Нет, обязательно купи. Действительно очень оригинальная вещь».

И вот остался один пятисотрублевый аккредитив. Последний. На все про все.

— Что будем делать?.. — почти весело спросила Марксина.

Савелий устал думать об этом, все московские радости были для него отравлены этими мыслями. Быть может, судьба его вытолкала из армии, из мира необходимости и приказа, специально чтобы дать ему последний шанс совершить что-нибудь особенное, принять какое-то решение, которое можно будет назвать мечтой и поступком. Ведь ему уже сорок два, — если не сейчас, то никогда.

И вместе с этими возвышенными мыслями, перекрывая и подавляя их, текли другие, унылые, — о жилплощади, о заработках, о детях, на которых одежка-обувка горит, о должности, которая тоже вряд ли его дожидается. Словом, он сказал:

— Надо ехать в Саратов. Все сходится одно к одному.

Надо ехать в Саратов, к Марксининой маме. Все-таки там есть жилплощадь, там большой телеграф, областной.

Марксинина мама, Анфиса Семеновна, терпеть не могла зятя. Она считала его мужланом и погубителем Марочкиной жизни. Но в общем это не имело значения: главное, Марксине с детьми будет лучше.

Приняв решение, Савелий покоя не обрел. Напротив, все, к чему он прикасался в этот день, вызывало боль. Увидел в переулке черно-золотую вывеску «Арктикуголь» (трест с таким названием находился не за Полярным кругом, а в трех кварталах от Арбата), и обожгло: «А можно ж было в Арктику».

Увидел в «Огоньке» фотографию красивой улицы: новенькие трехэтажные дома, а между ними сквер. Текст: «Энская атомная электростанция. Цветущий город вырос у крепости мирного атома». И опять обожгло: «Вот куда надо».

Но он сел в метро, поехал на Центральный телеграф н заказал Саратов. Срочный разговор, три минуты. И под крики репродуктора: «Вильнюс, седьмая кабина», «Кто заказывал Кинешму, подойдите ко второму окошку» — Савелий думал о своем.

Рядом с ним сидел худой моложавый старик в кожаной курточке на «молниях». Он почему-то пристально разглядывал шестиугольный значок, блестевший на лацкане Савельева пиджака. Потом сообщнически улыбнулся и спросил с ударением на первое «о»:

— Астроном?

— Нет, радист, — ответил Савелий.

— Антарктика?

— Нет, Курилы.

— А-га, — сказал старик.

И тут его вызвали («Чурбай-Нура, вторая кабина»). Он поднялся и дружески помахал Савелию рукой. Как коллеге, как члену некоего великолепного сообщества, где легко узнают своих.

Савелий почему-то приободрился. Когда дали Саратов, он прокричал теще, что все благополучно. Марочка здорова, дети здоровы. И повесил трубку, так и не сказав, что собирается в Саратов. Хотя звонил только для этого!

— Едем на атомную, — сказал он Марксине.

Потому что он хочет разом все повернуть!

— Ладно, Сава. Поезжай на Курский вокзал, — сказала Марксина, когда он все выложил. — Только бери жесткие.

В Саратов ездили с Павелецкого. С Курского — это туда, в цветущий город, на атомную…

…Савелий сразу узнал то место, которое было сфотографировано в «Огоньке». И не потому, что у него выдающаяся память. Просто эти красивые дома и были цветущим городом. А дальше стояли длинные одноэтажные бараки. За ними вагончики — красные телячьи вагоны, снятые с колес (к ним были только приделаны лесенки, и из окошек торчали дымоходные трубы).

— Наплевать, — сказала Марксина. — Ребята же не грудные.

Им дали полвагона. Сказали: через семь или восемь месяцев дадут комнату, может быть даже две. Как демобилизованному воину Советской Армии.

Вагон был очень хороший. Освещение электрическое, стены выложены планками (как на генеральской даче, где Савелий чинил однажды приемник «Фестиваль»), Даже кухонька маленькая выгорожена. Нет, честное слово, ничего.

Как ни странно, радиостанции на атомной не было. Савелий даже обрадовался этому обстоятельству: новая жизнь — так уж совсем новая. Спросили: не пойдет ли в бетонщики, на высоту? Это решающая профессия. На высоту? На высоту! Он пойдет в бетонщики. Тогда, пожалуйста, на медкомиссию.

Профессия была явно решающая. Все врачи, какие только есть на свете, — и глазник, и зубной, и хирург, и даже доктор по нервным болезням, — осматривали Савелия, выслушивали, выстукивали, крутили на кресле до умопомрачения, а потом показывали палец и спрашивали: «Сколько?»

«Будто в космонавты берут», — с приятным удивлением думал Савелий, а в сердце посасывало, как в сорок первом году: вот сейчас его забракуют по какой-нибудь статье — и все, и негоден. Однако обошлось…

Когда он, стесняясь своего брюшка, поспешно одевался в амбулаторном предбаннике, к нему подсел какой-то парень в кителе.

— Тоже матушка пехота? — сказал он, простодушно улыбаясь. — Артиллерия хоть арифметику знает, авиация — разные моторы. Те устроятся — дай боже. А нашему брату — в бетонщики и так далее.

Савелию не хотелось огорчать симпатичного парня, но он не умел врать. Он сказал:

— Да нет, я радист.

— Тогда зачем? — спросил парень и с надеждой посмотрел на этого седого дядю (а вдруг откроются какие-нибудь скрытые преимущества).

— Да так…

— Из патриотизма? — догадался парень.

— Да нет. Просто так получилось.

Это как раз был первый в жизни Савелия случай, когда не «так получилось», а так он сам захотел, сам выбрал, сам решил. Но очень сложно было объяснять, да и вряд ли Савелий мог бы это сделать.

Все было в нем самом. И, наверное, это началось с той ночи, когда космос ворвался в его жизнь.

Потом проходили техминимум и слушали лекции по технике безопасности. Большая комната была сплошь оклеена одинаковыми плакатами: «Не стой под стрелой!» Преподавал тихий прораб с лицом святого. Три дня он рассказывал, как надо соблюдать правила безопасности на высоте. А на четвертый сказал почти гордо: «Но гарантии быть не может. Такое наше дело. Кто застенчивый — лучше откачнись». И Савелий подумал: «Понятно».

Тут была другая беда: вдруг оказалось, что для Марксины нет работы. В амбулатории врачи, даже сестры с московскими дипломами. Куда ей с какой-то справкой краткосрочных курсов.

Это была действительно беда: он имел право что угодно делать с собой, даже, до известной степени, с детьми, но с Марксиной… Однако думать об отъезде он никак не мог.

И она, правда, не собиралась. Она даже купила в раймаге корыто, ведро и четыре кастрюли.

Однажды Марксина пропала на целый день. Пришла довольная. «Устроилась, — сказала она. — В колхозе „XVII партсъезд“. Там чудная докторша, Роза Самойловна, взяла безо всяких. И близко, только четыре километра, все лесом. Такой чудный лес!»

Савелий посмотрел на ее резиновые боты, по щиколотку измазанные жирной грязью, но ничего не сказал.

— На высоту с большим желанием идешь? — спросил Савелия бригадир Коляда, огромный, краснорожий дядька.

— С большим желанием иду, — отвечал Савелий, понимая, что это ритуал, что-то вроде воинской присяги.

— Хорошо, — сказал бригадир. — И главное — не бойся страху. Страх в нашем деле имеет место. Даже оторви да брось ребята иногда тушуются. Но, с другой стороны, и лихачить вам не надо. — Он вдруг перешел на «вы»: — Дети у вас есть?

— Трое.

Бригадир не спросил, как тот парень в амбулатории: «Тогда зачем?» Напротив, он кивнул понимающе и одобрительно и сказал:

— Ну-ну.

Приди к нему академик или маршал Советского Союза и скажи: «Решил переквалифицироваться в бетонщики», — Коляда бы не удивился, он бы и им сказал: «Ну-ну».

Вечером, когда ужинали, Марксина вдруг отложила ложку и спросила:

— Очень опасно?

Это она спросила первый раз в жизни. Савелию было приятно. Мужчина должен подвергаться опасности, женщина должна тревожиться.

— Нисколько не опасно, — сказал он. — Там пояса выдают.

И вот смена. Сначала надо было просто добраться до места.

Метров пятнадцать вверх по зыбкой лестничке, потом по клеткам арматуры, — лезешь, и под ногами пропасть. До верхней отметки он добрался весь мокрый.

Ему подали на веревке ломик. Ключ был в кармане. Он знал свой маневр: надо отвинтить гайки крепления, а потом ломиком отодрать опалубку. Ему уже показывали, как это делается, теперь сказали: давай сам.

Ногой стоишь на кончике болта, торчащем на тридцать сантиметров. Рукой держишься за верхний болт. Пошевелиться страшно.

А тут надо не просто держаться, надо работать. Ты, конечно, привязан, но все равно страшно. Надо повернуть ключ и нажать. Еще сильнее, еще. И тут теряешь равновесие, сердце на миг останавливается и взрывается. И долго потом стоишь без движения, вжавшись в стену, слушаешь звон сердца.

И снова все сначала. Только немного иначе. Это было с Савелием. Час, другой, третий. И вдруг стало легче, и он увидел небо, и последняя гайка сама пошла, и прилетела какая-то птица. У ног Савелия лежала атомная станция. Он вдруг вспомнил об этом.

Внизу ударили в рельс. Перерыв.

Его все предупреждали, что спускаться страшнее, чем подниматься. Нога робко искала опоры, руки до боли сжимали ребристые прутья арматуры.

Но Савелий был слишком взбудоражен, чтобы замечать это. Он слышал, как трубили трубы. Вот сейчас уже скоро (он безбоязненно взглянул вниз, хотя все говорили, что этого делать не стоит). Сейчас его встретит на земле бригада. И он рассмеется как ни в чем не бывало. И огромный Коляда хлопнет его огромной ручищей по плечу: «Молодец!» И все будут хлопать его по плечу. И никто из них не усомнится в том, что Савелий всю жизнь был таким — отважным, решительным и веселым…

Под лестницей сидели и закусывали какие-то девушки. Трое грузчиков лениво тащили трубу к реакторному корпусу. Коляды не было. Бригады не было. Все уже ушли.

«Ну конечно, — подумал Савелий. — А чего им, в самом деле, дожидаться. Они же все это делают каждый день. И похлеще делают. Конечно».

Но почему-то возбуждение не проходило. И трубы все трубили. И ему вдруг показалось, что все еще будет и кто-нибудь еще скажет ему: «Сава, ты бог!»

Конечно, не в том смысле, в каком говорила Юре Мартыщенко та женщина — кандидат исторических наук.

1963

ВТОРОЕ АПРЕЛЯ

Корнею Ивановичу Чуковскому

Было еще только без пятнадцати восемь или даже без двадцати, и вдруг зазвонил телефон. Маме и папе так рано никогда не звонили, а Машке иногда звонили. Поэтому она в одном чулке выбежала в коридор и схватила трубку.

— Можно, пожалуйста, Гаврикову Машу? — попросил вежливый, почти мужской голос. Машка могла бы побожиться, что не знала никого с таким вежливым голосом.

— Я слушаю.

— Машка, — сказало в трубке и вздохнуло с облегчением (конечно, Коле нелегко было выговорить ту длинную вежливую фразу), — англичанка велела, чтоб ты принесла магник. Произношение записывать. К тебе сейчас Ряша зайдет.

Ее все звали Машкой, хотя русачка Людмила запрещала, говорила, что это вульгарно и грубо. Но это не было грубо. Так же как не было ласково, что другую Машу звали Машенькой. Просто та была действительно Машенька, такая кисочка «мур-мур», а эта действительно Машка, свой парень.

Она еще в четвертом классе лучше всех дралась портфелями и берет лихо сдвигала на одно ухо (так что Фонарев даже спрашивал физичку: на основе каких физических законов он держится и не падает?). И если Машка ставила чайник, то всегда на полный газ, так что через минуту и у чайника крышка была набекрень. Ребята правильно понадеялись, что она достанет магник.

— Мам, нужен магнитофон, — сказала она твердо. — Для английского.

Мама всплеснула руками и позвала папу. Папа вышел из ванной с пышной мыльной бородой, доходящей до глаз:

— Ну что там еще у вас?

Папа был кандидат философских наук и на все, естественно, смотрел философски.

— С одной стороны, мама совершенно права, магнитофон не твоя игрушка, которую ты можешь таскать туда-сюда, — сказал он Машке. — Но, с другой стороны, — это он сказал уже маме, — магнитофон, безусловно, необходим для совершенствования в иностранном языке.

Он всегда умел так сказать, что возразить было уже почти невозможно. Если б он сказал просто «для урока», то мама вряд ли бы отдала. Но для совершенствования!

Мама очень дорожила магнитофоном. Когда приходили какие-нибудь неинтересные гости, например папины философы с кафедры, с которыми неизвестно было про что разговаривать, то включали пленку. Для этого у них были специальные пленки с такими штучками, которых по радио, сколько их ни лови, не услышишь. Например, такая:

Чьюбчик, чьюбчик, чью-убчик кучерявый,

Эх-д, развевайся, чьюбчик, на ветру, ых…

— В этом есть какая-то безудержная степная удаль, — замечал в этом месте папа. И никто ему не возражал.

Словом, несмотря на все это, магник Машке дали. И тут как раз пришел Ряша, то есть Вовка Ряшинцев.

— Ну, что там нести? — грубо, как Челкаш из произведения Максима Горького, спросил он. — Это, что ль?

Вовка старался быть таким же грубым, соленым парнем, как Коля. Он тоже говорил «во даеть!» и сплевывал, не размыкая губ. Но все это плохо ему удавалось, потому что он был хилый очкарик, кроме того, сильно испорченный интеллигентным воспитанием, которое навязали ему родители — знаменитые в городе зубные врачи…

Когда они вошли в класс, держась вдвоем за кожаную ручку тяжелого музыкального ящика (конечно, Машка не дала этому несчастному Ряше тащить его одному), по всем партам прокатился стон. Коля от счастья вскочил на учительский стол и завопил:

— Обдурили дураков на двенадцать кулаков!

Обычно каждого дурака обманывали только на четыре кулака, но поскольку тут обманули сразу двоих (а может быть, просто для рифмы), Коля пел «на двенадцать кулаков». И это было в три раза обиднее.

— Эта, с позволения сказать, острота самого низкого пошиба, — дрожащим интеллигентным голосом сказал Ряша, но потом овладел собой и рявкнул как следует: — Вот кээк вмажу тебе в сопелку, гад…

Машка ничего не сказала. Она поставила магник в дальний угол и стала как ни в чем не бывало смотреть в окно.

А класс вопил, и плясал, и бесновался:

— Первое апреля, никому не веряй!

— Первое апреля, никому не веряй!

Все замолчали только в ту минуту, когда на пороге появилась следующая жертва.

— Ой, рукав в краске измазала! — крикнул ей Лешка Семенов.

Жертва тоже ойкнула и стала выворачивать себе руку, чтобы сверху увидеть собственное плечо.

— Первое апреля, никому не веряй! — заорал класс.

За окном тоже было первое апреля. У школьных ворот, под красным полотнищем «Добро пожаловать!» (которое с этой стороны читалось наоборот: («!ьтаволажоп орбоД») стоял заслон. Несколько самых предприимчивых мальчишек надеялись здесь перехватить кого-нибудь, кого еще никто не успел «купить», и показать им, дуракам, первое апреля.

Иногда это им удавалось. Машка видела, как они вдруг подпрыгивали от радости и плясали вокруг какого-нибудь несчастного, ошалело глядевшего по сторонам.

Кроме истории с магником было еще несколько крупных достижений. Сумасшедшему юннату Леве Махерваксу показали какую-то птичку, вырезанную из польского журнала, и сказали, что это загадка зоологии — павианий соловей, который водится только в южной части Галапагосских островов и поет мужским голосом.

— Вообще Галапагосские острова — удивительный район, — сказал Лева. — Только там водятся исполинские черепахи.

Он был доверчив и в самом деле много знал, что несколько снижало ценность этой «покупки». Поэтому чемпионкой была признана Машка, которая, оправившись от потрясения, «купила» первого ученика и всезнайку Сашку Каменского, длинного, тощего, бровастого мальчика, со всеми разговаривавшего снисходительным тоном, даже с директором школы, даже с генерал-полковником танковых войск, приходившим в отряд накануне Дня танкиста.

— А ну, Сашка, откуда эти строчки: «Кнопка жизни упала кляксой»? — спросила Машка. — Хоть поэта угадай!

Он пошевелил губами, большими и мягкими, как у лошади, которую Машка видела этим летом в деревне, и сказал:

— Конечно, это Маяковский. Ранний. Возможно, это из «Флейты-позвоночника». Да, да, конечно, оттуда…

И дальше он стал объяснять, что именно хотел сказать поэт этими строчками. К сожалению, он не сумел довести свои объяснения до конца, так как Машка прыснула и испортила все дело, за что ее справедливо осудил весь класс…

Уже к первой перемене какие бы то ни было «покупки» стали невозможны. Все, вплоть до первоклашек, ходили бдительные. Все ждали подвоха и никому не верили. Что бы ни говорилось, все слушали со скептическим выражением: ладно, ладно, трепись, со мной номер не пройдет…

Прибыли для обманщиков кончились, и начались убытки. Поскольку некоторые забывали про первое апреля и говорили то, что в самом деле знают и думают. Так погорел Коля, которому сказали, что внизу его дожидается какой-то взрослый парень. Он расхохотался прямо в глупую физиономию вестника: его, Колю, ловить на такой пустяк! А между тем парень к Коле действительно приходил. Это был знаменитый марочник Леня из двадцать девятой школы, о визите которого начинающий филателист и мечтать не смел. Но это выяснилось много позже.

Но совсем ужасно сгорел Юра Фонарев. Он получил записку от одной девочки, имя которой я не смею здесь называть. Она написала, что хочет с ним дружить и приглашает его завтра в кино на «Дикую собаку Динго». Эта картина идет только в одном кинотеатре, черт те где, в каких-то Нижних Котлах. Но она хотела бы для первого раза сходить именно на эту картину. И Юра понял почему. Потому, что у этой картины есть еще одно название: «Повесть о первой любви».

Он выкатился из класса колесом и еще немножко прошелся на руках по коридору, где гоняли бессмысленные четвероклашки, один из которых чуть не наступил ему на руку.

— УЦБИПП! — кричали четвероклашки. — УЦБИПП!

Юра схватил за шкирку своего обидчика и грозно спросил, что означает его нахальное поведение и этот странный клич. Малец попался робкий. Он с тоскливой почтительностью объяснил, что толкнул Юру нечаянно, а УЦБИПП означает неизвестно что. Но такое слово есть! Он сбегал к четвертому классу и, поунижавшись перед дежурным, проник к своей парте. Через минуту он ткнул Юре последнюю страницу своего четвероклашьего учебника. Там действительно было напечатано: «Типография № 5 УЦБиПП».

— Ну что, есть такое слово? — спросил он уже нахально.

— Есть, — сказал Юра. — Оно сокращенное. Может быть, Управление центральных булочных и пищевой промышленности.

— Ха-ха, — сказал малец, — первое апреля!

И Юру обожгла мысль, что и ее записка[1] тоже как все сегодня… Это было бы ужасно! Во-первых, понятно почему, а во-вторых, потому, что его «купили». Но нет, не может быть, она же сама ему отдала, и у нее при этом были глаза… нет, глаза не были, она их опустила, были только ресницы. Но у нее были щеки, которые сильно горели. Но, может, она просто волновалась, что «покупка» не удастся…

В отчаянии он побежал советоваться к своему закадычному другу Леве Махерваксу.

— Будем рассуждать логически, — сказал Лева, пытаясь запустить пятерню в свою жесткую всклокоченную шевелюру, неприступную, как джунгли. — Почему она не вручила тебе свое послание, скажем, двадцать восьмого марта или, наоборот, послезавтра? Совпадение? Хорошо! Но почему именно кинотеатр в Нижних Котлах, у черта на куличках? Опять совпадение? Хорошо! У меня есть «Кинонеделя». Правда, со следующего понедельника, но… (После пятиминутной паузы.) Вот видишь, идет «Любовь и слезы». Предположим, что в понедельник программа могла измениться. Но посмотри, какое там насмешливое название. Видишь: «…и слезы». Совпадение?

Тут Юра заметил в конце коридора ту, чье имя я не смею назвать, и, не дождавшись Левиного «хорошо!», кинулся к ней и с горьким смехом швырнул ту самую записку.

— Не выйдет, не поймаешь! Первое апреля.

Но она не засмеялась, ее губы вдруг скривились, а в глазах — вот сейчас как раз, когда не надо, глаза были на месте — задрожали слезы! Либо же она великая артистка (что вряд ли, так как она под Новый год провалилась в школьном спектакле, где играла старика Хоттабыча), либо он осел. Да, он осел! Проклятый, глупый осел-самоубийца. Надо будет спросить у этого проклятого умника Левы, бывают ли ослы-самоубийцы. То есть раз Юра существует, значит, бывают!

Обратно из школы Машке пришлось тащить магник одной. Ряша, когда она к нему подошла, отвернулся и сплюнул, не разжимая губ, но попал на собственный рукав и от этого совсем обозлился.

— Я шо тебе, лакей, барахло таскать? Или нанялся?

Машка толкнула его плечом так, что он слегка треснулся об стенку, гордо подхватила магник и потащила его в коридор.

Нос у Машки был курносый, следовательно, от природы задранный кверху. К тому же она еще немного задирала голову и ходила особенной спортивной походкой, обличавшей гордую и независимую душу. Все дело портили косички. Довольно нормальные каштановые косички, примечательные только тем, что они были последние во всех шестых классах.

Все остальные девочки уже остриглись и ходили с мальчишескими колючими затылками. Машка мечтала последовать за ними, но была связана честным словом. Еще когда движение «долой косы» только овладевало девичьими умами в шестых классах «А», «Б» и «В», мама взяла с нее слово, что она оставит косы. Только вчера она последний раз бунтовала дома, добиваясь отмены клятвы.

— Но почему ты хочешь остричь косички? — страдальчески спросила мама. — Ну, почему?

— У нас все девочки до одной их срезали. Потому что так оригинальнее.

— А что, по-твоему, означает это слово — «оригинальнее»?

— Как у всех, как модно, — уверенно сказала Машка.

— Боюсь, что наоборот, — засмеялся папа и даже принес Машке зеленый том словаря «К — С». — Убедитесь.

Посрамив таким образом дочь, он сказал уже по существу:

— Русская народная мудрость гласит: «Не дав слова, крепись, а дав слово — держись!»

В следующий раз, конечно, Машка будет умнее, она будет крепиться и не даст никакого слова. Но теперь, дав слово, приходится держаться…

У школьных ворот она остановилась перевести дух: все-таки тяжелый магник, если одной нести. И тут кто-то тронул Машку за косы. Нет, не дернул, именно тронул. Но все равно, учитывая плохое Машкино настроение, его можно было уже условно считать покойником.

Она резко развернулась… И увидела перед собой Юру Фонарева, печального и торжественного.

— Слу-шай, Маш-ка! — сказал он таким голосом, каким обычно читают стихи Некрасова: «От ликующих, праздноболтающих, обагряющих руки в крови». — Объясни мне смысл всего этого идиотства, этой зверской жестокости…

Он подхватил магник и, решительно отстранив Машкину руку, понес один. Она сказала, что первое апреля — это прекрасный и веселый день и, хотя ее купили хуже, чем его (она ведь про записку не знала), все равно никакого тут зверства нет и очень хорошо, что есть такой день, когда можно всех обманывать и посмеяться как следует…

— Да, конечно, ты хуже купилась! — сказал он с горькой насмешкой. Ну совершенно как мамина знакомая — безутешная вдова, у которой на поминках украли шубу из какого-то скунса. — Никто никогда не покупался хуже меня…

Машка не стала расспрашивать: захочет — сам расскажет. Но Юра уже отвлекся и со страстью стал доказывать, что раз есть день, когда все всех могут обманывать, то должен же быть, по справедливости, день, когда никто никого не может обманывать! Должен быть или не должен?

Машка сказала, что должен! И надо сговориться, чтоб какой-нибудь день, например завтра — 2 апреля, объявить вот таким. Чтоб все дали клятву и никто не смел соврать ни одним словом…

— Ни голосом, ни взором, — торжественно добавил Фонарев (и мне понятно, почему он это добавил).

Весь вечер, вместо того чтоб готовить уроки, Юра сочинял клятву. Вообще он умел здорово сочинять, и в нем даже «чувствовались задатки литературной одаренности», как написали из журнала «Огонек», куда мама тайком посылала Юрины стихи. Он с грустью вспомнил свои первые стихи, написанные, кажется, во втором классе:

Красный огонь,

Красные флаги,

Красной лентой

Обвит пулеметчик,

Все красно,

И сердце пылает

В нутре командира.

Все, все пылает!

Теперь ему, многое познавшему и пережившему, уже не достичь той свежести восприятия. И вообще стихи были пройденным этапом, грехом молодости, а теперь он писал прозу — роман о любви и верности на Дальнем Севере. Но, к сожалению, слишком медленно писал (мешали взыскательность художника и большая учебная нагрузка — шестой же класс!).

К половине одиннадцатого клятва была почти готова. Следовало бы еще немного отшлифовать стиль, но отец погнал Юру спать. Отец был по специальности диспетчер и выше всего на свете ценил дисциплину.

…К первой переменке идея полностью овладела массами. Даже Коля, который не хотел клясться, так как и без того хватает разных запрещений и правил… Даже Саша Каменский, который не желал унижаться до клятвы, не им самим придуманной… Даже Ряша, который никогда не делал ничего такого, чего не делал Коля… Даже все они в конце концов торжественно заявили, что «признают Второе апреля и клянутся перед своей совестью и совестью своего класса (имелся в виду 6-й „Б“) под недремлющим народным контролем говорить в этот великий день одну чистую правду и не соврать, и не обмануть, и не сбрехать, и не натрепаться, и не солгать ни словом, ни голосом, ни взором…»

На втором уроке физичка Ариадна Николаевна — молоденькая, розовенькая, чистенькая — спросила, все ли решили домашнюю задачку.

— Я не решил, — сказал Фонарев и героически добавил: — Я даже и не решал вовсе.

— О-о! — сказала Ариадна. — Нашел чем хвастаться! Или тебе хочется получить «кол»?

И то, что она сказала не «единицу», как положено учительнице, а вот так, по-свойски, по-школьному, — «кол», было всем очень приятно. Все-таки она молодец, Адочка, железная училка!

— А ты, Махервакс, решил?

— Я списал! — мрачно пробасил Лева.

— Вот как? — Адочка стала теребить воротник блузки и покраснела так, что ее даже стало жалко. — У кого же ты списал?

Молчание.

— Я тебя спрашиваю: у кого? — грозно, но вместе с тем очень жалобно закричала Адочка.

— У меня, — сказал Сашка Каменский и гордо взметнул брови.

— А кто у тебя еще списал?

— Я, — поднялся один…

— И я, — поднялся другой…

— А я уже у него списал, — это третий…

— И я, — тянул кто-то руку с задней парты.

— И я!

— Всё! — простонал Коля. — Она нас возьмет голыми руками.

Но Адочка не стала брать их голыми руками. Она вдруг почему-то зажмурилась, потом засмеялась, и лицо у нее стало, как у девчонки, щекастое, с ямочками.

— Ой, ребя-ята, — сказала она, — наверно, вы решили с сегодняшнего дня начать новую жизнь. Правда? Я тоже несколько раз так начинала…

Адочка вздохнула и почему-то не сказала, чем все это кончилось. Но главное — она не стала никого мучить и спрашивать, а сразу начала рассказывать новый урок про закон Архимеда. Этот закон был ребятам раньше немножко знаком по школьной песенке: «Если тело вперто в воду — не потонет оно сроду». Но тут вдруг выяснилось, что эта песенка неправильная. Потому что если удельный вес тела больше, то оно потонет как миленькое.

— А к следующему разу чтоб, пожалуйста, и этот урок, и прошлый! — сказала Ариадна Николаевна и даже постучала пальчиком по столу.

— Рр-р! — зарычал класс, возмущенный самим предположением, что после такого ее благородства кто-нибудь посмеет подвести Адочку. Да никогда в жизни! Скорее небо упадет на землю, скорее параллельные линии сойдутся в одной точке, скорее «Спартак» проиграет презренному «Динамо»…

На большой перемене Юра Фонарев сделал замечание своему лучшему другу Леве Махерваксу: почему тот не ответил на вопрос Ариадны и почти нарушил клятву.

— Я лучше сто ваших клятв нарушу, чем буду доносчиком, — мрачно заявил Лева. — Никакая клятва не должна делать человека рабом.

И лучшие умы шестого «Б» заспорили: справедливо ли такое толкование, не дает ли оно лазейки?

Все-таки разный народ подобрался в их классе. Одни были уже как бы взрослые и думали о смысле жизни. А другие были как мальчишки, как бандерлоги из «Маугли», как пятиклашки какие-нибудь: гоняли по коридорам, орали, валяли дурака и не думали о смысле жизни.

По партам бродила тетрадочка с надписью «Девичьи тайны», в которой наиболее отсталые девчонки, пользуясь Вторым апреля, устроили какую-то дурацкую анкету.

«Кто тебе нравится? Как тебе нравится Баталов? В каком кино он тебе больше нравится? Бывает ли у тебя плохое настроение?» И ответы были один глупее другого. Какая-то возвышенная душа (наверно, Машенька) написала даже, что ей нравятся «такие сильные, мужественные, благородные и красивые люди, как великолепная семерка» (эх ты: «люди как семерка»!), что она «обожает Баталова во всех ролях и особенно в жизни» и что у нее к тому же «иногда бывает на душе грустно, но светло, и сердце чуть тревожит неясная девичья тоска по чему-то большому-большому, что властно охватит…» (это она определенно содрала откуда-нибудь из книжки).

Председатель совета отряда Кира Пушкина сказала, что это не пионерское дело — вот такая анкета. Полагается спрашивать совсем про другое: про космонавтов, про заветную мечту уехать в тайгу и про любимого литературного героя Саню Григорьева, которого считаешь своим идеалом.

И Машка, которая никогда и ни в чем не соглашалась с Кирой и даже считала, что славная фамилия досталась ей по какой-то грубой ошибке, тут вдруг сказала, что она права. Не стоило для такой паршивой ерунды учреждать день Второе апреля!

Учредители этого великого дня не могли и подозревать вчера, какие он породит проблемы и сложности, сколько вызовет потрясений, крушений и даже катастроф.

Обиженная за свою анкету, Машенька пустилась гулять по коридору, словно беспощадная фелюга алжирских пиратов по Средиземному морю. Она останавливала каждого встречного мальчишку, дожидалась, пока подойдут еще какие-нибудь свидетели, и, нацелив в него жерла своих убийственных глазищ, спрашивала, предположим, так:

— А ну, скажи, как ты относишься к Машке Гавриковой?

— Я считаю ее хорошим товарищем и передовой пионеркой, — отвечал несчастный Ряша, которого, будьте уверены, не зря Коля гонял за магником именно к Машке.

— Ты влюблен в нее? — выпалила Машенька.

— На шо она мне сдалась! — лениво ответил Ряша и покраснел, как вымпел.

Но свидетели, которым, видно, понравилась эта игра, требовательно смотрели на него и неодобрительно вздыхали.

— Я к ней ничего, конечно, хорошо отношусь. По сравнению с другими девчонками…

Убедившись, что из Ряши больше ничего путного не выкачаешь, Машенька двинулась искать следующую жертву, потом третью. Третьей оказался Юра.

— Ты влюблен в…? — И она громким, веселым голосом назвала ту, чье имя я не решался вам сообщить. — Влюблен?

Вокруг теснилась радостная толпа, а у самой стенки стояла она. Не очень близко, но все-таки так, что каждое слово можно было расслышать.

— Влюблен или не влюблен? Получал записку или нет?

Если он, учредитель, сейчас скажет: «Нет!» — конец Второму апреля. Если он, Юра, скажет: «Да!» — конец любви. Какая же любовь после такого публичного поругания!

Юра стоял, высоко подняв голову, и молчал, как герой-пионер под пыткой в стихотворении С. Михалкова.

Расшвыряв толпу, к Машеньке пробился Саша Каменский. Он грозно сдвинул свои знаменитые брови и сказал:

— А ну, Машенька, спроси меня быстро: что я думаю о тебе?

— Ну, что ты думаешь обо мне, Саша? — спросила она кокетливо, склонив головку набок. Этакая кисонька!

— Я думаю, что ты подлая! — сказал Саша. — И вы все, господа хорошие, тоже…

Неизвестно почему он назвал ребят этими странными словами, встречающимися в пьесах из купеческой жизни, на которые ребят силком водили в Малый театр. Но произвели они действие необычайное. Толпа мгновенно рассосалась, даже, пожалуй, разбежалась. А Машенька похлопала ресницами, половила воздух ртом, а потом сказала:

— Неостроумно. И сам ты тощий как шкелет!

А Юра, после всех этих ужасных переживаний, прямо подошел к ней и спросил, на какой сеанс им идти.

— На четыре пятнадцать, — сказала она. — А тебя родители отпустят?

— Я скажу, что у нас гайдаровский сбор…

Она посмотрела на него внимательно и улыбнулась…

— Ах, да… Второе же апреля…

Ну ничего. Он все равно пойдет с ней в кино! И, вспомнив отца, диспетчера по специальности, больше всего ценящего дисциплину, Юра добавил:

— Чего бы это ни стоило.

А в углу уже целая толпа спорила: правильно или неправильно молчал Юра? И Лева, кроя всех остальных своим замечательным басом, повторял:

— Тут была затронута честь женщины! Он не имел права говорить. Что вы, маленькие, книжек не читали…

Никто из спорщиков не был маленьким, и все они читали книжки. Поэтому возражения отпали. Но вообще оказалось, что нужны все-таки какие-то правила говорения правды. Потому что на практике оно как-то чересчур не просто получается, в каждом случае по-другому…

Провалы и катастрофы умножались. Кто-то вдруг узнал о страшном, хотя и давнем (4-й класс, 2-я четверть) вероломстве закадычного друга, не выдержавшего перекрестного допроса под клятвой. Потом выяснилось, что стенгазету «За отличную учебу», получившую первую премию на конкурсе Дворца пионеров, рисовал не тот Гукасян, не Гришка, а его папа, художник театра оперетты. Наконец, была разгадана тайна возглавляемого Колей звена «Умелые руки». Это было самое дружное и дисциплинированное звено, вся работа которого держалась в секрете. Ребята из других звеньев, из «Любителей искусства» и «Юных историков», по некоторым намекам предполагали, что там строятся действующая модель баллистической ракеты и какой-то «керосиновый локатор».

Оказалось же, когда Колю прижали клятвой, что эти самые «Умелые руки» на своих занятиях просто читали шпионские романы из «Библиотеки военных приключений». Эти романы добывал Ряша, потому что его отец пломбировал зубы какому-то редактору из Воениздата.

Кира Пушкина, председатель совета отряда, с молчаливым ужасом глядела, как рушатся репутации и линяют доблести. Движимая желанием спасать, что можно, она предложила:

— Если уж так вышло, то пусть хоть это будет мероприятием, наше Второе апреля. У нас почти не осталось пионерских дел. Пусть оно будет мероприятием по почину колхозницы Заглады, которая призвала иметь совесть.

Ошалевший от своего личного счастья, Юра Фонарев громко заржал, а потом сказал, намекая на Киркин чин:

— Каждый народ имеет такое правительство, какого он заслуживает!

Все-таки не зря он принадлежал к звену «Юных историков»! А Машка, состоявшая в «Любителях искусства», ничего говорить не стала, а просто подошла и стурнула Кирку с парты: чтоб не трепалась зря в великий день…

Главная катастрофа произошла на пятом уроке, на литературе. В связи с приближающимся общешкольным горьковским вечером Людмила Прохоровна обещала поговорить о некоторых произведениях великого пролетарского писателя, относящихся даже к программе восьмого класса.

Каждому лестно, конечно, целый час побыть как бы восьмиклассником. Тем более что всем до черта надоели эти дурацкие сочинения на тему «Делу время — потехе час» или изложения по картинке «Три богатыря».

— А. М. Горький, 1868–1936, — торжественно сказала Людмила и осмотрела сквозь свои толстые очки всех ребят, словно бы ожидая чего-то. Ребята знали, чего ей надо, и сделали вдохновенные лица, как на фотографии «Встреча московских писателей с коллективом завода „Каучук“».

— «Песня о Буревестнике», — продолжала она еще торжественнее и, немного полистав книгу, нашла нужную страницу:

Над седой равниной моря

ветер тучи собирает.

Между тучами и морем

гордо реет буревестник

(сложное слово, между прочим, мы уже проходили)

черной молнии подобный.

Дочитав до конца, она сказала:

— Достаньте тетрадочки и запишите: 1) чайки — интеллигенция, которая не знает, к кому ей примкнуть; 2) гагары — существа, боящиеся переворота, мещане; 3) волны — народные массы; 4) гром и молния — реакция, которая пытается заглушить голос народа; 5) пингвины — буржуазия; 6) Горький — буревестник революции. Записали? Положите ручки. Калижнюк, ответь нам: кто такие чайки?

Коля лениво выбрался из-за парты, подумал, покряхтел:

— Ну, они, эти, ну, которые культурные…

— Ты хочешь сказать — интеллигенция? Правильно, садись.

Тут ей на глаза попалась Машка, которую прямо корчило от этого разбора.

— Гаврикова! — крикнула Людмила. — Ты что вертишься? Может быть, тебе неинтересно?

Это был риторический вопрос (они это уже проходили, — например, у Некрасова: «О Волга, колыбель моя, любил ли кто тебя, как я?»). Риторические вопросы задаются просто так, на них нет необходимости отвечать. Но класс требовательно смотрел на Машку.

— Неинтересно! — сказала она именно таким голосом, каким в свое время Галилео Галилей утверждал, что Земля вертится.

— Может, тебе вообще в школу ходить неинтересно?

— Вообще интересно.

— Значит, только на мои уроки?

— Да.

Машка только молилась, чтоб Людмила не была дурой и не спрашивала об этом остальных. Потому что тогда — страшно подумать, что начнется. Но Людмила была…

— Может быть, вам всем неинтересно?

— Всем! — заорал класс. — Всем!

Людмила долго стучала портфелем по столу, но класс орал: «Всем! Неинтересно! Всем! Неинтересно!»

Прибежала Марья Ивановна, завуч.

— Что тут у вас происходит? — спросила она строго.

Машка, считавшая себя виноватой, сказала:

— Людмила Прохоровна спросила нас, интересно ли на ее уроках. А я ответила…

— Мы ответили, — заорал класс. — Мы все…

— Идите все сейчас же по домам. И снисхождения не ждите! За такое хулиганство придется отвечать. — Она говорила строго, но как-то неуверенно, многим показалось, что она не очень сочувствует Людмиле, а кричит просто так, по должности. — Это позор всему классу, всему шестому «Б»! Докатились!

В скверике напротив школы провели летучее совещание.

— На что она сдалась, такая правда, от которой всем хуже? — сказал Коля.

Это был риторический вопрос. Но ему ответили. Юра Фонарев ответил. Он горел в цейтноте (до кино еще надо было забежать домой, забросить портфель, выпросить денег), но уйти он не мог.

— От правды не хуже, а труднее. Но в конце концов лучше…

— В конце концов? А завтра, когда наших родителей призовут под ружье? Завтра как будет, лучше или хуже?

— А тебя батька лупит? — уныло спросил Колю Сашка Каменский, которого, по всей видимости, лупили.

— Не лупит, но нудить начнет: «Я в твои годы жмых ел, я в твои годы заплаты носил, землю пахал на коровах». Лучше бы дал корову и я бы пахал, чем эти разговоры…

— Ничего, завтра уже будет не Второе апреля, как-нибудь выкрутимся, — сказал Ряша, имевший большую власть над своими родителями. — Обойдется. Признаем ошибки…

— Так что, значит, завтра опять врать? — ужаснулась Машка. — Выходит, все наши мучения пропадут зря!

— Тогда давайте хоть напишем в «Пионерскую правду», — попросила Кира Пушкина. — Начнем соревнование. За присвоение звания «Отряд совестливых».

— Заткнись, — сказал Коля. — Надо ее и правда переизбрать к черту. А брехать завтра обидно, — выходит, в самом деле все мучения зря!

…Вечером Машка читала про закон Архимеда. Отец лежал рядом на диване в подтяжках и тоже читал.

— Что в «Вечерке»? — спросила его мама.

— Ничего… Гражданка Безденежных А. Л. разводится с Безденежных М. С…

— Ее можно понять, — сказала мама со значением.

— Вечно эти твои намеки, — вздохнул папа.

В коридоре зазвонил телефон.

— Это Ковалевский, — сказал папа с мстительным торжеством. — А ты, конечно, забыла про него поговорить…

— Маша, меня нет дома! — закричала мама.

Машке много раз случалось выполнять такие поручения, но ведь сегодня было Второе апреля.

— Слушаю. Дома. Мамочка, тебя к телефону…

— Скажи, что я только что ушла, к Поповым, минуту назад.

— Я не буду врать!

— Как ты разговариваешь с матерью?!

Мама сделала лицо «для гостей» и взяла трубку.

— Михал Петрович, миленький, я вот только сейчас собиралась вам позвонить. Ничего пока не получается…

Мама вернулась в комнату, тяжело дыша, и, сверкая глазами, как артистка Мордюкова, закричала:

— Так, по-твоему, я лжица? Да?

Странное какое-то слово подвернулось ей. Наверно, такого слова и нет вовсе. Но, конечно, бедная мамочка…

— Нет, я не считаю тебя лжицей. Но просто мы решили в школе больше не врать. И я ничего не могла сделать.

— А я, по-твоему, хотела соврать?!

На это Машка просто не знала, что ответить, поскольку мама все-таки была дома и все-таки просила сказать, что ее дома нет… Она беспомощно посмотрела на папу.

Папа, как всегда, оказался на высоте. Он все-таки был кандидат философских наук и что угодно мог объяснить.

— Ты не поняла. Мама просто не хотела расстраивать человека. Бывает такая вещь, ложь во спасение.

— Во спасение кого? Себя? — спросила Машка и ужаснулась, что все у нее сегодня как-то грубо получается, хотя она совершенно этого не хочет.

Мама заплакала, а папа сказал, что Машка еще слишком мала, чтобы судить о таких вещах, а тем более подвергать допросу с пристрастием взрослых. И вообще ей пора спать, потому что самые благородные идеи не освобождают человека от необходимости трудиться, ходить на работу. А для Маши ее работа — школа, а в школу надо вставать в полвосьмого…

Когда Машка ушла в свою комнату, папа и мама стали ругаться громким шепотом. Он сказал, что Маша уже взрослая девочка и нельзя при ней устраивать подобных сцен.

— А без меня можно? — закричала Машка из другой комнаты. — Я же все слышу. Эх, вы…

— Подслушивать низко, — сказала мама и закрыла дверь.

Но Машка не подслушивала, просто было слышно.

Она уже пожалела обо всем, что произошло вечером. В самом деле, чего она напала на бедных предков? Они же не знают, что сегодня Второе апреля. То есть это они, конечно, знают, но просто взрослые не участвовали в договоре и не давали клятвы…[2]

1963

НА АТОМНОЙ

ЧЕТЫРЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

1

В пригородном автобусе одна девушка сказала другой:

— И еще Федя с Атомной. Да знаешь ты его…

Меня вдруг поразила будничность этого сочетания: «Федя с Атомной». Так двадцать лет назад говорили: «Ну, Вася с Тракторного». Так через двадцать лет, может быть, будут говорить: «Ну, Миша с Луны».

Здесь уже привыкли и называют ее просто «Атомная». Ленятся титуловать полным именем: «Энская атомная электростанция». А ведь чудо из чудес: какая-то урановая кроха будет двигать машинищами!

Но я не стану здесь описывать атомные сложности. Я просто не сумею. Как говорили Ильф и Петров: «Не хочется вместо дела подсовывать читателю один лишь художественный орнамент».

Я хочу рассказать о тех, с кем познакомился на Атомной, на самой вершине века. Хотя бы о нескольких. И не самых выдающихся…

2

Рядом с великим научным чудом ждешь другого чуда, человеческого. И понимаешь, конечно, что люди здесь как всюду, что набор на Атомную шел не по конкурсу. А все-таки ждешь!

Я однажды зашел по ошибке в невзрачный дом на краю городка. Оказалось, вместо третьего общежития я угодил в нарсуд. Там слушалось дело. В общем-то пустяковое. Мордатый молодец делил имущество с брошенной женой. Она сидела тут же, робкая, кажется, беременная. Плакали старухи.

— Буфета не дам. Женского велосипеда не дам, — спокойно говорил он. — Она, что ли, в дом приносила, гражданин судья? Да она четверть зарплаты мамаше своей прекрасной посылала. Вот квитанции.

Где-то я его видел на Атомной, этого молодца. Кажется, в реакторном корпусе…

Конечно, ничего особенного, и в реакторном люди-человеки. А как-то дико. Даже не в том смысле, что исключительно, или, как у нас любят говорить, «нетипично». Просто несовместимо, кричаще несовместимо: Атомная — и он!

3

Тут я вспомнил моего давнего приятеля Леву. Бодрый юноша с печальными глазами, Лева был фоторепортером нашей газеты «Социалистический Донбасс». И, мотаясь по заданиям редакции, он всегда таскал в кармане полосатый галстук с навечно завязанным толстым узлом.

Лева надевал этот галстук «для стирания граней» на тех, кого фотографировал. И рабочие, не имевшие привычки носить галстуки, покорно подставляли шею. Думали: так надо.

Если посмотреть комплект газеты за пять лет — с сорок пятого по пятидесятый, — то там почти все знатные труженики полей и штреков, мартенов и моря запечатлены в Левином полосатом галстуке.

— Так надо, — печально говорил Лева. — Это зримая черта.

…И, отправляясь в дорогу, я все боюсь, что он и у меня в кармане, этот Левин галстук. Полосатый галстук с навечно завязанным узлом.

4

И еще одно. Мой друг-летчик сообщил мне такую историю.

Недавно в Ленинграде был устроен для командиров авиации семинар по медицине. Целый цикл лекций: одна — в терапевтической клинике, другая — в хирургической, третья — в психиатрической. Профессор-психиатр демонстрировал своих больных. И тут вышел один, серенький. А профессор объяснил:

— Мания величия. Задавайте ему вопросы.

Летчики спросили, как его фамилия. Ожидали услышать: «Наполеон», «Пушкин», «Гагарин». А он ответил: «Я — товарищ Панькин». Спросили о роде занятий. Ответил: «Заведующий Гатчинским трестом столовых». Спросили о семейных делах, о погоде, о тресте. Он отвечал что-то до скукоты обыкновенное. И летчики, уставшие изобретать вопросы, отпустили его, так ничего и не поняв.

— Что же у него такое? — спросили они профессора.

— Мания величия. Типичнейшая. Он на самом деле буфетчик, а возомнил себя заведующим.

— Значит, это у него предел мечтаний! — ужаснулся кто-то из летчиков. И другие летчики от души пожалели беднягу, у которого такая мечта.

ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ

— Были когда-то такие стишки:

Это дело так же ново,

Как фамилия Смирнова.

Может быть, я их несколько перевираю — неважно. Но клянусь честью, я действительно не могу понять, что во мне интересного и что я должен рассказывать. А вещей, которые мне самому непонятны, я взял за правило не делать. Вот так. Если вам угодно — задавайте вопросы.

И Смирнов даже поклонился со старомодной грацией, так не вязавшейся с его синей спецовкой, испачканной смазочными маслами всех марок.

— Извольте, — повторил он тоном графа из пролеткультовской пьесы. — Я вас слушаю.

Но все это было стариковское кокетство. Ему страшно хотелось говорить. Когда потом я пытался вставить хоть словечко, он умоляюще хватал меня за руку и кричал:

— Минуточку!

Удивительно красивый старик. Тут тянет писать банальности: «сереброголовый орел, сивый рыцарь, глаза, молодо сверкающие под кустистыми бровями» и т. д. Ему семьдесят лет. Природа, раздумья и труды имели достаточно времени, чтобы выточить замечательное лицо — четкое и живое.

Николай Алексеевич Смирнов усадил меня на лавку под вопиющим плакатом: «Тов. Баландин! Со слезами просим убрать отвалы!!!» Сел рядом, но тотчас же вскочил и воскликнул:

— Вы спрашиваете: почему я на восьмом десятке не пенсионер? Почему я хожу тут, среди атомов и прочего, а не содействую домоуправлению, не выращиваю гладиолусы и не пишу ехидных писем поэтам? Мол, не является ли, товарищ поэт, ваше стихотворение «Усталая лошадь» клеветой на нашу славную конницу?

Он говорил все это с жестокостью мальчика, не верящего, что сам когда-нибудь будет стариком. С жестокостью здоровяка, считающего, что все болезни — придурь.

— Вы спрашиваете, почему я здесь? (Я ни о чем не спрашивал.) Очень хорошо, я вам отвечу!

Нет, Смирнов не собирается рассказывать свою биографию: длинно и не к чему! Всю жизнь по стройкам. Теперь уже на географическую карту смотрит как на семейную фотокарточку — все знакомо, все свое: и Владивосток — свой, и Пенза — своя, и какой-нибудь Алексин — тоже свой. Поработал, понаставил котлов — сам сбивается со счета. Но для монтажника такая биография — ничего выдающегося. «В границах нормы», как выражаются эскулапы (он, увы, теперь знает, как выражаются эскулапы!).

Свой рассказ он начнет с 1955 года. Он тогда работал в Монголии, в Улан-Баторе. Монтировал котел на промкомбинате. Небольшой, но важный. И еще кое-чему учил местных ребят. Так что его там уважали.

Монголы прекрасные, добрые люди. И у него там жизнь была прекрасная. После работы — на «виллис». Степь, как стол, ровная. Гонишь без дороги со скоростью 120 километров. Ш-ш-ш — только шуршит. Потом озера. Ружьишко подхватил — и бац-бац-бац! Там турпаны — птицы такие. Водоплавающие. Неземной красоты. А ты их бац-бац! Честью клянусь.

Но в конце концов скрутило там Николая Алексеевича. Климат тяжелый. Он похудел на десять кило. С сердцем какая-то гадость началась: застучит-застучит, потом вдруг остановится.

Смирнов вздохнул и сказал почти весело:

— Мы, матросы, мы вспоминаем о боге, когда летим вниз головой с бом-брам-реи. Словом, я испугался — никогда ведь раньше не болел. Я испугался и сразу собрался домой, в Москву. Оформил все, что нужно, купил чемодан (в Монголии очень хорошие изделия из кожи). Купил и сам подумал: не трепыхайся, Коля, кажется, прошло твое время эксплуатировать чемоданы.

Уже билет в кармане, отъезд через два дня. И тут меня приглашает сам посол.

Разговор с послом был такой: надо выручать советскую школу в Улан-Баторе. Там прогорел котел. Местные специалисты чинить не берутся, а скоро холода. Вся надежда на такого гроссмейстера, как уважаемый Николай Алексеевич.

— Да, — ответил Николай Алексеевич, — я уважаемый и все такое прочее, но я по личным обстоятельствам остаться не могу.

— Очень жаль, — сказал посол. — Всего доброго. Счастливого вам пути, Николай Алексеевич.

— Но надо посмотреть котел, — сказал Смирнов.

Словом, он остался, потому что котел «Лешапель» был старый и дрянной. И теперешние мастера могли только смеяться над таким динозавром. А он, Смирнов, мог не только смеяться, он в начале века сплошь с такой рухлядью возился. Например, монтировал электростанцию Стахеева. Был такой фабрикант Стахеев, богатый человек. Так он не доверял городу или просто дурил и завел себе домашнюю электростанцию.

— Перебрал котел по косточке. Сам был и за прораба, и за монтажника, и за грузчика. Вы же сами знаете, как у нас водится: видят, что человек везет, так на него еще наваливают. Но не обращайте внимания, это я от дурного характера говорю. У них в самом деле с людьми было туго.

Работаю себе, худею. На детишек посматриваю без особой сентиментальности: надо ж вам было мерзнуть! Будь на вашем месте взрослые, я бы, ей-богу, плюнул на этот котел «Лешапель» и давно бы уехал.

И тут вдруг письмо из Москвы. От моей Натальи Николаевны. У нас там, в Москве, квартиру обворовали. Начисто. Письмо отчаяннейшее. Потому что у нас действительно было много хороших вещей. Я ведь иногда большие деньги зарабатывал, а живем с Наташей вдвоем.

Только не смейтесь. Для меня, сами понимаете, не бог весть какая трагедия. Ружья, правда, жалко (бельгийское было ружье, пятизарядное, фирмы «Браунинг»). Но для Наташи действительно трагедия, крушение эмирата. Ее тоже можно понять. Ведь она у меня не работала, и детей не было, так что для нее эти вещи имели исключительное значение. Она их с большим вкусом подбирала, очень любила, она прямо расплавилась, когда все разом пропало.

Мне хорошо, я стою на деле; чтоб меня расплавить, нужна по меньшей мере атомная война. А Наташа что…

Очень мне было ее жалко. Представлю себе, как она, бедная, плачет в пустой комнате, и уже ни о чем не могу думать. А тут лежит котел в полуразобранном состоянии, и скоро морозы. Конфликт между любовью и долгом, как у вас говорится. И я уже работал как сумасшедший, очень спешил. И надорвался: получил ко всем своим делам еще паховую грыжу. Последние дни там я уже не работал, только давал указания. Есть ведь люди, которые всю жизнь так. Но я вот попробовал и не позавидовал им. Нет, клянусь честью!

В Москву прибыл на аэроплане. И прямо в институт Склифосовского, под нож. Полежал сколько полагалось и вышел с художественно составленной бумагой, в которой описывались разные медицинские ужасы.

Словом, все ясно. Какой-то небесный бухгалтер с просиженными крыльями уже поставил птичку против фамилии «Смирнов». В книге «Исходящие». Весьма грустно, сами понимаете, молодой человек.

В тресте проявили чуткость. Дали новую работу, легкую. На постройке большой ТЭЦ. И стал я заниматься снабжением. Так сказать, попробовал силы на не свойственной мне работе. Но победы не одержал.

Он засмеялся, показав все тридцать два стальных зуба.

— Вы пасьянсами не развлекаетесь? Есть такой пасьянс «Честный интендант». Очень трудный. Редко выходит. Но это так, просто к слову.

Я на ТЭЦ вот как назывался: помощник начальника по материально-техническому снабжению. Работа была сложная и нервная. Номенклатура большая — и металл, и лес, и смазочные материалы, и ты, господи, знаешь, что еще.

Например, турбинистам срочно понадобилась какая-то аверина мазь. Узнал, что это такое. Это мазь против вшей, она в войну употреблялась Один старик был, Мироненко, моих лет, очень знающий турбинист. Так он эту аверину мазь вместе с олифой, спиртом, суриком и свиным салом употреблял для мастики. Это был его личный способ приготовления мастики.

Хорошие турбинисты фабричной не пользуются — они сами ее готовят. А мастика — это очень важная вещь. Ею смазывают соприкасающиеся части поверхностей разъема. Ну, чтоб вам было понятно, верхней и нижней части цилиндров турбины.

Так вот, аверина мазь. А ее нету. Вши-то давно вывелись.

«Это фантазия, бзик, — сказал турбинистам начальник участка. — Обойдемся».

Но я такие бзики уважаю, я сам их имел, когда был прорабом. Я достал-таки аверину мазь. Через органы здравоохранения. Я бы все доставал, даже самое редкое, даже самое невообразимое. С любовью и охотой! Но ловчить, как положено у снабженцев (напишите «у некоторых», а то редакция не пропустит), ловчить я ни за что не хотел. И из-за этого в значительной мере страдало наше техническое обеспечение.

Начальник участка — прекрасный человек — очень мне сочувствовал, но говорил: «Будьте, Николай Алексеевич, более гибким, в каждой игре есть свои правила».

Правила были противные. Все инстанции, к которым ты обращаешься, заранее предполагают, что ты жулик или ловчила. И делают на это научно установленную поправку. Мне, скажем, нужна тонна электродов. Вещь дефицитная. Я и пишу: «Прошу отпустить электродов одну тонну». Начальство пишет резолюцию: «Отпустить четыреста килограммов». Вот если бы я попросил две с половиной тонны — дали бы тонну. У них там поправочный коэффициент. Можно сказать — официальный. Я кричу: что же вы, люди, делаете? Это же сумасшествие какое-то! Цепная реакция вранья. Смеются: учиться, папаша, никогда не поздно.

Я не наивная барышня и знаю, что на свете бывает. Но я как-то далек был от таких вещей. Я подобную подлость не мог принять. Однако что тут делать? Когда мы сидели без металла и наши монтажники от меня отворачивались, потому что у них горели сроки и заработок горел, я купил в магазине на свои деньги литр водки. И поехал к завбазой. Он мне давно намекал: мол, в вашем распоряжении спирт для технических нужд. А это и есть техническая нужда.

Я спустился к нему в холодный подвал, и меня прямо зазнобило. Я достал из-за пазухи бутылки, завернутые в газету «Советская Россия» (там еще заголовок был «К новым подвигам, молодые патриоты!»), поставил бутылки на стол.

«Ага, — смеется тот. — Очень приятно, значит, у вас и „Столичная“ есть для технических нужд… Сейчас сообразим стаканчики».

«Пейте сами, — говорю, — раз вы такая сволочь. А нам без металла зарез!»

А завбазой обиделся.

«Вот какой у вас подход, товарищ Смирнов. По-хорошему я бы вам все сделал. А так забирайте вашу водку — ничего не будет».

Я забрал — пусть хорошие люди выпьют — и ушел с этой поганой базы. Поздно мне учиться такому.

Звоню ему по делу через неделю. «Он занят, — отвечают. — На партбюро». И я себе вдруг представил, как он там встает и читает людям мораль: выполнение, семилетка, вперед. Очень живо себе представил. И меня прямо перевернуло. Доказать про него ничего не мог, но набить ему морду мне очень хотелось.

Как это получается? Рядом же с ним работают монтажники. Правильные люди. Друзья, товарищи и братья.

Работа пыльная и не денежная. На высоте. Если оттуда полетишь, то — «прощай, друг, вечная тебе память!». Жизнь цыганская — нынче здесь, завтра там. И все по доброй воле, все с открытым сердцем. А рядом существует вот такая мразь. Ведь существует.

Стал я пробивать все, что надо, в более высоких сферах. Там начальники были почему-то очень похожи друг на друга. Видно, какой-то главный начальник снабжения подбирал их по своему образу и подобию. Они были полные, но квадратные, со спокойными такими, властными лицами. Они носили длинные пальто с серыми каракулевыми воротниками и каракулевые ушанки с кожаным верхом. Они мне говорили:

«Не обобщайте. Давайте конкретно, что вам надо».

Потом большие начальники говорили: «Хорошо, я подскажу товарищам», а небольшие: «Хорошо, я дам команду». В общем что мне требовалось — я как-то вырывал.

Но в принципе ничего не менялось. Только мне становилось хуже. Каждую ночь меня будило сердце. Проснусь, пососу валидола и уже до самого утра заснуть не могу. Лежу в темноте и сочиняю речи. Блестящие, надо вам сказать, речи, тонкие, остроумные, разящие наповал. Но, к сожалению, когда приходило время их произносить, получалось гораздо хуже, просто плохо получалось. В кабинетах я терялся перед толстозадым спокойствием и просто кричал разные лозунги. А лучшие свои сарказмы вспоминал потом, уже на обратном пути. Склероз!

Словом, я не победил. И ушел на пенсию. Монтажники прекрасно меня проводили. Подарили палехскую шкатулку «Иван-дурак и царь-девица». И еще серебряный кубок из магазина «Спорттовары», прямо как какому-нибудь многоборцу. И говорили прекрасные теплые речи, которые — простите мою самонадеянность — показались мне в общем искренними. Кажется, в самом деле они мне отвечали взаимностью…

…Часа полтора мы со Смирновым просидели в красном уголке. Потом нас спугнули ребята, притащившие еще два плаката: «Тов. Баландин! Комсомольский штаб предупреждает…» и «Тов. Баландин! Наше терпение лопнуло!» На другой день мы долго гуляли у речки, разговаривали, — вернее, Смирнов рассказывал. Потом я побывал у него в гостях на временной поселковой квартире (пустая комната, на полу гора книг, хороший приемник «ВЭФ» и походная кровать, к стене пришпилена открытка — Ренуар, «Актриса Самари»). Потом мы встречались еще раз двадцать — то на площадке, то в конторе Энергомонтажа, то в столовой. И он каждый раз что-нибудь вспоминал.

Старые монтажники тоже рассказали мне много интересного — как он в 42-м году за два месяца смонтировал котел на Урале, и как он в 29-м году переспорил всемирную фирму «Бабкок-Вилкокс», и сколько героев и лауреатов он выучил. Но, честно говоря, все эти героические факты ничего не могли прибавить к тому, что я уже понял о Смирнове. Пусть опять говорит он.

— Ах, пенсия, пенсия… Какие дубы она валила. Война не могла, самая адовая работа не могла, а пенсия — рраз, и все!

Это легко понять. Что значит мастеру — если он в самом деле мастер — оставить работу? Это то же самое, что аэроплану остановиться в воздухе. Рухнет аэроплан.

(Вы только это не от себя пишите, ссылайтесь на меня. Не сердите пенсионеров.)

Так вот, очутился я на пенсии. Что делать? Я решил не отдаваться на самотек. И пошел к опытному пенсионеру Мише Фадееву. Это мой старый товарищ. Мы с ним вместе лет тридцать работали, и ордена Ленина по одному Указу получили, и в ополчение в сорок первом году в одном взводе ушли.

И я пошел к Мише, чтобы почерпнуть у него передовой опыт в новом для меня деле. Но ничего путного я не узнал. Миша только вздыхал и расспрашивал, что там за щенок работает на его месте. И немножко расстроился, когда я сказал, что щенок ничего, справляется.

А потом Миша долго читал мне стихи собственного сочинения. Поэму «За серп и за молот сражаясь». Там что-то такое рифмуется «отчизна-мать» и «побеждать». Совсем неважные стишки. И это мне было особенно грустно, потому что всегда все, что делал Миша, было наивысшего класса.

Что же было дальше? Пришлось жить по собственной программе. Оказалось — жить можно. Я записался в две библиотеки и еще накупил тысячи на полторы художественной литературы. Мы не из тех пенсионеров, которые ничего, кроме своей сберкнижки, не читают. Купил новый аккордеон (старый тогда украли) и каждый день полтора часа играл по слуху «Турецкий марш» Моцарта. На охоту ездил, пока был сезон. Наташа была очень довольна. А в августе пятьдесят седьмого года Московский всемирный фестиваль молодежи.

Я в фестивальные дни, как мальчишка, бегал по улицам. Общался. С французами познакомился, с итальянскими ребятами из города Чивитавеккья. С чилийцами в одном автобусе проехался, научился петь «Катюшу» по-испански: «Пор ла рибера иба Каталина». Пять часов в давке выстоял, чтобы попасть в Зеленый театр на вечер Африки. И так далее.

Меня с детства тревожило, что ли, что мир такой огромный и разный. Я еще весной восьмого года сбежал с велосипедного завода «Дукс». Чтобы путешествовать. Завербовался через агентство «Гербе» (было такое в Риге) на строительство Панамского канала. Потом брат Андрей — он на Николаевской железной дороге работал — принес мне газетку «Эхо Австралии». Кто-то в вагоне забыл. Ее, эту газетку, издавали на русском языке эмигранты в городе Бризбейне.

Австралия, кенгуру, бумеранги. Я туда — бух — письмо: «Хочу к вам». Ответ пришел довольно скоро. Нежноголубой такой, прозрачный конверт, с водяными знаками. На марке кенгуру. «Г-ну Смирнову Н. А. В собственные руки».

Письмо было короткое: условия жизни здесь очень хорошие, даже не имея специальности, можно зарабатывать столько-то фунтов, но «без самой крайней (три раза подчеркнуто) нужды родину не покидайте. Заклинаю вас, молодой человек. Петр Уткин, секретарь редакции».

Я не испугался. Махнул для начала на Дальний Восток, оттуда ближе. Шестнадцать суток тащился четвертым классом до Владивостока. Потом плавал на «Киеве», был такой пароход добровольного флота. В Нагасаки нарочно отстал. Жил там в бордингхаузе. А дальше Шанхай, Сингапур, мало ли что еще было. Но я отвлекся. Склероз!

Прошел фестиваль — опять книжки, охота, «Турецкий марш» и приятные покупки (Наташа со своим тонким вкусом умела находить в магазинах красивые вещи). А жизни нет. Что-то главное вынуто. Как сказано у Полонского (только по другому поводу):

Но нет любви,

И гаснет жизнь,

И дни текут, как дым.

Соберемся с другими пенсионерами на бульваре, знаете, напротив Камерного театра, и беседуем. Что там сказал премьер Икада редактору газеты «Пуркуа па». А сам думаешь: вот раньше я не знал, кто в Японии премьер, и не догадывался, что есть газета «Пуркуа па». А все-таки я оказывал какое-то влияние на международное положение. А сейчас никакого.

С каждым днем становилось хуже. И я уже, знаете, с грустью отметил, что магазин похоронных принадлежностей на Новослободской торгует с одиннадцати до девятнадцати часов. Без выходных и без перерыва на обед.

И характер у меня стал портиться. Прочитал в журнале «Техника — молодежи» описание самодельной лодки. И сразу настрочил склочное письмо редактору: «Уважаемый тов. редактор, Вам следовало бы более вдумчиво подбирать авторов, ибо дилетантский проект лодки, опубликованный в вашем уважаемом журнале, компрометирует…» — и так далее. Сейчас самому смешно.

Но по-настоящему глубину бездны я измерил, когда пришел к соседу. В карты играть. Собрался свой брат пенсионер. Распечатали колоду. И вот сосед вынимает из ящика синьку и раскладывает ее на столе. А я всю жизнь чертежи в синьках получал. И что-то во мне задрожало, как у водовозного коняги при виде бочки. Но это был вовсе не чертеж. Это соседу в тресте по знакомству напечатали бланк для преферанса. На синьке.

Я вам его опишу. Все как положено: горка, ставка, время, пулька. А во всех четырех углах набор изречений: «Злейшие враги преферанса — жена, скатерть и шум», «Не выигрывай каждый раз — потеряешь партнеров», «Приглашен в темную — береги длинную масть» и «Валет фигура, но дамой бьется».

И меня вдруг охватил ужас. Больший, чем от похоронного бюро. Неужели, Коля, это чертеж твоей дальнейшей жизни? «Валет фигура, но дамой бьется». Бр-р-р!

Но вот однажды вечером, часов в одиннадцать, звонок. Телеграмма. У меня сердце оборвалось. Что-то, думаю, с братом. Других вестей быть не могло. Но читаю: «Просим зайти трест».

Всю ночь я уговаривал себя, что ерунда, какое-нибудь чествование ветеранов или просто кампания по выявлению чуткости. К девяти прибежал в трест. Секретарша новая, спрашивает: «По какому вопросу?» Не знаю.

Оказалось, меня на работу сватают. Надо принять склад оборудования на атомной электростанции. Номенклатура там несколько тысяч названий — сам черт ногу сломит. Нужен старый монтажный волк. Вот так. Некому, говорят, кроме вас. Это, конечно, самая беспардонная лесть, но я на нее поддался. Даже с радостью. «Да, да, да, — кричу, — согласен!»

Но вижу — главный инженер как-то мнется. Уж не знаю, говорит, как к этому подступиться, к материальной стороне вопроса. У вас пенсия какая? Девяносто пять рублей? Вздохнул. Вот, говорит, а оклад там сто десять да еще вычеты. Так что, выходит, вам фактически придется работать за пять или шесть рублей в месяц. За одну бутылку коньяка «КВ». Но учтите, говорит, вы ведь первым будете в таком деле. Христофором Колумбом! Атомная же станция!

Я согласился. Вы только правильно поймите: это не из какого-нибудь там бескорыстия или высоких чувств. Просто я очень хотел.

После разговора с моей Натальей Николаевной (не стоит вдаваться в подробности!) я уехал на место. Действительно, работа любительская! Оборудование на десятки миллионов, тысячи и тысячи прекрасных вещей, от приборчика весом в двести граммов до корпуса реактора весом в двести тонн. Штат у меня десять человек: восемь такелажников — просто львы ребята — и две дульцинеи — уборщица и техник.

Техник — Черняшкина Лида. Честью клянусь, это великая девушка. С кругозором, с великолепной памятью. И я с грустью вижу, что в тресте просто перестраховались, что она лучше меня ориентируется. Я, конечно, до сих пор себя обманываю, утешаю: мол, ничего, превзойду с течением времени. Но в мои годы невесело думать о течении времени…

Его насмешливое лицо стало вдруг печальным и беззащитным.

— Лучше не будем об этом… Ну вот, хожу я по площадке, по реакторному залу, по складу — разглядываю разные марсианские орудия. И думаю: что будет, то будет, а все-таки хорошо, что я сподобился под занавес жизни такую работу получить.

Ведь какая ситуация! Вы прочувствуйте! Человек из прошлого века, появившийся на свет, когда еще аэропланов не было, и кино не было, и чугунка была чудом техники, — и вот работает по атомному делу.

И тут испортили, сволочи, песню. Прибегает ко мне Черняшкина. Эта великая девушка. И говорит: «Я докопалась, я разобралась, на барабанах цифры фальшивые». А у нас были такие большущие барабаны с алюминиевым проводом АС. Люди помнят, что их прибыло семь, а стоят только шесть. И чтоб не замечена была пропажа, указатели веса на барабанах переправлены (провод только по весу учитывается).

Значит, полтонны драгоценного провода утекло. Но я даже не потому так расстроился. Я три недели раскапывал бумаги, потом поехал в прокуратуру и сказал:

«Найдите этого негодяя, который на атомной, на передовой позиции, такую подлость сделал!»

И следователь, отличный и дельный молодой человек, сразу все понял.

«Дело ясное, — говорит. — Кто-то из ваших коллег загнал этот дефицитный провод колхозным деятелям. Они, знаете, фондов не получают и вынуждены ловчить».

Я три раза к следователю ездил. Нажимал. Считал: не имею морального права снова не победить, как тогда на ТЭЦ. Через месяц пришел ко мне некий Семенов. Пьянее вина. И печальный.

«Вот, говорит, не поймали, не доказали, что продано. Просто буду платить за недостачу, как материально-ответственное лицо. Но я за другим пришел. Я хочу понять: почему люди такие волки? Вот вы старый человек, вам бороться за существование уже нет необходимости. Почему же вы меня закопать хотели? Почему вам спать не дает, что другой человек старается жить получше? Тем более у меня дети».

Так вот, я говорю этому жулику Семенову: «Нет, я не хочу тебя закопать. Но ты мне враг. И себе враг. Еще больший». А у меня к нему не злоба, а жалость какая-то. Вот прожил человек полжизни, почти уже сорок лет, — и ничего не понял. Что значит жить получше? Что значит счастье и несчастье? Не попался — счастье, попался — несчастье. И ничего душе, ничего людям. Он же не человек, хоть у него и дети есть.

Я, откровенно говоря, больно переживаю, что у нас с Наташей нет детей. И много думаю об этом. Но иногда мне кажется: вот было в моей жизни что-то такое, что приравнивается к рождению ребенка. Такое у меня ощущение…

…Все это понемногу, в разное время, рассказал мне Смирнов. Простите, что я свел все воедино.

Последняя наша встреча была совсем короткой. Он сказал:

— Вот я сейчас читаю Франса…

Но тут прибежала мордастенькая рыжая дивчина в застиранной кофте и сатиновых шароварах. Она взяла Николая Алексеевича за руку и увела. А мне крикнула:

— Извините! Мы, правда, очень спешим.

Наверно, это была великая девушка Черняшкина.

1963

ЧУДНЫЙ ПРОДАВЕЦ КЛУБНИКИ

Мы ждали загородного автобуса. Он ходил редко, раз в сорок минут. Но другого способа добраться в Дальние Дворики не было. В этих самых Дальних Двориках работало много народу — там были фабрика пищевых концентратов, автобаза, общежитие ГРЭС и счетно-вычислительный центр какого-то института.

Против обыкновения, ожидающие не толпились под безобразным бетонным навесом. Все перекочевали на другую сторону шоссе и выстроились в очередь к зеленому ларьку «Овощи — фрукты».

Там торговали клубникой. Продавал ее тщедушный парень лет двадцати. Поместительный белый халат висел на нем, как на вешалке. Лицо было сделано как-то не по правилам — оно резко сужалось книзу и заканчивалось совершенно квадратным подбородком. И вел он себя странно…

Толстуха в плюшевом жакете, видно привыкшая обращаться с сильными мира сего, искательно заглядывала ему в глаза.

— Будьте так любезны, пожалуйста, дайте мне получше. Это для мальчика.

— Понимаю вас…

Продавец достал откуда-то из недр ларька новую плетенку, осторожно вывернул в лоток ее содержимое, долго выбирал по ягодке и даже зачем-то разглядывал каждую на свет.

— Нечего выбирать! — заволновалась очередь. — Клади подряд! Если все будут выбирать…

— У человека мальчик, — важно сказал продавец.

Собственно, почти у всех были мальчики. Ну, или девочки. Но очередь почему-то вдруг успокоилась.

— Пожалуйста, — сказал продавец дядьке с пилой, завернутой в тряпку. — Выбирайте и вы.

— Да ничего, — застеснялся дядька. — На ваш личный вкус.

Следующего продавец спросил:

— Вам далеко везти? Тут, понимаете, вот какая штука. На правом лотке ягода покрепче, на левом послаще…

И совершенно разнежившийся покупатель раскрыл свой профессорский портфель и сказал:

— Эх, рискнем на левую…

— Риск — благородное дело, — тонко улыбнулся продавец.

Очередь с готовностью рассмеялась.

Подошла какая-то взмокшая старуха с двумя мешками, перекинутыми через плечо. Вид у нее был злобный и несчастный.

— Сто пятьдесят граммов, — распорядилась она. — И положи мне вот ту клубничку. Вон ту, большую, красную.

Продавец продолжал накладывать ягоды из другого угла.

— Я же просила. Вон ту! — склочно сказала старуха.

— Понимаю вас, — врастяжку сказал продавец. — Я просто хочу ее положить сверху. Чтоб она не смялась.

Когда пробил час битвы, пришел автобус, — никакой битвы не произошло. Мы входили в машину, как благонравные ученики в воскресную школу, и кто-то кому-то настойчиво уступал место.

— Ах, какой молодец! — сказал один старик, когда автобус тронулся. — Я только жалею, что мы не написали ему благодарность.

— И лучше бы в газету! — воскликнул человек с профессорским портфелем. — Знаете, есть такой раздел: «О людях хороших».

Его мрачный сосед, читавший английскую книгу по астрономии, согласился, что это имело бы определенное воспитательное значение.

— А вы заметили? Вы заметили? — в восторге повторяла толстуха. — У него на другой чашке весов, на той, где гири, лежал пустой пакет! Чтоб нашего ни грамма не пропало! Представляете! Пакет лежал!

А дядька с пилой сказал, что это не так просто. Не может быть, чтоб это был простой продавец. Возможно даже, это был корреспондент, переодетый продавцом. Сейчас у корреспондентов пошла такая мода — то за шофера такси садиться, то за приемщицу ателье. Чтоб, значит, лучше познать всю глубину жизни.

Но никому не хотелось расставаться со светлым образом, и на дядьку зашикали. Нет! Нет! Конечно, это продавец!

А может, он новатор, зачинатель какого-нибудь движения? Или, может быть, он новенький и еще не понимает… Нет, просто вот такой попался! Удивительный!

И мы продолжали славить того парня с клубникой.

— Парень — правильно — хороший, — вдруг сказал молодой розовый майор, стоявший у дверей. — Но как, в сущности, ужасен наш разговор!

Все обернулись.

— И почему, спрашивается, мы так на него смотрим? Прямо чудо! — Майор свирепел от непонятной нам обиды. — Телевизорам не удивляемся! Кибернетике не удивляемся! А тут: не может быть! К чему мы, черт подери, привыкли!

Автобус тряхнуло.

— Как вы думаете, пойдет дождь? — спросил человек с портфелем.

1962

ДИМА

Судя по очеркам, которые печатаются в газетах, большинство населения Советского Союза работает на Братской ГЭС.

На самом деле большинство населения работает на менее знаменитых предприятиях, а некоторые — даже в артелях и разных мастерских.

Дима, например, работал в мастерской, весь штат которой состоял из него самого. Зато называлась она длинно:

«Ремонт электробритв „Харьков“, „Нева“, „Киев“, треста „Бытремонт“».

Самый большой завод в городе, всемирно прославленный турбинный, назывался в семь раз короче. Просто «Энергомаш». Но это к делу не относится. Дима не собирался тягаться с «Энергомашем».

То есть нельзя сказать, что совсем не собирался. Немножко собирался…

Окончив курс в учкомбинате, Дима сразу получил назначение сюда. И хотя он в свое время придумал для себя более блистательное рабочее место — атомное или электронное, — ему вдруг понравилось. Все-таки в этой длинной, перегороженной надвое комнате, выходившей на грохочущую улицу, пахло делом.

На столе в прекрасном беспорядке лежали инструменты (или, как говорят бывалые люди, «лежал инструмент»). Разные кусачки, кисточки, плоскогубцы, ручные паяльники, пинцеты, ножички, отверточки. Новенькие инструменты волновали Диму своим сабельным блеском, старые — своими боевыми рубцами, ожогами и потертостями.

Посредине, словно бы стол был хирургическим, беспомощно лежала разъятая на половинки электробритва. И Дима глянул орлиным взором и, заметив в ее нутре подпалину, сказал: «Катушка испеклась». Можно было сказать просто «сгорела». Но «испеклась» было шикарнее и профессиональнее.

У нового (оно же было и первым) рабочего места Димы были даже свои преимущества. Здесь он будет беспрерывно общаться с интереснейшими людьми. Ведь бритвы нужны всем — и академикам, и героям, и мореплавателям, и плотникам. И вот он будет сидеть за деревянным барьером, скользить по бритве чуткими пальцами и слушать содержательные разговоры посетителей, время от времени роняя свои замечания, полные тонкости и понимания. И однажды сюда войдет стройная девушка с умным взглядом из-под пушистых ресниц…

Хотя, собственно, для чего стройной девушке входить в мастерскую, где чинят электробритвы? Может быть, зря он пошел сюда, а не в цех бытовых приборов? Но нет, девушка войдет сюда, чтобы сдать в починку электробритву брата.

Она сначала не хотела сюда идти. Она думала, здесь сидит какой-нибудь замшелый, небритый дядька, который козыряет в носу и говорит «елехтричество» или там «туды их в качель». И вдруг ее там встречает юноша с открытым интеллигентным лицом, в синей, щегольски простроченной спецовке. Он с достоинством здоровается, откладывает книгу, которую читал, и берет в руки бритву. И она, чтобы завязать разговор, спросит: «Что вы читаете?» А он ответит… Ну, предположим: «„Персидские письма“ Монтескье». И она, покраснев, скажет: «Я пока еще не читала». А потом… потом все пойдет прекрасно.

Но в первые дни Дима почему-то стеснялся разговаривать с посетителями. Это делал за него Паша, тощий парень с золотым зубом. Его временно оставили Диминым напарником, чтобы «ввести нового товарища в курс дела».

А потом Паша уйдет в какую-то другую мастерскую, потому что здесь, по его словам, «недостаточное поле деятельности».

— Но и здесь ничего, — сказал он новичку. — Если ты не лопух, будешь иметь восемьдесят, а то и все девяносто. Лично я даже сто снимал.

Диме не очень понравилось, что он поставил ему пределом девяносто, когда сам зарабатывал сто. Откуда известно, что он будет работать хуже?!

Но, конечно, и девяносто — это огромные деньги. Вот маме за сорок рублей приходится убирать контору и еще носить пакеты на почту, так как курьера уволили в порядке сокращения административного аппарата (кстати, непонятно: почему курьер — административный аппарат?).

Мама работает всю жизнь и вырастила его и Катьку… А тут человеку еще нет восемнадцати — и сразу девяносто рублей!

Может быть, если бы не так нужны были деньги, он подал бы после десятого класса в институт. И, может быть, даже не срезался бы. Витька Команов, например, прошел, а он всегда сдувал сочинения у Димы.

Но учкомбинат уже через восемь месяцев давал профессию…

На третий день работы Диме досталась сложная операция — самая сложная из возможных: смена статора и якоря. У него дрожали руки, и он все время просил: «Паш, ты только не смотри на меня». И когда через полтора часа бритва заговорила, Паша дружески хлопнул его по плечу и сказал: «Орел, парень, гвоздь!» Все-таки он чуткий, этот Паша.

А как он умел обращаться с посетителями! Он уверенно и ловко брал в руки бритву, небрежно совал вилку в штепсель и, послушав урчание мотора, говорил: «Сменить блок прерывателя… так… отремонтировать кулису… смазать. Сейчас посмотрим, на сколько мы разоримся!» И брал замызганный прейскурант. «Так… так… разоримся на один рубль тринадцать копеек».

— Очень важно, — сказал он потом Диме, — чтобы было тринадцать копеек или двадцать семь. Это всегда убедительнее, чем десять или двадцать копеек. Мол, все подсчитано, как в аптеке, нам вашего не надо. Убедительно!

— А для чего нам их надо убеждать? — удивился Дима.

Паша засмеялся.

Потом стало ясно, для чего.

— Пожалуйста, посмотри, — испуганно сказал Дима. — Тут какая-то чертовщина. Мне кажется, что якорь в порядке…

— Конечно, в порядке, — лениво отозвался Паша.

— Но здесь записано: «Сменить якорь». Ты же сам записал.

Паша посмотрел на Диму с сожалением.

— Лопух! Ты с чего получаешь? С выработки! Так соображай!

— Но это бесчестно!

— Господи, — снисходительно сказал тот, — что они, каждый день бритвы чинят, что ли? Тем более и государству польза. Деньги ж государству идут. Нам только процент.

Весь день Дима кипел. Вот из-за таких типов падает тень на всех честных тружеников. Надо встать и прямо сказать ему: «Вор!» Нет, иначе… Надо сказать: «Как ты можешь мошенничать, когда ребята едут на целину, строят Братскую ГЭС!» Нет, и так нельзя, тем более что тот может спросить: «А ты почему не на целине?» И придется объяснять про маму, про сестренку и про деньги… Он просто скажет ему: «Паша, в тебе есть много хорошего, зачем ты роняешь свою рабочую честь?» И тот понурится и ответит: «Да, я много думал об этом, так уж сложилось». Может быть, ему тоже очень нужны деньги, и он не понимает, какую подлость делает… Нет, кажется, понимает…

— Давай, давай, мальчик, узнавай, откуда дети берутся, — говорил Паша и страшно веселился…

А когда пришел какой-то толстяк с подбритыми бровями, Паша подмигнул Диме и объявил:

— Дело серьезное. В вашей бритве сломан карданный вал. Это будет стоить… — он для виду заглянул в прейскурант, — три рубля пятьдесят шесть копеек.

Карданный вал — это, кажется, вообще деталь автомобиля. Дима решительно поднялся из-за стола.

— Мастер шутит, — сказал он мрачно. — Платите тридцать копеек за профилактику.

— Может, еще донесешь? — добродушно спросил Паша, когда толстяк ушел.

— Нет, — петушиным голосом закричал Дима, — я разобью твою нахальную рожу!

И Паша опять засмеялся:

— Ну ладно, ладно.

И в тот же вечер заявил директору, что новый товарищ оказался прекрасным специалистом и вполне может работать один.

Во вторник Дима пришел на работу с ощущением полной победы. Зло отступило, он самостоятелен и полон сил.

Сорвал пломбу, отпер дверь собственным ключом и сказал прямо из учебника истории: «Вставайте, граф Анри Сен-Симон, вас ждут великие дела».

Дела были не особенно великие: три «Харькова» и четыре «Невы». Но ничего, ему нравится. И мама тоже сказала, что работа хорошая, «с приятностью для людей».

Конечно! Он теперь почти по-родственному смотрит на всех небритых, как на своих возможных посетителей. Ясно же, «работа с приятностью для людей»! А то в учкомбинате говорили: «обслуживать население», «обслуживание населения». И это самое отвлеченное население представлялось там численно превосходящим вражеским войском, которое нужно встречать всегда во всеоружии и козням которого надо давать отпор.

А тут приходили люди, и все симпатичные. Правда, они не обращали на Диму ни малейшего внимания. Но так было даже лучше, потому что он очень смущался. Один, правда, спросил с опаской:

— Новенький, что ли?

И Дима, просто чтоб человек не тревожился, сказал:

— Нет, не новенький, работаю уже длительное время.

Все шло почти великолепно. (Одна бритва, правда, не починялась.) И шестнадцатого числа, в обеденный перерыв, ему выдали зарплату за полмесяца. Тридцать восемь рублей 76 копеек. В самом деле, это было убедительно. Диме особенно нравились эти 76 копеек.

Катьке он купил огромный картонный ящик, набитый стекляшками и порошками, — «Юный химик»: она уже два года канючила, чтоб мама ей купила этого самого «химика». Но он стоил пятерку, и маму это останавливало. А Диму не остановило.

Маме купил за двадцать два рубля китайскую кофточку «Дружба» и одеколон «Кармен», названный так в честь оперы.

Себе он не купил ничего. Ему был нужен мотоцикл «Панония». Но эта штука стоила четыреста пятьдесят рублей. Так что ясно…

Оставались еще пятерка и трешка. Но на углу улицы Красных текстильщиков на него налетел Витька Команов.

— А, — сказал он, — студпривет рабочему классу!

И что-то дернуло Диму сказать, что он вот получил огромную зарплату и томится желанием дербалызнуть по этому случаю.

— Это можно, — сказал Витька, — а то моя стипешка уже фьюить. — И добавил важно: — Так у нас называется стипендия.

Дима хотел повести его в «Каму». Но тот сказал, что «Кама» забегаловка, куда уважающий себя человек и ногой не ступит. И если уж идти, то в «Националь». Пожалуйста, еще лучше. Это здорово, что Дима может угостить бедного студента в «Национале».

Очень долго никто не обращал на них внимания. Хотя Витька дважды поздоровался с самым главным официантом.

— Иван Данилыч, «мэтр», — сказал он. И объяснил — Ты не понимаешь: чем разрядней ресторан, тем больше полагается ждать!

Потом им все же подали триста граммов водки и салат. Дима сразу захмелел, и ему стало весело.

— Представляешь, Комашка, — кричал он, — приносят мне незнакомую бритву. Смотрю, написано: «Днипро». Открываю — и ни бум-бум. Какая-то новая. И ни схемы, ни инструкции.

— Ну-ну, — сказал Витька и пустил красивый клуб дыма.

Сперва все было плохо. Он вместо двух винтов снял все четыре. И катушку закрепил не той стороной — она на одно напряжение не работала. Но потом разобрался, и порядок был железный. Но как он волновался, можно себе представить!

— Да, — сказал Витька и усмехнулся. — Помнишь, это, кажется, у Ильфа, человек, который переворачивает ноты пианисту, всю жизнь волнуется…

Ага, значит, Дима переворачивает ноты, а Витька пианист, потому что учится в каком-то инженерно-механическом…

«У нас все работы равны, — благородно думал Дима. — Не важно, где работаешь, важно, как работаешь» (хотя, честно говоря, в официанты он бы не пошел, — ишь как гнется вот тот, прилизанный).

Принесли второе — золотистую котлетку по-киевски с торчащей, как зенитка, костью и шипящий кусок мяса.

— Дайте сразу счет, — сказал Дима. — Мы очень спешим.

Конечно, он не бросил бифштекс из-за глупых сравнений Витьки. Но ел как-то без удовольствия. Хотя это был его первый бифштекс. Прилизанный официант долго считал, воздевая к потолку глаза, потом написал что-то в маленьком блокноте и с треском оторвал листок:

— С вас четыре семьдесят восемь.

Опять убедительно: 78! Дима дал ему пятерку. Официант потоптался у стола, потом достал кошелечек, долго рылся в нем и швырнул на стол три монетки, презрительно сказав:

— Копейка за вами.

— Что вы, — покраснел Дима. — Не надо сдачи!

Неуловимым движением официант слизнул монетки и исчез.

— Не обижайся, старик, — сказал Витька. — Ты ж знаешь. Я для красного словца продам мать-отца.

«Ладно, иди, иди, продавай мать-отца», — подумал Дима.

Но ему стало легче: конечно, настоящий человек не сказал бы насчет пианиста.

Дома тоже все получилось не так, как он ждал. Дима выложил подарки и произнес перед мамой и Катькой речь:

— Теперь, дорогие женщины, мы увидим небо в алмазах.

Катька убежала к соседям хвастаться своим «Юным химиком», а мама заплакала и сказала:

— Димчик, я прошу тебя, больше никогда не пей.

Вечером Дима выпиливал ящичек для «Книги жалоб».

Он хотел, чтоб она висела на видном месте, доступная всем. Но, разумеется, он рассчитывал на вторую строчку ее заголовка: «…и предложений».

В вечерней газете сообщалось о предстоящем приезде в город Германа Титова, и эта заметка многое обещала. Вполне вероятно, что у героя космоса вдруг сломается электробритва и он придет в мастерскую. Они с Титовым перекинутся несколькими словами и поймут друг друга.

Дима одного только боялся: а вдруг в недавнем своем американском путешествии герой купил себе заграничную бритву, — например, «Филлипс». И тогда Дима не сможет починить и опозорится. Но нет, он надеялся, что космонавт-2, как патриот, бреется отечественной бритвой. Скажем, «Невой», как известно, не уступающей лучшим зарубежным образцам.

Он даже придумал для Германа Титова запись в свою «Жалобную книгу»: «Благодарю отличного мастера Вадима Воронкова, который…», или еще лучше: «Такие люди, как Вадим Воронков, помогли мне взлететь в космос!» Вот так отлично, на этом варианте, пожалуй, и остановимся.

Но отечественная бритва Германа Титова действительно не уступала лучшим зарубежным образцам: она не сломалась. В «Книге жалоб» появились записи совсем другого свойства: «Возмущен качеством ремонта, на третий день отказала фреза». Как будто фрезу делал Дима, а не завод! И еще одно: «Обращаю внимание дирекции на безобразие с переключателем…» Тут уже была его вина.

В конце недели убитый Дима честно отнес «Книгу» в контору. Он ждал заслуженной кары. Но директор бегло посмотрел записи и сказал:

— Народ больно грамотный стал. — Потом добавил: — Главное, остерегайся пенсионеров.

Наконец настал и Димин день. После выходного, во вторник, когда по обыкновению накопилась уйма работы, в мастерскую пришел пожилой дядя в полотняном костюме. Это был талантливый человек. Потому что не каждому удалось бы так основательно искалечить бритву, как сумел этот. Но Дима обещал все сделать к субботе.

— А «в присутствии» нельзя? — взмолился талантливый человек.

Дело в том, что он приехал из Дальне-Двориковского района всего на один день. И бритва ему очень нужна, так как лезвий для безопасной в продаже нет, а он должен ходить на уроки бритым.

Собственно, сжег он эту машинку потому, что он словесник — учитель русского языка и литературы — и с детства боится всякой техники. Можно сказать, что он технический кретин: даже перегоревшие пробки починяет жена.

— А что, очень серьезные разрушения? — спросил учитель и искательно посмотрел на мастера, как смотрела когда-то мама на доктора, когда Дима болел азиатским гриппом.

Словом, Дима починил ему бритву «в присутствии». И даже задержался на двадцать минут в мастерской.

Учитель все это время рассказывал ему разные чудные истории. В частности, про то, как искали «Дневник» Пушкина, главную часть которого так и не нашли…

Перед тем, как уйти, учитель сделал запись в «Книгу»: «Считаю своим приятным долгом поблагодарить прекрасного мастера, душевного человека В. Д. Воронкова. Если бы каждый наш работник на своем месте проявлял такое умение и сердечность…»

Более лестной записи и сам Дима для себя бы не сочинил.

«Все-таки мы все старые сентиментальные черти и безнадежные романтики», — подумал Дима.

(Мы все, — он сказал вместо «я», потому что ненавидел нескромность.) И тут ему пришло в голову, что электробритва «Харьков» похожа на атомную подводную лодку — белоснежную, с никелированной рубкой. Вот так, дорогие товарищи, вот так! Мы безнадежные романтики!

Кто-то там сказал, что признание нужно таланту, как виолончелисту канифоль. И Дима заиграл вовсю. Он, под стенания мамы, утащил из дома картину «Девятый вал» и повесил ее в мастерской. Обошел всех соседей, собирая старые журналы. Набрал кипу «Огоньков», «Крокодилов», «Работниц». А отставной полковник госбезопасности, ныне дачевладелец, Черножук подарил ему комплект журналов «Пчеловодство» за пятьдесят седьмой год.

Впрочем, посетители, дожидавшиеся ремонта «в присутствии», принимали все это как должное, как какой-нибудь инвентарь. А один дядька даже спросил:

— Что за идиот выписал сюда «Пчеловодство»?

Но все это ерунда, Дима даже смеялся.

Как раз в это время он познакомился с Тасей. Это была широкоплечая суровая девушка, ходившая в самую июльскую жарынь в синем шевиотовом костюме.

— И не жарко? — сочувственно спросил Дима.

Но она только гордо посмотрела на него.

«Неприступная», — подумал он и почему-то вспомнил Блока: «Всегда без спутников, одна…»

Ничего таинственного в широкоплечей девушке не было. Но ситуация отчасти напоминала «Незнакомку». Только это происходило не в ресторане, а в столовой самообслуживания, без всяких там «пьяных с глазами кроликов».

Когда очередь придвинулась к витринам, огороженным мощными стадионными перилами, Дима принес два подноса — себе и ей. (Подносы почему-то хранились в противоположном конце зала.)

— Благодарю, — сказала она удивленно. — Редко встретишь воспитанного мужчину.

Этим она окончательно покорила нашего героя, поскольку никто никогда еще не называл его мужчиной. Все — «мальчик», «парень», «юноша», «хлопец».

Когда они познакомились поближе, она велела звать себя Таисией и отказалась звать Диму Димой: Вадим — другое дело.

«Она серьезная девушка», — подумал он. Дружба с ней многое ему даст и поможет избавиться от этого щенячьего легкомыслия.

Он боялся, что она не скоро разрешит себя поцеловать. Но все получилось замечательно. Уже на второй вечер он взял ее руку, и она не отняла. А когда прощались, он смело поцеловал ее, и она ответила.

— Какие у тебя губы мягкие, — сказала Таисия. Из чего он с горечью заключил, что ей уже случалось целоваться. И потом, хорошо ли, что у мужчины мягкие губы? Может быть, ему полагается иметь твердые?

Но скоро все пошло так, что Дима уже не задавался подобными мелкими вопросами и даже зауважал себя.

И на работе тоже возникло ощущение совершеннейшего могущества. Он теперь брал в руки бритву и, послушав минутку, ставил диагноз. Прямо по звуку. Вот «Нева» поет тише и глуше, чем всегда, — ясно, витковое замыкание. А вот «Харьков» то взвоет, то замолкнет, — тоже ясно: надо поджать шнур.

И посетители (слово «клиенты» Диме не нравилось) попадались интересные. Один — техник приехал из Якутии и рассказывал, как ищут алмазы. Другой — непонятно кто — объяснял, как строят в Ашхабаде, где землетрясения. Есть, оказывается, идея строить круглые дома, они устойчивее.

Но случилась одна неприятная сцена. Диму прямо знобит, когда он вспоминает. Пришли вместе трое ребят с «Невой», судя по всему — энергомашевские. Ну сидят, ждут, разговаривают, как какой-то Еремин запорол большой вал и почему-то под угрозой заказ Кубы. Говорят, что турбина пойдет в Сьерра-Маэстра. Интересно, на какой завод?

— В Сьерра-Маэстра нет заводов. Это горный район, — сказал Дима.

А они посмотрели на него удивленно, как будто заговорил стол или железный шкаф. И не удостоили ответом. Можно подумать, что это только их Куба, а не его Куба. Он, в конце концов, такой же рабочий! Или они считают, что не такой?

И с Таисией у него было столкновение на эту тему. Она у себя в цехе комсорг и потому считает необходимым и его воспитывать.

— Ты стоишь на обочине, когда вся молодежь в большом походе, — сказала она однажды.

И Дима, при всем своем благоговении к ней, заподозрил, что Тася где-то вычитала эти красивые слова.

Но дело не в этом. Почему он стоит на обочине? Он не стоит, он работает и приносит пользу. Он не может утверждать, что это его призвание, но ему нравится.

— Ты не крути! — строго сказала Таисия. — Не может быть такого призвания — чинить бритвы или там кастрюли. Я читаю материалы и знаю.

Во-первых, бритвы не кастрюли. Это маленькие электрические машины. Во-вторых, почему не может быть?

Вечером Дима спросил об этом соседа — однорукого прокурора Савицкого, у которого пять орденов.

— Ну, — нажимал Дима, — а может быть у человека призвание печь вкусные булочки?

— Конечно, — сказал прокурор и вдруг сладко зажмурился. — Какие рогалики пекли у нас в Каменец-Подольске после войны. Таких теперь уже нет…

— Вот видите.

И Савицкий торжественно сказал, что лично считает всякое призвание достойным. Он еще в войну спорил на эту тему с командиром дивизии, подполковником Приходько. Так вышло, что всех кашеваров забрали в строй, а на их место поставили каких-то выздоравливающих, которые ни черта не умели. И большое было недовольство.

— Я считаю, — сказал Савицкий, — лучше пусть триста человек сидят в окопах и думают о победе, чем триста один сидят в окопе и думают о каше с маслом.

— Но победят все-таки те триста, — мрачно ответил Дима. — А триста первый будет ни при чем.

Словом, у Димы основательно испортилось настроение. И разные мелкие неприятности, которые случались и в первые недели, он теперь принимал как катастрофы. Некий старый олух написал каллиграфическим почерком жалобу на три страницы, будто после ремонта «Киев» стал хуже брить и даже «выдирать отдельные волоски». Но Дима же не ремонтировал его бритву! Он только смазал ее! Смазал! От этого хуже не бывает, черт побери!

Какой-то парень, когда Дима починил ему бритву, похлопал рукой по барьеру и сказал:

— Что же ты, малый, тут в хитрой артели отираешься? С такой ряшкой надо камень дробить.

И Дима страшно расстроился, хотя парень сам вряд ли был герой социалистического труда.

Потом пришел один, с немецким портфелем на «молниях».

— Ты почини мне быстренько, — говорит.

Многие так говорили — и ничего. Но этот, с «молниями», был еще слишком молод, чтобы обращаться к Диме по-отечески на «ты». И уже не настолько молод, чтобы держаться с ним как со сверстником.

— Ладно, — сказал Дима. — Я починю тебе завтра.

Тот взвился:

— Я с вами свиней не пас!

— И я, — прочувствованно сказал Дима. — И я с вами не пас свиней и не стал бы с вами пасти.

В результате — запись в книге: «Возмущен грубостью и развязной наглостью вашего работника Воронкова, который дошел до того, что позволил себе…»

Этот гад считал себя выше Димы только потому, что тот его обслуживает! И разве он один!

Дима вдруг вспомнил, как робкая мама сказала инженерше Пановой: «Анна Семенна, сорок лет, как лакеев нет!» (Мама частным образом стирала инженерше белье, и та все придиралась.) Да, а Панова называла маму «Полей», хотя была вдвое моложе. А Витька Команов говорил старичку таксисту: «Эй, шеф, давай на вокзал». Как это может быть такое!

Обиды накапливались. Пришел губастый дядька.

Дима посмотрел его бритву и решил:

— Надо менять катушку.

— Ты мне баки не заливай, — сказал дядька. — Я сам электрик, катушка хорошая. Жулье!

Дима откинул барьер:

— А ну, идите сюда! Вот сюда, к столу!

Дрожащими руками снял катушку и по очереди приткнул к ее полям панели тестера. Стрелки на шкале прибора не шелохнулись: катушка была мертва.

— Теперь извинитесь!

— Чего это я стану извиняться?

— Тогда забирайте вашу бритву. Починять не буду.

Санька хотел пристрелить губастого из рогатки. Но Дима не дал. Санька был друг. Он когда-то давно забежал в мастерскую попросить «каких-нибудь электрических штучек». И прижился. Дима прятал для него треснувшие пластмассовые корпуса и сгоревшие катушки. А Санька мог часами стоять у Димы за спиной и, почтительно дыша ему в затылок, наблюдать за работой. Было утешительно, что есть человек, который уважает Диму больше всех на свете. Но было и горько, что этому единственному человеку всего двенадцать лет и он ничего еще не смыслит…

Как-то вечером, перед самым закрытием, в мастерскую зашел знаменитый писатель. Дима сразу узнал его. Этот большущий лоб, эти брови, как беличьи хвосты, этот длинный, чуть свернутый набок нос. Конечно, это он.

Вот наконец Димин час. Он все расскажет писателю, и тот все поймет. В его книгах не зря описаны красивые и добрые люди. Например, мальчик, который бежит за двадцать километров, чтобы сообщить путевому обходчику, что у него родился внук. Или та женщина, которая приютила инвалида, обиженного женой.

Но знаменитый писатель, отдав бритву, присел на краешек стула и погрузился в книгу. Он читал, мурлыкая от удовольствия, притопывая ногой, словно бы в такт одному ему слышной музыке.

И Дима просто не смел его отвлечь. Наконец решился, кашлянул.

— Что, уже готово? — спросил писатель.

— Нет еще. Я вот хотел о чем поговорить, — сказал Дима и ужаснулся своему косноязычию. — Как все-таки люди смотрят на нас… на тех, кто работает по обслуживанию. Как на каких-то слуг…

Писатель с тоской посмотрел на недочитанную книгу и мягко сказал:

— Конечно, вы неправы. Каждый, кто хорошо делает свое дело, уважаем — будь он парикмахер или атомщик. Не важно, какую работу он делает, важно — как!

И, рассеянно обласкав Диму синими своими глазами, писатель вновь углубился в книгу и замурлыкал.

Э, Дима уже тысячу раз слышал эти слова, эти самые…

Звонко упала отвертка, писатель вздрогнул, но головы не поднял.

— Все готово, — сказал наконец Дима. — Пожалуйста, семьдесят копеек…

Писатель вручил ему новенький рубль, сказал: «Вот спасибо, дружище» — и направился к выходу.

— Сдача, — сказал Дима.

Писатель махнул рукой, — дескать, какие пустяки.

— Возьмите сдачу! — заорал Дима.

«…Прошу дать расчет», — писал Дима в заявлении, потом зачеркнул. «Прошу уволить по собственному желанию».

…Когда Дима пришел в мастерскую за картиной «Девятый вал», там уже хозяйничал Пашка. Он был страшно зол. Наверное, в другой мастерской было лучше.

Дима снял со стены картину, сунул в карман чешские кусачки, которые купил когда-то на свои деньги, уложил спецовку и стал застегивать чемодан. Но замок почему-то не срабатывал и крышка отскакивала, едва Дима убирал руки.

— Ты не нервничай, — сказал Паша снисходительно. — Я еще тогда понял — не жить тебе в нашей шараге. С твоими голубыми глазами.

И, вздохнув, он принялся за главную реформу — стал толкать шкаф на давнее его место, к самому барьеру.

Паша был в своем хозяйском праве. Но Дима вдруг бросил несчастный чемоданчик и закричал петушиным голосом:

— Ты от кого загораживаешься?! А ну, поставь на место!

Паша только засмеялся:

— А тебе что? Ты ж уже ушел!

И тогда Дима, схватившись обеими руками за угол шкафа, изо всех сил потянул назад к стене. Дубовая громадина немного подалась, но Паша нажал, и шкаф вместе с отчаянно упирающимся Димой медленно неотвратимо поехал к барьеру.

И тут, отчаявшись остановить уползающий шкаф, нарушить этот нахальный праздник врага, Дима вдруг заорал:

— Никуда я не ухожу! А ну, давай отсюда!

1961

ПИСЬМА ТРУДЯЩИХСЯ

Квадратное, бугристое лицо Ивана Прокофьевича казалось неживым, грубо вытесанным из какого-то бедного, бросового камня, — может, из песчаника. Только нижняя челюсть его иногда двигалась. Это когда он писал, или говорил, или думал о чем-нибудь, — словом, работал…

— Ну, ознакомились? — спросил он Тому. — Можете приступать? Вот обработайте письма из той папки… Девятый номер.

И, беззвучно пошевелив челюстью, бросил шутку, тоже вытесанную из какого-то бедного камня:

— Вот мы уж поглядим, поглядим, какое к нам пришло боевое пополнение… Хе-хе…

Кира, сидевшая за соседним столом, закрылась газетой и прыснула. И еще подмигнула Томке: мол, видишь, какой долдон! Вот с кем мне, бедняжке, приходится работать.

Теперь и Томке придется. С сегодняшнего дня (и неизвестно до какого) она тоже работает здесь… В «Отделе писем трудящихся», как написано на табличке, косо приколоченной к двери.

Причин перевода было две. Первая — ушла в декрет Рита, здешняя литсотрудница. Вторая — неделю назад напечатали очерк Вал. Гринева «Любовь! Какая она?» (острый морально-этический материал, как сказал Главный). И поскольку письма повалили валом — за неделю триста сорок шесть штук, — Иван Прокофьевич, говорят, запросил подкрепления…

Тома подошла к шкафу, где синели корешками толстенные скоросшиватели. На каждом была бумажная нашлепка с цифрой и каким-нибудь заглавием. Ну, скажем, «ПРАВ ЛИ ВОЛОДЯ ВИШНЯК?» (в прошлом месяце проводилась такая дискуссия), или «МЕСТО АГРОНОМА В ПОЛЕ!», или «ОТВЕТЫ НИНЕ С.». Это было нашумевшее письмо: какая-то Нина С. спрашивала читателей, правильно ли она поступает, по-товарищески помогая людям в беде, или же, наоборот, никому помогать не надо…

Между прочим, Тома, хоть она и практикантка, и без году неделя в редакции, выступала на летучке против того, чтоб печатали это письмо. Она кричала, что получится противно и фальшиво («Пожалуйста, выбирайте выражения, Тамара», — сказал Главный), что это пустопорожняя и стыдная болтовня и что авторша либо дура, либо просто пройдоха, которая хочет прославиться («Все-таки выбирайте выражения», — попросил Главный).

Вполне возможно, что Тому «перебросили на письма» именно в связи с этой ее речью, а отнюдь не из-за Ритиных семи месяцев и не из-за Валиной статьи «Любовь! Какая она?».

Вздохнув, Тома присела на корточки и вытащила с нижней полки тяжеленную папку с красной девяткой на корешке. И еще там была надпись чернильным карандашом: «Люб. как. она». Потом медленно поднялась, опершись рукой о спинку стула, чтобы не потерять равновесия, и сказала: «Ого!»

И еще она сказала:

— Счастливый Валя: целый пуд писем!

— Он-то да… — усмехнулась Кира, не поднимая глаз от бумажного полотнища, вкривь и вкось исписанного короткими строчками, наверно стихами, и украшенного какими-то рисуночками (такие послания приходят в редакцию обычно от графоманов — отчаянных и стойких сочинителей всякой ерунды). — Вале-то что? Одна слава…

Тома не стала отвечать на эту дворницкую речь старшей литсотрудницы. В самом деле, рассуждает как дядя Степа, вечно ворчащий в подворотне: «Нарочно ходют, чтоб мусорить мне тут. Им-то удовольствие…»

Папка тяжело плюхнулась на чистенький, яичного цвета Томин стол (теперь это ее стол!), и лопнула тесемка, и ворох бумаг радостно разлетелся во все стороны. Словно письма в папке были под давлением в сколько-то атмосфер…

— Ты так запутаешься, — сказала Кира, по-прежнему не отрываясь от бумаг. — Очисть правую сторону стола, будешь класть уже обработанное…

— Спасибо, — сказала Тома и начала обрабатывать письма, как положено. То есть списывать на специальные маленькие бланки необходимые данные: «ФИО (это значит: фамилия — имя — отчество) отправителя». «Республика, область, край» (нужное подчеркнуть и дописать, какая именно), «Кратк. содерж.»…

Черт его знает, как его формулировать, это самое «кратк. содерж.». По первому же письму выяснилось, что это самое трудное. Тома несколько раз перечитала его (отличное, умное письмо!) и не смогла ничего придумать, кроме как: «Автор приводит примеры разрушения семьи в связи с различием мировоззрений». Так она в конце концов и написала.

Второе письмо — ни в какие ворота:

«Дорогая редакция! Мы, девушки из общежития № 11 по Шлакоблочной ул. гор. Светлограда, просим ответить вас на наш вопрос. Нам по восемнадцать лет, мы работаем и учимся в школе рабочей молодежи. В этом году забрали в ряды Советской Армии наших парней, с которыми мы дружили. Мы обещали их ждать. А вот теперь, когда мы остались одни, нас сильно тревожит один вопрос: „Что значит ждать и как ждать?“ Можно ли в эти годы встречаться и дружить с другим парнем? Дорогая редакция! Мы очень просим вас не оставить наше письмо без внимания и дать совет. Девушки: Гусева Е., Грибнева Н., Морозова Н., Шамраевская Т., Харитон Т., Кожина Е. и др., всего 16 чел.».

Тома отложила письмо и постаралась представить себе этих «16 чел.». Наверное, авторши — щекастые, розовые, толстогубые и с толстыми ногами. И все в модных боярских шапках из синтетического меха — синего, как синька, или желтого, как желток. Ну что им можно написать?

— Вот телки! — расхохоталась Кира. — Надо же! Напиши: «Благодарим за внимание к нашей газете. С приветом!» И все…

Тут вдруг проявил признаки жизни Иван Прокофьевич:

— А ну, покажи-ка! Что это там у тебя: «С приветом — и все»?

Он долго читал коротенькое письмо, даже посмотрел его зачем-то на свет… Потом сказал:

— Ничего тут смешного! Молодые девки… Глупые, здоровые… Конечно, страшно им и томно… — Он пожевал-пожевал и добавил: — И на ребят еще можно ли надеяться? Гуляли, может, всего месяц, а ждать три года…

— Но это же подло! — крикнула Тома, твердо решившая после той роковой летучки все равно говорить всю правду. — Ребята служат где-нибудь… ну, не знаю, в дальнем гарнизоне. Надеются…

— Так ведь жизнь, — грустно сказал Иван Прокофьевич. — Как заглазно рассудишь? — Он еще пожевал. — Вы ведь в солдатах не служили? Ждать, наверное, тоже не ждали, а? Три года!

И он вернулся к своему столу. К своей папке с цифрой «1» и коротким словом «БЫТ», намалеванным огромными буквами, к стопке «редакционных сопроводилок», требующих принятия немедленных мер: «В Ленгоржилуправление», «В ЦНИИ протезирования», в какой-то «МООП», в «Президиум Верховного Совета» и в «Нарсуд Брухновского р-на».

— У всех беды, — сказал Иван Прокофьевич. — Только разные… У кого суп не густ, у кого жемчуг мелок…

Он еще минуту посидел неподвижно. Наверно, думал про всякие беды, известные ему по должности, может, больше, чем любому другому… И Тома подумала, что, кроме сегодняшней ее девятой папки, есть еще и другие — вон они стоят, — огромные, заполнив все девять полок, от стены до стены: «№ 2. СОЦ. ЗАКОННОСТЬ», «№ 7. БУРБОН ИЗ РАЙИСПОЛКОМА», «№ 11. ТРЕВОГИ МОЛОДОГО СПЕЦИАЛИСТА», № 4 — опять «СОЦ. ЗАКОННОСТЬ» (видимо, в одну не поместилось), «№ 21. ВЫ НЕ НА КУРОРТ ЕХАЛИ!»…

— Да, сегодня имеем производительность! — сказала Кира, быстро строчившая что-то на бумажке. — Ей-богу, Томка, ты нас разлагаешь. Даже зава!

Итак, краткое содержание: «Стихи о неразделенной любви»… Так, следующее. «Автор ставит вопрос о недостатках полового воспитания». Ничего себе формулировочка! Ну и черт с ней! Кира права: невозможно по пятнадцать минут размышлять над каждой регистрашкой. Да и кто их читает, эти бланки! Кому надо будет — возьмет письмо…

Так, следующее:

«Автор анализирует свою ссору с девушкой». Значит, анализирует? А какое хорошее письмо: «Мы с ней поссорились, как правая рука с левой, — и больно, и глупо, и невозможно».

В дверь просунулась красивая крупная голова Вали Гринева, увенчанная каштановой шевелюрой.

— Привет письмам трудящихся! А-а-а, ты уже здесь, опальная дева…

Это Тома опальная дева. Значит, действительно ее спихнули сюда на перевоспитание. Валя близок к верхам, ему все точно известно…

— Девочки, нет ли чего-нибудь такого?.. — Чудная у Вали улыбка — открытая, мальчишеская (это Тома не почему-нибудь, а совершенно объективно). — Вот этакого… Которое просится на полосу. — Он беспомощно развел руками. — Кризис жанра… Простаиваю, как агрегат…

— Они посмотрят, Валентин Сергеевич, — серьезно сказал Прокофьич. — Я еще утром предупредил…

— Ну, смотрите! Не прозевайте! — Валя улыбнулся что есть сил, даже нос наморщился и уши зашевелились. — Помните, что я вас любил.

И дверь бесшумно затворилась.

— Ну положим, меня он не любил, — сказала Кира почему-то с гордостью и выжидательно посмотрела на Тому.

Но та ничего не ответила. И не потому, что ее Валя любил, а просто неизвестно почему. Не захотела, и все.

Следующее:

«Разрешите с вами поделиться, дорогая редакция, моей неудачной любовью. Мне 19 лет, имени, фамилии, адреса я не назову. И я полюбила молодого человека, Семенова Юрия Н., так нежно и горячо, как пишут в романах. Мы с ним дружили больше 4 лет. Из них 3 года, что он служил в армии, и еще больше года дружила, как приехал. Я полюбила его одного, хоть мной многие интересовались, самостоятельные люди. А я же ждала его, и он много раз тоже говорил, что я для него одна.

А случилось так, что он уехал по работе в другой город. И вдруг проходит очень большой срок, а письма нет. И всего он прожил там полмесяца, а мне — вдруг стало известно, что он женился. Я так была ошеломлена таким известием, что у меня все чувства любви омрачнели. Я много читала романов и рисовала свою любовь похожей на некоторых героев романов. Но увы! Моя любовь осталась лишь сценой. Товарищ Вал. Гринев, — где же настоящая любовь и какая она? Этот вопрос меня сильно интересует. Я думаю, что любви настоящей нет.

Неужели мой друг мог так быстро влюбиться, в какие-нибудь пять встреч (он таксист, работает сутками и за пятнадцать дней никак больше не мог). Для ребят это, может, так надо, чтобы они нас обманывали. Но как же за это им отомстить? Жаль, что мы не сильны в этом. Я сейчас согласна убить своего друга за измену. Мне ничего не жаль, но хочется знать истинную сущность любви и прошу ответить. Не хочу, чтобы знал такой подлец, что сильно страдаю, а ответ напишите через газету. Клава Ж.».

Нет, это Вале вряд ли пригодится. А ей, бедняжке, этой Клаве, ну что ей ответить?

— Ой, дуры мы, бабы! — сказала Кира, пробежав письмо. — Все дуры, и умные — дуры, и глупые…

— Кирка, ты совершенно напрасно смотрела на меня, — сказала вдруг Тома и сама страшно удивилась. — Ничего у нас с Валей не было… Просто он принципиально вступился за меня… Ведь действительно же липовая дискуссия.

Теперь уж Кира ничего не ответила. Вку-усно промолчала… С ба-альшим удовольствием! Нет, вряд ли Тома с ней сработается по-хорошему, как с прежними своими девочками из сельхозотдела…

Так, следующее:

«Работать, жить и учиться по-коммунистически — таков девиз передовой молодежи… Молодежь — это наша сила. Умные, культурные, любящие свое дело юноши и девушки — залог успешного выполнения намеченных целей, создания материально-технической базы…» Ну-ну, про что это он все-таки? Ага, просит отменить налог на бездетность. Вот тип! «Я согласен, что война погубила много людей, и, может быть, это потребовало быстрого роста послевоенного населения. Но в данный момент в этом уже нет необходимости, чтоб еще увеличивать многомиллионный коллектив. Этот коллектив в состоянии и сам справиться с намеченными великими целями. Потому считаю, что можно лишить нас бездетного налога». Лишить, значит? И почерк у него самодовольный, с завитушками, буквы какие-то круглые, обожравшиеся. Вот сволочь!..

Но крат. содер.: «Автор ставит вопрос об отмене холост. налога».

Еще одно письмо. Длинное — раз, два, три, четыре… семь страниц! Почерк прыгающий, будто этот… Серков Афанасий Дмитриевич писал на бегу, задыхаясь…

Ну вот: «Дорогая редакция! Я никогда не писал ничего в газету, если не считать стенгазету, но зато всегда очень любил читать газету „Знамя молодежи“ и друг. газеты».

Ладно, к делу. Чего он хочет? «Я прошу, не взыщите с меня за неграмотность. До 17 лет я жил в горах, где вместо школы был дом рубленый из 1 комнаты, где занимались сразу 4 класса. 4 парты — за каждой партой отдельный класс. Представьте себе, каково было нам и единственному учителю, который прилаживал все знания и умение, чтоб мы все-таки его понимали. Окончив 4 класса, я, по просьбе учителя, был принят в ФЗУ г. Орджоникидзе…»

Тома отложила письмо и постаралась представить себе эту школу — темновато, прохладно, бревенчатые стены, пахнущие смолой, — как в лыжном домике в Теберде. Потом она вспомнила свою школу. Знаменитую 367-ю имени Мичурина, где ставили «Хижину дяди Тома» на английском языке и устраивали встречи с маршалами и академиками, и для лучшей усвояемости (Марь Пална — завуч — обожала это словечко) занятия велись поочередно в разных кабинетах — в химическом, географическом, литературном… И с портретов строго глядели соответствующие корифеи — то Лев Толстой со своей длинной бородой, то Тимирязев с бородой покороче, а то Лебедев — с изящной, клинышком… И вот тоже школа — четыре парты…

«В г. Орджоникидзе для меня все без исключения было в диковинку — и здания, и улицы, и электрический свет, и даже милиционеры, которых я очень боялся. Учась в училище, я думал стать хорошим специалистом, жениться, иметь свою семью, и обязательно дружную, ладную, и чтоб всегда была любовь. Так наставлял мой отец. А мать у меня была не родная. С отцом они нажили трех дочерей, а я почему-то вне материнской ласки. Моя неродная мать держала верх в семье, и поэтому отец был немного грустный и всегда с печалью и вздохами говорил мне, каким должен быть человек и как надо жить».

«У кого суп не густ, у кого жемчуг мелок!» Тома невольно поглядела на Ивана Прокофьевича. Он почувствовал ее взгляд, поднял голову и попросил тихонько:

— Ты прервись на минутку… Я тут хочу вам документик один показать… Посмотрите с литературной точки. — Он пожевал застенчиво. — А то я неладно как-то все составил… Со стилем бедую…

— А у меня вот письмо очень хорошее, — сказала ни к селу ни к городу Тома. — Прекрасное какое-то письмо… Так, пожалуйста, что у вас…

Оказалось, что Иван Прокофьевич сочинил бумагу на имя министра здравоохранения. «Конечно, факты из приводимых нами писем не могут испортить картину вашей цифровой отчетности, но они разрушают душевное спокойствие и веру в хорошее и вредят советскому народу. Нельзя, чтобы инспекторы такого высокого учреждения, как ваше, не понимали таких вещей…»

— По-моему, хорошо, — сказала Тома. — Только Главный такое резкое не подпишет.

— Подпишет! — сказал Иван Прокофьевич. — Он у меня полвойны прослужил в ПНШ. Я с ним умею…

Тома вернулась к своему письму (оно уже было ее письмо):

«В училище я познакомился с девушкой Катей. Вот с этого и начнется история, которая привела к тому, что я пишу вам. Это было в 1959 году, в марте месяце двадцать второго числа. Мы полюбили друг друга, и я не чаял, когда снова увижу ее. После окончания училища (она тоже училась в ФЗУ, только в другом) она уехала работать в г. Прохладный, я же остался в Орджоникидзе.

Переписывались мы регулярно, не заставляли ждать друг от друга ответов. В разлуке я стал ощущать, что влюблен я по-настоящему, и она часто просила меня, чтобы я приехал к ней в гости, и после нескольких обещаний я поехал. Встреча была не так, как в кино бывает, мы не целовались, еще стеснялись посторонних, но мы не могли сначала связать своей речи и все смотрели друг на друга и улыбались.

Может быть, кто и обращал внимание на нас в недоумении, но я никого не замечал. Я не могу описать всего того, что происходило в моей душе, но знал, что мы нашли друг друга. Мы договорились, что после армии поженимся. Съездил я еще три раза, а в последний раз мы во немного поссорились. А через полмесяца меня призвали в армию, я написал ей письмо и уехал. Ответа, разумеется, я не ждал. Из армии я написал письмо, оно возвратилось с надписью: „Адресат выбыл“. Все рухнуло! Воспользоваться услугами адресного стола я не имел понятия, а посоветовать мне не могли, потому что никто не знал об этом, и вообще я был нерасторопный и кое в чем совершенно не имел понятия.

Прошло три года. Возвратясь из армии, я нашел друзей, с которыми работал и отдыхал, о Кате стал забывать, стали появляться новые знакомые, девушки, и так два года. Я уехал из Орджоникидзе домой, к отцу, и еще один год побыл холостым.

А потом встретил девушку, которая мне понравилась больше, чем остальные, и я женился на ней. Через год у нас появилась дочь Галина. Я дочь очень люблю и с женой тоже в ладу. Как говорится, со стороны виднее, и люди говорят, вот, мол, молодцы, живут дружно и хорошо. Стало быть, о Кате не должно быть и речи. Но вот, или уж этому быть, получили мы насос для нефтеразведки, и в документах я увидел роспись Кати. Я как ошеломленный держал эту бумажку и некоторое время не знал, что делать, но потом стал спрашивать снабженца, откуда, где и как получали насос и не видел ли он, кто ставил эту подпись. Он ответил, что завтехскладом — девушка. Я написал в адресный стол г. Нальчика, откуда пришел ответ удовлетворительный. Мысли у меня в голове путались, я не знал, как начать письмо, но все же послал. Я был похож на студента, который с тревогой в сердце ждет результата — „принят или нет“. И ответ пришел, полон счастья и любви ко мне, и слез за эту роковую ссору…»

…Зазвонил телефон. Кира поспешно подняла трубку.

— Да… Добрый день… — Это она уже сказала медленнее. — Я вас слушаю, товарищ…

Выражение лица деловое, сосредоточенное, какое всегда бывает у женщин, обсуждающих в каком-нибудь строгом учреждении личные дела по служебному телефону.

— Да, понимаю вас… Ой, Кать, неужели черные?! — Тут она покосились на Прокофьича и махнула рукой на маскировку. — Я тебя умоляю, одолжи у Петра пятерку…

Тома перестала читать: не хотелось, чтобы то письмо монтировалось еще с чем-нибудь, с разговором вот таким…

— На Калиновский немецкие ботинки привезли, — сказала Кира, положив трубку. — И есть твой номер. У тебя тридцать седьмой?

— Тридцать пятый, — сказала Тома, с чуть большим нажимом, чем следовало. И осудила себя за бабскую мелочность, словно бы тот «Афанасий из письма» мог ее слышать.

Итак, письмо… Они нашли наконец друг друга.

«Я стал переписываться с Катей и узнал из письма, что случилось после нашей разлуки.

Мать ее жила в г. Нальчике, вскоре умерла, и она уехала домой, адреса я ее матери не знал. Катя не знала мой армейский адрес, и поэтому связь между нами не могла наладиться. Вот что написала она мне в письме за 63 год: „Я ждала от тебя весть, но вестей не было. После смерти матери я одна осталась на хозяйстве и очень часто плакала о том, что все так сложилось. Два года прожила одна, ждала тебя, но потом решила, что это настоящий конец нашей любви и годы мои уходят куда-то, и решила выйти замуж, лишь бы был кто-нибудь… В 1960 году родился сын, с мужем живу плохо, без никаких чувств. Письма пиши прямо домой, пусть хоть и узнает, лишь бы отдал мне твое письмо. Я его все равно не люблю. Тебя одного люблю больше прежнего. Твои письма будут доставлять мне больше радости и счастья, чем мой муж и все на свете“.

Я написал вкратце про ее письмо. Мог бы приложить ее письмо к этому, но я их сжигаю, чтобы никто и клочка не мог прочитать. С первого ее письма во мне проснулись чувства, которые „спали“ все эти 6 лет, я думал, что костер потух, оказывается, осталась искорка, которая от порыва ветра начала разжигать угли и сейчас уже превратилась та искорка в ощутимый мной костер, который еще не разгорелся до полной своей мощи, но, наверно, разгорится. Дело в том, что с каждым днем все больше и больше я думаю о Кате и также меньше и меньше о своей жене Светлане. Все суше становится мой разговор с женой, и все чаще она слышит от меня: „Отстань, я устал на работе“. Я понимаю, что она не виновата в том, что я не радую ее, когда дома нахожусь, не шучу с ней и всегда невесел, она верит, что устаю на работе.

Люди говорят: спаянная семья. Да, спаянная, а вот на мне была ржавчина, которую я сам не мог заметить, а сейчас эта незаметная ржавчина превратилась в видимую, и пайка превращается в негодность, только с дочкой все как было, я ее очень люблю. Если снова запаять, то надо снимать пайку и зачищать вновь, но ведь моя сторона поражена коррозией насквозь почти, пайка держать не будет. Если вещь распаялась, держится на одном только кусочке, где написано „дочь“, то будет ли это добром? Дорогой тов. В. Гринев! Ответьте мне советом, как же быть, чтоб справедливо, и по-человечески, и без убийства лучших чувств».

Дочитав письмо, Тома сразу же стала читать его снова: ей показалось, что надо принять все единым духом и что первое чтение было не такое какое-то: отвлечения эти — документ Ивана Прокофьевича, Кирины покупки, — они отняли и рассеяли что-то важное. Снова она слушала — словно этот Афанасий говорил, а не писал — про четыре класса на четырех партах, про складскую накладную, кричавшую о любви и разлуке, про неродную мать, державшую верх в семье, про страх перед убийством чувств.

Потом она подняла телефонную трубку, набрала тройку и две девятки и сказала отчаянно, будто сама была этой Катей и это у нее решалось все на свете:

— Валя! Приходи скорее. Письмо.

— Буду через минуту, — сказал он очень серьезно, как если бы речь шла о чем-нибудь чрезвычайном, а не просто о материале, который может пригодиться для очередной статьи, а может и не пригодиться…

И было у Томы предчувствие чего-то необычайного и огромного — одно из тех необманных предчувствий, которые никак невозможно объяснить и в которые невозможно не поверить.

Когда мелочи, интонации, словечки становятся вдруг символическими, разрастаются, сразу заполняют собой все — прошлое, настоящее, будущее — и уже что бы ни сказалось, что бы ни случилось — все это неспроста, все имеет значение. Вот эта комната, куда она попала именно сегодня, и то, что Валя вдруг зашел просить письмо, и то, что письмо нашлось — именно то самое, связавшее ее и его, точно бы специально адресованное обоим.

— Так у нас не полагается!

Это Иван Прокофьевич. Господи, он здесь! И Кира здесь, и шкаф с папками, и тощенькая стопка обработанных писем на столе, и огромная кипа необработанных. И совершенно ничего особенного…

— Сперва все-таки позвольте мне ознакомиться. — Это он сказал сухо, даже враждебно. — Я решу, как и что… А потом уж звоните…

Что ему надо? Почему он влез и все испортил? Тома злобно посмотрела на Ивана Прокофьевича. И снова увидела эту медленно двигающуюся челюсть, к которой было уже привыкла…

Почему он здесь, в редакции, этот неказистый, неоструганный, неотесанный человек, похожий на отрицательного управдома из кинокомедии? И, кажется, не очень грамотный. Как молитвенно читает он каждую бумагу, как мучительно пишет, как ефрейторски гаркает, когда звонит телефон: «Гаврилов слушает».

Говорят, его вытащил сюда сам Главный: память прошлых лет, фронтовая дружба… Но он должен был как минимум вынести Главного на руках с поля боя, чтоб получить от него такую благодарность — попасть в журналисты. В журналисты!

Нет, но как он читает, как читает! Пять слов в минуту! Будто письмо шифрованное… Или на иностранном языке… И Валя все не идет! Сказал — через минуту… И не идет. Целую вечность! Две вечности… Уже, наверно, три вечности… не идет…

— Действительно, — это Иван Прокофьевич дочитал наконец письмо, — человеческий документ… Но все-таки в следующий раз без меня не распоряжайтесь. — И добавил извиняющимся голосом: — Тут у нас бывают очень серьезные письма… Знаете…

Наконец пришел Валя. Он облучил Тому серыми своими большущими глазами и молча принял из рук Ивана Прокофьевича письмо. Но не ушел с ним к себе, а присел на краешек Томиного стола, повернул листки так, чтоб и ей было видно, — и стал читать. И Тома жарко обрадовалась, что он присел на краешек стола, — кто бы еще это мог? Иван Прокофьевич? Главный? Что Валя захотел сесть вот так, с нею рядом, очень близко, и читает медленно, чтоб она поспевала, и тихонько спрашивает перед тем, как перевернуть страницу: «Успеваешь?»

— Чудо какое письмо, — сказал он, дочитав, и посмотрел на Тому так, словно она это письмо написала, и лично ему. — Спасибо, Том! Ты — чудо что такое.

Он снова посмотрел на нее особенным своим, долгим взглядом и сказал:

— Пошел писать… Такая штука… Кипит!

И он выбежал из комнаты с письмом в поднятой руке. А Тома думала, как он вот сейчас несется по редакционному коридору, красивый, лохматый, вдохновенный, как рывком открывает дверь своего кабинета, как кидается к столу и быстрыми крупными буквами наискось, чтоб не терять ни минуты, пишет какие-то главные слова, горячие строчки, которые сразу про все, про всю жизнь!..

Этот длинный и узкий, как коридор или кладовка, Валин кабинет! Он особенный, единственный в редакции. На всех других дверях таблички: «Отдел науки», или «Зам. ответ. секретаря», или «Член редколлегии, редактор по отделу комсомольской жизни П. В. Суляев», или красная с золотом доска: «Главный редактор В. М. Корнюшкин. Прием с 14 ч. до 16 ч.», а на Валиной двери написано просто: «В. Гринев» — все, и достаточно, и больше ничего не требуется.

Но надо работать! Какое там письмо следующее? Так: «Я молодой специалист. Окончив МИСИ, вскоре женился на одной девушке, с которой придется расходиться…» Так… «…тащит меня или на концерт, или на танцы, и хотя, безусловно, духовная жизнь человеку нужна, но ведь это надо делать в свободное время». О-ох! Так… Следующее: «Дорогая редакция! Я хочу описать мое счастье, которое вдруг так неожиданно пришло, почти что на голом месте, в командировке…»

Часа в четыре затрезвонил телефон, Кира подняла трубку и шепнула, прикрыв ладонью мембрану:

— Томка… Твой… Неженатый…

Валя сказал, что вот минуту назад поставил точку, дописал комментарий, что Тома обязана сегодня в пять поужинать с ним (вернее, это будет даже поздний обед), потому что вот такое дело… И письмо чудное… И вообще…

Тома жалобно посмотрела на Ивана Прокофьевича и сказала деловито Кириным голосом, что ей очень нужно по личному, но очень важному делу, на полчасика… ну, может, на сорок минут.

— Пожалуйста, — прожевал Иван Прокофьевич. — Раз по важному…

На бегу застегивая пальтишко, Тома понеслась к парикмахерской. К знаменитой седьмой парикмахерской на углу, где работал еще более знаменитый Паша, причесывавший артисток и иностранок и бравший «сверх» по трешке…

Швейцар, похожий на Ивана Прокофьевича, сказал, что Паша ушел обедать и будет минут через пятнадцать, может, двадцать, хотя точно не известно, «они нам не докладываются». Тома просидела полчаса в ожидальне, слушая неторопливые, серьезные, бессмысленные дамские разговоры про то, что носят в Москве, и хороша ли польская помада, и приедет ли на гастроли «лично МХАТ» или только его выездной ансамбль — те, кто в Москве говорят какое-нибудь там «кушать подано». Это были досужие дневные посетительницы, пенсионерки или чьи-то жены.

Паша так и не пришел. А когда Тома вернулась в свою комнату, Иван Прокофьевич сообщил ей, что уже читал материал Гринева и что это очень хороший, такой искренний, художественно написанный материал.

— Хотя, — сказал он, подумав, — всегда боязно так вот прямо советовать человеку: «Давай поступай так, перекраивай жизнь, и свою, и ее, и дочкину…» Но, надо признаться, убедительно написано, от сердца. Тем более статья не редакционная, а подписная…

А еще Иван Прокофьевич сказал, что Гринев просил ее позвонить сразу же, как вернется.

Тома набрала тройку и две девятки. Не успела еще ничего сказать, только вздохнула, а он уже узнал, догадался, почувствовал.

— Спускайся, я буду ждать внизу.

— Идите, если нужно, — сказал Иван Прокофьевич, не поднимая глаз. — Завтра задержитесь, отработаете…

— Ни пуха ни пера! — сказала Кира, а Тома ответила: «Спасибо», хотя полагалось крикнуть: «К черту!»

Значит, все понимают. Всем видно! Всем, всем видно.

В кафе они устроились в углу, у окна, и Валя нарочно привалил третий стул к столику, чтоб никто не подсел.

— Ну, слушай! — сказал он. — Или погоди. Сначала закажем что-нибудь. Ты голодна?

Тощенький официант с лицом шестидесятилетнего мальчика, видимо, знал Валю. В мгновение ока на столе появилось все, что надо, — бутылка цинандали, и рыбка, и сыр, — в нарушение правил — пирожные (Валя сказал, что они спешат и нужна «вся программа сразу»).

— Так слушай… Мне, правда, не терпится… «Дорогой Афанасий! Ваше письмо по-настоящему взволновало меня (Главный захочет, чтоб я написал, как Николай II, — „нас“ вместо „меня“, — но дудки!). Вы попросили меня вступить в заповедную сферу чувств, дать совет, на который трудно решиться, но я все же решаюсь, потому что слишком ярко, слишком явственно описали вы сложную и трагическую историю, в которой нет виноватых…»

Тома слушала музыку его речи и, кажется, могла бы повторить все, что произносил, почти пел Валя, — все-все, слово в слово.

А Валя читал:

— «Как точно сказал поэт о трудном этом вопросе, мучащем, разрывающем сердце тысячам и тысячам счастливых: „Любовь с хорошей песней схожа, а песню нелегко сложить“.

Нелегко складывается и Ваша песня, Афанасий, но это высокая и чистая песня, и, я уверен, вам надо преодолеть боль расставания с дочерью (да ведь вы и не исчезнете из ее жизни!) и пойти навстречу своей любви, навстречу Кате. Потому что, затоптав, погасив свою любовь, — вы погасите лучшее в себе».

— Ну? — спросил Валя и посмотрел выжидающе и даже как-то робко.

— Да, — сказала Тома. — Очень!

— Слава богу, — пробормотал Валя и вытер тыльной стороной ладони пот со своего прекрасного, высокого лба. — А я просто испугался, когда вашему долдону это понравилось. Этому Порфирычу, Пахомычу, Пафнутьичу — я всегда путаю… Значит, да?

— Да, — повторила Тома.

Сколько-то минут они просидели молча. Потом он взял ее руку. Его ладонь была огромная и горячая.

— Ешь! — сказал Валя. — Что ж ты ничего не ешь? И давай выпьем. Будь счастлива!

— Хорошо, — сказала Тома. — И тебе пора, потому что они там без тебя сократят что-нибудь… Или «исправят стиль».

— Не исправят, — просто сказал Валя. — Я ведь еще не сдал — все на машинке… Пошли…

Тома проснулась и, взглянув на часы, обмерла. Без пяти девять! Полчаса назад надо было приступить к работе. Но она все-таки сделала крюк и добежала до киоска. «Знамя молодежи»? Все продано! В троллейбусе она протолкалась к какому-то дяденьке, читавшему газету, и, поднявшись на цыпочки, заглянула через плечо. Есть! Огромный стояк на три колонки. Письмо корпусом, а Валин комментарий — жирным. Слава богу!

— Иван Прокофьевич, простите меня, так получилось, я сегодня до одиннадцати буду… И всю субботу…

— Хорошо, — сказал зав, не поднимая головы.-Видела уже это художество?

— Сократили? — ужаснулась Тома.

— Да нет, я бы не сказал. Вот ознакомьтесь…

Нет, все как было: «Ваше письмо по-настоящему взволновало…» Так… «трагическую историю, в которой нет виноватых». Так. «Любовь с хорошей песней схожа…» Все как было! Ой, что это?! «Вам надо преодолеть боль расставания с Катей. Исчезните из ее жизни, не коверкайте сразу столько судеб. Потому что, затоптав свой долг перед женой и дочерью, вы погасите лучшее в себе».

— Боже мой! Что они наделали?!

— Кто — они? — спросил Иван Прокофьевич.

Тройка и две девятки… Короткие гудки. Снова тройка и две девятки — занято. Тройка и две девятки…

— Доброе утро!

В комнату вошел Главный. Он выжидающе посмотрел на Тому (как мама глядела на нее, маленькую, когда начинался «взрослый» разговор о деньгах или разводах). Но Тома не двинулась с места.

— Выйдем-ка, Иван Прокофьевич.

— Ничего, — сказал тот и тоже не шелохнулся. — Так что же все-таки?

— Даю тебе слово, я ничего не трогал… И Бухвостов тоже. — Главный вдруг прокашлялся, как перед начальством. — Рубрика «Спор о любви», — может быть такое мнение, может быть другое… Как Гринев сдал, так и дали. Только одно слово поправил… — Он протянул Прокофьичу рукопись. — Видишь, вместо «заповедная сфера чувств» — «заповедная область»…

— Значит, сам? Все наоборот!

— А ведь вроде очень искренне написано, — крякнул Главный. — Поганец! Но… Золотое перо!

— Перо?! На хрена перо, когда такая совесть?!

Тома выбежала из комнаты и помчалась по пустынному в этот утренний час бесконечному редакционному коридору мимо одинаковых дверей с табличками, к той дальней, единственной. Открыла ее рывком и крикнула:

— Валя!

— Ладно, после, — торопливо сказал он какому-то телефонному собеседнику и положил трубку. — Тома. Так было нужно… Я только ради того письма… Прекрасное же письмо… Ты еще не понимаешь таких вещей. Оказалось, что наши соседи сверху дают на сегодня передовую об укреплении семьи… Моя статья в прежнем виде выглядела бы полемикой… Ты пойми. Они же республиканские, а мы — областные. А они и так на меня косо… Ведь самое главное — чтоб люди задумались… Тома!

Она бежала по коридору, оглядываясь, словно боясь, что он погонится за ней. Отдел информации. Там сегодня должно быть пусто: сессия горсовета… Да, пусто… Тома оттянула защелку замка и, упав на какой-то стол, зарыдала.

Она ревела, как маленькая, подвывая и всхлипывая, глотая слезы и утирая соплюшки пальцем. Она плакала не об исчезнувшем волшебстве, не об убийстве чувств и вообще не о чем-нибудь таком, торжественном. Она думала о всякой ерунде — о том, что зря просидела до часу ночи, дожидаясь знаменитого Пашу, и зря в конце концов вот так чудно уложилась и потратила деньги — шесть рублей, и что непонятно, как она теперь станет здороваться с Валей и вообще смотреть на него, и что этот Серков может вдруг расстаться со своей Катей, то есть не расстаться, а не встретиться больше… А еще она думала, что теперь сказать Ивану Прокофьевичу, про которого — как, наверное, про все на свете — она ни черта не понимала…

1965

ЗАДАЧКА

Глубокоуважаемому девятикласснику и дипломанту математических олимпиад МАРИКУ ШЕЙНБЕРГУ от почтительного автора, помнящего лишь выбранные места из таблицы умножения.

— Все, — сказал Лева. — Решено и подписано!

— Кем решено и подписано? — спросила Машка.

— Мною, — пробасил Лева и строго посмотрел на нее сквозь очки, за которыми глаза были как золотые рыбки в аквариуме. — Тебе мало?

— И мной, — сказал Юра Фонарев.

— Ну, тогда пусть мною тоже, — вздохнула Машка. — Пожалуйста.

— Что значит «пожалуйста»? Никто тебя не заставляет! — И ребята с возмущением посмотрели на нее.

— Только не хватало, чтоб заставляли, — теперь уже Машка возмутилась. — Только этого не хватало!

— Ладно, — примирительно сказал Лева. — Не пожалеешь. Благодарить будешь! Знаешь, какая эта школа?

Машка знала ничуть не меньше их. Они же вместе там были в «день открытых дверей».

На той неделе Адочка (в смысле Ариадна Николаевна, математичка) сообщила Леве, как классному гению, что вот будет такое мероприятие и она бы советовала ему… Ну, а пошли втроем. Действительно, потрясающая школа! Классы там не классы, а кабинеты, и в одном счетно-решающая машина стоит. Уроки называются не уроки, а лекции, и вместо учителей преподают доценты из университета, а один даже доктор наук.

Может, кое-что и врут тамошние ребята, вундеркинды эти, но, кажется, в самом деле у них там в девятом классе проходят программу первого курса физмата и даже вроде бы отчасти второго… Поэтому кто не круглый отличник, у кого четверки, смешно даже думать, чтоб сюда попасть.

У Юры четверок было две, у Левы — ни одной, сплошные пятерки, но, к сожалению, у него имелась тройка по немецкому. У Машки, конечно, четверок хватало.

Но когда «день открытых дверей» уже кончался и наши ребята собирались уходить, вдруг выступил директор этой самой специальной математической школы — странный такой человек, косоглазый, носатый, с дикой шевелюрой, как у Левы, но только седой. И вот этот директор в своей речи прямо сказал, что кто не отличник, но способный, пусть все-таки не отчаивается: главное значение будет придаваться итогам математической олимпиады.

И вот сейчас решено и подписано, чтобы всем троим идти в воскресенье на олимпиаду, попытать счастья,

Машка не считала таким уж большим счастьем попасть в эту математическую школу. У нее были совсем другие планы. (Еще неизвестно какие, но только, безусловно, не математические.) Однако было бы нечестно бросить мальчишек в такую ответственную для них минуту, так что она пойдет, провалится, конечно, но зато поддержит их морально.

— Ты что, Гаврикова, ты тоже идешь? — удивилась Ариадна Николаевна и сразу покраснела, — наверно, испугалась, что Машка обидится.

Она была добрая и, когда нечаянно обижала кого-нибудь, страшно переживала, мучилась, старалась загладить…

— Да я просто так, Ариадна Николаевна, — утешила ее Машка. — За компанию.

— Нет, нет! — горячо воскликнула Адочка. — Нет, я всегда говорила, что ты способная… Просто лень-матушка… Но если возьмешься, мобилизуешь волю, то сможешь добиться… То есть достичь…

Она не сказала чего, потому что была очень честный человек и не хуже Машки знала, что ничего та в математике не может добиться, а тем более достичь.

Машкин папа тоже удивился и сказал:

— Ну и ну!

Но поскольку он был кандидат философских наук, то после этих слов ему пришлось немного пофилософствовать. И он сказал маме, что это, в сущности, великолепно н что дочь избрала прекрасную область деятельности, где все просто и ясно, установки определены и не подвергаются частым переменам в ту или другую сторону.

— Но там надо иметь голову! — крикнула мама и прогнала Машку готовить уроки.

Левин папа, когда узнал про олимпиаду, сильно разволновался. Он стал бегать по комнате туда-сюда, теребить лысину, на которой, наверно, когда-то росли такие же густые, проволочные волосы, как у его прекрасного сына.

— Послушай, Лев, — сказал он наконец, — но ведь физика более, так сказать, перспективная наука на сегодняшний день. Наверное, есть какая-нибудь ракетная физика.

— Ну и что? — сказал Лева снисходительно. — А нам, например, нравится математика.

Но Левиному папе было бы обидно отдавать своего замечательного единственного сына в какую-нибудь второстепенную науку или даже в первостепенную, но не самую главную.

— При твоих способностях, — вскричал он, — ты бы, кажется, мог…

— Поступить в институт, где учат на министров, — хмуро подсказал Лева. — Еще в эту-то школу попробуй попади. Там по двадцать два человека на одно место.

Тогда папа сразу стал волноваться на другую тему: а что, если вдруг не примут?

— Ты должен пойти к своему директору и в комсомольскую организацию и взять характеристику. Пусть напишут, что ты являешься одним из лучших учеников и членом комитета… И про физический кружок обязательно, что ты староста…

— Господи, — сказал Лева. — И про то, что я на свои личные средства купил за тридцать копеек лампочку для физкабинета. Это зримая черта.

— Не остри! — приказал папа. — Я много прожил, я больше тебя понимаю, что в таких случаях играет значение.

Левин папа был музыкант, играл на трубе и, наверное, поэтому считал, что играть может все, даже значение. Лева не стал его поправлять. Папа был вообще не слишком грамотный, потому что попал в оркестр прямо после пятого класса, как вундеркинд. Конечно, теперь уже так не бывает, другая эпоха, и вундеркиндам этим не только нету льгот, но, напротив, приходится заниматься в пять раз больше, чем всем прочим. Эти соображения Лева вложил в одну фразу:

— Папочка, ты не в курсе…

Но, впрочем, подумав, решил характеристику все-таки взять. В самом деле, не может быть, чтобы ничего такого не требовалось…

И вот настало утро стрелецкой казни. Юра Фонарев состоял в кружке юных историков и поэтому постарался найти для этого важного момента соответствующее название. В самом деле, для всех других это было легкое воскресное утро, но для 563 ребят, «одаренных к математике» (так они почему-то официально именовались), оно было до последней степени нелегкое…

На широченной институтской лестнице, украшенной статуями разных бородатых мыслителей, околачивались ребята. Одни стояли неподвижно, подняв очки к небу и беззвучно шевеля губами, — то ли молились, то ли решали в уме задачки. Другие нервно переговаривались насчет того, какие были каверзы на прошлой олимпиаде и какие на позапрошлой. Девочки стояли сами по себе, особой группкой. Все очкастенькие, серьезные, абстрактные, как выразился Юра. Только одна вдруг бойкая, хорошенькая фифочка с челочкой. Даже непонятно, зачем ей при такой красоте математика!

Самые отважные (вернее, самые слабонервные) рискнули приехать с родителями. И теперь, стесняясь и страдая, выслушивали отеческие наставления и материнские инструкции.

— Но главное, Нолик, не волнуйся, — говорила толстому розовому мальчику толстая красная женщина в сарафане, отороченном черно-бурой лисой. — Я тебя умоляю, Нолик.

До чего математическое имя у человека — Нолик! Интересно, как его зовут полностью? Арнольд, что ли? Больно он нервный парень, Арнольд этот. Он просто с испугу завалится. Но вообще-то все в это утро были довольно нервные. Даже, честно говоря, наши Юра и Лева.

Среди взволнованно гудящей, сопящей, вздыхающей, шевелящейся, можно сказать, даже дымящейся толпы ледяным островком выделялись двое. Они невозмутимо сидели на ступеньке и играли в «балду». Старший из них, очкарик в лыжных штанах и голубых кедах, после каждой записи лениво говорил партнеру: «Ага, раз вы так, то мы вот та-а-ак…»

— Это Гузиков, — почтительно прошептал Юра. — Серебряная медаль на всесоюзной олимпиаде. — И вздохнул. — Конечно, он может сейчас и в «балду».

На пороге показался молодой, ужасно важный верзила с портфелем. Он сделал зверское лицо и закричал:

— Начинаем, товарищи! Милости просим!

Все, толкаясь и отчаянно топая, устремились в сияющий мраморный вестибюль и дальше в распахнутые двери актового зала. Только Лева застрял у входа перед огромным листом ватмана. На листе было написано объявление:

ТОВ. ТОВ. ШКОЛЬНИКИ! ПО ВСЕМ ВОПРОСАМ ОБРАЩАТЬСЯ К Э. КОНЯГИНУ, КОМН. 9.

У Левы как раз имелся вопрос. Он пошел в коми. 9.

Этим главным по всем вопросам Э. Конягнным оказался тот самый здоровила, который только что кричал «милости просим». Он и сейчас сделал зверское лицо и сказал приветливым голосом:

— Пожалуйста, я вас слушаю.

Лева подумал, что, может, этот молодой человек как раз и есть один из тех несчастных «наоборотников», про которых рассказывал Ряша. Ряша был вообще-то трепач и фантазер, но как раз эта байка была похожа на правду. Бывают будто бы такие наоборотники — Ряша даже помнил латинское название, очень звучное — «гомогомини люпусесты»… Так это такие люди, которые сами себя не слушаются, — скажем, хочет он заплакать, а вместо этого вдруг хохочет, или желает побегать, а вместо этого ложится. Ряша клялся, что это вполне научное медицинское явление. Он, вообще-то говоря, мог знать — у него и папа и мама врачи.

— Ну, так что же все-таки? — рассердился главный Э. Конягин, а лицо его соответственно подобрело. — Ну, произносите что-нибудь!

И Лева задал свой вопрос: требуется ли тут характеристика и вообще какие нужны документы?

— Документы?! Вот где все ваши документы! — Э. Конягин постучал пальцем по своей лобастой башке. — Вот вам сразу и характеристика, и справка, и пропуск с круглой печатью. Ясно? Действуйте!

В зале, который назывался Первой аудиторией, скамьи стояли в двадцать рядов. Длиннющие такие скамьи, и перед каждой — стол.

— По двое, товарищи, по двое, — сказал главный по всем вопросам и пошел по рядам. И еще пятеро ученых, таких же молодых и важных, пошли за ним с толстыми пачками листов.

— Листки проштампованы, — говорил на ходу Э. Конягин. — Прошу учесть, что списывать и вообще мухлевать не удастся. Мы тут все еще не старые, еще не забыли, как это делается. Сами умеем. Учтите!

— Значит, вам было можно? — вызывающе пискнул кто-то. Кажется, Нолик, тот, розовый, с математическим именем.

— Но математику я никогда не сдувал! — гордо сказал главный, а остальные ассистенты почему-то заржали.

Каждому полагалась своя задача. И не какая-нибудь там обыкновенная, про колхоз «Светлый путь», который приобрел два трактора и три автомашины, в то время как колхоз «Заря» приобрел семь тракторов и т. д. Тут были совсем другие задачки.

Юре, например, выпала такая. К королю Артуру съехались рыцари. Притом известно, что каждый из них враждует с половиной гостей. Каким образом помощник короля, герцог Эрнест, мог бы рассадить их так, чтобы никто не сидел с врагом?

— А у тебя что? — спросил Юра, которому, конечно, захотелось сперва узнать, что там досталось Леве.

Леве досталось про шахматистов. В турнире участвовало восемь человек, и у всех оказались разные результаты. Притом известно, что занявший второе место получил столько же очков, сколько четыре последних, вместе взятых. Каков исход встречи между четвертым и пятым шахматистами?

Лева вонзил пальцы в дикую свою шевелюру, задышал, замычал, заморгал, — все это значило, что он приступил к работе.

— Будем рассуждать! — заклинал он сам себя, почему-то вслух. — Будем спокойно рассуждать. Каждый из этих типов сыграл с каждым… И либо победил, либо продул, либо свел партию вничью. Значит, сколько должен был набрать первый… Та-ак… Да что это я? — испугался вдруг Лева, которому пришло в голову сразу окунуться в собственные дела, когда рядом, может быть, бедует друг. — Значит, сколько у нас рыцарей? (Он так и сказал: не «у тебя», а «у нас».)

Машка, конечно, ничего решить не могла, но и уйти не могла, потому что ребята тогда бы подумали, что она все решила раньше их, и могли бы занервничать. Предположение, конечно, было теоретическое, поскольку старые друзья, конечно, догадывались, что Машкина хилая математика тут не сработает. Но все-таки ей приятно было думать, что вот она своим присутствием воодушевляет этих несчастных эвклидов и лобачевских.

Так вот, она бессмысленно перебирала чистенькие свои листочки с фиолетовыми казенными штампами и разглядывала зал. Тут, конечно, было на что посмотреть стороннему наблюдателю. У великого Гузикова был такой вид, будто он не писал свои цифры, а играл на рояле, как Ван Клиберн, — он вскидывал голову, поднимал брови и как-то даже дергался в такт невидимой музыке. А Нолик почему-то был спокоен, и красная рожа его светилась довольством. (Видимо, повезло человеку — задачка попалась подходящая.)

Иногда кто-нибудь из ребят на цыпочках подходил к Э. Конягину и другим ассистентам и шепотом просился в туалет.

— Ручку, пожалуйста, оставьте, — сказал одному такому главный. — Зачем вам там ручка?

И потом, когда подходили другие просители, ассистенты каждый раз переглядывались с особенным значением, всем видом своим показывая, что им, конечно, понятны тайные цели этих прогулок. Хотя цели вполне могли быть не тайные, а самые обыкновенные. Поскольку олимпиада длилась целых пять часов.

Все, все, кроме Машки, писали, мучились, мыслили. Хорошенькая фифочка с челочкой (про которую Машка могла бы забожиться, что та ничего не решит и пришла сюда просто покрасоваться среди умственных мальчишек)… так вот, она тоже писала и даже как-то уверенно и весело.

А по лицу Юры и Левы, на которых она, естественно, смотрела больше, чем на всех прочих, трудно было что-либо определить. Что-то они все шептались, заглядывали друг к другу, кажется, даже ругались потихоньку.

К сожалению, это было видно не только Машке. Э. Конягин время от времени посматривал на друзей, качал головой, поочередно демонстрируя свои наоборотные гримасы и улыбки. А ребята шептали себе и писали что-то на промокашке и снова шептали. Забыли, дураки, где находятся…

Кончилось все плачевно. Когда Юра и Лева сдали работы — не первыми, но и далеко не последними, — главный по всем вопросам обласкал их свирепой улыбкой, вынул толстенный карандаш и поставил на каждом листе по красной птичке.

— Он вас взял на заметку, — сказала Машка. — Вот увидите, что-нибудь случится.

Но упоенные своей победой мальчишки не захотели слушать объективного человека. Они прыгали, толкались, вопили и мурлыкали, потому что задачки у них получились все до одной.

Потом ликование продолжалось уже в семейном кругу (то есть в двух семейных кругах). Левин папа страшно обрадовался, но, овладев собой, заявил, что радоваться совершенно нечему, что все это нормально и ничего иного от своего сына, которого он знает, как себя самого, он и не ждал. А его лично гораздо больше радует сама система, при которой никаких бумажек не спрашивают, а просто говорят: давай покажи, что ты можешь, вот и вся твоя анкета. Конечно, папе такая система нравилась больше, поскольку ему, бедному, всякий раз приходилось писать в анкете: «Образование — незаконч. непол. сред. школа» и еще всякое другое.

Фонаревский папа, выслушав Юркин доклад, молча снял со своей руки прекрасные плоские часы «Полет» (вернее, «Poliot», поскольку они были не простые часы, а экспортные) и отдал сыну. За четверть века, минувшую со времени последнего папиного урока по арифметике, тоскливый ужас, который он испытывал перед этой наукой, нимало не ослабел. Примерно раз в два года фонаревскому папе снился один и тот же сон: рыжая математичка Фаина Яковлевна, бассейн, и две трубы, и сборник арифметических задач Березанской.

— Да, Юрка, — сказал он, — вот какой ты у меня человек! Вот это да — больше ничего не скажешь!

А Машка, чтобы не объясняться зря, просто заявила родителям, что ни на какую олимпиаду не ходила — раздумала в последний момент, и все.

— А что же ты делала все воскресенье? — ужаснулась мама.

— Занималась русским, — ответила Машка.

— В том смысле, что весь день разговаривала на русском языке, а не на каком-нибудь другом, — язвительно заметил папа.

Прошло еще две недели, и вот снова институт, первая аудитория, которую теперь уже почему-то именовали актовым залом, за столом президиума академик, два члена-корреспондента, и лохматый директор специальной математической школы, и представитель гороно, и еще какие-то представители. А Э. Конягин уже не главный. Он сидит себе где-то в семнадцатом ряду, рядом со всеми прочими ассистентами, оказавшимися просто здешними пятикурсниками, которым поручено было проводить олимпиаду.

Словом, это был торжественный акт, посвященный итогам состязания юных математиков. И представитель гороно сказал по бумажке речь, в которой отмечал достижения, а также указывал на отдельные недочеты.

— Нас волнует также, — бубнил он равнодушным голосом, — состояние подготовки учащихся в ряде школ. — Тут он поднял, наконец, глаза от бумажки и сказал строго: — Нет, товарищи, мы не встревожены. Но мы, товарищи, не удовлетворены.

А потом поднялся академик и стал по очереди вручать победителям их почетные грамоты, называвшиеся, впрочем, не грамотами, а «похвальными отзывами». И оказалось вдруг, что великий Гузиков получил грамоту только второй степени и фифочка с челочкой вдруг тоже второй. А первая степень была присуждена как раз тому розовому Нолику, несчастному маменькину сынку. Уж на что наши ребята знали людей, а вот ошиблись, не оценили.

Впрочем, эта психологическая ошибка в такой момент не была для них главным огорчением. Поскольку чтение почетного списка явно подходило к концу, а наших друзей что-то не вызывали. Наконец председательствующий закончил чтение, сложил бумажку вдвое, потом вчетверо и, уже уходя с трибуны, сказал:

— Да, вот еще… товарищей Фонарева и э-э-э… Махервакса попрошу потом зайти в комнату номер девять.

Что было потом в этой самой комнате номер девять, я, честно говоря, описывать не хочу. Уже никаких академиков и членкоров там не было. А сидели там директор математической школы и представитель гороно, который «не встревожен, но не удовлетворен». И опять там находился Э. Конягин, который, ласково улыбаясь, стал ругать ребят:

— Ну что прикажете с вами делать? Кому вручать грамоту? Задачки все решены толково… даже неплохо. Но ведь вы там шушукались, и мы не можем установить, кто из вас действительно решил, а кто нет.

Ребята стали по очереди объяснять, что решали вместе, и что они вообще всегда все делают вместе, и что никакого особенного преступления тут нет, потому что науке известны такие случаи. И они стали лихорадочно придумывать известные случаи. Вот, скажем, Пьер и Мария Кюри или еще Ломоносов и Лавуазье (впрочем, кажется, последний пример не годился, поскольку эти двое работали порознь, хотя и выдумали одну и ту же штуку).

— Ладно, — сказал вдруг представитель гороно. — Тут вопрос принципиальный. Олимпиада была индивидуальная. И награда может быть вручена индивидуально. Мы тут с товарищами посовещались и решили вот таким путем: вот вы честно разберитесь, кто из вас более достоин, и мы вручим ему похвальный отзыв. А второй пусть поступает в школу на общих основаниях.

— Вот он, Фонарев, — сказал Лева.

— Раз так, Махервакса пишите! — крикнул Юра, огорчаясь, что не он, а Лева все-таки первый успел крикнуть то, что надо.

— Ну-ну, ребята, — сказал лохматый директор школы. — Идите и подумайте. Завтра утром придете и скажете.

Узнав о случившемся, Левин папа заявил, что не оставит эту чудовищную историю без последствий. По его мнению, это было чистейшей воды государственное преступление — помешать стране вместо одного таланта получить два.

— Почему «помешать»? — спросил Лева, которому было тошно, но не до такой степени, чтобы уж совсем потерять совесть. — Прекрасно, я буду заниматься в нормальной школе и сдавать экзамены, как все, на общих основаниях.

Но Левиному папе, бывшему вундеркинду, как вы помните, почему-то не понравилось это «на общих основаниях». Он сказал, что не Левиного ума дело обсуждать такие серьезные вещи и что он сейчас пойдет к Юриным родителям и они по-взрослому, по-серьезному все решат.

И вот стали родители решать. Сперва они говорили о погоде, потом о футболе, потом почему-то о Братской ГЭС, являющейся действительно редкостным гигантом энергетики. Наконец нервы у Юриного папы не выдержали, и он с благородной мужской прямотой сказал, что хорошо знает своего сына и уверен в его силах, так что Юрка пробьется к своей цели, несмотря ни на что.

Тогда Левин папа радостно заявил, что совершенно согласен с Фонаревым-старшим, что действительно Юра мальчик крепкий, ему любые испытания нипочем, в то время, как Лева, конечно, юноша впечатлительный, далеко, к сожалению, не богатырь, и очки у него минус пять. Так что, пожалуй, действительно стоило бы, конечно, облегчить именно Левину судьбу, потому что — это совершенно справедливо заметил товарищ Фонарев — Юра не пропадет.

В этом месте Фонарев-старший вдруг воскликнул: «Ой!» — поскольку его жена, Юркина мама, наступила ему под столом на ногу.

— Нет, — сказала она печально, — наш Юра только с виду такой крепыш. Да и отметки его, знаете, не твердые. Все-таки две четверки, а ваш просто молодчина, идет ровно. Конечно, вашему будет легче.

— Но у него тройка по немецкому! — закричал Левин папа. — Понимаете, тройка! Это не то, что ваши две четверки.

Тут те трое посмотрели друг на друга и смутились. Потому что разговор был действительно несколько странный, даже, пожалуй, диковатый.

— Катя, посмотри, пожалуйста, как там чайник. По-моему, он уже закипел, — строго сказал Фонарев-отец, и Фонарева-мама, сердито сверкнув глазами, вышла.

— Действительно, — сказал Левин папа и вздохнул, — как-то оно нехорошо у нас получается.

— Да, — сказал Фонарев, — глупое положение. — И, вдруг просияв, предложил: — Давайте по-честному решим. Жребием.

— Орел и решка? — с сомнением пробормотал Левин папа. А потом вдруг махнул рукой: — А, была не была, чур, моя решка.

Фонарев достал из кармана двугривенный, положил его на огромный черный свой ноготь, щелкнул так, что монета десять раз кувыркнулась в воздухе, прежде чем брякнуться на стол.

— Орррел! — закричал счастливец, а Левин папа пожал плечами и покачал головой.

— Может быть, вы думаете, что я смухлевал? — гневно спросил Фонарев.

— Нет, — печально вздохнул Левин папа, — я этого не думал.

И они замолчали надолго, до самого чая, который, кажется, и не собирался кипеть.

Но вообще-то напрасно они расстраивались. Все уже было прекраснейшим образом решено. То есть, может, и не прекраснейшим, но, во всяком случае, решено. Просто Юра и Лева в сопровождении Машки отправились в девятую комнату, взяли у Э. Конягина грамоту, на которой было написано «Фонарев», поскольку, как вы помните, Лева успел первым выкрикнуть фамилию. И, выйдя за порог, мальчишки разорвали эту грамоту. Они хотели сначала разделить ее на три части, потому что и Машке по справедливости полагалось. Но та запротестовала. Она сказала, что это как раз будет реликвия их неразрывной и неразлучной, проверенной в бою дружбы (а она, конечно, тоже им друг, но в данном бою не участвовала). И она, Машка, пожалуй, сошьет им такие мешочки, которые можно будет иногда, в торжественных случаях, вешать на грудь, под рубашку. И каждый будет хранить в своем мешочке половинку этой самой грамоты. Ребята кивнули: мол, ладно, хорошо, пусть так. И, по-моему, все трое подумали, что это прекрасная идея, достойная настоящих рыцарей, даже тех, которых с их помощью сегодня рассадил граф Эрнест, верный помощник короля Артура.

1964

КОСМОС ДЛЯ ПЕТРУХИНА

В Московском доме кино контролерши строгие. Просто неумолимые. И притом большие мастера своего дела.

Мне кажется, эти растрепанные старушки в мексиканских красных мундирах с золотыми галунами смогли бы сдержать натиск Батыевой сотни. И совсем уж легко устояли бы они против сводного батальона величайших ораторов всех времен. От Марка Туллия и Цицерона до А. В. Луначарского. Уговорить их практически невозможно. Я это не в осуждение пишу. Действительно, им иначе нельзя. Слишком много народу рвется в Дом кино, где разнокалиберным мастерам экрана показывают отборные фильмы, отечественные и иностранные.

Каждый вечер (если только не премьера киностудии Довженко) в нижнем фойе толпа. На улице — еще большая.

Тут самоотверженные и бескорыстные почитатели кино, притопавшие черт те откуда под холодным дождиком в одних пиджаках. Эти надеются прорваться, сделав вид, будто они разделись там, внутри, и просто вышли на минутку подышать свежим воздухом. Как же контролерши их не помнят? Это даже странно.

Тут же нахальные мальчишки, выглядящие в тысячу раз киношнее самых киношных кинематографистов. И застенчивые рабочие девочки, в отчаянии напялившие зеленые и черные чулки, чтобы только опровергнуть дешевенькие свои платьица, сработанные какой-нибудь швейфабрикой № 911 МГУЛП, и хоть на два часика подняться к кинозвездным высотам.

Сквозь этот нарядный строй идут сравнительно нормально одетые кинематографисты. Предъявляют свои вишневые книжечки и проходят…

Вот кто-то отважный втискивается между Чухраем и Баталовым и идет, как имеющий отношение… Все вроде бы и хорошо. Вдруг — рраз! — и контролерша его отсекает:

— Вернитесь, товарищ! Вернитесь, вернитесь, я вам говорю!

Он кипятится:

— Что такое? Что за произвол? (Неужели они не видели, как оживленно он беседовал с Алешей Баталовым, своим другом и коллегой?)

— Ладно, ладно, вернитесь!

Другой идет с братовым пропуском. Пропуск настоящий, и карточка похожа (они близнецы, родная мама иногда путает). Но по напряженной его уверенности великие психологи с золотыми галунами сразу все разгадывают— и: «Вернитесь, молодой человек!»

Вот подходит иностранец, натуральный иностранец, в фиолетовом пальто и пупырчатых туфлях с какими-то шестиугольными носами. Он курит трубку, он мастер зарубежного кино и идет к своим советским коллегам поговорить о неореализме и соцреализме: «О, Эйзенштейн! О, Пыриефф! Колоссаль!»

И вдруг — что будет с нашими международными связями! — в дверях его хватают за рукав и говорят:

— А ну, давайте отсюда!

— Ай бег ю пардон! — говорит честный деятель зарубежного кино. — Ай эм сорри!

— Нечего, нечего, — говорят контролерши.

Прогрессивный мастер экрана в сердцах восклицает: «Вот чертовы бабки!» — и уходит к своим девчонкам, которые затаив дыхание ждали в уголке результатов эксперимента.

Словом, тут нужны проницательность, мудрость, знание света и людей, сила, твердость характера, и все это в таком количестве, что дай бог самому министру охраны общественного порядка (бывш. внутренних дел).

…И вот представьте себе, я сам, собственными глазами, видел, как в дом кино прошел безбилетник.

Он не выдавал себя ни за сценариста Д. Храбровицкого, ни за сына Алова и Наумова, ни за Витторио да Сика, ни за Лоллобриджиду. Он вообще ничего не говорил и никаких мандатов не показывал.

Просто взял и прошел. Прошел в своем колючем даже на взгляд бобриковом полупальто, которое в провинции зовется «москвичкой», хотя в Москве и не носится вовсе. И контролерши не то чтобы пропустили его, но как-то отстранились. Что-то в них дрогнуло перед его железной уверенностью в своем праве.

И сам директор Дома кино, смуглый красавец, заметил непорядок. Вошедший явно не принадлежал к кругам, близким к кинематографии. Но он не шмыгнул в толпу под ледяным директорским взглядом, не стал искательно улыбаться и умоляюще моргать. Он остановился и смотрел спокойно и как-то даже сердито. Директор вдруг засмеялся и махнул рукой.

У вошедшего было все, что положено богатырю: ножищи, ручищи, шея, широкая и мощная, как нога в бедре, большая запорожская голова, подстриженная «под бокс». Все у него имелось, что положено богатырю. Кроме роста. Роста он, правда, был небольшого.

Отдав «москвичку» в раздевалку и пригладив пятерней чубчик, он обратился ко мне (просто потому, что я стоял рядом):

— Они еще не приехали? Они через этот вход пойдут?

Я не знал. Тогда этот удивительный человек вернулся к дверям и спокойно спросил у старушек с галунами:

— Через какой вход они придут?

И те почему-то не удивились, не рассердились, не сочли это неслыханным нахальством со стороны безбилетника.

— Вот через тот… Через вот тот… — ответили старушки в два голоса. — Там есть особый вход, служебный.

— Пойдем, — сказал он мне, будто старому знакомому. — Может, встретим их.

Я забыл объяснить, — а это очень важно, — что за просмотр был в тот вечер в Доме кино. В тот вечер должны были впервые показывать фильм о космическом полете. И сюда должны были прибыть космонавты, которые и сами еще не видели этого фильма.

Мой спутник сказал, что он приезжий. Из Восточной Сибири, из поселка Тимбуны. Фамилия его Петрухин, и работает он в шахте по крепежному делу. Еще никто в Тимбунах не видел космонавтов, вот сейчас он будет первым.

И точно, по широкой белой лестнице, окруженные взбудораженными деятелями кино, спустились в фойе космонавты (только трое, остальные почему-то не пришли). Петрухин сделал шаг к подполковнику с маленьким шрамом над бровью и сказал:

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич.

— Здравствуйте, — сказал Гагарин.

Они были одного роста… Они постояли секунду друг против друга — первый человек с земли, увидевший космос, и первый человек из Тимбунов, увидевший космонавта. А потом все пошли дальше, а мы остались.

— Вот! — сказал Петрухин, а потом мы пустились бежать на второй этаж, чтобы захватить места в зале. Конечно, никаких мест уже не было. Даже в проходе люди стояли тесно, дыша друг другу в затылок.

И вдруг где-то впереди, почти у самой сцены, поднялся знакомый звукооператор и помахал мне рукой: «Есть одно». Я стал пробиваться к нему, Петрухин за мной.

Мне достался приставной стул в проходе. Вернее, полстула. Поскольку нельзя было не посадить рядом с собой Петрухина.

На сцене, озаренной белым пламенем юпитеров, выступали космонавты. Они рассказывали про свои потрясающие полеты и про то, как выглядит оттуда наша земля. Гагарин говорил спокойно и веско, как на сессии Верховного Совета, Попович — весело и бойко, с разными прибаутками, словно бы в компании за столом. А Николаев, по-моему, немного стеснялся. Мне так показалось…

Каким-то извиняющимся голосом он рассказал между прочим про свое возвращение из космоса. Только он, облетев вокруг земного шара около двух с половиной миллионов километров, приземлился и сбросил свои оранжевые космические доспехи, как к нему на парашюте спустился кинооператор. И этот кинооператор стал просить и умолять, чтобы он, Николаев, снова оделся — потому что зрителям так будет интереснее.

— Я тогда отказал ему, — совсем виновато проговорил Андриян и добавил, чтоб его не очень осуждали: — Я тогда, по правде говоря, сильно устал… Но теперь, конечно, жалею, что отказал, потому что он же не для себя просил…

Тут к нам на колени плюхнулся толстый дядька в замше, со стрекочущей кинокамерой в руках. Он поерзал немного и переместился в глубину ряда, на руки к какой-то панбархатной даме. Та завопила.

— Тихо! — сказал Петрухин. — Человек на работе, можете вы понять? Мы сидим тут и смотрим… А другие тоже надеются увидеть. Хотя б в кино.

Потом был перерыв, и наш друг звукооператор потащил нас в фойе. Мы немного погуляли, разминая затекшие ноги, потом приткнулись у стенки.

Петрухин все время как-то ошалело вертел головой. По-моему, его волновало обилие знакомых лиц в толпе гуляющих. Даже у себя, в Тимбуновском клубе горняков, он вряд ли видел сразу столько знакомых лиц. И он сперва не понял, что это артисты, снимавшиеся в кино. Тут гуляли положительные герои, счастливые в любви, созидательном труде, в битвах с консерваторами и в крупных открытиях. А с ними, иногда же под ручку, прохаживались отталкивающие кинозлодеи со шпионскими, бюрократическими и немецко-фашистскими физиономиями. И первые беспринципно обнимали вторых. Чирикали красавицы. И Петрухин, наконец сообразив, в чем дело, засмеялся. А про одну кинозвезду с распущенными волосами (фасон «колдунья») он сказал с большим чувством:

— Красивая! И волосы какие… Как у Леонардо да Винчи!

Потом он увидел буфет и временно покинул нас. Вернулся с двумя большущими пакетами.

— Все-таки хорошее в Москве снабжение, — сказал он серьезно. — Не сравнить, как у нас. Я вот конфет набрал. Сверху шоколад, внутри вино или что-то такое… У меня пацаночка восьми лет еще такого не видела.

Тут загремел звонок, и мы опять пошли в зал.

Это был хороший фильм, лучше прежних. Потому что в нем было не так много парада, и диктор не очень орал, и, главное, подробно был заснят удивительный труд космонавтов.

Петрухин уважительно крякал, глядя на адскую многоступенчатую карусель, вращавшуюся как-то сразу во все стороны. Потом космонавта кружила центрифуга. Потом была сурдокамера — ящик, до краев наполненный тишиной.

— Точно, — громко прошептал Петрухин и накрыл мою руку своей.

На его ладони — будто роговые пластинки…

— Это точно. Самое плохое — тишина. Я так вот в шахте сидел. Двое суток один в завале, — сказал Петрухин.

Сурдокамера. Полное одиночество. Тишина, полная тишина, просто невозможная на нашей громкой планете. Многодневная тишина, полутьма, недвижность. И вдруг — это самое жестокое испытание нервов — тишина внезапно взрывается: леденящие душу вой, визг, мельтешение разноцветных огней…

Мы все вздрогнули. Космонавт там, на экране, не вздрогнул. И Петрухин не вздрогнул.

А потом — полет. Голубая земля, которую можно охватить взглядом почти всю сразу. Потом приземление… Красная ковровая дорожка и четкие шаги к трибуне… Миллионные толпы людей на шоссе, на улицах, на Красной площади — бесконечно щедрая награда за одиночество сурдокамеры.

Наверно, это все Петрухин уже видел в киножурнале. И последние минуты он сидел, отвернувшись от экрана, все прилаживался, вытягивал шею, чтобы лучше разглядеть, как все это смотрят они, сидящие где-то за ним, тремя или четырьмя рядами дальше.

Домой мы пошли пешком. Звукооператор жил в одном доме со мной. И Петрухину, как выяснилось, тоже надо было на Кутузовский: знаете, гостиница «Украина»? Такой высотный торт с цацками! Вот там он остановился на двадцать четвертом этаже, в роскошном — пропадай финансы! — номере за пять рублей в сутки.

— Деньги летят! — сказал он отчаянно. — И как удержишься! Одной колбасы тут у вас десять сортов или двадцать! А у нас в тайге — иначе. И еще много чего ина-аче!

Доброе лицо звукооператора сморщилось от сострадания. Он был прекрасный человек, мой друг. Из тех, что отдадут кожу, чтоб другому рубашка была.

— Плохое снабжение, — сказал Петрухин. — А в шахте такое дело… не полопаешь, не потопаешь.

— Ох, — сказал звукооператор и опять поморщился, как от боли. — Очень нужен Петрухину космос!

Петрухин остановился.

— Очень нужен? — спросил он вдруг каким-то сиплым голосом. — Очень нужен?

Вот точно так, придравшись к первому слову, в поселке начинают генеральную драку.

— Очень нужен, говоришь?

И взорвался:

— Так что ж, я, по-твоему, за одни харчи живу? Как у попа работник?

Он плюнул себе под ноги. И перешел на другую сторону широченного Новоарбатского моста. Чтоб не иметь к нам никакого отношения.

— Что ж это он, ей-богу! — вконец расстроился звукооператор.

А мне вдруг вот что подумалось. Мне подумалось, что в тот год, когда Колумб отправлялся открывать Америку, многие хорошие люди тоже, может быть, огорчались. В самом деле, говорили они, на кой черт эта Индия, Вест-Индия, Америка (или как там ее потом назовут!), когда в Андалузии неурожай оливок и чувствуется нехватка хлеба и белого вина.

1962

ТРАМВАЙНЫЙ ЗАКОН

В ресторане свободных мест не было. Об этом большими красивыми буквами кричала табличка, выставленная за стеклянной дверью: «МЕСТ НЕТ». Дверь была заперта, и надежно защищенный ею швейцар время от времени разводил руками, будто делал производственную гимнастику.

— Он шахтер! Из Донбасса! — орал Гера, тыча пальцем в Андрея. — Он гость! Будь человеком, папаша!

Может, швейцар в конце концов услышал эти слова, а может, ему просто надоело объясняться жестами, но вдруг дверь отворилась…

Места в ресторане, ясное дело, были. Даже нашелся свободный столик у самой эстрады. Ресторан (несмотря на свиные отбивные, пельмени и борщ украинский в меню) считался восточным. И оркестр на эстраде тянул что-то восточное — бесконечное и заунывное. Он странновато выглядел, этот ансамбль, больше похожий на бухгалтерию. Будто пенсионер главбух, и подхалим зам, и усатая женщина-счетовод вдруг почему-то переместились на сцену и вместо счетов и арифмометров заиграли на диковинных инструментах…

Андрей с тоской подумал, что раньше чем через три часа отсюда не выбраться. В таких первоклассных заведениях положено сидеть подолгу.

Не то чтобы его подавляла ресторанная роскошь — этот потолок, осыпанный осколками зеркал, этот торжественный официант во фраке, похожий на дирижера Фридмана из донецкой филармонии. Этот — за соседним столиком — знаменитый писатель с лауреатской медалью, тоже вдруг похожий на одного знакомого — на управдома Франюка. И прекрасная писателева спутница с гладким, девичьим лицом и старой шеей. И «Карточка вин», упрятанная в зеленую с золотом кожу… Нет, все нормально, все нормально, все нормально…

Андрей протянул карточку своей даме — этой беленькой худенькой девочке, с которой Гера Гоголев только пятнадцать минут назад его познакомил. Когда он их знакомил, то сказал очень громко и важно: «А это наша Танечка! Прошу любить и жаловать. — А потом, поотстав на два шага, шепнул: — Лилька подругу привела, специально для тебя».

А Лиля — это была Герина жена. С нею Андрей познакомился еще летом, в прошлый приезд. И теперь чувствовал себя почти что родственником. Если их знакомство продлится даже тридцать лет, то вряд ли он поймет про нее еще что-нибудь сверх того, что уже сейчас понимает.

Он, поежившись, представил себе, как эта добрая толстая розовая душа уговаривала своего Геру пригласить в ресторан подругу. «Слушай, Герочка, — наверно, говорила она, — холостой же парень!! И приятный! И ему, наверно, скучно в Москве. И Танька, бедная, одна. Пускай, а? Ну что тебе, жалко?»

Именно так оно, конечно, и было. Но вот интересно знать, как она это своей Тане сказала: «Приходи, мол, он холостой, с высшим образованием, рублей двести зарабатывает». А та, может быть, спросила: «А какой он?» А Лиля ответила: «Ну ничего. Не урод». Нет, она добрая, она, наверно, сказала: «Оч-чень симпатичный, такой представительный и жгучий блондин» (вчера она так про кого-то другого сказала: «жгучий блондин»). Это все ясно. Но нет, вряд ли она могла говорить все это Тане. Вот такой испуганной девочке с глазищами в пол-лица.

— Может быть, гурджаани? — Андрей все еще держал в руке зелено-золотую карту. — Вы сухое любите?

Она беспомощно посмотрела на него.

— Пожалуйста, как хотите… Я в этом плохо разбираюсь.

Нет, никакого такого разговора «про холостяка с высшим образованием и двести рублей заработка» у них быть не могло. Наверно, они просто позвали ее погулять: мол, съездим вечером в центр по случаю субботы. И она просто поехала с ними. Потому что куда же ей деваться — суббота, все девчонки из общежития разбежались, а у нее никого нет! (Почему-то Андрей был уверен, что никого у нее нет, у этой Тани.)

— Отставить гурджаани! — Гера решительно забрал власть в свои руки (но ничего, он ее непременно передаст Андрею, когда принесут счет). — Не гурджаани, а коньячок… Разумеется, ереванский…

— Сделаем ереванского разлива, — почтительно сказал «дирижер» Фридман. — Не извольте беспокоиться…

И озабоченно удалился, всем видом своим демонстрируя глубокое понимание задачи.

Конечно, этот тип нарочно подыгрывает Гере, который хочет показать, какой он знаток и завсегдатай. Участие в подобных пижонских спектаклях, наверно, входит в обязанности официанта. Безусловно, многие сюда идут не столько поесть, сколько пофорсить перед женщинами или так, перед собой. Как видно, с этим тут считаются.

Что ж, Гера имеет право быть каким угодно. Он сделал почти что по дружбе такое дело, какое и министр по должности не поднял бы. Он достал металл, без которого Андрееву агрегату не родиться. То есть родиться, но где-нибудь в 1968-м…. Пей, Гера, ешь, пижонь на здоровье!

Еда была царская. И коньяк особенный (этот ереванский в самом деле сильно отличался от обыкновенного, который с теми же тремя звездочками).

— Букет! — сказал Гера и сладко зажмурился, — Таинственный букет! Не то что минералка. — Он взял бутылку боржома и стал читать этикетку. — Видишь, тут все ясно сказано: имеются анионы в лице натрия, калия, кальция и магния, а катионы в лице какого-то гидрокарбоната, углекислоты и еще чего-то — тут кончик содрался…

Таня внимательно посмотрела на него и поставила свою рюмку, не пригубив.

— Ну что смотришь, детка? — засмеялся Гера. — Влюбилась?

— Нет, — сказала она. — Наоборот. Я подумала, что ты легко живешь. Ты не по-человечески легко живешь.

— Что, птенчик, уже окосела с непривычки?

— Да, — сказала она. — Может быть. Но почему ты никогда ничего не переживаешь?

— Что ты, рыбка, я ужасно переживаю, вот приходи на футбол, когда «Спартак» играет…

— А у меня в классе сорок два ученика, — продолжала Таня, словно бы не слыша. — И я не могу быть настоящим литератором. Потому что пока всех спросишь и тетрадки эти проверишь… И надо, чтоб полная нагрузка была по часам, иначе меньше ста рублей будет… А меньше ста мне нельзя, потому что мама болеет и вообще… Сорок два ученика — это много, не успеваешь к каждому подойти… А ты…

— Кошмар! — сказала добрая Лиля и пригорюнилась. — И я педагогический кончала… Вот вместе с Танькой. Счастье, что мне встретился этот джентльмен и посватался. А то бы я тоже каждый день — «Образ Ленского», «Образ Наташи Ростовой», «Образы молодогвардейцев в одноименном романе Фадеева». Ужасно совестно Таньку слушать! И других наших…

— Ничего, — засмеялся Гера и подмигнул Андрею, — у нас совесть чистая… Ни разу не бывшая в употреблении… Закусывать надо…

Таня беспомощно посмотрела на Андрея, словно прося защиты. Но от кого он должен ее защищать? От Геры? Но Гера есть Гера… И в нем это, пожалуй, даже ценно, что он не выдает себя за кого-нибудь другого, более возвышенного или идейного. Гораздо хуже, когда изображают борцов и прогрессистов, а в нужный момент— в кусты. Лучше как Гера, как эта самая «минералка»: сразу все ясно — анионы, катионы и прочее…

— Пойдемте, — сказала Таня и даже потянула Андрея за рукав. — Я хочу танцевать.

Восточный оркестр уже закончил свой урок и удалился за золотую ширму. Теперь над жующим залом трубила радиола. Мелодия была не слишком годная для нормальных танцев — что-то такое громкое, страстное, мексиканское. С взрывающимся припевом, вроде: бум-баррачи бумба, бум-баррачи бумба…

Лишь двое сильно выпивших командировочных отчаялись вывести своих дам танцевать под этот пироксилин. Панбархатные дамы посмеивались и тихонько отдирали от своего белого мяса красные кавалеровы пальцы.

И Андрей с Таней запрыгали в соответствии с требованиями ритма. Только лицо у нее при этом было несчастное и сосредоточенное, словно бы ее крутил не танец, а злой шторм и непременно нужно было удержать руль.

— Андрей, пожалуйста… — попросила она, с трудом продираясь голосом сквозь ликующие вопли радиолы. — Танцуйте к выходу. Мне душно.

Андрей покорно повел ее в нужную сторону. И, допрыгнув до дверей, они очутились в огромном холодном вестибюле, который почему-то хотелось назвать предбанником.

На плюшевом диванчике, сладостно вытянув ноги, отдыхали свободные от вахты старички официанты. На стене, прибитая здоровенными костылями к мрамору, висела стенгазета «За коммунистическое обслуживание». В углу черненький мальчик с усиками обнимал беленькую фифочку, а она все время жалобно просила: «Ну, Вова, не надо этого делать, ну, Вова…» Чуть дальше, за колонной, был еще один диванчик, свободный.

— Вы умеете принимать решения? — спросила Таня очень серьезно и осветила Андрея своими синими прожекторами. — Вы же шахтер, вы, наверно, умеете.

— Ну, еще бы, — сказал он молодецким голосом. — Шахтеры этим славятся…

И поспешно обнял ее, потому что кое-что понимал про эту жизнь и знал, что надо делать, раз уж они уединились.

— Эх вы, — сказала она и стряхнула плечом его руку. — Эх вы…

— Нет, — сказал он, забыв стереть дурацкую молодецкую улыбку. — Просто такой вечер… И здесь холодно…

— А я никак не могу решиться. Уже пришла сюда и не могу… «Трамвайный закон, — говорит моя мама. — Не высовывайся!»

Андрей ничего не понял в этой обрывочной пьяной (хотя она, кажется, совсем не пила!) речи, но почему-то ему стало не по себе и захотелось поскорее назад, в зал, где жарко и светло и все ясно, несмотря на дым коромыслом.

— А для чего вы с ним? — строго спросила Таня.

— Я с ним не для чего, мы просто друзья…

— Дру-зья? — переспросила она и покачала головой. — У него не бывает друзей. Какой-то великий человек (забыла кто) сказал, что у Англии не бывает ни друзей, ни врагов — у нее есть только ин-те-ре-сы!

— Может, пойдем? — попросил он. — Тут холодно.

— Ну ладно, пойдемте, раз вам холодно. Просто я хотела сказать одну вещь. Я специально пришла сюда, чтобы сказать вам эту вещь, хотя и не знала вас. Ну ладно, я ему скажу самому, раз вы… Раз вы быстро зябнете… Или знаете что? Идите один, я покурю. У вас есть спички?

Он щелкнул зажигалкой, подождал, пока она достала из сумочки мятую пачку сигарет, прикурила, затянулась неумело и жадно два или три раза подряд и мотнула головой: идите, мол, идите, все в порядке…

Он покорно отошел, но тотчас остановился у стенгазеты «За коммунистическое обслуживание». И стал читать заметку под заглавием: «Юмор — что кому снится». Оказалось: зав производством товарищу Юришкину снится, что отремонтированы какие-то вытяжки, а «старш. повару тов. Сидельникову снится, что полуфабрикат принимается первым сортом…», и так далее.

«Просто истеричка, — подумал Андрей с необъяснимым раздражением. — Я ее не знаю, я ее не звал, я ей и двадцати слов не сказал за весь вечер — и на тебе: „Идите, раз вы такой зябкий!“ Или как там она выразилась?»

Валя (которая теперь сама по себе, а когда-то вместе с ним начинала агрегат), она тоже однажды что-то такое сказала. Мол, ты, Андрюша, полысеешь с затылка. Это у нее любимая поговорка. Одни, мол, кого все время отпихивают: «Осади, нахал, не лезь!» — те лысеют со лба. А другие, вроде него, кого надо все время подталкивать: «Смелее, дурачок, иди, не бойся!» — те с затылка.

Ну ладно. Предположим, он полысеет с затылка. Но он не зябкий! Просто у него на руках агрегат, и он не должен и не имеет права влезать ни в какие истории. Надо соблюдать трамвайный закон, если едешь в трамвае и дорожишь тем, что везешь.

Надо идти в зал… Это уже чистое хамство — демонстративно отойти на три шага и остановиться. Надо идти, хватит с него таинственного букета! Пусть будет «минералка» — так оно проще. Он вошел в зал и решительно зашагал к своему столику, напрямик, бесчувственно натыкаясь на танцующих.

— Ты что это так быстро? — спросил Гера и сунул Андрею в руку скользкую рюмку. — А даму где потерял?

— Герочка, какой ты неделикатный, — сказала Лиля и шаловливо стукнула мужа салфеткой по уху. — У дам бывают свои маленькие секреты! Учу-учу тебя, медведя…

Андрей подумал, что Гера на медведя не похож совершенно, скорее на хорька. И что она, Таня эта, может сообщить о нем такого неожиданного? Гера есть Гера. Андрей хорошо знает таких вот «землепроходцев», мальчиков-ножиков, которые проходят сквозь жизнь, как сквозь масло. Бодрые, здоровые, непереживающие. «А вместо сердца пламенный мотор», как сказано в одной песне. Почти год Андрей имеет с ним дело и не может пожаловаться. Что надо — он сделает! Нельзя сказать, что даром, но сделает! А Андрею, пока он строил свой агрегат, столько попадалось «неделающих»! Благородных и бескорыстных, но неделающих. Так что и за Геру поблагодаришь бога,

— Ну, выпьем, чтоб наше теля да волка съело, — сказал Гера и чокнулся сперва с Андреем, потом с Лилей.

— Если теля ваше, а волк не ваш — все получится, — сказала Лиля и захохотала так, что из золотых ее кос, сложенных венчиком, показались черные спинки шпилек.

Вряд ли она могла сама придумать такую ловкую фразу, наверно, Геру своего цитировала.

Радиола уже не орала. Она сладко пела старый трогательный вальс. Про то, как с берез, неслышен, невесом, слетает желтый лист. Танцующих было много, и Тане, которую Андрей сразу заметил, пришлось долго и неловко пробираться между парочками. Лицо у нее было сосредоточенное, словно бы она все еще боялась потерять руль.

— Георгий, — сказала Таня, подойдя к столу, и музыка мгновенно умолкла, будто нарочно выключенная к первой важной фразе. — Георгий, я решила тебе все сказать сейчас, при Андрее… Потому что с глазу на глаз это бесполезно…

— Садись и не ори, — тихо сказал Гера, и лицо его стало твердым. — Сядь, пожалуйста, и сосчитай до двухсот.

— Андрей! Я точно узнала… Он дал вам ворованный металл. Ворованный не им, а другим человеком, очень добрым, но слабым и болезненно приверженным к выпивке. И если что — в тюрьму пойдет этот человек, а Гера отыщет кого-нибудь другого и будет ходить сюда как ни в чем не бывало и пить за теля, которое съест волка. Вы еще не пили с ним за теля?

— Закусывать надо, — строго сказал Гера.

— Андрей, почему вы молчите? Вы мне не верите? Вы же не дурак, вы не можете мне не верить…

Андрей опустил голову и стал считать до двухсот, хотя не его об этом просили. Потом он стал считать до трехсот, потом до четырехсот. На пятистах пятидесяти он поднял голову. Тани уже не было. Лиля сидела растрепанная, с пылающими щеками и в каком-то материнском испуге смотрела на своего Геру. А Гера пытался поймать вилкой ускользающий грибок в покрытой слизью тарелке и ожесточенно сопел.

— Дурью мучается! — запальчиво сказала Лиля. — Личной жизни у нее нету…

И тут Андрею сделалось невыносимо тошно и захотелось что-нибудь такое злое крикнуть на весь ресторан, грохнуть кулаком по столу, чтоб рюмки вдрызг, чтоб этот сукин сын Гера дрогнул наконец! Но Андрей все еще сидел за столом с дурацкой рюмкой в руке, и с каждой секундой становилось все невозможнее вот так вскочить, и стукнуть кулаком, и крикнуть. И когда он наконец поставил рюмку, Гера посмотрел на него понимающе и почти сочувственно.

— Сиди уж! У нее свой номерок. Сама оденется. И живет здесь, рядом, через шесть домов…

И Андрей сел. Действительно, все решают секунды. И тут тоже были свои решающие секунды — те самые, когда он считал до двухсот и далее.

Но он же не сволочь! Он не трус, он имел случай испытать себя! Когда в одну проклятую субботу завалилась четвертая лава, он в последнюю секунду влетел в это обреченное место. Он же не с перепугу влетел, а потому, что там слесари остались. «Сработал благородный автоматизм», как сказал потом управляющий…

Но зачем Андрей сейчас это вспомнил? Кому он хочет про это рассказать?.. Сейчас тоже был автоматизм. Только не благородный. И не перед кем делать вид, что смолчал и остался потому, что не поверил. Он поверил. Еще ничего не узнав, только посмотрев на Таню, он поверил. То есть просто понял. И убрал голову. Автоматически.

Андрей все сидел, не в силах подняться, сказать Гере что-нибудь, просто посмотреть на него в упор… А тот все говорил и говорил — спокойно и ласково. Про наряд, который уже подписан главным, про чувствительных дамочек, с которыми лучше не водить дружбу, про то, что чистая смехота поссориться по такому книжному поводу таким испытанным друзьям, как они. И вот тут Андрей поднялся и пошел к двери.

Но с полдороги он вернулся. Положил на стол две десятки, посмотрел на Геру и добавил еще одну.

— Много, — спокойно сказал Гера. — Много, если считать за один ужин, а если за все, что я тебе по дружбе делал, то мало.

— Сволочь, — сказал Андрей.

И Лиля посмотрела на него с такой насквозь прожигающей ненавистью, что он вдруг позавидовал Гере, которого так любят… Пускай даже эта пышная дура…

По справедливости он мог бы и Гере сейчас позавидовать, потому что тот все-таки оставался собой. А Андрей…

На улице было холодно и мокро. Пока они там сидели в ресторане, зима не то что растаяла, как бы отсырела. И Андреева кепка сразу стала тяжелой и твердой, как булыжник. И пальто задубело. С неба валила какая-то мокрая пыль. Но это было жалкое торжество осени над зимой, от которого одна слякоть и никакой надежды.

Ну хорошо, Андрей, в конце концов, сказал этому Гере все, что нужно… Но ведь завтра же он все-таки пойдет в главк и все-таки возьмет подписанный сегодня наряд. И все благородные слова и все душевные муки ничего решительно не изменят, не помешают пустить чужой металл в свое дело… То есть нет, конечно, не в свое — в государственное, во всенародно важное, — но тем не менее…

Под навесом у входа в метро приплясывала перед своим лотком молоденькая глазастая продавщица в белой курточке, надетой поверх мехового пальто. Похожая на Таню…

К чертовой матери! Не было никакой Тани, не было никакого ресторана, никакого ужина, и он сейчас просто подохнет с голоду.

— Свежие? — спросил Андрей, тыча пальцем в мокрую груду пирожков.

— А я не знаю, — пропела продавщица и сразу перестала быть похожей на Таню. — Они мерзлые, кто их разберет…

Пирожок был действительно мерзлый, хотя все таяло и шел уже самый обыкновенный дождь. Андрей вздохнул и в три приема сжевал эту холодную гадость. Потом попытался вспомнить, с чем он был, тот пирожок, и не мог…

1965

ДНИ НАРОДОВЛАСТИЯ

Если смотреть сбоку, физиономия Коли похожа на кукиш с торчащим вместо кончика большого пальца коротким курносым носом. И, я думаю, все это так выглядит случайно. Потому что Коля был вообще против всего, против всех правил, какие есть на свете. И Людмила Прохоровна — русачка, глядя на него, всегда качала головой и говорила своим противным задушевным голосом: «Эх, Калижнюк, Калижнюк, анархия — мать порядка».

Что такое анархия, интеллигентные семиклассники, конечно, знали: это когда никаких запретов — всяк делай, что хочешь, полная воля. Но, конечно, знание тут было чисто теоретическое. Потому что — сами понимаете! — какая может быть вольность четырнадцатилетнему человеку?!

Но вдруг оказалось, что может быть такая вольность. Ненадолго и не полная, но все-таки… Вроде невесомости, которую, как выяснилось, можно достичь на десять или двадцать секунд даже в условиях земной атмосферы (за справками по этому вопросу обращайтесь к Фонареву, пять раз смотревшему фильм «Покорение космоса»).

Ну, словом, вот такая невесомость на двадцать секунд — то есть вольная воля на три дня — была однажды достигнута в седьмом «Б». То есть что значит однажды? Тут надо сказать точно: третьего, четвертого и пятого февраля.

Началось все опять-таки с Коли. Перед литературой он вдруг взял и пересел со своей парты на переднюю, к Сашке Каменскому. Ему надо было спешно обсудить разные разности, которые он небрежно называл «марочными делишками», а Сашка торжественно именовал «филателистическими интересами».

Русачка Людмила Прохоровна — пожилая, грузная женщина, коротко остриженная и говорящая басом… Пожалуй, я лучше не стану ее описывать, а просто приведу безответственное определение Юры Фонарева, старосты кружка юных историков. Этот Юра сказал, что Людмила Прохоровна — вылитый Малюта Скуратов, которого побрили, нарядили в женскую (ну, не так чтоб уж слишком женскую) одежду и приказали ему для пользы дела быть добрым.

— Эх, Калижнюк, Калижнюк, буйная головушка, — сказала Людмила сладким басом. — Анархия — мать порядка! Ты почему сел не на свое место?

— А вот она с Юркиной парты лучше видит, — сказал Коля, который был не слишком-то находчив. — Тут доска отсвечивает.

— Кто она? — спросила русачка. — У Гавриковой есть имя.

— Машк… То есть Маша…

— Значит, сидя с Фонаревым, а не с Каменским, ты лучше видишь, Маша? — спросила она уже совсем сладко.

— Да, спасибо, — высокомерно сказала Машка, — тут я лучше вижу.

— Может быть, тебе следовало бы вообще сходить к глазному врачу и подобрать очки?

— Большое спасибо, Людмила Прохоровна. — Машка даже слегка поклонилась. — Я обязательно схожу.

— Молодец! — громко прошептал Лева Махервакс и показал Машке большой палец. — Это был ответ герцогини!

Похоже, что Людмила услышала и вполне оценила это замечание. Когда уж человек кого-нибудь невзлюбит, он должен рассчитывать на взаимность. Но русачка почему-то не рассчитывала и сильно разозлилась.

После звонка она влетела в учительскую с криком: «А вам, Ариадна Николаевна, как классному руководителю…» — и накинулась на бедную Адочку.

«И вам, Марья Ивановна, как завучу, тоже следовало бы со своей стороны…» Словом, Людмила требовала, чтоб в этом седьмом «Б», где юноши и девушки творят все, что им заблагорассудится, пересаживаются с места на место и даже более того… чтоб в этом вертепе был наведен, наконец, элементарный порядок, обязательный в советской школе…

Марья Ивановна, которую вся школа за глаза звала Завучмарьванна, слушала внимательно и грустно.

— Да, — говорила она, вздыхая, — да, да, да, это действительно проблема.

— И вообще, — победоносно закончила Людмила Прохоровна, — этот вопрос надо решить принципиально. Одна паршивая овца, какой-нибудь Калижнюк…

— Почему Калижнюк овца? — ужаснулась Адочка, но Людмила не обратила на нее внимания.

— В конце концов, ведь берут тунеядцев и изолируют их от общества… в специально отведенные местности! Сроком до пяти лет! А у нас, понимаете, Калижнюк свободно садится с Каменским и влияет на него как хочет.

Завучмарьванна с тоскливой завистью смотрела в окошко на школьный двор, где краснощекий пятиклашка в ушанке набекрень лупил портфелем другого пятиклашку.

— Да, Людмила Прохоровна, — сказала она, вздыхая, — да, да, это серьезный вопрос…

И вдруг горько пожалела, что прошло детство. Давным-давно прошло и не вернется, и уже нельзя вот так, как тот краснощекий за окном, взять портфель и треснуть эту Людмилу по башке (хотя портфелем убить можно, — черт знает сколько казенной бумаги приходится таскать с собой).

— А почему вы так уверены, что плохой испортит хорошего? А может, хороший исправит плох… — запальчиво сказала Адочка, но вдруг испугалась: ой, что это она такое несет? — и осеклась на полуслове. Боже мой! Хороший исправит плохого! Бррр! — Они уже люди, — сказала она жалобно. — Имеют же они право хоть на что-нибудь.

— Они имеют все права, — сказала Людмила. — Учиться, трудиться, культурно отдыхать. Больше того — оскорблять своего учителя, который всей душой…

И тут из ее груди исторглось сдавленное рыдание (но, может быть, это она просто чихнула).

А между тем в седьмом «Б» уже позабыли мелкое происшествие с пересаживанием. Коля и Сашка уже сидели на своих местах и разглядывали новообретенные марки. Судя по их блаженным рожам, каждый был уверен, что именно он обдурил уважаемого коллегу. Весь класс бездельничал, как и положено на перемене. Только двое на задней парте трудились в поте лица своего, сопя и вздыхая. Впрочем, назвать их тружениками было бы неточно, потому что они, собственно говоря, сдирали из чужих тетрадей домашнее задание.

Ну, а все прочие в классе, повторяю, предавались сладкому ничегонеделанию. То есть играли в «балду», боролись, ели бутерброды, ходили на руках, рисовали фасоны юбок, «которые теперь носят», говорили: а) про кино (картина — во! — железная. Он как выскочит — и бац-бац из кольта!), б) про пионерскую дружину (надо ли приносить гербарий на сбор «Люби родную природу»), в) про Ги де Мопассана (жжжелезный писатель! Не читал? Эх, мальчик, дитя!), г) про футбол (Метревели упустил железный мяч), д) про историчку и Ряшу (а она спрашивает: «Это ты, Ряшинцев, так считаешь или Маркс?» А он: «Мы оба так считаем»), е) про акваланги… и т. д. и т. п. У нас алфавит сравнительно небольшой, и мне все равно не хватит букв. Вот в китайском, говорят, иероглифов в несколько раз больше. Это ученый мальчик Лева говорит, он наверное знает. Но я боюсь, что и иероглифов не хватило бы, чтобы перечислить все темы разговоров в седьмом «Б» между первым уроком и вторым. Словом, это была перемена как перемена — зачем мне ее описывать? Сами знаете, сами небось учились: у нас ведь школьное обучение обязательно.

А после перемены была физика, и пришла Адочка, и все сразу вспомнили про случай с Людмилой Прохоровной. Идя в класс. Адочка дала себе страшную клятву заговорить об этой истории не раньше следующего звонка. Но, увидев безмятежные физиономии своих прекрасных семиклассников, она не выдержала. Можно сказать, что классный руководитель победил в ней физичку.

— Что вы за фокусы устраиваете? — закричала она с порога. — Что вы — маленькие?

Ну, я не стану цитировать речь Ариадны Николаевны. Я ее люблю, и мне очень хочется представить ее в наилучшем свете. А какой уж тут наилучший свет, когда Адочка по должности должна была обличать ребят, которых не считала виноватыми, и защищать Людмилу, про которую думала… (из педагогических соображений я не решусь разгласить при ребятах, что именно думала физичка о русачке).

Кроме того, Ариадна Николаевна, безусловно, не самая преступная среди легиона лиц, говорящих по должности не то, что они считают верным на самом деле. Но это соображение, вполне утешившее меня, Адочку все-таки не утешило. И в конце своей суровой речи она вдруг произнесла странные слова, совсем не вытекавшие из сказанного ранее.

— А впрочем, — сказала она и, кажется, вздохнула с облегчением, — вы, в конце концов, взрослые люди. Решайте, пожалуйста, сами, кому с кем сидеть!

— В каком смысле «сами»? — осторожно спросил Юра Фонарев.

— В том смысле, что сами!

— Ура! — тихо сказал Коля.

— Ура! — прошептал класс. — Ура! Ура! Ура!

На большой перемене начался диспут. Очень толстая Кира Кипушкина с очень толстой косой сказала своим толстым голосом: «Только пускай это будет настоящий диспут».

Как председатель совета отряда, Кира уже давно мечтала провести какой-нибудь диспут. Вроде тех, про которые писала «Пионерская правда» и сообщала «Пионерская зорька». Она однажды даже советовалась с умным Юрой Фонаревым по этому вопросу. Принесла ему разные «материалы и вырезки» и спросила, не подойдет ли такая увлекательная тема: «Стоит ли жить для одного себя?» Или, может, лучше такая: «Откровенность— хорошо это или плохо?»

Но Юрка не понял серьезного разговора. Он схватил в охапку «вырезки и материалы» и умчался в конец коридора, к своему Леве, радостно вопя:

— Даешь диспут! Волнующие темы: «Двуличие — хорошо это или плохо?», «Стоит ли быть порядочным?»

— «Возможна ли дружба между мальчиками и девочками?» — мрачно пробасил Лева. На том идея диспута и была погребена.

А вот сейчас действительно возник диспут. Хотя я и не поручусь, что это было именно то самое, о чем мечтала толстая деятельница Кира.

Едва Ариадна Николаевна вышла, Коля схватил в охапку свои вещички — книжки, тетрадки, альбом и какую-то трубку неизвестного назначения (то ли свистульку, то ли самопал) — и перетащил на Сашкину парту.

— А ты давай к Фонарю, — сказал он Машке и, подумав немного, добавил: — Пожалуйста.

И Машка мигом собрала барахлишко и ушла. Без звука. Наверно, удивилась, что Коля вдруг сказал «пожалуйста», но скорее всего она просто обрадовалась, что можно насовсем сесть к Юрке Фонареву.

И тотчас, как по свистку, с двух концов класса два уважаемых человека кинулись ко второй парте. За этой партой сидела первая красавица и примерно тридцать шестая ученица Аня Козлович. Но рядом с ней было только одно место, да и то, вообще говоря, не свободное. Так что в пункте назначения столкнулись уже три богатыря: Сашка Каменский, бежавший справа, Гена Гукасян, бежавший слева, и художник Тютькин, сидевший на своем месте.

— А вы подеритесь, — доброжелательно посоветовал Юра Фонарев, который мог в такой момент веселиться, поскольку у него все уже решилось наилучшим образом. — Значит, Сашка с Генкой… Победитель встретится с Тютькиным. Потом золотой призер сядет с Анютой. Серебряный останется при своих, а бронзовый сядет к Коле.

Класс заржал. И соискатели печально удалились каждый в своем направлении.

— Бедненький, — сказала Машка, глядя на тощего растерянного Сашку. — Голый король Лир.

Собственно, она это подумала про себя, но нечаянно сказала вслух.

— Так нельзя, — сказал Лева Махервакс, взгромоздившись на парту. — Один человек хочет, предположим, с другим человеком. А тот, другой, может, не хочет с этим одним, а вовсе хочет с третьим, который в свою очередь не хочет с ним, а хочет с четвертым, который в свою очередь…

— Ясно, — сказал Сашка, быстро оправившийся от потрясения. — Так что же ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю, — ответил Лева, как подобает философу. — Я ставлю вопрос…

— Это каждый дурак может.

Так что волей-неволей пришлось предлагать. Кира Кипушкина сказала, что надо бы лучших сажать с худшими, чтоб они своим влиянием…

— Прелестно! — ликовал Фонарев. — Составим таблицы. Будем определять лучшизм и худшизм.

— Правильно! — заорал Сашка. — Складывать успевизм, дисциплинизм, активнизм… Что еще — изм? Да, еще участиевобщественнойработеизм!

Сева Первенцев сказал, что надо все решить демократическим путем. То есть голосованием. Ему очень нравился этот путь, потому что его уже однажды выбрали. Редактором стенгазеты.

Разные выборы в школе происходили часто и особенного значения не имели. То есть когда-то, в младших классах, наверное, имели, — сейчас уже трудно вспомнить, как оно было. А в последнее время все делается очень просто.

Надо, скажем, избрать старосту класса. Ну, кто-нибудь для смеха крикнет: «Калижнюка!» А Коля покажет ему кулак и прошипит: «Чего еще?» Потом уж кто-то по-настоящему скажет, что надо бы Гукасяна. И все проголосуют, поскольку Генрих свой парень — не подлиза, не бобик, не ябеда, а с другой стороны, он сможет обеспечить явку на всякие собрания и мероприятия, поскольку ребята к нему хорошо относятся и не станут удирать — чтоб старосте не попало.

Особый случай был, конечно, с Кипушкиной. Никто почему-то не хотел в председатели, и все выкрикивали имена своих врагов, мечтая насолить им этой ответственной должностью. И тут вдруг Лева заметил, что Кира слегка подпрыгивает на своем месте и выжидающе поглядывает по сторонам.

— По-моему, она стремится, — сказал Лева, обернувшись к фонаревской парте, и, не дожидаясь ответа, завопил: — Кипушкину! Кипушкину!

— Идиот! — сказал Фонарев сквозь зубы. — Кретин! Что ты наделал?

А старшая вожатая страшно обрадовалась:

— Правильно, Махервакс! Кира активная девочка!

— Лучше бы пассивная, — прошипел Фонарев. — Это бы еще можно было стерпеть.

Жизнь, как вы знаете, доказала его правоту. Но я сейчас все это рассказываю к тому, что идея Севы насчет демократии была дружно забракована. Слишком серьезное дело, чтоб решать голосованием. Пусть лучше каждый напишет записку с именем желательного соседа. А совет отряда подведет итог, кому и с кем сидеть.

Записки были написаны на следующей перемене и брошены в Левину ушанку, за которой пришлось специально бегать в раздевалку. Конечно, можно было бы просто складывать их на столе или бросать в мешочек для завтрака, но это было бы уже не то.

Хотя все равно получилось «не то». Не успел Лева дойти до середины второго ряда, как прибежали трое и потребовали свои записки назад: они, видите ли, передумали и хотят вписать кого-то другого.

— Сразу на попятный, — осуждающе сказала Машенька. — Моя мама говорит: все теперь несамостоятельные. Сегодня женятся — завтра передумывают…

— Умница ты! — сказала Машка, которая, как вам известно, совсем другая девочка и, по выражению Фонарева, «даже не тезка» Машеньке. — Предусмотрительница!

Когда после уроков уполномоченные на то лица прочитали все записки, итог получился в высшей степени странный. Оказалось, что пятнадцать человек (почему-то одни девочки) пожелали сидеть с Севой Первенцевым. К Анюте попросилось семеро (по странному капризу судьбы это были только мальчики). На Машку было четыре заявки, на Машеньку — три, еще на нескольких ребят — по две и по одной.

Словом, выяснилась ужасная вещь: почти на всех учеников седьмого «Б» вообще нету спроса.

— Эти цифры нельзя объявлять! — строго сказала Кипушкина. — Они неправильно рисуют дружбу в нашем классе.

— А почему цифры должны рисовать? — спросила Машка.

— Не понимаешь — помолчи! — отрезала Кира. — Это очень серьезно. И ни слова никому! Ясно?

— Ясно! Кирка обиделась, что ее никто не записал, — нахально громко сказал этот красавчик Сева и помахал своими телячьими ресницами. — Но надо говорить правду!

На этот раз все с ним согласились. Хотя он сказал свои последние благородные слова из не очень благородных соображений. Скорее всего ему просто хотелось, чтобы все узнали, каким он вдруг оказался чемпионом. Еще только вчера на редколлегии Юрка ему при всех кричал: «Ты глуп, как пуп». А теперь вот тебе и пуп — пятнадцать заявок. А на Юрку только какие-то плачевные две!

Нет, стоп… Невозможно так подробно про все рассказывать, а то никогда не кончишь! Короче говоря, на записки пришлось наплевать. Иначе надо было бы делать одну парту шестнадцатиместной, другую — восьмиместной и т. д.

— Вы руководители, вы и сажайте! — сказал Ряша, который был по должности никто и неизвестно как затесался в среду руководящих ребят.

— Только надо, чтоб благородно, — сказала Машка. — По-честному…

— Правильно, — обрадовалась Машенька. — Вот ты, например, возьми и не сядь с Фонаревым. Это будет хорошим примером.

— Пожалуйста, — вспыхнула Машка. — Я согласна с кем угодно.

— С Кирой, — сказала Машенька твердо.

Словом, эта самая кисочка Машенька повела дело просто мастерски, и, чтобы не прослыть корыстным и несознательным, каждому приходилось сесть именно с тем, с кем ему меньше всего хотелось. Оказывается, не только для всеобщего счастья, но и для того, чтобы всем сделать плохо, нужно приложить немало труда и вдохновенья. Правда, Машенька была трудолюбива и вдохновенна и выбор ее был снайперским: Тютькин с Колей, Фонарев с Первенцевым и т. д.

Но и этот план, конечно, лопнул: потому что если плохо сразу всем, то сознательность испаряется сразу…

А может быть, пусть весь класс решает, в полном составе! Больше голов — больше умов. (Я лично не совсем уверен, что тридцать шесть учеников седьмого «Б» и есть именно тридцать шесть умов. Но все-таки…)

Пробовали ребята пересаживаться постепенно, так сказать, на основе двухсторонних соглашений. Скажем: «Я на твое место — к Гене, а ты на мое — к Ряше. И еще в придачу получишь пинг-понговую ракетку». Три раза так вышло, на четвертый лопнуло.

Испытали другой вариант: «Конец своеволию, пусть будет строго научный подход. Вот Лева — человек научный и очень честный, пускай он всех рассадит».

Ученый мальчик Лева был действительно очень честный. (Все говорили именно «очень», хотя вряд ли можно быть «довольно честным» или «умеренно честным».) Весь вечер он чертил какие-то графики и составлял таблицы симпатий и противоречий.

Сперва все получалось прекрасно, и все были довольны. Правда, одна девочка, которую Лева определил к одному мальчику, очень искренне протестовала и кричала: «Ни за что с ним не сяду!» Но это было не так уж страшно, поскольку протестовала она на бегу, торопясь с вещичками к назначенной парте (чтоб Лева не передумал и не посадил кого-нибудь другого).

Потом, однако, дело пошло туго. Сашка, например, забраковал Ряшу, откровенно сказав Леве на ухо:

— Мне с ним интересно разговаривать не больше семнадцати минут. А что я буду делать на остальных уроках?

— Учиться, — неуверенно сказал Лева.

Я забыл отметить, — а это, наверное, существенно, — что в эти знаменательные дни в перерывах между пересаживаниями проходили нормальные уроки. (Нельзя сказать, что совсем уж нормальные, но все-таки географичка пыталась спрашивать географию, а англичанка — английский.) На седьмой «Б» посыпались колы и двойки. Адочка потеряла сон и ходила по школе пошатываясь, время от времени поглядывая в зеркальце на синие круги под прекрасными своими глазами. Но свободу не отменяла. И Завучмарьванна ничего ей не говорила, хотя уже второй день носила в сумочке копию русачкиного заявления в районо, начинавшегося словами: «Считаю своим педагогическим долгом довести до вашего сведения…»

А седьмой «Б» продолжал мучаться собственной вольностью. Снова и снова возникали и лопались проекты один другого фантастичнее. Предлагалось все решить чемпионатом по шашкам, или лыжными соревнованиями, или с помощью обычной, проверенной считалочки «На златом крыльце сидели».

Кончилось тем, что Юра Фонарев влез на парту (вернее, на две парты: одной ногой — на свою, другой — на Левину) и потребовал, чтоб все сели так, как сидели до народовластия…

— …как исторически сложилось, — сказал он.

— По божьей воле? — с наивозможнейшей иронией спросил Лева, сильно обидевшийся за свою науку.

И тут вдруг класс раскололся. На две партии. Причудливая трещина прошла не только по классному журналу, но — как выразился поэтический Ряша — по человеческим сердцам. Так что по разную сторону баррикад оказались даже такие друзья, как Лева и Юра, которых невозможно было бы разлить водой (хоть целым Атлантическим океаном). И вот — враги!

И Машке пришлось из высших соображений порвать с Юрой и встать под Левины знамена, поскольку принять лозунг: «Пусть будет, как было» — это значило добровольно отказаться от свободы.

Вдруг кто-то произнес слово «бойкот».

Неизвестно, кто именно это сказал. Нельзя даже установить, какая партия объявила его первой. Но, по простодушному определению Коли, «дело сразу завернуло на мороз».

С представителями противной стороны нельзя было разговаривать, ходить рядом (сидеть приходилось!), обмениваться вещами и учебниками, пить и есть. Коля, машинально съевший кусок Сашкиной булки, был обличен и опозорен своими новыми единомышленниками. И с ужасом обнаружил, что никогда в жизни не подвергался таким притеснениям и не сталкивался с таким количеством запретов, как именно в эти дни полной свободы.

За два года, прошедшие после предыдущего бойкота, класс заметно прогрессировал. Тот бойкот (клеймили позором Севу Первенцева, нумеровавшего в лагере свои личные конфеты) был просто детской самодеятельностью. Теперь дело было поставлено железно.

Но, честно говоря, радости от этого железа не имел никто. Из высших соображений участникам бойкота приходилось водиться с теми, кого они раньше терпеть не могли, и отвергать самых милых и симпатичных друзей, волею случая оказавшихся иноверцами.

Сношение с неприятелем ужасно каралось, поэтому то и дело вспыхивали нечаянные скандалы. Гена что-то такое спросил у художника Тютькина, как у своего, а оказалось, что тот из другого лагеря. Пришлось всем составить списки своих единомышленников и врагов и вызубрить их, чтоб не перепутать.

В связи с наступающим Новым годом и школьной елкой пришлось образовать две елочные комиссии, естественно, враждебные друг другу. И поскольку фонаревцы готовились к костюмированному балу, Левины последователи (махерваксовцы) вынуждены были объявить новогодний вечер туристской песни с обязательной явкой в ковбойках и лыжных штанах. Машка, у которой только-только появилось роскошное красное платье с вырезом, перетерпела эту новость, сжав зубы. Но некоторые девочки из ее партии, менее сильные духом, даже плакали.

На четвертой контрольной по математике стало ясно, что Машка ничего не может решить, захлебывается и вот-вот утонет (не в каком-нибудь там переносном, а самом прямом смысле, поскольку у нее уже имелась одна двойка, еле-еле замазанная последующей троечкой). И Юра в полном отчаянии нарушил долг — не ученический, разумеется, а бойкотовый! — и послал ей шпаргалку. Но Машка передала ее назад, не распечатав, хотя глаза ее почему-то наполнились слезами.

— Это были гордые слезы, — сказал впоследствии Лева.

Ну, я не в силах перечислять все космические, крупные, средние и малые неприятности и осложнения, вызванные бойкотом. Несчастная Анюта Козлович, у которой день рождения попал на 24-е, вынуждена была пригласить из политических соображений всех своих врагов и отказать почти всем, кого любила, и даже художнику Тютькину. Экскурсия в Новодевичий монастырь, придуманная старостой кружка юных историков Юрой Фонаревым, отправилась в это славное место без Юры и большинства кружковцев. Потому что первыми в автобус сели махерваксовцы и сношения с неприятелем избежать было бы невозможно.

Юра зачем-то прочитал вслух мокнувшее на стене объявление, написанное утром школьным завхозом, любителем краеведения:

ЖЕЛАЮЩИЕ УЧАЩИЕСЯ ЕХАТЬ НА ЭКСКУРСИЮ В НОВОДЕВ. МОНАСТЫРЬ, ЗАПИСЫВАТЬСЯ У ЗАВХОЗЧАСТИ.

Потом Юра свистнул и сказал странное слово:

— Фарщемпщ!

Неизвестно, что означает это слово, — во всяком случае, оно на редкость точно передавало Юрино состояние.

Во время этих катастроф в седьмом «Б» внезапно объявилась и возвысилась новая крупная фигура. Это был некий Женя Доброхульский, мальчик с разными глазами и ватой в ушах. Он учился в классе первый год, да к тому же заболел где-то в начале первой четверти и только теперь выздоровел. Он появился на третий день бойкота и, естественно, ничего не знал о смутах, раздиравших седьмой «Б», и ни к какой партии не принадлежал.

Вот такое положение человека, стоящего над схваткой, сразу подняло этого Доброхульского на недосягаемую высоту. Лучшие люди обоих лагерей ходили к нему жаловаться на интриги неприятеля и требовали беспристрастного суда. И за какие-нибудь несколько часов этот тихоня, этот ушастик вдруг надулся, заважничал, и, прежде чем что-либо сказать, непременно пыхтел, а сказавши, обязательно добавлял: «Вот так это выглядит с объективной точки зрения».

С помощью тихого Жени классовая борьба достигла уже совершенно мартеновского накала. Как-то сам собой осуществился Машенькин проект, и в седьмом «Б», безусловно, не осталось никого, кому бы не было плохо!

После уроков в класс вбежала Ариадна Николаевна и, остановившись в дверях, вдруг спросила очень тихо и устало:

— Ну что, люди? Хорошо вам?

Никто ничего не ответил.

— Так что же делать? — спросила Адочка еще тише.

— Не знаем, — сказал Коля.

— И я не знаю, — сказала Адочка почти шепотом и почти заплакала. (Не могу объяснить, что значит «почти заплакала», но это точно.)

— Я знаю, — сказал вдруг Лева, и голос его прогремел, как гром. — Придется сесть, как сидели.

И партия махерваксовцев со вздохом облегчения ликвидировалась. Фонаревцы проявили великодушие и не стали ликовать по поводу самоубийственной речи неприятельского вождя. Только Ряша что-то такое пискнул, мол, наша взяла, но незамедлительно схлопотал по шее от справедливого Гены.

И сразу настало мирное время. И Сашка как ни в чем не бывало достал свой марочный альбом. И председатели двух елочных комиссий ринулись друг к другу, как родные братья после двадцатилетней разлуки. И бывшие Левины единомышленницы кинулись рисовать вытачки и рюшечки, лихорадочно наверстывая упущенное в период ковбоек и лыжных штанов. И Кипушкина официально подошла к Гене и попросила данные о том, сколько ребят в классе работает над собой.

— Шестнадцать, — ответил Гена.

— Это много.

— Ну, тогда десять, — сказал Гена, чтобы поскорее отвязаться.

— Десять, пожалуй, — важно сказала Кира. — Только не десять, а девять — гладкие цифры хуже…

А Юра Фонарев подошел к Леве, положил ему руку на плечо и сказал, что вчера по радио объявили: следующее солнечное затмение в нашем городе будет 12 ноября 1996 года. И оно будет недолго, всего только две минуты.

— Надо не прозевать, — озабоченно ответил Лева.

1965

ХУДОЖНИК ТЮТЬКИН — СЫН ОРЛОВА

Первые люди, пришедшие в понедельник в шестой «Б», — Юра Фонарев, Сашка Каменский и Машка, — вдруг обнаружили, что они вовсе не первые. В этот ранний час у доски уже торчал художник Тютькин и что-то такое малевал мелом.

— Ой, — сказала Машка, взглянув на его художество, — смотрите, ребя, как здорово!

— Ого, — сказал Юра.

А этот пижон Сашка надул щеки, посмотрел одним глазом сквозь дырочку в кулаке, отошел на два шага, снова посмотрел и сказал:

— Просто Иохим Рембрандт ван Рейн! Винцент Ван-Гог и Василий Иванович Суриков.

Художник Тютькин самодовольно засопел и спросил небрежно:

— Кроме шуток?

— Кроме, — сказала Машка. — Абсолютно кроме. Он зверски похож!

И потом каждый трудящийся, входя в шестой «Б», обязательно говорил что-нибудь вот этакое:

— Гений!

— Но Коля! Прямо как живой!

— А ухо-то, ухо! Ну, точно.

— Что там ухо? Все точно!

А хорошенькая кисочка Машенька (учтите — это не Машка, а Машенька, совсем другая, совершенно другая девочка)… Так вот, Машенька спросила:

— А артиста Рыбникова срисовать можешь?

— Почему срисо? — высокомерно сказал Тютькин. — Не срисо, а на-ри-со… — и торжественно закончил: — вать.

Посыпались заказы. Трудящиеся хотели увидеть дружеский шарж на Адочку (в смысле на Ариадну Николаевну), карикатуру на завуча, портрет Гагарина, атомную лодку и еще там всякое разное. Тютькин томно кланялся и ничего определенного не обещал.

— А мне голубя, — сказала Машка.

— Мира? — спросил Тютькин, впервые проявив интерес.

— Нет, просто. Сизаря.

— А ты гоняешь? — почтительно удивился Тютькин, который, конечно, знал, что Машка свой парень. Но чтоб до такой степени!

Но так он и не выяснил (и мы тоже не узнаем), гоняет или не гоняет. Потому что в ту самую минуту появился Коля. И все завопили:

— Коля! Коля! Смотри, Коля, как тебя здорово Тютькин нарисовал!

Коля посмотрел на курносую, ушастую, лупоглазую рожу, намалеванную на доске.

— Почему это меня? — спросил он, внимательно оглядев честную компанию.

— А кого же?! — закричали все. — Ты только посмотри.

— Ну, Тютькин, кого ты нарисовал? — негромко спросил Коля и взял художника за шкирку (а я забыл сказать, что этот квадратный Коля со своей круглой башкой был самый сильный человек всех шестых классов).

— Не тебя-я-я! — завопил Тютькин.

— Как же не тебя?! — закричали любители справедливости. — Смотри, вот ухи. И бровь — одна вверх, другая прямо!

— Значит, меня? — сердечно спросил Коля и поднял бровь так, что все ахнули: до чего похоже. — Меня, значит? — И сел верхом на Тютькина.

— Не тебя-я-я!

— А кого же, если не Колю? — настаивали правдолюбцы. — Как не стыдно врать, Тютькин?

Может, Тютькину и стыдно было врать, но на нем же сидел Коля, и это, наверно, сильно мешало…

Вы, пожалуйста, не осуждайте весь шестой «Б», в котором, конечно, много вполне порядочных и благородных людей. Просто рисунок был слишком обидный, и, честно говоря, каждый на месте Коли мог бы обидеться. Конечно, будь на его месте, скажем, Сашка Каменский, он бы парировал выпад художника какой-нибудь блестящей эпиграммой, которая, может быть, кончалась бы как-нибудь убийственно (например: «Эх ты, Тютькин, Тютькин, Тютькин, ты художник, но свинья»), А председатель совета отряда Кира Кипушкина, будь она на месте Коли, она бы, пожалуй, притащила художника на совет отряда и поставила бы такой моральный вопрос, что ему было бы в сто раз тошнее, чем если бы на него сели два Коли и даже четыре Коли. Но надо учитывать, что Коля не имел ни власти, ни остроумия. И что же ему оставалось, кроме как сесть на Тютькина? Вот он сел, и сидел, и не знал, как ему быть дальше.

— Не тебя-я… А… а Ваську Трубачева… Из второй школы.

— Вот видите, — с облегчением вздохнул Коля и сразу же честно слез с Тютькина. — Трубачева какого-то…

— Дурак ты, — сказал Сева Первенцев. — Васек Трубачев — это не из какой не из школы. Это книжка такая есть.

Тогда Коля треснул художника по шее, стер рукавом его произведение и написал на доске:

СМЕРТЬ ТЮТЬКИНУ!!!

— А у тебя в самом деле уши преступника, — вызывающе сказала Машка, которая, конечно, не боялась Колю и вообще никого не боялась.

— Ты у меня еще заплачешь, — пообещал Коля Тютькину, — четырнадцать раз заплачешь!

(Я затрудняюсь вам объяснить, почему именно четырнадцать, а не шестнадцать и не девять, но вот так он сказал.)

— А меня нарисуешь — пулей из пионеров вылетишь, — сказал почему-то Сева Первенцев, член совета дружины.

А благородный рыцарь Юра Фонарев пресек:

— Только троньте кто-нибудь Тютькина. Будете знать!

Но после уроков Тютькин на всякий случай все-таки потолкался минут десять в уборной третьего этажа (чужого, шестой «Б» на втором). Добрый Ряша (Вовка Ряшинцев) оставался с ним, развлекая художника отвлеченными разговорами.

Когда стало ясно, что Коля уже ушел, они покинули укрытие и спустились в раздевалку.

— Ничего, — сказал хилый Ряша, проживший в школе далеко не безбедную жизнь. — Ничего такого особенно страшного. Ты сравнительно мало пострадал, зато как все восхищались, и даже один из десятого класса, — я забыл, как его зовут, такой здоровенный, в очках, — специально приходил спрашивать, который тут у нас художник.

Про парня из десятого добрый Ряша придумал, но, к сожалению, это не утешило Тютькина.

— Нет, — грустно сказал художник. — Ну его! Вообще все это к чертям собачьим.

— Вот ты как! — осуждающе сказал Ряша. — Ты хочешь рисовать как хочешь и еще хочешь, чтобы тебе ничего за это не было. Ишь ты, какой ушлый!

— Я не ушлый, — сказал Тютькин, — и я ничего не хочу.

Ряша просто не знал, как теперь его развеселить, бедного Тютькина. Он рассказал ему страшно смешной анекдот про кошку, которая умела говорить «гав» и обманутые мыши выходили из нор — думали, что это вовсе собака… А кошка их съедала и говорила: «Видите, как полезно знать иностранные языки».

— Смешно, — сказал Тютькин уж совсем отчаянным голосом. — Очень смешно!

Что бы еще вот эдакого придумать? Шлепнуться, что ли, для смеха? Или что? Нельзя же допустить, чтобы человек так отчаивался. Ряша сам иногда отчаивался и знал, как это тяжело.

Они как раз шли мимо ларька «Фрукты», в котором почему-то торговали рыбными консервами и луком. «Имеется лук репчатый», — было написано карандашом на бумажке.

— Эй, гусь лапчатый, купи лук репчатый, — сказал Ряша и толкнул художника плечом, показывая, что ужасно веселится.

Но Тютькин, оказывается, и не слышал.

— Я больше на доске не буду, — мрачно сказал он. — Просто буду так рисовать, для себя. На бумаге…

И он, правда, стал рисовать просто так: на бумажках, на промокашках, кажется, даже на ластике. Что он там рисовал — это было неизвестно. Поскольку стоило кому-нибудь подойти и задышать ему в затылок, как Тютькин сразу закрывал свое художество обеими руками и говорил либо сердито: «Давай, давай, что тебе надо?», или (если человек был уж очень хороший) просительно: «Ну, слушай, не надо, пожалуйста».

И все было ничего, пока не случилось одно ужасное происшествие…

Тютькин на географии по обыкновению что-то такое рисовал. Но тут вдруг географичка его вызвала и спросила про рельеф Индии.

— Рельеф Индии очень разнообразный, — сказал Тютькин. — Там есть горы и долины и остальное.

Пока он все это объяснял, Машенька, сидевшая на соседней парте, тихонько стащила тютькинский рисунок и просто завизжала, увидев, что там такое нарисовано.

Она сразу пустила листок по рядам. И все по очереди тоже взвизгивали и говорили: «Вот это да!»

Некоторые говорили это очень громко, поэтому географичка прервала тютькинскую мысль про то, что Гималайские горы самые высокие, и строго спросила:

— Что там у вас происходит?

Весь класс так невинно и преданно смотрел на географичку, что будь она поопытнее, она бы сразу поняла, сколь важное происшествие случилось в классе. Но она была еще молоденькая, еще не все знала про трудящихся из шестого «Б» и прочих подобных.

На перемене художник Тютькин бегал по классу и каждому по очереди кричал:

— Отдай, гад, рисунок! Ну, отдай!

— Это не по-пионерски, — сказала Кира Кипушкина, председатель совета отряда.

— Что? — спросил Тютькин.

— Все, — сказала Кира Кипушкина, которую Сашка Каменский когда-то окрестил «Кипушкиной, Могушкиной, Никемнепобедишкиной». — Все не по-пионерски: и делать любовные гадости, и рисовать их, и воровать без спросу чужие рисунки.

— Конечно, — заржал Юра Фонарев. — Это ты прекрасно сказала. Воровать без спросу нехорошо. Ты сперва спроси разрешения, а потом воруй на здоровье.

— Я бы на твоем месте не очень-то стала бы смеяться, — торжественно заявила Кипушкина и показала Юре рисунок.

— Ах, гад! — завопил Юра и прямо задохнулся.

Вы не подумайте, никаких там гадостей не было. Просто Тютькин очень хорошо нарисовал Юру Фонарева с одной девочкой. Как они стоят в 11 часов вечера, держась за руки, у Юриного подъезда.

Все было до такой степени точно и хорошо нарисовано, что невозможно было не узнать, кто нарисован, и где, и когда (поскольку на часах было 11.10 и рядом горел фонарь, чего днем не бывает).

Юра так и стоял, ловя воздух раскрытым ртом. А эта кисочка Машенька улыбнулась ему и промурлыкала:

— Оч-чень р-реалистично нар-рисовано. Очень большой талант!

— Это донос, — сказал наконец Фонарев, испепеляя Тютькина взглядом. — Низкий, подлый и коварный донос. Я думал, ты человек… а ты… Ты…

Он повернулся и выбежал из класса. И несчастный Тютькин побежал за ним, крича:

— Я человек! Я человек! Я не виноват!

— Гений и злодейство есть вещи несовместные, — сурово сказал Лева Махервакс, лучший фонаревский друг. — Сначала думать надо, что рисуешь, а потом рисовать…

— Но разве художник Тютькин виноват? Он же рисует по впечатлению, то есть по-честному — что видит. Он же хочет получше нарисовать, а за это всю дорогу горит синим пламенем.

— Почему синим? — спросил ученый мальчик Лева, не признававший разных литературных образов. — Раз у тебя такие вредные впечатления, так лучше ты не рисуй вовсе, не делай людям зла.

А добрый Ряша сказал, что нельзя обвинять Тютькина. Он же не для зла. Просто такое у человека свойство: рисовать все из жизни. Но, конечно, объективно (именно так он и сказал: «объективно») Лева прав: раз уж у тебя такое свойство, то надо самому за собой следить. Железно! А то нарисуешь какое-нибудь зло, вроде как сейчас Юрке Фонарю.

И потом Ряша по своему обыкновению рассказал подходящий пример. Будто бы у него был в городе Харцизске один знакомый, сослуживец отца, по фамилии Бородецкий, у которого тоже было одно свойство. Он мог кого хочешь загипнотизировать. Вот только посмотрит вот так (Ряша сделал зверское лицо, выпучил глаза и заскрипел зубами) — и сразу кого хочешь загипнотизирует. И тот сразу заснет, или раздаст всем свои деньги, или кинется с пятнадцатого этажа (это в Харцизске-то с пятнадцатого этажа!).

Так вот этот Бородецкий всегда чувствовал свою ответственность: когда спал или пьяный напивался — всегда крепко привязывал себя к кровати, чтобы нечаянно не нагипнотизировать какой-нибудь вред, какое-нибудь черт те что.

Но прекрасный поучительный рассказ Ряши пропал даром, поскольку Тютькин совершенно ничего не слышал. Он смотрел в потолок и думал свою исключительно невеселую думу. Но Ряша все равно не оставил художника в беде. Он был человек хилый, малорослый и невлиятельный, и ему очень нравилось, что вот вдруг представилась возможность кому-то подавать ценные советы и вообще покровительствовать. Ряше еще никогда не удавалось кому-нибудь покровительствовать. И поэтому он был рад и, пожалуй, даже упивался новым, захватывающим занятием.

— Вот вы все убиваете в нем художника, — обличал он своих ребят. — Видите, до чего человека довели. Народ!

— А чего он такой слабонервный? — презрительно сказал Лева Махервакс, как известно, несмотря на свою ученость, круглый год обливавшийся холодной водой. — Художнику особенно надо иметь железные нервы. Искусство— это война нервов.

Ряша, подумав, с ним согласился и немедля занялся воспитанием тютькинского характера.

— Нет, ну, в самом деле, — говорил он, провожая художника на 3-ю улицу Восьмого марта. — Действительно, ты должен стараться, чтобы всем было хорошо от твоих рисунков. А кроме того, воспитывать волю. Иначе тебе же хуже будет.

— Хуже не будет, — сказал Тютькин.

— Ого, еще как может быть хуже! В тысячу раз, в сто двадцать тысяч раз. Ты, мальчик, просто жизни не знаешь!

— А ты много знаешь, — огрызнулся Тютькин. — Вот за это тебя три раза в неделю и бьют по шее.

Высказывание было, конечно, непродуманное, поскольку последний раз по шее били именно Тютькина. Но великодушный Ряша не стал намекать на это. Чего уж там…

Между тем неприятности у Тютькина вдруг кончились. Никого он не рисовал, и за это никто к нему не приставал. Если ему уж очень хотелось что-нибудь изобразить, то он брал химический карандаш и малевал на своей ладони. Нарисует, полюбуется, потом плюнет и сотрет.

И вид у него был не то чтобы счастливый, но, во всяком случае, умиротворенный. Он поправился на 3 килограмма 400 граммов и даже получил четверку по алгебре, что для Тютькина было невообразимое достижение.

Вдобавок ко всему этому он еще выиграл по денежно-вещевой лотерее какой-то ковер машинной работы.

И весь класс сначала недоумевал, зачем Тютькину ковер машинной работы. А когда выяснилось, что можно получить деньгами, смеяться перестали.

И Машенька даже распустила слух, будто бы у Тютькина есть какой-то приятель, который на лотерейном тираже крутит барабан и вытаскивает билетики с выигрышем. И будто он для Тютькина по знакомству хотел вытащить даже «Москвича», но в последний момент забоялся и вот вытащил ковер.

— Глупа ты, дочь моя, — сказал Сашка Каменский. — Там это все окружено полной тайной. И жулить невозможно. Так что Тютькин честно выиграл.

Надо иметь в виду, что в нашем шестом «Б» (но может быть, и в каком-нибудь другом классе, а возможно, вообще всюду на свете) народ был уже вроде как взрослый, но в то же время вроде как маленький. Жизнь прекрасна в своих противоречиях, как говорит ученый мальчик Лев Махервакс (а возможно, что и еще кто-нибудь так говорит)…

В один прекрасный день (а вернее, в один обыкновенный понедельник) Сева Первенцев вывесил стенгазету «За отличную учебу». На большущем толстом листе ватмана были наклеены разные заметки, жульнически написанные крупными буквами с огромными просветами между строчек, чтоб занять побольше места. Тем же способом обычно пишутся письма какой-нибудь малоизвестной и совершенно безразличной тете Анюте в Моршанск, «которая так тебя любит, а ты, свинтус, никогда ей не напишешь».

Рядом с заголовком был нарисован пионер-горнист, похожий на две сросшиеся картошки, в которые сверху воткнут кинжал без ручки. А под заметкой «Спасибо шефам» было намалевано уже черт знает что — то ли шеф, то ли дерево, то ли трактор (в заметке речь шла о том, как шефы прислали трактор для школьного сада).

— Мы дураки, — сказал Сашка. — И даже более того! У нас же есть Тютькин!

И все страшно удивились, как это им раньше не пришло в голову вовлечь Тютькина. Во-первых, это бы его воспитало. Недаром же во многих пионерских повестях — есть такие повести, которые не надо путать с настоящими! — самого неисправимого всегда выбирают в редколлегию, и он исправляется. Во-вторых, по замечанию Сашки, одно это уже как-то подняло бы унылую стенгазету шестого «Б» над всеми прочими, столь же унылыми.

Словом, на перемене к Тютькину явилась делегация из руководящих ребят класса. Эта делегация говорила соответствующие моменту слова. Приблизительно те же, которые несколько ранее говорили делегаты вольного Новгорода, чтобы вернуть покинувшего их князя Александра Невского. И почти те же, которыми чуть позже бояре уговаривали Ивана Грозного не обижаться, а ехать к себе в Москву и царствовать.

— Ладно, — сказал в конце концов художник Тютькин. — Раз так, я буду рисовать вам стенгазету.

— А ты потом просмотри с идейной стороны, — сказала Кипушкина Севе Первенцеву, и тот даже руками развел: дескать, учи ученого!

И Тютькин сделал чудную стенгазету. Она почти целиком состояла из рисунков. К двойному удовольствию ребят, которым раньше не было житья от редактора Севы, с каждого — даже с Коли! — требовавшего заметок на животрепещущие темы дня. Можете мне поверить, что это были прекрасные рисунки. И тут уже сбежалась смотреть вся школа. И даже в самом деле пришел какой-то десятиклассник — здоровенный и в очках, — и он спросил: «Кто это так у вас здорово рисует?»

— Вот он, — растерянно прошептал Ряша, совершенно потрясенный тем, что выдуманный им десятиклассник вдруг действительно пришел и даже вдруг сказал выдуманные им, Ряшей, слова.

А художник Тютькин с безразличным видом прогуливался неподалеку от своего детища и слушал, что там говорят люди.

Люди, как нарочно, говорили разные возвышенные слова и комплименты.

Потом Тютькин возвысился уже до общешкольных масштабов. Он оформлял выставку «Работай, живи и учись для народа», рисовал плакаты, призывающие собирать металлолом и защищать зеленого друга. Потом слава его перелилась за школьные берега и ему поручили нарисовать художественный заголовок для стенгазеты районо «За педагогическую культуру». Потом вдруг пришел беленький, тихонький, робкий лейтенант милиции и, вызвав Тютькина с урока физкультуры, отдал ему честь и даже слегка щелкнул каблуками.

— Я к вам с просьбой от ОРУД-ГАИ. Выручите нас насчет «Не проходите мимо».

— Насчет чего? — спросил совершенно уже ослепленный своим величием Тютькин.

— Ну, со стендом. Который разоблачает пьяниц там, разных нарушителей. Мы вам подработали списочек и темы, которые необходимо раздраконить… то есть отобразить…

— Хорошо, — сказал Тютькин.

— Так мы за вами заедем. Можно сразу после занятий?

— Можно, — разрешил Тютькин, а лейтенант снова отдал ему честь и снова очень явственно щелкнул каблуками.

— За что он тебя? — сочувственно спросил третьеклашка, издали наблюдавший за милицейским мероприятием.

— Помочь просил, — небрежно сказал Тютькин, от души скорбя, что вот такую прекрасную сцену видел один только жалкий третьеклашка. А вот если бы кто-нибудь из своих! Например, Севка или Коля…

Но жизнь и наиболее передовые мыслители настойчиво указывают на непрочность славы и ошибочность самоуспокоения. Разомлевший от успехов, вознесшийся до невозможности Тютькин конечно же был обречен на падение. И он незамедлительно пал, как только разрисовал стенд «Не проходите мимо» и шикарно проехался в сине-красной милицейской машине с двумя громкоговорителями на крыше. Этой машине было велено отвезти художника домой. И Тютькин нарочно назвал шоферу такой маршрут, чтоб промчаться во всем великолепии мимо школы и по тем двум улицам, на которых живут почти все ребята из шестого «Б».

Он, конечно, думал, этот художник Тютькин, что все только начинается и что теперь почти каждый день будет ему подаваться синяя машина с красной полоской и двумя громкоговорителями наверху. Но он зря так думал.

Уже на другое утро после появления в витрине центральной аптеки красочного стенда «Не проходите мимо» разразился скандал. Ужаснейший скандал, по сравнению с которым Колины и фонаревские скандалы были просто как детская опера «Морозко» в клубе швейфабрики № 9 по сравнению с «Пиковой дамой» в Кремлевском Дворце съездов.

На стенде был изображен, между прочим, пьяный нарушитель, стоящий перед огромным грозным светофором. Так вот этот отрицательный пьяница, нарисованный просто, вообще для заголовка, нечаянно оказался похожим… Ну… совершенно в точности похожим на председателя родительского комитета школы — огромного мордастого общественника товарища Ферапонова (похоже, в самом деле выпивавшего).

Мы пожалеем художника Тютькина и не станем вникать в подробности этого громового скандала. Тем более громового, что товарищ Ферапонов орал в директорском кабинете несколько дней подряд, и почти столько же кричал дома товарищ Орлов — папа Тютькина. (Я, кажется, забыл вам сообщить, что художник Тютькин — это просто кличка, а на самом деле этого человека зовут Витя Орлов. Но боюсь, что теперь это уже не существенно.)

— Просто какая-то вивисекция, — сказал Юра Фонарев, который простил Тютькина за тот давний рисунок, поскольку был человеком справедливым и понимал, что казнь уже сто раз перекрыла тютькинскую вину. — Действительно вивисекция.

— Нет, — саркастически заметил ученый мальчик Лева, — вивисекция — это когда животных мучат. Она запрещена. А людей мучить — это не вивисекция, это можно…

— Но ведь ничего такого особенно страшного не произошло, — по обыкновению сказал Ряша в утешение художнику. — Подумаешь, папа не велел рисовать! Вот Тарасу Шевченко, я читал, нельзя было вообще писать и рисовать. А тебе еще ничего, писать ведь можно…

— Можно, — сказал Тютькин, но было похоже, что эта возможность не сильно его обрадовала.

Прошло еще три месяца. Довольно нормально прошло. Наш герой жил спокойной частной жизнью, не выделяясь из серой массы, а вернее сказать, из пестрой массы или даже, еще правильнее сказать, из яркой массы шестиклассников. И получил он по алгебре уже даже не четверку, а пятерку. И как-то незаметно стали его звать просто Тютькиным, без всякого «художника». И мне бы тут закончить рассказ. Но жизнь, которая не подчиняется, вдруг выкинула неожиданную и пренеприятную штуку.

Короче говоря, всеми забытый и всеми прощенный Тютькин был пойман Севой Первенцевым, членом совета дружины, за странным занятием. На заднем дворе, рядом со школьным гаражом, Тютькин малевал что-то мелом на кирпичной стене. Какие-то квадратики, кружки, треугольники и зигзаги.

— Абстракционизм? — испуганно спросила Кипушкина-Могушкина, которую Севка заставил бегом бежать из буфета, чтоб не дать Тютькину опомниться и стереть следы преступления. — Ты считаешь, это абстракционизм?

— Абстракционизм, конечно! — сказал Сева. — Что же это еще, по-твоему?

Ну, и опять был скандал, который мне неохота и даже просто грустно описывать в подробностях. И опять наш Тютькин ушел в частную жизнь, однако больше уже ничего по лотерее не выигрывал и отметку по алгебре не улучшал (поскольку выше пятерки отметки пока не придумано).

Но, видно, не умел Тютькин как следует жить частной жизнью. Еще через два месяца, перед самыми летними каникулами, он, вспомнив, наверно, Тараса Шевченко, вдруг взял и сочинил стишок. Он его сочинил, прочитал про себя, потом прочитал себе еще раз, уже вслух. Потом отнес его в редакцию стенгазеты.

— Ну что это за стихи? — сказала Кипушкина. — «Наша Родина прекрасна, любим мы ее ужасно. Ходим в школу каждый день, заниматься нам не лень». Нет, перехвалили мы Тютькина: ах, талант, талант!..

И все члены редколлегии молча согласились с Кипушкиной, поскольку стишки были действительно неважные.

1965

ЭТОТ БЕДНЯГА РЯША

— Ну куда? Куда лезешь? — спросил Коля, когда Вовка Ряшинцев — тощенький, головастенький, очкастенький — попытался взобраться на пьедестал.

Это была довольно высокая, сильно облупленная бетонная тумба с отбитым углом. Только самые старшие ребята знали, из-под кого этот пьедестал. А Ряша был не из самых старших — он был всего только шестиклассник. Но воображение у него работало хорошо. Так что он видел тут гипсового пограничника с собакой.

Коля удивился, почему это вдруг убрали пограничника с собакой и для чего тогда оставили бетонный пень. Ряша уверенно ответил, что скульптура была антихудожественная, вот и все.

Коля особенным воображением не обладал и поэтому мог сказать только: «Ага». Но зато Коля обладал исключительной физической силой (Ряша в мыслях подчеркивал это слово — «физической», поскольку ему самому оставалось надеяться только на силу духовную).

Но духовной силы, как она ни была велика, в данном случае оказалось недостаточно, чтобы взобраться на пьедестал (честно говоря, не такой уж страшно высокий). Ряша пытался и так и этак, один раз ему даже удалось подтянуться на руках и лечь пузом, то есть не пузом, а даже… непонятно, как это называется у тощих людей… Словом, он лег этим самым на щербатый холодный бетон и стал осторожно заводить ногу. Но сорвался, разодрав рубашку и немножко ободрав плечо. А Коля добродушно сказал:

— Эх ты, хитлик…

Было неясно, что, собственно, означает это слово. Вряд ли и сам Коля знал. Но что-то оно все-таки означало. Что-то, несомненно, обидное и огорчительно подходящее для Ряши. Хит-лик!

Коля подпрыгнул, схватился за края тумбы руками, сказал «хи-хек» и через мгновение уже стоял на пьедестале, расставив свои ножищи.

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный, — проорал Коля, опустошив таким образом половину своих поэтических запасов. — К нему всегда идет народная толпа.

Даже такое грубое невежество Коли не утешило. Он хотел сказать: «Ясно, нерукотворный, потому что такого рукотворного памятника никто бы не позволил поставить». Но ничего такого он не сказал, потому что уже неоднократно бывал бит за остро развитое чувство юмора.

Нет, эти молодецкие утехи не для Ряши! Даже величайшие полководцы старались выбрать для своих сражений выгодную позицию (например, при Бородине: «И вот нашли большое поле: есть разгуляться где на воле! Построили редут»),

С печальным вздохом Ряша решил последовать за великими предшественниками и пошел искать выгодную позицию.

Она, позиция, могла найтись только в интеллектуальных сферах. Там, где побеждают вольная игра ума, искрометное остроумие и всякое такое, на недостаток чего Ряша не может пожаловаться.

Интеллектуальная сфера вскоре нашлась. В лице Сашки Каменского — главного умника 6-го «Б». Сашка сидел в пустой, по майским обстоятельствам, раздевалке, свесив с барьера свои журавлиные ноги. Он сидел там и важно читал книгу «Развитие кустарных промыслов в древней Руси».

— Про что это? — спросил Ряша.

— Про развитие кустарных промыслов. На Руси. В древние времена.

— Ага, — сказал Ряша. — А я еще не успел прочесть.

— Ай-яй-яй, — сказал Сашка, ухмыляясь, — смотри не опоздай.

Сашке так понравилось собственное остроумие, что он даже смягчился. Ободряюще поглядев на Ряшу, он спросил:

— Ну, что слышно, Ряша? Какие сплетни в городе?

Ряше очень хотелось обидеться и как-нибудь отбрить этого нахального Сашку. Но, к своему ужасу, он вдруг проговорил искательным голосом двоечника, вымаливающего «ради маминого порока сердца» какую-нибудь троечку:

— Да так, Сашка. Ничего особенного… Говорят, приехал Роберт Рождественский.

— И ты считаешь его серьезным поэтом? — спросил Сашка, надменно подняв бровь.

— Нет, что ты! — поспешно сказал Ряша, окончательно теряясь. — Конечно нет! У него слабоватая рифма.

— Ты находишь? Ну-ну. — Сашка улыбнулся уголками губ, ровно настолько, сколько требуется для полного испепеления собеседника. — Интересная мысль.

Ряша запыхтел. Это выглядит очень странно, когда вдруг запыхтит не какой-нибудь толстяк, которому положено, а вот такой тощенький, по-школьному — «шкилявый» (то есть похожий на «шкилет»),

— Пф-ф, — пыхтел Ряша.

Каменскому это мелкое торжество почему-то доставило большое удовольствие. Я даже знаю почему. Не далее как вчера вечером, в беседе со своим двоюродным братом — студентом Митей, он сам испытал столь же тяжкое унижение. Он хотел поделиться с умным Митей некоторыми соображениями о путях технического прогресса. А Митя вежливо послушал с минуту и скривил губы (кажется, сейчас Сашке удалось скривиться так же убедительно).

Ну так вот, Митя чуть-чуть пошевелил своей улыбкой и сказал: «Что ж, Саня, я тебе пожелаю успехов, а истине пожелаю всегда соответствовать твоим рассказам».

И Сашка был ужасно уязвлен. Не мог же он, в самом деле, знать, что гордый студент Митя, в свою очередь, позаимствовал этот блистательный экспромт у профессора А. Б. Трахтенгерца, сопроводившего именно теми словами последнюю Митину двойку по древней истории…

Попыхтев некоторое время под спокойным и доброжелательным взглядом Сашки, Ряша пришел в себя и развязно предложил «сразиться в города».

— Ну что ж, — сказал Сашка, — отлично. Пусть будет, скажем, Калуга.

— Анкара, — ответил Ряша.

— Аддис-Абеба.

— Акмолинск.

Суть игры, как вы догадываетесь, состояла в том, чтобы каждый быстро называл город, начинающийся с той буквы, которой закончился предыдущий.

— Караганда, — сказал Сашка.

— Актюбинск, — сказал Ряша.

— Конотоп.

— Пудем.

— Где это?

— В Удмурдии. Честное слово…

— Ладно. Майкоп.

Теперь Сашка коварно загонял Ряшу опять на трудную букву «п».

— М-м… Петропавловск.

— Кингисепп…

Наконец запас Ряшиных городов на «п» иссяк. Он ловил ртом воздух и мычал:

— М-м… Вот этот… м-м… город…

— Считаю, — жестко сказал Сашка. — Могу даже медленно считать. P-раз, д-в-ва… Т-р-р-р…

— Пивожигулевск! — в отчаянье завопил Ряша.

— Нет такого города.

— Есть! Но, пожалуйста, могу другой… Пуплин… Это в Ирландии… Такой порт…

Сашка соскочил с барьера и, сказав: «Ладно, ладно», пошел к дверям.

— Подвиговск! — умоляюще воскликнул Ряша и побежал за Каменским. — Пустанай… есть же такой…

На его вопль прибежали трое пятиклашек, и ободренный Саша решил продолжать спектакль.

— Нету никакого Пустаная!

— Есть! — орал Ряша. — Он есть! В пустыне. В южной части Средней Азии… Просто это маленький город.

— Очень, очень маленький город, — наслаждался Сашка. — О-о-чень…

— Ну, пожалуйста, есть еще много… Прямосибирск…

— Не смеши меня!

— Но он есть. Есть Прямосибирск. Я тебе клянусь. Я даже должен был там жить…

— Ты должен жить в столице Норвегии.

— Почему? — спросил пятиклашка, самый мелкокалиберный из трех зрителей.

— А знаешь, какая столица в Норвегии?

— Осло, — сказал пятиклашка, потом, сообразив, подпрыгнул и завопил от счастья: — Осло! Осло! Осло!

Ряша, сутулясь, шел по бесконечному школьному коридору и проклинал звонок, который, когда действительно надо, никогда не звонит. Еще целых двадцать минут до начала уроков. Находятся же идиоты — являться в школу на час раньше: Коля, Сашка, пятиклассники эти…

Он шел по коридору, непонятно куда и зачем, а в голове его, как петарды, взрывались города на «п»: П-Пол-тава… П-Полоцк… П-Париж (О-осел! Забыть Париж!)… Портсмут… Перт… Пярну… Пушкин… Псков…

— Поздно, — печально повторял Ряша, — п-поздно!

Машка Гаврикова, скакавшая по коридору навстречу Ряше, увидев его удрученное лицо, сразу остановилась, как в игре «замри».

— Ну что, Ряшенька? Что случилось?

— Ничего не случилось! Может быть у человека плохое настроение? Или не может?

— Может, — сказала Машка, которая все-таки была свой парень. — Но ты плюй!

— Конечно, — сказал Ряша. — Я и так плюю.

— А я не всегда умею, — сказала Машка. — Иногда умею, иногда нет.

— Тут нужна тренировка, — грустно сказал Ряша. И тут же подумал, что вряд ли у кого другого на свете была по части неприятностей такая тренировка, как у него.

Но на этом Ряшины испытания не кончились. Едва он достойным образом отбился от Машки, как вдруг перед ним выросла его собственная мама. Сверкая глазами, пылая щеками и даже, как показалось бедному Ряше, слегка дымясь, мама воскликнула:

— Будешь или нет слушаться бабушку? Почему ты убежал без курточки? Для чего тебе нужно простудиться?

— Да не нужно мне, — сказал Ряша. — На кой это мне…

— А ну, порассуждай мне еще! — сказала мама, втискивая своего ненаглядного Ряшу в его злосчастную курточку.

И разумеется, точно в этот момент появился Сашка Каменский. Он скорчил благонравную мину и сказал:

— Здравствуйте, доброе утро!

— Вот видишь, — обрадовалась мама. — Вот Саша пришел в курточке… Не посчитал для себя зазорным…

— Да, — сказал Сашка таким голосом, каким заговорил бы соевый шоколад, если бы он мог заговорить. — Я стараюсь сохранить свое здоровье, а Володя, мне кажется, напрасно пренебрегает. Всего доброго.

И он удалился на своих журавлиных ходулях, даже спиной выражая великое торжество.

— Ну, — сказал Ряша, — я уже надел твою паршивую курточку. Но я никогда тебе не прощу…

— Чего, Вова? — удивилась мама, которая мгновенно остывала, едва только добьется своего. — Чего не простишь?

— Всего, — сказал Ряша, упиваясь возможностью вылить наконец все-все, что у него накопилось из-за Коли, из-за Сашки, из-за Машки, из-за пятиклашки и из-за него самого, Ряши. — Не прощу!

— Нашел время, — сказала мама, пытаясь поправить Ряшин воротничок. — Я и так. по твоей милости опаздываю. Меня больные ждут с острой болью.

Мало ей своих больных, обязательно нужно, чтоб и у родного сына тоже была острая боль. Врач, а не понимает!

Через пять минут произошло событие, которое заставило бы Ряшу торжественно заявить, что бог есть. Если бы он умел думать о боге. Короче говоря, не успел он подняться на второй этаж, как нос к носу (вернее, из-за разницы в росте — нос к плечу) столкнулся с Сашкиным отцом. И вдобавок к нему еще и с Сашкиной мамой.

— Вова, — сказали они в один голос. — Ты не знаешь, когда придет Ариадна Николаевна?

— К третьему уроку, — сказал Ряша. — Обязательно! Сегодня же родительское собрание.

Тут таинственным образом, как призрак из стены, возник Сашка.

— Да, — сказал он жалобно, — я забыл вас предупредить.

— Ничего, — сказал Сашкин отец. — Спасибо, Вова напомнил. Мама непременно придет.

— Почему? — обиженно спросила Сашкина мама. — Почему всегда я?

— Потом, — сказал Сашкин папа. — Мы еще вернемся к этому разговору.

И они молча пошли вниз по лестнице.

Дойдя до первой площадки, Сашкины предки остановились и о чем-то заспорили. Слов не было слышно, но было видно, что они что-то такое важное говорят, по очереди тыча пальцами друг в друга. Ряша потом божился, что они будто бы считались. (Знаете, как при игре в жмурки: «На одном крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, а ты кто такой?» На кого придется последнее слово — тому и жмуриться.) Ряша уверял, будто он даже слышал считалочку Сашкиных предков. Будто бы они считались так:

— Я — родитель.

— Ты — родитель.

— Кто же будет победитель?

— Раз, два, три, четыре…

— Сосчитаем до пяти.

— На собранье вам идти.

Вышло, кажется, на Сашкиного папу, потому что он закричал так громко, что уже действительно было слышно на втором этаже:

— Но почему именно сегодня, когда у меня кружок текущей политики?!

— Да-а! — сказали Ряша и Сашка в один голос. И разошлись, не питая друг к другу никакой вражды…

Потом, естественно, были разные уроки: физика, зоология, физкультура, английский и алгебра. И Ряша без особенных приключений слушал, что там говорят учителя и что тараторят, декламируют и мямлят его братья и сестры по классу (по 6-му «Б»),

На зоологии ему самому пришлось отвечать. И он довольно благополучно, на четверочку, рассказал про лягушку зеленую, особенно напирая на то обстоятельство, что лягушка зеленая по преимуществу бывает зеленого цвета.

От физкультуры Ряша, по хилости своей, был освобожден начисто. Кроме него, в классе осталась еще Гаврикова Машка (у нее недавно была какая-то болезнь имени Боткина, что-то такое с печенкой). И еще остался этот кудрявый красавчик Сева Первенцев, у которого, по его словам, было воспаление хитрости.

Сева все 45 минут просидел не разгибаясь, прилежно списывая из Машкиных тетрадок алгебру и английский. Он списывал так долго потому, что, как обладатель самого красивого почерка в классе, вынужден был всегда стараться и держать свою марку. Ряша однажды пустил слух, что будто Министерство просвещения сдало Севины тетрадки в Палату мер и весов. Ну, туда, где лежат эталоны, то есть главные образцы: самый метровый метр, самый килограммный килограмм, самый — ну, не знаю что! — самый круглый круг и самый прямоугольный прямоугольник…

Машке тоже было не до разговора с Ряшей. Она только что получила по физике кислую тройку вместо крепкой четверки, которую по справедливости определила сама себе. Поэтому Машка сидела задумчивая и ожесточенно сосала ириску, именуемую «Молчание — золото».

У Ряши все уроки были приготовлены, а обиды слишком велики, чтобы о них хотелось вспоминать. Поэтому ему ничего больше не оставалось делать, как только мечтать о чем-нибудь.

И он стал мечтать о том, как было бы хорошо, если б вдруг были такие магазины, в которых бы продавалось хорошее настроение или даже прямо счастье… Не за деньги, конечно, а за какие-нибудь заслуги. Или за хорошие дела. Тогда бы все, конечно, старались иметь заслуги и быть подобрее.

— Ты что сам с собой разговариваешь? — спросил Сева Первенцев и поднял наконец глаза от своей образцовой тетрадки.

— Я просто так. Думаю там о разном.

Сева посмотрел на Ряшу внимательно, будто в первый раз его увидел, и потом сказал:

— Слушай, знаешь что? Тебе надо обязательно вступить в ГЮД!

— А что значит ГЮД? — спросил Ряша.

— Группа юных дружинников. Сегодня после пятого урока первое занятие. Можешь, пожалуй, прийти…

Учредительное собрание ГЮДа состоялось в пионерской комнате, среди знамен, барабанов, горнов, гербариев и плакатов, призывавших пионеров учиться и жить для народа, собирать металлолом и макулатуру, не терять ни минуты, никогда не скучать, а также встречать солнце пионерским салютом. Кроме ребят из старших классов (из шестого тут было только двое — Сева и Ряша) здесь присутствовали взрослые. Робкий белобрысый лейтенант из милиции и здоровенный, мордастый дядька-общественник в кителе с голубым кантом, но без погон и с черными пиджачными пуговицами вместо форменных золотых.

Этот дядька долго говорил речь. А лейтенант все это время вздыхал, страдальчески морщился, сжимал руками виски, — было видно, что ему сильно не нравится речь этого общественника.

— У пионэров и милиции одни задачи, — говорил дядька хорошим басом. — Не-ук-лон-ное соблюдение порядка.

Тут Ряша нечаянно заржал, а дядька посмотрел на него сурово и сказал:

— Ты учти, пионэр, от смеха до преступления один шаг.

И он еще более громким и твердым голосом стал излагать суть этих самых задач. Чтоб, значит, пионеры ходили с красными повязками по улицам, следили за порядком и делали замечания взрослым, которые нарушают.

— А свистки нам выдадут? — спросил Сева, подняв руку.

— Это зачем еще? — ужаснулся лейтенант, у которого наконец лопнуло терпение.

— Чтобы нас слушались. А то некоторые взрослые могут не подчиниться или убежать.

Лейтенант тихо застонал, а общественник в кителе с пиджачными пуговицами стукнул пальцем по столу и сказал:

— Далеко не убежит! Учтите, товарищи, за сопротивление дружинникам, равно как и милиции, полагается статья…

— Ну при чем это? — сказал лейтенант. — Какая еще статья? Просто вы, ребята, культурненько подходите, если кто нарушает или переходит не там. И тихо-вежливо укажете: мол, нехорошо, дяденька, нарушать в нашей столице, в самом красивом городе мира…

И тут лейтенант вдруг замолчал, видимо, представил себе какую-то живую картину. Потом он встал и сказал решительно:

— Ну вот что. Я сейчас послушал товарища Ферапонова, подумал и, знаете, засомневался. Может, не надо этого ГЮДа? А?

— Как не надо?! — испугался Сева.

— Да так, пожалуй, не надо. Идите пока, ребята, гуляйте. Мы еще подработаем этот вопрос.

Ребята немного посмотрели, как общественник пыхтел, краснел и дулся, а потом разошлись по своим делам.

Нет, этот ГЮД — новорожденный и, кажется, уже покойный — вряд ли мог кого-либо сделать счастливым. Разве что этого дурака Севку, которому лишь бы позадаваться и покомандовать.

…Посреди двора на пьедестале стояла на одной ноге Машка.

— Что это ты так быстро? — спросила она, увидев Ряшу. — Они не приняли тебя?

— Почему не приняли? — сказал Ряша. — Нам самим не понравилось, и мы решили, что не надо. Вообще никакого ГЮДа не будет.

— А что будет?

— Мало ли что будет. Всякое разное.

И тут Ряша ни к селу ни к городу сказал:

— Машка! Слушай, Машка, вот если бы вдруг открылся такой магазин «Все для счастья»…

— А чем там торговать? — спросила Машка, нисколько не удивившись.

— Мало ли чем, — сказал Ряша не задумываясь, — Подковами. Копеечками, у которых с обеих сторон орел, а решки вообще нету… Или такими пилюлями, усилителями силы, чтоб каждый, кто купит, сразу же сделался непобедимым.

— А зачем быть все время непобедимым? — спросила Машка, сделав ветер своими здоровущими загнутыми ресницами. — Это даже не по-человечески…

Тут Ряша вдруг схватился обеими руками за края пьедестала, крикнул: «Х-хек!» и мгновенно оказался наверху, рядом с Машкой.

1965

БЕЗЛЮДНЫЙ ФОНД

Когда Шалашов, розовый и кудрявый, в первый раз пришел к турбинистам, Цаплин сказал бригадиру Феде Садовникову:

— Не бери его. Не трожь дерьма. Ты же знаешь?

— Знаю, — сказал Федя и посмотрел сначала на маленького хмурого Цаплина, а потом на красивое нахальное лицо Шалашова. — Но куда он зимой пойдет?

— На войне он бы под трибунал пошел — вот куда, — сказал Цаплин.

— Сейчас не война, — ответил Федя.

Это Цаплину часто говорили: сейчас не война.

Все на свете он мерил войной. Так бывает нередко: какой-то отрезок жизни, может быть очень короткий, становится для человека главным, ослепительно ярким, освещающим все остальное в его судьбе.

Для кого-то это первая пятилетка.

Многое потом было — и война, и восстановление Донбасса, и Братская ГЭС. А он все выверяет по Днепрострою. И высшая у него аттестация: «Такой-то в тридцать втором работал на правом берегу». И в блаженную минуту, подвыпивши, он со слезами на глазах поет всеми забытые песни:

Гудит, ломая скалы,

Ударный труд!

Прорвался с песней алой

Ударный труд!

— Почему с алой? — спрашивают молодые и пожимают плечами.

У каждого свой час. Для Цаплина это — Отечественная война. На руке у него татуировка «За мать, за отца и жену Ларису!». Будто он собирался воевать всю жизнь.

Конечно, ему был неприятен этот Шалашов. На войне таких называли «самострелами» и действительно ставили к стенке.

Когда у такелажников настала тяжелая пора — подъем парогенераторов (эти стотонные махины надо было не только поднять, но и загнать в тесные боксы), Шалашов поранил палец. И пока ребята надрывались, он гулял себе «на больничном», получая за производственную травму.

Когда выяснилось, что это он нарочно стукнул себя молотком, такелажники его выгнали. Без обличений и проклятий. Просто сказали: «Исчезни отсюда, гад, чтобы твоего духу не было».

Месяца два он болтался, прирабатывая где придется. Потом его вызвал участковый милиционер Ваня и сказал почти радостно:

— Наконец-то у нас город как город, и даже есть свой тунеядец.

И пригрозил судом.

Никто не ликовал по поводу появления Шалашова у турбинистов. В том числе и сам Шалашов. Разве бы он пошел сюда, если б не игра судьбы?

Он всю жизнь удивлялся: почему люди идут на трудные работы, когда есть легкие? Ну, скажем, в шахту — понятно: лезут из-за денег, там страшные деньжищи платят. Ладно, жадность. Хотя лично он бы ни за какие деньги не полез. Но, скажем, бетонщик получает столько же, сколько продавец магазина (и не хлебного, где весь день народ толчется, а книжного, куда редко кто заходит). Так чего ж он, дурак, лезет в мороз на высоту, на ветрище и вкалывает, рискуя сломать шею, в то время как мог бы культурненько сидеть себе в галстуке за прилавком и говорить, если кто зайдет: «Вот возьмите „Анну Каренину“. Очень рекомендую. Про любовь». Почему люди живут в Магадане или в каком-то Сыктык… Сыктывкаре, когда есть на свете город Краснодар и даже город Сочи?

Нет, он честно хотел понять! Когда ребята после десятого класса собрались на целину, он с жадностью их расспрашивал: почему? Один сказал: «По зову комсомола», другой сказал: «Все едут», третий: «Я хочу совершить что-нибудь такое, знаешь, настоящее». Хочет совершить! Нет, все это, конечно, для умного человека не резоны.

И Шалашов, получив аттестат зрелости, поехал в другую сторону, на юг. Жизнь прекрасна, стоит ли ее портить неизвестно для чего. Как говорил завклубом, бывший артист Николай Гаремов: «Лучше лучше, чем хуже».

Устроился рабочим. В санаторий «Маяк революции». Или, как там говорили, «при санатории». Чудная была работа: часа три повозишься в парке, подкатишь пару бочек к столовой — потом иди купайся. Кормежка роскошная. После отдыхающих оставались всякие вкусные вещи: шашлыки, виноград, пирожное. Ешь сколько влезет. Тем более что подавальщицы к Шалашову особенно относились. Были причины…

Лучше жилось только отдыхающим. Они ходили по парку в полосатых пижамах, играли на бильярде среди мраморных колонн и крутили любовь так, что дым стоял над Черноморским побережьем.

Шалашова уязвляло какое-то скрытое неравенство между ним и ими. Он даже в «козла» почему-то не мог подсесть четвертым. Хотя отдыхающие были не министры, а так, разные — инженеры, слесари, свиноводы, притом даже не знатные. А что-то такое было. Шалашов это чувствовал.

Правда, он вроде бы подружился с одним. Этот Олиференко приехал из Кемеровской области. Он там работал на заводе, на каком-то скрапном дворе. Шалашов его слегка презирал. Олиференко — рыжий детина, с серым шишковатым лицом — был большой страдатель по женскому полу. Он подсаживался к каждой и спрашивал: «Что же вы сидите тут в одиночестве?» Но те на него не обращали внимания, хотя на курорте женщин было больше, чем мужчин, и многие были, как бы сказать, в приподнятом настроении. Может, этот Олиференко и связался с Шалашовым потому, что уважал его за удачливость по этой части.

Шалашов был не в штате. Ему платили деньги по какому-то безлюдному фонду. Так он и назывался, этот фонд. Бухгалтер объяснял:

— Нет на тебя, друг ситный, единицы. Понимаешь, единицы нет.

И гоготал, будто сам он камни дробил, а не сидел в тапочках и выводил цифирки. Старая галоша!

Шалашов для смеху рассказал Олиференко. А тот неожиданно повел себя, как бухгалтер.

— Безлюдный, — неуважительно повторял он. — Без-люд-ный. Выходит, от тебя даже в конторе ничего не останется, не то что вообще…

— А от тебя останется?

— От меня определенно останется, — важно сказал Олиференко и написал на песке самшитовой курортной палочкой: «КМК»[3].

Шалашов потом вернулся и написал носком сандалии другое, такое же короткое слово.

Когда настала сопливая курортная зима, безлюдный фонд закрылся, и Шалашов уехал домой, на станцию Лихово. С собой он вез семьдесят рублей денег и алые нейлоновые трусы с золотой рыбкой, сильно удивившие впоследствии лиховских девчат.

Пять месяцев он проработал по знакомству на почте. Солнышко пригрело — уволился. Стал помогать бате.

Батя был бакенщик. Но из гордости он говорил, что работает «по маякам». В последнее время батя сильно болел. Кровяное давление. Он обрадовался помощнику, но истерзал его разными наставлениями и предупреждениями, хотя сын с детства знал это дело.

Работа была не тяжелая: всего два часа вечером и два часа утром. Смеркается — идешь на моторке по реке от бакена к бакену. Где надо, подольешь керосину и зажигаешь. Шалашов умел на любом ветру зажечь спичку, чтобы не погасла. Но, к счастью, тут этого не требовалось — лето было хорошее. Да, а утром надо гасить огни. Вот и все.

Остальное время твое. Солнышко, река и моторочка в полном твоем распоряжении. Что может быть прелестнее. И рыба ловилась! Сазан, судак, щука, чехонь. Один раз сома взяли. Вот такого зверя. На сто семь с половиной килограммов. Никто не верил.

Утром река серебристо-серая, покойная. Огромные черные баржи с белыми домиками наверху неподвижно торчат в тех местах, где застиг их сон. И только глупый буксиришко «Тайфунь», с грамматической ошибкой на носу, силится пробиться сквозь эту лень, ползет, как муха по меду.

Ночью все иначе. Вместо реки — чернота. На ней перемещение огоньков, что-то движется, спешит. За каждым огоньком тянется бороздка золотая или красная. Красиво и беспокойно. На другом берегу огни выстроились цепочками — в первых яркие, немигающие, в последних они мерцают, как звезды, и словно бы тоже движутся.

И вдруг начинаешь думать, что там, на другом берегу, не досконально известная тебе Незамаевка, а какой-нибудь парк, где гуляют незнакомые веселые люди, или цыганский табор, или что хочешь. Днем же все видно — почерневшие бревенчатые дома, силосная башня, недостроенная баня и сельмаг, возле которого очередь за керосином. И никаких вариантов, как есть, так есть. Шалашов больше любил ночь.

Кроме того, ночью была любовь. Из Лихова почти все парни поуезжали — кто в город, кто в армию, кто на целину. Те, что остались, были в большой цене. До полуночи все гуляли на пристани. И отчаянные лиховские девочки в частушках обличали соперниц — незамаевских:

Незамаевски девчата задаются буферам,

А пощупайте получше — у них ваты килограмм.

Шалашов добросовестно щупал.

Нет, прекрасно, прекрасно вот так жить на земле умному человеку, который никуда особо не стремится и не жадничает.

Но тут случилась неприятность. Как-то утром Шалашов заспался у одной Кати из сельпо и не поехал гасить бакены. Надо ж было, чтоб батя узнал. Прибежал длинный, нескладный, задыхающийся, два раза треснул сына сухоньким кулачком по уху и велел убираться вон, к чертовой матери.

Шалашов понял бы батю, если б вышла какая катастрофа или начальство налетело. А то ведь обошлось, и чего ему, ей-богу, расстраиваться? Тем более при кровяном давлении нужно полное спокойствие: что бы ни происходило, надо плевать и беречь свое здоровье.

И чего он страдает? Они вот как с ним обошлись!

Они — это значило батин начальник Иван Степанович Бородин. Бате полагалось полторы ставки, потому что он обслуживал полтора участка. А Бородин как-то выкрутил, что платили только одну. А на полставки держали в конторе машинистку, которая перепечатывала роман. Бородин сочинял роман против Уолл-стрита под заглавием «Кровавые топоры». Редакции его не брали, вот он все перерабатывал и перепечатывал. Потом это выяснилось, и Бородину объявили выговор. А батя вот из-за бакенов расстраивается. Очень жаль было батю, прямо хоть плачь…

Месяц Шалашов прожил у Кати из сельпо. Рыбачил понемножку. А потом Катя начала сильно приставать: «Женись, женись на мне — тогда пожалуйста, а так хватит».

Хватит так хватит. Пришел к отцу: «Прости, батя».

— Уезжай, — говорит и опять расстраивается. — Уезжай куда-нибудь. Больше ты не оправдываешь свое существование.

— Хорошо, — говорит Шалашов. — Я уеду, батя, буду работать.

И его сердце разрывалось от любви и жалости к старику. Какой замечательный старик. Только все чересчур близко к сердцу принимает. От этого, наверное, и давление.

Потом он много где работал — в изыскательской партии и на молокозаводе, по малярному делу и по борьбе с сельскохозяйственными вредителями — кузнечиками и прочими. Последняя работа ему нравилась тем, что ее невозможно было учесть. Потом попал сюда.

В первые дни Цаплин с враждебным любопытством разглядывал новичка. Земляки объяснили ему всю шалашовскую биографию. И он просто трясся, когда видел этого красавца.

В «Комсомольской правде» все время пишут: «Пусть горит земля под ногами тунеядцев». В «Крокодиле» рисуют пижонов в узких брючках. Правительство приняло Указ: «…в специально отведенные местности сроком до пяти лет». Но и без всего этого Цаплин ненавидел бы Шалашова.

Шалашов и еще один парень, Васечка Моргунов, тащили баллон с кислородом. И вот этот тип без предупреждения опустил баллон, и Васечке грохнуло по пальцам. Тот взвыл и по-детски сунул всю пятерню в рот. Цаплин налетел на Шалашова, как коршун на бычка:

— Ах, так-растак! Ты что, гад, сделал!

— Да что я? Нарочно, что ли? — удивился Шалашов.

— Ты ж не один несешь. С товарищем! С то-ва-ри-щем!

— Он об этом не приучен думать, — сказал бригадир Федя.

— Приучим, — сказал Цаплин. — Или…

Он сжал кулаки, и лицо у него пошло пятнами. Это с ним всегда бывает, когда понервничает.

— Что вы, ей-богу, ребята, — сказал Васечка, не вынимая пятерню изо рта. — До свадьбы заживет.

Когда-то Цаплин думал, что все одинаково чувствуют и у всех сердца бьются согласно, как теперь на фестивалях хлопают в ладоши: хлоп-хлоп-хлоп.

Первое потрясение было в сорок первом, в Омском облвоенкомате. Перед этим была длинная история: его не пускали на фронт. Он был не просто рабочий, а мастер. И завод был такой, что про него даже в газетах писать опасались, чтобы не разгласить военную тайну. В крайнем случае упоминали так: «Предприятие, где главным инженером тов. Попов». Цаплин ходил к райвоенкому и к горвоенкому. Отказали. Спросил: кто там выше? Сказали — облвоенкомат.

И вот он сидит в приемной, боится заснуть после ночной смены, которая началась еще вчера утром. Рядом сидит какой-то беленький мальчик. Обыкновенный с виду, только грустный.

— Не берут? — спросил Цаплин.

— Берут, — сказал мальчик. — Понимаешь, я декану нагрубил. И он меня разбронировал. И меня берут. А я еще не… (словом, он сказал, что еще не знал женщин).

Там война, и Зоя Космодемьянская, и пионер Шура Чекалин, и Виктор Талалихин, и все, все не щадят жизни. А этот…

— Отсядь! — сказал Цаплин громко.

Мальчик вздохнул и пересел. А Цаплину отказали. Но все равно через две недели он удрал на фронт (хотя его вполне могли осудить на десять лет за дезертирство с военного завода, на что была статья).

Сначала попал в какую-то ШМАС (школа младших авиаспециалистов). Но тут немцы нажали, и всех послали на передовую. И так уж до самого сорок пятого. Минус три раза госпиталь.

Но он долго помнил того малого из приемной. И иногда говорил своим ребятам, прекрасным своим фронтовым товарищам:

— Если б все люди были как наш взвод!

Это была его мечта, за это он без колебаний отдал бы счастье, если б его имел, и саму жизнь. Если бы все люди были как наш взвод!

Люди были разные. И был, например, Шалашов. Несколько раз у них с Цаплиным случались стычки. Стороннему наблюдателю, пожалуй, показалось бы, что Цаплин придирается к новичку. Не так стоишь, не так идешь, не так глядишь.

Но сторонних наблюдателей не было. А сам Шалашов зла на Цаплина не имел. Ему нравились такие люди. Только он считал их немножко глупыми и жалел, что они зря тратят порох на неблагодарное человечество. В самом деле, для чего хорошие люди так расстраиваются? Батя, например, или этот?

На танцплощадке Шалашов познакомился с Клавой. То есть на самой танцплощадке — дощатом кругу, огороженном высоким забором с острыми пиками, — танцевали только три или четыре пары. Это были либо миллионеры, либо родственники контролерши (за вход брали сумасшедшие деньги — по пятьдесят копеек с души). Зато вокруг загородки пылили в танце десятки парочек. Именно здесь и подцепил Шалашов Клаву. Ему такие нравились, полненькие.

— Я тебя давно заметила, — сказала она. — Ты у Садовникова Феди в бригаде. На тебя ребята за что-то зуб имеют.

— Плевал я на них.

— Слюней не хватит, — сказала Клава и, испугавшись, что он сейчас уйдет, притянула его к себе. И так они танцевали, прижавшись друг к другу, пока дежурный дружинник не остановил:

— Давайте без стиля, ребята.

Шалашов был в бригаде уже три месяца. Но как бы и не был в ней. Его отделяла от остальных какая-то невидимая пленка. Федя кричал в другой конец зала Гордону:

— Эй, Исак, подержи ломик!

И ему не приходило в голову попросить помощи у Шалашова, хотя тот сидел без дела рядом и был в пять раз здоровее этого Исака.

Когда они ехали домой в автобусе, один парень очень смешно показывал, как Цаплин кидается на нормировщика. Все смеялись и отпускали разные шуточки. А когда развеселившийся Шалашов ткнул локтем соседа и сказал: «Во дает, прямо раздевает!» — все на него посмотрели с удивлением, как будто он затесался сюда без билета и не имел права смеяться.

Когда в столовой в очереди за пивом Васечка растолкал всех, крича: «Не могу я жить без шампанского и без табора без цыганского!» — Шалашов вдруг жгуче позавидовал этому незавидному Васечке, понимая, что ему почему-то так нельзя. Так свободно, весело, по-свойски.

Но, с другой стороны, когда бригаду заставили убирать мусор к какому-то «Месячнику культуры производства» и Шалашов имел возможность проявить свою сознательность, он этой возможностью не воспользовался. А так ничего, работал.

Однажды Шалашова послали вниз, взять зачистную машину. А электрик не дал. Попросил: «Обожди, друг, пять минуток — доделаю, возьмешь». Шалашов закурил и стал читать стенгазету «Голос такелажника». А тут проходил Цаплин…

На Шалашове было множество разных грехов. Он считал естественным, когда на него кричали. Но ведь тут Цаплин неправильно кричал. И он вдруг сказал дрожащим голосом:

— Сначала узнайте, а потом кричите.

И губы у него скривились, как у мальчика, собирающегося заплакать.

— Ты что, бешеный? — подбежал к Цаплину электрик. — Чего привязался к человеку? Это я. Я его задержал.

— Извини, пожалуйста, — сказал Цаплин и ушел.

А вечером, когда они садились в автобус, чтобы ехать домой, еще раз сказал:

— Извини меня.

Но этим он только растравил шалашовские раны. Как это Цаплин кричал на него? Где же справедливость? И ему было почему-то приятно, что даже такой человек орет почем зря и обвиняет ни в чем не повинного. Нет никакой справедливости!

А Цаплин переживал. Много раз по делу и без дела подходил к тому месту, где работал Шалашов. Но ничего не говорил.

Вечером он остановил Костю из постройкома:

— В самом деле, таким воспитанием любого искалечить можно. Мы ж его все время тюкаем.

На что постройкой, занятый разметкой площадки, рассеянно заметил:

— Назначим его редактором стенгазеты. Я читал, что это хорошая воспитательная мера.

А встретив Шалашова, постройкой на всякий случай предупредил:

— Еще один спотыкач — и до свиданья, мама, не горюй! Смотри мне…

В субботу перед концом смены Цаплин вдруг подошел к Шалашову и сказал:

— У меня два билета в ДК. На сегодня. Пьеса «Ошибка Степана Крутогорова».

Вот такая история. Постройкой ему дал два бесплатных билета. А он ведь один. Отец, мать и жена Лариса, про которых написано у него на руке, все умерли. Еще в эвакуации. Так что, если товарищ Шалашов хочет, можно поехать вместе.

Товарищ Шалашов вообще-то собирался совсем в другое место. Но он пожалел Цаплина, что тот так переживает. А Клава обождет, ничего не сделается, злее будет.

— Конечно, поедем в театр, — сказал он. — Большое вам спасибо.

В кузове грузовика поставили скамьи. Это были чистые скамьи из красного уголка, но каждую еще застелили газетой.

Женщин бережно принимали под локотки и торжественно возводили наверх. Тех самых женщин, которые еще час назад лазали по фермам на сороковой отметке, на страшной высоте.

Почти все мужчины были в новеньких коричневых костюмах, с широкими, как крылья, отворотами пиджаков, кончики которых почему-то сами собой закручивались. (Поселковый магазин в полном отчаянии открыл на эти костюмы шестимесячный кредит. А монтажники — люди не денежные, поддались. Все сразу, как у них принято.)

Наверно, каждому знакомо это чувство — чувство нового костюма. И ходишь как-то важно, и говоришь не как всегда, и делаешь какие-то благородные жесты рукой.

Да, а тут вот полон грузовик новых костюмов. Шалашов прислушивался к салонной беседе монтажников.

— Может быть, вы соберетесь к нам. Завтра как раз Миров и Новицкий выступают по телевизору, — говорил Васечка Пете Сапунову. И можно подумать, что они живут в своих поместьях в разных концах уезда, а не работают в одной бригаде, не квартируют на одной лестничной площадке и не слышат дыхания друг друга даже ночью (в связи с плохой звукоизоляцией стен).

«Чего они выпендриваются, — думал Шалашов. — Обрадовались, что в театр едут. Мало же им надо!»

А ему, Шалашову, конечно, надо много, очень много. Только неизвестно чего.

Во Дворец культуры приехали к самому началу. На сцену вышел пожилой красавец с бабочкой и приподнятым голосом заявил:

— Нам сегодня очень волнительно.

А потом помолчал, заслоняясь рукой от предполагаемого шквала оваций, и сказал уже задушевно:

— Этот спектакль посвящен нашим замечательным труженикам, которые своим таким будничным, таким незаметным, но героическим трудом… — И так далее.

Пьеса была вот про что. Все хотят, чтобы директор советовался с народом («Ты с народом посоветуйся, Степан Антоныч!»). А он не советуется, все решает сам. От него уходит жена к тому, который советуется. Приезжает старый фронтовой друг и спрашивает: «Помнишь, комиссар, мы стояли под Вязьмой?» Дочь его, молодой геолог, говорит: «Отец, прислушайся к жизни!» — и рассказывает легенду о старом карагаче, которую она слышала в экспедиции от аксакала Юсуфа Джейранова. А потом он сидит, обняв голову руками, часы бьют двенадцать раз, и он говорит: «Как права была Лена! Вот он настает, новый день!»

— Мура, — сказал Федя Садовников. — Хреновая пьеска.

— Нет, — сказал один такелажник, — она имеет большое воспитательное значение. Я, например, вчера говорю бригадиру: «Давай, Саша, перекинем трос». А он мне: «Много ты понимаешь!» И правильно ударили по таким, которые все хотят одни. Правильная пьеса.

— Они нас за идиотов считают, — сказал Исак. — Взять хотя бы это идиотское место с дочкой…

— Оставь свои суждения при себе, — тихо сказал ему Цаплин и показал глазами на Шалашова. — А то он наслушается вас.

Но Цаплин напрасно беспокоился. Шалащов совершенно не думал о пьесе (нормальная пьеса!). Его мысли были заняты совсем другим. В антракте он разговорился с театральным пожарным. Вот, оказывается, великолепная должность!

Прохаживайся за кулисами в брезентовой куртке и каске, следи, чтобы артисты не курили, и ешь глазами свечу, если она по ходу действия горит на сцене. Прелестная работа: не бей лежачего! Сколько таких есть на свете!

Маленькое неудобство, конечно: сто сорок раз слушать одну и ту же пьесу. Но не все же они про уровень руководства! Пожарный, его фамилия Акинфиев, знает, например, наизусть «Коварство и любовь». Ну, положим, насчет коварства и любви и Шалашов кое-что знает! Но все-таки здорово!

— А театр давно не горел? — спросил Шалашов.

На добром лице пожарного изобразился суеверный ужас:

— Тьфу, тьфу, тьфу, ни разу.

Да, это действительно прекрасная должность.

На другой день в турбинном зале была великая свара. «Спор славян между собою» — как сказал Исак.

На границе своих владений, у гигантской черно-серой туши турбины, бригадир Федя Садовников схлестнулся с бригадиром Ивашечкиным.

— Это вам не ваша керосинка! — кричал горячий Федя.

Ивашечкин смиренно повторял: «Рано тебе, Федя, басом лаять!» Потом вдруг заволновался, закричал высоким голосом: «Хватит!»

Шалашов подумал: «Что это они там не поделили? — и отвел от арматурины синее огненное жало автогенного резака. — Тоже люди, самолюбие и все прочее».

А там уже сыпались обвинения и проклятия. Обе бригады бросили работу и все страшно орали. Прибежал начальник цеха, щеголь в простроченной спецовке, и тоже влез в свару, заорал: «С точки зрения инженерной…» Потом вдруг опомнился и сказал:

— Брек, ребята! В обед доругаемся.

И спорщики нехотя разлепились, как дерущиеся мальчишки при виде дворника.

Только ударили на обед — все кинулись друг к другу. И опять началось. Шалашов тоже не пошел в столовку. Ему было просто интересно, почему они все кричат и бьют себя в грудки. Он бы еще понял, если бы каждый стоял за свою команду: федины за Федю, а ивашечкинские за Ивашечкина. А то свой Цаплин наседает на Федю: «Ты что ж предлагаешь? Ты ж ни грамма не смыслишь!»

И главное — из-за чего все? Вот из-за чего: как установить внизу конденсатный насос. Один говорит так, другой этак. А конденсатный насос — это такие две перекрещенные трубы.

Кто-то все-таки ненормальный: либо ребята, либо Шалашов. А с другой стороны, как же его, в самом деле, правильно ставить?

В городке было две столовых. Одна просто столовая, другая маршальская. Ею руководил Иван Иваныч, который, по его словам, в годы Отечественной войны был личным поваром славного маршала Р. Некоторые удивлялись, как мог маршал всю войну терпеть Ивана Иваныча и его кухню. Но это были вольнодумцы, вроде Исака. А большинство населения гордилось героическим прошлым своего шеф-повара и прощало ему за это его борщи и шницеля.

Городок был слишком молод, чтобы швыряться своими достопримечательностями.

Конечно же Цаплин и его ребята ходили только в маршальскую. И Шалашов почему-то тоже стал туда ходить, хотя и был любитель покушать.

Однажды в столовой к Шалашову подсел помятый человечек в замызганном зеленом пиджаке пижонского покроя. Он на ломаном русском языке попросил разрешения поговорить и осведомился, почему-то шепотом, приличные ли здесь условия и добрый ли человек начальник цеха. Он сказал, что нанялся разнорабочим в турбинный. А до этого работал в одной артели по снабжению, а еще раньше работал в своем городе, в Каунасе.

— Где работал?

— На кондитерской фабрике.

— Кем работал?

— Хозяином, — печально сказал человечек.

Шалашов почувствовал какую-то пионерскую радость. Вот перед ним поверженный враг, капиталист. Он жил по своим волчьим законам и эксплуатировал рабочих. А теперь вот заискивающим шепотом спрашивает настоящего хозяина и победителя, на что он может рассчитывать в новой своей жизни. И Шалашов был великодушен. Он сказал:

— Дело не в начальнике. Можно окончить курсы учкомбината и хорошо устроиться в турбинном, на сто, на сто двадцать.

…По всему городку были расставлены щиты, и на них огромными буквами: «Все на комсомольский воскресник!» и «На воскресник ты придешь, вклад рабочий свой внесешь!»

Шалашов пришел на воскресник. Но работать не стал. Он сидел на холме над копошившимися в траншее землекопами и размышлял.

Обнаженные по пояс ребята рыли землю. Сверкали на солнце лопаты. Девочки в спецовках медленно тащили в гору носилки, наполненные песком, потом бегом возвращались с порожними. Оркестр играл бодрую песню: «А ну-ка, девушки, а ну, красавицы!»

— Иди работай или давай домой, — сказал Шалашову Цаплин.

Он с трудом взобрался на холм и, воткнув в землю лопату, присел рядом. Но тотчас же поднялся:

— Я думал, у тебя все-таки совесть…

— Неважно, какая у меня совесть, — лениво сказал Шалашов. — А вот рабочий класс вкалывает. В выходной день ямы копает. Лопатами. И носилки таскает. А за главным корпусом канавокопатель стоит и бульдозеры. В полной исправности. Для двух человек на три часа работы.

Цаплин дико посмотрел на Шалашова и покраснел, будто он сам устроил этот воскресник.

— Из вас же, дураков, строят, — мрачно продолжал Шалашов. — Для чего, спрашивается? Для того, чтобы отптичковаться. Птичку поставить: проведен воскресник, охвачено девятьсот шестнадцать человек. Может, я неправильно говорю?

— Но ты-то чего радуешься? — злобно сказал Цаплин. Потом махнул рукой и побежал с холма.

Внизу вместе со всеми бодро работал лопатой беленький парень, секретарь райкома комсомола. Цаплин накинулся на него. Шалашов, к сожалению, не слышал разговора. Только несколько слов разобрал: «Это областное мероприятие» и «Мне звонил товарищ Базыкин».

Шалашов давно презирал разные собрания и мероприятия. Еще с девятого класса. Они тогда с ребятами работали в подшефном колхозе. Убирали картофель. Неважно работали: кидались картошкой, загорали, целовались с девчонками по кустам. Да и колхозники не обращали на них особого внимания, прислали — и ладно.

Потом в школу пришел председатель райисполкома. Деловой такой дядя в сером. Он осмотрел девятиклассников и спросил Шалашова: «Как твоя фамилия?» Потом попросил: «Скажи что-нибудь погромче, стихи, например». Шалашов прочитал:

Париж в огне, сердца в огне,

Повсюду кровь и стоны.

Средь трупов, словно на войне,

Валяются патроны…

— Достаточно, — сказал предрика. — Пойдешь со мной.

Оказалось, вышла такая разверстка, чтобы в лиховскую делегацию на областное совещание передовиков был включен один школьник, отличившийся при уборке урожая. Видимо, Шалашова выбрали за красоту. Но большой несправедливости тут не было, потому что все ребята работали одинаково неважно.

В райисполкоме Шалашову дали текст и велели заучить наизусть: «Как считаешь, справишься? Память у тебя хорошая?» Тут же сидел волновался еще какой-то мальчик в пионерском галстуке, видимо запасной.

Текст был такой: «Стремясь помочь старшим в борьбе за изобилие сельскохозяйственных продуктов, мы всем классом решили… Гостеприимно встретили нас радушные хозяева-колхозники. Они заявили: „С нашими юными помощниками мы более быстрее завершим уборку урожая“» и еще много такого.

Шалашов решил было отказаться. Но очень хотелось посмотреть областной город.

Он сидел на совещании, слушал ораторов. Один говорил: «намеченные мероприятия», другой: «Облисполком прошляпил этот вопрос и вы, товарищ Панов, в первую очередь». Третий: «Еще бы на десять процентов выше — и скотина была бы с кормами».

И он подумал: неужели же и они притворяются и говорят не свое? Неужели даже вот этот небритый дядька, похожий на батю, который кричал с трибуны: «У меня вот здесь горит, когда я думаю за поршня. Без поршней всему конец», — неужели и он!

…В понедельник утром Цаплин отозвал Шалашова в сторонку и спросил, не хочет ли тот пойти к нему в напарники. Тот подумал и сказал, что уже привык с Васечкой, а то бы, конечно, был бы очень рад. Потом глянул в поскучневшее лицо Цаплина:

— Да нет, мне нельзя с вами. Я вам не подхожу.

— Почему? — спросил Цаплин.

— Сами, что ли, не понимаете? — вдруг обозлился Шалашов. — Я не имею трудового подъема. И не могу иметь.

— Ты из-за воскресника? — сказал Цаплин. — Но ты неправ. Хотя мы еще много таких безобразий допускаем…

— Да вы, что ль, виноваты, — вздохнул Шалашов. — Да если бы все люди были такие, как вы, то я бы согласился.

— А что ты понимаешь про всех людей? И на что бы ты согласился?

— На все.

— Это глупость! Если бы все так рассуждали в сорок первом году. Что бы было? Нет, это не глупость! Это подлость, вот что я тебе скажу.

И ушел. Почему подлость? Он же от всей души. Видно, плохому человеку не понять, чего надо хорошему. Шалашов точно знал, что он плохой человек, но не особенно огорчался.

Неделю они не разговаривали.

Однажды Цаплин пришел на работу торжественный и важный. На его брезентовой спецовке с порванным рукавом и проволокой вместо пуговиц позванивали три ордена и пяток медалей. Потом пришел Федя. И у него на спецовке тускло серебрилась одинокая медаль. Потом пришел Исак. Почему-то в гимнастерке. И тоже с медалью.

— Что это они? — спросил Шалашов напарника.

— Девятое мая, — сказал Васечка.

И вдруг Шалашов подумал, что между ними всеми какая-то высшая связь, какой у него никогда ни с кем не было. Что они не просто Цаплин, Исак и Федя. Они те, про кого книги и песни, от библиотеки «Военных приключений» до «Мне в холодной землянке тепло». Что он пацаном играл в них…

А в него никто и никогда играть не захочет. Может быть, если бы война, он бы тоже как они. Конечно, если бы война, он бы тоже…

Был большой аврал с цилиндром высокого давления. Все работали, как говорил Федя, «без разгибу». И Шалашов так же. Просто ему было интересно, что будет, если он вдруг станет как все. Со стороны могло показаться, что он как все. Но ребята из бригады так не думали. Не из-за процента выполнения, из-за чего-то другого.

Сначала Шалашов считал, что у них вообще все дело в проценте выполнения. Оказалось, что нет.

Однажды Цаплин сказал об одном Вале Морозове:

— Вот доблестный мальчик!

Сам Цаплин сказал.

А этот доблестный мальчик был самый плохой сварщик. Длинный такой, тощий, и волосы у него росли не вверх, а вперед. Интеллигентный. Он никак не мог привыкнуть к высоте. Другие ребята запросто бегали по перекладинам. И даже для форсу приплясывали на тридцать пятой отметке, на высоте двенадцатиэтажного дома. А этот, когда надо плиты к фермам приваривать, ляжет на живот и ползет. Доползет до краю, минуту полежит неподвижно, будто собираясь с силами, потом свесится и варит.

Его уже гнали из высотной бригады: «Ты ж сюда негодный, чего ж ты лезешь!» Бригада животики надрывала, наблюдая, как он там орудует на высоте. А он смотрел на высотников своими женскими глазами и говорил:

— Никуда я не уйду. Я не буду себя уважать, если уйду.

Шалашов ревниво думал об этом Вале. Однажды он ему даже приснился: Валя полз по стреле башенного крана и был почему-то в военной форме с орденами.

Как-то в обеденный перерыв Шалашов с Васечкой устроились на трубах закусывать. Ели пирог с капустой (угощал Шалашов, пирог был Клавин). Подошла дородная женщина с полевой сумкой и сказала:

— Здравствуй, Шалашов! Хорошо, что я тебя встретила. На той неделе он уходит на пенсию. Можешь оформляться.

Васечка перестал жевать и посмотрел на напарника квадратными глазами. А Шалашову стало как-то муторно. Он думал, это еще не сейчас произойдет, когда-нибудь впоследствии.

— Тут у нас одно дело, — сказал он извиняющимся голосом и сам ужаснулся этому голосу. — Ты прости.

Васечка демонстративно отряхнул с себя крошки, сказал: «Теряем лучших людей» — и ушел вразвалочку.

Какое им дело, что он уходит? Они же его не любят. И он имеет полное право по советскому закону, предупредив администрацию за две недели. И почему он смутился и лепетал, как будто украл соседские сети или сделал какую-нибудь гадость? Он свободный человек, и плевать ему, что кто думает.

— Раздумал, — злобно сказал он женщине с полевой сумкой. — Берите кого-нибудь другого.

Та обиделась и ушла, сказав: «Что ж ты мне голову морочил?»

Дело было так. Когда Шалашов только приехал, он просил эту тетку из конторы, свою землячку, подобрать ему что-нибудь этакое, чтобы не перерабатываться.

Она его сперва послала в комбинат бытового обслуживания, в фотоателье. Лохматый фотограф встретил его, как сына, сказал: «Всегда будешь иметь маленький кусочек хлеба с ба-альшим куском масла». И добавил: «Если мы поймем друг друга». Шалашов понял сразу: тут какое-то жульничество. И не захотел пачкаться. Тогда тетка велела ему ждать другого места: хозяйственник в клубе собирался на пенсию. И он все время ждал этого места. Черт знает что!

На другой день Федя безразличным голосом спросил Шалашова:

— Ты что, уходишь от нас?

— Никуда я пока не ухожу. Надумаю — пришлю телеграмму.

— Просто ребята болтают, — примирительно сказал Федя.

В соседнем блоке заливали бетон. И пока он не затвердел, каждый желающий мог оставить свою вечную отметку. Это строго запрещалось, но все-таки было можно. Кто нацарапает «Люба», кто «Саша», кто целое изречение (например: «Люблю порядок!»), кто короткое матерное слово, за которое бетонщики и морду могут набить.

Шалашов узнал, взял железный прутик и написал на видном месте: «В. Г. Шалашов» и рядом: «АЭС». АЭС — это значит: Атомная электростанция.

Вот здесь моя опытная рука порывалась написать: «Конец». И поставить точку. Чаще всего точку ставят именно в таком месте.

Мне тоже было бы приятно дать понять читателю, что дальше все пошло отлично, что Шалашов побратался с Цаплиным, женился на Клаве и в конце концов стал бригадиром вместо Феди, разумеется ушедшего на учебу…

Но ничего такого пока не случилось. Случилось даже нечто противоположное…

Все полетело из-за какой-то ерунды, из-за прокладок. Перед сменой, в автобусе, ребята говорили про разные дела. И между прочим Федя сказал, что надо бы ставить прокладки «тридцатки», а не «двадцатки». «Двадцатки» в крайнем случае тоже можно, но «тридцатки» гораздо лучше.

Потом говорили еще о тысяче вещей, и Шалашов говорил вместе со всеми. Говорил, кричал, смеялся.

Если бы «тридцатки» были под рукой, конечно, Шалашов ставил бы их. Но оказалось, что надо за ними ходить в инструменталку, да искать, да таскать. А Федя же сказал, что ничего, «двадцатки» тоже можно. Словом, понятно…

В конце работы Федя, по дороге в прорабку, завернул к Шалашову. Спросил, не поедет ли он в воскресенье на прогулку? Если один — пусть гонит полтора рубля, если с девчонкой — трешку. Потом Федин взгляд упал на горку прокладок.

— Ага, — сказал он мрачно и позвал Цаплина.

Цаплин все сразу понял. Но ничего не сказал.

И они ушли.

А Шалашов страшно расстроился. Хоть бы обматерили его, хоть бы излупили или послали бы за «тридцатками» в Сыктывкар. Он сейчас бы, наверно, поехал за «тридцатками» в Сыктывкар.

А так что же будет? И что теперь можно сделать? И что теперь можно сказать?

Он не сел со всеми в автобус, а пошел в городок пешком.

Он шел и все расстраивался…

1963

ВСЕ ДНИ, ВКЛЮЧАЯ ВОСКРЕСЕНЬЕ…

И вдруг Иван Сергеич ударил Судова. Он бахнул кулаком по этой молодой, зубастой, нахальной улыбке. А потом молотил тяжело, задыхаясь, хрипя, до нуля выкладываясь в непосильной работе.

Слесарек Слава, обученный в дружине правилам самбо, прыгнул с рештовок на Ивана Сергеича и лихо скрутил ему руки. Пацанячье его лицо сияло невольной гордостью умельца, у которого уменье долго ржавело без дела, но вот не заржавело.

— А ну, оставь, — приказал Неустроев, Славкин бригадир. — Отпусти, тебе говорят…

Славка огорчился и разжал руки.

— Заметьте, ребята, я был при исполнении… — сказал Судов, всхлипывая и размазывая кровь по лицу. — Подтвердите в милиции.

Иван Сергеич стоял, привалившись к стенке, — старый, толстый, в прожженной брезентовой спецовке, стянутой проволокой на животе, и ловил ртом воздух… Никак не мог продышаться.

— Вы только подтвердите, — просил Судов. — Что он меня при исполнении… Получит, гад, пять лет! Вы все свидетели…

Он смотрел своими заплаканными глазами то на одного из ребят, то на другого. Но лица у всех были хмурые, ничего не обещающие.

— Присядь, Иван Сергеич, — сказал Неустроев, как будто Мирненко был маленький. — Ты сядь, а то опять загнешься, как тогда… Воин, понимаешь…

Судова от этих слов даже передернуло. Он повернулся и ушел. Наверно, в медпункт, чтобы засвидетельствовали телесные повреждения.

— За что он его? — спросил Славка.

— Я не знаю, за что он его. Но я знаю, кто Иван Сергеич и кто Судов, — медленно и твердо (чтоб, значит, все ребята учли) сказал Неустроев. — Наверное, он правильно бил.

— Как вы интересно рассуждаете, — сказал Слава, который все-таки не зря состоял в народной дружине. — Значит, любой хороший человек может бить морду поганому?

— Может! — крикнул интеллигентный Витька Алешечкин. — Он же зря не даст! А за дело — так пусть… Мир от этого лучше станет!

— От мордобоя лучше не станет, — сказал Неустроев. — Кончай ООН. Работа стоит.

— И ты тоже иди, — попросил его Иван Сергеич. — Я сейчас… Только отойду трошки…

Его все еще била дрожь. И кулаки никак не разжимались. Хоть Петю Неустроева проси, чтоб разжал.

Наверно, Петя — одногодок и одной с ним судьбы человек — понял бы, почему Мирненко вот так…

Ведь он этого Судова не просто за что-то… А за все и за всех, кого уже давно, уже долгие годы, он хотел и должен был избить, излупить, исколошматить… Хотя, конечно, этот дурень Славка прав: кулаками ничего не докажешь.

Иван Сергеич тяжело, помогая себе рукой, поднялся, взял свой колчан с серебристыми стрелами — электродами, вздохнул и полез на верхотуру. Туда, где нахохлился над стыком (никак их не научишь сидеть как следует) Витька Алешечкин.

А вентиль, из-за которого у них с Судовым вся драка загорелась, Иван Сергеич, конечно, варить не станет…

Нет, но какая совесть у человека! «Мое, говорит, дело требовать с вас, что в чертеже нарисовано, а ваше дело без звука выполнять, что я требую». Без звука!

Ладно, он куратор — представитель заказчика, полномочное лицо. Но все равно же человек должен быть! Любая должность устраивается в расчете, что человек будет работать. Иначе какая хочешь должность — хоть фельдшера, хоть директора, хоть шофера или там, не знаю, писателя какого-нибудь — может стать палаческой! Если не человек ее займет, а вот такой…

Иван Сергеич сначала по-хорошему объяснял: «Как же я буду вентиль у самого пола ставить? Ведь это значит: аппаратчику каждый раз — закрыть ли, открыть ли — надо будет на карачки становиться. Десять тысяч раз становиться, сто тысяч раз…» Он бы сам (или тот, кто чертеж на бумаге рисовал) хоть бы раз попробовал!

Но он, этот Судов, человечество понимать не может: «Я, — говорит и улыбается, — пробовать не обязан… Мне дан чертеж — и все… А сейчас я вообще стану на принцип».

Ну, после этих слов и сорвалось! А могло и раньше сорваться. На кого-нибудь другого такого… Но раньше, конечно, когда Аня была еще живая, Мирненко держался поспокойнее. Тогда он все про себя переживал. Так что со стороны и не заметно было.

У самого Ивана Сергеича Мирненко такая должность, что приходится и на карачках ползать, и на одной ноге по полчаса стоять, и изворачиваться в свои сорок восемь лет, как какой-нибудь сестре Кох из цирка… Очень много неудобной сварки — не подойдешь, не пролезешь между трубами. Ладно, у него такая должность. Но аппаратчику, спрашивается, для чего страдать? Совершенно не для чего!

Иван Сергеич все еще кипел и будто бы спорил с кем-то… Может быть, с этим Судовым… Он стоял на зыбкой монтажной лестнице, слишком тоненькой для его грузного тела, а руки привычно делали все, что положено при сварке полумесяцем. Движения их были резкими, словно что-то поминутно толкало Ивана Сергеича под локоть. Но шов ложился ровный, без подтеков, без рябинок…

Мирненко вдруг заметил, какой у него замечательный получается шов (хотя уже давно привык к такому и не обращал внимания).

— Вот, — сказал он тому, с кем спорил. — Ты человека не понимаешь, значит, и этого понимать не можешь. Как тот проклятый Казанец с его золотыми зубами…

Казанец был мастер четвертого участка. Развратитель, жаба! Во рту, понимаешь, торгсин, ювелирторг, а в душе дерьмо! Испортил Сашку. Талант загубил и самого хлопца…

Два года назад пришел этот Сашка к Ивану Сергеичу. Беленький такой фабзайчик, а глаза черные, и в каждом как будто по тысячесвечовой лампочке.

— Мне, — говорит, — вас рекомендовали как наивысшего сварщика (это ему, сосунку, Мирненко рекомендовали!), и я, — говорит, — имею мечту получить диплом паспортиста…

Иван Сергеич сразу поставил его на место. И, кроме того, указал, что не может быть такой мечты — «получить диплом». Заварить чего-нибудь покрасивее или позаковыристее… Или поехать куда… Или жениться на ком… Вот такая мечта — пожалуйста — может быть!

Но все же Сашка ему понравился.

Иван Сергеич возился с ним, как с собственным Сережкой. Может, даже побольше. Потому что Сережку, к сожалению, металл не интересовал. Он чего-то там по дереву делал — строгал, выпиливал, клеил. Пожалуйста, дерево тоже материал для любителя. Но Иван Сергеич был любитель на металл, а этот новый ученичок, Сашка, — до металла прямо аж горел…

Петя Неустроев пять раз говорил Ивану Сергеичу, чтоб тот заключил договор на этого Сашку. За ученика должны ему заплатить. Но Мирненко почему-то никак не мог собраться. Хотя в деньгах нуждался и хотел купить телевизор, чтоб Ане не так грустно было болеть…

Вообще-то он, конечно, нашел бы время подписать договор. Но чего-то стало совестно. Раз уже пошли такие отношения и симпатии, неловко сюда деньги мешать, хотя бы и не Сашкины, а государственные. Пускай уж будет так…

Поначалу этот Сашка сгоряча много портачил.

Первые его швы были какие-то волнистые — будто пьяный на велосипеде проехал — и с дырами, и со свищами. Сварщику даже вспоминать их зябко, как другим людям, скажем, больной зуб…

Но талант у Сашки был. И в конце концов он показал себя. Учитель только покрякивал и просил: «Не горячись, не горячись, не дери бога за бороду…»

Когда попадался широкий профиль (скажем, толщина восемь миллиметров), они уже на пару варили. Сашка клал первачок, а Иван Сергеич доваривал, как резолюцию писал. И полное было взаимопонимание.

Личные отношения тоже у них были прекрасные. Аня жалела Сашку, что он такой тощий, и все норовила подкормить. Тот ел в три горла и смеялся: «Напрасно, мамаша, стараетесь, у меня вся еда в идеи уходит». (Это он Аню называл «мамаша»! Аню, которая для Ивана Сергеича до самой смерти была как девочка.)

А однажды Сашка показал учителю цветную фотографию (вернее, не цветную, а чуть-чуть подкрашенную от руки). Спросил: «Красивая?» Тот сказал, что да, красивая. Но малость огорчился. Лицо у Сашиной девушки было бесчувственное, выключенное какое-то. Такое бывает у официанток, у кондукторш, кому люди сильно надоели.

И они с Аней подумали, что обязательно надо эту девушку в дом позвать, познакомиться и посмотреть — так оно есть или показалось…

Потом Сашка привел ее, эту самую Катю. И она жестяным голосом говорила: «Вот мы с Сашей распишемся, но все равно на танцы ходить будем, чтоб не погрязнуть». А еще она говорила: «Я его в инженера толкать не стремлюся, пусть лучше на общественной линии выдвигается».

По всему выходило, что фотокарточка соответствует. И Аня сильно огорчалась: «Ой, Вань, она же нашего Сашку обкрутит». А Иван Сергеич отвечал, что в таких делах советчиков быть не может. Но тоже огорчался…

Словом, Сашка был совсем уже свой человек. И тут влез этот Казанец. Развратитель, действительно жаба! Он сманил пацана к себе на четвертый участок.

— Хватит, — говорит, — в коротких штанцах ходить, я тебе дам широкое поле деятельности. Я тебя допущу даже до нержавейки

Конечно, нержавейка — это класс. И, конечно, пацану себя доказать хочется. Но рано же…

Иван Сергеич кинулся к Казанцу. Узнал даже, как его имя-отчество, чтоб было уважительно:

— Слушай, Степан Ильич, я тебя прошу, не порть мне парня, это особый парень!

Тот смеется… А Сашка молчит. Будто не про него разговор.

Вечером пришел в гости, принес Ане коробку конфет «Василек».

— Вечное, — говорит, — спасибо вам, Иван Сергеич, за внимание. Никогда не забуду… Но желаю идти выше…

И, видно, желание у него очень большое. Больше его самого весит.

Еще раз пошел Иван Сергеич кланяться Казанцу. Чтоб тот хоть присмотрел за Сашкой, не давал зарываться или, не дай бог, халтурить (к чему есть некоторая склонность).

Смеется Казанец… Ну точно как этот сегодняшний Судов.

— Обеспечим, — говорит, — дитю счастливое детство. Но интересно знать, чего это ты так волнуешься?

Просто счастье, что Иван Сергеич договора на Сашку не заключал и не брал денег… А то бы получилось, вроде он за какую-то свою выгоду болеет.

Десять дней держался Мирненко, не шел на четвертый участок.

Правда, знакомых спрашивал: «Как там мой оголец — беленький такой, уши врозь…» А потом все-таки проявил слабость, потащился в хозяйство Казанца…

Видит: Сашка, как бог, сидит на высоком месте, на пятнадцатой отметке, и нержавейку режет. Очень художественно режет, как артист. Но малость небрежно — испортил ему руку этот Казанец.

Смотрит Иван Сергеич внимательнее и видит: электроды у Сашки не те. Они только на черную сталь годятся, больше ни на какую.

Он себе режет, а после кому-то придется горбатить, наждаком зачищать кромки. Но и это бы еще туда-сюда… Главное — хром у него выгорает и концы углеродит. Это самое противное, потому что выглядит все нормально, не подкопаешься, но надежности нет, а тут же потом будет химия, агрессивная среда…

Ей-богу, уж лучше бы они прямо халтурили, как-нибудь нахально и грубо, без этих тонкостей.

Иван Сергеич просто в ярость пришел.

— Всё, — сказал он. — Я тебе приказываю, Сашка, чтоб больше сюда ни ногой, в этот шарашмонтаж…

Тут подошел Казанец. Веселый — только что не хохочет. (И почему им, таким, всегда весело?! Вот Судову сегодня тоже было весело…)

— Ну, — говорит Казанец, — комедия. Наверно, он, Саша, твой отец незаконный. Иначе почему он к тебе липнет, не отстает?

Но Иван Сергеич тогда был действительно поспокойней, чем сейчас. Он ничего себе не позволил, только спросил:

— А правда, Саша, почему я к тебе липну?

Но Саша ничего не ответил. Опустил голову и молчит…

— Ну ладно, — сказал тогда Иван Сергеич, — я пошел.

И он пошел… И уже больше никогда не случалось им с Сашкой беседовать. Встретятся иногда на улице или в столовке — оба отворачиваются, — боятся разговору. Неизвестно даже, кто больше боится…

Ане Иван Сергеич сказал, что Сашку министерство услало на Шпицберген. «Телеграмма, понимаешь, улетел, не успел проститься… И письма оттуда идут по полгода в связи с полярной ночью». А Аня сказала: «Ладно, Вань, ничего, ты не расстраивайся зря».

Она все, все понимала! Это он, Иван Сергеич, много чего не понимал… Но теперь уж не исправишь, не объяснишь, не попросишь прощения…

Как он ее обидел однажды! Это было в позапрошлом году — Иван Сергеич точно помнит, — в мае, числа пятого или шестого… Он сказал тогда: «Это на тебя оккупация повлияла. Привычки ихние…»

И она сразу сникла, сжалась и посмотрела на него как виноватая. А в чем она была виновата? В том, что знала — жизнь ее кончается, — и мечтала хоть сколько-нибудь пожить своим домом. Да никаким не домом даже, просто в отдельной квартире, без соседей, без ночного топота в коридоре, без очереди у плиты и умывальника…

Она сказала, что по списку они уже прошли, надо сходить в ЖКО, как-нибудь договориться. Вот Елкин договорился — и дали ему две прекрасные комнаты, почти двадцать три метра. А они с Петей, как птенцы какие-то, ждут, пока оно само прилетит. А там уж, женщины говорят, все тихонько распределили, остались одни подвалы, где капуста лежит.

И вот он обругал Аню… А вечером пришел сосед по бараку, Вася Попов, и говорит: «Надо, Сергеич, идти в ЖКО, иначе на бобах останемся».

Вот кого позабыть нельзя, так это Костюченко из ЖКО. Сперва он стал им политграмоту читать: мол, все трудящиеся ждут, и многим похуже, чем вам, например матерям-одиночкам, и одной очереди мало, нужно еще иметь наличие жилфонда…

Иван Сергеич это все принял за чистую монету и усовестился. Извиняться стал, объяснять, что он совсем не желал кого-нибудь обходить или выгадывать… Конечно, раз нету, раз даже матери-одиночки ждут, то какой может быть разговор…

— Есть, да не в вашу честь, — сказал вдруг этот мордоворот и засмеялся. — Но давай по-дружески… Ты на фронте был? Под Вязьмой был?..

Однако он посмотрел на Ивана Сергеича, как на младенца или на глупого, когда тот стал всерьез рассказывать, где там он воевал и какие прошел фронты.

— Да, — сказал Костгоченко, — огневое было времечко, никаких материальных забот — один патриотизм…

И он выжидательно посмотрел на Ивана Сергеича, но тот ничего не понял. Повспоминал еще немного войну и ушел с надеждой, что свой брат фронтовик как-нибудь выручит. Конечно, когда будет возможность… Аня заставила его все пересказать, как было, слово в слово. А потом сказала уверенно и грустно: придется ему дать. Вот он чего добивался…

И посмотрела Ивану Сергеичу прямо в глаза, ожидая, что он ей опять что-нибудь страшное скажет. Но он почему-то сразу ей поверил и расстроился, хотя, казалось бы, за жизнь столько всякого навидался, мог привыкнуть…

На другой день они с Васей Поповым повели этого сукина сына в «Антрацит».

Как видно, тот был свой человек в этой ресторанной роскоши — он весело заказывал разную хитрую закусь, давал указания подавальщице, что куда ставить, и называл ее Раечкой…

— Вот за что я коньяк уважаю — это за тонкость вкуса, — говорил он и разглядывал рюмочку на свет. — Жидкость богов. А в окопах, бывало, и денатурату радовались. А, ребята?

Попов ему льстиво улыбался и поддакивал:

— Это точно, «горит, как говорится, свечи огарочек, гремит недальный бой, налей, дружок, по чарочке» и так далее. Ваше здоровье!

А Мирненко в этом противоестественном состоянии пить не мог. И смотреть на них не мог. Было ему тоскливо и неудобно. Будто весь ресторанный зал — и мрачные, упившиеся командировочные, и нахальные мальчики, и одинаковые девочки со стогами на головках — все видят и понимают, зачем он сюда пришел, за каким делом…

…Во дворе зазвонили к обеду. Кто-то весело лупил железякой по старому буферу, заставляя его гудеть колокольным голосом.

— Кончай, Ваня, — крикнул снизу Неустроев. — Обед…

— Что? — спросил Иван Сергеич, с трудом возвращаясь к действительности. — А… Обедать… Не хочется что-то. Я тут побуду…

— Ладно, — сказал Петя. — Тебе чего принесть? Молока, может?

— Не надо, — сказал Иван Сергеич и опустил на лицо щиток.

Работа ему не мешала думать. А он еще много чего не вспомнил, не доказал тому, с которым спорил…

Ну, так вот, на другой день после этого ресторана прямо в барак принесли бумажку из ЖКО. Какой-то смотровой ордер. Сказали: «Если подойдет, можете хоть в среду въезжать».

Подошло! Двадцать шесть метров. Солнечная сторона. Кухня метров семь, как комната, честное слово!

Тогда же вечером Иван Сергеич пошел в ЖКО, чтобы поменять эту бумажку на настоящий ордер.

Костюченко ему навстречу вышел, улыбается, гладит по плечу, как барышню.

— Пляши, — говорит, — сержант. Квартирка почти что люкс. До тебя большая шишка жила — главный механик треста. Вот, брат, что дружба может сделать!

И тут Ивану Сергеичу стало тошно до невозможности, хуже чем в проклятом «Антраците», где он сроду не бывал и до смерти уже не будет.

— Забери, — говорит, — свою бумажку. Я лучше еще два года в бараке помучаюсь. Чтоб только ты меня братом не звал.

И ушел, сильно дверью стукнув. А на улице опомнился: «Значит, я еще два года помучаюсь. А Аня как же?»

Часов до одиннадцати Иван Сергеич шатался по разящим всякой химией поселковым улицам. Никак не мог решиться домой идти. Там они уже план нарисовали — Аня с Сережкой, — что куда поставить, что куда повесить. А он придет — и все, рисовать нечего…

Какая же она была женщина, Аня! Как она тогда посмотрела на Ивана Сергеича своими бесконечными глазами.

— Ну, отказался, и ладно… Ты не расстраивайся, Вань. Раз такое твое убеждение, то я даже рада. А то бы ты совестью мучился.

И все. И они сели ужинать…

Правда, через десять дней ордер им дали. Сам председатель постройкома Ефимов позвонил Ивану Сергеичу прямо на участок:

— Что ты, товарищ Мирненко, привередничаешь, в самом деле? Хорошую квартиру не берешь? Мне уж Костюченко жаловался, прямо плакал. Давай приходи, ордер у меня лежит…

Видно, испугался этот Костюченко Ивана Сергеича, решил опередить у начальства, чтоб придраться было невозможно…

И какая была Ане радость от этой квартиры! Бегает по комнатам, хохочет, как Людка маленькая, кричит: «Вива Куба!» Конечно, он сварщик, в своем деле артист, ему квартира — это еще не все… Но ей это прямо праздник жизни был… Почти что первый праздник. И уж безусловно последний…

Иван Сергеич подобрал ее в Германии, под Кюстрином. Она была тогда совсем тоненькая — ручки, ножки, грудка как у мальчика — почти что ничего. Одни глазищи! Они тогда даже еще больше были. До этого он такую девочку только на плакате видел: она там прижалась к стенке и смотрит, а прямо в сердце ей нацелен штык ножевой с фашистским знаком. И надпись: «Воин Красной Армии, спаси!»

Не он лично, не Иван Сергеич ее спас. Потому что с сорок второго года, с самой контузии, он состоял, можно сказать, в обозе. В мастерской по авторемонту. Двигался за фронтом на порядочном расстоянии, варил и латал что придется — порванные крылья у «студебеккеров», оси там, кабины от «оппелей» и «виллисов»… А под Кюстрином было уже почти санаторное житье. Даже две коровы имелись… И помхоз батальона для обслуги и черной работы набрал из лагеря человек двадцать перемещенных. Иначе говоря, девчат, угнанных при оккупации со Смоленщины, из Курской области и из разных других мест.

Ане тогда уже сровнялось девятнадцать лет. Но среди видных девчат, которых со вкусом и пониманием подобрал этот бабник, помхоз батальона, она казалась совсем маленькой. Когда у них началась симпатия, Иван Сергеич сперва даже смущался с ней ходить: вроде неудобно старому черту с молоденькой.

Но она почему-то в него влюбилась. И ласкала его, и целовала в глаза, и говорила, что никого на свете нету лучше и прекраснее. Она так и говорила «прекраснее», хотя у него уже тогда и брюхо имелось, и седина, а нос бульбой — нос был отроду такой.

Но Иван Сергеич не мог ей не верить, потому что Аня была вся ясная, насквозь видная, так что душу у нее можно было читать, как книжку, напечатанную крупными буквами.

Когда у них в первый раз все вышло, она очень переживала, что он может что-нибудь плохое подумать. Она взяла его голову, повернула к себе, так, чтоб глаза в глаза, и сказала совсем тихо:

— Пожалуйста… Ты не думай, я не с немцем… У нас в классе один мальчик был, Валерка… так когда меня в Германию гнали, мы с ним решили, что надо… Мы ж думали, уже все — конец нашей жизни. Все тогда думали, что конец…

— Не все! — сказал он жестоко.

И она горько заплакала, вырвалась от него и убежала куда-то за зону… Два дня потом она пряталась. Он еле разыскал, еле уговорил и отдышал. Он же ничего плохого не думал. Просто хотел сказать про уверенность, что в конце концов победа будет наша. А получилось так, будто он какой-то святой и ее осуждает.

Так он и не сумел объяснить ей все, что хотел. Ни тогда, ни после…

Война кончалась… Кончалась война… Чужой, угрюмый город лежал в развалинах, немцы все стали сразу штатские, ходили с белыми повязками на рукавах и просили «брот» и «цигарете». В расположении батальона мычали коровы и бегали деревенские девчата в вольной одежде… А если кто тут погибал, то ему была уже не общая яма с дощечкой, а отдельная могила с мраморной плитой и золотой надписью… И если тут кто кого полюбил, то пожалуйста, мог считаться как семейный, хотя и солдат…

А потом вдруг, как снаряд в тыловой город, приказ: всех перемещенных немедля отправить на родину.

Иван Сергеич не помня себя прибежал к комбату, — может, как-нибудь оставит Аню… Она полезная — с утра и до ночи на кухне, а может и полы мыть, и за коровами ходить, и что угодно… И куда она поедет — родных у нее никого не осталось, и деревни ее почти что не осталось.

А если требуется какая-нибудь проверка, насчет шпионажа или еще там чего-нибудь, то пусть товарищ капитан сам лично с ней побеседует. Тут и без СМЕРШа видно, какой она человек, как олешек маленький. («Может, бывали в Сибири, товарищ капитан, видели олененков?»)

Но приказ был не капитаном составлен и не полковником. Ничего нельзя было поделать, при всем желании батальонного…

На вокзале Аня стояла спокойная и грустная, среди заливавшихся слезами девчат, безусловно навеки расстававшихся со своими временными ухажерами. Жалко их было, хоть сам плачь… И Иван Сергеич, чтобы она не боялась, что он тоже временный, поцеловал ее при всех и сказал громче, чем требовалось:

— Значит, мама тебя примет как положено, будешь пока в сестренкиной комнате жить…

Но Ане совершенно все равно было, что подумают другие.

— Не надо так громко, — попросила она. — Я пока до себя в Сватовку поеду, — может, кто из родичей еще живой. А если будет твое желание и если оно останется неизменным, ты приезжай или вызови меня куда-нибудь.

Оставшись без Ани, он горько затосковал. Все искал какую-нибудь работу. Хотя, по мирному времени и изобилию трофеев, делать ремонтникам было почти нечего.

Рапортов по начальству Иван Сергеич, конечно, не подавал. Что он, офицер, рапорта подавать? Он только молился богу, в которого не верил, чтоб поскорее подошла демобилизация…

Но одни приказы приходят слишком рано, а другие запаздывают. И он возился в мастерской с разной железной ерундой и все вспоминал тяжелое лето сорок третьего года. Тогда не такой вот инструмент — никелированный, в бархатных коробочках с немецкими вензелями, — простой напильник чудом считался. Тогда сами себе делали инструмент — сами из лома выбирали сталь, и ковали сами, и вручную зубилом делали насечку. Все-таки тогда была война и не было Ани. А тут тоска — и только…

Когда Мирненко наконец отпустили, он не к матери поехал, в далекий город Бердянск, и не к Лизе, сестренке-зенитчице, в недалекий город Коттбус. Он со своей шинелишкой, и продпайком в мешке, и тощими трофеями в чемоданчике поехал прямо в деревню Сватовку, Курской области, где должна была ждать его Аня.

А год уже был сорок шестой. И есть в этой Сватовке, как в половине России, было почти нечего.

Он застал Аню грустной, легонькой, совсем истаявшей. Она даже стеснялась при нем раздеваться, боялась, что он испугается и разлюбит. Но как он мог ее разлюбить!

Аня потом всю жизнь завидовала полным женщинам и мечтала хоть немножко поправиться… «Слушай, — говорила она, — врут бабы, что я немножко круглее стала?» И он говорил: «Конечно, не врут!..» Но так это у нее и не получилось. И она все горевала, не верила, что нравится ему такой вот — кожа, кости да глаза.

…Иван Сергеич больше уже ни с кем не спорил. Он вспомнил Аню, и как-то сразу показались ему маленькими все эти казанцы, и костюченки, и судовы, из-за которых он только сейчас кипел и руки марал.

И больше ему уже невозможно было думать о разных сволочах и самообожателях. И он стал вдруг вспоминать Реваза Шалвовича, котельщика, у которого они с Аней квартировали в Мариуполе. Как он — живой, чернявый, горячий, как уголек, — кричал на Аню, когда она стеснялась занимать хозяйскую кухню:

— Почему я тебе хозяин? Я тебе не хозяин, я тебе товарищ… Зачем обижаешь?

Как он в день получки, к ужасу своей жены, пышной и робкой Русико, покупал сразу на двести рублей харча и выпивки и звал всех, кто попадется. «Я поднимаю этот маленький бокал с большим чувством», — любил говорить он. И действительно, не зря так говорил.

Потом Иван Сергеич вспомнил капитана Передеру. Они вместе бежали из лагеря, из-под Ломжи. Неполных семнадцать суток пробыли они в плену. И вместе рванули в лес, и добыли в бою винтовки, и прошли с окружениями за три недели четыреста с гаком километров. И когда Иван Сергеич истер себе в кровь ногу, Передера его под локоть вел и рассказывал анекдоты из цыганской жизни.

По книжкам и кинокартинам получается, что всегда солдат командира вытаскивает, а тут как раз было наоборот…

При прощании сказал Передера: «А все же эти немцы, в смысле человечества, нашим не ровня».

Это он точно сказал. После всего, что повидал Иван Сергеич в лагере, и в окружении, и в обороне, и потом, когда шел обратной дорогой до самой Германии, — он много доказательств имеет.

Но конечно, когда капитан говорил «наши», он не таких, как Судов, имел в виду…

Черт с ним, с Судовым. Ведь есть же, скажем, Петя Неустроев, который специально ездил в область за лекарством для Ани. За бутадионом. Есть Витька, есть Славка…

Аня умирала, а он, Иван Сергеич, совершенно ничего не умел для нее сделать. Придет с работы, положит ее голову на колени и укачивает, как Людочку. Сказки ей рассказывает, разные книжки, которые еще в школе читал. Например, фантастику Толстого про одного инженера, который аппарат придумал трубы резать лучом. И она все слушала, и улыбалась, и просила: «Ну, хватит, иди, Людочку спать уложи и вели Сереже, чтоб не шлендрал допоздна».

Но он не мог ее оставить, так и сидел без пользы. А детей соседки кормили — один день одна, другой — другая. Потом Славка — вот этот самый, который руки ему сегодня крутил, — устроил их через горком в пионерский лагерь Шахтостроя. Это было исключительно трудно — записать их в чужой лагерь, но в свой, химкомбинатовский, совсем возможности не было. Из-за карантина.

Последние дни, когда Аню уже в больницу забрали, Иван Сергеич взял отпуск за свой счет. Но он уже сильно поиздержался, и никакого своего счету не было. Тогда ребята скинулись по пять — десять рублей, и еще сколько-то выдали в постройкоме.

Это он, правда, только сейчас узнал. И то все отказываются, — просто неизвестно, кому долги отдавать.

Но разве же в этих деньгах его долги? Совсем же в другом его долги! И отдавать надо будет долго… Все дни, включая воскресенье, и то не расплатишься…

По лестнице вскарабкался Неустроев. Осторожно тронул Ивана Сергеича за ногу и протянул белую бутылку.

— Я, Ваня, подумал: наверно, тебе кефир будет лучше? А то поменяемся, я и молочко взял…

— Кефир лучше, — сказал Мирненко. — Кефир, конечно, лучше.

— Ты не журись, — попросил Петя. — Мы все пойдем в милицию, мы скажем… А ты, Ваня, вечером к нам приходи. У меня с праздника бутылка польской зажата. Выборовой. Она получше кефира…

Добре. Они обязательно выпьют эту польскую водку. Только другим разом. Сегодня Иван Сергеич не сможет, сегодня суббота.

К нему по субботам собирается много народу. Соседи со всего подъезда приходят со своими стульями. Смотреть по телевизору «Голубой огонек». И только в первом часу ночи все расходятся, жалуясь, что «Огонек» на этот раз был совсем слабоватый. Вот под тот Новый год, под позапрошлый, правда, было еще ничего…

Завтра Мирненко вставать рано. В полшестого ему уже надо ехать в Кузино, к Сережке в интернат. Но все равно он всех пускает и сам даже зазывает каждый раз. Потому что помнит их доброту к Ане и детям…

А сам он почти никогда телевизор не смотрит. Слишком короткая наша жизнь, можно не успеть все обдумать и сделать, что положено человеку.

1964

РАССКАЗ БЫВШЕГО ЩЕНКА

Это было давно, пять лет назад. В Крыму, в санатории «Голубой залив». Во время прогулки меня остановил какой-то мордатый дядя в пижаме:

— Вы Ю. Сажин из редакции?

Я, конечно, надулся от удовольствия: незнакомый человек, за тысячу триста километров от нашей области — и вот знает! Истинный талант, он всегда пробьет дорогу. И все такое прочее.

Я был тогда щенок, но не такой уж дурак. Поэтому я и удивился: совершенно не с чего мне было быть знаменитым. Я понимаю, наш очеркист Ан. Горский или фельетонист Ст. Распутин! Но я тогда печатал главным образом заметки, которые в редакции звались «информашками» и даже не всегда подписывались.

Я, правда, сочинил большущий, на целую полосу, очерк: «Солнце в капле». О совхозе коммунистического труда, занявшем первое место. Но редактор Петр Лукич Алухов почти насмерть забодал его.

— Слишком художественно, — сказал он брезгливо. «Художественно» — это у него было ругательное слово. А высшая похвала была: «В струю».

Алухов был отнюдь не Михаил Кольцов и вообще не газетчик (он раньше заведовал сельхозотделом обкома, но область завалилась с животноводством, и его перевели). Во всяком случае, в тот момент все решал он.

Петр Лукич порезал очерк, написал концовку. Что-то такое: «Труженики совхоза своим самоотверженным трудом вносят свой вклад…» Я прямо застонал от этих «тружеников», которые «своим трудом», но тот сказал:

— Ничего, ничего, товарищ Сажин, каши маслом не испортишь.

Потом он дал новый заголовок: «Так поступают комсомольцы» — и начертал: «В набор. П. Ал.». Бездарный чурбан, прославившийся среди газетчиков тем, что написал передовую, начинавшуюся со слова «Однако»!

Видит бог, я хотел благородно снять свою подпись или поставить псевдоним. Какой-нибудь саркастический, например «Н. Шаблонов». Но потом стало жалко: все-таки первое крупное полотно!

Ничего. Не страшно. Когда придет слава и начнется настоящее, я, в крайнем случае, поступлю, как Некрасов, который, как известно, повсюду скупал и уничтожал свой первый сборник «Мечты и звуки». Кстати сказать, тоже неудачный.

Утром соседка Лидочка, всегда презиравшая меня за толсто завязанный галстук и китайские штаны, вдруг сказала с почтением:

— Вот, Юра, как вас напечатали, прямо на первой странице. — И посмотрела на меня долгим взглядом. Я немедля вознесся.

Многосемейный слесарь Потапов шепотом спросил:

— А сколько тебе заплатят за эту заметку? Рублей сто, а?

Я холодно ответил, что деньги в таком деле значения не имеют, а вообще за очерк должны заплатить рублей четыреста.

— Ой-ой-ой, — сказал Потапов задумчиво. — Мне полмесяца трубить.

Ну да, он свои семь часов отработал — и все. А я даже ночью просыпаюсь и думаю: как будет лучше — «ее хитровато прищуренные глаза» или «ее прищуренные, с лукавинкой». Муки слова! Вам этого не понять, товарищ Потапов. И Алухову тоже не понять, хотя он и обязан понимать такие вещи!

Потом меня встретил Вова Сатин (мой бывший одноклассник) и радостно засмеялся:

— Ну и баланду ты развел! Коровы ритмично помахивают хвостами!

И я сгорал со стыда, хотя еще вчера это «ритмичное помахивание» казалось мне находкой. Так сказать, «своим видением».

На редакционной летучке Ст. Распутин кисло сказал:

— Ну вот, у нас прорезался еще один певец светлых сторон.

Но я был не только певец! Я был, как мне представлялось, и носитель новых веяний, свежих мыслей (которые, впрочем, сводились к тому, чтобы не писать больше «встав на предмайскую трудовую вахту» и «с небывалым трудовым подъемом», а писать это как-нибудь иначе).

Это был, как я теперь понимаю, мой единственный вклад в настоящую борьбу не на жизнь, а на смерть, которую вели наши редакционные против Алухова, борьбу вплоть до полной победы. (В прошлом году его сняли и понизили: перевели руководить областным радио и телевидением.)

Я был бунтующий и непонятный, но тем не менее жизнь моя была легкая и развеселая. От отдела информации я ездил на разные торжества: по случаю пуска, выпуска, запуска, задувки, вступления в строй, награждения, сколько-то летия и так далее.

Разрезали ленточки, вручали ошалевшим от жары юбилярам адреса, включали турбины… Потом пили и ели за счет директорского фонда, или не знаю там чего. И меня приглашали за тот стол, где пировало начальство, и настроение у всех было благодушное и праздничное. Мне очень нравилось вращаться…

Где-то в недрах редакции терпеливые люди из отдела писем (я долго путал, как там кого зовут), пригорюнясь, слушали бесконечные рассказы о бедах, о проектах, сулящих миллионы, о вдовьих обидах и изобретениях. Потом они докапывались до чего-то, кого-то трясли, кого-то доводили до тюрьмы или вызволяли из нее. Это был, конечно, благородный труд, но, согласитесь, не творческий.

Иногда я напрашивался на производственные задания. Это было сущее блаженство — сказать замордованной сводками сельской телефонистке: «Соедините-ка вне очереди, это корреспондент». Двадцатитрехлетнему человеку в китайских брюках (ценой в пятьдесят рублей старыми деньгами) было сладко заставить зычного, державной осанки директора бросить все дела. Директор вызывал для меня все заводское начальство и говорил: «Подберите товарищу все цифры по валу и номенклатуре». Но цифры мне не требовались, мне нужны были новаторы, передовики, и директор, беззвучно проклиная меня, звонил в завком:

— Иван Поликарпович, тут у меня товарищ из редакции. Как считаешь, кого бы нам показать? Парусинова хватит! Больше не будем Парусинова поднимать, подзазнался товарищ. Кого б нам еще рекомендовать с положительной стороны?.. Сигалина? Правильно. Еще кого? Ага, правильно, Косюкова! Как его звать? Леонид? Значит, так, коммунистические характеры у Сигалина Петра из литейного, у Косюкова Леонида со второго мартена.

И потом я приходил к Сигалину Петру, садился на чурку холодного чугуна («отливающего лунным серебром», — записывал я в тетради) и задавал вопросы. Вопросы были элементарные: «Как вы этого добились?» и потом: «Скажите несколько слов о себе».

В очерке это выглядело в конечном счете так: «В эту торжественную минуту старому прорабу невольно вспомнилось», и далее перед ним проходило босоногое детство, служба в Первой Конной или на линкоре «Марат», встреча со знатным металлургом Коробовым. А под конец давался боевой эпизод: «Видите, — застенчиво улыбаясь, сказал старый прораб. — Вот эта деталь с виду обычная, а сколько с ней повозиться пришлось…» Потом я, как взыскательный художник, заменял слово «повозиться» на «поколдовать», а Алухов уже в полосе дописывал к слову «торжественный» еще слово «знаменательный». На том и кончалось, к моему огорчению.

Но легко было и утешиться: скажем, поехать на премьеру Народного театра текстильщиков, где хорошенькие девчонки в костюмах герцогинь или в ватниках покорительниц целины испуганно смотрели на меня через дырочку в занавесе: «Корреспондент! Напишет!»

Словом, я писал кое-как свои информашки и очерки. Разумеется, в ожидании времени, когда по-настоящему познаю жизнь и напишу роман. Я завел себе толстую тетрадку под заглавием «Заготовки к вещи». И девизом поставил: «Прежде чем написать один роман, надо пережить их сто». Кажется, я это сам придумал, хотя не исключено, что так же сказал Бальзак или Флобер.

В тетрадке появились разные записи. Скажем: «Червонное золото заката», потом сразу: «Сталевар сурово и нежно называл мартеновскую печь „Мартыном“».

И еще я, как Телегин у Алексея Толстого, придумывал биографии незнакомым людям, случайно встреченным на улице. Таким путем я углублял в себе психолога. Угадывал я почти всегда неправильно. Единственно, кого я узнавал без осечки, — это творческих работников. Я их узнавал по какой-то излишней живости, нескромному блеску глаз и боязни, что их примут за кого-нибудь другого, менее ценного. Разумеется, и меня можно было узнать по тем же признакам. Творческая интеллигенция… Черт знает почему и я с моими информашками — творческая интеллигенция, и тот хваткий парень, который сочинил песню «Мой Вася», — тоже. А тот инженер, который изобрел корабль на подводных крыльях, — тот не творческая, тот техническая интеллигенция.

Так я и жил в ожидании лучезарного будущего. «При газете», как говорил мудрый ответственный секретарь Соломон Маркович Днепров, человек, удрученный язвой желудка и жизненным опытом, кажется презиравший меня.

Я здорово отвлекся. А ведь я начал с того, что однажды в Крыму, в парке «Голубой залив», меня остановил совершенно незнакомый человек с грубым лицом и спросил: «Вы Ю. Сажин из редакции?»

Да, да, я Ю. Сажин, тот самый! Тогда он спросил, писал ли я о пуске пятого котла на Пантелеевской ГРЭС. Да, я писал. И признаться, рассчитывал, что очерк будет замечен. Он у меня назывался «Подвиг на заре».

— Щенок, — сказал мне вдруг мордатый дядя в пижаме. — Твое счастье, что ты нам под горячку не попался. Мы даже письмо хотели писать в редакцию… Но потом плюнули…

— Я вас не понимаю! — вежливо возразил я, хотя он меня смертельно оскорбил. — Я отвечаю за каждое слово в заметке, я сам был в котельном в ту ночь…

В самом деле, это была одна из самых больших моих журналистских удач: я приехал в Пантелеевку на пуск котла, а там случилась авария: во время опробования лопнула какая-то трубка, и два монтажника буквально при мне пошли на подвиг. Они полезли в самое пекло искать место прорыва. Они влезли в восьмиэтажную громаду котла, начиненную трубами, трубками и трубочками. И с риском для жизни устранили аварию, не задержали торжественный и великий момент пуска. Все это было при мне…

Гляжу на злобную физиономию этого, в пижаме, и думаю: ерунда какая-то; наверно, какой-нибудь обиженный, обойденный, неупомянутый! Вон я в отчете о юбилее Бетховена не упомянул в числе присутствовавших областного композитора Павла Чавлюгу. Так столько было звонков: «Это травля, это дискриминация!»

— Я видел, что вы там были. Но тем хуже, — говорит тот, в пижаме, поворачивается и уходит.

Я его догоняю и говорю благородным тоном:

— Извольте объяснить, что все это значит!

— Изволю, — говорит, — с большим моим удовольствием.

Потом он сказал мне еще три или четыре десятка слов — и все-таки ушел. Но мне вполне хватило, я все понял.

Он сказал: подлая история, ради треклятой липы людей послали в горячий котел, совершать подвиг, как вы изволили выразиться. Совсем не ради того, чтобы пустить агрегат досрочно. Это тоже глупость, но хоть можно понять… а тут их послали только для того, чтобы досрочно сдать агрегат комиссии, чтоб сводка была красивая. А потом все равно ему стоять, потому что турбина-потребительница будет только через полгода. Мы этого гада Фокина из партии погнать хотели. А он вашей газеткой отбился. Подвиг на заре!

Я был щенок. Может быть, я был и дурак. Но я был не сволочь. И я сгорал со стыда, вспоминая, как прославил этого гада Фокина, начальника котломонтажа, который сделал, оказывается, вот такую подлость. Я еще написал, что он похож «на большого доброго медведя и дружеской улыбкой воодушевлял». А те двое, как они, растолстевшие от ватников, протискивались между горячими трубами. Какими обручами стискивало, наверно, их головы, как перехватывало дыхание, как обжигало руки у места прорыва. Я еще что-то там такое вякал в статье насчет своей ноши, которая не тянет.

С ужасом вспоминал я куски, написанные вот этой рукой: «Беспечно отмахнувшись от струсивших плакальщиков, герои надели ватные костюмы, ушанки, напялили по две пары рукавиц и полезли в пекло. Есть суровое слово „надо“, не о нем ли думали они в ту горячую, поистине горячую минуту…»

Боже мой, неужели я это писал! Я, слышавший, как те самые честные «плакальщики» орали на симпатичного Фокина, чтоб он не смел… Я, видевший, с какой неохотой напяливали эти самые ватники два хмурых дядьки, что лазали в горячее нутро котла…

Говорят, у меня есть чувство юмора. Так вот, я его начисто теряю, когда вспоминаю эту историю…

1962

ЗВОНИЛ ПОТАПОВ

Константин Яковлевич дважды повернул ключ, нажал никелированную ручку, бесшумно отворил дверь… И в ту же секунду откуда-то из кухни Галкин голос:

— Костя, тапочки!

И ему было приятно, что она вот так его ждала. Наверно, прислушивалась к каждому шороху, чтоб на миг не запоздать с приветом. Это, в сущности, не важно, что она крикнула: «Костя, тапочки!», а не, скажем: «Любимый мой, как хорошо, что ты наконец пришел!» Конечно же, по сути это было то же самое…

Константин Яковлевич по-мальчишески швырнул портфель в угол и тотчас получил из кухни второй привет:

— Ты что, кирпичи в нем носишь?

Нет, в роскошном желтом портфеле, поместительном, как чемодан, Константин Яковлевич носил не кирпичи. Он носил в нем книги. Тяжеленные научные тома (в данном случае английские). Потому что — грешный он человек! — назначение директором и учреждение при нем специального зама по науке не избавляет его от необходимости заниматься наукой лично. Вот именно лично! И вот именно конкретно, а не вообще!

Константин Яковлевич присел на скамеечку, специально поставленную для этого у вешалки, и, ворча: «Вот именно лично…», «Вот именно конкретно…», стал стаскивать с себя тесноватые итальянские башмаки с четырехугольными носами.

Когда он поднял голову, Галка была уже перед ним — тоненькая, курносая, стриженная под мальчика.

— Что? Приятно поговорить с умным человеком? — спросила она и засмеялась.

— Конечно, — сказал он. — Разумеется. Только сам с собой и поговоришь как следует.

— Ну, не буду вам мешать, — сказала она и высунула язык.

Какое счастье, что Галка совсем не меняется, какой была, такой и осталась… Вот уже 1965-й скоро, а она все такая же… Но ведь и он не меняется! Безусловно, не меняется, хотя ему в его обстоятельствах это в тысячу раз труднее…

Константин Яковлевич сунул ноги в тапочки и, подойдя к зеркалу, придирчиво осмотрел себя. Из дубовой рамки на него, скептически прищурясь, глядел молодой (безусловно, молодой — без плеши, без седины, без морщин) загорелый мужчина, интеллигентный и спортивный. Таких любят показывать в телепередачах «Мир интеллигентного человека». Именно такими в художественных фильмах средней руки делают положительных и в то же время дерзновенных физиков, дающих отповедь нигилистически настроенным гуманитариям…

Последняя мысль развеселила Константина Яковлевича. Черт возьми, кто-то из великих очень точно сказал, что «чувство юмора — это ум, обращенный и против себя»! Слава богу, у него есть чувство юмора. Именно оно помогает ему не меняться, не жиреть, не буреть, как бы ни поворачивалась его судьба…

А судьба его здорово повернулась. Из всей институтской братии выпуска сорок третьего и, пожалуй, всех последующих, безусловно, он добился самого большего (если не считать Шуру Потапова, который вообще великий человек и «вне конкурса»), И тем не менее, и несмотря ни на что, «мы с тобою навеки студенты, мой друг, нам навеки с тобой восемнадцать»…

— Что у тебя? — спросила Галка, когда он дошел наконец до кухни и поцеловал ее в пылающую щеку, испачканную полотерной мастикой. Такой «вопрос с ходу» означал, что ей самой не терпится что-то там такое свое рассказать. Слава богу, за семнадцать лет изучил.

— Нет, сначала ты скажи, что у тебя, — сказал он. — Чур, ты первая!

— Ой, — сказала Галка, — ты представляешь, Кось, Гуревич меня вызывает и говорит: «Что это у вас за мода делать ПН-2 без зазоров?» А я ему говорю: «Уже сто лет, как практики это делают без всякого нашего разрешения, — и прекрасно все получается». А он говорит: «У практиков и на слюнях балки держатся, и, может, вообще надо передать наши функции дворнику дяде Пахому». А я говорю: «Нашего дворника зовут не Пахомом, а Владлен Семенычем, и практики получше нас знают…» А он говорит: «Выполняйте мое указание». Я даже заревела…

— Да, страшен он в гневе, — добродушно засмеялся Константин Яковлевич. — Сильнее кошки зверя нет. Я завтра в комитете увижу вашего босса и скажу ему, чтобы он его укротил, твоего могучего Гуревича.

— С ума сошел, дурак! — ужаснулась она. — Только не хватает помощи сверху!

И ему было приятно, что вот есть на свете человек, который может ему, Константину Яковлевичу, только что ворочавшему миллионными делами государственной важности, делами, могущими уже через месяц отозваться громом от Хабаровска до Шяуляя, кто-то вот так может сказать: «С ума сошел, дурак». И это прекрасно, черт возьми!

— Ну-ну, так что же будет? — Он потрепал ее по загривку. — Уж не уволят ли тебя без выходного пособия?

— Ничего, отобьемся как-нибудь, не дрейфь…

За ужином, поедая какое-то фантастическое блюдо, талантливо сооруженное Галкой из фасоли, изюма, мяса и корицы (она готовила такие вещи не из гурманства, а просто для скорости), он продолжал думать о том же… Да, это счастье — не меняться с годами, оставаться самим собой… Сегодня в министерстве было совещание по сборному железобетону, и он все время разглядывал ребят своего поколения (их там было, пожалуй, большинство — сорокалетних).

Боже мой, неужели эти деятели — лысые, пузатые, солидные, говорившие друг другу «я подскажу товарищам» и «надо увязать с Госпланом», — неужели они его ровесники?

А он вот по утрам играет со своими аспирантами в волейбол, и орет «судью на мыло!», и ликует, когда посетители из провинции принимают за него надутого индюка Ющенко, зама по общим вопросам, — сам Константин Яковлевич выглядит слишком несерьезно для директора такого института…

Компот он выпил уже на ходу, по дороге из кухни в спальню. Поставил чашку прямо мокрым донышком на полированное зеркало тумбочки и грохнулся на диван, на лету стряхнув тапочки. Описав в воздухе забавную траекторию, они шлепнулись на ковер.

— Митька! Иди я тебя высеку! — крикнул он, постучав кулаком в стену.

Через минуту перед ним явился, как лист перед травой, его несчастный пятиклашка и расплылся в чудной, нахальной, обезоруживающей улыбке, открывавшей все наличные зубы, росшие вкривь и вкось, а также большущую дырку на месте двух, выбитых позавчера футбольным мячом.

— Ну, что скажешь в свое оправдание, двоечник?

— Одна двоечка не делает человека двоечником, — сказал Митька. — Погоди, вот еще получу, тогда пожалста…

— Ну, иди, балбесик, зарабатывай следующую. — Он поцеловал Митьку в плюшевую макушку и дал ему шлепка.

— А вообще-то смотря какая двойка. — Это он уже Галке. — Вот Васильков уж на что был пятерочник-распятерочник, уж на что первый ученик, а вот на первой двоечке сразу и погорел. Совершенно сгорел на ерунде. Госконтроль провел рейд по излишкам оборудования — и все полной мерой, как отрицательный пример, чтоб другим было неповадно. Так что лучше двоечек не получать… А ну-ка, старина, — это опять Митьке, — принеси мне вот ту толстую книгу в синем переплете и тетрадочку, которая под ней… И включи телевизор на тихое… Да не ходи ты, дурень, на цыпочках. Это все мамины предрассудки, все равно ты за сорок шесть секунд уничтожишь все плоды великой уборки.

— Па, почему за сорок шесть?

— Все подсчитано, — весело сказал Константин Яковлевич. — Живем, старина, в век кибернетики. Иди, иди учись…

— Так что все-таки у тебя? — спросила Галка, присаживаясь на диван.

— Все нормально. Двигаем технический прогресс со страшной силой…

— Слушай, ты и там у себя вот так говоришь: «со страшной силой»?

— Нет, что ты! Там я говорю: «На новом материально-техническом уровне мы, работники советской науки…»

— Врешь, — сказала Галка. — Неужели я, по-твоему, не догадалась тысячу раз допросить всех, с кем ты имеешь дело? Я даже знаю, как ты испугал зам. министра своими «лабухами».

— Не «лабухами», а «чуваками». Я ему сказал, что пускачи из ЦентроНИИ ведут себя на объектах как джазовые чуваки. А тот поднял бровь и сказал: «Не хотите ли, товарищ Демин, чтобы я приглашал своего шалопая сына в переводчики во время ваших докладов?» Он, наверное, считал, что я обязан сгореть со стыда от такого его сарказма. А я даже губу закусил, чтоб, не дай бог, не засмеяться. Вот, посмотри сюда, видишь, еще след зубов остался.

Галка, конечно, догадалась, что нужно сделать после осмотра закушенного места.

Отцеловавшись, она велела ему отдыхать, а сама ушла к Митьке, предварительно отобрав синюю книжку и зеленую тетрадку и пустив телевизор на полную громкость.

На голубоватом мерцающем экране диктор с благородным лицом дипломата сочным, глубоким баритоном выговаривал:

— Мадагаскар. Президент Циранана сегодня вернулся в Тананариве…

Константин Яковлевич, кряхтя, поднялся с дивана и переключил телевизор на вторую программу. В комнату ворвался многоголосый вопль колхозной свадьбы из какого-то спектакля. Комический старичок с косо приклеенной бородой, отчаянно подмигивая, выкрикнул какую-то остроту, вроде: «А жена-то небось почишше ревизионной комиссии будет». И потом все театральные колхозники опять громко, долго и натужно смеялись. Константин Яковлевич, вздохнув, выключил телевизор, мгновенно, с какой-то радостной готовностью замолчавший.

Внезапно наступившая тишина почему-то испугала Галку, и она прибежала из кухни.

— Что там такое?

— Ничего… Президент Циранана вернулся в Тананариве.

— Ну и память! — сказала Галка.

И он хмыкнул от удовольствия, потому что действительно это прекрасно, что за семнадцать лет (даже за двадцать, они ведь три года до свадьбы были знакомы) она никак не может привыкнуть к его качествам. И конечно, прекрасно, что любящей жене не надо придумывать эти качества, потому что они есть на самом деле.

— Ты спрашивала, что у меня. Так вот, сегодня в комитете чуть не зарубили наш проект. Тюрин прямо носом землю рыл, чтоб Кызыл-Батур передали в его лавочку. Он кричал, что мы все делаем дорого, что у нас купецкий запрос. Скажет слово — и отдувается и красную свою рожу вытирает платком, а его советчики вокруг бегают с бумажками, шепчут. А я — сама понимаешь — без советчиков. Я напираю на фактор времени, на наш баркайский опыт. Хотя, должен тебе сказать, позиция моя была неважная, потому что наши ребята действительно насчет денег сильно размахнулись. Я поздно заметил, прозевал.

— Ну и что же?

— А ничего, все равно в нашу пользу. Степан Лукич сказал этому пентюху: «Что ж вы, товарищ Тюрин, приезжаете на коллегию неподготовленным, все в бумажки заглядываете, суфлеров слушаете?» А тот говорит: «Виноват, Степан Лукич». Конечно, трясется за свое кресло, другая формация.

— Слушай, но как же все-таки приняли дорогой проект? Это ж свинство.

— Не волнуйся, детка, я уж там по ходу дела что-нибудь придумаю, рационализирую что можно. В крайнем случае, как говорил, помнишь, Массальский в фильме «Цирк»: «Полкило в артиллерия не играет никакой роль». И вообще Лукич правильно рассудил, что лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Он притянул ее к себе и поцеловал в затылок.

— Ладно, бог подаст…

Так они лежали, болтая еще час, может, полтора, пока Митька не застучал в стену:

— Па, тебя!

— Я тебе сто раз говорила, скажи, чтоб поставили параллельный телефон.

— Я лучше скажу, чтоб тот сняли. На черта мне эти вечерние звонки! — Он босиком зашлепал по паркету. — Я сейчас…

…Вернулся Константин Яковлевич минут через пять, лицо его было хмуро и как-то по-детски растерянно.

— Что случилось? — спросила Галка. — Ну давай выкладывай.

— Да ничего не случилось. Звонил Потапов…

— Шурик? Ой, ну и что?

— Вот то-то, что ничего. Спросил, как здоровье, как ты, все ли играешь в теннис. Про Митьку спросил: как он там, научился ли выговаривать букву «к» или по-прежнему «тушает тартошту»?

Галка засмеялась и сказала:

— Ой, как время бежит! Он же у нас с самой Трифоновки не был, с Митькиных трех, даже с двух лет…

— Да, — рассеянно сказал Константин Яковлевич. — Он тоже все жалел, что такая вот заведенная жизнь, не вырвешься, не повидаешь просто так друзей студенческих лет….

— Папа, что случилось? — спросил Митька, появляясь в дверях.

— Слушайте, что вы все пристали? И этот тоже. Иди-ка ты учи уроки, неужели я тебе обязан напоминать о твоем долге?

— Я все выучил.

— Все? Как будет по-английски… э-э… Ну, скажем, собака?

— Дог, — сказал Митька обиженно.

— А… красная звезда?

— Рэд стар…

— Ну ладно, иди тогда почитай что-нибудь. Я в твои годы уже всего Беляева прочитал…

Константин Яковлевич наконец добрался до своей синей книжки, демонстративно раскрыл ее на первой попавшейся странице, записал в зеленую тетрадь какое-то слово, но тотчас же отложил ручку.

— Да, кстати, слушай, Галка, надо снять этого Хемингуэя. В какой дом ни придешь, у всех на стене точно такой же. Просто пошло становится. Кругом какие-то мещанские банальности, вот эта глиняная керамика, как у всех, вот этот жираф дулевского завода. Ей-богу, черт знает что…

— Слушай, что он тебе сказал, Шурик? — тихо спросила Галка. — Какую-нибудь неприятность?

— Да нет же, черт возьми! Могу тебе поклясться здоровьем, могу дать честное пионерское под салютом всех вождей, я все тебе слово в слово пересказал.

— Так чего ты психуешь?

— Я совершенно спокоен. Абсолютно. Я просто хочу понять, почему звонил Потапов?

— Ну, хотел про нас узнать, как мы живем… Я сама иногда думаю: как там теперь Шурик?

— Да, вот именно! Как здоровье, как семейство… Но почему же он, черт возьми, звонил?!

— Ну, хороший же парень, действительно ему интересно…

— Господи, ну что ты там, в своем шарашмонтаже, можешь понимать в таких вещах… Не смеши меня, честное слово… И иди укладывать Митьку. Мне надо, в конце-то концов, поработать.

Он снова раскрыл книжку, снова записал в тетрадку какое-то слово, потом встал и прошелся по кабинету — туда-сюда, туда-сюда. Почему же, почему позвонил вдруг из Москвы Потапов, почему он ни с того ни с сего вспомнил?

«Может быть, ему нужна какая-нибудь поддержка со стороны нашего института? Скажем, в Енисейском проекте. Но на кой ему мы, когда уже есть решение Совмина? Нет-нет… Что-то другое…

А может быть… — Под ложечкой даже засосало. — Вдруг сдвинулся тот вариант и меня хотят забрать в Москву? Конечно, он мог об этом узнать первым, он вхож в сферы. Но нет, нет-нет-нет, только вчера министр объяснял по телефону кызыл-батурские задачи, и если б он собирался двинуть тот вариант, он бы говорил иначе…

Что же все-таки такое? А может, просто Потапова снимают и он готовит почву? Конечно, если слетишь с такого места, лучше всего падать в науку. Да-да-да. Вполне возможная вещь. Хотя, с другой стороны, Синельников, у которого абсолютный нюх на пожары… Он только вчера назвал Потапова организатором своих успехов. Да нет, исключено. И потом уже Потапов, кажется, докладчик на ленинградском конгрессе…»

Константин Яковлевич подошел к столу и стал лихорадочно перебирать папки, папочки, рукописи, навалом лежавшие на зеленом сукне.

— Черт возьми, Галина (он в самых крайних случаях называл Галку Галиной), ты опять убирала на моем столе? Я же, кажется, по-человечески тысячу раз просил!

— Ну что там у тебя пропало? — сказала Галка недовольно. — И не ори, пожалуйста, Митька засыпает.

— Тоненькая зеленая папка, там написано: «Материалы к конгрессу».

— Вот же она, на тебя смотрит… Кося, маленький, перестань, пожалуйста, психовать…

— Слушай… — сказал он с непонятным озлоблением. — Ну что ты от меня хочешь? Я совер-шен-но спокоен. Просто надо заняться важным делом, черт бы его побрал! Иди, Галка (это уже мягче, нельзя ей показываться таким, бог знает что подумает). Иди, иди, малышка, ты меня рассеиваешь…

«Так в чем же все-таки дело? Неужели… — Константин Яковлевич даже вскочил от внезапно вспыхнувшей догадки. — Конечно, Бордюков, проклятый враг, перешел в Госконтроль. Он знает всю историю с бутырлинскими поправками. Конечно, никакого криминала там нет, но сейчас как раз идет такой шум из-за универсальных конструкций. Можно на такой двоечке сгореть дотла. И, видимо, уже пожар произошел. Конечно, Шура — Галка права, он действительно хороший парень — позвонил, чтоб как-то смягчить удар, напомнить, что в случае чего он поддержит… А что значит — поддержит? Ну, даст стул замначальника лаборатории у себя в хозяйстве. Это после всего, после всего…

Но почему вдруг Потапов? Меня же будут снимать (он подумал: не „могут снять“, а именно „будут снимать“) не по потаповской же линии! Но нет, он мог знать, он в самом деле вхож в сферы».

Ночь Константин Яковлевич провел плохо. Раз пять он вставал, пил воду на кухне прямо из-под крана, со щемящей тоской слушал, как маленький транзистор мурлыкал в самое ухо пионерские песни, почему-то транслировавшиеся по ночной программе «Маяк»…

Днем он тоже был не в своей тарелке — распушил начальника лаборатории струнобетона за пустячную провинность, отменил собственное распоряжение о расширении мехмастерской, отказался от давно назначенного обеда с секретарем горкома Тымяниным.

Совершенно издергавшись к вечеру, он велел секретарше вызвать ему Москву. Когда в трубке загрохотал раскатистый басок Потапова, Константин Яковлевич пролепетал непослушным языком:

— Александр Ильич… Шура… Это Константин…

И только потом, малость овладев собой, заговорил запроектированным заранее беспечным голосом:

— Слушай, Шур, мы тут с Галкой поспорили, почему ты вдруг ни с того ни с сего позвонил. Может, годовщина какая (надо еще, еще беспечнее) или дата, а мы забыли…

— Да нет, — сказал Потапов. — Вчера моя Рая книжки готовила для выброса. Ну, пионерам на макулатуру. И нашла карточку. Вся наша группа ПС-9 на преддипломной.

— А-а, — засмеялся Константин Яковлевич, — вот оно что…

— Да, — сказал Потапов. — Ты знаешь, Костя, посмотрел — боже мой, какая судьба. Только ведь мы с тобою живые остались.

— Да-а, судьба, — сказал Константин Яковлевич и глубоко вздохнул.

Эту ночь он спал хорошо.

1964

МУЖСКОЙ МАСТЕР ЛЕЛЯ

— Вы всегда ко мне приходите. Так прямо и спрашивайте: Лелю, мужского мастера…

Я обещал.

Молодая, пухленькая, в белом халате, она стояла надо мной, полязгивая ножницами. И на высокой ее груди колыхался крохотный голубой пластмассовый космонавтик с розовой мордочкой.

— Я всегда могу без очереди подстричь, скажу: «Это из нашей гостиницы» — и все. Мы гостей без очереди обслуживаем.

Она лукаво приподняла подбритые бровки.

— Но я лучше люблю москвичей. А то ведь не всегда культурные клиенты попадаются. Много еще разных. Приезжих откуда-нибудь и других…

Она вздохнула. Очень смешно сочетались в ее милом лице простодушие и хитрость. Пожалуй, простодушия все-таки было больше.

— Я вот что хотела спросить… Вы знаете, как сейчас с автомобилями?

— В каком смысле?

— Ну, насчет продажи. Правда, что совсем запретили, чтобы из рук в руки?

— Только через комиссионный магазин. Оценят, сделают скидку на износ и продадут — очень просто.

— Да, я уж слышала, — сказала она убито. — Муж в этот выходной ездил, узнавал. Там, в этой комиссионке, заведующий полковник, то есть отставной. Конечно, он ничего такого не допустит, все по-честному. Да ему и не надо: пенсия, наверно, три тыщи по-старому. Или четыре! Не знаете, сколько пенсии у полковников?

Я не знал.

«Вас обслуживает бригада, борющаяся…» — было написано золотом на красной табличке, обрамленной знаменами. Табличка была справа от зеркала, а ниже висел бледно отпечатанный прейскурант.

— А не знаете, может, на юге можно? — опросила Леля. — Мне один клиент говорил, некоторые гонят машины на юг. Там, говорят, сколько скажешь, столько дают за машину…

— Так ведь теперь всюду через комиссионные.

— Ой, неужели ж всюду? Люди ж как-то устраиваются.

Она горестно задумалась. Ножницы нависли над моей шевелюрой словно бы в раздумье: сколько отхватить?..

Лелина соседка крикнула:

— Очередь!

И сквозь унылый строй ожидающих промчался знакомый мне артист, мастер художественного чтения.

— Я из гостиницы, — сказал он бестрепетно.

Очередь покорно молчала, но парикмахерша на всякий случай поддакнула:

— Товарищ из нашей гостиницы.

Леля наконец остригла какой-то не так вьющийся локон и решилась:

— Вы произведение Веры Пановой «Четыре времени года» читали?

Я читал, хотя, конечно, оно называлось немного иначе.

— Там, значит, так, — продолжала Леля шепотом. — Там один торгаш (спекулянт он или кто) боится деньги свои показать, миллиёны. И он у мальчонки одного счастливый билет покупает, лотерейный. За пятьдесят тысяч. Будто, значит, «Москвича» он выиграл, а не мальчонка.

Она горячо задышала мне в ухо.

— Как думаете, с жизни это взято или из головы? Все-таки писатели теперь должны больше с жизни списывать. Правда? Может, отдельные торгаши как-то могут купить?

Я сказал, что это вполне вероятно, хотя и карается по закону.

— Ах, — вздохнула она. — Еще надо, чтобы такой открылся. Может, он клиент, в кресле вот в этом сидит, а не угадаешь! Я вам не первому рассказываю — и пока ничего.

Я с отвращением осмотрел себя: почему вдруг я вызвал такие мысли? Ничего этакого у меня как будто нет: вороватого блеска глаз, или там отталкивающей улыбочки, или каких-нибудь каратов на волосатых пальцах. Черт знает что! Что она во мне такого нашла?

— Да, — продолжала Леля. — Вот так зажали… Муж позапрошлое воскресенье на Бакунинскую ездил. Так даже очередь на машины распалась. Половина, кто записан, не берет. Может, мода прошла. Может, паразиты эти, тунеядцы, опасаться стали. Нигде машину как следует не продашь. А раньше, люди рассказывают, за «Москвича» паршивого сорок тыщ давали, за «Волгу», худо-бедно, — шестьдесят тыщ.

— А у вас какая машина?

Она удивленно посмотрела на меня:

— А, какая там машина! Сроду у нас никакой машины не было. Мы лотерейные билеты покупаем. Столько денег извели! Все надеемся. Верите, муж третий год обедать не ходит, а я пирожок схвачу или там что. И все нету и нету. Так, ерунду выигрываем: коврик машинной работы, набор парфюмерный за три с полтиной…

— Так что же тебе, дурочка, до этой самой продажи машин?

— Надо же мечту иметь, — сказала Леля. — Должна же быть мечта!

Я почему-то вынул полтинник и дал ей. Она, по-детски вздохнув, приняла.

А что я еще мог? Дать рубль?

1963

НЕПРИДУМАННАЯ ИСТОРИЯ

В грязной брезентовой спецовке она казалась особенно тоненькой и хрупкой, как рюмочка в грубой оберточной бумаге. Через плечо лихо перекинуты тяжелые цепи, талия схвачена широким поясом с большущими пряжками и кольцами.

Деревенские пионеры, пришедшие на экскурсию, все, как сговорившись, рыжие и веснушчатые, завороженно смотрели на эту великолепную дивчину, на ее пояс, на цепи.

Дав им немного полюбоваться собой, она подхватила свои сварщицкие доспехи и легким шагом направилась к ржавой лестнице, уходившей прямо в небо, перечеркнутое красными балками. Она ловко вскарабкалась на верхотуру, уселась на перекладину и, помахав рукой нижестоящим товарищам, опустила на лицо фибровое забрало. Над стыками вспыхнули синие искры.

— Варька, привяжись! — заорал откуда-то сбоку мастер. — В последний раз говорю.

Пионеры, открыв рты, смотрели наверх. Алла из конторы, которую всегда отряжают с экскурсантами, привычно частила:

— Мощность данного агрегата двести тысяч киловатт. Обратите внимание на конструкцию котла.

Но ребята не обращали внимания на конструкцию котла. Они следили за работой сварщицы — ведь это пьянящее, головокружительное было просто работой!

Я, наверное, тысячу раз видел сварщиков в деле. Но, может быть, из-за этих ребячьих глаз, с завистью и восхищением устремленных вверх, я вдруг снова увидел эту картину в первоначальной свежести и запомнил ее, словно обложку собственной книги: бледно-голубое небо, перечеркнутое балками, позолоченная солнцем фигурка сварщицы и синие огоньки.

А при следующей встрече я не узнал ее. На этот раз Варя Зеленко была в цветастом шелковом платье и красивых туфлях на высоченных тоненьких каблучках. Она робко ступала в этих принцессьих туфельках по волнам окаменевшей грязи. И, может быть, от этого казалась совсем не такой уверенной и свободной, как тогда на стройплощадке. Рядом по ровной тропинке катил на трехколесном велосипеде чистенький, ухоженный мальчик в синей матроске. Ему было года четыре. Он отчаянно кричал: «Динь-дилинь-дилинь».

— Не признали? — засмеялась Варя. — Я в спецовке другая?

Оказывается, мы жили с ней в одном доме. Я — на первом этаже, называвшемся гостиницей, она — на втором, именовавшемся общежитием. Ее окна как раз над моими.

День был выходной, спешить было некуда, мы разговорились.

Сперва о Варином сынишке: он в шестидневном детском саду, только в воскресенье дома. (Воскресенье — прямо праздник…) Потом о городке. (Ничего городок. Тем более — сами строим: если что, обижаться не на кого.) Но Варя уже пятый город строит, вернее, пятую электростанцию. И может сказать, что на Луганской зелени больше, а на Приднепровской лучше с бытом, а на Эсхаре хуже по всем статьям, даже платят меньше. Она может рассказать, если мне интересно, еще многое в этом роде. Но, честно говоря, для нее лично интереснее другое… Но это, конечно, долгий разговор. Как-нибудь в следующий раз.

В следующий раз — так в следующий раз. И Варя принялась расспрашивать меня о Москве. Как же москвичи в самом деле решают, где самое интересное, когда в городе, наверно, сто музеев, сто театров и еще Лужники и Всесоюзная строительная выставка? Что думают москвичи о книжке «Битва в пути»? Считают ли москвичи правильным…

Москвичи представлялись ей вполне однородным племенем, великодушным и высококультурным.

У Вари сросшиеся черные брови и светлые волосы. Юное округлое лицо с глубокой ямочкой на подбородке. На лбу белая звездочка, ничуть не портящая красоты. Отметина на память о недавнем падении с площадки. Падение было счастливое, она зацепилась. А то бы, конечно, все… На левой руке розовые шрамы: электрод попал в рукавицу, здорово обожгло. Но это ничего. Главное, она от боли не заметалась, не потеряла равновесия. А то бы на такой высотище… Вот так…

— Кто эта девица, с которой вы говорили? — ревниво спросил меня потом сосед, пожилой франтоватый инженер, страдающий одышкой. — Прямо Лолита Торрес в переводе на украинский!

Я видел Варю почти каждый день. По дороге к береговой насосной, где у меня были дела, я почему-то всегда задерживался на несколько минут у строящегося главного корпуса и искал глазами сварщицу: где там она? На самой верхней перекладине? Или на зыбкой площадочке, где-нибудь посередине, между небом и землей?

Однажды во время обеденного перерыва мы минут двадцать сидели рядом в прорабке. Но особенного разговора у нас не получилось. Было много народу, и все наперебой осуждали измену какого-то монтажника Вити, перешедшего трактористом в колхоз: «Парного молочка захотелось!», «Пахнет сеном над лугами, песни душу веселят», «А может, его трудоднями завлекли? Бывают же, говорят, колхозы-миллионеры».

Варя слушала, слушала и взвилась:

— А вдруг он это любит? Вдруг ему без этого жизнь не жизнь? Почему у вас такие мысли сволочные?

Уязвленные монтажники пожали плечами: Варвара всегда что-нибудь этакое скажет!

Потом я слышал, как старший прораб сказал о каком-то сложном стыке:

— Для Варвары работа. Тонкость!

Потом я увидел Варю у нашего дома. Она стояла с симпатичным лобастым богатырем, втиснутым в подростковый вельветовый костюмчик, и рассказывала что-то смешное. Богатырь заливался, хлопал себя по могучим бедрам и стонал: «Ой, не можу».

— Муж? — спросил я знакомую бригадиршу, с которой мы в тот момент вели разговор о кирпиче и железобетоне.

Она скривила губы:

— Нет! Никого у нее нет! А мужа она выгнала. Хороший парень у нее муж. — И бригадирша поискала подходящие теплые слова. — Лучший производственник и активный комсомолец.

Мне как-то расхотелось говорить с бригадиршей, даже о железобетоне, в котором она знала толк. Я распрощался и ушел.

— Я видела, вы с Ниной говорили, — усмехнулась Варя, когда мы в очередной раз встретились у подъезда. — Что-то она все на меня глаза косила. Наверное, обо мне была речь. Точно?

Я давно привык к обезоруживающе откровенным разговорам жителей маленьких городов, где все равно все всё знают.

— Да, о вас.

— Значит, получили информацию. И конечно, она меня жалела. Меня все такие жалеют. Вот соседка Алина тоже: «Чего ты хочешь, Варвара? Чего ты все выдумываешь? Живи просто». То есть, иначе говоря, просто живи — и больше ничего…

В конце концов, Варя может рассказать, как у нее все получилось в жизни, и с мужем тоже. Она не очень любит об этом говорить. Но ей важно узнать, как смотрят на такие вещи в Москве (я же был для Вари не просто собеседником, я был представителем Москвы, прекрасной столицы, где люди, наверное, имеют обо всем более глубокое и возвышенное суждение, чем жители 295-го километра Южной железной дороги).

Но, чтобы все было понятно, Варе пришлось рассказать о том, что было раньше.

На сварку она попала еще на Приднепровской. Попала по случаю.

Она была подсобницей в облицовочной бригаде. Подносила кирпич. На площадке главного корпуса ГРЭС в первый раз увидела сварку и влюбилась. Эти сказочные синие огоньки, эта рыцарская амуниция, эта чертова высота! Вот работа Варе под характер!

Она пошла к прорабу.

— Забудь и думать! — сказал он добродушно.

Пошла выше, к начальнику участка.

— Женщины в нашей стране равноправны, — объяснил он. — Ты вполне можешь заседать в Верховном Совете, если тебя вдруг выберут. Но на сварку лучше не надо. Тем более высота…

Варя не отставала:

— Ну что вам стоит, ну испытайте меня.

К классному сварщику Вите прикрепили как раз ученика, ледащего пария, которому что варить, что строгать, что в носу ковырять. А Варя сказала:

— Где один, там двое. Ну что вам, жалко?

Занятия шли хорошо, но тут Витьку обидели, не доплатили ему какие-то деньги. Он плюнул и бросил заниматься.

— Хочешь, Витя, я тебе из своих доплачивать буду?

Словом, ничего бы не получилось, если бы не случай. Варю заметил старший мастер, пожилой уже человек.

— Вот вам, мальчики, благородный пример, — сказал он. — Вот бы вы так горели за дело, как эта Варя.

И велел с нею заниматься. Сперва ее поставили на прихватку. Положат листы куда следует, а она их прихватывает, чтоб оставались на месте. А потом будет основная сварка — это уже без нее специалисты сделают. Словом, приготовительный класс…

Затем перевели на полуавтомат. Тоже дело не бог весть какое сложное. И наконец 10 мая 1956 года в три часа дня она ответила на последний вопрос комиссии, сделала вполне приличный шов и получила разряд. Сразу четвертый.

И дальше началась головокружительная карьера, Особенно головокружительная, пока Варя не привыкла к высоте.

Комиссия ушла. Варю поставили на рабочее место. И все постепенно привыкли, что вот лазит по балкам эта дивчина и сваривает, что прикажут. А Варя все сдавала экзамены. Сдавала, сдавала, сдавала экзамены.

Она просила парней, работавших по пятому разряду, то одного, то другого:

— Будь другом, дай попробовать. — И улыбалась им с наивозможнейшим кокетством.

— Черт с тобой, — говорили ребята, — вари.

Она приходила в неурочный час и мечтательно смотрела, как работают небожители паспортисты (сварщики седьмого разряда, имеющие паспорт на ответственную сварку металлоконструкций, трубопроводов высокого давления и поверхностей нагрева).

Варя научилась многому, совершенно не обязательному для человека ее квалификации. Она высоко метила. Но на ее маршальском жезле непременно должны были быть электроды. Другого она бы просто не взяла.

Однажды на участке объявили, что нужны специалисты в соседнюю область на ТЭЦ. Может, кто хочет добровольно?

На лицах монтажников заиграли дьявольские усмешки. Эти бывалые люди все знали наперед. Что там за станция: мороки много, снабжение плохое, и командировочные там то платят, то вдруг почему-то прекращают… Нет, хай дядя едет!

— Но надо же, хлопцы, — сказал старший прораб. — Ей-бо, вы как маленькие.

— Ну ладно, — сдался один и добавил кисло: — Убьет меня Лида.

— Не рыдай… Я тоже поеду.

В общем, собралась ехать вся компания.

— Я, наверное, тоже поеду, — сказала Варя. — Если только дадут досыта варить!

Она имела в виду, конечно, сварку.

— Что ты делаешь?! — ужаснулся Толя, когда узнал.

С Толей они дружили. Иными словами, он был ее жених. У девчат принята такая тонкая, непонятная постороннему градация:

1) он с ней ходит (значит, еще ничего не известно, только так, намечается); 2) он с ней гуляет (значит, дело уже серьезное); 3) он с ней дружит (значит, вполне может быть и ребенок).

— А чего, — беспечно сказала Варя. — Там и турбинисты нужны. Неужели ты думал, что я бы поехала без тебя?

— А условия! Ты знаешь, какие там условия?

— А чего ж? У нас дети не плачут. Почему бы нам не поехать?

Она это очень мирно говорила: можно поехать, можно и остаться. Но Толя стал ей объяснять все по пунктам. Ничего плохого он не говорил, все вроде разумно: тут лучше, там хуже и так далее… Но Варя страшно огорчилась, что вот он, ее Толя, такой рассудительный, аж тошно. Все монтажники тоже ворчали: ах, профессия, будь она неладная! Ворчали и ехали куда надо. А у Толи получалось как-то совсем иначе.

Она жила здесь среди монтажников — людей легких на подъем, кочевавших по всей стране. Они не обзаводились мебелью и всяким барахлом: все равно поломается, побьется в дороге. Они как-то приучили своих жен любить перемены. Их дети легко приживались то в тайге, то в степи, то в зеленом приморском селе.

Когда монтажник знакомится, он говорит не просто «Игорь Петров» или «Квашевич Иван Семенович», он добавляет: «Новомосковск, Зуевка, Запорожье, Ташкент, Мироновка» или: «Штеровка, Приднепровка, Старобешево, Луганск».

Это великолепный способ представляться: скажу тебе, что я построил, и ты поймешь, кто я есть…

Варе было обидно, что ее красивый большой Толя вдруг так забеспокоился об условиях.

Боже мой, скажет читатель, опять этот осточертевший, навязший в зубах конфликт. Он кочует из «целинной» повести в «полярный» фильм. Некто юный (или пожилой, все равно) горит энтузиазмом и хочет ехать, а она, напротив, не горит и не хочет ехать. В конце концов она перековывается и тоже едет. Или остается на прежнем местожительстве с носом, ибо он в тех трудных местах, куда рвался, находит себе новую подругу, отвечающую его возросшим духовным запросам.

Но Варя не знала, что ее конфликт уж разрешен литературой и кинематографией. Она мучилась после того, как сказала ему:

— Ну, как знаешь, а я поеду.

Нет, она не должна была этого говорить, ведь они с Толей так любили друг друга. Каждый вечер уходили в степь, взявшись за руки. Снова и снова, наверное, тысячу раз вспоминали тот случай, который их свел.

Она с напарницей нагружала на носилки кирпич, а он подошел. Она ему почему-то улыбнулась. А он сказал:

— Что ты улыбаешься? Или зубы продаешь?

Он был тогда еще в куцей ремесленной гимнастерке с буквами «РУ» на поясной пряжке. На ней было ситцевое платьице, самое плохое в ее бедном гардеробе, на голове — потерявшая цвет тряпица, на ногах — тапочки. А он сказал:

— Слушай, царица, приходь на танцы. Будешь красивше всех.

Такой разговор, по тогдашним Вариным понятиям, поддерживать было нельзя. Она отвернулась и строго сказала напарнице:

— Взяли.

Но вечером на танцы пришла…

И он покорил Варю, смелый, умный, независимый. Она сама всегда мечтала быть такой. Варино сердце разрывалось от гордости, когда ее Толя вставал на собрании и спорил с главным инженером товарищем Квасовым. Он прочитал толстую техническую книгу, про которую было сказано: «Рекомендуется для вузов». Он чертил как какой-нибудь профессор!

Роман про грозу уголовного мира, бесстрашного и проницательного следователя Светлова, все ребята на стройке читали запоем. Рвали на части и клянчили у счастливчиков прочитанные листы. А он вдруг пожал плечами и сказал:

— Как же ты, Варя, не понимаешь, что это произведение, рассчитанное на низкие, обывательские вкусы?

Варя страшно огорчилась, что у нее низкий, обывательский вкус. Но и немножко обрадовалась, что вот у него вкус какой положено.

Никто из Вариных знакомых не умел писать стихи. А Толя умел. Он писал чудные, складные стихи:

Цветут поля пшеницы,

Комбайны снуют,

На машинах едут девицы,

О Родине песнь поют.

Как здорово он все описал. Точно как в жизни. Варя представила себе безбрежное поле, грузовики и девушек в пестрых сарафанах, поющих «Широка страна моя родная». Правда, она робко удивилась, что поля пшеницы цветут. Но кто знает таинственные законы поэзии? Может, так надо.

А Толя, к великой ее гордости, сказал:

— Смотри, ты права, — и переделал «цветут» на «растут».

Теперь уже все стало безупречным…

И вот такой человек не хочет ехать на дальнюю ТЭЦ! Из-за каких-то мелких соображений! Лучше бы он не объяснял Варе почему. Просто бы сказал: «Не хочу» (или лучше: «Не считаю правильным»). И она бы радостно согласилась не ехать. Не так уж ей туда хотелось. Но раз уж он так объяснился, ей ничего другого не оставалось делать, пришлось сказать:

— Как знаешь, а я поеду.

Вот тогда она получила от опытных подружек порцию житейской мудрости:

— Сумасшедшая. У вас же любовь. Ради любви люди на край света идут!

— Ну, и я б на край света пошла.

— Тем более. А тут же ничего не надо, просто остаться на месте, и все!

Ах, житейская мудрость… Варя очень рано столкнулась с ней. Она училась в седьмом классе, когда отца задавило на шахте. Он был горным мастером и сам прибежал в опасное место: боялся, что молодые растеряются. Тех спасли, а его не успели.

Мать погоревала-погоревала и вышла замуж за первого, кто посватался. Первый, кто посватался, был крепильщик Макагоненко, мрачный детина по прозвищу Облом. Он был пьяница и хамлюга. Придет с работы, выдрыхнется и кричит: «Жена, беги в монопольку».

Варя возненавидела это слово, которое ей ни раньше, ни потом не пришлось слышать. Монополька представлялась ей чем-то огромным, кудлатым, орущим и гнилозубым, как отчим. Хотя она знала, что так называли когда-то магазинчик, где продавалась водка.

В дни получки мать в своей застиранной кофте ходила к конторе, караулила Облома, чтобы забрать сколько-нибудь денег. Если он ничего не давал, она бежала к профсоюзному председателю Ивану Акимычу, плакала в его кабинете среди плакатов, призывавших перевыполнить пятилетку, просила повлиять.

Отчим и бил маму, когда Вари не было дома. При ней почему-то опасался.

— Как ты можешь терпеть?! — негодовала девочка. — Выгони его, мама! Я буду холостякам белье стирать или на террикон пойду, на породу, что хочешь буду делать. Ты же его не любишь! Ни капельки!

— Любовь — не любовь, — смиренно отвечала мать, — все одно без мужика в доме хуже. Так нам вышло жить с этим идолом. Старые люди говорят: не живи, как хочется…

Как это может быть так?! Ведь мама — она сама рассказывала — когда-то была комсомольской заводилой, ездила на областную спартакиаду и получила в премию патефон, в сорок четвертом году была послана горкомом «в счет ста пятидесяти» (как это хорошо звучит!) на восстановление затопленной шахты «3-бис».

Мама, мама, как ты можешь!

Вся напряженная, как струнка, строгая и холодная, подошла Варя на другое утро к отчиму.

— Слушайте, товарищ Макагоненко, — сказала она, — если вы еще что-нибудь позволите себе с мамой, вам будет плохо.

— Любопытствую узнать, что мне будет? Ты кушать откажешься?

— Кушать я вашего больше никогда не буду — это само собой, — сказала Варя. — Но я весь Советский Союз на ноги подниму, если вы маму хоть пальцем тронете.

Обедать Варя пошла в шахтную столовую, где ей подали суп, биточки и компот и слупили за это огромную сумму — пять рублей двадцать копеек старыми деньгами. Так ей долго не продержаться! Одно хорошо, что у нее уже три недели, как был паспорт, и она имела право работать.

Через два дня вместе с подружкой Тасей, у которой были свои причины искать перемен, она уехала в областной город. Там жил Тасин дядя. Это был могущественный дядя. Он работал мастером, и не простым, а старшим. По одному его слову девочек приняли на фабрику пищевых концентратов.

Из первой получки Варя отослала домой сто рублей, которые перед отъездом взяла по безвыходности из тощего бумажника, спрятанного мамой под сундуком. Хотела прибавить еще полсотни в подарок — не получилось: не такая была зарплата, чтобы делать подарки. Но в общем ничего, жить было можно. А потом Варю и Тасю поставили на рабочее место, и они стали хорошо получать…

Год и восемь месяцев проработала Варя в упаковочном. Потом подала заявление: «Прошу уволить».

— Почему? — спросили в комитете, где она снималась с учета. — Тебя же выдвинули.

— Работа не нравится.

— Всякая работа почетна, — строго сказал Варе секретарь. — Только стиляги и плесень летают с места на место.

— Я не понимаю, — отважно возразила она. — А как же тогда человек найдет свое призвание? Если он, например, поступил на аэродром, а чувствует, что ему вовсе надо дома строить? Так что же он должен делать? Оставаться?

Секретарь был парень честный. Он подумал и сказал:

— Ну, если призвание, то конечно.

Если говорить откровенно, Варе не понравилось и на стройке, куда она почему-то так стремилась. На Приднепровской ГРЭС ее поставили подсобницей, она таскала что прикажут: кирпич, цемент — и тоскливо думала: «А может, я и вправду стиляга и плесень?»

Но потом Варя встретилась со сваркой. И все стало так, что лучше и невозможно…

Нет, ее жизненный опыт (у нее, как видите, был жизненный опыт!) запрещал плыть по течению. Она может любить только человека, которого уважает. Если для Толика не важно, какое решение приняло все монтажное «товариство», как же она может его уважать?!

Все правильно: не захочет ехать, хай себе остается один.

Все правильно… Но мука-то какая! Она проревела всю ночь. Она, Варя, от которой отчим ни слезинки не дождался! А утром зареванная, некрасивая, с красным носом побежала к шестому бараку, чтобы сказать Толику: «Как хочешь, серденько мое, твоя воля, хочешь оставаться — останемся, только разлучаться нам неможлыво, невозможно нам разлучаться!»

Но, по счастью — это было такое счастье! — он встретил ее на половине дороги и вместо «здравствуй» сказал «едем».

И ей уже ничего не пришлось говорить.

Перед отъездом они поженились.

В маленьком поселке при ТЭЦ им, понятное дело, комнаты не дали. Они жили даже в разных домах. И Варя носила ему ужин в мужское общежитие, в этот казацкий стан, где на щите у входа висели страшные транспаранты: «Позор 53-й комнате за распитие спиртных напитков!!!», «Стыд и позор 24-й комнате и лично Фонякову за грубые пререкания с комендантом!!!»

А Варе они все нравились, эти бедовые хлопцы. И даже «лично Фоняков», тощий пацанчик лет семнадцати. Как они интересно говорили о самолетах и атомах, о книжках и олимпиаде, которая будет где-то в Австралии! К тому же все они были добрыми товарищами. После тяжелой работы, в тот особенный час, когда каждому охота поваляться на койке, почитать книжечку или поспать, соседи по комнате дружно надевали шапки и ватники и уходили «проветриться», когда к Толику приходила молодая жена.

Потом Зеленки сняли за семьдесят пять рублей полкомнаты у одной бабуси, и жизнь уже пошла совсем царская. С работой тоже все было хорошо. Варить ей на ТЭЦ давали сколько угодно, сплошь по пятому разряду. На Приднепровке ее как-то не принимали всерьез, а здесь — полное уважение. Только на высоту почему-то не допускали… Словом, блаженные были месяцы.

Правда, был один плохой случай. Она трубы варила. И очень неудобно было варить. Труба почти впритык примыкает к стенке, ну никак не залезешь… Пришлось работать прямо как циркачке. Но все сделала. Трубу наполнили водой, дали давление. А она потекла. Счастье еще, что во время испытания!

Мастер посмотрел как-то сквозь Варю, сказал:

— Невдобно получается…

И позвал старика паспортиста:

— Давай сделай ты, Карпович.

Варя вспыхнула и загородила дорогу: я сама!

— Правда, — сказал Карпович. — Хай она сама заварит. Она же работает откровенно, не филонит.

Ко Дню строителя Варю премировали отрезом на платье. А Октябрьскую годовщину они с Толиком уже праздновали на другом месте — такая монтажная жизнь. Их перебросили на Луганскую ГРЭС. И тут уж никакого разногласия не было — ехать или не ехать. Потому что это была очень хорошая электростанция на Северном Донце, рядом с новым роскошным городком Счастьем. Вот так назывался городок. Каждому, конечно, приятно пожить в Счастье.

Там Варя поработала несколько месяцев на монтаже четвертого котла. А потом у нее родился сын, и она надолго была отставлена от сварки.

Сынок не давал скучать — ночью плакал, днем спал. Но даже спящий все время чего-то требовал: постирать пеленки, съездить за молоком, покатать колясочку. В рабочие часы сидела Варя в холодке на лавочке, покачивала коляску: «А-а-а-а… ш-ш-ш-ш». И рядом сидели домохозяйки, присматривали за детишками, вязали кофты или вышивали крестом кудрявых пастушков и кошек с бантами.

И Варя дивилась их разговору, неторопливому, серьезному разговору бог весть о чем: о картошке, которая вот подорожала на полтинник, о том, что Ванька Канючин определенно не будет жить с Клавкой, и о жене механика, которая слишком много о себе понимает и еще ездит в Херсон, к брату-генералу.

Господи, неужели они этим и живут? Разве можно так жить!

Правда, потом Варя догадалась, что надо читать книжки (раньше она как-то мало читала).

Целую вечность она не была на площадке и ревниво и жадно расспрашивала Толю: что там происходит? Как там ребята?

При первой возможности она устроила Мишку в ясли.

— Зачем тебе ясли? — спросили в постройкоме. — У вас же отдельная комната.

В самом деле, им тут дали дивную комнату — четырнадцать с половиной метров.

— Все равно, — сказала Варя. — Мне очень надо.

И Толик ее ругал:

— Хватает же и без твоих семисот. Еще и мама из деревни посылает. Вполне хватает. Сиди.

Это было чрезвычайно странно, что он так говорил. Ведь он же сам написал стихи. Они были даже напечатаны в постройковой газетке:

День, в который я ничего не сделал,

Для меня потерянный день.

Она вернулась из «декрета» как раз вовремя: на сварщиков был спрос, поджимал срок на котле. «На высоту не согласишься?» — спросили ее. Что она, глупая отказываться?

Просто смешно вспомнить, как страшно ей было после долгого перерыва карабкаться по ржавой лестнице на самую верхотуру. А еще страшнее было спускаться и все время думать, найдет нога ступеньку или сорвется. Но всего страшнее было работать наверху. Глянешь вниз, и сердце заходится: «Ой, где же это я стою, где нахожусь?» Конечно, смешно это вспоминать теперь, когда она по самой верхней перекладине бегом бежит и вниз смотрит безо всяких. Старший мастер даже чего-то кричит, будто она нарочно показывает форс перед парнями. Очень ей нужно перед ними форсить! Они ее и так знают…

Человек должен гордиться своей работой — так считает Варя. Противно, когда спросишь кого-нибудь: «Чего в твоей работе хорошего?», а он плечами пожмет или скажет: «Все нормально, не хуже чем у людей». Варя может целый час говорить о своем деле. Если бы требовалось вербовать в сварщики, вполне можно было бы ее посылать агитировать — она бы даже моряков, даже летчиков свободно могла обратить в свою веру. Но вербовать не приходится. Сварщик на ГРЭС — лицо высокопоставленное. Попасть здесь в сварщики, может быть, труднее, чем в Московский ордена Ленина университет имени М. В. Ломоносова, где, говорят, на одно место сто двадцать кандидатов.

И это в самом деле удивительная работа. Вот существовали порознь какие-то детали, и были они бессмысленными кусками металла, а сварщик их сварил. И они слились и зажили.

Скажет мастер: «Давай, Варвара, привари кронштейны под площадки». А что это значит? Это же огромная ответственность. Головой отвечаешь. И добро бы только своей. По тем площадкам люди ж будут ходить. Варе нравилось думать об этих людях, красивых, нарядных, как в кино, в спецовках, но с галстуками.

С Толей они жили не так хорошо, как вначале. Хотя он был прав, когда говорил:

— Что тебе надо? Я не пью, получку тебе приношу до копейки, за девками не бегаю, хотя вон каких краль сюда нагнали из Чернигова — все с сорок пятого года и пухлявенькие. Ну что тебе надо?

Ей было нужно многое. Ей было нужно, чтобы он, все одобрявший на собраниях, не говорил дома в сердцах: «Осточертели эти монтажные порядки».

Если ты действительно так думаешь, встань перед всеми и скажи. Чего ты тушуешься: ты ж рабочий, тебя в должности понизить невозможно.

Ей нужно, чтобы он не удивлялся, когда она после смены шагала на гидроучасток проверять технику безопасности: «Тебе больше всех надо? Других дурней нема?»

Надо сказать, и он чистосердечно огорчался, что Варя слишком буквально понимает всякие благодарные слова, которые принято говорить «просто так». Он жалел ее, что она такая глупая и легковерная. Конечно, он бы мог многое им сказать, да неохота связываться.

Варя привадила к дому двух девчат с подсобки, маленьких, некрасивых и робких. Они приходили почти каждый день, застенчиво пили чай, вспоминали деревню.

— Чего они тут торчат? — громко спрашивал Толя.

— Тише! — ужасалась Варя. — Как же ты рассуждаешь, Толик!

И уводила его в коридор объясняться.

— Раз у нас тут есть дом, а вот у этих девочек нет… должен же кто-нибудь около нашего дома греться!

Однажды в продмаге, в очереди за селедкой, ее встретил комсорг.

— Эх, жалко, — сказал он, — что у тебя сынок прихворнул. Мы б с тобой там горы свернули.

— Как прихворнул? — испугалась она. — Ой, что случилось?

Комсорг грустно на нее посмотрел и сказал:

— Понятно!

— Что тебе, дьявол, понятно?

— Мы тебя хотели взять в тройку по связи с Металлосбытом. Надо трубы выбивать! А твой Анатолий сказал: «Нельзя ей, сынок заболел».

— Ты куркуль! — кричала она потом на мужа (куркуль — это значит кулак).

— Я ж тебя жалею, — обиженно возражал он. — Они ж тебя захомутать хотели.

— Кто они? Кто они, я тебя спрашиваю? — И добавляла жалобно: — Что ты делаешь с нашей любовью, Толик?

Он больше уже не решался говорить такое.

Конечно, он не был равнодушен к ее горьким словам. Почему он куркуль? Он не куркуль, он рабочий, турбинист. Вот он забежал домой в субботу и сказал, немножко рисуясь:

— Я на минуту! Вечерять не жди! Будем крышу крыть Байдачихе. А то там все течет, сплошная дыра.

Байдачиха была мать Леши-шофера, умершего весной от воспаления легких.

— Мое предложение. И все хлопцы поддержали!

Она обрадовалась, что вот Толя придумал такое хорошее дело. Хотя, конечно, он вполне мог бы сказать об этом без особенного хвастовства. Подвиг это, что ли, помочь бедной старухе.

— Думаешь, я для Байдачихи… Я для тебя… — признался он потом.

Нет, не надо думать, что он плохой парень. Послушали бы, как он играет на немецком аккордеоне «Мелодия». Особенно эту чудную песню:

До чего ты хороша, сероглазая,

Как нежна твоя душа, понял сразу я.

Я знал эту пошлейшую и сладчайшую песенку, неизменно извергавшуюся из всех репродукторов под всеми широтами. А вот поди ж ты, Варе нравится. Чудная, говорит!

Да, так о Толе… Какой же он красивый!.. Как смотрели на него девчата, те самые, черниговские, полненькие, голорукие, юные! А он никого знать не хотел, кроме Вари.

Словом, жизнь у Зеленко была хоть и не такая прекрасная, как вначале, но совсем не плохая…

Когда Толя уходил в армию, он сказал:

— Все! Рассчитывайся отсюда. Будешь жить с Мишкой у мамы в деревне. Нечего тебе в этом казацком войске оставаться — это ясно.

Они жили тогда уже на новой ГРЭС, и строительный поселок простотой своих нравов действительно слегка напоминал Запорожскую Сечь.

— Как же я поеду? Тут же вся моя жизнь! — сказала она своему Толе.

— А я, дурень, думал, что вся твоя жизнь — это я и Мишка.

— Конечно, вы, — сказала она. — Я вас очень люблю.

— Так не будем устраивать ООН. Едешь или нет?

— Нет! — сказала Варя.

Толя напился и уехал, едва попрощавшись. С дороги прислал письмо: «…видно, ты ждала и во сне видела этот момент, чтобы повертеть задом и погулять без меня». На такое письмо она, ясное дело, отвечать не стала. Но как же ей хотелось, чтобы он вдруг написал что-нибудь другое, человеческое!

Когда уехал Толик, как-то забылись все ссоры и приходило на память только хорошее: как они ездили на мотоцикле в деревню Лиман, как он посвятил ей стихи под заглавием «Подруга синеглазая», как перенес ее на руках через лужу, разлившуюся между сотым общежитием и школой.

А он прислал открытку в комитет комсомола: «Обратите внимание на поведение жены воина Советской Армии…» Она потом случайно узнала об этой открытке. Ребята в комитете ей даже не сказали, не хотели расстраивать. А ему написали просто:

«Анатолий, ты дурак, и у тебя подлючие мысли. Выбрось их из головы, если хочешь, чтобы мы тебя уважали и считали за человека».

Он, как видно, обрадовался такому решительному нагоняю и понял, что все хорошо. Варя получила сразу три письма, одно другого ласковей. Но в каждом он все-таки просил ехать к маме, потому что в этом случае он сможет лучше служить Родине на дальневосточной границе.

Она очень его любила. И лето было знойное. В поселке пыль стояла столбом. Мишка плохо выглядел и покашливал. Врач сказал: надо бы на природу… Все сошлось одно к одному. И Варя взяла в конторе расчет и поехала в деревню под Винницу, к Ганне Свиридовне, Толиной маме.

Свекровь решила, видно, что муж сослал Варвару за грехи, и обращалась с ней по всей строгости. Познакомившись поближе с этой железной старухой, Варя поняла, откуда у Толи многое такое, что приводило ее в ярость, откуда эта вечная разбежка: говорю одно — в уме держу другое… Даже если бы старуха ее обласкала, Варя не ужилась бы с ней. Но тут обращение было суровое.

— А чи ты можешь, Варька, хлеб печь? А чи ты можешь хату мазать? А учили тебя борщ варить, чи ты Толика в столовках кормила?

Анатолий все предвидел, волновался, писал матери длинные письма: «Мамо, я вас умоляю заради меня относитесь до Вари як до ридной дочки».

— Вот как он тебя любит; наверное, больше, чем старуху мать, — поджав губы, говорила Ганна Свиридовна.

В поле она Варю не пускала: пусть делает, что надо в хате, за свиньями смотрит, на огороде копается. Тем более никто не спросит: Варя же не колхозница. В клубе — кино, свекровь двери на засов:

— Нечего тебе, мужней жене, там делать. Это у вас на стройке все можно — бабы в штанах ходят, на столбы лазят.

Это была какая-то старорежимная жизнь, как в рассказах и стихах, которые они проходили в седьмом классе по украинской литературе: «Сестри, сестри, горе вам, моі голубки молодіі, для чого в світі живете?»

Вдруг она поняла, что ничего не значит для мира и людей, живет на свете такая Варя Зеленко или нет, от этого ни холодно ни жарко. Хорошо, что это как сон — можно проснуться, можно уехать. Кто над Варей хозяин? Нет над ней хозяина. Она сама как-нибудь прокормится и Мишку прокормит.

Хата у Зеленок была богатая. Сундуки набиты разным барахлом — кожухами, кацавейками, платками, спидницами. И все было новенькое, ненадеванное. А старуха ходила бог весть в каком старье.

— То ще мужик покойный наживал, — говорила свекровь, лаская вещи. — А вот це вже я.

— А для чего оно все вам? — спрашивала Варя с недоумением.

— Наживи свое, тогда поймешь.

Спасибо. Она не хочет. На кой это ей! Она хочет назад на ГРЭС. Чтоб глядеть на землю с высоты, чтоб железные листы, существовавшие порознь, сливались вдруг под ее рукой, чтоб старый мастер говорил: «Ничего заварено, хваликвицированно».

— Уезжаем, — сказала она старухе.

И та беспомощно присела на стул и неожиданно расстроилась:

— То ж ты из-за меня? А?

И Варя с легким сердцем возразила:

— Да нет, мамо, что вы. Я из-за себя.

Возвращение на ГРЭС осталось в ее памяти как дивный праздник. Хотя встретили ее без особого ликования: «А, приехала, колхозница… Ну, давай, давай». На участке вакансий не было — прорабу пришлось уговаривать начальство. И комната, конечно, была уже занята, и пришлось идти в уголок к какой-то тетке, и Мишку в детский сад не хотели брать…

Но это было тысячу раз праздник. Потому что все здесь было милое, близкое, свое, хотя и строилось для каких-то неизвестных людей, которые придут хозяйствовать после Вариного отъезда. А хата, которая должна была перейти вместе со всеми сундуками Варе и Толику в вечную собственность, была совершенно чужой, хоть провались она, честное слово.

Однажды Варя уселась в холодке и задумалась (было о чем подумать), и вдруг слышит крик.

— Где Варвара?! — орет мастер. — Не видали, хлопцы, Варвару? Она мне позарез нужна сию минуту. И на тебе, нету, прохлаждается, фефела.

А она притаилась и с удовольствием слушала этот сердитый голос. До чего же это приятно, что в ней вот такая нужда, что она требуется сию же минуту. Пожили бы вы вот так, как она, у свекрови, поняли бы!

Варя снова была при деле, и жизнь казалась ей легкой и красивой, хотя она вставала в шесть утра и ложилась в двенадцать ночи, хотя работа была тяжелая, а развлечений особенных не было, разве что книжки да кино. Да и то если картины не военные и не производственные.

Толик писал длинные письма, всегда начинающиеся одинаково: «С крепким рукопожатием и нежным поцелуем к тебе твой муж Анатолий Семенович». А дальше следовали подробные инструкции, как ей должно жить. Но они ее не сердили: естественно, мужчина хочет повелевать. И пускай себе повелевает на здоровье, тем более речь шла о вещах безобидных: «А велосипед мой смажь», «А из полотна, что мама прислала, наделай рушников». О возвращении в деревню — ни слова. В конце концов, он знал и Варю, и мать.

А Варвара с радостью первооткрывателя бродила по поселку, с удовольствием разговаривала со знакомыми на разные возвышенные строительные темы, ходила в клуб на каждый вечер, чтобы потолкаться среди людей. И чья-то отчаянная фраза: «Деятели, называется, кабель дают пятьдесят миллиметров, а труба сорок пять, и хотят, чтоб влезло» — вызывала у нее желание куда-то бежать и ругаться, хотя ее сварщицкая должность ни малейшего отношения ни к кабелю, ни к трубе не имела.

Варя уже многое умела. И упивалась своим умением. Она заглядывала в глаза мастеру, когда решалось, кому что варить. Она волновалась и интриговала, как актриса при распределении ролей.

Варваре разрешали варить по шестому разряду. Но нужно было оформиться, хотя бы ради денег. Тут была существенная разница в деньгах, а ей приходилось туговато. Варя привыкла не очень стесняться в тратах. А на что еще годятся деньги? Солить?

В день получки Варя совершает орлиный облет поселковых магазинов. Благо их немного, всего три. И оставляет сразу половину пачки, которую отсчитал ей кассир. Чего только не накупит — и швейцарского сыру, и халвы, и венгерский костюмчик Мишке на вырост (когда еще он сможет носить, а деньги уже уплыли!). Или купит что-нибудь веселое и уж совершенно негодное в хозяйстве— чешуйчатую театральную сумочку или серебряный «Спутник», который, если заведешь, играет «Широка страна моя родная» и сигналит «бип-бип-бип». Ей очень нравится тратить деньги! Самое любимое ее занятие (после сварки, конечно).

Без Толиной зарплаты положение было уже не то. Словом, надо было сдавать на шестой разряд.

Вообще-то говоря, она бы легко сдала экзамен, если бы, кроме практики, не требовалась теория. Теория ей не давалась. Варя истово читала и перечитывала учебник «Электродуговая сварка» и огорчалась. Как это умудрились люди написать совершенно непонятно о вещах, которые она знала досконально, до тончайших тонкостей!

«Автоматическая головка при нарушении равенства V_3=Vn должна быстро и точно восстанавливать его», — читала она и говорила: «Вот гадство». Это было ее любимое словечко.

Нашелся учитель — Василь, паспортист, недавно переведенный с Луганской ГРЭС. Хороший, застенчивый такой парень. Он очень понятно умел объяснять. Только часто отвлекался: уставится на Варю и смотрит своими черными глазищами.

Потом занятия прервались. С Василем случилась беда — он упал с площадки и здорово разбился. Варя, конечно, побежала в больницу.

— Вы ему кто? — спросил доктор.

— Никто.

— А не знаете, нет ли у него тут родственников? Надо бы ночью подежурить. Дело серьезное.

Какие у монтажника родственники! И Варя несколько ночей просидела у Василевой постели. И потом каждый день ходила к нему в палату, носила бульончик, приготовленный дома, на электроплитке, и яблоки, купленные у спекулянтов втридорога.

Потом, когда пошло на поправку, стала ходить реже. Тем более что врач сказал:

— Все отлично, скоро ваш знакомый будет по крышам лазить.

Прямо из больницы Василь пришел к ней. И говорит так торжественно:

— Я тебя люблю, Варя. Я тебе раньше боялся сказать, потому что не знал, буду я здоровым или калекой. А сейчас говорю: сделай меня счастливым, будь моей женой.

— Я не могу, — сказала Варя.

— Муж? — спросил он и печально усмехнулся.

— Я б десять мужей бросила, если бы тебя любила, но я ж, Вася, его люблю. Можешь ты понять?

Он стал ходить за ней, как приваренный. Куда она, туда он. И все говорит ласковые слова:

— Да ты пойми, я ж тебя на руках носить буду. Я Мишу буду жалеть лучше родного отца.

В конце концов Варя сказала:

— Знаешь что, Вася, надо тебе уехать отсюда.

— Ты этого хочешь? — спросил он и страшно побледнел.

Василь уехал на Старобешевскую ГРЭС. И оттуда посылал ей письма. Второй год уже пишет, пишет, все на что-то надеется. Он и деньги ей посылал. «Я, — пишет, — слишком много получаю. И они мне руки жгут, те сотенные, потому что вы с Мишей нуждаетесь. Буду посылать теперь каждый месяц. Ты ничего не думай — это просто так, от широкого сердца».

Ну, она ему, конечно, их отослала обратно, те деньги: «Не надо, Вася, пожалуйста».

В тот день, когда я был у Вари в гостях, соседка Алина принесла ей с почты сразу два конверта с одинаковым штампом: «Старобешево».

Соседка Алины была тощая печальная женщина лет двадцати семи.

— Мало у нас заботы о матерях-одиночках, товарищ корреспондент, — сказала она, заметив на столе мой блокнот с редакционным бланком.

И быстро объяснила все. Несмотря на три заявления в постройком и два письма в Москву, ей не дают отдельной комнаты. Из-за отсутствия отдельной комнаты она не может иметь личное счастье. Уже два раза у нее намечалось личное счастье, но из-за отсутствия отдельной комнаты все сорвалось. Годы ее уходят, и неизвестно, когда еще будет случай. Так и живут они с Варей, одна — такая, другая — другая, и обеим плохо…

Я вдруг заметил удивительную особенность комнаты, где жили Алина и Варя. Она была словно границей разделена на две совершенно несхожие части. Оно было просто невероятным, это разделение. Покажите такое в кино, и я бы возмутился «лобовым» решением художника.

С одной стороны была пышная постель с горкой подушек — от огромной, артельной, до крошечной, на которой ничего, кроме уха, не поместится. Алое плюшевое покрывало. Тюлевый подзор. Вдоль стены дорожка, на которой вышиты целующиеся голубки, и надпись, словно бы адресованная в пространство: всем, всем, всем, как радиопередача: «Шути любя, но не люби шутя». Имелся также художественно выполненный гобелен фабричной немецкой работы с изображением толстомордых молодцов в тирольских шляпах, стреляющих уток.

На Вариной половине стояла кровать, застеленная казенным байковым одеялом, тумбочка с серебряным «Спутником» и стопкой потрепанных книг, фанерный чемодан, Мишин велосипед — и все. К стене двумя кнопками была приколота цветная фотография, вырезанная из старого «Огонька», — девушка-сварщица на башне высотного дома, а под ней Москва — дома, река, мост…

Пока я разговаривал с Алиной, Варя успела пробежать глазами длинные бумажные полотнища, исписанные крупным почерком. Потом она вздохнула.

Поколебавшись мгновение, протянула мне оба письма:

— Ну, скажите, ну как ему ответить, тому Василю, чтобы не поранить?

«За что ты, Варюня, наказываешь меня так жестоко? Ведь я за тебя душу не жалею. Я одно хочу: жить ради тебя с Мишей, который будет мне лучше, чем сын. Ну что ты уперлась! Сама не живешь как следует, и человека не хочешь осчастливить».

Дальше без всякого перехода шли удивительные деловые подробности: как идет сварка трубопровода высокого давления, почему не удается выдержать срок на котле. Потом опять:

«Соскучился по тебе до невозможности. Разреши хоть приехать посмотреть на тебя издали. Я до тебя стремлюсь, как голубь в высь. Может, тебе мои письма неинтересно читать после писем твоего Анатолия. Но ты должна меня понять. Если б ты вращалась с хорошими, умными женщинами, они тебе объяснили бы, что такая любовь, как моя к тебе, не часто бывает. Хочешь, я напишу твоему Анатолию и все объясню. Не может того быть, чтобы он любил тебя сильнее».

Он и не знал, что писать Анатолию не было нужды. Приехал Анатолий со службы. Варя слишком поздно получила телеграмму, что Толя приезжает. Соседка Алина принесла ее прямо на площадку, так что времени переодеваться уже не было, и Варя в «спецуре» побежала на разъезд, еле поспела к поезду. Она кинулась Толику на шею и, ей-богу, плакала. Все утро они провели дома, а потом он пошел в военно-учетный стол сдавать документы. И по дороге добрые души ему дали информацию: дескать, ходил тут к Варе один, до сих пор письма пишет.

Ну, страшная была сцена, просто вспомнить невозможно. Толик обзывал ее по-всякому и кричал — никогда в жизни никто на нее не смел так кричать. И Варя сперва растерялась, обнимала его, говорила:

— Что ты, Толик? Ты ж меня знаешь? Как же ты мне не веришь, Толик?

А он ее ударил.

И тогда вдруг она стала спокойной-спокойной и сказала скучным голосом:

— Уходи, чтобы я тебя больше не видела.

Он забрал чемодан и ушел.

На другой день пришел мириться. Уже вроде человеческий пошел разговор, а он вдруг сказал:

— Я тебя простил, но помни…

— Не надо мне твоего прощения. Ни черта ты не понял. Уходи!

Пять дней он жил у приятеля, ждал, что прибежит, позовет. Потом завербовался на дальнюю стройку, в город Инту, Коми АССР, где платят северные. Она смотрела по карте: далеко!

Писать он ей не пишет. Только деньги переводит раз в месяц. Но уже два человека — Костя с металломонтажа и Гринюк с автобазы — говорили, что Толик им регулярно шлет письма и все расспрашивает: как там Варя? Может, она вышла замуж? Может, гуляет с кем? Пусть пишут всю правду ради старой дружбы.

— А я часто думаю: вот бы Толик приехал, — сказала Варя грустно. — Или туда бы к себе позвал.

— Но похоже, что все от вас зависит…

Она посмотрела на меня синими спокойными глазами:

— А я не хочу ни четверть счастья, ни полсчастья. Неужели ж не понятно?

1962

БЕЗ ПРЕДРАССУДКОВ!

Это письмо привлекательно тем, что оно совершенно искренне. Судите сами:

«Уважаемая редакция.

Прочитал я в вашей газете 3 августа рассказ И. Зверева про сварщицу Варю. И знаете что: не вызвала у меня к себе симпатии главная героиня, нет, не вызвала! Посмотрел бы я на тов. Зверева, если бы ему досталась такая жена, как Варя! Он бы волком взвыл через пару лет. Что его в ней пленило? Приятная внешность, веселый нрав, жадность к работе? Все хорошо в меру, особенно последнее. Если мужчине эта черта необходима, то женщина должна помнить, что основная ее обязанность все-таки в семье, где она должна находиться все время. На стройке Варю найдут кем заменить.

Когда я читал эту статью, мне казалось, что автор списывал черты характера Вари с моей жены. Ну прямо копия. Однажды прихожу домой с вечерней смены ночью, дома нет даже разогретого чая. Жена спит. На столе остатки ужина. И она, и дети ужинали поздновато. „В чем дело?“ — „Я недавно пришла, очень устала. Работа была интересная!“ (Ушла она к 9 часам утра). Поверите ли, в этот момент очень руки чешутся. А как трудно с деньгами! Оба мы зарабатываем сравнительно неплохо. Живем на одном месте уже 12 лет. Не пьем и не курим. Но за это время мы почти ничего не смогли приобрести из вещей, а питаемся очень посредственно. И все из-за безалаберного расходования денег. Несмотря на то что жену ценят на работе, у нас совершенно нет друзей, как нет их, наверно, и у Вари. Не любят люди таких, и правильно делают.

А в том, что распалась семья Вари, никто не виноват, кроме ее самой. Не важно, что она была верна Анатолию. Она дала людям повод подумать о себе плохое. А с мнением окружающих нужно считаться. Скажу про себя, что я простил бы жене любую измену (я на этот счет без предрассудков), если бы все было тихо. Но если бы поведение жены дало кому-нибудь повод сказать мне: „Твоя жена путается с…“, то, будь это даже неверно, я бы сказал: „Знаешь, милая, наши дороги разошлись“. И не стоит Анатолию жалеть, что он ушел от такой жены. И для ее ребенка слово „семья“ уже не будет священным. Вся история записана с ее слов, а кто же про себя будет рассказывать плохое? Но остальные люди говорят другое? А все общество очень редко ошибается. Нет, тов. Зверев, поменьше бы таких „характеров“. Поменьше бы детей без отцов. Незачем воспевать развал семьи! Наоборот, Вам, как писателю, нужно бороться за крепкие, дружные, действительно советские семьи».

Уважая просьбу автора письма, я не упоминаю ни его имени, ни фамилии и даже не называю город, где он живет.

Но письмо, переданное мне редакцией, представляет несомненный общественный интерес. И одно бьющее в глаза его свойство заставляет задуматься.

Бывает, что за всякими «лабухами», «чувихами» и прочим стиляжьим словарем и реквизитом прячутся добрые сердца, готовые на любовь и взлет. В этом письме все наоборот. За благородными, весьма возвышенными словами о «дружной, действительно советской семье», об общественном мнении, о детях, о свободе от предрассудков прячутся мещанский микромир, неблагородство, дремучий эгоизм.

Да он и не прячется даже. Автор письма (назовем его Эн), повторяю, искренен. Он просто взял ходовые термины, так сказать, полыми, начинил их удобным для себя содержанием и живет в полном довольстве собой и недовольстве своим обедом и женой.

Письмо Эн не так просто. Он касается действительности, острых и наболевших проблем. Но толкует их по-своему и, как правило, себе на пользу. Жизнь работающей женщины очень сложна (особенно при нынешних еще очень тяжелых бытовых и жилищных неустройствах). Сколько их пробегает по улицам мимо нас, милых усталых женщин с рулоном чертежей в одной руке и тяжеленной авоськой в другой. Трудно с детьми, трудно с хозяйством… Очень многое не сделано из того, что мы должны были, просто обязаны сделать для наших женщин. Но Эн ведь говорит не об этом. Эн просто обижается, что жена плохо его обслуживает, и потому он требовательно стучит кулаком по столу.

Эн всячески подчеркивает, что он человек современный. Он не ратует за то, чтобы жена носила паранджу и ежевечерне с песнями мыла ему ноги. Он просто хочет, чтобы она безраздельно посвятила себя семье (главным образом ему самому). С жадностью работать ей не положено (это необходимо только мужчине). Ей же положено с жадностью и страстью мыть посуду, варить обед, ходить по магазинам, пламенно стремиться к разумной экономии при покупках и мечтать в тиши о приобретении вещей. Вот таким путем…

Эн берет себе триста шестьдесят четыре дня в году, великодушно оставляя жене один — Восьмое марта, этот Юрьев день наших феодалов.

Сколько раз слышишь от работающих женщин: «Ах, работа, будь она неладна, ничего дома не успеваешь, не высыпаешься, муж ворчит» (или «рычит», тут уж в зависимости от темперамента супруга). Но вычеркните из жизни этих женщин работу, и жизнь станет бледнее, неинтереснее, в конечном счете хуже. Казалось бы, и отоспится, и принарядится, и меню поднимет на недосягаемую высоту, и все-таки жизнь хуже.

Если уж разговаривать, так надо договаривать. Совсем нередко раскрепощение женщины, приобщение ее к общественно-полезному делу практически выливаются в удвоение ее ноши. Пожалуйста, она может ходить на работу, но при этом она должна, как прежде, одна «тащить на себе дом».

Очевидно, по-человечески, по-товарищески поступать — значит делить домашние обязанности. Просто жалеть жену, как в старину говорили. Мне рассказывали, что генерал Игнатьев неизменно брал на себя часть кухонных обязанностей. И считал это естественным. Хотя он бывший граф, а автор письма, по-видимому, нет.

Чего стоит жалоба Эн, что вот он пришел с вечерней смены, а чай не разогрет? Как жена осмелилась не разогреть (не важно, что она была занята какой-то увлекательной работой с девяти часов утра и до девяти вечера, то есть двенадцать часов, а он отработал своих семь)!

Ему нет дела — вынь да положь горячий чайник, такая твоя должность.

Эта «выньдаположная» психология в разной мере свойственна многим из нас. И плохо это для всех.

Мы добиваемся, чтобы рабочее время женщины-матери было сокращено. В самую первую очередь. Но надо, чтобы с работы она пришла к детям, а не к кастрюлям и к корыту.

Мы говорим о раскрепощении женщины от тяжелых и нудных, в полном смысле слова выматывающих душу, бытовых забот. Это глубоко человечная задача. Счастье всех людей без ее осуществления невозможно.

Но Эн, мне кажется, имеет в виду другое. Он хочет освободить женщину от всякой работы, кроме домашней («На стройке найдут кем заменить»). Ладно, найдут. Но вот самой женщине что заменит стройку, институт или фабрику? Что заменит ей ощущение причастности к большой жизни, тот самый «интерес», о котором с таким осуждением упоминает автор письма?

Тут, правда, есть другое. В военное время наши женщины взвалили на себя тягчайшие мужские обязанности. Помните эту страшную частушку:

Я и лошадь, я и бык,

Я и баба, и мужик.

Женщины толкали полуторатонные вагонетки в штреках шахт, работали отбойным молотком — шли на все, от души, беззаветно… Но давно прошла война, а кое-где женщины все еще остаются на тяжелых работах. Едешь по дороге — видишь, группа женщин с бурлацкими криками: «Раз-два, взяли, еще раз взяли» — тащит огромную трубу. А если рядом мужчина, то непременно с карандашиком стоит и командует: «Попова, бери левей. Нюшкина, заноси».

Этого не должно быть! Угольная промышленность уже перевела на-гора всех женщин, работавших под землей. Дело нашей совести — освободить женщину от тяжелой работы. Но не от работы вообще.

Важный аргумент в письме Эн — забота о детях. Но и тут у правильных слов — своя начинка. Ради детей, утверждает он, женщине надо все время сидеть дома. Почему все время? Эн считает: дети — это исключительно женина епархия (функции мужа в крайнем случае инспекторские).

Эн «без предрассудков».

С живейшим отвращением читаешь рассуждения автора письма: жена вольна блудить «втихаря», но упаси боже при самой верной верности дать повод кому-нибудь подумать худо. Тогда сразу же: «Знаешь, милая, наши дороги разошлись». Таким густопсовым мещанством пахнет от этого поборника «дружной советской семьи».

Теперь несколько слов о Варе, героине моего рассказа. Речь идет о конкретном, действительно нравящемся мне человеке (только фамилию пришлось изменить). За столкновением характеров Анатолия и Вари — столкновение двух миропонимании, эгоистического и альтруистического. Но, видит бог, как говорится, Варя — не идеал, не образец для подражания. Просто живой человек, и, по-моему, очень хороший.

Причем эгоист совсем неплохой парень, работящий, любящий. Даже, в отличие от нашего Эн, самоотверженный (когда дело касается «своих», то есть семьи). А Варя, как и жена автора письма, увлекается работой, широка и беспечна в денежных делах, неважная хозяйка. Она тоже самоотверженна, когда дело касается «своих». Но в это понятие «свои» для нее входят многие и многие люди — ближние и дальние.

Варя любит Анатолия и очень хочет во всем идти ему навстречу. Она готова даже сдать какие-то свои позиции. Вот спор: ехать или не ехать на захолустную стройку, где похуже условия.

Это, повторяю, осточертевший, навязший в зубах конфликт. Но, приглядитесь, у Вари с Анатолием совсем же не в нем суть! Тут дело много глубже и тоньше (я говорю, разумеется, о том конфликте, который был в жизни на самом деле, — не мне судить, тонко ли я сумел его описать в рассказе). Варя мучилась, но в конце концов решила сдаться. Любовь ведь! Потом она еще раз сдалась, когда Толя, уезжая в армию и «опасаясь за ее мораль» — именно так и выразился, — захотел снять ее со стройки и отправить в деревню под присмотр своей старозаветной матушки. И Варя, побунтовав немного, поехала — любовь ведь! — и маялась в душном, бессмысленном мирке. Но потом вдруг собрала вещички, подхватила сына и уехала к себе на стройку. Хотела сдаться — не смогла.

И вот в другом, очень хорошем письме, присланном в редакцию читателем В. Бережным, водителем одесского трамвая, выражено недоумение, как это такая идейная Варя может мечтать о том, чтобы Анатолий вернулся.

Так ведь любовь, товарищ Бережной! Вот к Варе «прилепился сердцем» очень хороший парень Василь, ее товарищ по работе и совершенный единомышленник. А она уговорила его уехать, не терзаться зря. Не могу не повторить несколько строчек из письма этого Василя: «За что, Варюня, наказываешь меня так жестоко? Ведь я для тебя души не пожалею. Я одно хочу: жить за ради тебя с Мишей, который будет мне лучше, чем сын. Ну что ты уперлась! Сама не живешь, как следует, и человека не хочешь осчастливить».

Любовь напрасно кажется некоторым читателям (боюсь, что порой и писателям) чем-то вроде проводимого раз в два года конкурса на замещение штатной должности доцента. Пришел лучший кандидат — освобождай место. Нет же, Варя любит, она готова многим для этой любви пожертвовать. Она ждет Анатолия и мучается, и никакой другой — самый лучший — его не заменит.

А вот согласиться с Толиным миропониманием не может. Даже решившись уступить, — не может. Как правильно написал тот же товарищ Бережной, «ей совсем не нужен мир любой ценой, мир на любых условиях».

Ханжество и свинство утверждать, что перевыполнение норм важнее семьи. Конечно, лучше было бы, если бы Варя и жена Эн прекрасно вели хозяйство, холили и нежили мужей. Где-то их широта действительно граничит с безалаберностью. Они вовсе не идеальны. Но есть в характере Вари и женщин, похожих на нее, нечто более важное по настоящему человеческому счету. Варя — надежный друг, она — человек…

Часы, которые спешат на полминуты, никогда не показывают абсолютно правильное время. Часы, которые стоят, показывают правильное время два раза в сутки. Эн явно предпочитает часы, которые стоят…

Я с удовольствием принимаю обвинения в симпатиях к своей героине. И согласен с читателем А. Т. Онипченко из армянского города Октемберяна: «Характер у Вари красивый, настоящий характер».

Эн сделал приписку в конце письма: «Не жду ответа; каков бы он ни был, я останусь при своем мнении». Но, может быть, в конце концов он все-таки переменит мнение. Может, додумается, что позиция его никудышная. А есть и общественное мнение, и действительно дружная семья, и будущее детей. У этих слов чистый смысл. Потрошить их и начинять по-своему — бесперспективное дело.

1962

«ТРЕСТ ИМЕНИ МОПАССАНА»

Управляющий трестом сказал на участковом собрании, что Югоэнергоспецтехмонтаж — это длинно и неблагозвучно. Тем более что теперь есть такое веяние, чтоб давать организациям какие-нибудь красивые названия, соответствующие их профилю. Например, есть электрофирма «Светлана» или химзавод имени композитора Бородина, который, как известно, был химик.

И тогда встал Степан Иваныч Кашлаков — длинный серьезный дядя, прораб металломонтажа — и простуженным своим басом предложил:

— А наш хай будет: трест имени Мопассана, — и с горечью добавил: — Очень соответствует профилю.

Управляющий обиделся. В зале понимающе загоготали и захлопали. В самом деле, на участке все время случались какие-то любовные истории…

Пожилой турбинист дядя Вася Савченко отбил молоденькую жену у начальника цеха Гоголева. Все очень переживали эту историю, но — против правил — одобряли. Потому что дядя Вася был монтажник и рыцарь, а этот Гоголев — молодая тля с инженерским значком (он в опасных случаях брал с прорабов расписки, чтоб самому не отвечать)…

Потом одна девочка, Клава-изолировщица, хотела отравиться из-за несчастной любви к фотографу. Она написала письмо на шесть страниц, чтоб никого не винили и чтоб фотограф все-таки пришел как-нибудь один разик на ее могилку. А потом приняла шесть таблеток пирамидона. Она думала, этого достаточно, а спросить было не у кого.

Ничего страшного от пирамидона не случилось, но письмо на тумбочке нашли. И был большой перепуг. Сначала хотели исключить из комсомола ее, а потом фотографа (но он даже не был знаком со страдалицей). В конце концов объявили выговор члену комитета, ответственному за культмассовую работу, так как при хорошей культурно-массовой работе подобные факты, конечно, были бы невозможны.

Но Степан Кашлаков, внося свое саркастическое предложение насчет Мопассана, намекал совсем на другую историю. В которой, безусловно, был виноват сам… На участке работал один Костя Каретников, сварщик, по прозвищу Крыси-Маус. Это был такой добродушный мышонок — беленький, с красным носиком, действительно не очень красивый. Он не обижался, когда его так называли, потому что монтажники народ заводной, они всех разыгрывают, и если тут начнешь обижаться, то никогда не кончишь, и лучше сразу перейти в бухгалтерию или в плановый отдел.

Работал этот Маус, по молодости лет, по последнему классу, как говорится, «на подхвате». Потому что в высотной бригаде вакансии не часто освобождаются — из высотников не уходят (уносят — это еще случается: работа рисковая, на высоте). Но тут, слава богу, никто не упал, а Мауса все-таки допустили в бригаду. Потому что началась монтажная горячка на главном корпусе.

Пока он там осваивался и зеленел, пролезая по балкам на сорокаметровой высотище, его не трогали. В такое время над человеком смеяться нельзя, а то он из гордости выкинет какую-нибудь штуку, какой-нибудь излишний подвиг — и все. На этот счет монтажники народ умный.

Они его даже нахваливали: «Давай, давай, Крыси! Молодец, ничего парень!»

«Ничего» — это была высокая похвала для понимающего человека. Надо учесть, что о самом космическом полете они сказали: «А ничего слетал Гагарин!» Они вообще не считали свое дело ниже, чем гагаринское. Они считали примерно наравне. Тут тоже высота, а если полетишь, то не в космос, а в противоположную сторону. И без ковровой дорожки, и без поездки в Лондон, Нью-Йорк и Рио-де-Жанейро. Так что Крыси мог гордиться, когда ребята ему сказали: ничего!

Но вот прошло месяца полтора, и стали Крыси-Мауса страшно дразнить. И он по неопытности даже не догадался, что это его праздник. Вроде бы выдача аттестата или диплома: теперь он монтажник как монтажник, чего ради с ним нежничать?

Особенно его доводил Митя Сморгон — мордатый, здоровущий парень в тельняшке. Он каждый день что-нибудь такое придумывал… Вот однажды в прорабке рассказывает:

— Я варю на тридцать пятой отметке кронштейн. Смотрю, этот Крыси-Мыси по балке ползет и кричит: «Мама!»

— Да я не «мама» кричал! — взмолился тот. — Я матюкался! Потому что электроды паршивые.

— Матюкался? Тогда извини, пожалуйста. Тогда ты молодец, истинно християнська душа…

А надо сказать, что монтажники — народ на редкость грубый. И они даже немножко задаются этим. На сей счет есть разные теории. Самую лучшую сочинил Вовка Леонов, в прошлом начинающий писатель, ныне законченный монтажник.

Он приехал сюда позапрошлым летом, чтоб поработать несколько месяцев, собрать, так сказать, материал из гущи жизни. Ребята над ним измывались как только могли из-за этого «материала из гущи». Но Вовка всё стерпел, и ему даже вдруг понравилось, и он тут остался насовсем. Бригада уже давно считает его своим, а он все оправдывается, все что-то доказывает и ведет себя с ненужной лихостью.

Так вот, этот беглый интеллигент утверждает, что ругань на высоте есть производственная необходимость. Не станешь же ты, сидя на подкровельной балке, кричать соседу в другой конец главного корпуса: «Что же ты, коллега, варишь первый стык, который понадобится только к вечеру, между тем как должен бы варить седьмой?!» Нет, тут просто крикнешь: «Мишка, трам-тара-рам…» — и сразу все ясно.

Этой гнилой теории дали достойный отпор, когда присваивали звания ударников коммунистического труда. Но потом оказалось все-таки, что отпор был недостаточный…

Однажды в прорабке после наряда Крыси-Маус воспользовался тем, что вся бригада была в сборе, и сказал речь:

— Хлопцы, я вас очень прошу. Вот эти шесть дней, начиная со вторника, не называйте меня… ну, этим, Маусом, и вообще… не очень. Сделайте человеку одолжение.

— А что случилось? Почему шесть дней, а не восемь? Лично я больше трех не выдержу! — радостно завопил Яшка Кирячок.

— Тут одна знакомая приезжает, — жалобно сказал Крыси-Маус. — Школьный товарищ…

— Ага, — сказали монтажники. И больше ничего не сказали. И загнали обратно в глотки уже готовые остроты и каламбуры. Было ясно, что они учли и приняли к сведению.

Точно во вторник на площадке появилась девчонка — хорошенькая, черненькая, с гордым носиком. Бригада осмотрела ее со своей высоты и одобрила. Утвердила, как говорят руководящие товарищи.

Она приехала на ГРЭС черт те откуда, из запорожского техникума. Считается, что на практику, хотя вряд ли за казенный счет ее послали бы практиковаться так далеко. Она чего-то там копалась на нулевой отметке и время от времени посматривала наверх, на своего прекрасного Крыси.

В первые дни разведка доложила, что ничего особенного у них, кажется, нет. Ходят себе за полметра друг от друга. Действительно — товарищи по школе, разные там воспоминания детства, «тебя с седыми прядками над нашими тетрадками, учительница первая моя», и так далее…

Но на третий день у них состоялся какой-то разговор. И потом они уже весь вечер ходили в обнимку по пустынным недостроенным кварталам, поскольку парка культуры в поселке еще не было.

Тут этот Кры… то есть Костя Каретников, совершенно одурел от излишнего счастья. Он пренебрегал монтажным поясом и не привязывался. Он бегал по балкам, ссыпался по дрожащим монтажным лестничкам через две ступеньки на третью, как Иисус Христос ходил по облакам. Так что Митя Сморгон в конце концов сказал ему на ухо:

— Брось эти штучки! Ты доиграешься: оставишь нас без свадьбы. А мы все мечтаем погулять на твоей свадьбе.

Конечно, глупо давать советы, когда человек в таком состоянии! И Митя плюнул. Тем более что сам он тайно верил в судьбу и считал, что счастливые не падают. Он только предупредил:

— Не будешь привязываться — набью рыло. При ней!

И вот надо же было, что в тот великолепный четвертый день Костя сделал промашку. Он пропустил один важный стык и полетел варить дальше. За такие вещи на монтаже не милуют. Но он еще, на свою беду, напоролся на прораба, на самого Степана Иваныча.

— Шо ж ты, сопляк, делаешь? — заорал тот на весь главный корпус. — Это ж кронштейн, а не мамкина титя.

Работавший неподалеку Сморгон сделал бросок к прорабу:

— Ша, Степан Иваныч, тихо. У него тут девчонка.

Но он и сам ни на что не надеялся: разве Степана Иваныча закроешь, когда он злой.

— Дерьмо, понимаешь, крыса-мыша, и тоже в монтажники лезет, — вопил прораб еще пуще прежнего. — А ну, слазь к черту! Иди домой или куда хочешь. Вон отсюда!

— Девчонка у него тут. Во-от стоит, рот раскрыла, — грустно сказал Митя. — Просил же человек учесть.

— Нет, — взревел прораб, — я еще буду амуры учитывать! Серенады! Тут, понимаешь, Иващенко треклятый нашу арматуру затяг. И еще этот лезет, сопля мышиная…

— Ти-хо! — сказал Митя, да как-то так убедительно, что Степан Иваныч вдруг умолк. Он плюнул себе под ноги и пошел искать треклятого Иващенку…

Еще счастье, что это был конец рабочего дня. Костя кое-как доварил тот несчастный стык и убежал домой задами, через углеподготовку, через сборноукрепительную площадку, на которой навалено разное механическое железо. Девочка поискала-поискала его и ушла…

Бригада по дороге провела совещание.

— Невдобно, — сказал Яша Кирячок.

— Степан должен извиниться. Надо прямо потребовать! — воскликнул интеллигентный Вовка Леонов.

— Как же. Жди. Он извинится, — мрачно пообещал Митя.

— Может, еще сами договорятся — наш и эта девчонка, — примирительно сказал старик Кононов. — Поцелуются три раза, и все…

Вечером, при встрече у пивного киоска, Митя намекнул Кашлакову. Но Степан Иванович слушать его не пожелал, а только заметил, что грех из-за какого-то пацана унижать старого монтажника, который, между прочим, из всех вас, щенков, людей поделал.

Митя думал, что Крыси-Маус на работу не придет. Но он пришел. Только попросил, чтоб его на главный корпус не посылали, а куда-нибудь в другое место. Например, на химводоочистку.

Ему, конечно, сказали: пожалуйста. А Митя еще провел небольшую беседу. Мол, не надо особенно на прораба обижаться. Он всегда такой. Он раз даже заместителя министра шуганул (когда еще было министерство). И он для монтажников как бог, на которого нехорошо зло иметь. И он еще с самого Днепрогэса вкалывает — все на нервной работе. И девчонка тоже может понять…

— Она у тебя в каком техникуме? — спросил Митя. — В строительном? Тем более должна понимать такие вещи. На производстве пригодится. Спасибо скажет. А то их там как в гимназии держат, а потом сразу на стройку, в эту грубую жизнь. Ведь верно? А?

Он все это говорил почти заискивающе. Кто знает Митю — никогда не поверил бы. Но, с другой стороны, может, и поверил бы, если бы знал, по какому это поводу он роняет себя…

Перед обедом девчонка подошла к Мите и спросила, где можно видеть Каретникова Костю.

— Он срочно послан на особый участок, — ответил Митя, который все-таки редко терялся. — Назначен для проведения ответственной спецработы по первому классу люкс.

Никакого такого класса и нет вовсе, — но пусть, такая-сякая, чувствует!

От старика Кононова, который тоже работал на химводоочистке, поступила плохая сводка. Мучается, обедать не ходил, чтоб случайно не встретить эту.

И о ней последняя сводка была плохая. После смены она ушла с какими-то трубачами, трубопроводчиками, нижними людьми, которых высотники всерьез не принимают. Она шла с ними как ни в чем не бывало и смеялась их неинтересным шуткам.

Тут уж стало ясно, что Маусовы дела плохи. Хотя, может, это и к лучшему, что она сразу так себя показала. Если она смогла смеяться подобным образом, когда ее Крыси страдает морально, то, может, это слава богу, что сразу все расстроилось! Не такая подруга нужна монтажнику в его суровой кочевой жизни, полной тревог и высоких стремлений. Теперь ребята ее презирали, эту из запорожского техникума. Но все равно что-то надо было делать. Надо починить то, что нарушили, а там пускай сами разбираются. На это особенно напирал Митя.

— Вот именно! — сказали ребята. — Больше нам делать нечего?

— Хорошо вы рассуждаете! — возмутился Митя. — Правильно рассуждаете. Благородно. Значит, по-вашему, хай гибнет любовь, к чертовой матери?

Поздно вечером Митя разыскал Крыси-Мауса в общежитии. Тот подбирал на баяне песню «Дывлюсь я на небо тай думку гадаю». Печальная песня от его неумелости звучала уже совсем плачевно.

— Брось базикать, — приказал Митя, которому не понравилась эта музыка. — Ты когда именинник?

— Зачем тебе?

— Тебя спрашивают — ты отвечай!

— Девятого января, — уныло усмехнулся Маус. — В Кровавое воскресенье.

— Она помнит, когда у тебя рождение?

Маус только пожал плечами: ну для чего пристают к страдающему человеку с какими-то дурацкими глупостями…

— Так вот. Хлопцы решили, что ты завтра будешь именинник. И мы устроим по этому случаю бал. И позовем эту твою из Запорожья. И все поправим, что там Степан наломал. А твое дело маленькое: будь именинником — и все. У нас в детдоме в сорок девятом были такие же именины. Во прошло!

— Что уж тут поправишь, когда я сопля и дерьмо?

— Будь спок, — сказал Митя. — Поправим. Тут лучшие умы планируют.

На другое утро Вовка Леонов, еще не вполне изживший свои писательские замашки, намалевал плакат:

«Сегодня в 21 ч. вечера в итээровском зале столовой № 3 состоится ужин Металломонтажа по случаю дня рождения лучшего рабочего тов. Каретникова К.»

Но постройком Попов не дал наклеить. Он кричал, что Каретников не является лучшим рабочим. И для чего тогда вообще профсоюз старается, собирает процент выполнения и все другие показатели, подводит итоги соревнования, если каждого можно вдруг, ни с того ни с сего, объявить лучшим? Но партгрупорг — мрачный сварщик Илюхин — сказал, что ничего, можно вешать, это ж для пользы…

Плакат все-таки не повесили. Сами ребята раздумали: это уж перебор какой-то, хватит с него именин.

Митя придумал план, как чествовать Крыси-Мауса, как показать все монтажное величие. Это был прекрасный план. Но с главным звеном было еще неясно. Надо бы, чтоб во главе стола сидел Степан Иваныч и оказывал Крыси-Маусу какое-нибудь уважение. Но Яшу Кирячка, который ходил его приглашать, прораб просто прогнал. Без объяснений, только с указанием адреса.

Потом еще ходил старик Кононов. Этого, естественно, он прогнать не мог. И Степан Иваныч долго смеялся горьким смехом: значит, он обязан еще и явиться на эту комедию, затеянную специально против него. Против него, отдавшего тридцать три года жизни этому паршивому тресту Югоэнергоспецтехмонтаж, выучившего всех этих неблагодарных гадов — монтажников. Ему это даже смешно.

— Ты, Степа, всегда был чересчур гордый, — сказал Кононов. — И это сильно снижало…

Совершенно спятивший Митя придумал еще дарить какой-то подарок.

И у ребят была небольшая дискуссия: надо или не надо? Не за что ему особенно дарить подарки! Что он, лучший рабочий? Или именинник? Выручить человека можно, но без излишеств…

Но с другой стороны, праздник, так хай будет праздник— интриговал Митя. Монтажники не такой дешевый народ, чтобы считаться из-за какого-то там подарка. Скинулись еще по полтиннику и купили в раймаге черную китайскую шкатулку с золотыми драконами: пускай отдаст ей.

Митя пришел приглашать виновницу. Он отыскал ее в общежитии у девочек. Они там сидели втроем на одной кровати и говорили все разом. (Знаете, у девчат бывают такие семинары по обмену опытом.)

Митя вызвал ее в коридор и сообщил, что вот такое приятное событие, что Косте устраивают ужин как лучшему монтажнику и что она тоже приглашена. В числе других.

— Как это приглашена? — спросила она и стрельнула своими прекрасными глазами так, что опытный человек Митя малость смутился.

— Как школьный товарищ, — сказал он. — Как свидетель первых его шагов…

— Ладно, — кивнула она и засмеялась Мите в лицо. — Приду. Как свидетель шагов. Можете ему передать: я приду.

— Он здесь ни при чем, — поспешно возразил Митя. — Почему это вам пришло в голову? Он даже не знает…

Она пришла в столовую, когда все уже собрались. Показала свои тридцать два белых, сказала: «Добрый вечер» — и села. Только не рядом с Маусом, а в противоположном конце стола.

Старик Кононов открыл торжество. И сразу всем стало ясно, что это была грубая ошибка — поручать именно ему говорить столь ответственную речь. Старик развел какую-то канитель: ты, мол, еще молодой, Костя, и не можешь понимать, в чем смысл монтажного сословия…

Между тем надо было поскорей подчеркнуть заслуги Крыси-Мауса и вообще брать быка за рога, потому что именинник сник, а нахальная девчонка просто смеялась.

— Улыбки строишь, — обиделся вдруг на нее Кононов. — Быть монтажниковой женой — это не то же самое, что какой-нибудь другой. Тут тяжело, тут на улыбочках не проедешь…

После этих слов Крыси-Маус, совсем уже некрасивый и несчастный, вскочил со своего места и хорошим шагом пошел к двери.

— Ты куда? Обожди! — пролепетал Митя чуть слышно.

Девчонка не спеша поднялась и тоже пошла к выходу. Ее, конечно, никто не удерживал.

— Богатая была идея, — сказал Яша Кирячок, уныло оглядывая закуски и вина, не чересчур густо заполнявшие стол.

И все стали не спеша уминать колбасу любительскую, и колбасу польскую полукопченую, и сыр голландский, и винегрет. И без особых тостов пить красное вино «Крымське червоне», а также и белое вино «Биле столове».

В самый разгар этих похорон вдруг широко открылась дверь, и в зал, помирая со смеху, ввалился Яшка Кирячок, отлучавшийся к прорабу с последним ультиматумом: либо пусть приходит, либо пусть пеняет на себя. За Яшкой шел-таки сам Степан Иванович. В мрачнейшем расположении духа.

— А где ж именинник и его именинница? — спросил Яшка, неуместно гыкая. — Так я вам могу сказать, где они. Они на старой автостанции. Целуются, гады, аж дым идет! Но вам от меня спасибо, что не все сожрали.

И тут все разом вздохнули, задвигались, зашумели. И кто-то на радостях подарил китайскую шкатулку официантке Дусе за культурное обслуживание. И все веселее налегли на еду и питье. И немедленно забыли этого Крыси-Мауса, будь он неладен. Ей-богу, сколько беспокойства с какой-то соплей мышиной!

А Степан Иваныч весь вечер горько жаловался, что вот такое надругательство ему устроили из-за любовной ерунды. И вообще все тут неблагодарные, и не стоило их учить, трепать зря нервы, и не стоило с самого начала идти на этот проклятый монтаж, где все такие волки и не имеют сочувствия…

…Два месяца спустя Крыси-Мауса взяли в армию на действительную. И он недавно прислал на ГРЭС письмо, что является отличником боевой и политической подготовки и всегда готов ответить двойным ударом на удар поджигателей войны. А та девчонка из Запорожья (может быть, помните?) его ждет и даже один раз приезжала в гости в часть как невеста воина Советской Армии. Зовут ее Виктория.

Конечно, ребята ее помнили. Степан Иваныч, конечно, тоже помнил. И все еще сильно обижался. Судя по этому его «тресту имени Мопассана».

1963

Повести

ПОД ЗЕМЛЕЙ

— Cколько вас, ребята? Сколько вас?.. Сколько, говорю, сколько вас?

Наконец, там, за завалом, поняли. Глухо простучало по трубе шесть ударов. Потом после долгой паузы седьмой.

У песчаного вала, перегородившего штрек, молча стояли шахтеры. Никто не двинулся с места. Только огоньки лампочек согласно качнулись в такт общему вздоху.

Снова удары по трубе. Один… два… три… — все считали вслух — четыре… пять… шесть… Потом долгая-долгая пауза (на этот раз она уже никак не могла быть случайной), и еще один удар — седьмой.

— Шестеро — живые. Один — покойник, — сказал кто-то.

Еще в пять часов утра все было хорошо. Начальник шахты Семен Ильич Драгунский, мучимый стариковской бессонницей, позвонил дежурному. Бодрым голосом хорошо выспавшегося человека тот отрапортовал:

— Все в порядке, ствол работает, участки благоденствуют!.. Спите дальше, ваше превосходительство, — посоветовал он на прощанье.

Семен Ильич улегся снова.

— Ваше превосходительство — вон какой титул! Приятный парень этот Синица. Остроумный.

А через десять минут — леденящий душу пронзительный звонок (о, начальник и по звонку умел отличить чрезвычайное от будничного). В трубке — задыхающийся голос Синицы:

— Завал, Семен Ильич!.. На третьем восточном… Люди попали, Семен Ильич!..

В шахтной конторе, в маленькой комнатке с табличкой: «Коммутатор. Вход воспрещен!», перепуганная Люся-телефонистка снова и снова чужим, деревянным голосом повторяла одни и те же грозные слова. Всем, кому следовало по «аварийной диспозиции», столько лет бесполезно пылившейся на стене, подавала она сейчас сигнал бедствия: горноспасателям, тресту, горкому партии, медицине, чтобы мчалась спасать; прокуратуре, чтобы ехала расследовать и карать; кладовщику, потому что в любую минуту мог потребоваться инструмент.

Квартира кладовщика не отвечала. Но шахтная телефонистка — это не городская телефонная барышня («Алло, алло, соединяю… извините, не отвечает»). Она обязана знать, где кого искать в ответственную минуту.

«Конечно, ночует, старый черт, у Пани», — сообразила она.

Люся подбежала к двери и крикнула уборщице:

— Андреевна, быстренько к Пане Мордасовой. Тащи сюда дядю Васю! Чтобы бегом бежал!

— Ладно, — сказала уборщица. — А я думала, он ее бросил.

Старуха с сожалением посмотрела на недомытый пол, по которому растеклись черные сверкающие лужи, швырнула тряпку в ведро и решительно вытерла руки о передник.

Надо очень любить людей, чтобы согласиться служить уборщицей на шахте. Каторжный труд — ежедневно скоблить и отмывать пол в нарядной, затоптанной угольными сапожищами; оттирать голубые стены, к которым так любят прислоняться усталые ребята в черных спецовках… Тяжко ко всему тому не иметь маленькой привилегии всех уборщиц — покричать на нарушителей чистоты или замахнуться тряпкой на начальство, топающее в калошах по свежевымытому полу.

Тут люди не носят калош. Черная грязь на их вечно мокрых сапогах не грязь, а уголь, ради которого они ходят в преисподнюю.

Словом, Андреевна понимала, что такое шахта. Она безропотно отправилась на другой конец поселка будить загулявшего кладовщика.

В коммутаторную, похрустывая пальцами, вбежал Синица.

— Всех обзвонила? — глядя как бы сквозь Люсю, спросил он и, не дожидаясь ответа, вздохнул — Ах, черная пятница!..

«Пятница»? Это слово бросило в жар. Как же она забыла! Ведь с полуночи уже пятница. И в эту пятницу, в ночную смену, на штрек должен был идти Женька. Они уже неделю были в ссоре, но еще тогда, когда все было хорошо, он говорил Люсе: в четверг, мол, последний денек гуляю, в пятницу, в ночь, запрягаться.

Она умоляюще поглядела на Синицу:

— Иван Петрович… Пожалуйста… Кто там попал? Женька Кашин не попал? Иван Петрович!

— Ах, господи, ничего я не знаю! — рассердился Синица. — Я же еще наверху!

Как не понять! Нет для горняка страшнее пытки, чем сидеть тут, когда в шахте беда.

— А Женька? Вы не помните случайно?

— Ты всех обзвонила?.. Что они не едут? Они уже должны быть здесь.

За окном провыла сирена горноспасательной машины. В нарядной загрохотали уверенные голоса. Синица рванулся из комнаты.

— Девушка, вы что там спите? — вернул Люсю к служебным обязанностям чей-то бас. — Давай, кто есть главный!

Из нарядной ответил уже сам начальник:

— Разговаривать не могу… Ничего не знаю. Там семь человек… Не могу разговаривать…

И бросил трубку.

— Семен Ильич, это из органов звонили? — тихо спросил Синица.

— Да нет, из треста! — И, словно поняв что-то, Драгунский заорал — О них думай, которые за завалом! О скамье подсудимых успеем… Понял?

Огромный, багроволицый, с всклокоченными седыми волосами, казалось, прикоснешься к нему — ударит током!

В нарядную с каждой минутой прибывал народ. Вошел командир горноспасателей со своими дюжими бойцами. Прибежал парень спросить, грузят ли компрессор. Ворвался техник требовать кислородных баллонов.

Черненькая носатая врачиха из рудобольницы явилась в «полном параде» — с орденом Красного Знамени, наверно не случайно приколотым в этот предутренний час. Один за другим вваливались «представители» — инспектор, управляющий трестом, начальник комбината.

На голубой шелковистой кальке — на плане горных работ — большой, иссеченный шрамами палец Драгунского отметил то самое место.

— В третьем восточном и в шестом! — сказал он. — К ним можно пробиться либо с тылу, либо прямо через завал, если он позволит!.. Но он не позволит…

В шахте такая жизнь, что в грозную минуту все люди, вплоть до представителей самых третьестепенных, «обозных» профессий, начинают действовать с быстротой и блеском. Толстуха банщица мгновенно приготовила в инженерских кабинках сразу десять комплектов белья, спецовок, портянок, сапог. Ламповщица встречала начальство уже на пороге своего серого домика, обвешанная тяжелыми гроздьями лампочек.

В ламповой уже знали имена пропавших. Сунув начальнику его легкую, «хозяйскую» лампочку-надзорку, девушка шепнула:

— Павловский, Ларионов, Кротов, Кашин…

Она, по-видимому, считала это большим секретом. Но каким-то необъяснимым чудом уже вся шахта знала. И в нарядной, отданной горноспасателям, и в красном уголке, приспособленном под нарядную, и на лесном складе, и в лавах люди повторяли те имена.

У эстакады, приникая то к одной, то к другой черной спецовке, металась простоволосая заплаканная женщина в шубке.

— Товарищ Алексеев, — сказал Драгунский заместителю, которого обычно звал Петей, — возвращайтесь. Займитесь семьями!

Но, прежде чем повернуть, тот прошел еще несколько шагов к клети…

На штреке Драгунский поотстал. Проклятая гадость! Затылок стиснуло свинцовым обручем; в висках, в руках, в ногах болезненно отдавался каждый удар сердца. Но стоять было еще тяжелее… Заложил руки за спину, наклонил корпус так, чтобы собственная тяжесть влекла его вперед, под уклон, и пошел дальше. Стараясь перекричать оглушительный звон в висках, он уговаривал себя: «Все обойдется. Там, за завалом, прекрасные ребята — там Яша, там Павловский…»

Ему, старому горняку, отлично было известно, сколь слаб человек против подземной стихии, и все-таки он немного успокоился, узнав, что там есть надежные люди (хотя, конечно, лучше бы он сам там был).

— Страшно трогать. Слаб кумпол, — сказал управляющий, когда Драгунский подошел. — Тронешь, и все пойдет к чертовой матери.

Словно бы в ответ зашевелилась, задышала песчаная стена. Что-то хлестнуло людей по ногам, едва не повалив.

— Назад! — крикнул Синица и рванулся вперед.

Драгунский схватил ошалевшего парня за плечо и — откуда сила взялась! — отшвырнул к остальным.

Вслед за песком пошла вода. Споткнувшись на бегу, управляющий зачерпнул полный сапог.

— Я же вам говорил! — воскликнул Синица. — Я же говорил!

А Драгунский перевел дыхание и скучным голосом распорядился послать за сухими портянками.

Поток иссяк так же внезапно, как и появился. Горноспасатели вернулись на исходные позиции.

— Придется в обход, — сказал управляющий. — С тылу бить — трое суток, не меньше. А тут не захлебнемся, так часов за шестьдесят пройдем…

Обстановка была ясная. И ни малейшей радости эта ясность не сулила. Оборвавшийся с кровли песок наглухо запечатал часть третьего и шестого штреков, вызвал встряску во всей местной геологии. Были основания ждать плывуна, новых обрушений, чего угодно…

Лезть под «кумпол» казалось невозможным: копнешь разок — все пойдет гулять — не остановишь! Пробить отбойными молотками кривую выработку в обход завала можно. Но это долго.

Драгунский приказал механику взять троих комбайнеров, самых лучших, и любой ценой — пусть хоть машины летят! — пробиваться с тыла. Но и это долго: семьдесят часов. В лучшем случае. При рекордном темпе.

Не было таких богатств, такой техники, такой уймищи народа, каких пожалел бы послать Мосбасс на спасение семерых. Но плацдарм для наступления был мал невообразимо — там и нескольким людям негде было повернуться! Чтобы питать воздухом отбойные молотки, пришлось разыскивать самые маленькие компрессоры — других не смогли бы втиснуть.

И каждый шаг обещал опасности: а вдруг, пробиваясь в обход, потревожишь дремлющую лавину и она рванется в штрек; а вдруг, заложив шпур, задушишь газом осажденных; или, вытаскивая трубу из скважины, зальешь людей водой.

Как раз на запечатанный участок проходит с поверхности водоотливная скважина. Если вынуть или хотя бы немного приподнять находящуюся в ней трубу, к людям, запертым за завалом, хлынет чистый воздух.

Да… А если не воздух, а вода к ним хлынет?

Главный геолог комбината, знаток из знатоков, мучительно думал. А времени для раздумий не было. Каждая минута могла стать последней. Пусть подадут осажденным воздух, пусть доставят им питание и спирт, пусть, наконец, наладят телефонную связь — главная опасность все равно не исчезнет. Главная опасность-плывун, набирающий силы для нового, последнего рывка, от которого нет спасения.

Единственная надежда — скорость. Скорость, скорость!.. О ней думали в сырой темноте штрека, и в штабе горноспасателей, и в Туле, и в Москве, где предрассветные звонки уже подняли с постелей самых сведущих профессоров и практиков.

— Старшим на комбайн Селезнева. Он лучший Яшин друг. Он зубами грызть будет… — сказал механику Драгунский. — Хотя сейчас ему каждый — лучший друг.

Горноспасатели поднесли к завалу трубу с острой затычкой, похожей на пику. Цепь питания… «Ладога»!

«Ладогой» шахтеры назвали устройство, позволяющее перебрасывать по трубе к осажденным пищу и питье. Название это было дано в честь той, давней «Дороги жизни», проложенной по Ладожскому озеру во время блокады Ленинграда.

Словно игла в масло, вошла в сыроватый песок труба, заткнутая острой пробкой. Потом она пошла уже туже, и по ее тупому концу пришлось долго бить здоровенной лесиной.

Наконец пробили. Вот они уже тут — пакеты, обернутые целлофаном, длинные колбасы, круглые хлебцы, пузатые фляги. Все эти богатства, прицепленные к тросу, пойдут на ту сторону.

— Эге-гей!.. Там… на воле! — дикой радостью звенел в трубе этот крик. — Ого-го!..

Потом — другой голос:

— Товарищи! Как слышите нас?.. Товарищи!

— Слышим, ребята! Как вы там?

— Мы ничего… Мы в порядке… Товарищи, пробивайтесь на шестой. Там Кротов остался… Который с первой-бис… Пробивайтесь на шестой. А мы в порядке.

— Воды много?

— Была. Теперь почти нету… Портянки передайте… И пробивайтесь на шестой. Он там один.

— Учтите, ребята! — крикнул Драгунский. — Мы к вам с трех сторон…

К ним шли с трех сторон. У завала затарахтели пулеметные очереди отбойного молотка. С другого конца штрека двинулся сквозь сплошную угольную стену проходческий комбайн.

А на поверхности люди в брезентовых плащах возились у водоотливной скважины. Они прикидывали, как извлечь из нее трубу, уходящую глубоко под землю. Как раз на блокированный участок. Вытащат из скважины трубу — будет еще одна линия связи, прямо с поверхностью. Три тяжелых автокрана уже мчатся сюда с необычной для таких махин скоростью. Скоро они прибудут и вытащат трубу.

Но по узкой скважине все равно людей не вытянешь… Путь комбайна, идущего с тыла, тоже слишком долог. Остается обходной маневр. Но его нельзя вести сразу в две стороны — развернуться негде. Куда же пробиваться— на шестой штрек к Кротову или на третий восточный, к тем шестерым?

— Все-таки надо к шестерым, — откашлявшись, сказал командир горноспасателей. — Что вы на меня так смотрите?.. Там шестеро — тут один.

— Разве можно по арифметике!.. Эти все же связь имеют. И вшестером они. А он один.

— Если плывун не прорвет, то, конечно, они подождут. А прорвет — будет шесть покойников.

— Верьте мне, — шепотом сказал Драгунский (нельзя, чтобы такой разговор слышали). — Тот же один. И без еды…

— Я против! — громче, чем нужно, сказал Синица. — Я решительно возражаю! Есть выбор: шесть жизней или одна. Подумайте вы, какая ответственность, если погибнут шестеро!..

По положению, во время аварий вся полнота власти на шахте от начальника переходит к главному инженеру, к техническому руководителю.

Обязанности главного исполнял Синица. Но… Драгунский был Драгунский, двадцать лет назад поседевший от шахтных дел.

— В обход к шестому, к Кротову… — сказал он. — Что скажет трест?

— Я не знаю! — сумрачно сказал управляющий.

— К шестому! — вздохнув, сказали комбинатские.

У завала сидела докторша. Странным в этой черной преисподней домашним голосом она говорила в трубу:

— Это хорошие препараты — урострептин и норсульфазол. Очень хорошие препараты.

Рядом с ней пожилой горноспасатель, сидя на корточках, увязывал в пакет продолговатые коробочки с лекарствами.

— Идем на шестой. Решено! — крикнул кто-то над самым его ухом.

«Проклятый слепой случай! — думал Павловский, рассеянно прислушиваясь к доносящемуся из трубы, с воли, голосу дикторши. — Слепой случай! И лучше бы мне быть на шестом… Ведь этот мальчик — я даже не помню, как он выглядит, — ведь он растеряется и захлебнется там, как кутенок!.. А я, дурак, прибежал сюда, будто они без меня бы не обошлись!»

Странное рассуждение: разве зависел от инженера Павловского выбор места заточения? Но, представьте себе, зависел! Волею случая он очутился на стыке третьего с шестым как раз в то мгновение, когда потек песок. Он мог одним прыжком выбраться из опасной зоны, уйти из блокады и бежать к стволу, к свету, к спасению. Но он сам влетел в обреченную выработку.

Честное слово, не потому, что ошалел от ужаса и потерял ориентировку. Нет, тут другое… Тут сработала сила, еще более могущественная, чем инстинкт самосохранения, — профессиональный рефлекс горняка, толкающий туда, где бедуют другие.

Невозможно понять, как Павловский в какое-то мгновение успел сообразить, что люди остаются в глухой части штрека, что сейчас их отрежет и что он сможет быть им полезен… Да ничего этого он и не думал. Но все-таки вот очутился вместе с ними здесь, в осаде.

Когда, задыхаясь, он обернулся туда, где сходились два штрека, пляшущий луч лампочки осветил уже не тоннель, а глухую стену, поднявшуюся к кровле.

И тут же Павловский услышал свист. Дикий, разбойничий свист, секрет которого знают лишь электровозные машинисты, наследники шахтных коногонов.

Свистел Коля Барышников, десять минут назад въехавший в штрек со своим электровозом. От комбайна прибежали трое.

В зыбком свете лампочек Павловский видел, как удивительно менялись их лица — вытягивались, словно худели.

На непослушных, «ватных» ногах подошел Колин помощник Коваленко, прозванный почему-то «Адмиралом». Его широкое, черное от пыли лицо с нежно-розовыми мокрыми губами было искажено; на виске наливалась кровью ссадина.

— Запечатало… В шестом Кротов остался. Я успел, а он нет…

— Какой Кротов?

— Новый хлопец. С первой-бис перешел. Рыжий… — с трудом шевеля языком, проговорил Коваленко.

— Не дрожи, Адмирал, тебе повезло: ты в компании! — сказал Коля. — Жаль, папирос нет… На миру и смерть красна…

— Не валяй дурака! — перебил Павловский. — Ты соображаешь, что случилось?

Коля длинно выругался.

— Дело очень плохое, — сказал Павловский.

— Ну, так давайте рыдать! — истерически выкрикнул Женька Кашин. — Давайте плакать… Или что?

Где-то совсем близко грохнуло, вероятно в шестом. Потом один за другим раздались еще три удара, словно стреляли из миномета.

Все застыли вслушиваясь. Женька стоял с открытым ртом, тяжело дыша, будто после бега.

Превозмогая оцепенение, Павловский скомандовал:

— Разбирать лес! Строить перемычку.

Люди, словно пробуждаясь от тяжелого сна, зашевелились. И все разом — очень трудно отойти друг от друга в такой момент — двинулись назад, к центру своей тюрьмы. Туда, где застыл электровоз с вагонетками.

В голове у Коли почему-то вертелся стишок, кажется, из «Теркина»: «Жить без пищи можно сутки, можно больше, но порой…» «Сколько это „больше“? Можно ли выдержать без пищи трое суток или четверо, а то ведь за сутки не откопают…»

Обидно и глупо умереть с голодухи.

— Яша, не знаешь, сколько выдерживает человек не евши?

— Не знаю. Но вообще не дрейфь. Нам пожрать передадут… По трубе…

— А Кротову? — спросил Коля.

Старшему из осажденных — крепильщику Речкину — пошел шестой десяток. Он был отцом большого семейства и считался самым тихим человеком в своей бедовой бригаде. А Коле Барышникову только на прошлой неделе исполнилось двадцать. И он с важностью говорил: «Все: я уже третий десяток разменял». Яков Ларионов был орел. А Коваленко считался шахтером временным и самым никудышным — таким, что ребята даже имя его узнать не пожелали и звали просто по кличке «Адмирал». Ты, мол, моряк, красивый сам собою — по морям, по волнам, нынче здесь, а завтра там.

О чем они сейчас думали, эти разные люди? Честно говоря — о себе. И еще об одном человеке — о седьмом, о Кротове, которого никто из них не знал как следует… Все, что знали они о его шахте первая-бис, все невольно переваливали на этого Кротова. Выдержит? Не выдержит?

— Вот что — лампочки погасите, — сказал Ларионов. — Сгорят сразу все — будем сидеть в потемках.

Лампам осталось гореть только часов по шести-семи. А если погасить все, кроме одной, и потом зажигать их по очереди, тогда хватит почти на двое суток. Но какая же это печальная работа — лампы гасить! Огонек вдруг кажется как сама жизнь. Задуешь его — вот будто жизнь чью-то гасишь…

…Перемычку стали складывать из стоек. Много их валялось по обочинам штрека. Вздрагивая от прикосновения к холодному металлу, шахтеры снимали с вагонеток лесины. И в кромешной тьме, ориентируясь на зычный голос Женьки Кашина, таскали их к перемычке.

Там орудовали Женька, Ларионов и Павловский.

— Соломки бы — зазоры заткнуть! — вздохнул инженер. — А то вон какие щели — прорвется.

— Знал бы, соломки бы подстелил! — сказал Женька. — Ничего, откопают…

И Павловскому вдруг подумалось, что это у Женьки все-таки не хвастовство. И не легкомыслие щенячье. Это что-то совсем другое, какая-то уверенность в своем бессмертии или что-нибудь в этом роде…

А у самого Павловского такой веры не было. Он старый горняк — он достаточно ясно, до мельчайших подробностей, представляет себе, что с ними будет, когда пойдет плывун (а он пойдет, судя по всему). Павловский мысленно простился со смешной и милой сестрой Лилей — старой девушкой. Когда это произойдет, она переберется в Харьков к младшему брату, полковнику, и будет каждый апрель приезжать сюда и носить подснежники на его могилу, как носит сейчас на мамину.

Разделавшись таким образом с перспективами личными, он занялся общими делами. Потому что в смерть этих разных живых людей он уже поверить не мог.

— Тут что-то надо делать… — бормотал он под нос. — Как думаешь, Адмирал, который теперь час?

Коваленко сидел покачиваясь, обняв голову руками.

Он диковато взглянул на инженера.

— Наверно, уже семь?

— Не имеет значения.

— Представляешь, как они там с ума сходят, на воле! — сказал Павловский.

— Все равно не имеет значения.

— А что имеет значение?

— Ничего… — И вдруг, схватив инженера за плечо, страстно зашептал: — Как попали, товарищ Павловский! Как попали! Я еще не жил.

— Вставай! — сказал Павловский и швырнул недорубленный чурбак. — А вдруг мы живы останемся?.. — И каким-то фальцетом закричал: — Вставай сейчас же! Бери топор! Иди к Коле…

Коваленко не шелохнулся…

Павловский зажмурился и с размаху ударил его по уху:

— Встать! Встать, я говорю!

Коваленко поднялся, как во сне, и взял топор.

— Теперь иди… Коля, прими этого!

Ребята сооружали баррикаду, пригоняли лесину к лесине. Но перемычка получалась жалкая.

— Для успокоения совести, — сказал Коля.

Из тьмы вынырнул Яков Ларионов. Движения его были странны.

— Ура, хлопцы! Ура! Чего ж вы не кричите?

Через минуту все поняли: труба! Резиновая труба! Можно заткнуть щели в перемычке!

Нельзя представить себе подарок, который бы на воле так порадовал! Резиновый рукав, разрезанный на полосы, — это почти спасение…

«Вероятней на десять процентов, — усмехаясь собственной объективности, подумал Павловский. — Даже на двадцать…»

Конечно, на поверхности он переживал бы такое дело совсем иначе, наверное, от тревоги на стену бы лез…

«Как же они там переживают… Семену Ильичу с его гипертонией только этого не хватало…»

Алексеева окружили женщины. Они ничего не спрашивали — только смотрели на него. И это было невыносимо тяжело, словно он мог бы что-то сделать, да не сделал.

Опять то же ощущение: тысяча людей, а может быть, и десять тысяч с радостью кинулись бы вместе с ним вниз, к плывуну, к черту в зубы, только бы что-то сделать. Но на подступах к третьему штреку едва хватало места для десятерых. Они, те десять горноспасателей, были за всех — и за него, и за них вот, за этих женщин…

Кто-нибудь выезжал из шахты, и на всем пути, от клети до штаба, в него впивались сотни глаз, умолявших, требовавших, спрашивающих: что там, какие оттуда известия?

В контору вбежал старик в измазанной глиной спецовке, с бессмысленно горевшей на свету лампочкой. Его маленькое морщинистое лицо, покрытое седой щетиной, было сведено судорогой, словно старик собирался заплакать.

— Как же это?! — крикнул он, люто глядя на Алексеева. — Кольку моего… А меня, гады, в шахту не пускают. Стволовой не пускает, а я с первой-бис.

— Нельзя, отец, — сказал Алексеев. — Успокойся!

— Там свои руки нужны!.. Пусти!

— Там все руки свои… Садись, отец! Сейчас связь будет. Им по трубе телефон передали — шахтофон… Вот женщины будут говорить. И ты поговоришь.

Женщины разом загомонили. Жена Ларионова Галя поспешно достала зеркальце, утерла слезы и улыбнулась.

И десятки рук потянулись за зеркальцем. Как будто мужья смогут увидеть!

Как опишешь разговоры! Шахтофон, похожий на большой наушник, удивительно чуткий прибор: дыхание, кашель, шепот, каждое слово доносил он. Будто не жизнь и смерть, не страшные метры завала разделяли близких, а трепещущая папиросная бумага.

Близко-близко! Далеко-далеко!

А слова говорились обыкновенные: «Ну, как чувствуешь себя?», «Володя, может, что передать?», «Ноги не мерзнут?».

Женщины держались… И мужчины говорили, как полагается: «Еды довольно, портяночки сменили, и теперь жизнь совсем хорошая; получили горячий чай — понемногу выпили, а потом фляжки под спецовку — сердце погреть… Главная просьба — чтоб шли домой и не волновались зря».

Все родные переговорили, и тут подошла Люся и взяла Алексеева за рукав:

— Можно мне? Пожалуйста!

— Только семьи, — сказал Алексеев.

— Я не от себя, — сказала Люся-телефонистка. — Я… от комитета комсомола. Женька! — задыхаясь, крикнула она в трубку. — Женька! Женька!.. Женька, это я!

Снизу донесся его голос, такой же странный и трепещущий. Может, это шахтофон действует, меняет что-то, но никогда еще у Женьки не было такого голоса.

— Люся, Люся! Люся, ты не думай…

Прибыли автокраны. Трубу в скважине приподняли. Но оказалось, что ее конец изогнут и сплющен. По такой кривой дороге ничего не передашь. Операция провалилась.

Но, может быть, все-таки есть выход?

Из штрека по «Ладоге» осажденным послали электроды, снасть и синие очки. Спросили: сможет ли кто разрезать трубу?

Взялся Ларионов.

— Но я не умею, — сказал он.

По шахтофону механик руководил, а Яков старательно все исполнял…

— ФЗО! — засмеялся вдруг Коваленко.

— Ишь ты, Адмирал повеселел!.. — перемигнулись ребята.

Когда сплющенный кончик трубы отвалился, Ларионов сдернул синие очки и, по-рыбьи заглотнув воздух, воскликнул:

— Небо!

Все бросились к скважине, чтобы взглянуть на круглое бледно-голубое пятнышко. Вот оно, небо. И хоть им еще до земли как до неба, они все-таки видят его…

— Слышь, Женька, а я и не знал, что у тебя там с Люсей… — глядя в небо, сказал Барышников.

— Невеста!.. Разве я не говорил?

Ничего похожего Женька не говорил и даже не думал. Он и слова такого — невеста, — кажется, не употреблял ни разу в жизни (разве что в школе в дразнилках: «Жених и невеста — тили-тили тесто!»)… Если уж говорить откровенно, то и недавняя ссора у них с Люсей произошла потому, что он хотел так просто, а она на все смотрит серьезно.

Но тут ему страшно захотелось иметь невесту.

Если бы существовал прибор, определяющий людское напряжение, теперь его стрелка дрожала бы на самой красной черте, на пределе.

Все, что только можно было придумать, — придумали, все, что можно было делать, — делалось. Счастье горноспасателям и тем троим, что у комбайна. Им было лучше всех. Они физически ощущали, что действуют: с каждым ударом отбойного молотка, с каждой глыбой отвалившейся породы они пробивались к цели.

Остальные просто ждали. Кому случалось вот так просто ждать, тот знает, что это за казнь…

Драгунский тяжело опустился на чурбак и прижался разгоряченной спиной к холодному цементу стены. Развинтил серый патрончик с валидолом и сунул под язык обжигающую холодом таблетку.

Вот жизнь: только вчера в это самое время он играл в шахматы. И Гриша, старый друг, поймал его в ловушку, ну совершенно детскую, для начинающих. И он хватался за сердце и кричал, что больше никогда в жизни… А потом они пили чай, и он торговался с Розой, чтобы она налила покрепче. А Роза сердилась и кричала, что ему вредно. Ах, Роза, все на свете вредно с точки зрения медицины! Жить вредно, как говорил чудный писатель Юрий Олеша.

Сейчас Драгунскому казалось диким, что где-то, через десять домов отсюда, — все та же его комната с розовой скатертью и блистающей полированными боками радиолой «Балтика», и старинные часы «Павел Буре» все тикают… Вот так на фронте было дико подумать, что где-то люди ложатся спать на белые простыни или звонят по телефону-автомату.

Все сегодня было другое, и не могло уже быть тем же.

Но главное — слава богу, слава богу, что он вчера не уехал. Этот заводной пятидесятилетний мальчишка Гриша Вольперт тащил его с собой в Ясную Поляну. И он почти согласился, потому что действительно — дичь собачья: восемьдесят пять километров до Ясной, а он там полтора года не был. Драгунский уже собрался звонить управляющему: на два денька Синица останется заместителем…

И — как чувствовало сердце — не уехал. И все случилось при нем!

Ах, черт, вообще нельзя оставлять Синицу! Ведь он, Драгунский, уйдет, наверное, уже скоро — и они назначат Синицу. И невозможно будет втолковать комбинату, что нельзя назначать Синицу.

Басовитый Варапонов, конечно, спросит: «Почему нельзя? Имеешь конкретный компромат?» И как объяснишь ему, этому пню, что не такие глаза были у Синицы в решающую минуту, что не о том он беспокоился в ту минуту, о чем положено человеку? Вот если б Синица родился в Лондоне — вот это был бы компромат…

Слава богу, что он, Драгунский, не уехал… Но что особенного смог он сделать для тех семерых — для Яши, для Павловского, для остальных? Разве без него не были бы запущены все колеса? А теперь тем более: колеса крутятся на предельной, и ни он, ни Варапонов, ни покойный академик Скочинский — никто бы не мог заставить их крутиться быстрее. Так что есть Драгунский, нет Драгунского…

Но все это не имело ни малейшего значения, только бы ребят вытащить, только бы обошлось.

…Да, но без него, может быть, не решились бы идти к Кротову, а не к шестерым. Наверно бы, не решились!

Еще слава ли богу, что он настоял? А если плывун пойдет раньше… И всех… Шестерых…

Несколько тяжелых шагов, будто в свинцовых водолазных ботинках, и вот уже легче, и вот уже можно идти быстро…

У двери нарядной стояла Роза. Прямая и строгая, как часовой. Уже совсем седая. Вот сейчас она скажет: «Сеня, я тебя умоляю, профессор Кирзнер запретил тебе волноваться». А еще она скажет: «Почему Иван Петрович шел спокойно, а ты носишься — самый молодой, самый здоровый?» А потом она даст ему яблоко и велит съесть его сейчас же, при ней.

— Такой ужас, Сеня, у нее двое близнецов, — сказала Роза и всхлипнула. — Пойди утешь ее. Скажи что-нибудь… Ты же умеешь…

С той минуты, как женщине в меховой шубке Алексеев, пряча глаза, сказал: «А с вашим мужем пока связи нет», она словно окаменела. Уже пятый час сидела она на диване, не снимая жаркую шубку, не вытирая слезы, не убирая со лба растрепанные волосы.

Уборщица Андреевна приносила ей из столовой бутерброды и чай — не притронулась. Спросила, с кем дети, — та пожала плечами.

— Все одно не спать, — сказала Андреевна. — Я пойду за ейными ребятами посмотрю. Не в себе женщина.

Вечером в контору пришел Драгунский в мокрой спецовке, стянутой проволокой на необъятном животе, со слипшимся от пота седым чубом, торчавшим из-под каски.

— Потерпи! — сказал он, поглаживая черной рукой ее безжизненную руку. — Мы к нему первому пробиваемся. Еще немножко потерпи. Он живой. И здоровый!

Ни Драгунский, ни кто-либо другой на свете не знал, жив ли Кротов.

А Кротов был жив.

Кинувшись догонять Коваленко, он попал под песчаный град и, отступив, понял, что остался один. Глядя на внезапно выросшую перед ним стену, он закричал от отчаяния. А потом вдруг голос пропал.

Он просидел без движения очень долго. Заныли ноги в мокрых портянках. Нос заложило.

Тяжело, будто во сне, Кротов думал о близнецах: как там они без него будут! — наверно, и не вспомнят подросши. Думал о Лене: как ей, бедняге, досталось с ними — то маялись без квартиры по общежитиям, то малыши болели, то ссорились, а теперь только начали жить как надо — и вот все…

А он-то сам… Разве время ему погибать — двадцати четырех лет? Ничего он толком не успел сделать ни себе, ни всем. Пойдет плывун — и словно бы никогда не было на свете такого человека, Кротова Петра.

Эта мысль потрясла Кротова.

Ему вдруг пришло в голову, что откопавшие шестой штрек не смогут узнать, что было в последние минуты… И почему-то ему стало важно, чтоб они это узнали…

Его сразу подняло на ноги и двинуло неведомо зачем в глубь штрека.

Если бы у него был мел, он бы, наверное, сделал надпись, как в книжках: «Погибаю, но не сдаюсь!» Или «Прощайте, товарищи!»

Но мела нет, а углем на угле не напишешь… Да и что писать? Надо что-то сделать.

Под ногу подвернулась толстая лесина.

«Перемычка!» — мелькнуло в мозгу.

Конечно, перемычка! Он построит ее. Он один ее построит! И леса хватит — вон лежат стойки… И еще из рам повыбить можно!

Торопливо, чтоб успеть, чтоб наверстать упущенное, Кротов выбивал из крепежных рам лесины. Потом, плача от напряжения, подтаскивал их к завалу.

Это была тяжелейшая, немыслимая работа, но он не замечал ее тяжести. Это была разрядка после долгих часов отчаяния. Это была надежда.

Удивительная работа у горноспасателей! В несколько отчаянных минут — в воде, или в дыму подземного пожара, или, как сейчас, у завала — они должны оправдать свою должность, оправдать свое существование, выложить все, что копилось годами. Ради этих минут или часов была вся прежняя жизнь.

Целый месяц, или два, или полгода горноспасатель может не быть в «настоящем деле». Человек железного здоровья, шахтер наивысшего класса! Его оторвали от живой работы и заставляют заниматься чуть ли не цирковой гимнастикой, пыхтя, бегать в тяжелом респираторе, потеть за ученической партой, вызубривать горные планы шахт. Зачем?

А потом — «дело»… Ночью заливается тревожный звонок. И, пружиной вскочив, горноспасатель удивительными, заученными по секундам движениями одевается. Все рассчитано: свесив ноги с кровати, он должен попасть в сапоги; гимнастерка натягивается уже на ходу; ремень лежит в фуражке, фуражка — на тумбочке у дверей. От дома до гаража — тридцать шесть шагов (горноспасателям положено жить при отряде)… И вот уже взвыли сирены тяжелых машин.

Навстречу опасности, туда, откуда в ужасе бегут другие, именно туда летит горноспасатель. Будет все как следует — эти минуты окупят год…

Горноспасатели пробивались к вентиляционному. Чем дальше уходили они от штрека, от компрессоров, питавших отбойные молотки, тем труднее было работать.

— Воздух! — орали они, перекрывая неровный стук дрожащих, рвущихся из рук молотков. — Воздух!..

— Будет воздух! Новый компрессор идет, — заверил Синица командира горноспасателей Ивана Акимыча Гаврилюка.

Только что он выяснил, что начальство никого не винит и считает завал несчастной случайностью, которую нельзя было предотвратить. Настроение его заметно улучшилось. Ему хотелось разговаривать, рассказывать, общаться…

— Я удивляюсь, Иван Акимыч… — заметил он, — как вы согласились идти к шестому? Вы же сами правильно доказали — нельзя идти, нельзя рисковать шестью жизнями ради одной. И вот на тебе, сдались, людей не пожалели!

— Занимайтесь своим делом! — невежливо буркнул усатый Иван Акимыч и, прихрамывая, отошел.

Ни к чему сейчас Гаврилюку вспоминать утренние разговоры…

Говоришь, людей жалеть надо? Правильно! Спасибо!

Гаврилюк машинально погладил рубец на виске — давнюю отметку, как говорится, «на добрую долгую память»…

…Это в тридцать седьмом году заработано. Молоденький Гаврилюк был тогда механиком на «Смолянке», в Донбассе.

Однажды сидел он себе в лаве, осматривал конвейер. Вдруг грохот адский. От забоя, крича, воя, размахивая лампочками, побежали люди. Страх в мгновение ока подхватил механика с места и покатил кубарем вниз. Лишь где-то у самых люков, у выхода на штрек, к спасению, догнал отчаянный вопль:

— Помоги-и-и!

И Гаврилюк почему-то остановился. И потом даже двинулся назад. Тело сразу отяжелело, как свинцом налилось, не хотело повиноваться…

А наверху снова грохнуло. И рядом затрещали стойки.

— Помоги-и-и! — кричал кто-то во тьме совсем близко.

Гаврилюк побежал… Позади него с кровли обрушилась плита и раскололась на тысячу острых осколков, ударивших по рукам, по щекам, по каске. Но он бежал. Вверх!

У засыпанной породой врубовки лежал человек. Гафиулин, старик татарин.

— Вставай — крикнул Гаврилюк. — Я помогу. Вставай!

Нога старика не поддавалась. Гаврилюк, напрягшись, подхватил его под руки и дернул:

Дикий, нечеловеческий крик. Все! Схвачено намертво! Пропал дед!

Деревянные стойки уже не трещали, а стонали, пели в последнем, безнадежном усилии…

— Руби! — крикнул мастер. — Руби ногу!

Еще секунда — и все рухнет…

Гаврилюк отшвырнул лампу, схватил валявшийся рядом топор и, зажмурившись, рубанул. Но, сдержанный жалостью, удар был слишком слаб.

— Руби, руби!

Он снова размахнулся и обрушил топор на живое… Мгновение спустя он уже волочил тяжелое, безжизненное тело мастера вниз, к штреку.

А позади, в том месте, где они только что были, с пушечным грохотом обвалилась порода.

Добравшись до штрека, Гаврилюк вместе со своей ношей рухнул на рельсы. Их подхватили на руки и бегом понесли к стволу…

Когда Гаврилюк пришел в себя, ему сказали, что мастер в лазарете. Заражения крови нет. Без ноги, однако жить будет. Спасен! И, между прочим, у него двое детей…

Но тем временем в больницу пригласили следователя и составили акт, что нога у потерпевшего не придавлена, а отрублена «острым орудием, предположительно топором»… И дело пошло в суд.

— Я сам пойду! Я им скажу! — кипятился татарин, узнав о суде. — Орден надо… а не судить.

— Лежи пока! — посоветовал врач. — Может, разберутся.

И разобрались…

— Мы не будем его судить! — сказал судья. — Он проявил активную жалость к человеку…

Вот так это было, уважаемый товарищ Синица! Можете ли вы понимать, что это такое — активная жалость к человеку?

На третьем штреке, в «темнице шестерых», как назвал его Женька Кашин, настроение было грустное.

Нехотя жуя колбасу, прихлебывая остывший чай из фляжек, они говорили о прелестях земной жизни и о том, как будут жить дальше, если приведется… Это последнее «если» добавлялось просто так, чтоб не сглазить… Притерпевшись к своему осадному положению, ребята почти совсем перестали думать об опасности. Отходчив народ… Только старик Речкин, сменившись со своего «наблюдательного поста», вздыхал:

— Ох, хлопцы, еще вспомните вы свою маму…

И Павловский почему-то попросил по шахтофону, чтобы спустили шесть баллонов с кислородом.

— Воздуха не хватает? — испугались наверху.

— Пока хватает. Но мало ли что…

Это наверху понимали! И Гаврилюк сообщил, что скоро будет пробита еще одна труба.

— Зачем?

— Для сброса воды.

— Ничего… У нас мало воды.

— Сейчас мало… А потом станет много…

Это был печальный разговор. Николай пересел к Речкину, старательно перематывавшему портянки и между делом пояснявшему Женьке и Адмиралу, какая была когда-то разница между казаками и простой пехотой…

— Ну ее, пехоту!.. — грустно сказал Коля. — Давай я вам лучше расскажу… Была у меня одна любовь, когда мы стояли в городе Краснодаре…

— Ой, противно, ой, нудно сидеть и ждать: откопают, не откопают! Мысли в голову лезут, — сказал Речкин.

— Возьми колбаски, — посоветовал Женька.

— К свиньям колбасу. Надо работать! Топоры есть, руки при нас. Вон люди рубают же! — вдруг взвился Коваленко.

— То глупость, — сказал Коля. — Надо беречь силы. Пойди, Адмирал, скажи, чтоб перестали. Там Яша и Павловский.

Павловскому и Ларионову грустные мысли на ум не приходили. Сумасшедшая потребность деятельности вложила в их руки топоры. Они отчаянно рубили угольный пласт и продвинулись вперед дай бог на двадцать сантиметров.

С точки зрения здравого смысла это действительно была глупая работа. Но не такая уж она была глупая. Она утоляла жгучее желание драться — хоть топором, хоть руками, как-то драться!

И рядом зазвенел об уголь еще один топор, третий…

— Давай сюда, братик!

За его короткую жизнь знакомые по-всякому называли Алексея Коваленко: «Сундуком» и «Токарем по хлебу», а здесь еще и «Адмиралом» (он действительно служил на флоте, то есть в береговой артиллерии). Но вот так, как сейчас назвал его Ларионов, — конечно, из-за темноты, наверно, не узнавши, — еще никто никогда не звал его «Братик!».

— Это я! — поспешно откликнулся Адмирал, чтоб люди зря не ошибались. — Коваленко!

— A-а, Адмирал… Давай, братик!

Начальник участка Павловский знал каждого из подчиненных. Во всяком случае, так ему казалось. Любому он мог бы дать характеристику, не задумываясь: тот — отличный солист, но для компанейского дела не годится; другой — исполнителен, но звезд с неба не хватает; третий всем хорош, да характер тяжелый. За всеми, кроме, пожалуй, Адмирала и еще бедняги Кротова, инженер знал какие-то достоинства, какие-то недостатки, но сумма каждый раз получалась, так сказать, с плюсом.

О Кротове, целиком занимавшем сейчас его мысли, он не знал просто ничего. Пришел на той неделе рыжий молодой человек с бумажкой от Драгунского: мол, крепильщик, переведен с первой-бис по семейным обстоятельствам (квартиры не было, двое детей, а тут у жены дом). Так оно и неизвестно, что за человек Кротов.

Что же касается Коваленко, то за ним Павловский при всем своем добродушии не заметил никаких достоинств. Адмирал провел на шахте почти полгода. Вполне достаточно, чтобы узнать и оценить человека. Тем более в шахте, где все у всех на виду, где иной день месяца стоит. И вот его узнали, оценили и решили: не соответствует, надо гнать.

На шахте свой закон. Каждый человек тут, хочет не хочет, должен сдать какой-то экзамен, доказать, как говорится, свою соответственность. Ни один высокий начальник, ни один третьеклассный подсобник без этого не пройдет. Не пройдет — и все: новый человек может стать своим на шахте. А может и не стать. И решает это не процент выполнения или там добыча, а что-то другое. Человек без середки, не компанейский, не артельный, не может быть шахтером, он «коечник» — и все…

Коваленко знал, что он «коечник». Уволенный в запас офицер, он не пожелал устраиваться «в гражданке» на шестьдесят или восемьдесят целковых. Потому и пошел на шахту.

Служил он месяц, служил и три и пять. Нормы выполнял, так что придраться по-настоящему было не к чему…

Но в конце концов он решил уходить. Черт с ними, с деньгами, когда на тебя тут волком глядят. Совсем собрался уйти — и так попал, так попал! Теперь уже не уйдешь, а унесут тебя, если найдут хоть косточки…

Почему же он вдруг стал думать о вещах, не имеющих для него, Адмирала, никакого практического значения? О том, например, как к нему относится Женька… Заметил ли Павловский его работу у перемычки?.. Симпатизирует ему Яша Ларионов или это просто показалось? И в какой момент он стал все это думать! Перед смертью! Просто как в бога вдруг поверил…

Коваленко и Ларионов. Точных два полюса! Недаром у Драгунского отлегло от сердца, когда он узнал, что среди застрявших находится Яша. Тридцатисемилетний красавец с лицом мальчишки и совершенно седым чубом, он был на шахте артистом и рыцарем. Переменив десяток подземных профессий и даже побывав в малых начальниках (не удержался по независимости характера), он сделался комбайнером. И преуспел в этой профессии.

Все знали, что у него тяжелый характер, и все его почему-то любили, в крайнем случае уважали… И «коечники» в общем тоже уважали. Хотя опасались знаменитой Яшиной улыбочки…

Улыбка у Ларионова была выдающаяся. То простецкая, когда смотрел он на какого-нибудь симпатичного фабзайца; то дьявольская — при разговорах с начальством; то дипломатическая, когда нужно было сказать «коечнику»: «Голубчик, а вкусно тебе есть мой хлеб?»

Драгунский как-то грозился издать фотоальбом «Сто Яшиных улыбок» — незаменимое пособие для театральных вузов и актерского самообразования.

И вот сейчас во тьме заваленного штрека улыбнулся Ларионов Коваленко. Наилучшим образом. Но Адмирал, конечно, не мог этого увидеть. Чудно как-то было у Адмирала на душе — хоть вались все вокруг, хоть плыви сто плывунов…

— Давай, Яша! — кричал он, самозабвенно грохая топором по угольной стене. — Бей, Яша! Так его!

Вода! Тридцать часов напряженно ждали и уже как-то перестали ждать, и вдруг пошла…

От завала с тихим шелестом ползла вода. Вот она заплескалась, ударившись о какое-то препятствие. Тьма, тишина и этот еле слышный плеск… Еще несколько минут, и, выдавив перемычку, лениво, медленно, как густой мед, повалит сюда мокрый песок, плывун…

— Поднять насос! — скомандовал (пожалуй, даже просто сказал) Павловский. — А то подтопит…

Голос у него был тихий, будничный, совсем не вязавшийся с грозной минутой. Зачем кричать, наверху же все слышат. Что подумают наверху?

Вшестером подняли на чурбаках тяжеленный насос. «Раз-два, взяла-а!» И Коваленко вдруг запел. Запел, представьте себе!

— Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает… — в отчаянном восторге орал Коваленко. Он ничего не боялся.

— Что за дурость! Заткнись! — крикнул Павловский. — Давай на высокое место… — И тихо добавил: — Еще могут успеть…

Последние очереди отбойных молотков… И вот горноспасатели ввалились в шестой штрек.

— Кро-о-о-тов!.. Кро-о-о-тов!..

Лучи лампочек судорожно ощупывали стены.

Расшвыривая сапогами воду, горноспасатели побежали вперед. У перемычки остановились на миг: один построил?!

— Кро-о-о-тов! Кро-о-о-тов!..

Он шел навстречу, с трудом переставляя ноги. В одной его руке был топор, в другой — погасшая лампа. Швырнув их наземь, он протянул руки вперед и упал…

На штреке было сооружено ложе из трех ватников. И докторша, приказав убрать лампочки, принялась приводить Кротова в чувство.

— Лена знает? — Это были его первые слова.

— Знает, знает…

— Пей чаек. И молчи…

— Ослабел, — сказал Кротов. — Ноги промочил… Еще позавчера… А в третьем? В третьем был кто-нибудь?

— В третьем плохо, — сказал горноспасатель.

А другой зашипел:

— Ти-ха! Не к чему ему знать…

Кротову завязали глаза, чтобы дневной свет не ослепил его.

— Пошли к стволу. Можешь сам идти?

У комбайна, пробивавшегося к осажденным с тыла, сломался правый домкрат. Здоровенная махина осела, глубоко врезавшись в почву гусеницами. Замерли тяжелые цепи с кривыми хищными зубками. Наступила тишина. Дикая после двухдневного грохота тишина.

И комбайнер Селезнев, огромный, нескладный мужчина в черном ватнике и каске без козырька, стукнул кулаком по стальному корпусу и заплакал.

— Все! Пропал Яшка!.. — повторял он, громко всхлипывая и утирая нос. — Все!

Мальчишка, помощник Селезнева, зажав в углу инженера, просил взрывчатки. Рвануть к дьяволу те несколько метров, что осталось, — всего же несколько метров! — и освободить ребят!

— Нельзя рвать! — повторял инженер. — Нельзя, ребята, рвать! Может газ на них пойти. Что делать будем, если газ пойдет?

— Зачем же тебя, гад, в институте учили?

— Может, с другой стороны дороются, — сказал инженер. — Ваша совесть чистая. Вы за сутки тридцать шесть метров прошли. Столько никто не проходил. Это мировой рекорд…

Последнее слово сильно оскорбило комбайнера.

— Пошел ты со своим рекордом… — сказал он. — Так, так-перетак… Пропал Яша!

Он плакал и ругался полным шахтерским загибом…

Толпа у нарядной почувствовала какую-то грозную перемену. После того как вывели Кротова, кричавшего: «Лена! Лена!..» — всех жен позвали к стволу. Но потом вдруг велели им вернуться обратно в контору.

Теперь люди, выходившие из нарядной, удалялись какой-то особенной деловой походкой, ни на кого не глядя.

«Плывун пошел… — пронеслось в толпе. — Конец!..»

Прошло двадцать минут, а может, и сорок — кому как показалось… Из конторы выбежал задыхающийся Синица:

— Скажите кто-нибудь, чтобы цветы были… — он поискал подходящего слова, — нашим героям. Всех спасли!

Во двор, нетерпеливо гудя, въехала желтая машина «Скорой помощи». Толпа притихла.

Но люди с носилками побежали почему-то не к стволу, а к конторе… И вскоре, открыв вторую половинку дверей, они вынесли на прогибавшихся носилках большого, очень бледного человека. Это был Драгунский.

— Похоже, инфаркт, — сказал кто-то.

— Всех? — еле шевеля серыми губами, спросил начальник.

— Всех, Семен Ильич! — морщась от сострадания, кивнул Алексеев.

— Давайте везите, чего портить свадьбу! — сказал Драгунский. — Счастливо!

Увидев огромный шахтный двор, запруженный народом, увидев солнышко на небе, слезы на щеках жены, цветы, только что вырванные с корнем из горшков, Ларионов улыбнулся лучшей из ста своих знаменитых улыбок и подмигнул Коваленко: живем!

А потом он сказал жене:

— Смотри, Галя, не зря мы за завалом сидели. Вот с человеком познакомились.

1960

ОНА И ОН

Из семейной хроники

Вадиму Сидуру

ВСТУПЛЕНИЕ

Я не был в этих местах лет десять. И вот случилось попасть туда снова. Другие поехали на Енисей, на Ангару, в город Рудный, в Кукисвумчорр или какой-нибудь Экиебастуз. Туда, туда, где, как пишут восторженные души, «романтика прописана постоянно». А я сел на Курском вокзале в веселый курортный поезд, в котором пили, пели, смеялись и делали детям «козу» беспечные отпускники. И проводник посмотрел на меня как на арапа и ловкача, когда я перед последней станцией попросил вернуть мой билет для отчета.

— Не пыльная у вас командировочка, — сказал он с наивозможнейшим презрением.

И я, хотя был обязан давать отчет не ему, а издательской бухгалтерии, как-то так виновато пролепетал, что у меня со здоровьем худо, и на север мне нельзя, и на запад тоже не очень…

Ощущение неясной вины не прошло и позже, когда я устроился в кузове полуторки и покатил в сторону, противоположную морю, золотым пляжам и пестрым обольстительным курортным городам. Я ехал в такую местность, где, по словам районных деятелей, любивших прихвастнуть, ежегодно выпадало в полтора раза меньше осадков, чем в пустыне Сахаре.

Но теперь, по всей видимости, с водой как-то обошлось, потому что ландшафт совершенно переменился и на месте рыжих, вытоптанных солнцем холмов зеленели веселые виноградники, казавшиеся со стороны шоссе густыми и кудрявыми. Я не очень точно помнил, что здесь где, и ждал, что вот-вот наконец начнется рыжее уныние. Но так и не дождался.

В райисполкоме я встретил старого знакомого, товарища Горобца. Он и десять лет назад там работал. Только тогда он, по собственным его словам, был «за старшего подметайлу», а теперь сделался председателем. Притом передовым и знаменитым.

Товарищ Горобец накидал мне множество цифр. Цифры были огромные, и шпарил он по памяти, не заглядывал ни в какие сводки и справки. Каждую новую фразу товарищ Горобец начинал со слов: «Вы не можете себе представить». Хотя именно я-то и мог себе представить, как тут все было.

А потом председатель райисполкома сказал, что писателям, которые есть инженеры человеческих душ, конечно, не цифры нужны, а души живые. И на этот предмет (чтобы встретиться с душами) мне надо, не теряя времени, катить в совхоз Гапоновский. Это лучшее в области хозяйство (последовал новый каскад цифр), а там наилучшая бригада (еще цифры), а в ней бригадиром Раиса Лычкинова. Та самая!

Я, признаться, никогда раньше про Лычкинову не слышал. И, признавшись в этом, много потерял в глазах товарища Горобца. Он сказал, что Лычкинова, а правильнее Лычкина Раиса Григорьевна, — Герой Социалистического Труда, виноградарь (виноград едите, должны и Лычкину знать). Она как раз два месяца назад прогремела в Москве, пробила такое дело, что и обком не мог. А она, понимаете, пробила!

Честно говоря, я не люблю ездить к «знатным людям». Мне как-то совестно становиться сороковым, или сотым, или тысячным в деловитый хоровод «бряцающих на лирах». «Бряцающие» всегда колобродят вокруг знаменитостей, ожесточая их стандартными вопросами, сбивая с толку громкими похвалами, теребя, вертя, бесцеремонно толкая их и в рабочее время и в досужий час. Но товарищ Горобец не стал спрашивать моего на сей счет мнения, а просто сказал шоферу:

— Давай, Чихчирьян, отвези товарища до Лычкиновой Раи.

…Она оказалась темноволосой, чернобровой, полненькой женщиной лет тридцати трех — тридцати пяти. Когда Рая хмурилась, лицо ее становилось совершенно детским, но когда она улыбалась, сверкая белыми крупными зубами, обозначая ямочки на щеках, — оно как-то вдруг, против правил, взрослело.

Я минут десять наблюдал со стороны, как она разговаривает со своими бригадными. И мне понравилось, что она как-то очень по-свойски с ними разговаривает, словно бы не по делу. Наконец я нашел случай попасться ей на глаза и представиться.

— Добре, — сказала Лычкина. — Что вас интересует?

И я не нашел что ответить. Надо было, наверно, просто сказать: «Вы». Но мне показалось, что так будет несколько неделикатно, даже, пожалуй, нахально. Спросить про методы выращивания винограда? Но в этом я ровно ничего не смыслю, и зачем они мне, методы?.. Ухватиться за палочку-выручалочку: расскажите, мол, пожалуйста, как вы добились своих замечательных успехов? Нет, это тоже не годится. Уж не помню, что я такое пробормотал, но только Рая досадливо посмотрела на часы и сказала:

— Ну ладно, берить ваш блокнот, записуйте.

Она мне набросала еще сколько-то цифр, назвала, наверное, три десятка фамилий «особо выдающихся девчат, которых надо отметить…». И все! Я сказал «до свиданья», и она сказала: «До побачення…»

…В райисполкоме меня ждал товарищ Горобец. Он дотошно распытал, «какой разговор был с Раей, и как она мне показалась, и какие факты особо отметила». Я все точно пересказал. И тогда товарищ Горобец посмотрел на меня долгим печальным взглядом, покачал головой и спросил:

— А вообще как берут в писатели? Ну, как утверждают? Экзамен какой или просто письменную работу сдавать?

Проводник, возвращавший мне билет для отчета, и тот, по сравнению с товарищем Горобцом, смотрел на меня уважительно. Я, естественно, не знаю, что там со мной было, и краснел ли я, и опускал ли глаза, но товарищ Горобец вдруг меня пожалел.

— Так вот, — сказал он руководящим голосом. — Вертайся туда, в Гапоновку. Живи месяц, живи год, продай портфель, продай штаны эти, займи у тещи грошей, но живи, сколько потребуется, докопайся, досмотрись. Я добра тебе желаю и говорю: вот уедешь сейчас, так ты от своего литературного счастья уедешь. Ты имей в виду: вот Рая эта, и муж ее, и некоторые другие товарищи — это целый роман. Я еще такого романа не читал… Ты послухайся меня…

Я послушался…

1

Он появился в Гапоновке в сорок девятом году. В сентябре месяце, какого числа — она не помнит, но ровно в шесть часов пятнадцать минут вечера…

Она как раз дежурила с шести. Тогда был такой порядок, чтоб незамужние девчонки из бригад дежурили в свои выходные дни при конторе. На случай, если понадобится сбегать за кем-нибудь, сказать, чтоб шел к директору.

Вместе с ней, от нечего делать, дежурила на лавочке перед конторой Клавка, задушевная подруга. Клавка была очень красивая. Такая складненькая, полненькая. Фарфоровый пастушок, приколотый к платью на груди, смотрел у нее прямо в небо.

Это было просто счастье, что через пятнадцать минут Клавке надоело дежурить и она убежала к агрономше Кате. Агрономша раньше служила билетершей в театре и прекрасно умела рассказывать содержание разных пьес… Конечно, от Раи ничего такого ждать было нельзя, поэтому она не обиделась на Клавку. Ясно, с Катей интереснее, чем с ней.

И тут как раз ровно в шесть пятнадцать с автобуса сошел он. Он был в военной фуражке с голубым верхом (но без звезды) и в гимнастерке с медалью (но без погон). Он был очень большой и красивый. И нос у него был не курносый, как положено, и не какой-нибудь там обыкновенный, а очень прямой, как у киноартиста Самойлова. И брови у него были очень черные и густые, будто усы.

«Ох ты, сказали девчата, сразу видно, фронтовик», — пропело у Раи в ушах, почему-то Клавкиным голосом.

Вообще-то он был не фронтовик, хотя служил в войсках всю войну и даже часть послевоенного периода. Но это выяснилось позже и вообще не имело значения.

— Девушка, — сказал он прекрасным мужественным голосом, — вы не подскажете, куда тут устраиваться? В смысле условий…

Она сказала, что лучше всего в седьмую бригаду. Нет, она сразу же честно созналась, что действительно ходить туда далеко и виноград на косогоре тяжелый. Но еще более горячо добавила, что там есть и большая выгода. Там есть тень, так что в обеденный перерыв можно покушать культурненько в холодке, не то что в других бригадах.

— Вы, может, не понимаете? А это очень большая выгода. Солнце знаете как сильно надоедает, — закончила она жалобно.

Он же мог посоветоваться еще с кем-нибудь и угодить не в седьмую, а в четвертую бригаду, к Клавке Кашлаковой. А если к Клавке — всему конец. Ясное дело, против Клавки она слаба…

— А вы кто будете? — спросил он.

— Я буду Рая, — сказала она, вспыхнув, — Лычкинова.

— А моя фамилия Усыченко. Петр Иванович.

— Очень приятно, — сказала Рая.

Он был первый человек в жизни, обратившийся к ней на «вы». Он был первый мужчина, разговаривавший с ней всерьез. Вообще мужчин в Гапоновке было мало. Винсовхоз был средней руки, и самостоятельные люди тут не задерживались. Они, конечно, находили себе что-нибудь получше… И еще он был вежливый.

Многие не понимают этого, не ценят. А Рая очень понимала и ценила. Ее отец был пьяндыга и хулиган; бывало, страшно бил маму и таскал из хаты вещи. Когда он уехал наконец в Ейск, бросив маму с двумя девчонками, они даже не стали его искать. Хотя имели право на алименты. До сих пор Рае зябко смотреть на его портрет, который мама почему-то не велит снимать: звероватое лицо, полосатая рубашка, пиджак с каким-то значком.

— Значит, договорились, — сказал он на прощанье и отдал ей честь и улыбнулся со значением. — Буду иметь прицел на вашу бригаду.

2

Но суждено было иначе. Когда на другой день Петр пришел в райком, чтобы стать на партучет, ему сказали, что ни в какую бригаду идти не надо. Есть для него другое назначение. Как он посмотрит на должность инспектора кадров?

— У меня же образование слишком небольшое, — сказал он. — Восемь классов. И я все забыл. И вообще имею желание поработать на трудовом фронте.

Но ему прямо ответили: найдется кому поработать, а такой человек, как он, нужен для более высокого назначения. И вообще должен понимать — ему оказывают большое доверие.

Как видно, им понравилась его биография. Хотя совершенно ничего такого специального и секретного Петр не делал. Был старшиной, охранял разные учреждения — и все.

И вот он воцарился за железной дверью в прохладной комнате, узкой, как могила, с железным гробиной в углу — сейфом, раскрашенным под дуб. Окошко было маленькое и где-то под самым потолком. Так что насчет тени тут было даже лучше, чем в знаменитой седьмой бригаде.

Целый день Петр тоскливо слонялся по узкому проходику между столом и сейфом и читал листки по учету кадров. Он обязан был знать свои кадры. Это была его должность…

А вообще-то с наймом и увольнением особенной загрузки не было. Раз уж кто сюда попал — так и работает… Тут хочешь не хочешь — оставайся. Тоска была зеленущая.

…Он нервно зевал и потягивался, до хруста в костях. Казалось: никогда, никогда не привыкнет.

Но ничего, привык.

— Так, значит, вы рождёны за границей? — говорил он, проницательно и строго глядя на заведующего конным двором — небритого дядьку, уныло мявшего свою кепочку.

— Сейчас это действительно считается как заграница. А тогда это считалось как Россия. Город Лодзь. Я в семилетием возрасте переехал. Вакуировался, в связи с империалистической войной.

— Н-да, — укоризненно говорил Усыченко. Он не знал точно, почему это нехорошо, родиться за границей, но точно знал, что это нехорошо. — Ну ладно, товарищ Конопущенко, идите работайте…

Он, конечно, немного подражал дивизионному дознавателю товарищу Ярикову, к которому его самого однажды вызывали. Три года назад, по случаю пропажи валенок из караульного помещения.

На него тогда произвел большое впечатление товарищ Яриков. Он здорово работал. Как-то умел внушить людям чувство ответственности. Заставлял задуматься над всей своей жизнью каждого, даже невиновного, каким был в том случае сам Петр. Он был строг, товарищ Яриков, но справедлив — он не посадил Петра на восемь лет, хотя вполне мог посадить, ибо валенки действительно пропали! Три пары!

3

Но все равно тоскливо было Петру. И плохо. Может, даже бросил бы он все это к черту, пренебрег бы высоким довернем, если бы не Рая. Она влетала к нему в кабинет, как птичка в кладовку. И начинала чирикать и заливаться. И он веселел с нею. Рассказывал разные истории: как отдыхал в санатории «Серебряный пляж», и как один его знакомый парень задержал крупного шпиона, и как скирдовали ночью у них в деревне. (И даже спел песню, которую они тогда пели.) Заведующий конным двором, урожденный иностранец, никогда не поверил бы, что он вот так может!

Петр настолько потерял голову, что однажды в рабочее время, под предлогом уточнения каких-то там обстоятельств, пришел к ней в седьмую бригаду, на косогор. И проторчал там полдня. И даже научил девочек той самой прекрасной песне: «Мы червонные казаки, раз, два, три. Переможные вояки, раз, два, три».

Но, вообще, зря он себе это позволил. Потому что как раз тогда потребовались сведения товарищу Емченко, секретарю райкома. А «кадров» на месте не оказалось. И был хай.

— Вот вы ушли со своего поста, — сказал товарищ Емченко. — Предположим, по делам. Вы ушли, а в это время, представьте себе, к вам пришел трудящийся. Со своими жалобами и предложениями. А вас нет. Как вы считаете это? А?

— Да у него там одна Раечка есть, — защитил Петра рабочком Сальников — толстомордый добряк.

— Причина уважительная, — сказал товарищ Емченко, усмехаясь. — Это которая Рая?

— Да такая чернявенькая, — сказал рабочком. — Ничего девочка. И образованность (он округло повел в воздухе руками, изображая зад). И начитанность (он приложил растопыренные руки к груди).

Петр чуть не дал ему в морду, но сдержался при секретаре райкома. Тем более и товарищ Емченко ничего, посмеялся. Может, и правда, ничего такого страшного, ну пошутили в своей мужской компании.

Больше он уже не уходил. А парторг совхоза Александр Сергеич Павленко ругал его за это и насмехался при людях, называя «свинцовым задом». Как будто парторг имел право отменить указание секретаря райкома, который сказал: сиди.

— Нет, это ж надо! — говорил Александр Сергеевич. — Тут у нас девчонки с утра до ночи надрываются. А ты, здоровенный мужик, вот где пристроился.

— Я не пристроился, — вежливо, но твердо сказал Петр, — меня поставили.

— A-а, поставили, — сказал Александр Сергеевич. — Ну стой, стой… То есть сиди…

Но он не оставил Петра в покое. И уже через два дня опять пристал:

— Слушай, Усыченко. Раз ты уж тут все равно сидишь, то хотя бы пользу приноси! Стенгазету оформляй, что ли. У тебя хоть почерк ничего? Разборчивый?

Петр был не такой человек, чтоб грубить.

— У меня обыкновенный почерк, — спокойно ответил он.

4

…И неожиданно это оказалось спасением. Петр с восторгом собирал по телефону «цифры и факты», сочинял статьи на текущие темы, возился с листочками из ящика «Для заметок», висевшего перед конторой. Он исправлял неграмотные и идейно невыдержанные выражения, и сам писал от руки всю газету, и сам рисовал заголовок «БОЛЬШЕ ВИНОМАТЕРИАЛОВ РОДИНЕ». Он сам, когда потребовалось, сочинил даже стихотворный лозунг.

Только от отдела юмора Петр сразу отказался, объяснив, что в данном деле не имеет достаточного опыта.

Рая прибегала в контору и в восторге смотрела на эту чудную работу. Но Петр на нее прикрикнул. Чтоб не ходила, не нарушала трудовую дисциплину. Она, как передовая девушка, не нарушать должна, а увлечь других личным примером! И Рая обещала увлечь. И больше в самом деле днем не приходила.

Но он вдруг огорчился, что она вот послушалась и не ходит. Дурочка какая: нельзя же все понимать в полном смысле!

Все свое рабочее время Петр теперь без помех отдавал сочинению стенгазеты «Больше виноматериалов Родине». И она стала выходить раз в три дня.

Но парторг опять был недоволен:

— Я ж тебя про почерк спрашивал. А ты сочинять стал. За всех. — Парторг поморщился, как от зубной боли. — Ты это, пожалуйста, оставь. Пусть каждый за себя пишет. А то кругом уже у нас: один — за всех, все — за одного.

Это звучало почему-то нехорошо. Петр затруднялся точно объяснить почему. Но одно пришедшее в голову объяснение даже ужаснуло его.

В Гапоновке говорили, что Павленко — из самой Москвы. Но точно Петр ничего не знал: парторг не был его кадром, он был номенклатурой… А спрашивать, что не положено, Петр привычки не имел.

Впрочем, и десять парторгов не могли бы испортить ему настроения. Слишком уж прекрасно все получалось у них с Раей. По вечерам они вдвоем уходили за холмы, к самой Кривой горе, и Петр, несмотря на жару, нес на плече шинель.

Он расстилал эту свою шершавую шинель где-нибудь под кустиком, в балочке. И все было как в дивной сказке.

Ребята, которые раньше к ней приставали, все норовили полапать и несли разную похабщину. А Петр ее целовал жарко, и крепко обнимал, и шептал разные хорошие слова, и — все что хочешь… Она сначала плакала и говорила: «Петь, Петенька, не надо, пожалей меня!» Но он обнимал ее еще пуще, и тяжело дышал, и говорил:

— Не бойся, Рая, я член партии, я не допущу с тобой ничего такого… аморального…

А после всего он опять сказал, что желает строить с ней семью. Чтоб она, значит, не сомневалась.

5

Он не обманул. Через месяц, сразу после уборочной, Петр пошел с ней в сельсовет и расписался. Рая хотела взять его фамилию, ей особенно нравилась эта красивая и мужественная фамилия — Усыченко. Но он сказал, чтоб оставалась при своей, потому что у нас — равноправие.

От совхоза им дали полдома — две комнаты. Можно было еще оставить Анне Архиповне, Раиной маме, ту большую комнату, где они жили до замужества, но Петр сказал:

— Это неудобно. В данный момент, когда имеются трудности в квартирном вопросе и отдельные трудящиеся вообще не имеют жилплощади…

Рая ужасно покраснела и застеснялась, что такая низкость пришла ей в голову. Но она совершенно ничего не хотела выгадывать. Она только боялась, что мама с ее крутым характером и простым обращением не подойдет Пете — человеку почти городскому и почти ученому…

Рая хотела позвать на свадьбу всех своих девочек из седьмой бригады. И некоторых из четвертой, где она работала в прошлом году. Но Петр сказал, что не надо, это получится нехорошо. А надо позвать только актив. Рая, конечно, ответила, что ладно, пусть будет актив.

Под активом, оказывается, надо было понимать директора Федора Панфиловича, парторга, главного агронома, рабочкома Сальникова, бухгалтера и трех управляющих отделениями (в том числе и Раиного непосредственного начальника Гомызько, которого она смертельно боялась). Понятно, что вместе с такими большими людьми неудобно было звать ее девчонок.

Только для Клавки Кашлаковой обязательно нужно было сделать исключение. Пусть придет Клавка и посмотрит, какое счастье вышло у ее задушевной подруги.

Теперь Рая совсем ее не боялась. Петр даже не обращал на Клавку внимания. А на главный и страшный вопрос: «А правда, Клавка очччень красивая?» — только пожал плечами и сказал: «Несерьезная она девушка». И это значило еще и то, что Рая — раз он ее полюбил — не такая. Она серьезная девушка, Рая…

— А на что нам сдался этот злыдень… ну, партком? Он же все время к тебе чипляется! — сказала она, простодушно глядя на своего Петра. — Давай его не позовем.

— Странно ты рассуждаешь, — сказал Петр. — Как же это я позову весь актив, а парторга не позову? Это ж неправильно, даже с политической точки.

Ясно, что с этой точки Рая еще не все понимала. Но она, конечно, научится, около него.

Анна Архиповна чуть не умерла со страху, когда узнала, каких больших людей ей придется принимать. Она заявила, что ничего не умеет по-культурному — ни подать, ни принять. И лучше ей заранее уехать от позора в Джанкой, к своей старшей замужней дочке Кате…

Но все обошлось хорошо. И стол был богатый: Петру выписали по госцене поросенка и восемь штук кур. И с вином в виносовхозе, ясное дело, вопросу не было. А чего покрепче достали у инвалида Кигинько (у которого жених по принципиальным соображениям покупать самогонку, конечно, не мог, и пришлось ходить теще, и относить зерно и сахар, и все устраивать как будто бы по секрету).

6

…Нельзя сказать, чтоб было как-нибудь особенно весело. Но свадьба получилась все-таки хорошая. И «горько» все кричали! И Петр с Раей целовались. И Сальников опять кричал «горько» и шутил: «Не бойтесь, от поцелуев детей не будет», а Федор Панфилович смеялся и говорил: «Это точно».

Потом директор поинтересовался, что ж это товарищ Павленко не пришел, уважаемый парторг наш.

— Я его приглашал, — сказал Петр. — Лично…

— Да ему низко с нами посидеть, — сказал Сальников, у которого были разные обиды на парторга по той же линии, что у Петра. — Ему низко.

— А чего ж? — печально заметил бухгалтер. — Раз человек был такой шишкой, то ему скучновато в нашей деревенской жизни. — И прибавил глубокомысленно: — Когда грани стираются еще в недостаточной степени.

И тут Петра разобрало любопытство, и он нарушил свое правило — спросил, кто же такой был этот Павленко в своей прошлой жизни.

— O-o, — сказал Федор Панфилыч и поднял над головой соленый огурец, — он сейчас штрафник, а был фигура! Он мог надавить кнопку в своем кабинете и сказать: «Вызовите ко мне генерала». И генерал приходил и говорил: «Здравия желаю!»

А Гомызько добавил:

— Ба-альшой был человек. Но с разными соображениями. Он, понимаешь, вдруг бух — докладную на самый верх. Критическую. И не в струю. И все. И поехал к нам. — Он усмехнулся и опрокинул в рот стопку инвалидова зелья. — На укрепление!

Тут гости пригорюнились и призадумались.

Пошел совсем уже унылый разговор про то, что стало тяжело служить. И вот Ревякин на бюро вдруг погорел, как швед под Полтавой. Ни с того ни с сего, из-за кок-сагыза. И ни черта не разберешь, чего хотят, и невозможно, ну никак невозможно подгадать.

И все запели очень громкими печальными голосами:

Розпрягайте, хлопцi, коней

Та й лягайте спочивать…

Была в этом степном реве глухая тоска по тем временам, когда они сами запрягали и распрягали коней, копали крыныченьки…

И Рае вдруг стало грустно. Она выскользнула из шумной и жаркой комнаты на крылечко. Потом зачем-то разулась и босиком спустилась по ступенькам, еще хранившим дневное тепло, прямо во двор, на прохладную, щекочущую ноги траву…

В черно-синем небе горели большущие яркие звезды, ни одну из которых Рая не знала по имени. В траве заливались цикады. За окнами, чуть приглушенная расстоянием, гремела песня, разрывающая душу печальной своей силой.

И Рая с особенной ясностью почувствовала, что жизнь ее решительно меняется и очень скоро, наверно, уже завтра, настанет для нее что-то необыкновенное, обрушится счастье, такое огромное, что можно просто не выдержать.

И почему судьба выбрала именно ее, Раю? За что ей такое счастье? Ведь Клавка с лица и фигуры в тысячу раз красивее ее, а Нюра Крысько, наверно, в десять тысяч раз лучше по душе. По этой Нюре можно проверять совесть, как мама проверяет по радиописку в семь часов вечера часы. Так же можно проверять по Нюрке совесть, с полной надежностью.

А вот выбрала судьба именно Раю. Конечно, старые люди говорят: судьба слепая. Но ведь Рая-то зрячая! И обязательно надо ей как-нибудь оправдать свою новую удивительную судьбу. Потому что нет хуже, как ехать в поезде без билета (это Рая как-то попробовала) или быть зазря осчастливленной. Рая еще не знает, как ей можно себя оправдать, но Петя ее научит.

Так вот с туфельками — розовыми сандалетами — в руках она вернулась в комнату. Но никто там не заметил особенной перемены в настроении невесты, никто не удивился, что она пришла босиком. Раскрасневшиеся, мокрые, напряженные, как на работе, все были заняты песней.

Песня была исключительно хорошая, и гости, пока Рая там гуляла, успели уже как следует спеться…

Ой, сад-виноград, дубовая роща,

Ой, хто ж виноват, жона или теща? —

торжественно и грозно вопрошал хор. Потом все замолчали, будто и на самом деле раздумывали. И наконец откуда-то из дальнего угла кто-то бросил, негромко и вроде бы лениво:

Та теща ж…

И хор прогремел упоенно и злорадно:

Ви-но-ва-а-ата те-еща!

Рая засмеялась и захлопала в ладоши. И Анна Архиповна тоже засмеялась, притворно насупила брови и сказала:

— Тю на вас, всэ вам теща виноватая!

А потом все вдруг кинулись ухаживать за Клавкой. Они говорили разные комплименты ее интересной внешности, и подливали вина, и касались, словно бы невзначай, разных частей ее фигуры. Это сильно не понравилось Гене, Клавкиному брату, которого она привела с собой. Он сказал: «А ну, вы полегче…» Солидные гости отстали от Клавки и опять затосковали.

Гена был тощий рыжий парень с серьезными глазами. Он был в гимнастерке с золотыми и красными полосками (которых в послевоенный период уже никто не носил) и двумя орденами. Защитив Клавку, он вдруг тоже затосковал, быстро напился и стал задираться с гостями и женихом. Клавка тихонько увела его, а там стали расходиться и остальные.

7

Весною пятьдесят первого года, в начале марта, ушла в декрет бригадирша Тоня Матюнина. И Федор Панфилыч, наверно с полного отчаяния, поставил временной заместительницей Раю.

Петр, как кадровик, честно предупредил директора, что считает свою жену еще несерьезной, недостаточно соответствующей такому посту. Но на это Федор Панфилыч сказал:

— Все мы тут недостаточно соответствуем. Но она хоть виноград любит…

Неизвестно, почему он сделал такой вывод. Может, потому, что однажды Рая с ним поспорила. Она была не бригадир, не звеньевая, никто. Но все-таки она обругала директора, когда тот велел собирать недоспелый чауш. Он тогда не обиделся на нее, а, наоборот, опечалился и сказал: «В самом деле, черт те что вытворяем…»

Он был мягкий человек, Федор Панфилыч, а райком нажимал, чтоб убирали, подтягивали сводку…

8

И уродило же! Так уродило, просто чудо какое-то!

Товарищ Павленко привез на Раин косогор саму тетю Маню — депутата и дважды Героя: пусть убедится.

Маленькая важная старуха быстрым шажком прошла вдоль кустов. Сперва по одному ряду, потом по другому, третьему, четвертому… Возле какого-то куста остановилась и сердито метнула бровями в сторону покосившегося столбика. Рая покраснела и сказала: «Не успели!»

А тетя Маня вдруг развеселилась и сказала, вроде даже пропела:

— Ой, сад-виноград, веселая ягода!

Потом они с Павленко немного поговорили про давление крови. Оказалось, у них у обоих вот такая болезнь, запрещающая волноваться и перетруждаться и ходить по солнцу.

— Я в эту гиртонию не верю, — сказала тетя Маня, почему-то злобно. — В ридикулит я верю. А гиртония цэ такэ?.. Шо ж с того, шо голова болыть? Есть ей от чего болеть…

Она вела этот разговор, а сама зорко поглядывала по сторонам и указывала взмокшей от волнения Рае на разные упущения. Но потом, уже когда прощались, она вдруг подмигнула парторгу и засмеялась, как молодая:

— А вообще правильная дивчина! Можешь!

И Павленко, Александр Сергеич, прямо расплылся, прямо засиял. Будто он сам родил Раю. И воспитал…

Отчасти это было правильно. Потому что парторг, которого Рая считала злыднем и врагом, оказался просто диво какой мужик! (Хотя Петра он почему-то, в самом деле, недолюбливал.)

Несмотря на давление крови, Александр Сергеич чуть ли не каждый день приезжал на косогор и ободрял Раю. Чтоб не робела, чтоб держала хвост пистолетом! Наверно, ему нравилось, что она такая молодая, несерьезная, а работает откровенно, без филонства.

Да и вообще, если б не Павленко, все было бы уже не так.

В конце июля вышло постановление об укрупнение бригад. И Раю с девочками хотели влить в шестую бригаду, к пожилым теткам, под начало к суматошной и крикливой тете Насте.

Но Павленко не дал. Хотя постановление было не районное и даже не областное, а из самой Москвы! Он ездил в райком и, говорят, поссорился с товарищем Емченко. Потом поехал в обком. И все же как-то добился, что Раину бригаду оставили, в порядке исключения, как комсомольско-молодежную…

Конечно, ему теперь приятно видеть, что вот такой у Раи урожай, такая трудовая победа!

9

…Не знаю, кому как показался 1952 год, а для Раи он был прекрасным. Во-первых, в тот год она стала Героем. Еще осенью в конторе подсчитали ее с девочками урожай и ахнули: 102 центнера с гектара. По цифрам вышло, что она подпадает под Указ и должна за такой исключительный урожай получить Золотую Звезду.

И она получила. И понаехали корреспонденты. И все они спрашивали, как Рая этого добилась и каковы ее личные планы. Она не могла ничего объяснить и не имела никаких планов. Но корреспонденты не особенно огорчились по этому поводу. Они пошли к более ответственным товарищам и все узнали. А некоторые никуда не ходили, но тоже написали что положено.

Из газет Рая выяснила, что у нее большие личные планы, что она готовится в Сельхозакадемию, собирается написать книгу о своем передовом опыте и любит музыку Глинки.

А потом ее приняли в партию. Рая очень волновалась, что вот такая ей оказана честь. Она сказала, как в брошюре, по которой готовилась: «Я буду нести высоко и хранить в чистоте».

— Правильно, — сказал товарищ Емченко. — Молодец, Раиса…

…Еще когда Раю наградили, в Гапоновку приезжал товарищ Шифман из областной газеты «Вперед». И он сказал: поскольку их область соревнуется с Донбассом, то надо Рае завязать производственную дружбу с кем-нибудь из донецких передовиков. Потом он сам и подобрал для Раи такого передовика. На предмет производственной дружбы. Он порекомендовал ей Ганну Ковердюк— стахановку свекловичных полей.

Эта Ганна сразу прислала Рае письмо. Прекрасное, возвышенное письмо. Рая просто испугалась, что при своей слабой грамотешке не сможет на него достойным образом ответить.

«Мы с тобой простые труженицы, озаренные ярким солнцем».

Как хорошо, как великолепно! Рая бы так никогда в жизни не сумела. Но, к счастью, приехал из области товарищ Шифман и привез ответное письмо, будто бы Раино. Под заглавием: «Все думы мои о нашем соревновании». Тоже очень красивое письмо. Конечно, кроме как о соревновании она думала и о Пете, и о Клавке, которая в сто раз лучше ее, и о гаде Гомызько, который зажилил у девчонок премию, и о чудной жакетке, которую надо бы купить к Седьмому ноября. Но, в общем, так было даже лучше.

Приезжал из Киева художник Бордадын, рисовать Раин портрет.

Это был веселый, мордастый и пузатый дядька в вышитой сорочке. Он срисовывал сомлевшую от неподвижности Раю, а сам говорил разные шутки и подмигивал Клавке, и напевал веселую песенку:

«Он любуется ей то и знай, красотой этой ножки прелестной, когда юбки волнующий край поднимает норд-вест так любезно».

Портрет получился плохой. Рая на нем вышла толстой и чересчур курносой. И рука у нее была почему-то заложена за борт жакетки, как у маршала.

Рая горько плакала из-за своего портрета и доказывала Петру, что этот художник, безусловно, безусловно, формалист. Но Петр резонно возражал, что художник этот, Игнат Степанович, лауреат, автор какой-то знаменитой картины. Так что формалистом он быть никак не может.

Через три месяца Рае прислал письмо какой-то киевский механик, который видел ее портрет в картинной галерее и по нему заочно в нее влюбился. Тогда Рая малость утешилась: может, и правда хороший портрет. Она ж в этом деле ни грамма не разбирается…

Что же касается признаний в любви, то она уже не сильно им удивлялась. Любовных писем Рая за это время получила штук двадцать пять.

Почему-то в большинстве от солдат, сержантов и старшин. Словно сговорившись, они извещали ее, что влюбились с первого взгляда (притом не в Раю лично, а в ее фотографию, помещенную в «Огоньке», или же в окружной военной газете, или на плакате «Мастера социалистических полей»). Далее некоторые писали, что скоро подходит срок демобилизации и в этой связи они хотели бы связать свою судьбу с ее судьбою. И пусть она пишет ответ немедленно, так как надо решать к 10 сентября, никак не позже.

Кроме писем на Раю посыпались разные подарки и премии. Она получила трех чугунных лошадок от ЦК профсоюза, путевку в Сочи, в санаторий «Золотой колос», от Садвинтреста, а от Министерства совхозов, по приказу самого министра, ей дали пятнадцать тысяч рублей. Можете себе представить? Пятнадцать тысяч! Целую неделю Рая придумывала, что она купит на эти деньги: костюм Петру, и еще тенниску, и еще жакетки, плюшевые черные, себе и маме.

Шура-почтальонка, когда отдавала Рае под расписку эти страшные деньжищи, была прямо зеленая от зависти и все старалась подковырнуть, зацепить побольнее:

— Небось все гнулись — пупы рвали, а получать, так одной…

Она добилась своего: Рая сильно расстроилась и решила поделить деньги на всех девочек в бригаде. Но Петр не велел этого делать. Сверху, сказал он, виднее, кого награждать, а кого не награждать, и это даже глупо — поправлять в таком деле министра.

Он в чем угодно мог убедить свою Раю! В чем только он хотел — она сразу же с радостью убеждалась… Но тут почему-то вдруг не получилось.

— Может, тебе, Петь, просто денег жалко? — спросила она.

Нет, ему денег не жалко, все его потребности удовлетворены полностью. Но он считает, что раздача денег будет большой нескромностью с ее стороны. И выставлением себя…

И тут он уже убедил Раю. Ей вовсе не хотелось выставлять себя. А кроме того, немножко жалко было расставаться с прекрасными мечтами о разных покупках. Хотя на все пятнадцать тысяч у нее мечтаний не хватило: два костюма, да тенниска, да две жакетки — дай бог тысяч на пять…

…Однако ничего, все пятнадцать тысяч как-то пристроились. Помогли дубовый буфет с зеркалом, радиола «Балтика» и невообразимой роскоши зимнее пальто, сидевшее на Рае будто сшитое по мерке. Но две тысячи она, тайно от Петра, все-таки отдала Маруське Лапшовой, беспутной матери-одиночке.

А выставляться все равно пришлось. Приглашали теперь Раю из президиума в президиум. Она слезами плакала и просила самого товарища Емченко — первого секретаря, чтоб дали ей какую-нибудь другую нагрузку. Но раза четыре в месяц все-таки приходилось выставляться… То районная конференция ДОСАРМа, то областной слет молодых строителей, то всесоюзное совещание новаторов рыбоконсервной промышленности.

Поначалу Рая старалась честно вникать в то, что говорили с трибуны рыбаки или судоремонтники. И мучительно думала, что бы и ей здесь такого сказать полезного или хоть годного на что-нибудь. Но скоро она отчаялась и старалась только, чтоб не заснуть вдруг в президиуме, не опозориться перед людьми.

Управляющий отделением Гомызько — большой любитель хорового пения и бессменный руководитель гапоновской самодеятельности — тоже захотел выставить Раю вперед. Он велел ей быть запевалой вместо Кати Сургановой.

— Представляете, как это будет хорошо, — сказал он. — Выступает совхозный хор, а запевала — Герой соцтруда. Она, понимаете, и на работе первая, она и петь мастерица!

Но тут уже Рая отказалась наотрез. Поскольку ее голос против Катиного — никудышный.

10

Хороший был год 1952-й. Но вообще-то как для кого. Для парторга товарища Павленко, Александра Сергеевича, он был не таким уж хорошим.

У него вдруг обнаружился брат, который с 1941 года считался убитым. А оказывается, он был в плену и в разных лагерях у немцев.

Конечно, такой родственник для парторга считался как политическое пятно. И надо было писать заявление и давать самоотвод. Но с товарищем Павленко все бы обошлось, если б он сам не полез на дыбы. Мало того, что он по собственному желанию разыскал этого брата Константина и завязал с ним связь, он еще позвал его к себе в Гапоновку и поселил, у всего коллектива на виду, в своем доме.

— Он мой брат. И он коммунист, хотя в настоящее время находится вне рядов. И он будет жить тут, — сказал Александр Сергеевич товарищу Емченко таким голосом, как будто он еще был на своей прежней работе и мог давать указания секретарям райкомов. — Вот таким путем!

— Но вы понимаете последствия? — не обидевшись ничуть и даже грустно, спросил товарищ Емченко.

— Я понимаю последствия. Не маленький.

Райком освободил товарища Павленко от ответственной партийной работы. А товарищ Емченко по своей личной симпатии к бывшему большому человеку подобрал ему прекрасную работу — заведующего молочным пунктом, или, по-простонародному, «молочаркой».

И еще райком высказал мнение: не присылать в совхоз из центра нового парторга, а рекомендовать местного товарища. А именно — Усыченко Петра Ивановича.

Это был не какой-нибудь случайный выбор. К этому моменту Петр уже стал известным человеком. Конечно, не до такой степени, как Рая, но все-таки…

Все это вышло из-за его любимой стенгазеты «Больше виноматериалов Родине». В Гапоновку случайно налетел инструктор из отдела печати обкома. И его поразил тот факт, что в Гапоновке, совершенно без всяких на то указаний, выходит ежедневная стенгазета, отражающая текущие события и (он просмотрел штук тридцать номеров) не имеющая политических ошибок. Этот факт был включен, в качестве положительного примера, в доклад секретаря обкома на торжественном заседании 5 мая. Потом он перекочевал в республиканский журнал «Пропагандист и агитатор». И наконец, был упомянут в московском сборнике «Стенная печать — острое оружие».

Товарищ Емченко вызвал Петра и сообщил ему, какое у райкома имеется мнение. Петр густо покраснел и сказал:

— Большое спасибо!

— Погоди благодарить. Может, народ еще тебя не захочет, — сказал товарищ Емченко, но сразу же добродушно засмеялся.

Невозможно описать Раино торжество и ликование. Вот какой человек оказался ее Петя, хотя некоторые и сомневались! Как быстро он вырос! Какой заимел авторитет! Теперь все станут слушать, что Петя будет говорить. А то раньше только она слушала, а остальные не очень.

11

…Петр был благородный человек. И прежде, чем вступить в официальные отношения и принимать партийные дела и документы, он сам отправился к Павленко, чтобы оказать ему напоследок уважение.

На крыльце маленького парторгова дома (Петр не станет сюда переходить, пусть все остается по-прежнему) сидел тот самый брат Константин — босой, в гимнастерке и галифе второго срока — и курил здоровенную самокрутку.

Петр знал, почему он в такую холодюгу не обувается. В одном лагере с Константиновыми ступнями что-то сделали, и теперь они все время горят. А когда он стоит босиком на холодном, то ему немного полегче…

Новый парторг вежливо поздоровался с этим Константином и спросил, дома ли в настоящее время Александр Сергеевич. Тот мрачно кивнул и показал коричневым от махры пальцем на дверь.

Петр попросил, чтоб товарищ Павленко не имел на него зла, и сказал, что он со своей стороны тоже зла не помнит — этих разных замечаний и подковырок. И он очень рад, что Иван Федорович так хорошо устроил его на молочарку. Петр и сам бы с большим удовольствием пошел на эту спокойную должность, где всего только и делов что следить за персоналом, чтоб не воровал молокопродукты. Ясно, она получше, чем такая нервная работа, как партийная. Но, конечно, он, Петр, солдат, и как партия скажет, так он и будет.

— Ну при чем тут партия? — недобродушно улыбнулся Павленко. — Тут товарищ Емченко скажет.

Такой шутке Петр, ясное дело, смеяться не стал.

— Слушай, — сказал Павленко очень сердечно, — ты ведь неплохой парень. Так пойми же: нельзя тебе на такой работе. Никак невозможно! И как это они не понимают!

— А по какой причине нельзя?

— Это трудно объяснить. Я никогда не умел этого объяснить. А может, и умел, но не хотели понимать. Вот не плохой человек, а нельзя… Тут особое дело, тут какая-то химия получается…

— Химия? — спросил Петр не обиженно, а даже, пожалуй, сочувственно. Он и в самом деле пожалел, что вот человек по-дурному стал на принцип. Лишился большого звания, а потом и меньшего лишился и все равно рвется что-то свое доказать. Как любил говорить бывший начальник Петра, подполковник Лялин: «Ах, что же это такое получается, вся рота идет не в ногу, один господин прапорщик идет в ногу».

— Нет, — сказал он. — Все-таки на молочарке не плохо.

— Мне молочарка — плохо! Мне молочарка — казнь! — сказал вдруг Павленко со страстью. — Но у меня рука с контузии не действует, и на солнце мне нельзя. Давление, будь оно проклято. Так что — клин…

12

…Первого мая, во время демонстрации, Петр уже стоял на трибуне — шатком фанерном сооружении, обтянутом новеньким кумачом. А мимо трибуны с флагами, с разными плакатами, с портретами героев шли девчонки из всех восьми бригад, и рабочие винзавода, и трактористы Ново-Гапоновской МТС, и ребятишки из школы имени Павлика Морозова и из другой школы — начальной… И Рая, глядя на трибуну, восторгалась своим Петей. Как он стоит! Как поднимает руку и чуть-чуть шевелит ладонью в знак приветствия.

И первое собрание, где Петя председательствовал, тоже прошло исключительно хорошо. Никто даже не заметил, как он сильно волновался, одна Рая заметила, А так все было как положено! Петя стучал карандашом по графину и говорил: «Есть, товарищи, предложение избрать президиум в составе семи человек. Возражений нет? Слово для оглашения имеет товарищ Аринушкин». И этот самый Аринушкин из мехмастерской встал со своего места и прочитал по бумажке, исписанной Петиным почерком, фамилии семи товарищей. И среди этих семи товарищей Раи уже не было, хотя раньше ее всегда как Героя выбирали в президиум. Но она не обижалась: понимала, теперь Пете неудобно ее включать, вроде как жену.

Потом он сказал хорошую речь и призвал виноградарей совхоза еще выше поднять славу своей области — этой Советской Шампани (которую он, впрочем, называл «Советской Шампанией»).

А еще Рае понравилось, что Петя на этом собрании сильно критиковал управляющего вторым отделением Гомызько, с которым никто никогда не хотел связываться. Со своего председательского места Петр заявлю, что грубость и самодурство товарища Гомызько не соответствуют его высокому служебному положению и высокому званию коммуниста. И все зааплодировали и закричали: «Правильно!»

А после собрания Гомызько подошел к Петру и сказал:

— Смотри, товарищ Усыченко! Я у тебя на свадьбе гулял, и твоя Рая была за мной как за каменной стеной. Но раз ты ко мне с прынцыпом, то и я к тебе буду с прынцыпом…

— Дружба, товарищ Гомызько, дружбой, а служба службой, — отрезал ему в ответ Петр.

По новой своей должности Петр стал вникать и в виноградные дела. В каждом разговоре он старался выяснить: нельзя ли что-нибудь перестроить и выполнить в более сжатые сроки?

Если ему говорили, что нельзя, он недоверчиво качал головой и просил: «Все-таки подумайте еще, подсчитайте хорошенько свои резервы». Ему обещали, чего ж не обещать?

13

Ох, вообще-то лучше совсем не иметь братьев. Честное слово. Вслед за Павленко и у Клавки Кашлаковой случилась такая беда, просто ужасная. Ее Гену забрали. Он поругался с управляющим отделением Гомызько, очень известной в совхозе сволочью, обозвал его фашистом и гадом и уехал совсем из Гапоновки.

А оказывается, с работы самовольно уходить запрещалось. Это было тогда очень страшное преступление…

Клавка убивалась и кричала, что жить после такого случая не хочется. Но Рая говорила, что тут просто вышла ошибка, и как только выяснится, какой хороший парень Гена и еще фронтовик, орденоносец, — его, конечно, отпустят. Она пошла вместе с Клавкой к директору, чтоб та в горячке не ляпнула что-нибудь лишнее.

Директор Федор Панфилыч очень чутко все выслушал и сказал, что он бы всей душой… Но тут замешан Гомызько, а вы знаете, что это за фрукт. И дело уже не в этом Кашлакове Геннадии, который сам по себе, наверно, хороший человек… Но без подобных строгостей невозможно будет выполнить все и создать изобилие. И ничего тут нельзя поделать, при всем желании…

Клавка в ответ на это накричала таких слов, что если бы директор был злой человек, он мог бы наказать ее не так, как Гену. Но он был незлой и сказал, чтоб Рая поскорей увела эту психическую и заперла ее.

Наверно, все правильно. Она не заперла Клавку и повела ее, вздрагивающую и икающую от рыданий, прямо к тете Мане, депутату Верховного Совета.

У тети Мани как раз была большая стирка. Перед чистеньким, собственноручно побеленным ею до голубизны домиком стояли две деревянные лохани. И тетя Маня со своей многодетной невесткой Тосей наперегонки полоскали блузки, спидницы, мальчиковые рубашонки и мужицкие кальсоны. В здоровенном тазу, в котором раньше варили варенье сразу на всю зиму, громоздилась целая груда белья.

— Ох, лышенько, — вздохнула тетя Маня, выслушав Раин рассказ (Клавка ничего путем сказать не могла). — Надо зараз ехать до товарища Емченки.

Она сурово сказала Тосе, чтоб та, упаси боже, не смела пересинить, как в прошлый раз. А сыну Жорке, студенту, здоровенному дуролому, у которого хватает совести все лето, все каникулы валяться в хате с книжкой, приказала выводить «Победу» (тетя Маня получила ее на Сельхозвыставке тогда же, когда Рая — мотоцикл «ИЖ»).

Они еще заехали в контору за Петром: пусть и он похлопочет. Но Петр объяснил, что это неудобно, тем более Геннадий гулял у него на свадьбе и люди могут сказать: вот выпивал с ним, а теперь заступается. И это может даже испортить дело.

Рая без особой радости подумала: вот какой он, Петя, все может предусмотреть. А Клавка презрительно хмыкнула. Ну, да что с нее возьмешь, тем более она так сильно расстроена.

— Ничего, ничего, голубе! Поедешь! — властно сказала Петру тетя Маня.

И он сразу без звука полез в машину…

Товарищ Емченко, расспросив, по какому случаю такая делегация, прежде всего обрушился на Петра:

— Ты шо это, Усыченко? Ты, часом, не из баптистов?

— Да нет, — ответил тот, поежившись. — Из православных христиан.

— Уж чересчур ты добрый: не виноват, не виноват. Вот с такими невиноватыми мы план на десять процентов недобрали. И сидим теперь по области на третьем месте. От заду.

Это было просто счастье, что Клавку уговорили остаться в машине, а то бы она тут устроила…

С тетей Маней товарищ Емченко говорил совсем иначе, чем с Петром…

— Вы поймите, Марья Прохоровна, как это нехорошо выглядит. Вам, как государственному деятелю, надо объяснять народу смысл мероприятий, а не выгораживать нарушителей.

Он внушительно посмотрел на старуху в коверкотовом жакете.

— Вот тут еще один адвокат ко мне приходил, Павленко! Тоже за вашего Кашлакова просил. Так я ему сказал прямо: лично бы вам лучше в такие дела не лезть. Из-за вашего либеральства вы сейчас находитесь не на том высоком месте, где находились, а у нас тут, на укреплении сельского хозяйства. И вам, Марья Прохоровна, как депутату, это тоже надо учесть.

— Я, голубе, таких философий не понимаю, — сварливо пробурчала она. — Хлопец хороший, кровь проливал, как же мы его дадим засудить?

— Ничего, суд разберется, — сказал товарищ Емченко. — Без вины у нас не засудят.

Тетя Маня только покачала головой и вздохнула…

— Дырабыр, — сказала она, когда садились в машину.

— Что? — спросил расстроенный своей промашкой Петр.

— А ничего, — злобно сказала старуха. — Дырабыр…

14

Вечером Клавка пришла к Рае поплакаться. Тут же был и Петр. Переживал… Сперва про себя переживал, а потом вслух попрекнул проклятых баб, втравивших его в это дурацкое и позорное для партийного работника адвокатство.

— Ты зверь! — крикнула ему Клавка и, отпихнув Раю, державшую ее за плечи, выбежала вон из дома.

Даже непонятно, как это вышло, но Рая вдруг тоже стала орать на него, и плакать, и топать ногами:

— Шо ж ты наговорил? Шо наговорил? Где ж твой стыд?

Петр печально сказал, что это с ее стороны неправильные попреки, непродуманные. И он — если она хочет знать — два раза вместе с директором Федором Панфилычем ходил к Гомызьке, упрашивал как-нибудь все замять. И Гомызько даже обозвал его оппортунистом, как Плеханова какого-нибудь.

— Ну и что? — ответила она (уже тихо, но без малейшего сочувствия). — Я тоже таких добрых не признаю. Которые добрые, пока это за бесплатно. А когда им надо что-нибудь от себя оторвать или свой палец заместо чужой головы подставить — так их добрости уже нет…

Тут Петр совсем расстроился. И сказал, что она ошибается, есть его добрость, никуда она не девалась. Вот он возьмет и напишет этому Генке самую хорошую характеристику…

И он составил такую характеристику. Но директор не подписал. Сказал: мне нельзя, я теперь и так штрафник. Рабочком Сальников тоже не подписал. А Гену засудили. И еще по-божески дали, не столько, сколько могли. Говорят, повлияло письмо, которое послала судье тетя Маня — лично от себя, как депутат.

15

Когда шел этот суд, Раи в Гапоновке не было. Ее как раз в это время повезли в Донбасс. С областной делегацией по проверке соревнования. Небольшая такая делегация — товарищ Шумаков из обкома, товарищ Емченко, один передовой крановщик из порта — старичок Юрий Фролыч, Рая. И еще товарищ Шифман из областной газеты, вроде как сопровождающий.

Это была дивная поездка. Они приезжали в разные города и села. И их повсюду прекрасно принимали и угощали за длинными столами. Просто как в кинофильмах из колхозной жизни!

Но самое большое впечатление на Раю произвела шахта. Их привезли в какой-то небольшой, запыленный, очень некрасивый поселок, посреди которого высилась черная двугорбая гора, а возле нее железная башня с колесами наверху. Рая поглядела на эту гору и удивилась вслух: сколько же тут угля нарыли! В то время как, скажем, в Гапоновке с углем дело обстоит очень плохо. И даже лично она, Рая, когда совсем нечем было подтопить, несколько раз воровала ведерком уголь во дворе винзавода.

Здоровенный кучерявый парень, передовой шахтер Костя Сергиевский, который был назначен сопровождать делегацию, очень смеялся, когда Рая сказала про черную гору.

— Не-е-ет, — сказал он, — это не уголь. Это как раз наоборот — порода!

И товарищ Шифман сильно обрадовался такому повороту дел. И записал в свой блокнот, что, мол, это такой край, край богатырей, умеющих отличать черное золото от пустой породы. (Впоследствии он вставил эти слова в свою статью.)

Потом красивая полная женщина-инженер повела Раю в одноэтажный желтый домик, где гремела вода, а в шкафчиках вдоль стен висели брезентовые, тяжелые даже на взгляд куртки и стояли огромные резиновые сапоги, измазанные глиной.

Она велела Рае раздеться совсем и надеть солдатское белое белье — кальсоны и рубашку с костяными пуговицами. А потом еще телогрейку и ватные штаны. А уж в конце вот такую брезентовую куртку, только совсем новенькую, желтую…

Подходящих сапог не нашлось, и инженерша выпросила у банщицы две пары портянок для гостьи, чтоб нога в сапоге не очень вихляла. Потом дала ей лампочку с тяжелым железным туловищем и маленькой стеклянной головкой: повернешь головку — загорается.

Рая посмотрела на себя в зеркало: смешная важная толстуха, точно как на той проклятой картине художника Бордадына… А инженерша обняла ее за плечи, покружила по комнате и пропела:

Я шахтерочка сама,

Звуть мэнэ Маруся.

В мэнэ черных брив нэма,

А я не журюся…

Они прошли через большущий двор, заваленный бревнами и какими-то железными штуками. Там ждали их мужики, тоже нарядившиеся по-шахтерски. А потом все очутились перед железной клеткой, в которой стоял здоровенный железный ящик без двух стенок. Это была клеть. Вроде как лифт в Министерстве сельского хозяйства, но только без всякой красоты.

Когда клеть после трех звонков пошла вниз, сердце у Раи оторвалось и полетело впереди нее. Она стояла сжавшись. Почти у самого ее лица бежала черная мокрая бугристая стена. Клеть качало, и казалось, вот сейчас она совсем оборвется и полетит уже сама по себе и будет лететь долго-долго, до самого центра земли. Но вдруг машина замедлила ход, пол задрожал, что-то загремело, и в глаза Рае ударил очень яркий, но какой-то мокрый свет.

— Бы-стрень-ка! — крикнул ей в самое ухо Костя Сергиевский. — А то промокнешь.

Между клетью и залитой электрическим светом пещерой, как стеклянная ребристая дверь, стояла, вернее, падала сплошная вода. Вода гулко ударила по Раиной каске, сделанной из какого-то чемоданного материала, по брезентовым плечам, по рукам…

— Ой, — сказала Рая, а шахтеры громко засмеялись.

Невозможно описать, чего только не повидала Рая за три часа под землей. Она шла по узенькому, душному коридорчику, пригнув голову, заложив за спину руки, чтоб собственная тяжесть тащила вперед, и у нее не хватало дыхания. Потом ее вели по шпалам в широченном туннеле, и сильная воздушная струя толкала ее в спину, заставляя чуть ли не бежать. Потом они все ползли на брюхе вверх по какой-то угольной щели, где гремело и сотрясалось что-то железное.

А в конце этой щели работала машина. И в зыбком электрическом свете чернолицый, белозубый, веселый, как артист, парень управлял сумасшедшей жизнью ее железных клыков и пик, грызших, рубивших, долбивших угольную стену.

— Вот как раз моя работка, — проорал Рае в ухо ее новый знакомый Костя Сергиевский, передовой шахтер. — Ничего? А?

И потом, в итээровском зале шахтной столовой, где был устроен торжественный банкет, Рая с почтительным удивлением смотрела на полную инженершу, и на этого разбитного красавца Костю, и на всех остальных шахтеров, весело подливавших гостям водочку и подносивших закусочку.

Хозяевам было очень лестно, что гости из курортного края, где вольный воздух и солнышко, были так поражены их шахтой. И они стали важничать и объяснять свою настоящую цену. Один пожилой дядя, в горном мундире с двумя полосками в петлицах, сказал исключительно красиво:

— Шахтер самый гуманный человек на свете, потому что он уходит во тьму и сырость, чтобы добыть людям свет и тепло.

Товарищ Шифман из редакции сразу записал на бумажной салфетке эти великолепные слова. И захотел записать еще фамилию их автора. Но не стал, так как оказалось, что тот товарищ в горном мундире — главный бухгалтер треста и лично во тьму и сырость не ходит.

— От люди! От это люди! — громко восхищалась Рая, уже выпившая, под Костиным нажимом, две стопки перцовки.

И товарищ Емченко был под большим впечатлением. Он выбрал себе соответствующего собеседника — секретаря горкома — и принялся выпытывать, как же все-таки удается завлечь людей вот на такую работу, какие в этом смысле принимаются меры. Шахтерам и самому секретарю горкома сильно не понравились эти расспросы. И Рая, которой спьяну было море по колено, тоже влезла в разговор и сказала, что мерами тут ничего невозможно сделать — тут нужна душа, с одной стороны, и хороший заработок — с другой. Хозяева шумно одобрили эти ее слова и специально выпили за Раино здоровье и пожелали ей хорошего жениха, врубмашиниста (в том случае, ежели она еще незамужняя). А руководитель делегации товарищ Шумаков из обкома недовольно сказал товарищу Емченко:

— Что же вам непонятно? Это патриотизм советских людей!

В предпоследний день Рая наконец встретилась со своей Ганной Ковердюк, ударницей свекловичных полей. И странное дело, она ей не понравилась.

Судя по разговору, уже давно забыла та Ганна свои свекловичные поля и звено, в котором она когда-то прекрасно работала и вышла в знатные люди. Не любила Рая таких бойких баб, ловких на выгодное слово, что ни попадись повертающих на свою пользу. Пока они были в облисполкоме, она, например, при Рае выпросила своему племяшу «Победу» за наличный расчет без очереди.

Эта толстенная тетка в деревенской косыночке и синем богатом шевиотовом костюме, с орденом Ленина на громадной груди всюду совалась вперед и еще Раю тащила. Когда они были во Дворце культуры, туда пришел какой-то фотокорреспондент. Так эта Ганна Ковердюк вдруг ни с того ни с сего стала обнимать и целовать Раю. И не отпускала (хотя та ее тихонько отпихивала) до того самого момента, когда кончилась съемка.

И Рая подумала, что Ленину, наверно, было бы противно узнать, что его орден носит вот такая бессовестная тетка. Она сказала своим, что не хочет соревноваться с этой Ганной Ковердюк, неинтересно ей. Но тогда товарищ Емченко и товарищ Шифман очень строго указали, что это с ее стороны политическое недомыслие. Потому что ее дружба с товарищем Ковердюк стала фактом всесоюзного значения. И не ей отменять.

16

Рая вернулась в Гапоновку почему-то злая-презлая. Правда, отчасти это можно было объяснить ее беременностью — шел уже пятый месяц. Но было тут еще что-то.

Она вдруг заметила, что Петр — единственный из всех в совхозе — до осени сохранил зимнее лицо: ни капельки не загорел. И эта мелкая подробность показалась ей стыдной для Петра и обидной для нее самой как его жены.

Но это была страшная несправедливость. Петр на новом своем месте был, может, самый горький труженик в Гапоновке. С этой работой не доставалось ему ни сна, ни роздыху.

Он даже вечером уходил в контору и пропадал там до двенадцати, а то и до часу — времени по сельским понятиям немыслимо позднего.

По вечерам Рая с Анной Архиповной шили распашонки для будущего младенца и тихонько ругались между собой. Мать говорила, что поискать надо такую дурынду, как Райка, которая определенно упускает мужика. Вот она грубит ему и строит разные придирки. А между тем наступает такой срок, когда он не будет получать своей положенной утехи и вполне может куда-нибудь откачнуться. Даже, возможная вещь, он уже откачнулся. Потому что у людей таких поздних занятий не бывает.

— Ах, мама, не говорите дурныць, — отмахивалась Рая.

— А Клавка? Знаешь, как она теперь смотрит?

— Что Клавка? Да она из-за бедного Гены даже разговаривать с Петей не хочет…

— А в таком деле разговоров не требуется.

— Перестаньте вы, мама. И так тошно…

Бывало, вдруг начинала Анна Архиповна совсем с другой стороны:

— Вот не цените вы, молодежь, что вам дадено, разбаловала вас совецка власть. Я девчонкой как-то на пасху конфеты ела, карамельки. Попадья Анфиса угощала, так до сих пор помню — чисто праздник. Или в первый раз на моторе вместо пешего хода на дальний огород проехалась. А вам не то что конфеты или там машины, а и дворец культурный, и санаторий, и муж — начальник и красавец, ну, не знаю что! И все недовольны, все бога гневите.

— При чем тут, мама, муж-начальник?

— При том! Заместо того чтоб денно и нощно благодарить бога и партию-правительство, вы все кривитесь, як та середа на пятницу, и цапаетесь. Чего-то вам недодано! Вынь да положь полное счастье, оно по закону прописано.

— А вам что, мамо, нравилось несчастной быть?

— Дело не в том, что нравилось. Ясное дело, не нравилось! Но я понимала: выпадет какая радость, хоть малая, хоть какая, — держись за нее — руками, ногами, зубами. Всякая радость — как золото с неба, удивляться ей надо…

— Ой, мама, это я на вас удивляюсь! Какая с такими мыслями может быть жизнь?

А однажды ночью Рая проснулась одна и вдруг сама испугалась. Она накинула платьишко и, непонятно почему плача, побежала в контору. Она бежала по черной поселковой улице под собачий лай, и страшные мысли о Петровой измене прыгали в ее пылающей голове.

В комнате партбюро горел свет. За столом, положив голову на руки, спал Петро. Рая кинулась его целовать, но он отстранился. Потом поднял на нее замученные глаза и сказал:

— Что ты, что ты… Тут нельзя…

— Чего ж ты, Петенька, сидишь-изводишься?

На это он ответил, что теперь все работники руководящего состава сидят! И повыше сидят! И совсем высокие сидят до ночи. Вот третьего дня позвонили в два часа ночи в Чорницы из обкома — товарищ Дынин, третий секретарь, позвонил за справкой. А в Чорницах в парткоме — представляешь — никого…

— Ну и что? — спросила Рая. — Он, наверно, утречком еще раз позвонил.

Петр только руками развел от такого недопонимания. Конечно, еще расти и расти Рае до полной политической сознательности.

Вообще он давно хотел с ней поделиться как с другом своими переживаниями. Он когда шел на новую работу, не представлял себе, какая тут ответственность и широкий размах. Буквально все держишь на своих плечах и за все отвечаешь головой. Вот приезжают разные товарищи и строго спрашивают за что только хочешь — тут тебе и плохая агроагитация, и недобор плановой суммы по займу укрепления и развития, и закрывание глаз на деляческий подход директора. И все с него, с Петра.

Вот она там ездила и наслаждалась, а он получил выговор в учетную карточку. Вместе с директором Федором Панфилычем. За подготовку механизаторов.

Это был для Петра очень большой моральный удар. Хотя товарищ Емченко прямо сказал, что считает его неплохим секретарем, а взыскание — Петр должен понимать — имеет не личный смысл. Дело в том, что райкому строго указали. (Вообще сейчас на этот вопрос — на молодых механизаторов — вдруг обращено внимание.) И нельзя не реагировать, нельзя не ударить конкретных виновников. Ведь воспитывать нужно на конкретных примерах, как положительных, так и отрицательных…

«Политика!» — сказал товарищ Емченко и поднял указательный палец.

И когда Петр все это пересказывал Рае, он тоже поднял палец и тоже сказал: «Политика!»

17

Конечно, по сравнению с Петровыми, ее неприятности были совсем маленькие. Но все-таки это были довольно большие неприятности. Вдруг Рая заметила на некоторых лозах, с левой стороны по косогору, какую-то болезнь. На листочках появились жирные желтые пятнышки, словно кто окропил их машинным маслом. И потом от этих пятнышек потянулось что-то тоненькое, прозрачное, похожее на паутину.

Директор Федор Панфилыч, который при всех своих недостатках здорово понимал в винограде, сказал, что это мильдью — очень плохая виноградная болезнь — и надо срочно спасать что можно…

Рая сразу позабыла про распашонки и про советы фельдшерицы Лины Соломоновны, с рассвета до темна бродила по косогору с тяжелым баком за спиной, опрыскивала кусты голубоватой бордоской жидкостью, проверяла, не перекинулась ли мильдью еще куда-нибудь. Это могли бы и девчонки сделать, но Рае хотелось самой. По тем же соображениям, по каким матери стараются сами ухаживать за хворенькими ребятами и без крайности не отдают их в больницу.

Петр очень интересовался этой историей. И волновался из-за нее. Он чуть ли не каждый вечер расспрашивал Раю: какое ее мнение насчет данной болезни — отразится ли она на общих показателях совхоза, не сорвет ли выполнение принятых соцобязательств? Он даже два раза сам приезжал на косогор, но провел только краткие индивидуальные беседы с виноградарями. А общую, к сожалению, провести не смог, так как все были страшно заняты.

…Но болезнь перекинулась на весь Раин косогор, и на следующий Корытовский косогор, и на другую сторону шоссе, туда, где работали вторая и третья бригады. И тут, как назло, кончились ядохимикаты.

Все, что было в совхозе, уже выскребли подчистую. И в этот страшный момент сельхозснаб перекрестил красным карандашом заявку, срочно посланную Федором Панфилычем. Сказал: у нас хозяйство плановое — до самого декабря никаких поступлений не будет.

Маслянистые пятна на листочках стали большие. С двухкопеечную монету… Еще день, еще два — и полная гибель…

Вечером Рая, плача от злости и горя, прибежала к директору. Федор Панфилыч сидел за своим столом с мокрым полотенцем на голове. Он писал, шевеля губами, вслух диктуя себе какие-то сердитые слова.

— Пишу в Совмин, — сказал он, вздохнув. — Тыща тонн винограда — к чертовой матери! В райком ездил, в обком ездил… И хоть кричи, хоть вешайся!

— Может, телеграмму? — спросила Рая. — Молнию!

— Все одно. Сегодня суббота, завтра выходной… Ой, беда, Рая, беда!

Кончилось все дело тем, что поздним вечером Федор Панфилыч с экспедитором Васей и двумя верными людьми погрузили на полуторку три бочонка вина. И погнали ее в Запорожскую область, к одному старому товарищу экспедитора, всегда готовому выручить хороших знакомых. И всегда имеющему эту возможность…

Словом, с ядохимикатами уладилось, с мильдью обошлось. Только с Федором Панфилычем не обошлось. Пришло письмо от уполномоченного Госконтроля, и товарищ Емченко приказал, чтоб по всей строгости: попался — отвечай!

Было специальное партсобрание. И на повестке дня один вопрос: персональное дело Федора Панфилыча…

Это было очень тяжелое собрание. Петр говорил речь насчет суровой ответственности за поступок, граничащий с преступлением. И почему-то не мог смотреть на Федора Панфилыча…

А потом сколько он ни выкликал желающих высказаться, сколько ни просил, чтоб товарищи были поактивнее, — никто выступать не хотел. И вдруг поднялся Павленко, заведующий молочаркой, который все еще состоял тут на партучете.

— Товарищи! Мы коммунисты, и мы обязаны говорить то, что думаем. — Это он сказал совсем негромко, но все услышали, мертвая тишина была в зале. — Федор Панфилович совершил преступление. Но разве мы не понимаем почему? Мы его строго осудим. Но разве нам все равно, почему он так сделал? Ведь он пошел на это с отчаяния, чтоб спасти виноград.

А дальше он наговорил такого, что еще можно, в крайнем случае, сказать в своей компании, но никак не в зале, где сидят полтораста человек. Он сказал, что настоящие преступники — те чиновнички, малые и большие, те навозные души, которые оставили район без ядохимикатов и даже, сволочи, не пошевелились, когда уже ясно было, что пожар… С них первый спрос!

Петру пришлось сказать, что это обывательское выступление. Если так рассуждать, то тогда каждый станет преступничать! Но все равно спасти собрание не удалось. Никто, кроме Гомызько и Петра, не поднял руку за строгий выговор. И Рая не подняла (Петр это с горечью отметил).

Строгача Федору Панфилычу вкатило прямо бюро райкома. (И то три голоса было «против».) А Павленко вызвал товарищ Емченко и предложил ему сняться с партучета в совхозе, с которым он. утратил производственную связь. А еще товарищ Емченко сказал ему, что нехорошо с его стороны, нетактично было идти против молодого секретаря и подрывать его авторитет.

18

Измученная разными предположениями, Анна Архиповна наконец-то объяснилась с зятем. Петр отвечал печально и откровенно и как-то сразу убедил старуху. Она успокоилась и пожалела его, что вот такая досталась ему нервная работа. Она даже высказала несколько критических замечаний, которые могла бы оставить при себе, так как ни грамма не понимала в политике.

Анна Архиповна тут же ни к селу ни к городу рассказала историю, как она однажды присела в церкви и как подошел дьячок Евмен и сделал внушение, чтоб она не смела садиться во время службы. А Анна Архиповна ему на это ответила, что лучше сидеть и думать о боге, чем стоять и думать о ногах.

— Вы, значит, и в церковь ходите? — огорчился Петр. — И в бога веруете?

Она ответила, что в церковь давно уже не ходит. Потому что поп в Гапоновке молодой и халтурный. Но так в бога верует.

Петр сказал, что так — это еще ничего.

19

Может, от работы, может, от телосложения, но носила Рая аккуратненько: почти ничего не было заметно. У других в это время уже пузо на нос лезет, а она ничего. Даже в хоркружок не бросила ходить.

Но лучше бы она бросила, ей-богу. Вдруг нежданно-негаданно, такая неприятность случилась, такая беда! Они готовили к областному смотру самодеятельности две новые песни: «Одинокая гармонь» и «На просторах Родины чудесной». И когда управляющий Гомызько, отдававший лучшие силы своей души хоровому пению, разучивал последний куплет, Рая вдруг громко и неприлично рассмеялась.

— Что ты здесь нашла такого смешного? — сердито спросил управляющий (а в данный момент дирижер).

— Та слова чудно составлены! «С песнями борясь и побеждая». Вроде как мы с песнями боремся…

Несколько девочек засмеялись, а Гомызько побагровел и спросил вдруг страшным голосом и на «вы»:

— Значит, такое ваше мнение, товарищ Лычкинова? Интересно!

И он так разволновался, что не стал больше репетировать и распустил хор по домам, не сказав даже, когда следующее занятие.

Рая сперва не придала этому случаю особенного значения. Она из клуба еще пошла к главному агроному по своим делам, потом в магазин — купила полкило лярда и двести граммов конфет-подушечек. А дома ее ждал позеленевший и осунувшийся Петр, у которого не было сил даже кричать.

— Ну, все, — сказал он еле слышно. — Кончилась ты, кончился я, и полная гибель…

Ему уже рассказали все, как было, и еще передали слова Гомызько, что прямо немедля, пока секретари не ушли, он едет в райком.

— Но я ж ничего такого не сказала! — обиделась Рая. — Пожалуйста, я им там повторю, что я сказала, — и все…

— Вот именно — и все, дурнэнька моя… — сказал Петр с такой печалью и с такой любовью, что на сердце у нее потеплело и она даже порадовалась, что вдруг вышел такой случай испытать его чувства. — Вот именно все. Вполне достаточно. И Клавкин Гена перед тобой будет просто мальчик…

Она вспомнила Гену, все то страшное дело и сразу вдруг испугалась, и задрожала, и уже не могла унять дрожи. А он ее обнимал и говорил, что поедет завтра к товарищу Емченко и будет сапоги ему целовать и что хочешь, чтоб только пощадил ее. Вот! А Рая еще когда-то попрекала Петю, будто он свой палец не подставит вместо чужой головы!

Ночью она несколько раз просыпалась и видела, как он ходит, ходит, ходит по комнате…

— Звезду надень, — попросил Петр утром, когда они выходили из дому к машине. — И там лучше подожди, в приемной.

…Товарищ Емченко встретил Петра сурово. Сказал, что уже все знает и Гомызько имел с ними беседу еще вчера вечером.

— Но, товарищ Емченко, вы же знаете Раю! Она же глупенькая в таких вопросах, — взмолился Петр. — Она, как дитё, не соображает, что говорит. Но она и трудяга! И она же имеет, ко всему, патриотизм…

Товарищ Емченко еще больше нахмурился, потрогал свой подбородок, рассеченный надвое глубокой ямкой, вытащил папиросу, закурил от второй или даже от третьей спички, потом сказал:

— Считай, пока обошлось. Хорошо, он на меня попал. Я ему говорю: «Не надо пережимать, товарищ Гомызько». Он немножко сбросил тон, но еще покобенился. Благодари бога, что он, гад, не догадался мне заявление принести. Такой опытный человек, а недобрал… Против письменного документа я бы ничего не смог сделать. Хотя твоя Рая мне вот так в районе нужна! Но теперь, считай, обошлось…

Петр долго и горячо благодарил товарища Емченко, который для него как отец, как лучший старший товарищ и большой пример партийной чуткости. Секретарь велел прекратить такой разговор и подал Петру руку.

20

Так и ушел Петр без твердой уверенности, что эта страшная история кончилась. И потом, еще много дней спустя, он среди какого-нибудь разговора вдруг задумывался и спрашивал Раю: «А Кисляков Жорка не слышал те твои слова? Что-то он сегодня слишком нахально со мной разговаривал», или: «Ты когда была в исполкоме, ничего особенного не заметила?»

И Рая как-то изменилась. На наряде или на каком-нибудь собрании она уже не выскакивала со своим суждением, не горячилась, не лезла, как говорится, в суперечку. Прежде чем что-нибудь сказать, она теперь обязательно думала: «А может, промолчать? Опять ляпну что-нибудь…»

Руководить политической жизнью совхоза стало Петру совсем трудно. И даже на собраниях, когда кто-нибудь говорил не то, что положено, он не мог уже хорошенько оборвать и дать должную оценку. Как-то боялся услышать: «А сам-то…»

Но иногда Петр брал себя в руки и поступал по всей строгости. Например, когда главный инженер винзавода без всякого на то указания отпустил в День Конституции всех семейных работниц по домам.

Этот главный инженер, маленький, старенький, несчастный интеллигент в очках иностранного образца, стал что-то бормотать: мол, им все равно нечего было делать, а тут праздник… Но Петр пресек. С исключительной горячностью он стал кричать, что тот виляет и если в цехах не нашлось работы, могли бы собирать металлолом или расчищать территорию от разного хлама. И потребовал вдруг строгача, хотя бюро склонялось к тому, чтобы просто поставить на вид…

Потом Петру было почему-то совестно. И он вспоминал заплаканные глаза старикашки и жалкое его бормотание: «Я с двадцать четвертого года… и никогда… ни одного пятна… И я ж людям лучше хотел…»

…В конце концов Петр сделал совсем уж странную вещь: пошел за три километра на молочарку к Павленко. Не то чтоб посоветоваться или обменяться опытом, а просто так. Потянуло, черт его знает почему…

Александр Сергеевич сбросил свой белый халат, напялил на голову каракулевую ушанку, накинул на плечи синее городское пальто с каракулевым же воротником и сказал Петру:

— Ну, пойдем погуляем. Что там у тебя еще стряслось?

Петру не понравился этот вопрос, и он даже пожалел, что притащился сюда, к этому чужому, уверенному в себе человеку, который никогда его не поймет и не полюбит. Но все-таки он заговорил и рассказывал долго, горячо и сбивчиво. И про проклятого гада Гомызько, и про Раину несерьезность, и про собственную слабость, которая его пугала, и про собственную твердость, которая его печалила…

— Да, я наслышался, — сказал Павленко скорей с досадой, чем с сочувствием. — Мне тут описывали твои дела. И я же тебя сразу предупреждал: не берись! Добра не будет!

Тут бы Петру повернуться и уйти от такого товарища, не понимающего душевного разговора. Но почему-то он и тут не ушел, а сказал совсем растерянно и виновато:

— Но вы примите во внимание, какие обстоятельства сложились. Просто голова гудом гудит от моих обстоятельств…

Кажется, камень бы расплавился от такой горячей жалобы. А Павленко только пожал плечами и ответил:

— Один очень стоящий человек, которого сейчас уже нет… Он однажды сказал: «Обстоятельства наши говно. Но если ты говно — не вини обстоятельства». Вот так оно и есть. И никак не иначе…

После этого Петр ушел, так и не разобравшись, обозвал его Павленко по-плохому или просто так, к слову привел пример. Ничего конкретно ценного и годного для своей работы он из этого разговора не почерпнул…

21

Тете Мане, как дважды Герою, был положен бронзовый бюст. Согласно Указу, его должны были поставить на родине награжденной, а именно в населенном пункте Гапоновке.

Когда бюст был готов, его принимала совхозная комиссия в составе директора Федора Панфилыча, Раи и самой тети Мани. Считалось, что это просто формальность, так как все уже утвердил какой-то художественный совет. Но все равно комиссия заседала долго. И тетя Маня все допытывалась, почем такой памятник.

— Не памятник, а бюст, — в пятый раз сказал ей директор. — Монумент трудовой славы.

— Все одно, — махнула она рукой. — Больше тыщи стоит.

— Сто десять тысяч, — сказал он. — Но ведь плохо же сделано. Не похоже…

Действительно, в важной бронзовой тетке никак невозможно было узнать Марию Прохоровну — эту маленькую подвижную старушку, высушенную солнцем почти до невесомости.

Но тетя Маня испугалась, что вот такие страшные деньжищи плачены, и умоляла ничего не переделывать, не вгонять казну в новые расходы. Может, это и правильно, сказала она, чтоб памятник («Бюст», — устало заметил директор)… чтоб памятник имел воспитательное значение. А то сделают как есть — шкура да кости… Кого же можно воспитывать на таком примере?.. Не-ет, этот, который лепил, знает свое дело.

И Рая после своей истории с портретистом Бардадыном не стала соваться в художественный спор, а только сказала, что бюст тети Манин, и как она хочет, так пускай и будет…

А через месяц состоялось открытие.

Все-таки это был удивительный праздник. Старые люди говорили, что и в довоенное время, и в революцию, и при царе Николае не выпадало в Гапоновке таких праздников.

Конечно, никто не скрывает, в церкви тоже бывало иногда исключительно торжественно и красиво! Но там при всех свечах, и золотой парче, и великолепном пении чествовали бога и святых — лиц, никому в точности не известных, заслуги которых, может быть, даже были и выдуманы. А тут — и оркестр духовой музыки, и эта кумачовая трибуна, и эти представители, важные, как министры (с которыми гапоновцам, правда, не случалось еще встречаться), и эта гордая статуя, похожая на адмиральский памятник в областном городе… все это в честь тети Мани, хорошо всем знакомой, стоящей в своем платочке вот тут же, поблизости…

Ее можно и за рукав потрогать, к ней можно завтра зайти попить чайку (если она против тебя ничего не имеет), ее заслуги до малейшей тонкости в Гапоновке известны и отчасти принадлежат всем прочим гражданам поселка, до последнего винзаводского бондаря…

И представители с трибуны, хотя и не так хорошо знали про тети Манину жизнь и труды, тоже говорили прекрасные и возвышенные слова. Про то, что она своим самоотверженным трудом вписала золотые страницы, что она является инициатором и запевалой, награждена орденами, медалями, выбрана в Верховный Совет и дважды удостоена золотой звезды «Серп и молот».

Тетя Маня стояла, оттесненная мужиками в самый угол трибуны. Она все это слушала с удовольствием, но как-то несерьезно, посмеиваясь, как девчонка, которую вдруг, ни с того ни с сего, все стали величать по имени-отчеству.

Потом она сама говорила речь.

Тетя Маня вдруг строго посмотрела на бронзовую однофамилицу, на представителей в шляпах, на земляков (и, в частности, на Раю) и сказала:

— Я всегда желала, чтобы был какой-нибудь смысл в моей жизни. И я теперь своим сынам желаю того же самого. И всем присутствующим…

22

После тети Маминого митинга в конторе был устроен ужин (или, как Петя выражался, банкет) для гостей и местного актива.

Рая туда идти не хотела, стеснялась своего уже очень заметного живота. И Петр сказал:

— Как хочешь, Раечка… Тем более и пить тебе вредно.

Но только она пришла домой и прилегла на диван, прибежала посыльная из конторы: «Там кто-то приехал, вас требуют».

Рая покорно оделась, пошла. А там такая неожиданность — Костя Сергиевский. Тот самый передовой шахтер — кучерявый чубчик, нос лопаткой, губы как у Поля Робсона на картинке.

Этот Костя приехал как делегат от своей области на торжество, но малость опоздал — бюст уже открыли.

За столом Костя, чтоб поддержать донецкую марку, выпил, наверно, десять стопок. И перед тем, как опрокинуть каждую, он подмигивал Рае и говорил: «За вашего будущего… Хай растет счастливый». Это он про ребенка, который должен родиться.

Потом он вдруг пожелал посмотреть Раин косогор.

— Навестим рабочее место! — сказал он. — Сделаем ответный визит короля.

Второй секретарь райкома товарищ Гришин вызвался отвезти их на своем «козлике», который он называл «Иван-виллисом» и лихо водил сам.

Рая очень боялась, что после героической темнотищи, пылищи и грохота подземной лавы, после этой невероятной машины с клыками и пиками, виноградник Косте покажется ерундой, каким-нибудь парком культуры и отдыха.

Но Костя смотрел на все серьезно и почему-то грустно. Хотя смотреть на сухом и раздетом зимнем винограднике было почти что нечего.

— Все руками? — спросил он.

— Нет, что вы, — бодро сказала Рая. — У нас в совхозе тракторов разных сорок две штуки и машин грузовых пятьдесят шесть (ей не раз случалось выступать на темы механизации). И самолет можем вызвать для опрыскивания…

— Да, — сказал Костя, — конечно.

Он нагнулся и, поднатужившись, поднял из штабеля железобетонный столбик для подвязки лоз.

— Пуда три? А? Сами ставите?

— Сама, — ответила Рая. — Какая же тут может быть техника?

— Ясно, может быть, — сказал товарищ Гришин, который до райкома работал в МТС инженером. — Весь цикл уже создан, я читал в «Технике — молодежи».

— А, — сказал Костя, и вдруг стало заметно, что он здорово выпил. — Вы меня, конечно, извините, товарищ секретарь, но плохо же мы наших женщин жалеем. Мы им — вот так должники!

Он опять посмотрел на Раю.

— Вот у нас в шахте тоже… Разве для девчонок дело — вагонетки задом толкать или под землей в этой пыли работать, среди матюков и опасностей, в этих телогрейках и штанах ватных. Вот она видела…

Рая кивнула: да, да, видела… и попробовала перевести разговор на другую тему. Но не удалось.

— Вот они, женщины, всю Россию на плечишках держали и по сей день, можно сказать, держат, хоть мы с войны пришли и тоже подставились. Ты где воевал?

Гришин покраснел, весь пошел багровыми пятнами:

— Я не воевал… Я в Новосибирске, на заводе работал. Я пять заявлений подал…

— Не в том дело, — великодушно сказал Костя. — А я вот как раз здесь воевал. И лично видел, как оно все было пожжено, потоптано, побито все. И вот — на тебе, городов понастроили, садов понасадили, винограду… Все-таки мы чудо, не народ, хоть это все время в газетах пишут, что аж надоело. Но ведь нету же народа без людей! Понимаешь?

— Я понимаю, — сказал Гришин. — Это у нас есть такое. Имеет место… На Самарковском клубе написали: «Человек — это звучит гордо!», на Гапоновском: «Самый ценный капитал — это человек», а стараемся вообще для народа. А вот до Иванова-Петрова не добираемся. Так бывает охота иногда остановить человека, прямо на улице, даже незнакомого, и спросить: чего ты, друг, сегодня печальный в нашей Советской стране? Что тебе не так?

— И спрашивайте, — сказала Рая, — не стесняйтесь…

— Спросить всегда можно, — улыбнулся тот чудной улыбкой, какой у него Рая раньше и не видела. — Ответить вот — не всегда.

— Ничего, — сказал Костя и подмигнул Рае. — Пока еще твой пацан вырастет — все будет!

23

…Было уже совсем тепло, когда Раю увезли в район, в родильный дом. Доктор сказал, что у нее плохие анализы и придется до самых родов лежать в постели. А с другой стороны, лежать ей было исключительно вредно, так как у Раи, по всем медицинским прогнозам, ожидается двойня, и если чересчур раскормить, то роды будут тяжелые.

Петр совершенно извелся от всех этих дел. Он каждый час звонил в роддом, а ему сообщали про разные неприятности: и белок, и температура 37,2, и рвет ее, бедненькую. Он просто не знал, что и подумать.

В родилке тоже все время были разговоры: правильно лечат врачи или неправильно? И поэтому Рая очень нервничала.

Но черная вражеская злоба миновала Петра и Раю. У них родилось двое замечательных близнецов. Мальчик и девочка. 2 700 и 2 300.

24

Рае всегда везло. И тут ей особенно повезло, что она разрешилась от бремени весной и, значит, уже к июню, к самой горячке, могла, хоть ненадолго, ходить в бригаду на косогор.

Однажды, часов в двенадцать дня, на косогор прибежала девчонка из первого отделения и сказала, что Раю срочно вызывают в контору. Это было как раз самое неудачное время для такого вызова. Рая только собралась посмотреть кусты «Победы» — малознакомого винограда, про который краснодарцы рассказывают какие-то чудеса…

— Скажи им, что я сейчас не могу. Может, часиков в пять, — сказала она. — А лучше утречком, перед нарядом.

Еще минут сорок поработала, видит, на косогор, пыхтя, карабкается сам рабочком Сальников. Злой.

— Тебе что, принцесса, особое приглашение требуется? Товарищ Емченко уже три раза звонил. А ну, давай в машину.

…Оказалось, вот какое спешное дело. В газетах напечатано про новый выдающийся почин Ганны Ковердюк. Она призвала всех вести какие-то «почасовые дневники соцсоревнования».

— Я еще не вполне вник, — сказал товарищ Емченко. — Но вроде это значит: каждый час записывать свой, так сказать, личный трудовой вклад в сокровищницу пятилетки.

— А зачем? — спросила Рая сердито, потому что терпеть не могла этих срочных вызовов посреди рабочего дня.

— Ну, я не знаю, — осторожно ответил секретарь. — Наверно, чтоб поднимать людей. Каждый видит, что он сделал за час, и с еще большей энергией… или, наоборот, подтягивается.

И товарищ Емченко объяснил, что вызвал он Раю вот по такому вопросу. Надо и ей, как Герою, проявить какую-нибудь инициативу, тоже придумать какой-нибудь такой, понимаешь, почин. Он уже дал задание Ибышеву из агитпрома, чтоб подумал…

Потом пришел этот Ибышев — застенчивый прыщавый парень в роговых очках, с университетским ромбиком на отвороте пиджака.

— Вот мы тут подобрали для вас… — смущаясь, сказал он. — Может быть, такой почин: «Почасовой личный план экономии». Значит, записывать, сколько подобрано виноградной осыпи, сколько отремонтировано столбиков, сколько сокращено автопростоя под погрузкой. И потом переводить это в рубли и копейки и раскладывать на часы.

Рая посмотрела на него долгим презрительным взглядом, и этот Ибышев совсем побагровел, все лицо стало под цвет прыщей.

— Но это может иметь большое воспитательное значение, — пролепетал он. — И ваш почин получит резонанс…

— Это ж не мой почин, а ваш. Вы его печатайте, вы и получайте… — Она не знала, что такое резонанс, но догадывалась. — Хай будет еще один почин…

— Я бы с удовольствием, — грустно сказал Ибышев. — Но я не фигура… Для такого дела нужны вы…

Тут началось в кабинете у секретаря райкома уже черт знает что. Можно было подумать, что это не Рая Лычкина, видная героиня и мать двоих детей, а безответственная Клавка Кашлакова, отчаянная баба, оторвиголова, устроила свой знаменитый хай.

Рая кричала, что не даст сделать из себя такую же балаболку, как эта Ганна Ковердюк, что столько есть добрых починов, но эти ее почасовые дневники — брехня, от которой происходит один вред и позор для соревнования. И где ж их стыд, предлагать ей такую пакость?

25

Петр прямо почернел, когда Рая передала ему весь этот разговор. Он сказал, что она неблагодарная. Это ж надо, таких грубостей наговорить товарищу Емченко! Который столько для нее сделал! Петр даже не знает теперь, как он посмотрит в глаза секретарю райкома! И он предвидит еще много неприятностей и бедствий от ее безыдейного бабьего языка.

Анна Архиповна тоже напустилась на дочку. Она сказала, что давно видит в ней невозможное самовольство… Это Петр своей исключительной любовью разбаловал ее. И, может быть, даже был прав покойник, Раин отец, когда крутил ей, Анне Архиповне, хвоста, чтоб понимала свое место.

— И какая ты мать! — кричала она Рае. — Весь день малята на мне. И покормить, и постирать, и носы вытереть, и попки подтереть. Все я. А ты придешь вечером со своего косогора, чтоб он огнем горел, полялькаешься с ними, потютькаешься — и спать. Что ж ты за мать, что тебе с детьми никакого мучения нету, одно удовольствие!

— Ну, пожалуйста, мама, — обиженно отвечала Рая. — Я их могу в ясли отдать. Там даже лучше…

— Я сперва тебя в ясли отдам! — кричала Анна Архиповна и уходила, хлопнув дверью.

Такое было у старухи убеждение, что от всего любимого и дорогого непременно надо страдать и мучиться. А иначе выходит не по правилам. (Может, из-за мужа у нее такое убеждение получилось?) А Рая страдала и мучилась только от плохого, а от хорошего получала удовольствие. Может, это и неправильно, но вот у нее так всегда было…

И даже краснодарский сорт «Победа», этот чудный и прославленный сорт, дающий каждую виноградину величиной с маленькую сливу, скорее радовал ее, чем огорчал. Хотя эти выставочные ягодки были на вкус довольно кислые и даже, пожалуй, противные. Рая несколько вечеров беседовала с директором Федором Панфилычем об этом странном явлении с виноградом, который в Краснодаре сладкий, а тут вот такой…

В подобные минуты Федор Панфилыч был совсем не похож на себя самого, командующего в кабинете или выступающего на собраниях. Тут он сразу терял всю свою солидность, и лицо его становилось пацанячьим, и толстое пузо куда-то девалось. Он говорил захлебываясь и почти что стихами. Вот человек любил виноград! Вот понимал его!

Всласть наговорившись о причудах «Победы», он вдруг застенчиво и гордо сообщил Рае, что закончил книгу «О некоторых особенностях виноградарства в приморских районах». Он ее неофициально посылал самому Ердыковскому (Рая не знала, кто это такой, но сообразила, что кто-то очень важный и понимающий). И вот какой пришел ответ…

Федор Панфилыч, совсем уже стесняясь, достал из кармана голубой конверт, бережно вынул из него толстую стопку листочков. Их было, наверно, двадцать или тридцать. И каждый был исписан с обеих сторон мелким-мелким почерком.

— Вот здесь читай, — попросил он. — Видишь: «…это, по моему убеждению, готовая диссертация. Да не кандидатская, а полновесная докторская, томов премногих тяжелей. Верьте старому волку…» А дальше не читай, там уж что-то невозможное…

Рая захотела прочитать все письмо. Но Федор Панфилыч поспешно его спрятал и сказал, что сперва он даст ей рукопись, так будет интересней.

— А диссертация, — гордо заметил он, — на что она мне, эта диссертация. Вот наш замминистра защитил — это правильно: его снимут — он в науку пойдет. А мне, ей-богу, только бы разобраться: за двадцать три года накопилось всякого до черта, как в мешке лежит, без системы…

Рая почему-то вспомнила, как в пятьдесят втором году один корреспондент написал, что у нее есть личный план, сочинить книгу о своем передовом опыте. Никакой книги она, конечно, не сочиняла и не сочинит, но вообще-то, наверно, могла бы. Страшное дело, сколько она теперь умеет!

Вот лето было плохое — и дожди, когда не надо, и жарынь, когда не надо, и все виноградари от Ставрополя до Судака стоном стонут… А у нее на косогоре вон какой урожай! Даже лучше, чем у тети Мани (хотя это почти невозможная вещь)…

26

Действительно, собрали на косогоре по сто девять центнеров, а тети Манины девочки в третьей бригаде только по сто пять. А в других бригадах еще меньше. Федор Панфилыч сказал на собрании, что такие замечательные труженицы, как Лычкина Раиса, заслужили земной поклон от всей страны и особенно от детей, которым полезно кушать больше винограду, и от культурных женщин и мужчин, которые пьют благородное вино, а не эту проклятую водку, от которой один позор, и ослабление семьи, и падение трудовой дисциплины. Вот такую он длинную сказал речь. И даже сам позвонил в областную газету, чтоб Раю поскорее прославили как следует.

Но Раю не прославили. Некоторые товарищи передали Петру, что в райкоме была беседа с приехавшим из области корреспондентом. И товарищ Емченко прямо ему сказал, что не рекомендует больше поднимать Лычкину. Потому что она подзазналась, самоуспокоилась и оторвалась. Он не объяснил, от чего оторвалась, но корреспондент понял и поехал в другой совхоз, в «Красный казак», поднимать какую-то Марину Соловьеву, собравшую по сто с чем-то центнеров.

— Вот тебе пожалуйста, — почти удовлетворенно сказал Петр. — Добунтовалась.

Рая ему ответила, что она даже очень довольна, потому что надоело: из года в год все хвалят одних и тех же, будто других нет. Но в глубине души она, конечно, переживала и обижалась. Ну написали бы без ее имени, просто, мол, «седьмая бригада добилась рекордного урожая», но все-таки хоть люди бы узнали.

27

…То ли к весне кончился на Раю запрет, то ли где повыше о ней вспомнили, а скорее всего, просто вышла такая воля у делегатов, потому что Рая хорошо и смело выступила, однако районная конференция выбрала ее на областную, а областная — на съезд партии.

Ибышев из пропаганды, который теперь уже перестал краснеть и стесняться, составил для Раи проект выступления. Однако товарищ Емченко его завернул: в обкоме составят, не районного ума дела.

Но никакого проекта не понадобилось. Рая прекрасно заседала на съезде и слушала удивительные речи.

…Когда Рая сошла с московского поезда, ее встретил райкомовский шофер Чихчирьян и сказал, что ее ждет начальство. Она хотела домой, к детям и Пете, но Чихчирьян предупредил, что это указание первого секретаря.

В кабинете товарища Емченко сидели еще однорукий председатель райисполкома Янчук, второй секретарь Гришин — тот симпатичный молодой парень, инженер, и Ибышев из пропаганды.

Словом, они уже что-то слышали о выдающихся, из ряда вон выходящих событиях, которые произошли на съезде, и им не терпелось узнать, в самом ли деле там что-то такое было, а если да, то какие подробности.

Рая рассказала, что могла, а могла она не очень много. Ее выслушали молча, с напряженными, хмурыми лицами. А когда она кончила, все принялись ходить по кабинету — один в одну сторону, другой — в другую. А потом товарищ Емченко погладил подбородок, вздохнул и сказал:

— Ну что ж, будем перестраиваться…

Когда Рая сказала, что ей надо домой, товарищ Емченко пообещал свою машину («За сорок минут Чихчирьян тебя добросит»), а потом добавил уже другим голосом:

— Но смотри, чтоб никому ни слова. Ни мужу, ни размужу. А то голову оторвем, не так, как с этой песней. Ты человек незрелый, хоть тебя за Звезду и послали на съезд…

Она подхватила свой тяжелый чемодан и вышла, не дожидаясь, пока придет шофер. Чихчирьян догнал ее уже на улице и спросил, чем это она так секретаря разозлила.

— Это он меня разозлил, — ответила Рая.

28

Ничего скрывать не пришлось.

Весь совхоз гудел от новостей. Люди вспоминали разные обиды и несправедливости. И громко говорили о них, обсуждали, разбирали, кто прав, кто виноват и где навредил культ личности, а где какая-нибудь личность без культа, и как жить дальше, чтоб уже по-хорошему.

Павленко сказал, что это похоже на одну сказочку. В страшные морозы рожок замерз, и, сколько в него ни дули, никакого звука не было; а весной, когда оттаяло, рожок вдруг сам собою заиграл и играл, играл, играл все, что за зиму накопилось…

Павленко был теперь веселый. В Гапоновке говорили, что он получил какое-то письмо и в скором времени уедет в Москву на свою прежнюю работу, а возможно, на еще большую.

— Что ж, действительно, играет рожок, — сказал он Рае, когда прощался. — Давай, Раечка! Твое время! «Ни бог, ни царь и не герой», как сказано в одной хорошей песне, которую мы в последнее время что-то редко пели.

И хотя Рая считалась как герой, она была согласна.

А еще Рая ходила мириться к Клавке Кашлаковой, которая уже целых четыре года с ней не водилась. Но Клавка мириться не пожелала.

И Рая ушла от нее с полными слез глазами и раной в сердце. Слезы потом, ничего, высохнут, но рана эта останется навсегда.

А Павленко через месяц действительно уехал в Москву. В Госстрой, заместителем какого-то начальника. Это Рае рассказал уже его брат Константин. Тот самый, из-за которого Александр Сергеевич когда-то был снят из парторгов. Константин так и остался в Гапоновке бондарем на винзаводе. Он женился на одной вдове — тихой, хозяйственной женщине, ругался с ней из-за разной ерунды и сильно выпивал по будням и праздникам. На свою прежнюю работу в редакцию он возвращаться не захотел. Что-то, видно, в человеке сломалось все-таки…

29

С Петром Александр Сергеевич так и не попрощался. Наверно, поэтому Петра разозлили Раины восторги. И он сказал, что такой человек, как Павленко, все равно на большой работе не удержится. Потому что люди с таким настырным характером ни с каким начальством не поладят — ни со старым, ни с новым. Так что поживет товарищ в Москве, выскажет какие-нибудь соображения и опять поедет укреплять. Либо МТС, либо сельское строительство на Дальнем Севере, либо что-нибудь еще.

И Рая на него смертельно обиделась, как будто он ее лично оскорбил. Вот так по-дурному у них теперь шло: только помирятся после какой-нибудь ссоры, тут же новая. Оба от этого страдали, оба рады бы уступить, но почему-то не получалось. И самое непонятное, что ссорились они не из-за чего-нибудь такого семейного, существенного, а по отвлеченным вопросам. Как герои колхозных кинофильмов.

30

…Рая все время придиралась к Петру. Но, конечно, и сама она была не святая. У нее долго еще щеки горели, когда она вспоминала одну историю. В которой кругом была виновата.

Однажды вечером она пришла с косогора, а дома торжество: праздничная скатерть постелена, в вазочке навалом шоколадные конфеты «Каракум», которые и к Первомаю-то дороги. Тут же варенье трех сортов, вино покупное с этикеткой.

— Смотри, кто к нам приехал! — говорит Анна Архиповна высоким голосом и прямо сияет, и платье на ней кашемировое, самое лучшее. — Узнаешь, Раечка, тетю Галю?

За столом сидела и пила чай из блюдечка немолодая уже, но еще интересная женщина, полная, или, как говорят украинцы, гладкая, в дорогом бостоновом костюме серого цвета. Она осторожно поставила блюдечко на скатерть, а потом вдруг порывисто вскочила, чуть не опрокинула стул, и кинулась обнимать Раю, и всю ее измазала губной помадой…

Узнать тетю Галю она никак не могла. Потому что видела ее в последний раз лет двадцать назад. Но слышала про нее Рая очень много. Особенно в детстве. Эта тетя, двоюродная мамина сестра, в отличие от всех остальных, более легкомысленных членов их семьи, получила высшее образование. В московском каком-то бухгалтерском институте. А потом она работала в пищепроме на ответственной должности и вышла замуж за какого-то уж совсем главного по той же пищевой линии. Два или три раза, после того как отец их бросил, она присылала Рае и Кате платьица и штанишки, из которых выросла ее дочка Эльза. И однажды она прислала куклу — негритенка в пионерском галстуке. Это была хотя и не новая, но прекрасная и любимая кукла, из-за которой Рая и Катя вечно дрались.

Теперь наконец настал час и Анне Архиповне показать, что и она не даром прожила свою жизнь. Вот вырастила дочку — Герой Социалистического Труда (а героев небось в сто раз меньше, чем бухгалтеров с высшим образованием). И выдала ее замуж за парторга, который, может, поважнее какого-то там пищевого начальника (тем более находящегося в настоящее время на пенсии).

— Раечка, — все тем же необычным высоким голосом говорила Анна Архиповна. — Раечка, у тети Гали есть к тебе большая просьба. Ты уважь, сделай все по-родственному…

Просьба, собственно, была пустяковая. Дело в том, что у тети Гали с мужем имеется в городе небольшой домишко, четыре комнатки… А сейчас у них на работе есть возможность получить квартиру. Конечно, им, старым людям, уже тяжело жить в этой деревянной халупке. Но горсовет ордера не дает, пока они не откажутся от своего домовладения. А оно записано не на них, а на дочку («Ты помнишь нашу Эльзочку?»), и они ничего сдать горсовету не могут.

Тетя Галя у себя в учреждении уже неофициально обо всем договорилась. К ней прекрасно относятся и все сделают. Нужна только бумажка, какое-нибудь ходатайство по общественной линии.

— У тебя есть бланк, Раечка? — спросила тетя Галя.

Никакого бланка Героям Социалистического Труда не положено. Это у тети Мани, как депутата Верховного Совета, есть бланк. Тетя Маня и напишет письмо, какое требуется.

Но тетя Маня никакого письма писать не стала. Она сразу напустилась на Раину родственницу с разными вопросами, которые Рае и в голову бы не пришли. И оказалось, что тут какое-то жульничество и липа. Рая с ужасом и восторгом смотрела на них, на влиятельное лицо и просительницу. (Если б это было на фотографии, никто бы ни за что на свете не догадался, что вот эта маленькая, сухонькая старушка в застиранной кофте и старой черной спиднице есть влиятельное лицо, а эта важная, интересная дама — наоборот.)

— Что ж ты, глаза твои бесстыжие, выгадываешь? Вот мне люди письма пишут, на прием приходят — и такое у них бывает горе, такая несправедливость. Бывает, вдова, трое детишек, комната девять метров — и то ордеров не просит, только насчет интерната похлопотать. Чтоб им учиться. А у тебя уже все договорено, только бумажку дай для формальности! Интересно знать, с кем это у тебя договорено? У меня хватит образования поехать в город и раскопать, кто это там такие договорщики! — так кричала на просительницу тетя Маня, а потом вдруг махнула рукой и сказала: — Ладно, иди отсюда!

— Как вы интересно разговариваете! — оскорбилась та. — А еще называется депутат, слуга народа.

— Я никому не слуга! Я ж тебе культурно сказала: иди с моей хаты! А тебе, Раечка, стыд…

И действительно, это был стыд. Она сама не помнит, как дошла с тетей Галей до дому, как объяснилась с мамой. Хорошо, хоть гостья не стала задерживаться: сразу собрала свой чемоданчик — и к автобусу, чтоб ке опоздать на четырехчасовой.

— А и черт с ней, — сказала вдруг Анна Архиповна. — Вообще-то она паскудная баба. И всю жизнь из себя барыню выламывала. Такая мадам фру-фру, не подступись…

31

Если б была на свете справедливость, то Рая, конечно, после таких позорных промахов должна была сделаться снисходительней к Петру. Он ведь тоже все делал от души. Но при всем желании не умела Рая к нему приладиться и все придиралась и придиралась. Просто даже глупо и неполитично для женщины, уже не такой молодой, у которой интересный и нестарый муж, занимающий видное положение в совхозе, в этом бабьем хозяйстве, где такие кралечки ходят, полненькие, свеженькие, голорукие, тридцать восьмого и тридцать девятого года рождения…

Вот однажды вечером в клубе винзавода было партийное собрание. Нормальное, несколько текущих вопросов: развертывание предмайского соревнования, политучеба, прием в партию тракториста Приходько…

И Петр, уже пообвыкший в своем деле, вел собрание как положено: предоставлял слово очередным ораторам, спрашивал, какое будет мнение насчет регламента, перебивал некоторых товарищей острыми репликами: «А план-то?», или: «Ты лучше скажи, как самосвалы простаивают…»

Но вдруг случилась большая беда. Когда зашел разговор насчет предмайского соревнования и стали намечать мероприятия, Петр возьми и брякни: «Обрезку надо досрочно завершить, ускоренным темпом!»

Собрание загудело. А Рая тихонько встала со своего места и ушла, ни на кого не глядя, подальше от позора.

Ведь что такое обрезка? Тут скорость совершенно ни при чем. С марта до самого мая тянут обрезку — думают, смотрят, прикидывают. Тут требуется фантазия и хитрый расчет. Какие глазки ослепить, какие оставить. Что на кусте нужное, а что лишнее.

Это наука, это художество, это — как песни петь! И вдруг, понимаешь: «Завершим досрочно!»

32

После этой истории с «досрочным завершением обрезки» Рая стала сильно приставать к Петру, чтоб он что-нибудь такое придумал и чем-нибудь занялся. Невозможно, чтоб человек не давал продукцию.

— Я понимаю, ты гордый, тебе теперь низко пойти в бригаду, — жарко шептала она в постели. — Так выучись на кого-нибудь. Хоть три года учись, я тебя кормить буду, детишек кормить буду… Хоть пять лет учись, только сделай что-нибудь, а, Петь. Петенька…

И не вечно же он будет парторгом! Какой он парторг, когда он ничего не знает, и даже девчонки, прямо при ней, надсмехаются. Вот Павленко в самом деле, можно сказать, давал продукцию. А ты, Петенька, не обижайся, одна видимость.

Он не обиделся. Но сказал, что не ей судить о таких вещах. И насмешки над ним строят, потому что он добрый, а был бы злой — не очень-то посмеялись бы, наоборот…

Тогда Рая переменила тактику и стала говорить, что у всех такое настроение, чтоб его не выбрать. И многие на него зуб имеют. Например, Шура, к которой он зря придрался за идейно невыдержанный доклад о комсомоле. И главный агроном тоже.

— Ишь июда, — сказал Петр. — Он у меня попрыгает.

Рая совсем было отчаялась. Но вдруг у Петра произошли споры с совхозным начальством, и он сказал, что, пожалуй, ничего не поделаешь, придется повышать свой уровень.

Она очень обрадовалась и, пока он не передумал, подобрала подходящее учебное заведение: «Межобластная школа сельского актива». Дает сельскохозяйственное образование. Учиться всего ничего: меньше года.

Но он передумал. Вернулся из райкома и сказал:

— Зря панику развела. Нельзя в таком деле баб слушать.

— А что такое? — ужаснулась она.

— Есть мнение оставить меня секретарем.

Она его уговаривала, умасливала, стращала, пилила — он только усмехался.

— Тогда геть с моей хаты! — заорала она вдруг, как тетя Маня. Уже со злости, без всякой политики (она когда сильно волновалась, переходила на украинский). — Геть!

В конце концов он согласился. Учение — свет, неучение — тьма! Хотя там стипендия небольшая — всего шестьдесят рублей, то есть шестьсот по-старому.

Прощаясь, оба вдруг затосковали. И она почти уже пожалела о своем решении: очень жалко было расставаться. Но виду не показала. Только целовала его жарче обычного да отказалась вечером идти в бригаду (хотя вот так было нужно!).

Они даже устроили прощальный вечер. Теперь уже на равных — она позвала своих девочек, кто был свободен. А он, со своей стороны, «пригласил актив» (но тоже не весь, у него с некоторыми испортились отношения).

— Давай, давай, Петро, расти, — говорил рабочком Сальников, единственный уцелевший из старого «актива». — Овладевай всей культурой человечества.

Они пили вино — свое, молодое, холодное — и пели песни. Например, «Каким ты был, таким остался». Только одну строчку они пели неправильно. Они пели: «А я жила, жила с одним тобою», так как оно им меньше нравилось без этого «с».

Потом Петр спел один. Старую, еще с войны знакомую песню, исключительно подходящую к данному случаю:

Не забывай, подруга дорогая,

Все наши встречи, клятвы и мечты.

Расстаемся мы теперь, но, милая, поверь,

Дороги наши встретятся в пути.

Он пел это громким голосом и смотрел на нее со значением. Как в первый день знакомства…

33

Просто страх, как Рая волновалась. Она теперь не очень верила в его образованность. Она даже в отчаянии нацепила Золотую Звездочку, чтобы в самом крайнем случае попросить и похлопотать.

А еще она боялась, что он нарочно провалится, поскольку не имеет желания учиться. Рая даже взяла с него честное партийное слово, что он ничего такого не сделает. И это ее немного успокоило.

Экзамены были трудные: русский, украинский, Конституция, арифметика. Но все прошло замечательно. Петя все, все сдал. И Рая целых два часа гордилась, что вот он у нее какой.

Радость немножко поутихла, когда она увидела его соперников. Это были пожилые, перепуганные дяди. Как человек, вхожий в районные «сферы», Рая знала, что есть такая мера — «направить на учебу». Это когда уже совсем не знают, куда деть плохого работника.

И вот они сидели, невольники просвещения, и уныло беседовали.

34

…Конечно, после Петрова отъезда жизнь у Раи потекла не медом.

Во-первых, сразу встал денежный вопрос. Он у них и раньше стоял. Но не до такой степени. А тут пришлось продать за неважную цену хороший мотоцикл «ИЖ» — давнюю премию Сельхозвыставки. Но это полбеды. Пришлось еще попросить у мамы сто шестьдесят рублей, которые уже лет десять как лежали у нее на почте, на сберегательной книжке. Они предназначались на черный день, а если бог от этого помилует, то — на поминки.

Мать бунтовала: посмотри, дурненька, на себя, одни глазищи остались. Это ж надо ж: мужик с тетрадочками в области прохлаждается, а ты мучаешься. Сама себе устроила! Плохо тебе жилось! Кортило тебе, понимаешь, зудело! А он выучится на твою голову и бросит тебя, дуру, потому что ты ему будешь уже неровня.

Раз в месяц Рая ездила к нему в областной город. Это было дорого и не имело никакого смысла, но бабья тоска гнала ее, заставляла считать дни до заветного воскресенья. Она почему-то ездила по воскресеньям. Хотя при сумасшедшей виноградной работе никаких выходных осенью нет и что воскресенье, что какой-нибудь другой день — все одно.

Городская жизнь Петру не нравилась. Он с осуждением рассказывал про женщин, которые красятся и ходят в брючках, и про ресторан «Днипро», в котором джаз играет нехорошую, развратную музыку, как в Америке, в каком-нибудь кафешайтане. В ресторане он, правда, был один раз. По случаю Дня Конституции. Неудобно было отказаться, так как все товарищи приняли такое решение. А вообще-то и без ресторанов жизнь страшно дорогая. В столовке однажды, веришь, за обед почти рубль слупили, без трех копеек.

Она расспрашивала его про ход учебы. Тут он отвечал спокойно, без особого трепета, будто всю жизнь был в студентах:

— Ничего. Имеется много ценного.

И у нее почему-то совсем не было страху, что вот он станет сильно ученым и перерастет ее, как в одной пьесе, которую передавали по радио (она теперь от нечего, делать иногда слушала радио).

…Но Рая не только слушала радио в свободное от работы время (а зимой свободного времени было, конечно, побольше, чем осенью, когда его вовсе не было). Она теперь много думала про свою жизнь, и про Петрову, и про разных девочек жизнь — и тех, что у нее в седьмой бригаде, и тех, что в других. Она все чаще стала ввязываться в какие-то дурацкие истории: мирить задравшихся супругов, заступаться за обиженных «как в материальном, так и в моральном отношении», хлопотать перед начальством за разных мелких грешников, которых всегда норовили казнить наравне с крупными. Рая и к крупным грешникам имела касательство. В частности, она обличила и довела до тюрьмы своего бывшего управляющего Гомызько, который совершенно потерял стыд и брал хабара, иначе говоря, взятки с шоферов, которым нужен был «левый» виноград.

Петр качал головой и ахал, когда она ему рассказывала про все эти громкие дела. И кажется, осуждал ее:

— Надо иметь тактику к людям. А то ты переругаешься со всем активом, и в нужную минуту тебя никто не поддержит. И с другой стороны, подумай, как мне будет, когда я вернусь. Ведь считается муж-жена — одна сатана. Ты это учти на будущее.

Нельзя сказать, что она учла. Она просто не могла учесть. Ей слишком хорошо, и вольно, и весело жилось этот год, который он отсутствовал. Хотя она, конечно, думала и была уверена, что жила плохо.

35

…Как не похожи были теперешние собрания на прежние. Там все было чин чином расписано: кому иметь предложение насчет состава президиума, кому в президиуме сидеть, кого подвергнуть суровой, но справедливой критике, кому смело заострить вопрос (уже решенный где следует), а кому и остаться за штатом («В прениях выступило уже двенадцать человек, есть предложение подвести черту…»).

А теперь почему-то было неизвестно, как все пойдет. Даже Федор Панфилыч, уж на что опытный дядя, и тот держался не очень уверенно. Он то снимал, то надевал. свои огромные роговые очки, неприкаянно шарил рукой по столу. И эти робкие движения удивительно не вязались с державной его фигурой. И бояться-то ему было нечего: совершенно же не держался Федор Панфилыч за свое директорское кресло, напротив даже, как было известно, рвался на другую работу, без текучки — «чтоб только ты да виноград».

И все равно он волновался, Федор Панфилыч, и пил воду, и рассказывал про совхозные дела, почему-то напирая на разные упущения и все время как бы оправдываясь. А слушали его довольно добродушно. Директора в общем-то любили, и не за какие-нибудь там хозяйственные таланты, которых почти что и не было у него, и не за доброту, которую он больше держал при себе, чем выказывал. Любили его, конечно, за виноград, за полную, что называется, до донышка, отдачу работе, которая была ему и женой, и детьми, и вином, и богатством, и всем на свете…

— Надо, товарищи, признаться, что с механизацией у нас пока большие дырки… выступающие, наверно, подвергнут критике…

Иногда докладчика перебивали разными репликами: «А в Судаке разве так?..», «А у Брынцевой?» Федор Панфилыч отвечал смиренно и обстоятельно. Слава богу, он много сделал докладов за годы своего директорства, но вроде бы раньше он их делал не «от себя», а от должности, что ли, или от администрации. А сейчас выходило, как от себя.

— У вас всё? — спросил председательствующий, Леша-агроном.

— У меня всё, — сказал Федор Панфилыч.

— Кто имеет слово? — торжественно спросил Леша.

— Я! — послышалось со всех сторон. Казалось, все собрание, вся площадка под акациями, заполненная народом, все, кто сидел тут на бревнах, на скамейках, просто на травке, — все разом выдохнули это слово…

И речи пошли на полную мощность. Клава Кашлакова кричала, что надо развалить к черту эту Гомызькину систему, когда виноград учитывается на глаз — двадцать кило туда, сорок кило сюда.

Ну, Клава есть Клава. Но вот встала Катя Крысько, тихая девочка, которая даже на танцы ходить стеснялась, и начала гвоздить:

— Почему до сих пор у нас не применяется метод Тенгиза Карасанидзе? Этот метод дает ежемесячно экономию столько-то рублей с гектара… Он позволит высвободить…

Рая первый раз слышала про этот самый метод, да и фамилию с одного раза, наверное, не смогла бы запомнить. Но, главное, молодец девчонка, раскопала, разобралась, расписала все так толково. И ведь тоже «от себя», ее же Емченко не вызывал в райком, как когда-то Раю, после почина Ганны Ковердюк.

Потом на трибуну вылез какой-то хитрый малый с винзавода и стал полегоньку раскладывать совхозные порядочки, но так, что зал прямо лежал от хохота.

— Только к приезду начальства и расцветаем. Як хтось е — так всэ е, а як нэма никого, так нэма ничого.

А потом говорил речь Сальников — рабочком. Говорил как всегда, ничуть не хуже. Но почему-то тут вдруг не пожелали его слушать. Хотя раньше всегда терпели, и втрое длиннее речи терпели, и в пять раз.

— Мы недостаточно, товарищи, мобилизовали себя на уделение внимания задачам быта… — говорил Сальников. — Отдельные трудящиеся женились, товарищи, и просят жилья. И я, товарищи, совершенно замучился, объясняя таким товарищам…

— Ой-ой-ой! — сказала тетя Маня из президиума и прыснула в ладошку. — Ты ж моя сиротиночка…

— Не сбивайте меня, пожалуйста, — попросил Сальников; когда в зале отсмеялись. — В этих задачах есть вопросы, которые мы, товарищи, можем делать, например ссуды, а есть, которые не можем…

Тут вдруг посреди фразы все зааплодировали. И хлопали до тех пор, пока рабочком не собрал свои бумажки и не вернулся на свое место в президиум. Совсем все-таки не ушел. Видно, побоялся: вот так уйдешь из-за красного сукна — и не вернешься уже.

Потом что-то такое говорили механики. Рая уже почти не слушала. Она в самом начале записалась выступать и теперь вдруг почувствовала испуг. Будто не было до этого двухсот или, может, тысячи разных выступлений, и речей, и приветствий. В зале сидели свои люди, гапоновские, и вроде как был уговор — всем выступать «от себя».

И Рая говорила от себя. И сильно горячилась. И раз десять повторяла по поводу разных безобразий:

— Куда, интересно знать, смотрит дирекция?

Так что в конце концов в зале стали смеяться и кричать Рае:

— Ладно… Ладно… А мы куда смотрим? Привыкли валить…

Ни к чему такому Рая не привыкла, чтоб валить все на начальство, а самой ждать, когда прикажут. Но вот люди так кричали…

Кончила она свою речь и села ни жива ни мертва. Она даже не заметила, были ли аплодисменты.

После собрания к ней подошел Иван Якыч Кипрякевич, тощий прилизанный дядечка в розовом пиджаке и зеленых брюках. Он церемонно пожал ей руку обеими руками и сказал:

— То була, Раиса Грыгоровна, промова справжнього державного дияча!

Он сказал, значит, что Рая выступила как настоящий государственный деятель. И еще он добавил, что в Буэнос-Айресе, в украинском клубе «Тарас Шевченко», справедливо рассказывали про советские порядки. Как выступают в Гапоновке «прости робитныки»! Как бледнеет от их речей «сам пан-товарищ дирэктор».

Конечно, Ивану Якычу, только что приехавшему черт те откуда, это все удивительно… Но нельзя сказать, что и в Гапоновке всегда так было…

И какой Рая деятель? Вот Катька Крысько, например, научные книжки читает. Про методы… А Рая не очень-то читает. И наверно, правильно было бы ей вместе с Петей поступить в ту областную школу. Но кто бы тогда, интересно знать, кормил детей?

36

…Петр закончил ученье в июле. В синей дерматиновой книжечке с золотыми буквами «Диплом» было написано, что ему присваивается звание «Агроном-организатор». Это, конечно, не вполне агроном, но все-таки… И он пошел к директору получать соответствующую должность…

Еще весной Федор Панфилыч вырвался-таки в агрономы. Новым директором совхоза был товарищ Никифоров, ленинградец, странный человек. Он каждый день до хрипоты лаялся с Раисой по разным виноградным вопросам. Он был скареда и выжига в разных хозяйственных делах. Но однажды Рая отдала лучших своих девочек — Майорову и Крысько — во вторую бригаду, завалившуюся с обрезкой, и он вдруг поцеловал ей руку. Хотя Раина рука совершенно для этого дела не годилась — она была черная, с землей под ногтями, и шершавая, как драчовый напильник.

— Нет, — сказал директор Петру. — Я не могу вас использовать на руководящей работе.

Петр все понял. Ясно, враги его уже дали новому человеку информацию. Он сам всегда получал такую информацию, когда был руководителем. И конечно, теперь он не стал грубить или намекать. Он просто спросил, какой у директора имеется на него конкретный компромат.

Директор, видно, был новый человек на руководящей работе. Он даже не знал, что такое компромат. И пришлось объяснить, что это значит компрометирующий материал.

— Нет, — сказал директор. — Нету у меня на вас конкретного компромата. Просто я не считаю возможным.

— А-а, — сказал Петр и, не заходя домой, чтоб не позориться перед Раей, поехал прямо в райком, к товарищу Емченко.

Они встретились дружески. А когда секретарь райкома узнал про директорову грубость, он и вовсе полюбил Петра.

— Сейчас мы ему роги обломаем… — сумрачно пообещал он. — Удельный князь, понимаешь. Хочет сам у себя управлять…

Петр ждал такого знакомого, такого привычного, почти милого «Емчанкова хая» с этой присказкой: «Завтра ты у меня, в бога мать, партбилет положишь!..» Но, видно, что-то в районе изменилось или товарищ Емченко, Иван Федорыч, еще не успел сблизиться с новым директором… Но говорил он спокойно, даже уважительно, будто с начальством:

— Приветствую вас, Алексей Алексеич… Как там решили насчет косогора?.. Добре… А нефтесбыт?.. Правильно…

И только под самый конец он сказал:

— Да, кстати, Алексей Алексеич, тут приехал один наш старый работник, товарищ Усыченко… Очень крепкий товарищ…

Директор стал возражать, что, мол, наслышан… Да и какой он, извините, агроном, этот Усыченко…

— Организатор, — сказал товарищ Емченко раздельно. — Орга-ни-затор! Не надо, товарищ Никифоров, идти на поводу…

— У кого?

— У настроений отдельных товарищей…

— Так ведь все говорят. И потом, нет сейчас вакансий, — сказал товарищ Никифоров.

— Там, во втором отделении, управляющий временный, — шепотом подсказал секретарю Петр.

— Хитришь перед партией, Никифоров! — вдруг осерчал товарищ Емченко. — Вакансий, понимаешь, нет… Не советую, Никифоров.

И, услышав свою внезапно раздетую фамилию — без «товарищ», без имени-отчества, — директор вдруг испугался. Не умом испугался, а, как говорится, поротой задницей (видно, уже случалось ему в жизни называться просто Никифоровым). И он сразу смялся:

— Мы подумаем, Иван Федорович. Что-нибудь подберем.

— Зачем же что-нибудь, Алексей Алексеевич? У вас же во втором отделении временный человек сидит. Давайте-ка поставим постоянного…

Это секретарь сказал уже добродушно. Он же совсем не злой человек, товарищ Емченко…

37

Петра сделали управляющим вторым отделением, непосредственным Раиным начальником. Он прямо и честно спросил директора: может, такая семейственность нетактична? Может, супругу лучше перевести в какое-нибудь другое место, чтобы она не была при нем? Но на это директор очень грубо сказал, что «еще неизвестно, кто при ком», и пусть себе идет и работает, раз уж так вышло.

Теперь Рая никак не могла упрекнуть мужа в том, что он ничего не делает. Она вставала в шесть, чтобы в семь быть на винограднике, а он поднимался в пять, потому что до всего еще должен был побыть на наряде. Он допоздна ездил на своей таратайке из бригады в бригаду, и во все вникал, и с народом беседовал как положено. Но почему-то продукции все равно не давал.

Последняя девчонка из Раиной бригады больше смыслила в винограде, в виноградных делах, чем он. Ведь сколько лет тут живет — и ни бум-бум.

Уж Рая крутилась, уж Рая старалась, чтоб замазать разные его промашки, как-то выгородить перед людьми. Она даже предлагала, чтоб он приходил вечерами на косогор после работы, когда девочки уйдут. И она бы ему все объяснила и показала. Но вечерами он был занят на директорских совещаниях и по общественным делам. Так что никак оно не получалось.

Рая раз сказала, два сказала. А потом махнула на это дело рукой. Теперь уж опасений насчет семейственности не было. Все видели, что Рая с Петром ругается на каждом шагу, хуже, чем с Гомызько. А однажды он распорядился поставить троих подбирать осыпь. А она страшно разозлилась и как резанет: «Это глупость. И неграмотность. Зачем же лезть, когда не понимаешь!»

Но он, замечательной выдержки человек, в ответ голоса не повысил, только нахмурился:

— Товарищ Лычкина, держитесь в рамках… И во-вторых, ты не знаешь, какое на этот счет указание директора.

Бабы только ахали: какой золотой мужик Райкин муж. Мой бы за такие слова прибил бы при всем народе.

Петр и сам по ночам жаловался: «Мягчаю я перед тобой. И через это авторитет теряю. Ты мне хоть дома все говори, не прилюдно».

И Рая винилась, что в самом деле нехорошо получается, нетактично. Она, честное слово, старается как-нибудь промолчать. Но иногда просто сил нет! Это действительно ужасная беда, что он после учебы попал не куда-нибудь, а именно в ее дело, в виноградное, в котором ей никак невозможно стерпеть брехни и балаболства.

— Ты не езди, Петя, в мою бригаду. Ты ж знаешь, я сама все сделаю как лучше. Я ж болею вся…

— Да я б не ездил. Но ведь как это получится с моральной точки? Вроде я даю жене льготу! Пускаю на самотек…

38

Но все-таки Петр еще ничего, держался молодцом… Подкосила его внезапно разразившаяся катастрофа: рухнул товарищ Емченко. Нет-нет, его не сняли за какой-нибудь упущенный кок-сагыз (да теперь почему-то и не было кок-сагыза). С ним случилась совсем уж глупая история.

На районной конференции все вроде было нормально. Товарищ Емченко сидел на своем обычном месте, в президиуме, между приезжим представителем — вторым секретарем обкома — и тетей Маней — депутатом и дважды Героем. И он говорил, как всегда: «Разрешите ваши аплодисменты считать за единодушное одобрение». И все вроде бы разрешали. А в конце подсчитали голоса, и вышло, что товарищ Емченко вообще не избран в райком. А следовательно, и секретарем быть не может.

Это был гром среди ясного неба. И даже второй секретарь обкома развел руками: он думал, что товарищ Емченко останется, и не привез с собой никакой кандидатуры.

Петр страшно переживал эту историю. Такие гиганты пали на его памяти. Но Емченко? Это выше понимания! Что ж это будет с советской властью, со страной и с ним, Петром?

Петр пошел поговорить по душам к парторгу совхоза — агроному Леше. (Хорош, конечно, парторг, которого все в глаза называли Лешей, даже Райкины девчонки из седьмой бригады!) Но настоящего разговору не получилось.

Петр откровенно, как коммунист коммунисту, указал молодому товарищу на неправильность создавшейся в совхозе — а возможно, и не в одном только совхозе! — политической обстановки. Он, Петр, сейчас часто бывает в низовых звеньях, бригадах, запросто говорит с трудящимися. И он видит, что делается. Такое, понимаешь, несут, такую, понимаешь, критику наводят. Плохие вопросы задают. Сегодня ругают директора, завтра — райком, а послезавтра что?

— Ну ладно, напугал совсем… Ты-то сам в чем сомневаешься?

— Я-то, конечно, никогда не сомневаюсь…

— А почему же они будут сомневаться? Что они, дурнее тебя? И хай задают вопросы. Я считаю, плохих вопросов не бывает, бывают плохие ответы…

— Вы, товарищ, неопытный, не битый еще, — сердечно ответил ему Петр. — Вы еще горько вспомните это свое либеральство, когда все обратно переменится.

А парторг Леша в ответ на это, извините, послал Петра матюком, что совсем уж не пристало советскому парторгу, тем более с высшим образованием. Иди ты, говорит, к такой и такой матери…

39

…Конечно, не из одних горестей состоит жизнь. Вот выдалось вдруг у Петра с Раей золотое воскресенье. Виноград на косогоре еще не приспел, и утро было свободное. Когда Рая проснулась, что-то около восьми, Петр сидел на сундуке в одном исподнем и выпиливал лобзиком из фанеры зайца с барабаном.

Раю поразило никогда прежде не виданное выражение счастья на его осунувшемся, небритом лице. Петр посапывал от наслаждения, ласкал рукой гладенькую дощечку и приговаривал: «А мы зайку так-так, а мы зайку так».

«Господи, — подумала она, — как жизнь чудно устроена! Может, у Пети художницкий талант, а он, бедный, вот тут с нами мается, ни себе, ни людям…»

— Петь, Петенька, — позвала она его особенным голосом. И он бросил свой лобзик и пошел к ней. Как дитя на материнский зов.

А часов в двенадцать она потащила его на косогор: надо было посмотреть, как там караулит Степановна. Рая допустила эту рыхлую, болезненную тетку в сторожа исключительно из жалости. Потому что той не хватало немножко стажа для пенсии.

Но Рая не особенно надеялась, что такая балованная женщина, вдова замдиректора винзавода, будет бегать в жару по винограднику. А ежели не бегать, то мальчишки все к черту разворуют.

И не так жалко пацанам виноградику, как обидно, что он еще зеленый — зря оборвут и побросают.

Действительно, по косогору, как пестрые птички, шастали мальчишки. Рая пуганула их и сделала необходимый выговор Степановне, прятавшейся в своей прохладной халабуде.

Но эта нахальная Степановна, привыкшая к роскошной жизни за мужниной спиной, не только не умерла от стыда, а даже попросилась у Раи на полчасика отлучиться. Потому что она забыла дома какое-то лекарство от сахарной болезни, которое ей обязательно надо принять в два часа.

Рая сегодня была добрая и отпустила…

Они с Петром устроились в холодке, под деревянным щитом, на котором был написан его любимый лозунг: «Больше виноматериалов Родине!» Щит был такой громадный, что от него хватило тени на двоих.

Рая сбросила черную жакетку и осталась в розовом маркизетовом платьице, которое Петр подарил ей еще на свадьбу. С той поры она сильно пополнела, и платье сидело туго, прекрасно обтягивая все, что у нее было. Рукава Рая давно обрезала, и полные руки ее были открыты от самого плеча — белые, с розовыми цветочками прививок, а с кисти шоколадные, будто она нарочно перчатки надела.

Они обнялись и так просидели молча, может, полчаса, может, час. Пока не очнулись от масленого голоска Степановны:

— Ой, ну, чистые голубки! И не поверишь, что женатые!

Они поднялись и, взявшись за руки, пошли в село. Будто пьяные. И Рая нежным голосом, словно что-нибудь любовное, прошептала ему в самое ухо:

— Уйди из управляющих, Петенька. Умоляю тебя. Мы так хорошо с тобой станем жить.

40

Приезжал на три дня товарищ Емченко. Злой, но так ничего, бодрый. Он уже устроился в городе, в аппарате облисполкома, и теперь хотел забрать тещу и кое-что из мебели.

— Велыка хмара, та малый дощ, — сказал он Петру, пришедшему проститься. — Мне даже лучше. Отработал казенных семь часов — и вольный казак. В театр можно каждый вечер ходить, в филармонию. Никакой тебе посевной, никакой уборочной, никакой идеологической работы и атеизма среди населения. Квартира отдельная — три комнаты, сорок два метра.

Он внимательно посмотрел на печальное лицо Петра и добавил, уже без всякой бодрости — спокойно и серьезно:

— А там побачим, как оно повернется. Много на нашем веку было разных заворотов. И еще неизвестно, как там дальше будет. Сказал слепой: побачимо…

И сам вдруг огорчился собственной шутке. Какая-то горькая она вышла.

41

…Разгорелась зимняя работа — подсадка. Есть такое правило, чтоб на гектар было четыре с половиной тысячи кустов. Если меньше — это уже не по-хозяйски. Вот как раз в зимнее время и полагается ликвидировать изреженность. Рая смотрит, где виноград пореже, выкапывает с девочками ямки (60 на 70) и подсаживает лозы.

И тут целых два дня пришлось бригаде делать эту работу без Раи. Не могла она ходить на косогор: все время неотлучно находилась при тете Мане. Та сама пожелала, чтоб именно Рая была при ней.

Сильно заболела тетя Маня. Врачи признали у нее сердечный удар и даже не велели трогать с места. Хотя по серьезности болезни требовался самый разбольничный режим и круглосуточный уход.

Вообще-то, при ее большущей семье, было кому приглядеть за тетей Маней. Но ей была нужна именно Рая. Для разговора.

Доктора велели тете Мане молчать. Но она этим пренебрегала, а Рая не смела ей указывать. Старуха все говорила, говорила, говорила, и Рая слушала и понимала, что это разговор про всю жизнь.

— Я всегда сама кушала и государству давала, — говорила тетя Маня слабым голосом. — И когда мало кушала — все равно давала! Потому что должен же быть смысл. Ну, я, скажем, детей вырастила. Так и квочка детей растит. Еще я, скажем, работала хорошо. Но что бы я кушала и что бы дети мои кушали, если б я не робыла хорошо? Тут опять же заслуги никакой! А у каждого человека должна быть заслуга. Должен он ширше себя быть. Должен дать больше, чем съел. Иначе — нету смысла.

Как раз на этом месте в комнату вошла Тоська, самая любимая тети Манина невестка, и принесла блюдечко киселя.

— Иди, не мешай нам, — сурово сказала тетя Маня. — Иди до детей, растяпа. — И объяснила Рае: — У нее Вовчик на камень упал, вот таку гулю на головке набил.

Она уже не смогла вернуться к прежнему торжественному разговору и стала жаловаться, что вот бросает свой дом в неопределенном состоянии. Гапоновские ее сыны не очень удачные. Кто шесть классов кончил, кто восемь — и все бросили школу, и все пошли на нестоящую работу. Один бондарем, другой возчиком, третий шофером на самосвал. И не хотят, дуреломы, учиться. Только и делов что детей делают.

Четвертый сын, Жорка, конечно, студент, университант, но тоже дуролом порядочный. Пишет, понимаешь, письма, денег у матери просит. Ты ж молодой, здоровый — пойди и зароби, еще старой матери пришли на конфетки…

Тут тетя Маня вдруг заплакала и сразу же разозлилась на себя за слабость.

— Я в его годы уже вдова была. Я на целу семью заробляла — на него, на Гришку, на Петрика и еще на Степку. И все одна! Во мне семьдесят кило было (посмотри, Рая, вон там, на комоде, карточка, в тридцать девятом году снята). Даже семьдесят два кило было, а сейчас сорок пять. И скоро уже совсем ничего не будет…

Тетя Маня опять заплакала, уже не стыдясь.

В большой душной комнате стоял запах сухих трав и лекарства. На стене был портрет Юрия Гагарина в золотой рамке, а на другой — покойного мужа тети Мани, которого перед финской войной зарезало поездом. Черный телефонный аппарат торчал боком на подоконнике, а на тумбочке, где он находился раньше, были пузырьки, пузырьки и коробочки. Рядом с дверью, как железный доктор, стоял большущий белый холодильник «Днипро». Раньше в комнате были еще стулья, и стол, и деревянная штука с фикусом. Но все почему-то вынесли. И пустое место заполнила беда…

— Я вот какой дом построила. Хотела детям память сделать. Хай, думаю, все дети в куче живут! А хлопцы мои не хотят, и невестки не хотят. И что им надо? Живи только и радуйся. Нет, не хотят…

Потом тетя Маня вдруг вспомнила, как она выпросила новую школу для Гапоновки, и как в Москве один болгарский виноград продают, а нашего и не видно, и как Рая в пятьдесят пятом году обставила ее на шесть центнеров с гектара. Какое это было переживание!

— У тебя, Раечка, характер спокойнее, — сказала тетя Маня. — Ты все-таки при муже, а я, считай, двадцать четвертый год вдовею. И я, знаешь, все переживаю. Все-все переживаю! От этого и гиртония получилась! Давление! Но ты, Раечка, все-таки тоже переживай. От непереживающих пользы нету, один пар на холоду…

Вечером Рая побежала на минутку домой, посмотреть, как там Манечка и Миша. Но оказалось, что Петра вызвали в райисполком, а у Анны Архиповны болит поясница, так что обратно она уже не пошла.

Утром прискакал на палочке Тоськин Вовчик, неумытый и сопливый.

— А у меня, — говорит, — бабушка померла!

В городе, в магазине «Дiтячий свiт», Рая встретила Ивана Афанасьевича Горобца, здоровенного, краснорожего дядьку. Он когда-то работал в райисполкоме и считался там самым распоследним человеком. А потом его послали на укрепление, председателем в отстающий колхоз. И он вдруг поднял этот колхоз и сделал десять раз миллионером (об этом писали в газете «Вперед»).

Вот теперь Рая оказалась с этим Иваном Афанасьевичем в очереди за немецкими надувными слонами.

— Ну как ваши дела? — спросила Рая.

— Как сажа бела, — ответил он. — За руки хватают, не дают хозяйновать. Давай, понимаешь, мясо, давай пшеницу, овес, ячмень яровой.

Он шумно вздохнул и продолжал:

— Я им говорю: «Та что ж вы, люди, делаете? На черта нам те овсы? Мы ж виноград можем! Гектар винограда — две тыщи доход, тот же гектар пшеницы, дай бог, плачевных полтораста рублей». А они отвечают: «План!» — «Так переделать надо, раз он глупый, план». — «Нет, говорят, этот вопрос мы сейчас ставить не можем. Это сейчас невозможно, когда во всесоюзном масштабе все внимание зерновым». — «Так страна же, говорю, громадная — Сибирь, Казахстан, Дальний Восток! А мы виноград можем!» — «Нет, говорят, несвоевременно».

Рая слушала и горько жалела, что вот нету уже тети Мани, которая безусловно бы пробила такое дело. Она сердечно посочувствовала Ивану Афанасьевичу, потому что у нее самой тоже много вот такого накопилось, чего в райкоме не решишь.

Эх, взял бы он и сделал доброе дело, написал бы в Москву, в ЦК или еще куда! Но Горобец сказал, что он ничего писать не будет. Нечего ему лезть поперед батьки в пекло, тем более что зерновые и правда в моде.

— Тогда я напишу, — сказала Рая.

Сказала и сама удивилась. Никогда никаких писем она не писала. Только подписывала иногда, если кто-нибудь из газеты просил. Но тут она поняла, что напишет.

И написала…

43

Однажды Рая зашла в новую чебуречную, устроенную у шоссе специально для проезжающих курортников. Она хотела купить там отдельной колбасы, которую в магазин никогда не давали.

Только она пробила чек, смотрит: за угловым столиком сидит ее Петр, сильно выпивший, а рядом с ним Гомызько. И Петр горько жалуется этому подлюке на свое положение и на новые порядочки, от которых у честного советского человека душа горит.

Гомызько долго в тюрьме держать не стали. Он уже месяц как вернулся в Гапоновку. За неимением ничего лучшего он поступил заведующим бондарным цехом на винзавод. Гомызько ходил по поселку злой, ни с кем не здоровался и, говорят, записывал в книжечку, кто что высказывает. Он брал на карандаш разные горячие разговоры, потому что считал, что все еще повернется и такие записи понадобятся кому следует.

Раю бросило в жар от такого поганого соседства. Вон как они спелись с Петром: сидят, рассуждают, как родные братья.

Забыв про колбасу, за которую было уже уплачено семьдесят копеек, она рванулась к их столику и грубо сказала:

— А ну, Петя, пошли отсюда. Сейчас же вставай…

— A-а, вот и наша прославленная… Небось ты, Петро, теперь ноги ей моешь и воду пьешь. Ишь раскудахталась. А на свадьбе «мама» боялась произнести. Выросла кадра.

Петр засмеялся по-пьяному, но все-таки встал и пошел за Раей. У дверей она вспомнила про колбасу, но не стала возвращаться…

В этот же вечер состоялось у Раи с Петром объяснение. И она сказала, чтоб он уходил куда хочет, потому что нет больше ее сил терпеть… Что терпеть — она объяснить не могла. Словом, пусть уходит, он же теперь не пропадет, у него диплом есть. Он мужик здоровый, найдет себе любую другую, — чего он, в самом деле, заедает ее, Раину, жизнь?

— Что ты такое говоришь? — ужасался он. — Куда ж я от тебя пойду? И от детей? И у нас же с тобой любовь. И у тебя же никого нет, — я бы знал, если б кто был.

Потом он вдруг расстроился, собрал наскоро чемоданишко и еще вещмешок, с которым в сорок девятом году явился в Гапоновку, поцеловал детей и ушел.

Анна Архиповна, все время сидевшая неподвижно с раскрытым ртом и выпученными глазами, как только хлопнула дверь, сразу закричала, забилась, замахала руками:

— Что ж ты, идиотка чертова, над собой сделала? Что ты фордыбачишь, принципы строишь? Ты погляди на себя: уже ни рожи, ни задницы, двое малят на шее. А он такой мужик, любая за ним через море побежит. Бежи сейчас же за ним, проси прощения. Я тебе говорю!

И Анна Архиповна вдруг ударила Раю ладошкой по щеке.

— Детей сиротить хочешь. Как я, хочешь надрываться! Безмужней. Не пойдешь — я уйду, уеду сейчас же к Катьке и малят заберу. Пропадай тут одна!

Но Рая не пошла за Петром, и Анна Архиповна никуда не уехала. А тот под утро сам пришел со своими вещичками.

— Я, — говорит, — ночь на вокзале сидел. И десять просижу. Никуда мне от тебя не деться. Неужели и ты любовных чувств не понимаешь? Неужели ж ты така каменна?

44

Рая была не каменная. И он остался. И они стали дальше жить как муж с женой…

Все вроде бы получалось, как Рая хотела. И даже Петр ушел из управляющих. Не совсем верно сказать, что ушел, — его освободили. Но он на этот раз не возражал и не боролся, хотя мог бы кое-куда пойти напомнить заслуги, показать свой диплом.

Товарищу Никифорову не хотелось обижать Раю и просто так снимать Усыченко. Он желал все обставить поделикатнее и, вызвав Петра для решительного разговора, был с ним почти ласков.

Зная его привычку к руководящей работе, директор, конечно, не ожидал, что тот вдруг согласится пойти на какую-нибудь обыкновенную работу. Но вот можно бы поставить Петра хозяйственником на винзавод. Вроде подходяще. А?

И тут вдруг — представляете себе! — Петр отказался. Наотрез!

— Нет, — сказал он гордо. — Раз такое у некоторых мнение, что я к ответственной работе не подхожу, так я, пожалуйста, пойду за рядового, в бригаду.

Никифоров страшно удивился и, неожиданно для себя, стал убеждать Петра не отказываться. Он даже что-то залепетал про Петров ценный опыт… Но тот сказал, что желает в бригаду, может пойти даже в бывшее свое отделение, но только не на косогор…

Петр шел из конторы домой кружным путем. Обдумывал, как он сообщит Рае обо всех этих делах. С одной стороны, ему очень хотелось сказать как-нибудь понебрежнее: мол, хватит, накомандовался, есть желание руками поработать, поделать малость продукцию.

Но еще больше хотелось ему крикнуть: «Смотри, Раечка! Я ж для тебя всего лишаюсь! Я ж для тебя на унижение иду! Чтоб только ты меня любила без оглядки. Если б не ты, поехал бы я сейчас до товарища Емченко, и он бы меня от облисполкома рекомендовал куда-нибудь, и был бы я обратно на коне (а может, на еще большем коне, чем раньше). Но ничего мне не надо, и буду я ходить на виноград, и буду я подчиняться хоть Варьке-балаболке, только люби меня, Раечка, цени меня, Раечка, и уважай, как в прежние, прекрасные времена!»

Кажется, даже он все это думал вслух. Потому что знакомые собаки, когда он проходил мимо соседских дворов, вдруг начинали громко и беспокойно лаять и провожали его до самых своих границ, до заборов.

— Меня погнали, — сказал Петр прямо с порога, чтоб больше не откладывать, не мучаться. — Буду в бригаде.

Он потом долго казнился, что не сказал Рае все как следует, не помянул о предложении идти в хозяйственники, которое сам же, по своей же воле, отверг! В первый момент растерялся, а потом уж было бы глупо объяснять.

— Но я прошу тебя, Петь, — сказала Рая, скорее испуганно, чем счастливо, — ты хоть теперь постарайся. Будь человеком, не считай за низкое…

Потом она глубоко вздохнула и стала его целовать, и лохматить волосы, и повторять:

— Ничего, ничего, все хорошо получится… Ты же вон какой здоровый… Ты не расстраивайся.

Но чем больше она его утешала и жалела, тем больнее ему было вспоминать первый ее испуг и первые слова, вырвавшиеся из самой души. За что ему от всех такое? Разве он когда-нибудь искал своей выгоды или выкручивал, чтоб было полегче? Он же всегда готов был сделать все, решительно все, что надо! Надо было перестроиться, — он, пожалуйста, перестроился. Надо было еще что-нибудь, — он, пожалуйста, все что угодно, с дорогой душой. Он всегда верил! Он всегда все исполнял и никогда ни в чем не сомневался. Почему же люди ничего хорошего не ждут от него? И Никифоров даже считает, что вообще не может быть от Петра проку! И вот Раечка только что попросила: «Будь хоть человеком!» За что это ему? За какую вину мука?

…Стал Петр работать на Хиврином холме. В том же отделении, что Рая, только в другой бригаде, у почтенной и справедливой старушки, тети Гафии, которой не так зазорно было подчиняться.

Знакомые тетки с холма каждый день докладывали Рае, как у Петра идет работа, и заодно, по собственному почину, еще давали разные сводки: кто там из девочек чересчур к Петру липнет, на кого он как посмотрит и кому что скажет. Но Рая запретила давать эти сводки. Сказала, что совершенно не интересуется такими вещами, потому что хоть они рядом работают, а она на косогоре, но все равно ей видней.

Может, насчет взглядов и симпатий ей действительно было виднее. Но вот чего она не видела и не оценила, это страшной Петровой злости и горячности, с которыми он работал на трудном хивринском винограднике. Он работал как зверь и наполнял манерку — ящик с ручкой, как от ведра, — наверно, в два раза быстрее, чем самые проворные девчонки. Слава богу, это было время уборочной, и особенной квалификации не требовалось. Только желание требовалось. А Петрова злость была вдесятеро сильнее любого самого сильного желания.

Вот он как работал! Правильно, как зверь он работал! И Рая об этом, наверно, знала. Девчонки, безусловно, докладывали! И на нарядах его три раза официально хвалили. Чего ей еще надо?

45

Только что прошел дождь. Пять месяцев — ни капли с неба, и вот такой хороший дождь. Спасибо ему! Он сильно поможет Рае. И всем другим поможет. Хотя такого урожая, как прошлогодний, уже ей никак не взять…

А виноград красивый! Ягодки крупные, умытые, каждая как морской камушек-сердоличок.

Весело Рае глядеть на эти золотистые, тугие виноградины, налитые так, что притронуться страшно. Кажется, вот-вот не выдержит тоненькая кожечка, лопнет от одного взгляда, и ка-ак брызнет во все стороны сок, теплый, густой, сладкий…

Надо обязательно сломать к черту этот Петин щит «Больше виноматериалов Родине!». Чистое свинство называть такую прелесть, такую радость «виноматериалами». То ж виноград, виноградик — чауш, шабаш, рання вира!

Посреди зеленой пляски лоз, на лысом, догола вытоптанном пятачке, стоит желтая полуторка с винзавода. Раины девчонки и тетки-домохозяйки, поднанятые на горячее время, таскают к ней ящики с виноградом и навалом валят в кузов…

Наверху, в кузове, ходит пожилой приемщик дядя Вася в резиновых сапогах. Ходит прямо по винограду — топчется, танцует, жмет его, давит и смеется, прислушиваясь к одному ему слышному писку ягодок. И Рае, как маленькой, хочется влезть наверх и лизнуть его блестящий резиновый сапог, залитый виноградным соком.

А Раины девчонки смеются, как пьяные, и дразнят этого веселого приемщика. И зовут его слезть на землю, побаловаться с ними. Чем они для него плохи? Вот какие симпатичные на выбор — хочешь, рыжие (чем рыжее, тем дорожее), хочешь, черные, как цыганки, хочешь — какие хошь.

Правда, все как пьяные. Тетя Маня когда-то говорила: «Ой, сад-виноград, веселая ягода!..»

Уже седьмой месяц, как нету тети Мани. А Рая все вспоминает. И вот сейчас, в эту хорошую минуту, тоже…

Не может забыть Рая, как тетя Маня вызывала ее перед смертью! Будто хотела ее заместо себя оставить! Конечно, не в том смысле, что депутаткой или там кем… А просто оставить Раю за себя на земле. И в смысле винограда, и в смысле, чтоб всем помогать, во всех смыслах…

Надо Рае теперь тянуться, и биться, и переживать. Хотя, конечно, против тети Мани она пока еще маленький человек…

46

Поздним вечером, часов около двенадцати, в коридоре вдруг затрезвонил телефон. Рая уже спала, а Петр устроился в уголке, прикрыв лампу газетой, и читал интересную книжку «Ответы на вопросы трудящихся».

Звонили из обкома. Сказали, что срочно нужна Рая. Очень срочно, и придется ее разбудить…

Она вышла, заспанная, в одной рубашке, босая. И Петр скинул свои шлепанцы, отдал ей.

— Да, — сказала она сонным голосом. — Лычкинова слушает.

— Раиса Григорьевна, — сказал вежливый и твердый голос человека, привыкшего говорить не от своего имени, — вам завтра в час дня надо вылететь в Москву. Ваше письмо будет обсуждать президиум Совмина. Вызывают вас и Павла Федоровича (это, значит, первого секретаря). Захватите с собой все необходимые материалы.

— Ладно, — сказала Рая. И усмехнулась: какие у нее материалы, нету у нее материалов. Все, что надо, она в голове держит. Свое же дело.

47

Они ехали вдвоем на таратайке.

Поскольку Петр был уже не управляющий, таратайка ему не полагалась. Но он почему-то ее по-прежнему брал. И ему почему-то давали. Может быть, потому, что он замещал сейчас рабочкома Сальникова, посланного на учебу.

Ехали молча; только утром была у них большая ссора. Петр выступил на наряде и сказал, что надо после каждого рабочего дня оставаться на полчасика и проводить производственную пятиминутку. Это значит — делать разбор, что было положительного, а что отрицательного в только что закончившемся трудовом дне. Рая, против обыкновения, сдержалась и дала ему закончить речь.

И сперва она довольно мягко возразила, что предложение это пустое и придуманное.

Но потом, когда они остались наедине, она стала страшно кричать. И обругала его, как не положено вообще советскому человеку ругать советского человека, а не только что жене мужа.

Они ехали по веселой, залитой солнцем шоссейке, навстречу самосвалам, обдававшим их чудным винно-бензиновым запахом, навстречу мохнатым зеленым горам и голубоватым, под цвет неба, домикам Гапоновки. Но невесело было им вместе.

И Петр сказал, сердечно и грустно:

— Я не хотел тебе прилюдно делать замечания, Рая. Я все стерпел. Но хоть ты теперь и в Москве фигура, а все равно ты неправа. И ты недопоняла политическую сторону этого мероприятия…

А она ответила, не поднимая глаз, устало, тихо, без надежды достучаться до него:

— Люди же они, Петя. Работают же они. Можешь ты понять?

И оба замолчали. Уже до самой Гапоновки, до самого дома…

1963

РОМАНТИКА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Повесть в диалогах

По моим наблюдениям, в обычной трезвой жизни монологи не встречаются почти никогда (ну разве что Робинзон окажется без Пятницы). Между тем весь наш день, включая утро, вечер, иногда и ночь, все наши общения, споры и разговоры — производственные и сугубо личные — все сплошной диалог…

Тем не менее право прозы на монолог неоспоримо, а диалог почему-то считается уместным только в пьесах.

Повесть, которую мне нужно было написать, мне очень хотелось всю построить на диалогах, применить в ней всяческую условность, не препятствующую реализму, устраивать, как на сцене, разговоры героев с отсутствующими душами… Но я боялся, что это получится уже просто пьеса. А раз пьеса, то сразу же другие, таинственные для меня законы: «сценичность», «физическое действие», «режиссер умирает в актере» и «театр начинается с вешалки».

Но сейчас все-таки время великого смешения наук и искусств (иногда, к сожалению, и ремесел). Сейчас учредились химфизика и физхимия, притом ученые утверждают, что это не одно и то же — радиоастрономия и палеозоогеография.

Так что пусть будет повесть в диалогах. Не обессудьте, мне это действительно очень нужно.

Автор. Представьте себе молодой городок строителей (но не в тайге, не в пустыне, не за Полярным кругом). Называется он, предположим, Светлоград. Или лучше Кузино. Если вам не случалось бывать в подобных городках, ничего страшного. Вы их все равно легко можете себе представить, вспомнив любые десять фильмов из жизни строителей (шахтеров, монтажников). Только пусть перед вашим умственным взором пройдут не первые романтические кадры, в которых полагается сконцентрировать девяносто процентов отпущенных на фильм трудностей, а заключительные. Ну, те самые неизбежные кадры, где герой, преодолев препятствия производственного и личного характера, соединяется с любимой и гордо ведет ее (или гордо везет вместе с нею детскую колясочку) по новым улицам своего юного города, где башенные краны обнимают небо железными руками, где молодые деревца шумят первой листвой в парке имени Будущего, где маляры докрашивают фасад новенького Дворца культуры (без колонн, ибо город заложен уже в период осуждения излишеств). Ну, словом, ясно…

Вот в этом городе и живут люди, которых я вынужден назвать обязывающим словом «герои» или еще более обязывающими словами «действующие лица» (действующие! лица!). Я вам хочу заранее, хотя бы в общих чертах, рассказать, кто они такие, чтобы потом не мучиться, не совать в уста каждому неуклюжие авторекомендации. А то просто жалко бывает авторов (и зрителей, само собой), когда в пьесах приходится нам выходить из положения вот таким путем.

Ваня. Здоров, Петруха, я слышал, что ты назначен заведующим фермой в «Красный путь», смотри не подкачай, это ведь передовое хозяйство.

Петя. Да, здесь пригодится мой прежний опыт, недаром три года на целине отбарабанил, и Тимирязевка что-нибудь да значит, мы ведь с тобой вместе кончали, на одной скамье сидели.

Ваня. Да, вместе кончали. Огневое было время. Мы все о целине мечтали, но ты вот поехал, а я остался на кафедре…

Так вот, в этом городке Кузине живет семья Малышевых. Алексей Алексеевич, инженер, его жена Катя, домохозяйка, и их дочь Раймонда, четырнадцати лет, естественно, школьница. А еще с ними живет Саша, брат Алексея Алексеевича, лет на двадцать пять его моложе. Этот Саша, монтажник и студент, человек рабочий и интеллигентный, и будет главным нашим героем.

Еще вы познакомитесь с Александром Сергеевичем Пашкиным. По штату он тоже монтажник, по должности руководитель самодеятельности, худрук клуба, что-то в этом роде. По профессии он никто. Лет ему двадцать пять. Человек он не рабочий и не интеллигентный. Что же касается его ровесника Виктора Галанина, инженера-механика, то он человек интеллигентный. Безусловно!

В повести вам предстоит еще встретиться с Яковом Павловичем Сухоруковым, начальником стройуправления, самым главным здешним начальником, человеком лет пятидесяти. Он выглядит и держится так, что, если бы вам кто-нибудь сказал про него, что он слесарь, или бухгалтер, или старший мастер, или даже начальник участка, вы бы ни за что не поверили. Почему-то сразу ясно, что он куда крупнее… Даже когда рядом с ним Петр Петрович Суворов — важный гость и хороший человек, начальник главка (пусть чужого, не имеющего власти ни над стройкой, ни над Кузином), — Яков Павлович держится более главным.

Необходимо еще, прежде чем я приступлю к самому повествованию, сообщить вам, что Костя Откосов — монтажник, поэт и жених — ровесник Саши, Виктора и Пашкина (последнего, чтобы отличать, зовут не Сашей, а Шурой), что Ира — новоиспеченный доктор, что табельщица Юлька Рябобык — прелестная девушка восемнадцати лет, что Ахат Фархутдиныч Фархутдинов — председатель постройкома, а его заместитель Гиковатый — образцово-показательный рабочий. Я не смею надеяться, что вы запомните все эти фамилии и характеристики. Но все-таки, мне кажется, хорошо, что есть эта страничка, в которую вы сможете заглянуть, если вдруг возникнет вопрос, скажем: «Гиковатый? Кто такой Гиковатый?» Посмотрите, скажете «Ага!» и станете читать дальше, если, конечно, захотите.

В повести вам встретятся еще и некоторые другие лица, кроме упомянутых, но с теми вы и сами разберетесь. Итак…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я хотел бы, чтобы перед вами предстала живая картина воскресника — этакого торжества молодой энергии. Сто или двести парней и девушек с лопатами, носилками, тачками весело орудуют у свежевырытой канавы, идущей от могучего (с пятнадцатиэтажный дом) главного корпуса ГРЭС к какому-то техническому зданию пониже и понеказистее. Но это все, считайте, где-то там, на заднем плане. А разговор — или, если угодно, диалог, — который предстоит вам услышать сейчас, он идет в холодке у стены вот того второго здания, которое понеказистее. На стене плакат: «НА ВОСКРЕСНИК ТЫ ПРИДЕШЬ — ВКЛАД РАБОЧИЙ СВОЙ ВНЕСЕШЬ!» С той стороны, где работают бригады, из-за высоченного вала разрытой земли доносится чуть приглушенный расстоянием говор, смех, музыка (духовой оркестр играет бодрую песню, ну, предположим, «Не кочегары мы, не плотники»). Под аккомпанемент всех этих жизнеутверждающих звуков и ведут свой разговор Виктор, Костя и Пашкин, то есть даже они еще не ведут разговора, просто сидят на бревне, блаженно вытянув ноги, покуривают… И тут подбегает Саша с лопатой в руке. И начинается диалог — первый из многих в этой повести…

Саша (бьет железной палочкой по лопате). А ну, кончай! Кончай загорать! Уже левая догоняет!

Костя (встает, делает последнюю затяжку). Жалко, бригадир… Московская, с фильтром… (Берет лопату и гасит об нее сигарету.) Вот товарищ Галанин угостил.

Виктор (не вставая достал из кармана пачку сигарет, протянул Саше). Одолжайтесь, как говорил Иван Никифорович… И сядь ты, ради бога!

Пашкин. Какой Иван Никифорович?

Виктор. Который поссорился с Иваном Ивановичем. Тебе бы надо, Пашкин, знать Н. В. Гоголя, раз ты деятель искусства… (Саше). Да сядь же!

Саша. Вы что, ребята, маленькие? Я же сказал, они догоняют… Ну, может, три метра осталось…

Пашкин. Это кошмарно, как любит говорить моя мамаша… Целых три метра!

Саша (свирепея). Ладно, ваше дело. Пошли, Костя.

Пашкин (примирительно). Да не фырчи ты. Все в порядке. Мероприятие уже состоялось.

Виктор. И не на нас надо шипеть. Ты бы лучше подумал, а на кой он вообще, этот воскресник?

Саша. Это я? Тебе? Должен? Объяснить?

Пашкин (усмехаясь). Да нет, нам объяснять не надо. Ты сам сообрази… Вон за водоочисткой, это что там такое?

Саша. Ладно, давай короче, работать надо.

Пашкин. Это стоит экскаватор марки «Ковровец». Трехкубовый. Он исправен, Костя?

Костя (недоуменно). Исправен.

Пашкин. Ну вот, значит, на четыре часа для двух товарищей работа. А тут, видишь, в выходной пригнали сто человек. Лозунгов одних (жест в сторону плаката) на пятнадцать рублей шестьдесят копеек. Лично я выписывал… И оркестр шахтостроевский (жест в ту сторону, откуда доносится марш). Они за похороны четвертной дерут! Так что тут, считай, не меньше полсотни. Вот разъясни мне, молодому (последняя фраза обращена уже к Косте), для чего это?

Костя (ошарашенно). Не знаю… Для трудовоспитания…

Саша (мрачно). А на хрена оно? Знаешь кого пускай трудовоспитывают! А мы всю неделю на главном корпусе. И по восемь часов. Когда аврал…

Виктор. Ты догадливый! Это действительно липа! Любимое наше дерево.

Саша. Чего ж вы молчали?!

Пашкин. А чего кричать? Мероприятие!

Саша (взбегает на насыпь, орет, машет руками). Ребята! Э-ге-гей! Бросай работу!

Пашкин. Тише, дурак! Спятил!

Виктор (взбегает за Сашей). Давай все сюда!

Сбегаются взволнованные ребята. Их поведение контрастируется со сладкими и фальшивыми звуками вальса «Дунайские волны», выдуваемого оркестром.

Саша. Ребята! Воскресник липовый… Тут экскаватор, оказывается… Давай все по домам!

Девушка с золотым зубом. Умница, Сашенька, золотко… (Целует его.) А то у меня белье намочено стоит! (Убегает.)

Первый парень. Давай, ребята! Живенько. А то еще раздумает бригадир.

Второй парень. Точно. Спасибо, Сашок, с нас пол-литра!

Некоторые с нездоровой поспешностью топают за насыпь и очень скоро возвращаются с лопатами и куртками в руках, на полной скорости проскакивают мимо нас и исчезают. Кое-кто уходит и вовсе налегке, без лопат.

Костя. Мишка, рогатик, а кто за тобой лопату подбирать будет?

Третий парень. Кто затеял, тот хай и подбирает!

Пашкин. Вот, товарищи, Малышев заварил кашу — теперь питайтесь: а) мероприятие сорвано, б) кубометры недобраны, в) вера в людях подорвана.

Саша. Думаешь, она от брехни укрепляется? В-вера!

Пашкин. В данный момент тебе должно быть интересно не что я думаю, а что подумают вышестоящие товарищи! Дурак! Идеалист! Г-гегель!

Подходит робкая девушка с лопатой, за нею оркестрант— рыжий молодец с огромной трубой. За ними еще несколько парней и девушек с лопатами.

Виктор. Все, музыка не требуется. Когда говорят пушки, замолкают музы.

Оркестрант. Это ваше дело. А мы чтоб ровно три часа. И будем свои три часа исполнять — есть вы тут, нет вас тут.

Робкая девушка. А нас не заругают, если мы уйдем?

Пашкин (оттесняя плечом Сашу, который порывался что-то ответить). Что ты его спрашиваешь? Он что, заведующий? Комсорг? Голову имеешь — решай.

Саша. Идите все! Мы с Костей пригоним экскаватор и все сделаем. (Пашкину.) И ты иди!

Пашкин. Товарищ Малышев, вы меня обижаете! Неужели я брошу товарища, заметив в нем пустяковый недостаток. Ну, недостаток серого вещества… (Постукивает пальцем по лбу.)

Вновь звучит оркестр. Видно, музыканты решили стоять насмерть. Они играют военный марш.

Саша. Да гони их, Витя… Чего зря дудят?

Пашкин. А они не уйдут… Хоть ты стреляй. Так и так им надо три часа. А то постройкой не заплатит…

Из-за насыпи выходят Сухоруков и Представитель.

Сухоруков (Пашкину). Почему не удержали людей? Почему не разъяснили им значение?

Пашкин. Так ведь оно почти что стихийно вышло. Действительно ведь есть экскаватор…

Сухоруков. Вы не можете знать, для какой цели предназначается машина. Громадная стройка, могут быть более важные решающие участки. Если каждый возьмется судить по своему разумению, что будет?

Саша. Но он же стоит! Третьи сутки стоит!..

Пашкин (оттесняет его плечом). Як Палч, мы им говорили… Объясняли… Но ведь экскаватор, Як Палч…

Сухоруков (уже добродушнее). Плохо, значит, объясняли. Растерялись. Ну ладно, на будущее наука…

Виктор. А как объяснишь, что черное — белое?..

Сухоруков. То есть что вы имеете в виду?

Саша. А я считаю, что, по сути, знаете что? Этот воскресник.

Пашкин отчаянно подмигивает, снова перебивает его нарочито громко и крикливо.

Пашкин. Мы с товарищем Малышевым решили: раз так получилось — все сейчас сами сделаем! По-комсомольски! Выручим. На экскаваторе. За три часа все сделаем!

Представитель. Что ж, это правильно, товарищи. А крикунов потом обязательно обсудите в своей среде. Желаю успеха!

Саша. Нет, подождите! (Пашкин больно бьет его каблуком по ноге). Ой! Как же вы хотите уйти? Ведь страшная же подлость, этот спектакль! Это я кричал, чтоб все уходили. Лично я!

Представитель. Вы кто?

Саша. Малышев, бригадир… Александр… А то есть еще Алексей.

Представитель. Значит, воскресник, по-вашему, спектакль?

Саша. А что ж он по-вашему?

Представитель (взвинчиваясь). Ин-те-рес-но! Значит, воскресник, или, скажем, субботник, — это спектакль? Великий почин — спектакль? Когда, понимаете, бревна на своих плечах носили! Вручную, уважаемый товарищ! Без экскаватора! Это, по-вашему, спектакль? Так это по-вашему?

Саша. Для дела я бы в зубах бревна носил.

Сухоруков (врезаясь в разговор). Нет уж, вы не юлите! Отвечайте прямо: значит, наш коммунистический воскресник, по-вашему, спектакль?

Виктор. Яков Палч, он не так говорил!

Сухоруков. Помолчите-ка, адвокат… Так да или нет, товарищ Малышев?

Саша. Что да?

Сухоруков (грустно махнув рукой). Ну, словом, все понятно. Придется вам за срыв воскресника, за удар в спину стройке ответить. Перед коллективом, перед товарищами своими… (Почему-то обращаясь к Представителю.) Мы не посмотрим, что вы лучший турбинист! Что у вас характер такой… Невыдержанный, понимаете, вспыльчивый. Пора же сознавать: вам не пятнадцать лет.

Саша. Я-то сознаю, а вот…

Виктор. Мы все сделаем за три часа. Экскаватор же стоит! Зря же? (Последние слова он говорит Представителю.)

Представитель. Да, Яков Павлович, вот у этих товарищей законный вопрос.

Сухоруков. Вот и начинали бы с вопросов. С минуты на минуту экскаватор должен потребоваться в другом месте. (Со значением.) На спец-ра-боте!

Саша (орет). Неважно, какой у меня характер. Но экскаватор сто-ит!

Сухоруков (вдруг разъярившись). Предупреждаю, я сейчас пришлю вахтера. К экскаватору не подходить. (Саше.) Мальчишка, понимаете, демагог!

Поворачивается, уходит. Представитель райкома прикладывает руку к велюровой шляпе…

Представитель. Желаю успеха, товарищи. (Уходит.)

Пашкин. Ну чего ты сейчас вылез? Все уже обошлось. Так нет, опять полез!

Саша. А я не хочу, чтоб обходилось! Свинство, чтоб это обходилось! Правильные громкие слова, как подушки, перед собой носят, ты бьешь, а оно — в подушку. Ты кричишь, а оно — в подушку! В субботу в четвертом общежитии ребята эту Евсикову прижали, завстоловкой. Говорят: не еда — баланда вместо щей. А она, эта морда, понимаешь, встает: «В-вы что-о эт-то? Советский суп вам баланда? Советский суп баландой называть? Это знаете, чем пахнет? Такие настроения?»

Пашкин. Но канавы все-таки не будет. Срыв воскресника… удар в спину… стройка под угрозой… Считай, мальчик, ты погиб! (Поет на развеселый мотив знаменитой песни «Имел бы я златые горы»):

Погиб поэт, невольник чести,

Пал, оклеве-е-етанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой, эх-д, голо-вой…

Ничего, не тушуйся, отбрешемся как-нибудь. Только уж не будь дураком… Не лезь ты… Не писай против ветра…

Саша. А пошел ты!.. (Берет лопату, вслед за ним с комическим вздохом берет лопату Виктор, его примеру следует Костя.)

Пашкин. Ба-аюсь, что не я… пошел…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кухня в квартире Малышевых. На столе швейная машинка, куски ткани, уже раскроенной. У переносного трельяжа, стоящего на буфетике, вертится Юлька. Она примеряет сметанное на живую нитку платье. Катя стоит перед ней на корточках с булавками. По кухне разболтанной походочкой слоняется Раймонда. Она в брючках, на голове конский хвост.

Катя. Раймонда! (Девочка и ухом не ведет.) Раймонда! (Ноль внимания.) Райка! Я кому говорю!

Раймонда. Я же сказала, я не буду откликаться на это стиляжное имя!

Юлька. Да-а…

Катя. Почему стиляжное? Раймонда Дьен! Она была борец за мир… Она легла на рельсы перед военным эшелоном…

Раймонда. Угу, я буду каждому объяснять про рельсы…

Катя. Важно самой знать! И вообще что-то ты стала больно рассуждающая!

Раймонда (нахально). Пожалуйста, я буду не рассуждающая (сует руки в карманы брючек, уходит).

Раздается длинный, настойчивый, явно хозяйский звонок.

Юлька. Ай! (Подхватывает платьишко, убегает в другую комнату, Катя отворяет дверь, входит Алексей с какими-то свертками.)

Алексей. Опять благодетельствуешь? Ей-богу, и так уж говорят: у Малышева жена шьет. Частным образом!

Катя. Так я ж девочкам. За бесплатно. Раз я умею, а в ателье столько дерут…

Алексей (усмехаясь). Дождешься фининспектора! Он же не поверит, что бесплатно. Таких дур больше нету.

Катя. А ты что ж, все за деньги делаешь?

Алексей. Нет. Но я же государственную работу делаю, народную. А ты черт те что…

Катя. А девочки кто? Не народ?

Алексей. Ну, ладно. Каждый раз один и тот же разговор…

Входит чинная, уже переодевшаяся в свое старое платье Юлька. Она церемонно кланяется Алексею.

Юлька. Добрый вечер.

Алексей. Здравствуй, Юлька. (Выходит.)

Раймонда (появляется из комнаты). «Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть. Мне теперь морской по нраву дьявол, е-го ха-чу лю-би-и-ить!»

Катя. Ты что за гадость поешь?

Юлька. Теть Кать, это не гадость. Это потрясная песенка. Из «Амфибии»: «Лади-дади-дади-дади, все на дно, лади-дуди-бади-дади, пьют вино…»

Катя. Стой, не вертись!

Юлька. Извините, теть Кать, правда. Я вам никто, а вы возитесь.

Алексей. Слушай, как там у нас насчет закуски?

Катя (удивленно). У нас?

Алексей. Ну, в магазине… Сегодня будет гость.

Катя. Господи!

Алексей. Нет, ты знаешь кто?.. Петр Петрович… Прораб правого берега, ныне фигура! Начальник главка, почти замминистра… Так, Кать, подкупи колбаски отдельной или ладно… любительской. И столичную. Две… И шпротов, каких получше. Выходит. Ну и вообще там.

Юлька. Теть Кать, я сбегаю!

Катя кивает ей, лезет в сумку за деньгами. Потом что-то пишет на бумажке. Юлька накидывает пальто, оставив высокую стильную шляпку на вешалке, и начинает долго и артистично охорашиваться у зеркала.

Катя (Юльке). Возьми. Я тебе записала, что купить… Деньги не потеряй, фефела. (Та убегает.)

Алексей. Да, чуть не забыл. Ты с Петром Петровичем давай поосторожнее, помягче. От него, кажется, Анна Григорьевна ушла. Или что-то в этом роде. Так что учти и Зою предупреди.

Катя. Ты что, и Красюков позвал?

Алексей. Угу…

Катя. Обоих? И его, и Зою?

Алексей (отчаянно). И Фархутдинова…

Катя (совсем испуганно). С Марусей?

Алексей. Нет, одного… Интересно же! Товарищи по Кузнецку…

Катя открывает настежь дверцу холодильника и извлекает из его нутра какие-то банки и жестянки.

Катя. Надо же! От такого человека! Черт знает, нашу сестру вожжами бить надо, как дед бабку бил…

Алексей. Да, такое горе мужику…

Выходит Раймонда в пальто и шапочке.

Алексей. Ты куда?

Раймонда. В школу!

Алексей. Какая сейчас школа?

Раймонда. А у нас тематический утренник. На тему «Я люблю тебя, жизнь!».

Алексей. Утренник?! Ночь скоро.

Раймонда. Ах, па, ты ничего не понимаешь. Это на самом деле вечер, но называется утренник. Мы еще маленькие, чтобы вечера устраивать. (Приплясывает твист.) Лади-дуди-бади-дади… И нашей Маргарите может попасть.

Алексей. Какой Маргарите?

Раймонда. Маргарите Палне, училке. Так что называется утренник, а устраивать, пожалуйста, можно вечером.

Раймонда целует Алексея в щеку, убегает, хлопнув дверью.

Алексей. Ничего себе! И у этих, понимаешь, двойная бухгалтерия.

Щелкает замок, появляется Раймонда.

Раймонда. Па, дай десять копеек!

Алексей (дает ей монетку.) На…

Раймонда. Двадцать!

Алексей. Иди, иди, лади-дуди.

Она опять его целует и убегает.

Алексей. Сашка не звонил? Он там выкинул такую штуку… Просто черт знает какую… Чересчур он прямой у нас парень.

Катя. Прямой тебе не годится, двойной тебе не годится. Что тебе годится?

Алексей. Нор-маль-ный. Я соскучился по нормальному… Вот так соскучился… (Берет себя за горло.)

Катя возится по хозяйству. Она снимает с буфетика трельяж и складывает его, достает с верхней полки чашки и другие детали пышного сервиза, вытирает с них пыль. Тут как раз вваливаются Саша и Костя, грязные и явно голодные. Костя вдруг останавливается перед вешалкой и стоит, как загипнотизированный, разглядывая Юлькину шляпу.

Катя. Что ты там натворил?

Саша (зло). Выкопал яму…

Катя. Кому?

Костя (не оборачиваясь). Себе…

Саша (вдруг засмеявшись). Кать, дай пожевать что-нибудь.

Катя. Обождешь! У нас гостей полон дом будет.

Саша (замечает парадный сервиз). О! Сервиз! Государственный прием! Прибыл король Непала Махендра Бир Бикрам Шах Дэва.

Костя. Ну память!

Саша (самодовольно). Ничего память (хватает со стола кусок сыра). Ревизора ждешь, что ли?

Катя. Мы не завмаги — ревизоров бояться. Мы одного хорошего товарища ждем. Когда-то с Лешей работал. Вернее, Леша у него.

Саша. Раз хороший — не обидится. Так что мы пожуем покамест. (Придвигает масленку, намазывает бутерброд.) Садись, Костя, чего ты торчишь? Дерани…

Костя взял бутерброд, но не сел. Он так все и смотрит на Юлькину шляпку. Смотрит, смотрит, словно хочет спросить что-то.

Катя. Ну что уставился? Ее шляпка, Юлькина.

Костя. А сама где?

Катя. В гастроном побежала… Сейчас придет.

Костя садится к столу, придвигает к себе масленку, намазывает бутерброд, тянется за сыром и смахивает со стола чашку, звонко разлетающуюся в куски.

Катя. Медведь!

Алексей (он высовывается из соседней комнаты и говорит как будто весело, но с некоторой горечью). Бац! Стоило отбирать эту посуду у немецко-фашистских захватчиков и везти из Кьюстрина, за пол-Европы! (Саше.) А тебя выпороть мало. Мне Пашкин рассказывал…

Саша. А что бы ты на моем месте сделал? Съел бы?

Алексей. Есть определенный порядок. Видишь неладно — заяви куда следует, поставь вопрос. Но прямо так кричать никто тебя не уполномачивал.

Саша. Так пусть, значит, ребята вкалывают весь выходной? А ты потом поставишь вопрос? Да? И какие, скажи, пожалуйста, нужны полномочия, когда подлость? Или брехня? Или кража?

Алексей. Но не кричать же? Будешь когда-нибудь гореть синим пламенем. И за дело. Я бы сам за такое принципиально бы понижал. Учил бы вас, дураков.

Саша. А куда меня понижать? Меня понизить, — значит, в шахтеры. А повысить, — значит, в летчики… Я ничего не боюсь.

Алексей. Да, вашему брату проще…

Вбегает Юлька в распахнутом пальто, с полной авоськой.

Юлька (нарочно не сразу замечает Костю). А, это ты…

Костя. Да, это я… (Перестает жевать.)

Саша. Да ешь ты, подумаешь…

Костя. Мне пора (испытующе смотрит на Юльку).

Юлька (весело). Не смеем удерживать…

Саша. А ну закройся. (Ему.) Сядь, Костя!

Костя поспешно одевает плащ, от волнения просовывая в рукав руку с бутербродом. Убегает, забыв попрощаться.

Саша (Юльке). Тебе интересно узнать, что я про тебя думаю?

Юлька (кокетливо). Интересно.

Саша. Я думаю, что ты змея.

Юлька (вдруг жалобно). А какое тебе дело до него? Он мне совершенно безразличен, твой арестант прекрасный.

Саша. Арестант? Он за кусок мяса сидел пацанчиком. Он мясо украл, чтобы жить. Потому что у него отца не было, а мать пила. Он по базару с голоду шнырял. А тебя в пятьдесят третьем году твоя мамочка ставила на табуретку. И ты стояла с бантиками. И декламировала стишки для гостей. (Пищит омерзительным «детским» голоском.) «Я маленькая девочка, играю и пою…» Эх…

Катя. Правда, Юлька, ты бессердечная. Видишь, что с парнем делается. И золото же парень…

Юлька. Лучше я уйду. Хватит мне лекций от мамочки…

Саша. Иди, иди… Давай отсюда…

Юлька (как будто тоном приказа, но с мольбой). Извинись!

Саша. Извиняюсь.

Юлька хватает с вешалки пальто и шляпку, убегает.

Катя. Что ж ты с нею так? Как с девчонкой. Она ведь уже барышня…

Саша. Барышня. Такая со всеми прелестная, ресницами своими хлопает, мяу-мяу… А видит, что над Костькой власть заимела, так сразу зверь, змея!

Алексей. Господи! Женщина же. Галанин вчера хорошо сострил: все жены, говорит, как наша легкая промышленность. На выставку или там на экспорт — прелесть что такое. А для внутреннего потребления… В халатах ходят. Бр-р…

Катя (спокойно). Пожалуйста, на тебе халат, и готовь сам. Все, что надо для своих гостей. (Уходит в другую комнату, через мгновение высовывается ее голая рука с халатом.) На!

Алексей. Да не про тебя… Я вообще… Что сегодня все такие нервные? И этот тоже…

Саша. Я? Нервный? Я совершенно спокоен. Вот смотри!

Берет со стола чашку, ставит ее на палец и начинает с жонглерскими ужимками вертеть ее.

Алексей. Брось, дурень!

Чашка падает и со звоном раскалывается на куски.

Алексей. Тьфу, вторая… Девятнадцать лет стоял сервиз… Пять великих строек пережил… нет, шесть, эта уже седьмая.

Саша. Ну и черт с ним!

Алексей. Ну, черт с ним! А воскресник? С ним-то не черт. Смотри, братик… (стучит пальцем по столу) зазнался… Со своей турбиной, с успехами этими. Смотри… Бога за бороду дерешь!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Столовая в той же квартире, за пиршественным столом — московский гость Суворов, Алексей, Катя, Саша, Фархутдинов и Красюк с женой Зоей. Они уже, как видно, давно пируют. И теперь настал час хорового пения. Поют нестройно, вдохновенно и чересчур громко.

Все (кроме Саши):

Гудит, ломая скалы, ударный труд,

Прорвался с песней алой ударный труд.

Сидит буржуй за рубежом,

Грозит нам новым грабежом,

Но уголь наш и сталь его зальют рекой.

Зальют расплавленной рекой…

Саша, чуть усмехаясь, смотрит на их внезапно помолодевшие, возбужденные лица. А те поют еще громче и энергичнее, а Фархутдинов даже вскочил и дирижирует.

Бей сплеча, каждый час

Даешь программу Ильича!

Даешь, даешь, даешь!

Парим-пам-пам, пар-пам, пам-пам…

Алексей (Саше). Вот какие, брат, песни были! Теперь почему-то не поют эту. И по радио тоже…

Саша. Нет. Я вот сейчас первый раз услышал. Очень какая-то трогательная, наивная. Это самое «с песней алой». Почему с алой?

Зоя заливисто смеется.

Катя (с горечью). Вот вам, пожалуйста: наивная. У них теперь ненаивные в моде. (Передразнивает.) «Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я уже успела облысеть».

Зоя заливисто смеется.

Суворов. Ну-ну, ладно. Все не то, все не так. И новые есть, не хуже наших. И тогда вполне хватало всяких дурацких. Ну, пожалуйста, вот эта… Помните, ребята? Ее Вадим Козин пел. (Поет нарочно отвратительным голосом.) «Вдыхая розы аромат, тенистый вспоминаю сад и слово нежное „люблю“, что вы шепнули мне тогда».

Фархутдинов (нежно). Та-ра-ра-ра-ра.

Все. «Моя любовь не струйка дыма, что тает вдруг в сиянье дня, но вы прошли с улыбкой мимо и не заметили меня…»

Суворов. Страшная глупость (смеется). А эту? Помнишь, Ахат Фархутдиныч? «Скажи, скажи, дитя…»

Алексей. Господи! (Вместе с ним подхватывают несколько голосов.) «Лю-юбишь ли ты меня, ах, как много горестей приносят фокстроты для тебя».

Фархутдинов (издает губами тарелочный звук), Чь-шь!

Все (мощно). «Скажи, скажи, дитя…»

Красюк (хватает Алексея за руку, орет, умоляет). Подождите, подождите, ребята! Давайте лучше, которую все знают. Давайте вот эту: «Саша, ты помнишь наши встречи…»

Все (упоенно).

…в приморском парке на берегу,

Саша, ты помнишь теплый вечер,

Весенний вечер, каштан в цвету!

Поют все громче и быстрее, стучат от избытка чувств ладонями по столу.

Нет ярче красок нигде и никогда,

Саша, как много в жизни ласки,

Как незаметно бегут года…

(Звонок.)

Катя. Тише вы. Звонок…

Алексей идет отворять. Мужские голоса в прихожей: «Прошу, прошу… может, не вовремя… пожалуйста…»

Красюк (подмигивает Кате). Внеплановый гость.

Зоя заливисто смеется. Входит с двумя бутылками шампанского Сухоруков. За ним — Ира и Алексей.

Сухоруков (кланяется Кате). Извините за вторжение… Незваный гость…

Алексей (закашлялся). Гхм-кхм…

Сухоруков (заметив Фархутдинова). Здразствуй, Ахат Фархутдиныч. Приветствую вас, Петр Петрович. Я весь свой аппарат на дыбы поставил, но узнал-таки, где ты окопался. Хоть чужое начальство, но начальство. Позвольте вас приветствовать на вверенной мне территории.

Суворов. Здоров, здоров. Красивый ты стал, невозможно.

(Обнимаются.)

Сухоруков. Здравствуйте, Зоя Васильевна. (Зоя заливисто смеется.) Здоров (это Красюку). Здравствуй, лучший турбинист (это уже Саше).

Саша. Мы уже сегодня здоровались.

Сухоруков. Ну, тогда здравствуй, борец за правду! И не смотри на меня так страшно. Дырку прожжешь… Ох, да, извините. Позвольте вам представить мою племянницу. Волчкова Ирина — тебя теперь, наверно, по отчеству надо? — Ирина Ивановна. Свежеиспеченный доктор, прошу любить и жаловать.

Катя. Садитесь, пожалуйста, вот сюда. И вы, Ирочка, к Саше.

Красюк (скучным голосом). Что-то руки стали зябнуть… (Весело хмыкает.) Не пора ли нам дерябнуть? Ваше здоровье, Петр Петрович.

Все пьют, затем энергично закусывают.

Катя. Саша, ты что? Поухаживай за Ирочкой. (Передает ему тарелку и рюмку.)

Саша молча сует Ире под нос прибор, потом, не глядя, накладывает на ее тарелку что-то мясное, что-то рыбное и салат. Ира насмешливо наблюдает за ним. Прочие гости заняты своими делами, едят, разговаривают вполголоса.

Ира. Даже если наши семейства называются Монтекки и Капулетти, то друг на друга нам с вами сердиться пока не с чего. Налейте мне вина…

Саша (мрачно). Семейство ни при чем. Я с ним враждую!

Зоя. Кто, кто?

Саша. Я.

Сухоруков. Со мной?

Зоя смеется.

Красюк. Есть обычай дорогой, надо выпить по другой. Здоровье Яков Палыча!

Сухоруков. Давай лучше старайся, Красюк. «Нашего дорогого и любимого Якова Палыча Сухорукова, под руководством которого мы все… от победы к победе». Стелись, давай, травкой… Но все равно не дам я тебе компрессор… (Смеется.)

Красюк. Пожалуйста. Я тебя могу даже оплотом мира назвать или как хочешь… только дай.

Катя. Мужчины, бросьте вы о делах!

Сухоруков. Не можем мы, Катюша Ивановна, бросить о делах. Вся наша жизнь в этих самых делах. А выгонят на пенсию или, может, просто в шею — за грехи… И уже мы никто. Без дела и бог никто…

Суворов. Почему это мы будем никто? Мы не будем, не-ет! Все-таки мы до черта кругом всякого понастроили. И оно стоит, крутится, вообще действует… Значит, извините, мы уже не никто! (С подъемом.) И выгонят — не никто, и помрем — все равно не никто! (Берет рюмку и вдруг добавляет грустно.) Но это, конечно, теоретически… А практически: дай боже, чтоб дольше.

Алексей. Дай боже! (Чокается с ним, все чокаются.)

Красюк. Говорят, ВСНХ пробивает проект… Чтоб сто процентов платить пенсионерам… которые работают (захватывает вилкой грибок) на решающих участках. Вы, Петр Петрович, не слышали случайно?

Суворов. Случайно слышал… Можно мне тост?.. Я хочу, товарищи, перед лицом грядущего собеса выпить за романтику. Черт те что с нами было — и Днепрострой, и война туда, и война обратно (делает жест, обозначающий: сперва назад, потом вперед), и восстановление, и постановления… И на грудь, и по шее… Но жизнь же! Романтика. Хоть мы этого слова тогда не знали. Но она же была, романтика! Всю дорогу была. С самого же начала, с самого этого торжественного обещания. Как там оно? «Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду четко и неуклонно…»

Катя. Точно и неуклонно! (Гости спорят.)

Суворов. Четко, старуха! Четко…

Катя. Точно! Честное слово, точно!

Суворов. Четко!

Катя. Райка! (Из соседней комнаты появляется Раймонда в пижаме.) Рай, какие в торжественном обещании слова? Ну, когда в пионеры принимают! Там «четко» или «точно»?

Раймонда. Я не помню! Это еще когда было. В пятом классе!

Катя (возмущенно). Вот вам, пожалуйста…

Саша. А что «пожалуйста»? Что «пожалуйста»? Ну, некоторые меньше любят слова. Но разве они от этого хуже? Оттого, что не клянутся, а просто делают то же, что и вы?

Ира. Товарищи, по-моему, это вообще ерунда, — все люди разные.

Суворов (смеется). Видит бог, правда! Дурацкий разговор. «Десять лет разницы пустяки», — как сказал Эдуард Багрицкий. Вот вы любите Багрицкого?

Саша. Лично я Багрицкого люблю. Ну и что?

Суворов. А ничего. Твое здоровье. Будем молодые. (Поклон в сторону Саши.) И вы тоже, пожалуйста!

Сухоруков (тянется с бокалом к Саше). Мир и дружба! Фриден унд фройндшафт! Будь здоров, бунтовщик!

Саша. Я — здоров!

Ира (смеясь, чокается с Сухоруковым). Фриден, дядя Яша. Будь здоров! (Саше.) Мир и дружба!

Все, хохоча, начинают в такт хлопать в ладоши, как на фестивалях.

Все. Мир и дру-жба, мир и дружба!

Саша (вдруг вызывающе орет песню). «По ночному городу иде-е-ет ти-ши-на!» (Выходит.)

Все за столом озадаченно замолкают.

Красюк. Набрался! Пить не умеют, бес-по-койные сердца.

Все (вдруг подхватывают песню).

Комсомольцы все доводят до конца.

Друзья, вперед,

Нас жизнь зовет.

Тра-ля-ля-ля вперед иде-ет!

Стена коридора, в ней широкая дверь, открытая в ту самую комнату. Из комнаты доносятся звуки старого танго «Дождь идет». Там уже танцуют. В коридоре на сундуке сидит Саша и читает книжку. В дверях появляется Сухоруков, за ним Алексей.

Алексей. Вторая дверь направо…

Сухоруков. Спасибо. Я просто покурить. (Подсаживается к Саше.) Ну, все дуешься, борец за правду… Давай мириться. Я ведь на тебя по должности рычал… Я сам когда-то был такой. Фр-фр… И голубоглазый.

Саша. А потребовалось — переменили цвет?

Сухоруков. У-у. Ишь ты как… Да, брат, потребовалось — и переменил! Очень потребовалось, и от тебя, голубчик, потребуется. Жизнь! И я тебя любя бью. И не до крови… Для твоей же пользы бью.

Саша. А зачем меня бить?

Сухоруков. Потом спасибо скажешь. Разве ж меня так били?! Вот ты, дурень, завел диспут при Павлищеве из обкома. А я пресек. И скажи спасибо! Он — будь уверен — совсем бы не так пресек. Думаешь, я зря распинался: «Лучший турбинист», «Характер горячий». Ты что, правда глупый? Не понимаешь? Да не стань я сразу реагировать, — знаешь что такое ре-а-ги-ро-вать? — так он бы уж взял тебя на вооружение. Для докладов и статей… Как отрицательный пример или там вылазку. Нет, «вылазка» теперь не говорят. Теперь говорят «выпад»! И была бы тебе хана…

Саша. Значит, обо мне заботились?

Сухоруков. Нет, о Лермонтове.

Саша. Но где-то ж вы… неправду говорили… Притворялись или там… или вот сейчас…

Сухоруков. Куренок ты, ей-богу… И прямой… Как столбик…

Саша. Ну а каким же быть? Кривым быть? Я не за себя обижаюсь. Пожалуйста, пусть будет мне выговор, пусть записывают в этот самый пример, куда угодно. И я буду вам друг, я вам буду верный, как бобик, если сегодня правда где-то был нужен экскаватор. Я хочу знать: он правда был нужен? Нужен или не нужен?

Сухоруков. Нет… не нужен… Но нужен был воскресник. Любой!

Саша. Понятно… (Закипает.) Так вот, Яков Палыч, вы завтра встанете перед всеми. И скажете им эти самые слова! Громко: экскаватор был не нужен! Мне нужно было, чтоб вы вкалывали в выходной на дурацкой работе, чтоб приехал представитель и поставил галочку. На бумажке. Вы встанете и скажете это!

Сухоруков. Ну вот: говори с вами после этого по-людски… как со взрослыми. Ладно, мальчик, завтра сам встанешь и скажешь, что хочешь. И вылетишь, голубчик, пулей… как бобик…

В дверях появляется Ира. Ей вдогонку Катин голос из комнаты.

Катя. Вторая дверь направо.

Ира (смеется). Не-е-ет, я не туда… Товарищи, я как пьяная. Хотя, честное слово, две вот такие рюмочки… Но я пьяная! Это от счастья, дядя Яша… Вы тоже очень счастливы оба — вы делаете настоящее дело. Большое! От которого всем хорошо… А вы, глупые, хмуритесь и ругаетесь, я же слышала, вы сейчас ругались… Это глупо, дядя Яша! Я считаю, человек должен быть счастлив. Он должен добывать счастье из всего — из работы, из травы, из воздуха, из всего. (Обнимает Сухорукова.) Нет, правда, я где-то читала: можно добывать золото из морской воды. Просто брать воду и получать золото. И можно счастье из воздуха добывать. Просто жить, и быть добрыми, и смотреть всем людям в глаза — вот так. Нет, правда же… Ну посмотрите друг на друга вот так… Ну, пожалуйста.

В дверях появляется Суворов.

Суворов (куда-то назад). Спасибо, я знаю, вторая дверь направо… (Саше.) Ну, что происходит в Гайд-парке? (Саша злобно молчит.)

Ира. Они ругались…

Суворов. Люди в столь разном чине ругаться не могут. Просто ваш дядюшка, очевидно, сделал юноше отеческое внушение. (Саша порывается встать и уйти.) У-у, для бойца вы что-то слишком нервный.

Ира. Не дразните его, это нечестно…

Саша (Ире). Спасибо… Я как-нибудь сам защищусь!

Суворов. Ого! (Смеется.)

Саша уходит.

Сухоруков. Теоретики, понимаешь… Желают иметь чистый продукт. Понимаешь, вот отдельно добро, отдельно зло, отдельно подвиг там, а отдельно — наоборот. А его в природе не бывает… Все перепутано к чертовой матери, все сложно, что голову сломаешь. Но они не желают считаться. Подай им все в чистом виде: вот черное — отдельно, вот белое — отдельно…

Ира. Котлеты — отдельно, мухи — отдельно. (Смеется.) Правда, странные требования?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Прорабка-времянка. За окном пейзаж стройплощадки. Плакаты «Только хорошо потрудившись, можно выполнить высокие обязательства», и «В бой за большую химию, беспокойные сердца», и «Мы за мир». Чертежи. За столом Саша пьет молоко из бутылки и закусывает бутербродом. Входят со всяческой снедью Костя и Виктор.

Костя. Привет, привет, и танки наши быстры!

Саша. Ну, так как? Боги мы или не боги?

Виктор (как-то невесело). В общем-то боги! Я все проверил, как двадцать следователей по особо важным… Все нормально! Радуйся, дитя…

Саша. Почему дитя? Я — дитя?

Виктор. Ладно… Неважно… Радуйся себе — и все!

Саша. Ну я и радуюсь! Я правда чувствую себя, как бог! Сегодня вдруг проснулся — и понимаю: все могу. Как Лев Толстой.

Костя. Не, Лев Толстой, по-моему, как раз всегда боялся, что не получится, как надо. А вот Пушкин, тот действительно…

Виктор. Что? Что?

Костя. Пушкин, говорю, тот правда, когда что хорошо сделает — так всегда бегал в одной рубашке и кричал: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Честное слово, я читал где-то.

Входит Фархутдинов.

Фархутдинов. Приятного аппетита, товарищи… А это вы напрасно… Молоко с мясом вредно… (Саше.) Слушай, что ты там за заявление подал? Брось, ей-богу. Ну что это за склока! Чего ты добиваешься?

Саша. Разговора! Мы тут как черти вкалываем, горы ворочаем… вот такую турбину до срока… А рядом вдруг вранье, липа. Вот давайте возьмем и разберемся… И выкинем все это…

Костя. Так прямо возьмешь — раз — и выкинешь?..

Фархутдинов. Нет, серьезно. Ну чего разбираться? Я с тобой согласен. В данном случае было неудачное мероприятие, непродуманное. Но вот ты его скомпромеНтировал — и это еще непродуманней. А если мы теперь еще начнем копать и разбираться, так совсем докомпромеНтируем. А предположим, завтра нужен будет настоящий воскресник! И что мы скажем?

Саша. Скажем, что нужен воскресник. Мы ж не дело подорвем! Брехню! Как же вы не понимаете?

Виктор. Правда, это ж азбучно. Когда снимают дурака или гада, попавшего в исполком, так это же не компрометирует советскую власть. Компрометирует как раз тогда, когда его назначают. Или прощают. Это ж так ясно, кажется.

Фархутдинов. Что ж вы считаете, что Яков Палыча надо снимать? Прямо так и снимать? Я его тридцать лет знаю. Больно скорые вы снимать.

Саша. Ахат Фархутдиныч, вы же недавно в чинах, только вас выбрали, а вы уже мыслите оргвыводами: снимать! Не снимать!

Фархутдинов (смеется). Да, бригадиром было легче, чем председателем этого… постройкома. В сто раз. Ты не представляешь, Саша… Но вообще, может, действительно стоит обсудить, а? На конкретном примере, так сказать… Но только, ребята, чтоб без перегибов, в правильном разрезе.

Виктор. А какой разрез правильный?

Фархутдинов. Вот то-то и оно. Так что смотри, Саша! (Уходит.)

Виктор (у него полон рот). Да, брат, смотри, оправдай доверие.

Саша. Это точно… Вот именно доверие… Костя, дай помидорчика… Меня в Инкарске в шестьдесят первом комитет поставил отвечать за атеизм. А там у нас много было львовских девчат, верующих. Ну, я их собрал в клуб. И поп их пришел, тоже львовский. Молодой парень — может, на три года старше нас или на четыре. Ну, я говорю, что бога нет, потому что… Ясно — достижения науки, атомный ледокол, и освоение космоса, и Гагарин летал — нигде бога не видал. А потом встает этот поп и говорит: правильно — спутники и атомоход, но вот в Евангелии от Матфея про это сказано… И еще царь Давид познал, что вселенная… И так далее.

Костя. Да, они умеют здорово заливать. И даже с литературной точки. Мне мать читала (произносит торжественно): «И стало так!» Правда, это красиво как-то звучит: «И стало так!»

Саша. Красиво… А я, конечно, был в вате, я мог отвечать только «вообще»: «Религия — это опиум для народа». Ну, на другой день я — в райком и говорю: дайте мне Библию! А они говорят: «Зачем тебе? Не надо тебе. Ты давай читай материалы». — «Какие, говорю, материалы? Мне ж надо все знать, чтобы убеждать». А инструкторша говорит: «Как какие материалы? Соответствующие».

Костя. И не дала?

Виктор. Даст она! Есть у нас такая манера: посылать в бой без винтовок, чтоб, не дай бог, сдуру не по-стрелялись.

Саша. Но во что ж они, вот такие, верят? Что ж они думают, что я вот, комсомолец, без пяти минут инженер, только прочитаю Библию — и сразу весь марксизм побоку? Сразу уверую в бога, в непорочное зачатие и прочее? Это они сами ни во что не верят, вот такие, как тот… Или ваш Сухоруков.

Костя. Опять Сухоруков! У тебя прямо пунктик… Чем тебе плохой Сухоруков?

Саша. Не верят! Идея родилась в борьбе, в огне, черт знает в какой буре и пожарище, и все прошла… А они ее кутают, берегут, понимаешь, от всего — от вопросов, от споров, от любого дыхания. Как свечечку, которую можно плевком погасить. Нет, они не верят. И еще…

Резко звонит телефон на железном несгораемом шкафу.

Саша (в трубку). Сейчас! (Подходит к окну, орет.) Рябобык, к телефону!

Костя (испуганно). Мужской голос?

Саша. Да… То есть нет, пожилой…

Входит Юлька, берет трубку.

Юлька. Рыбобык слушает… Ага… Хорошо, я сделаю, Пал Палыч…

Костя (облегченно вздыхает). А, это Гиковатый.

Юлька. Хорошо, Пал Палыч, я подсчитаю… Пал Палыч, у вас там Танечки нет? Танька? Ага, я! Видела… Его в постройком выбирали… Ты не представляешь, абсолютная деревня. Знаешь, такой охломон, деревянной бритвой бреется. (Хохочет.) Абсолютный… Он с ней сидит, и, видно, ему боронование снится, севооборот какой-нибудь…

Саша. А ну повесь трубку. Служебный телефон.

Костя (Саше). Чего ты к ней придираешься?

Юлька (в трубку). Ладно, Тань, после… (Косте.) Правда, все придирается, можно подумать, что он в меня влюблен.

Костя оторопело смотрит на Сашу.

Саша. Да не пугайся ты! Легко тебя…

Костя. Да, меня легко! Меня очень легко!.. Потому что…

Юлька (быстро и властно). Костя, не отвечай ему! Он всех учит — тебя, меня, Яков Палыча даже. Подумаешь! Учинский!

Саша. Ушинский.

Юлька. Мне наплевать!

Виктор хохочет, Саша тоже. Юлька демонстративно открывает несгораемый шкаф, достает и раскладывает свои табели.

Костя (примирительно). Про кого это ты? Что он деревянной бритвой?

Юлька. Да про Толю этого, Чуканов его фамилия. С металломонтажа, в которого Таська влюбилась… Ну знаешь, такая, с золотым зубом… А он, представляешь, женатик! И ничего в нем нет. Мы с Клавкой Лифшиц бегали смотреть.

Костя (убито). Бегали?

Входит Сурен.

Сурен. Привет монтажникам! (Саше.) Говорят, вы достигли небывалых высот.

Саша. Да вроде победили малость… Комиссия всю турбину облазила. И Витя тоже… Говорят, первый класс.

Сурен. Приветствую и поздравляю! Вообще, Саша, вы личность! И насчет Сухорукова…

Костя. Что это у вас за кепка такая?

Сурен. А правда, ничего кепочка? Восьмиклинка, жерар-филиповка! Не одолжит ли кто-нибудь по этому поводу пятерку?

Виктор. Вы, конечно, шутите. Сегодня же четырнадцатое.

Сурен. Ничего не поделаешь, шучу.

Юлька. Пожалуйста, я могу вам одолжить, если хотите… Я все равно коплю.

Сурен (удивленно). Спасибо, родная. До вторника…

Саша. На что это ты копишь? На приданое?

Юлька. Дурак… Я часики хочу купить. Есть такие маленькие часики в колечке. В перстне таком.

Виктор. Сти-ляга!

Юлька. Совсем даже нет… Они, если хочешь знать, наши, отечественные. А на Западе, в Париже, знаешь, какие часики есть? Танька рассказывала. В сережках! Представляешь, в каждой сережке по часам.

Сурен. А как смотреть?

Юлька (достает зеркальце). Ну, в зеркало. Или кого попросить: «Посмотри, сколько время?» Это даже хорошо, у кого ушки красивые. Правда, Костя?

Сурен. Так вот, насчет Сухорукова. Я считаю, вы тогда правильно задрались… Но теперь вы перебираете… Двадцать два очка!.. Ну зачем эти штуки — заявление? И тэ пэ… Нэкрасиво… И по-человечески неправильно… Сухоруков ничего мужик… Не дуб… Даже наоборот. (Саше.) Ей-богу, я бы подумал, что вы дурак, если бы не знал, что вы умный.

Саша. Вот-вот, умный… Если б не такой дурак… Будто я не понимаю, что он ничего мужик?! Но противно же.

Сурен. Противно? А ты поставь себя на его место. Ты сам за себя ответчик… Ну, там и за мир во всем мире, за светлое будущее всех детей и тэ пэ… А у него на руках конкретная стройка… Вон какая! И есть определенные правила игры! Не им придуманные… И выгоды ему от них никакой.

Саша. А кому от них выгода? Тьфу! (Ему в бутерброде попался табак.) Чего ты табаком на еду трусишь!

Костя. Извини.

Саша. А что, мужики, может, правда забрать заявление? А?

Костя. Ясно забрать! Давай я к Фархутдинычу сбегаю!

Сурен. Давай! Правильно! Некрасиво — заявления подавать!

Виктор. Нет, стой! Опять на тормозах спустим? Надо же когда-нибудь поломать к черту этот взаимный обман под красивым соусом. Общественная работа, романтика… Оно ж не само по себе… Оно ж существует вместо… Вместо чего-то настоящего — настоящей общественности, настоящей работы. Мы ж привыкли.

Сурен (серьезно). Черт знает… Может, ты и прав. Действительно привыкли и даже не удивляемся. А чистый же пережиток! Хотя, с другой стороны, чем виноват Сухоруков?

Саша (подходит к окну, присматривается там к чему-то). Не ви-но-ват… Ник-то не вино-ват… Оно само собой размножается… Опылением. Почкованием… Липа же! Дерево…

Виктор. Ну что ты несешь?..

В дверь на мгновение заглядывает Ира.

Саша (Ире). Я сейчас… (Ребятам.) Ничего не несу… Меня ждут…

Костя. Ну, так как же? С заявлением!..

Саша (рассеянно). Не знаю… Забирайте — оставляйте… Мне уже эти дискуссии — вот так… До фонаря! (Уходит.)

Виктор. Ждут его!!!

Костя. Что-то часто стал к нам меднадзор заходить…

Виктор (торжественно-траурно). Да, Костя! Еще один железный боец сломлен личным счастьем.

Юлька. А никакого личного счастья у них нет! Просто он с ней ходит… с Ирой этой…

Виктор. Ходит?! Он и с тобой ходит…

Костя. Ну ладно притворяться… У девчонок такой прейскурант: «он с ней ходит», или, скажем, «он с ней дружит», или «он с ней встречается». Чтоб, значит, различать.

Сурен. А что выше? Вот, например, вы с Костей что? Встречаетесь?

Юлька (важно). Нет, мы с ним дружим, но еще не встречаемся.

Сурен. Ага, понятно. Ну встретьтесь уже, наконец. Как путешественники А и Б из арифметики. Но Саша наш! А?

За окном кто-то отчаянно лупит в рельс.

Костя. Готов перерыв! А я с этими разговорами заправиться не успел. (Поспешно допивает свое молоко, отправляет в рот остаток бутерброда.) Третий месяц горячка! Или же четвертый?

Сурен. Четвертый… А вообще, Витя, ты прав кое в чем… Надо задавать наивные вопросы. Повсюду: «Пачиму так?», «Для чего эдак?». Это большое дело!

Костя. Спасибо! Я пробовал. Задавал! Назадавался! Ты что-нибудь такое спрашиваешь, а тебе говорят: «Вы, молодой человек, задаете плохие вопросы…»

Сурен. А-а-ай! Плохих вопросов не бывает. Бывают плохие ответы. И сейчас самое-самое время задавать вопросы. Ну ведь правильно? По-партийному, по-комсомольскому, по-какому угодно…

Виктор. И к черту эту романтику для маленьких: ох, ребята, главное — трудности, поэзия дальних дорог, снег и буран. Чтоб пальцы примерзали к железу. А главное же не это! Ну, мы с тобой, Костя, на Якутстрое вполне же хлебали и снег, и буран, и пальцы вполне примерзали — из-за этого гада, техснаба, который рукавиц не привез! Но не в этом же дело!

Сурен. Конечно, не в этом. Главное же, чтоб на всю катушку, с полным сознанием, что вот ты отдаешь все — самое лучшее и для самого лучшего.

Виктор. Только, ради бога, не так возвышенно… А ту романтику из песенок — ее, понимаешь, легко устроить. Ты заколоти сортир…

Юлька. Не выражайтесь…

Виктор. Ладно… Пробей в крыше дырку, забей вентель на батарее, чтоб дома дуло и текло. И еще ходи по выходным лопатой копать. Вот тебе и романтика.

Сурен. Здорово формулируешь, сосед… Конечно, другое нужно! Романтика для взрослых! С открытыми глазами. Когда видишь все как есть! Все знаешь, как оно по правде, — трудно, и сложно, и больно. Но идешь.

Костя. Запросто! И чтобы все время искать смысл жизни!

Юлька. Ой, ребята, как вы красиво говорите, как поэты какие-то. Вот так живешь тут, живешь среди процентов этих вот, плакатов и матюков, и вдруг такая красота найдет — смысл жизни!..

Сурен (смотрит на часы). А между тем… уже семь минут рабочего времени… Фьють…

Костя. Можем мы после такой горячки, в конце-то концов, посидеть как люди… Подумаешь, семь минут, а я вот помидор не доел!.. Имею я право помидор доесть?! Если я четыре месяца… без разгибу с турбиной этой…

Виктор. Имеешь, дядя… Ешь на здоровье… За воскресник, за турбину, за все такое…

Костя (перестает жевать). А почему вдруг турбина «все такое»?

Виктор. Потом! Давай, Сурен, займемся все-таки… Мы не помешаем, Юля? (Достает из папки, раскладывает на столе бумаги.)

Юлька. Нет, что вы… Лето какое жаркое. Я к бабушке в Талызино ездила, так в лесу прямо сразу сушеные грибы растут. Говорят, из Африки страшная жарища идет, из республики Ганы…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Красный уголок. По углам бюсты Пушкина и Буденного. Рояль. Стоят в два ряда хористы — парни в черных костюмах, девушки в длинных белых платьях из чего-то пышного и недорогого. Среди них Юлька. Пашкин дирижирует.

Хор (плавно и величаво):

Мы слово даем увеличить прирост

Отныне на долгие го-о-оды

Свиней и коров, баранов и коз,

Рязанские жи-вот-ново-о-ды…

Вбегает Костя.

Костя. Ребята! Прервитесь, а? Маленький аврал…

Пашкин. Что случилось?

Костя. Тут напротив «ХИЛ» перевернулся. С прицепом.

Юлька. Ой!..

Костя. Нет, шофер в порядке. Но там сахар. Мешков сто.

Первый парень. А мы сладкое не любим. Вот если б с чем горьким машина.

Костя. Слушайте, сейчас же гроза будет! Все вымокнет! Там Сашка с ребятами уже таскают.

Пашкин. Они не могут, Костя. Они же не просто так. Они официально поют. Во вторник смотр!

Костя. На полчаса все дело.

Пашкин. Не могут они… Областной же смотр… Официальный.

Костя. Но дождь же! Гроза… Что вы за люди!

Пашкин. Ничего, торгашам даже выгоднее, когда сахар мокрый. Больше весу… Так, ребята, давайте следующую. Пожалуйста, Берта Соломоновна.

Пианистка берет бравурный аккорд. В комнату, поддерживаемый девушкой с золотым зубом, странно изогнувшись, входит Саша.

Пашкин. Что случилось?..

Саша. Рука. Как-то неудачно…

Пианистка. Костя, сбегайте напротив, к Сухоруковым. У них же Ирочка врач…

Саша (кричит). Не надо! Не смей, Костя!

Девушка с золотым зубом. Я сбегаю!

Саша. Не надо! (Девушка с золотым зубом убегает, Костя подвигает Саше стул, усаживает.)

Пашкин. Ну, ребята, давайте! Время идет…

Пианистка берет аккорд.

Хор.

Мы живем под солнцем золотым,

Дружно живем.

Мы горды Отечеством своим,

Любим свой дом.

Мы горды Отечеством своим,

Вся земля…

Саша. Слушайте, там же сахар мокнет!

Пашкин. Не могут они, Саша.

Саша (зло). Знаете что? Или не пойте таких песен, или идите работать!

Первый парень. Вообще правильно.

Второй парень. Пошли, ребята.

Ряды хористов расстраиваются. Девочки разуваются, подтыкают подолы. Парни сбрасывают пиджаки. Один вообще раздевается до трусов. Убегают.

Пианистка. Ну как? Очень больно?

Саша. Ничего, все в порядке.

Пианистка. Я тоже пойду. Ладно? Я в эвакуации, в Чимкенте, два года грузчицей была. (Почему-то дрогнувшим голосом.) На базе Заготзерно…

Раскаты грома. Голоса из-за окна. Вбегает девушка с золотым зубом и Ира.

Ира. Что с вами?

Саша. Да ерунда… С рукой…

Ира. А ну-ка (берет его руку)… Вот так…

Саша. М-м-м…

Ира (девушке с золотым зубом). Подержите так, разрежем рукав.

Саша. Не режьте… Я попробую как-нибудь.

Ира. Сидите вы, ей-богу…

Саша вырывается и со стоном стягивает пиджак с руки, едва не падая на стул от боли.

Саша (злобно). У меня всего один пиджак. Можете вы понять?

Ира. А рук пятнадцать! Сидите смирно. (Достает из чемоданчика ножницы, разрезает рубашку, осторожно ощупывает его руку.) Вот так больно? А так?

Девушка с золотым зубом. Ну что у него?

Ира. Ничего страшного, вывих.

Девушка. Может, мне пойти к ребятам?

Саша. Конечно, иди, Тася. Спасибо тебе…

Ира. Идите, идите. (Та уходит.) Теперь, Саша, придется потерпеть. Я дерну.

Саша. М-м-м…

Ира. Ничего, милый, потерпите. И кричите, не стесняйтесь… (Снова резко рвет.) Ну вот и все… (Возится с бинтом, накладывает повязку.) Посидите немножко вот так…

Саша. Спасибо.

Ира. Я очень испугалась, когда вас здесь увидела. Но вообще странная вещь… Это, наверно, смешно, но я хотела… Ну, мне хотелось оказаться вам зачем-нибудь нужной… Хоть вот так…

Саша (почему-то зло). И бог помог, понадобились.

Ира (молча убирает ножницы в чемоданчик, застегивает его, расправляет свернутый в трубку плащ). Эх, вы… Я вам вот так, а вы грубите…

Саша. Я просто не люблю, когда легко говорят. И поют тоже — слова, как птички, вылетают…

Ира. Слова?

Саша. Слова. Самые тяжелые, за которые умирать надо, в огонь кидаться, не знаю, — все переворачивать… А они так… (делает порхающее движение пальцами здоровой руки).

Ира. Эх, вы… А если они правда, слова эти?

Саша. Все равно… Нельзя вот так… Спасибо…

Ира. На здоровье! Я пойду.

Саша. Всего хорошего.

Ира. Посидите спокойненько еще часок. Утром зайдете к доктору Фриду, он даст больничный.

Саша. Непроизводственная травма — платить не будут. Спасибо.

Ира. На здоровье (уходит).

Саша (как бы мыслит вслух). Я — осел!.. Но ничего не поделаешь, все правильно… (Новый раскат грома, шум ливня. Саша приподнимается, заглядывает в окно.) Ого, какой пошел!

В фойе вбегает совершенно взмокший Суворов, отряхивается, машет рукой Саше.

Саша. Добрый вечер.

Суворов. Добрый! Это не от вас бежала наша юная знакомая в таком расстройстве?

Саша. От меня.

Суворов. Ссорились? Что-нибудь серьезное или так, мелочи?

Саша. Серьезное.

Суворов (грустно). О-о, это хорошо. Это прекрасно, когда серьезное… А беда вот, когда мелочи. И почему небрит? И почему голос стал дребезжащий, и почему не куришь — мужчина должен курить, — и почему роман «Тишина» не читал? Вот тогда самая погибель. Тогда ничего не попишешь. (Вздыхает.) Да, брат, такое дело. (Он замечает на окне шахматную доску.) Давай, может, в шахматы сыграем? Да? По случаю хорошего дождя.

Саша. Нельзя: ребята сейчас вкалывают.

Суворов. И мы им больше поможем, если будем просто сидеть, без развлечений. (Саша угрюмо молчит.) Слушай, а что ты так странно сидишь, что с тобой?

Саша. Да рука… Уже вправили.

Суворов. Ну да, она ведь у тебя врач…

Саша. Почему у меня?

Суворов. Не знаю… Мне показалось. Ты не обижайся! Я бы не обиделся… (Саша пожимает плечами.) Мою Анну Григорьевну не помнишь? (Тот отрицательно мотает головой.) Ну да, ты еще маленький был… Не знаю, как тебе это объяснить… Вот живешь, и работаешь, и рвешься куда-то. И вроде знаешь, куда и за что…. Но все равно — надо видеть перед глазами и что-то совсем свое. Я это сто раз читал: мол, образ родины — это три березки у плетня или дом на косогоре. Ужасная банальность, но верно. (Подходит к окну, плотнее затворяет его.) А у меня это — одно лицо. Ну не знаю там, лезешь черт те в какую заваруху ради города в гнилой тундре. Потом строишь коксовые батареи ради подъема металлургии, потом до инфаркта бьешься с одним гадом ради справедливости… И всегда видишь перед собой это лицо… Хоть оно и не поедет в тот город, и плевать ему на коксовые батареи, и с тем гадом оно продолжает раскланиваться, говорит, что он милый и интеллигентный. А все равно видишь… как в турнирные времена, когда требовалось имя дамы, чтобы уехать протыкать кого-нибудь копьем. Так-то, Саша… (Усмехается). А она хорошая девушка, у нее глаза…

Саша. Да мы почти не знакомы… два раза виделись.

Суворов. Не аргумент…

Вбегают взмокшие ребята. Весело отжимают рубашки парни, девушки, смеясь, разглядывают друг друга, пытаются привести в порядок волосы. Все оживлены.

Первый парень. Ну как, Сашок?

Саша. Нормально.

Второй парень. Ты хорошо придумал — и орсу подмогнули, и вроде в маленьких поиграли, как в пионерлагере.

Третий парень. А у нас в лагере никакой работы не допускалось! Только игры и прогулки с вожатым. Тогда было такое направление…

Юлька. Ой, Мить, какой ты старый!

Девушка. Споем, а?

И ребята, продолжая свои веселые занятия — выкручивая рубашки, причесываясь, переобуваясь, — затягивают душевную песню. Звучит она совсем по-другому, чем те, торжественные, которые к смотру.

Хор.

А путь наш далек и долог,

И нельзя повернуть назад.

Крепись, геолог, держись, геолог,

Ты ветру и солнцу брат…

Пашкин. Эх, если б вы так официально пели… Как для себя. (Хлопает в ладоши.) Хватит, ребята… Берта Соломоновна, давай еще раз «Мы слово даем»…

Пианистка берет бравурный аккорд.

Хор (величаво).

Мы слово даем увеличить прирост

Отныне на долгие го-о-оды

Свиней и коров, баранов и коз,

Рязанские животноводы…

Свиней и коров, баранов и коз,

Рязанские животново-о-о-ды…

Последние «о-о-о» звучат уже совершенно непристойно. Хористы ухмыляются, потом хохочут в открытую до стона, песня погибла, смотру — каюк.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Улица. Саша вприпрыжку бежит мимо садовой ограды, мимо скамеек, навстречу ему Виктор.

Виктор. Ты что, «Волгу» выиграл? Или женишься?

Саша. Нет, просто погода хорошая!

Виктор. А по-моему, так себе погодка: возможны осадки… И мне не нравится смотреть, как ты прыгаешь! (С внезапной злобой.) «И хочется смутить веселость их, и бросить им в лицо железный стих…» Кажется, так у Лермонтова?

Саша. Я не помню как. (Вдруг пугается.) А что случилось?

Виктор. Да ничего. Просто турбина наша… досрочная и всякая такая… стоять будет. Еще полгода минимум.

Саша. Перестань трепаться. Что случилось?

Виктор. Ничего… Просто зря спешили. Трансформатора нет. И не будет в ближайшее время…

Саша. Есть трансформатор.

Виктор. С одной стороны, как бы есть, а с другой, — его как бы и нету… Приняли под честное слово, так сказать, с закрытыми глазами… Надо было срочно отрапортовать. «К юбилею республики уникальный, первый в Европе, трехфазный…» Вот так. А ты говоришь — воскресник… Тьфу твой воскресник!

Саша. Слушай, это же подлость!.. Мы вкалывали как сумасшедшие… А Сухоруков…

Виктор. Какой там Сухоруков! Тут повыше! Совнархоз! Министерство! Черт те кто…

Саша. Хоть бы сам господь бог! Только драться! Вот будет в среду постройком, я встану и скажу…

Виктор. Нет, это я встану и скажу. Тебе по чину не положено знать такие вещи. Ты давай о своем воскреснике, а потом уж я…

Саша. А я только что то заявление аннулировал…

Виктор. Э-эх!

Саша. Ничего. Я покрепче напишу сейчас. Я так напишу, что Сухорукову…

Появляется Сухоруков.

Сухоруков. Здравствуйте. Что это, я легок на помине?

Саша. Значит, трансформатора нет, Яков Палыч? Просто железный сундук стоит вместо трансформатора. А мы, значит, зря…

Сухоруков. Почему зря? Вы свое дело сделали, сдали турбину досрочно. И пустят ее, когда потребуется. Это уже компетенция не наша с вами…

Саша. Турбина — наша, компетенция — не наша?

Сухоруков. Трансформатор уникальный, новый, естественно, есть неполадки… Как всегда в новом деле.

Саша. Но вы ж его приняли как готовый! Рапорта какие-то писали. Галанин видел…

Сухоруков. Ну вот что. Тут уже дело не игрушечное. Вот вы, Галанин, кажется, постарше… Так разъясните своему другу, ку-да он лезет…

Саша. Значит, нашу турбину примут и поставят.

Сухоруков. Я вам советую заниматься своими делами. Иначе… Вы-то, Галанин, должны понимать.

Виктор (почти кричит). Я понимаю, что это цепная реакция. Вранье тут, липа здесь, приписка там… У нас хватит храбрости…

Сухоруков. Какой там храбрости! Вы не храбрые. Вы просто ни черта не понимаете, ни за что не отвечаете. А мне надоело это… без-з-зумство храбрых…

Саша. Безумство у храбрых? А у трусов, по-вашему? Тогда запишите меня в дураки! И я вам официально заявляю: в среду на постройкоме мы встанем и скажем…

Сухоруков. Официально? Ну ладно! А я тебе неофициально говорю, что тут дело всесоюзное, стратегическое, и если ты полезешь его марать…

Саша. Полезу!

Сухоруков. Ну ладно. Не о чем нам тогда разговаривать. Но потом не плачь… (Поворачивается, уходит.)

Виктор. Да, дело сур-ез-ное! Будь здоров, старик. И не зарывайся (похлопывает его по плечу). Ну, ничего, все-таки повоюем. Дай боже, чтоб наше теля да волка съело!

А теперь кабинет управляющего. За окном пейзаж стройки. К стене прислонены знамена. На стенах графики, плакат «Качество — первая заповедь строителя». За столом Сухоруков, напротив, в кресле, Гиковатый.

Сухоруков. Ну что ж, Пал Палыч. Это будет, пожалуй, правильно, если вы попросту, по-рабочему, но со всей суровостью укажете товарищу на его проступки. Зазнайство, противопоставление себя коллективу, срыв важного общественного мероприятия под демагогическими крикливыми лозунгами…

Гиковатый. И, конечно, эта манерочка его — не наша, не рабочая. Эти брючата стиляжные… И галстучек, узелок, как дулька.

Сухоруков (брезгливо). P-ради бога! Не надо… Это мелко… Нужно только принципиальные вещи. (Нажимает пальцем какую-то кнопочку на селекторе или набирает телефонный номер, говорит в трубку.) Пашкина ко мне! (Гиковатому.) Пожалуй, попросим товарища Пашкина, чтоб он помог литературно оформить ваши мысли. Я ему скажу…

Гиковатый (задумчиво и с чувством). Нет, подумайте, какой молодой человек. Ему все дано: работает, учится в высшем заведении, жилплощадь хорошая. А он еще хвост поднимает! И — ах, какие мы благородные! Можно подумать, что сам никаких косых бумаженций не подписывал. Не может такого бригадира быть, чтоб чего-нибудь в нарядах не темнил, — у него бы работяги без заработка жили. При наших порядках как иначе можно? Хоть ты святой будь…

Сухоруков. Ну и голова у вас, Пал Палыч (это он говорит совсем не добродушно, почти с ненавистью). Змеиная… В смысле мудрая. Аж страшно.

Гиковатый (чуть развалясь в кресле). Ничего голова. Варит. Авось и без Пашкина статейку составлю. Для чего лишнего человека впутывать. (Поднимается, идет к двери.) Счастливо оставаться, Яков Палыч. (Идет к двери, но, перед тем как выйти, останавливается на минутку.) Вы уж про путевочку для дочки не забудьте… Ишиас у нее… И ридикулит хроницкий… (Уходит.)

Сухоруков. Да, жизнь… Своих бьем, чужих вот ласкаем. (Поднимает телефонную трубку.) Не нужно Пашкина. (Набирает еще какой-то номер.) Кадры? Петр Саввич, узнай мне быстренько, что у Галанина с аспирантурой. И вообще возьми его бумаги… (Кладет трубку на рычаг, выходит из-за стола, останавливается у окна.) Вот так, товарищ Малышев. Вот так, дорогой мой Саша. И вся-то наша жизнь есть борьба, как воскликнул в свое время Семен Михайлович Буденный… (Закуривает, молча прохаживается по комнате из угла в угол.) Что я могу сделать?! Ты вынимаешь кирпичи из наших стен. Это, правильно, плохие кирпичи. Но все-таки вынимать нельзя. Ты знаешь только, что какие-то ответственные негодяи приняли ради рапорта неготовый сверхсовременный трансформатор… И как тебе объяснить, сколько тут завязано репутаций, интересов и самолюбий… Сколько сил — очень сильных сил, от которых мы зависим, — сколько их заинтересовано делать вид, что новый рубеж уже взят. Тут, правильно, цепь. Вся она железная, а одно звено веревочное, но порвешь его — хуже будет…

(Звонит телефон, Сухоруков берет трубку.)

Так. Знаю, что Виктор… Так… Зачем мне его пролетарское происхождение? Теперь не тридцатый год. Давай суть. Так… Выговор за нарушение правил учета? Снят? Неважно! В быту, говоришь, устойчив? Когда вы, ей-богу, избавитесь от этих словечек. Ну скажи по-человечески: не пьет, с бабами не путается… Ладно. Когда он зайдет за характеристикой? Так ты дай ему понять, что мы зажмем. Ну правильно, «тут есть мнение воздержаться». В таком духе, не мне тебя учить. А потом пусть зайдет ко мне. (Кладет трубку.) Черт бы подрал этих воинственных дураков, сколько времени гробится зря. (Берет трубку.) Лида, давай ко мне всех начальников отделов. И все материалы по перемычке… Тьфу, прямо руки опускаются, невозможно работать…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Комната в общежитии ИТР. На стене репродукции — Гоген. Этажерка с книгами и круглым зеркальцем. Над нею довольно большой фотопортрет Виктора. На окошке транзисторный приемник и телефон. На кровати лежит Виктор, один из владельцев комнаты. Он при полном параде, даже в туфлях. Второй — Сурен, мощный, черный, волосатый, бродит по комнате в одних трусах, на ходу проделывая упражнения с гантелями. Сурен поет гнуснейшим голосом на какой-то выматывающий душу восточный мотив.

Сурен.

Где угодно возможен обман,

Но в сберкассе невозможен обман.

Виктор скрипуче поворачивается и стонет. Это придает певцу новые силы. Он хватает книгу, бьет в нее, как в бубен, и поет еще мерзостнее.

Сурен.

Даже в бане возможен обман,

Но в сберкассе невозможен обман.

Виктор. Зря. Я же все равно не уйду.

Сурен. По подлости?

Виктор. Нет. Ей-богу, должны прийти. По работе.

Сурен (шумно вздыхает, затем кивает и деловито идет к телефону). Двадцать седьмой… Клаву Лифшиц можно? Кла, это ты? Тот вариант не получается… (Жалобно.) Ну я не знаю. Ну я не знаю. Ну я что, виноват! Может, в кино? Алло, алло! (Кладет трубку.) Повесила. Тоже можно понять. Третий раз идти на «Королеву бензоколонки» (вздевает руки к небу) производства Киевской студии. (Надевает рубашку. Повязывает пижонский галстук, затем надевает носки и лишь потом брюки и пиджак с университетским значком, при всем этом продолжает болтать). У меня проект. Необходимо бесфильмовое кино. Специально для нашего брата. Все как в нормальном кино — продавать билеты, гасить свет. Только фильмы не показывать. А?

Виктор. Разумно…

Стук в дверь.

Сурен и Виктор (в один голос). Валяйте!

Ира (появляясь в дверях). Добрый вечер. Простите, пожалуйста.

Виктор (удивленно и обрадованно). Здравствуйте.

Сурен. Здрасьте. (Виктору злым шепотом.) Значит, по работе. Закон джунглей! (Уходит.)

Ира. Что он такой сердитый?

Виктор. Производственные неполадки, Ирочка. Не ладится с повышением оборачиваемости оборотных средств.

Ира (усмехаясь). Какой ужас!

Виктор. Нет, подумайте сами, Ирочка. Ну от чего еще может страдать передовой молодой специалист (поднимает палец), записанный в книгу трудовой славы обкома ВЛКСМ!

Ира (коротко смеется. Виктор галантно подвигает ей стул, но она подходит к этажерке и смотрится в зеркало). Господи, вид у меня какой-то вчерашний. (Снимает томик.) Ого, Блок! Это, конечно, его…

Виктор. Вообразите, мой! Вообще тут под холодной броней бьется чувствительное сердце… Я, конечно, не ждал… Но это настоящий подарок, что вы пришли… Я вас — сколько? — два года не видел. С того вечера в МГУ…

Ира. Простите, Витя. Мне сказали, Малышев будет у вас. Он мне очень нужен. И я по старой дружбе…

Виктор. Будь благословен этот Малышев, но, с другой стороны, и будь проклят.

Ира. С какой стороны?

Виктор. Ну, там одна история…

Ира (быстро). С этой канавой? Я знаю.

Виктор. Канава — только хвостик. А за ним такое вытягивается.

Ира. Я не знаю. Но у Саши могут быть очень большие неприятности, дядя Яша сказал, что Малышев влез в какую-то историю. И его могут вообще… отовсюду…

Виктор. Да. Ваш дядя серьезный мужчина. И он жаждет Сашкиной крови. Даже, пожалуй, не очень жаждет. Но Сашка сам рвется в доноры, сам жаждет отдать свою кровь. И он прав! Нельзя такие вещи терпеть!

Ира. Я не знаю, в чем там дело, и с дядей Яшей поругалась, но я понимаю, что все равно прав он. Конечно, он на каждого, кто мешает его делу… смотрит как на врага.

Виктор. А Саша? У него ведь тоже дело. Он ведь тоже так смотрит, если мешают.

Ира. Я не знаю. Я ничего не понимаю в ваших делах, но я знаю, что за человек дядя Яша! Это редкий человек! А Саша какой-то треугольный. Ходит по земле вот так (выставляет вперед локти). Вперед локтями и всех задевает.

Виктор (грустно). Вот и вас задел.

Ира. Что?

Виктор. Да так… Просто пожалел, что никто меня не осуждает с таким чувством.

Ира (вздохнув). С каким?

Виктор. Это я так, хандрю. Послезавтра мое рождение. Двадцать пять лет. Знаете, оглядываешься на пройденный славный путь. Между прочим, приходите. Будет разный милый народ, и Саша будет, который задевает… Вам будет приятно посмотреть, как мы с ним пикируемся. Женщины обожают на это смотреть. Я думаю, во все века — когда питекантропы скрещивали дубины или когда мушкетеры дрались на шпагах — тоже. Правда, ведь любят? Ну, по-честному?

Ира. Витя, почему вы все время такой… ну, играете во что-то? Почему вы не можете просто, по-человечески?

Виктор. А по-человечески — это не обязательно просто. Вы знаете, Ира, это страшная вещь, что людям так важна стандартная форма выражения. Ну, почему же обязательно просто? Вот я только что прочитал в «Известиях», что каждую минуту в стране рождаются шесть человек. Каждые десять секунд — человек. Но я не хочу быть одной десятисекундной. Ведь я у страны один! Правда ведь, каждый из нас у страны один? Почему же я должен что-то упрощать, прилаживать?..

Ира. Ничего вы не должны… Просто, Витя, когда вы чересчур бодрый, мне не очень нравится. А вот когда вы грустный — вы человек…

Виктор. Так все дело было в том, что я тогда, в университете, на вечере, был слишком бодрый. М-м. Знато было б…

Ира. Я все-таки пойду… Передайте Малышеву, чтоб он непременно поговорил со мной… прежде чем что-нибудь делать… И предостерегите его сами… как друг…

Виктор. От чего? От честности? Так это надо сначала меня предостеречь! Я тоже…

Стук в дверь.

Виктор. Ну! Входите!

Входит Саша. Он сразу как-то сжимается, увидев Иру, и та тоже смущена.

Саша (очень деловито). Извините, я на минутку… Витя, дай мне второй том «Металловедения».

Виктор. Не дам я тебе второй том. Он тебе совершенно не нужен. И у тебя есть свой. И заходи, не валяй дурака. Ира как раз пришла по делу к тебе… а не ко мне.

Ира. Это, собственно, не дело… Просто я чувствую ответственность… Я же вам сказала, чтоб вы зашли к доктору Фриду с рукой.

Виктор. А что с рукой?

Саша. Ерунда, вывих.

Ира. А вы даже на работу ходите, — так нельзя!.. И поскольку я вижу… Я зашла к вам, а Алексей Алексеевич сказал, что вы у Вити…

Виктор (смотрит на часы). Ох я раззява! Полный склероз! Простите меня, ради бога, я должен на полчасика сбежать. Посидите тут, подождите Сурена… У меня действительно дело…

Саша. Но я… То есть мне еще надо…

Виктор. Ну, удружите человеку. (Поспешно уходит.)

Саша и Ира стоят в неестественных, натянутых позах в разных углах комнаты. Длинная, напряженная пауза, во время которой оба чем-то как бы и заняты: она роется в книгах, он разглядывает Гогенову репродукцию. Наконец она нарушает молчание.

Ира. Саша, вы должны мне честно рассказать, что у вас происходит с дядей Яшей… Как другу… Я должна понять.

Саша (пожалуй, чересчур бодро и развязно). Как другу? А я с самой школы интересовался проблемой «Возможна ли дружба между мальчиками и девочками?»

Ира. Возможна.

Саша. Невозможна. Я когда зимовал в одной там дырке в Якутии, от нечего делать считал по объявлениям в старых газетах: вышло шестьдесят пять процентов разводов — по инициативе женщин.

Ира. Вы же совсем не то говорите, что хотите. Совсем же, совершенно не то…

Саша. Ну вот и все… Я знал, что так получится… (Едва заметное одновременное движение, может быть шаг, друг к другу.)

Ира. И вчера знали?

Саша. И вчера, и еще тогда, у нас… Когда ты только пришла…

Ира. И я тогда… (Пауза.)

Саша. Ну, говори что-нибудь…

Ира. Зачем?

Саша. Давай уйдем отсюда куда-нибудь.

Ира. Да.

Саша. Он не оставил ключа. (Смотрит на нее.) Ладно, наплевать, бросим все так. Пусть все крадут — выплатим…

Ира. Да.

Саша. Что да?

Ира. Вы-пла-тим. (Уходят, еще не дотронувшиеся друг до друга, но уже близкие.)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Детская площадка перед домом Малышевых. На качалке с двумя петушиными головками, смотрящими в разные стороны, сидят покачиваются Алексей и Пашкин. Рядом стоит с газетой Саша. Все мрачны.

Саша. Вот!.. Вот гад!.. Вот гад!..

Алексей. Ну, а дальше?

Саша (читает). «Рабочая совесть не позволяет мне молчать… Прикрываясь высоким званием ударника комтруда…» Так… «Лишь бы только поддержать свою громкую и звонкую славу, Малышев не остановился перед срывом важного общественного мероприятия…» Черт те что!

Алексей. Ну, дальше!

Саша (читает). «И, как всегда, рядом с крикливой демагогией соседствует обман, по-рабочему говоря, липа. Малышев не раз подписывал фальшивки, помогавшие ему прикрывать…» Что он, гад, спятил?! Какие еще фальшивки?

Пашкин. Мало ли какие… Ты ж не на Марсе живешь, а в Кузине! Ты что, никогда не оформлял воскресную работу другим числом? Никогда не зачислял такелажников турбинистами? И еще…

Саша. Так ведь иначе было нельзя… Иначе бы ребятам не заплатили. За работу ведь, не за липу! Все же знают!

Пашкин. Так ведь все всё знают. Но правила игры! Раз ты их нарушаешь, требуешь, чтоб все было по закону и моральному кодексу… Так уж позволь и им нарушать…

Саша. Нет, но какое гадство!

Пашкин. Сашок, ну, рассуди сам. Он же тебя по-хорошему предупредил…

Саша. Гиковатый?

Пашкин. При чем Гиковатый?! Он что хошь подпишет, если начальство попросит. Сухоруков тебя предупреждал. Видно, ты во что-то такое нечаянно залез, что никак невозможно открывать. И будешь нарываться — тебя под монастырь подведут, под суд. Эта статья, считай, повестка…

Саша. Как же он мог? Яков Павлович?!

Пашкин. Он что, думаешь, для своего удовольствия? Он, может, сейчас больше тебя переживает! Но, видно, ты сильно не туда залез, и тут Як Палчу приходится… Для дела! Знаешь, бывает такое: бью и плачу!

Саша. Сухоруков! Знаменосец! На всю жизнь знаменосец! И все ему равно, какое знамя и куда нести, лишь бы нести знамя…

Алексей. Ты погоди прокурорствовать. Высказал Пашкин гипотезу, а ты сразу… Я Якова тридцать лет знаю. Он правильно-жесткий мужик. Но он и к себе жесткий. К первому! И всегда с полной отдачей, всегда — первым в атаку.

Саша. А зачем?

Алексей. Ну, зачем ходят в атаку?

Саша. Не все за одним и тем же… Вот Шура тоже ходит.

Пашкин. Не-ет, я не хожу. Я даю звук. Обеспечиваю громкое «ура»…

Саша. И не противно?

Пашкин. Почему не противно? Противно… Но привык. И ничего другого делать не умею. И никому ведь от этого вреда нет, что смотр какой-нибудь туфтовый проведем или почин для звону. А мне хлеб. Не мне, так другому, пускай уж лучше мне. Я мыслю — мне платят. Стесняются, но платят.

Алексей. Шура, чего это вы вдруг разысповедовались?

Пашкин (кивает на Сашу). Для него, чтоб не сильно расстраивался. И немножко для себя, я ведь давно по этому делу. Был некоторым образом даже научный работник. И. о. научного сотрудника института народного творчества.

Саша. Ого!

Пашкин. Я там был первый человек. Поедет бригада фольклористов на Север. Ездит там полтора месяца и привезет «Старинные обрядовые попевки» или там семь вариантов песни «Не белы то снеги». А я золотой был работник: выйдет постановление о цикличной угледобыче — я самолетом в Донбасс и через два дня привожу шахтерский фольклор про цикличность. Потребуется внедрять какое-нибудь там травополье — я в село и привожу народную мудрость как раз про это самое. Что-нибудь такое: «С травопольем дружить — в изобилии жить»…

Саша (злобно). Но все-таки выгнали же в конце концов.

Пашкин. Не за то, за что вы думаете. Я, может, бы жизнь переменил, если бы за это. Нет, меня погнали за нарушение трамвайного закона. Знаете трамвайный закон? «Не высовываться»? А я высунулся. Всегда мы публикации вдвоем с директором подписывали, а тут я тиснул в «Культпросветжурнал» одну штуку, только за своей подписью. Всё — поехал укреплять самодеятельность на ударной стройке… Вот как благородно сформулировано. Все должно быть благородно сформулировано. Это главное. И тебя выгонят или отдадут под суд тоже благородно: под флагом борьбы с очковтирательством. Или с демагогией…

Алексей. Ну ладно каркать… (Появляется Юлька.) Ну, Юлька, достала?

Юлька (запыхавшись). Нет… Знаете, сегодня прямо все расхватали «Знамя». Последнюю газетку Сурен Вартаныч унес. Он с газетчиком дружит, прямо вась-вась…

Алексей. Значит, всеобщий интерес… Пойдем, Сашка…

Саша. Я не пойду. (Пашкину.) Ну? Что же делать? Может, в «Знамя» написать письмо?.. Или в обком?..

Пашкин. Ничего не делать! Заткнуться — и все. Сухоруков мужик не злой. Он тебя любит…

Саша. Л-люб-бит!

Пашкин. Я тебе говорю — любит! Я знаю, что говорю!

Саша. Мне плевать. Я все равно не заткнусь. Мы с Витей решили…

Пашкин. Так еще получишь! Статейка умно составлена: можно просто по-отечески пожурить, а можно на той же основе под суд отдать. «Смотря по вашему поведению», как выражаются тульские барышни.

Саша. И как же ты всякую подлость понимать умеешь?

Пашкин. Из здорового чувства самосохранения.

Саша. Ладно… Я пошел к Виктору… Если кто спросит, скажите. (Уходит.)

Алексей. Это действительно страшная штука: понимать. Вот я Сашку понимаю, и Якова тоже понимаю, и тебя понимаю. И никто вроде не хочет зла…

Юлька. Смотрите, Костя идет…

Алексей. Пойдем, Шурик. (Юльке.) А ты задержи немного Костю. А то за Сашкой побежит… (Уходят.)

Костя (явно ищет кого-то). А, Юлька…

Юлька. Тебе, кажется, меня недостаточно… Ничего. Посидишь тут. Без тебя обойдутся. Почитай мне стихи…

Костя. Потом, Юля. Ладно? У Сашки очень большие неприятности.

Юлька. Ты про статейку эту? (Презрительно хмыкает.) Это все ерунда. У него лич-ные осложнения. Ну, читай стихи.

Костя. Так они еще не отшлифованы…

Юлька (повелительно). Ну!

Костя. Ну, вот такое… Только оно еще… Название «Мое поколение» (прокашливается).

Пусть мы одеты в узкие брюки,

Пальто коротки, до колен,

Но в людях ценят сердце и руки,

А руки наши крепче стен…

Юлька. А у тебя вот широкие. И теперь таких не носят.

Костя. Так я ж вообще, в принципе.

Юлька. A-а. Мне тоже Геральд — был у нас один техник — стихи посвятил. Исключительно красивые. Он вообще имел ко мне очень большое чувство. (Выходит Саша, останавливается в уголке, слушает.) И в каждом письме писал: «Ю-ли-я! Юлия, напиши хоть словечко! Я приеду, и мы распишемся». Вот вчера опять письмо прислал…

Саша. Покажи конверт!

Юлька. Ай! Напугал прямо… Я всегда личные письма жгу.

Саша. На свече? (Юлька чуть не плачет. Косте.) Да что ты, не видишь? Она тебе пыль пускает. Розовую! Витю не видели?

Костя. Нет. Слушай, Саша. (Тот, махнув рукой, уходит.)

Юлька. У него самого не ладится… с этой Ирой… Вот он и злится…

Костя. Нет, у него настоящие неприятности, по работе.

Юлька. Ничего ты не понимаешь! Почему мужчины вообще считают главнее всего разное там производственное?.. А если хочешь знать, больше всего самоубийств на личной почве. От несчастной любви… Костик, скажи мне… только объективно, ладно? Правда, ко мне нельзя относиться серьезно?

Костя. Почему? В каком смысле? Что ты! Да это любому… То есть не любому, каждому… То есть ты только захоти…

Юлька (голосом выстрадавшего человека). Это ты объективно?

Костя (страстно). Да!

Юлька. Я еще не совсем разобралась в своем чувстве, но ты… Костя, хороший. Почитай мне еще стих…

Костя. Какой?

Раймонда (она вбегает, явно взволнованная). Сашку не видел?

Костя. Он к Виктору пошел. А что?

Раймонда. Ничего! Вы тут сидите, ухаживаетесь, а он… А его… (Убегает.)

Костя. Правда… (Порывается бежать за ней.)

Юлька. Сиди! Много она понимает. (Капризно.) Почитай еще стих, тот, который в газете напечатали.

Костя. «Помни, шофер»?! Не надо, он неинтересный, на производственную тему.

Юлька (оскорбленная). Что меня, по-твоему, производственное не интересует? Одни моды? Ты так считаешь?

Костя. Нет. Пожалуйста… Но он плохой… Я лучше прочитаю другой стих… «Подруге синеглазой».

Юлька. А я хочу тот, напечатанный.

Костя. Ну, пожалуйста (начинает замогильным голосом).

Среди долин, степей и гор,

На больших дорогах семилетки,

Будь всегда внимателен, шофер,

И тогда аварии будут редки.

Юлька откидывает голову, всем своим видом демонстрируя чарующую силу искусства.

Тише ход на поворотах,

Дай сигнал всегда в воротах,

Реже тормоз нажимай,

Чаще смазку проверяй.

Юлька. А по-моему, очень хороший стих. Как в жизни. А то один психический на самосвале налетел из-за поворота, чуть Надьку Плаксину не задавил. Представляешь?!

Поэт издал тихий мученический стон, но Юлька без всякого «перехода» взяла его голову и поцеловала.

Юлька. А на меня раз «Запорожец» наехал. (Целует его.) Но что это за машина — «Запорожец»?! Под такую попадать — только время терять… А мы с тобой, как выучимся на техника, «Москвичика» купим. Правда? (Целуются.)

Появляется старуха дворничиха с метлой.

Дворничиха. Ну чего расселись на малышовых цацках?

Юлька. А мы, теть, голубей смотрим…

Дворничиха (подметая, философствует). Чего в них хорошего? В теперешних-то голубях… А ну, вставайте…

Костя. В теперешних? Хм… (Они с Юлькой уходят, держась за руки.)

Дворничиха (задумчиво). Раньше голубей было гораздо больше, но гадили они гора-а-аздо меньше. (Уходит.)

Сколько-то секунд еще раскачивается пустая качалка, и вот появляются Саша и Ира.

Саша. Ты что, всерьез принимаешь? Эту чушь собачью!

Ира. Я ничего не знаю. Просто я тороплюсь… Мне еще надо…

Саша. Куда? Ну что с тобой? И как-то все сразу валится… И ты от меня отдалилась на семьсот тысяч километров.

Ира (грустно). На семьсот тысяч километров… По-моему, на земле даже нету места, которое было бы так далеко. Вот когда я тебя слышу, я совершенно забываю. Наверно, потому, что я женщина, ну, баба… Но ведь все равно…

Саша. Что ты забываешь?

Ира. Ну, все! Ну, что у нас сегодня дома было, с дядей Яшей. У него был ужаснейший приступ. Я боялась — второй инфаркт… И как ты мог! Против такого человека! Он же просто горит тут у вас. Он не женился даже… Все, все в работе! И сейчас опять ушел. Я его уложила, а он ушел. Как же ты мог?!

Саша. Ну, я не знаю, что тебе сказать.

Ира. Это я не знаю… Нет, я скажу. Мне все объяснили… Ты подал на него какое-то заявление! Это низко, между порядочными людьми так не делают. Я не думала, что ты так можешь сделать! (Плачет.) И оказывается, чтобы прикрыть какую-то фальшивку. Вот этот старый рабочий пишет… в газете…

Саша (потухшим, очень спокойным голосом). Ока-зы-вает-ся…

Ира. Для чего ты написал?

Саша. Как для чего? А как ты думаешь: для чего?

Ира. Я не знаю… Но все равно — гадко!

Саша. Так узнай! Всю правду! Я рассчитывал, что твоего дядю снимут. А меня назначат на его место. Сразу главным начальником! С окладом четыреста двадцать рублей! И запишут в книгу почета (он уже почти орет). И выдадут медаль «За отвагу на пожаре».

Ира. Все?! До свидания! (Убегает.)

Саша (кричит ей вдогонку). Нет, не все. Когда я возвышусь, я возьму тебя в жены! В подруги жизни! Ты будешь устраивать приемы в честь делегаций. Ты сумеешь устраивать приемы?!

Появляется дворничиха, неодобрительно смотрит на Сашу.

Дворничиха. Ну чего? Чего орешь? Иди проспись.

Саша. Иду… (С особенным каким-то нажимом.) Иду, иду, иду. (Уходит.)

Дворничиха. Раньше пили гораздо больше, но безобразничали гора-аздо меньше.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Стрела с надписью: «Ремонт. Вход в клуб через черный ход». Перед занавесом стоит скамейка, на ней Сухоруков сидит курит. Появляется Саша и, заметив врага, поспешно поворачивает назад.

Сухоруков. Малышев, на минутку!

Саша (сухо). Здравствуйте, Яков Павлович.

Сухоруков. Ты что, правда желаешь мне здравствовать? Или просто так, автоматически? (Саша молчит.) Тогда ты лучше говори: «Привет». Оно вернее и ни к чему не обязывает.

Саша. Нет, почему же… Здравствуйте…

Сухоруков. Ну, если так, то очень тебя прошу, закинь свое заявление куда-нибудь подальше и иди домой…

Саша. Боитесь?

Сухоруков (грустно). Дурак ты все-таки… Бедная Ирка! (Саша порывается уйти. Сухоруков хватает его за рукав и насильно усаживает.) Нет, погоди! Ты в самую точку попал: я тебя ужасно боюсь, прямо дрожу…

Саша. Что вам от меня надо?

Сухоруков. Чтобы ты вот сел и послушал. А то ты уже точно знаешь, что вся правда, какая только есть на земле, вся она у тебя в кармане… Больше ни у кого ее нет. (Саша опять порывается встать.) Так вот насчет того, что я тебя боюсь…

Саша. Ну, не боитесь, и ладно.

Сухоруков. Да нет, не ладно. Вот ты хороший человек, голубоглазый, а самых простых человеческих чувств не понимаешь. Просто жалко же мне… И нравишься… Я именно таким своего наследника представлял…

Саша. Чего меня жалеть?

Сухоруков. Да не тебя мне жалко, что тебе такого особенного сделается! Мне самому на себя противно смотреть будет, на Иркины вопросы отвечать, если я тебя сегодня задавлю. А ты меня в такое положение загоняешь, что некуда деваться, надо бить. Потому что от этого твоего шума дело шатается. Этим трансформатором целое ведомство замарано, оно не простит…

Саша. Ведомство? Оно?

Сухоруков (словно бы не слыша). Ты для меня не противник, я тебя соплей перешибить могу. Но жалко мне и тошно. Можешь ты понять? Человек ты или кто?

Саша. Я только понимаю, что вам нужно замять эту липу. И вам опасен этот разговор и шум.

Сухоруков. Опасен. Только не мне, а делу. Подумаешь, вот он, ах, благородный юноша, он смело бросил в глаза негодяю начальнику горькие слова. Не побоялся, понимаешь, ради пользы народа, Так вот и я, голубчик мой. Тоже для пользы народа. У тебя в твоей шевелюре столько волос нету, сколько я объектов понастроил для этой пользы. Но я, мальчик, должен стараться не только для этой самой пользы! Но и для уголовного кодекса должен стараться, он любит порядок, а в снабжении, например, порядка нету. И для финансовых органов должен стараться, они любят ажур, и для Павлищева из райкома, он любит мероприятия, воскресники, например. И для вас, дураков, стараться — вы любите зарабатывать и жить под крышей независимо от системы кредитования и техснабжения. И для всего этого я должен быть, когда надо, и злой, и лукавый, и запрягу тебя, и поломаю, если потребуется, как ты мне ни симпатичен. Перешибу, если будешь болтаться под ногами. Потому что дело! Мое! Кровное! Ясно?

Саша. А для чего оно тогда, ваше дело? Все вообще для чего? Должна же быть цель? Не вообще там цель, а вот в частности! А я не верю, чтобы было зло для добра. Брехня для правды! Я такого не видел и не верю!

Сухоруков (почти кричит). А что ты видел? За что ты отвечал головой? Да не одной своею, а многими! Вот ты будешь кричать — начальство то, начальство се, свое кресло защищает. А все начальство, мальчик, сегодня работает будто в стеклянных кабинетах. Каждое движение со всех сторон видно — снизу, сверху! Отовсюду. И отовсюду смотрят. И спрашивают. И судят! Попробовал бы!

Саша. А вам хочется в доте сидеть, под бетонным колпаком?

Сухоруков. Мне все равно где сидеть. Мне нужно только доверие. Можешь ты понять — доверие сверху и снизу. А ты его подрываешь! Ты думаешь, мне нравится такая система, когда несуществующий трансформатор ставится в план? Думаешь, я согласен?

Саша. Ну, не согласен! Но все-таки будете биться за это самое, с чем не согласны, и убивать того, с кем согласны!

Появляется Ира, оба спорщика оторопело смотрят на нее.

Сухоруков. Буду! Потому что для пользы дела.

Ира. Вы вместе?

Саша. Нет, мы порознь! (Уходит.)

Сухоруков. Написал.

Ира. Боже мой, как страшно устроен мир. Он последний, на кого бы я подумала такое. Он кажется таким открытым, чистым.

Сухоруков. Он открытый и чистый… И безответственный. Он думает, все дело во мне… Ведь я не очень плохой человек?

Ира. Самый хороший! Из всех!

Сухоруков. Да нет, разве обстоятельства позволят… Ну, ладно, пора заседать. (Гладит ее по плечу.) Порядок.

Ира. Там Катерина Ивановна стоит. Она просила… она хочет тебе что-то сказать… Позови ее сам. (Тот идет к краю сцены.)

Сухоруков. Катя! Что это за штуки! Идите сюда! (Тише.) Иди, Ирка, может, она при тебе стесняется…

Ира уходит, появляется Катя.

Катя. Леша сказал, что убьет меня, если я пойду к вам… Но все равно! Не трогайте Сашку. Он, не можете себе представить, как переживает. Ночью шесть раз к крану ходил, воду пить.

Сухоруков. Я что же, по-вашему, палач?

Катя. Да нет, вы, может быть, все правильно хотите. Но только парень он очень нежный, его легко поломать. И он же для людей хочет.

Сухоруков. Я тоже не для себя хочу. Вы хорошо знаете: у меня нет ни дачи, ни кубышки, ни сберкнижки. У меня есть инфаркт и нет наследников. И нет никого, кто бы мог в совнархозе, или в обкоме, или мало еще где… где меня лупят, вот так сказать, что я нежный. И Саше вашему прекрасному этого тоже никто про меня не скажет… (Смотрит на часы.) Извините. (Уходит.)

Катя (чуть не плача). Вот это и есть оно самое: хорошие люди, у которых идеи, они друг с другом дерутся в кровь. А разная пакость, у которой никаких идей нет, которой все равно, что будет, та как раз живет спокойненько. Ну что бы взять порядочным людям и сговориться по-людски. Так нет, не могут, весь порох друг на друга расходуют… Черт те что…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Та же комната, где репетировал хор. Но только рояль задвинут в угол, а посредине стол под красным сукном. За столом и у стен человек пятнадцать членов постройкома и вызванных. Среди них Сухоруков, Фархутдинов, Красюк, Виктор, Костя, Саша, Гиковатый. Видно, что заседают они уже давно. Сухоруков резюмирует.

Сухоруков (добродушно). Значит, так… Тут насчет питьевой воды говорили… Я согласен, это действительно наше упущение. Сделаем в недельный срок, можешь нам записать, Ахат Фархутдинович… Теперь по квартирному вопросу… Будем решать как положено, демократическим путем… Но лично я считаю, надо дать Тищенкам квартиру. (Смеется.) А то теща их совсем разведет. (Все добродушно смеются.)

Красюк. Говорят, указ будет: кто с тещей десять лет прожил — тому пенсия с пятидесяти лет… (Хохочет.)

Сухоруков (еще добродушнее). Теперь еще одно… Вот с Малышевым-младшим… Ну, вы все знаете историю с этой канавой. Надоело, ей-богу, по ерунде копья ломать… (Дружный смех.) Ну вот… Я думаю, это и вся ваша резолюция. (Снова смех.) Теперь второй вопрос — насчет однодневного дома отдыха…

Костя. Почему вы смеетесь?! Страшный же разговор!

Саша. Нет, Яков Палыч, вы скажите, что это за история.

Сухоруков. Я думаю, не в ваших интересах, товарищ Малышев, устраивать разбор. Вы уже оказались перед народом в плохом, мягко выражаясь, положении…

Красюк. Правда, Саша, прекрати!

Саша. Так что все-таки за история?

Сухоруков. Поганая история. С таким душком…

Костя. С каким?

Сухоруков. С демагогическим душком, товарищ Откосов! И мы сами виноваты. Я, в частности. Поднимали Малышева и компанию, во все дудки дудели: ах, лучшие турбинисты, ах, понимаете, отличное качество! И товарищ Гиковатый в «Знамени» правильно нас поправил. Подзазнался Малышев. Решил, что бога за бороду взял… Амбиции много, а святого за душой — ничего. И вот, понимаете, замахнулись… на самое дорогое…

Саша (кричит). Это липа — самое дорогое?

Фархутдинов. Товарищ Малышев, веди себя как следует на постройкоме.

Сухоруков. Вот видите, товарищи, что за выкрики, реплики, аргументы. Уймитесь, товарищ Малышев! Не мешайте нам работать. Иначе мы вас уймем — у нас на это есть право. Мы дело делаем! И отвечаем!

Саша. Я тоже отвечаю! Только не по-вашему. Не по должности!

Сухоруков. Мальчишка! Демагог! Понимаете, нашкодил с воскресником, поспешил забежать вперед, заявление подал (усмехается) на меня.

Гиковатый. Ушлый ход! Хитер!

Девушка-активистка. Шкодлив, как кошка, труслив, как заяц…

Костя. А вы б, девушка, поаккуратнее. Вы ж его первый раз видите.

Девушка-активистка (шепотом). Хамло!

Сухоруков. И вот он, чтобы отвести гром, подал заявление. Дай-ка, Ахат Фархутдинович, я зачитаю…

Фархутдинов (неожиданно строго). Нет, Яков Палыч. Заявление против тебя. Почему это вдруг ты читать будешь? Ты уж извини…

Красюк. Так все уже читали заявление. Чего, ей-богу, второй раз читать. Давайте по существу!

Сухоруков. Прости, Ахат Фархутдинович, ты совершенно прав! Знаешь, в запале… и ты, Малышев, прости: такое ведь дело, волнует. Но (голос его вдруг звенит железом)… н-но для нашего дела, для того, ради чего мы все тут… Мы обязаны, раз уж он сам, как говорится, попросился, беспощадно разобраться и наказать. Для примера! Чтоб не повадно было демагогам… (Мягче.) И чтоб ему самому тоже была наука… Его жизнь только начинается.

Чуканов. Правильно! Паны бьются, а в козакив чубы трещать. Вы тут принципы выясняете, Яков Палыч, а канавы так и нэма по сей день. И лично я горю с трубопроводом, як той швед пид Полтавой. (Все шумят.)

Сухоруков. Принимаю критику в свой адрес на сто процентов. Правда, не проявил твердости, виноват. Но я эту ошибку исправлю!..

Красюк. Товарищи, давайте в темпе! Ей-богу, нельзя же сто лет заседать. Тут же все ясно… Давайте прямо запишем: «Обратить внимание администрации (в скобках: тов. Сухоруков Я. П.) на непорядок с канавой». «В шахтах было аварийное положение. В любую минуту мог понадобиться экскаватор».

Саша (орет). Но он же так и простоял. Все воскресенье!

Сухоруков. Аварийное положение в данном случае, к счастью, в аварию не перешло. Ну, а если бы перешло?! А если бы несчастье, что бы вы сказали, безответственные крикуны?

Саша. Но вы же мне сами говорили, что никому он не был нужен, экскаватор. Товарищи, он мне сам сказал… Да врет он вам! (Все шумят.)

Фархутдинов. А ну, выбирай выражения…

Сухоруков. Где это я говорил?

Саша. У нас, на сундуке!

Сухоруков. На сундуке? (Комически разводит руками, как бы приглашая всех повеселиться.) На сундуке, товарищи… Уж не были ли вы тогда, товарищ Малышев… того… под градусом?.. Ахат Фархутдиныч, ты не помнишь, он много тогда выпил, у брата? (В комнате смешок.)

Саша. Ну пусть бы даже был нужен! Теперь же не в этом дело. А в турбине…

Сухоруков. Ах, теперь уже не в этом дело!

Гиковатый (задумчиво, как бы в сердцах). Это же наше, а? Молодые, называется, боятся лопатой мозолю натереть. Вам это низко. Привыкли к ракетоносителям и прочему такому. А как мы, вот лично я, когда нас в бараке сорок шесть душ жило? И все руками делали. А у тебя небось комната. А? Метров девять. А?

Чуканов. При чем тут комната?..

Гиковатый. При том, рабочую совесть в карман спрятали!

Костя. Что вы все, слепые?!

Красюк. Ну ладно, ясно. Есть предложение объявить выговор.

Девушка-активистка. Мало… Строгий надо. И в комсомол сообщить.

Красюк. Ладно, понятно… И просить администрацию за сры… и остальное перевести его в разнорабочие… сроком на полгода… Давай голосуй, чего тянуть…

Фархутдинов. Что вы, товарищи! Он же не с плохим намерением. Я считаю, на три месяца достаточно.

Сухоруков. Как вы понимаете, тут моего личного интереса нет… Но, товарищи, довольно мы полиберальничали. Вы сами видите, какие выводы товарищ Малышев сделал из нашей критики. Я считаю, для примера, для того, чтобы урок был настоящим, предметным, давайте разговаривать уже всерьез. Ущерб стройке нанесен, и не только материальный, но и моральный. Давайте передадим дело в суд…

Фархутдинов. В товарищеский?

Сухоруков. В народный. Они люди взрослые, их деревянным пистолетом не испугаешь. А может быть, вы все-таки против досрочной сдачи турбины, против ударных темпов? Или, по-вашему, турбина — это липа?

Чуканов. Дайте вы человеку сказать.

Саша. Но трансформатор же липовый!

Сухоруков. Я не только даю, я прошу товарища Галанина высказаться. Ну так как? Вы, инженер и ответственный работник, что-нибудь имеете против нашей производственной политики?

Виктор (медленно). Я считаю, что воскресник… то есть я считаю, но поскольку экскаватор действительно был нужен…

Саша. А трансформатор?

Виктор молчит.

Сухоруков. Ну, значит, меня ввели в заблуждение… Пусть простит товарищ Галанин мою резкость… А вообще, товарищи, не плохо бы в перспективе запланировать специальное заседание. Может быть, даже расширенное, совместно с парторганизацией и комсомолом. Против настоящей липы, против приписок. Этим ведь грешат у нас и бригадиры, и мастера. Да тот же Малышев, как отметил в своей статье товарищ Гиковатый, Неплохо бы провести такое мероприятие… Ну ладно, у меня все. У тебя все, Ахат Фархутдиныч?

Фархутдинов. Да вроде все. Побежали! У кого ключ от телевизора?

Девушка-активистка. У меня. (Передает Красюку ключ.)

Гиковатый. Ни пуха ни пера. (Смотрит на часы.) Уже семнадцать минут играют…

Красюк. К черту! Ох, чувствую: расхлопает «Торпедо» «Спартака»…

Галанин (Сухорукову). А все-таки вы поступили… бессовестно. Вы… Вы…

Сухоруков. А вы? Если бы ты был моим сыном, я бы удавился.

Чуканов. А мэни нэ сэ ясно. Мэни треба разобраться.

Красюк. Опять разобраться? Суд разберется. Наш советский народный суд…

Чуканов. Правильно, советский народный. Но мэни треба понимать намерения. Якэ было намерение…

Красюк. А меня интересует результат. Добрыми намерениями вымощена дорога в ад.

Костя. А плохими намерениями — в рай? Да? В рай? А насчет трансформатора? Почему не дали Саше сказать про этот трансформатор, из-за которого наша турбина… Вот Галанин разобрался. Давай, Витя.

Сухоруков. Я не знаю, в чем там разобрался товарищ Галанин. Но он особенно неприглядно выглядит в этой истории. И с ним, я считаю, должен быть особый разговор. Потому что инженер, коммунист, руководитель. И тоже, понимаете… Да, товарищи, с трансформатором возможна некоторая задержка. Первый уникальный экземпляр, победа конструкторской мысли… И использовать трудности роста для демагогии. Залезать в каждую щель, где сложно, и спекулировать. Это знаете что?

Красюк (чуть не плачет). Время же, товарищи! Нельзя же так.

Сухоруков. Ничего, тут серьезное дело. Так как, товарищ Галанин? Вы, кажется, хотели выступить, сделать сенсационное сообщение?

Виктор (с трудом подбирая слова). Нет, не хотел… Я просто испытывал… недоумение… В связи с тем, что вот мы устроили такую гонку…

Сухоруков. Гонку?

Виктор. То есть взяли такой темп, в то время как оказалось, что трансформатор…

Сухоруков подходит к Саше, одиноко сидящему в другом конце стола, наверно и не слышавшему ни его слов, ни галанинских, треплет его по плечу, заставляет поднять голову.

Сухоруков. Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

Саша. Вы же врали им! В глаза! Н-ненавижу! (Вырывается.)

Сухоруков (грустно). Ну что ты, Саша… Я — имей в виду — борец за то же дело, что и ты. Только я умный борец. А ты дурак. И щенок…

Саша. Нет, вы за другое борец! Совсем за другое! Вы за себя борец! За существование (Орет.) Пламенный борец за существование!

Сухоруков (с жалостью, почти нежно). Ну что? Что? Тебе мало? (Опускается в кресло и сидит — задумчивый, опустошенный, разбитый.)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Комната Виктора и Сурена. Полутьма. На стене тот же портрет, но в зеленом веночке. Плакаты: «Имениннику слава!» и «25 лет на посту». Виктор сидит в одиночестве за праздничным столом, перед ним раскупоренная бутылка. Настойчивый звонок междугородной.

Виктор (берет трубку). Москва?.. Давайте!.. Мамочка!.. Да, да… Спасибо, мамочка, и тебя также. Нет, пока еще не собирались. Запаздывают, черти… Спасибо… Нет, совсем не грустный… Это тебе показалось… Нет, нет, здоров… Все хорошо… Междугородная, еще минутку… Ну ладно! Мамочка, я тебя целую… (Возвращается к столу, выливает в рюмку остаток водки из бутылки.) Н-да, запаздывают… (Выпивает.) И я запаздываю. Вчера я брился и вдруг обнаружил, что умею шевелить ушами. (Снимает со стены зеркало — смотрится, очень серьезно.) Да, умею шевелить ушами… И только вчера это обнаружил, почти на двадцать шестом году жизни. Слишком поздно! Вот если бы вовремя? Если бы, скажем, в пятом классе? Может быть, вся моя жизнь пошла бы иначе! Лучшие ребята класса обратили бы на меня внимание. И взяли бы меня в свою компанию. Юлик, Валерик, Мишка, Моня — они все теперь кандидаты наук. Основоположники чего-то… И я бы тоже был кем-нибудь… Не такой заурядностью. И не мучился бы сейчас мелкими проблемами. Вот таким путем, как выражается наш боевой руководитель товарищ Сухоруков.

(Берет новую бутылку, раскупоривает, наливает еще в рюмку.)

Если вы не придете, я и вторую выпью сам. (Выпивает.) А вы, конечно, сейчас судите меня. И уже, наверно, приговаривали… Но, товарищи, зачем же заочно? Вы пришли бы, допросили бы, я бы вам ответил. По-честному. И вы, как порядочные люди, — а вы, безусловно, порядочные люди! — должны были бы признать…

В углу появляется Саша — это не «тень Гамлетова отца», а Саша как Саша, хотя и вызванный хмельным воображением Виктора.

Саша. Ну, предположим, я пришел. Ну и что?

Виктор. А то, что совершенно бессмысленно мне было гореть вместе с тобой. Ты же знаешь, как я боролся… Но когда дошло до предела… Это стало уже глупо… А ты встал в позицию: назло маме нос отморожу! Но почему же вы полагаете, что и я обязан был морозить нос? Да и какой, к черту, нос — самого себя под откос пустить! — неизвестно для чего.

Саша. Известно для чего.

Виктор. Нет, я понимаю, ты искренне убежден, что надо бить стенку лбом. Ты сознательно полез на дыбы, потому что так надо и от этого улучшится мир. Но пойми ты, юноша бледный…

Саша. Я не бледный. Скорее ты бледный.

Виктор (страдальчески). Ну ладно… Ты пойми: убежден — это еще не значит прав. Ну, пожалуйста, ты убежден, что земля плоская. Разве она от этого перестанет быть шариком?

Саша. А может, это ты думаешь, что она плоская.

Виктор. Давай лучше попросту. Ты словами не играй. Я ж похлеще тебя это умею! Давай откровенно. Дело твое, в общем, плохое. И победа, во-первых, невозможна, во-вторых, она ничего не изменит! Ну, поставят товарищу Сухорукову на вид, или даже нет, просто запишут «указать» (при таком чине всегда пишут «указать», не более). Ну, стрелочнику какому-нибудь там, скажем, комсоргу выговор влепят. И все. Это будет победа. Хотя и такой победы быть не может. А тебя вот выгнали с самыми желтыми ярлыками. Ну и меня бы выгнали. Лучше от этого стало бы человечеству?

Саша. Лучше.

Виктор. Это в каком-нибудь там возвышенном, морально-этическом смысле… Ну даже и в этом смысле не стало бы лучше. Налепили бы на меня ярлык, отпала бы моя аспирантура, застрял бы я навек в сержантиках. Я — порядочный человек! А в полковники и в генералы в это время прошли бы какие-нибудь другие, может быть не столь порядочные и более бездарные. Так что же, человечеству было бы лучше?.. Чего ты усмехаешься? Это не корысть, это разумный эгоизм. И честный! Он необходим даже в самом бескорыстном месте — в сердце есть свой желудочек. От анатомии не уйдешь: в любом благородном сердце имеется желудочек. Даже два — два предсердия и два желудочка.

Саша. Значит, в интересах желудочка?

Виктор. Нечестно! Ниже пояса удар! Я же даю тебе уж самое житейское, самое человеческое объяснение. Хотя, верь мне, главное для меня было не это. Главное, что дело-то наше безнадёга! Ну, я бы тоже сгорел — что бы изменилось? А теперь я не сгорел — почему тебе от этого хуже? Умный же человек всегда уступит дорогу автомобилю. Это же не из вежливости! И не из трусости! Это здравый смысл.

Саша. И очень удобный.

Виктор. Ты со мной разговариваешь, как с каким-нибудь гадом. А это ведь нормально! Нормально, что я не хочу сгореть ни за грош. Не хочу остановить свою судьбу, вот именно свою, такой я ужасный эгоист! Я не хочу добровольно застрять на нижней ступеньке. От этого будет только хуже. И мне, и человечеству, за которое ты так болеешь… (Вглядывается в Сашино лицо.) Что ты усмехаешься? Пожалуйста, можешь мне сказать, что любая ступень почетна, что любая должность хороша, если работать от души, и т. д. и т. п. Но это благородная ложь! Это романтика для маленьких! А я еще никогда не читал некролога, в котором было бы написано: «Вчера в Костроме (или, скажем, в Буэнос-Айресе) умер величайший слесарь всех времен и народов…» Или выдающийся дворник… Или великий заместитель начальника цеха. Так, значит, человек, который добровольно прекращает свой рост, противоестествен. Он самоубийца! И я тоже должен быть самоубийцей?

Саша. Пожалуйста, живи, это твое собачье дело. Но что тебе от меня надо?

Виктор. Как вы все любите быть прокурорами.

Саша. Кто это мы? (Виктор долго и тяжело молчит.) Кто мы? Ну вот, видишь… (Исчезает.)

Виктор. Ну хорошо, ты не пришел… Понятно! А другие почему не пришли? Они-то вполне нормальные, вполне грешные. Вот почему Сурен не пришел? Ты что, тоже святой, Сурен Вартанович?

В светлом кругу, в котором только что был воображаемый Саша, появляется Сурен.

Сурен. Почему я не пришел? Я, наоборот, ушел! Это ведь и моя комната! А ушел я потому, что мне стало вполне противно. И я не могу все это… ну, поздравлять, плакаты эти домалевывать, вообще делать вид, что ничего не случилось.

Виктор. А что, собственно, случилось?

Сурен. Продажа! Как говорил наш старшина Приходько, вы не выдержали проверки на вшивость. (Играя ключами и напевая свою дурацкую песенку, исчезает.)

Где угодно возможен обман,

Но в сберкассе невозможен обман…

Виктор. Ладно, пусть! А Ира? А ты что, Ира? Ты ж, наверно, и не знаешь, что там случилось? Или Сашка побежал тебе жаловаться?

Ира (появляясь в том же кругу). Я ничего, Витя, не знаю. Но я не могу прийти: мне очень срочно нужен Саша. А Сурен сказал, что его у вас нет…

Виктор. Посидите минутку! У меня день рождения. Двадцать пять лет. Первая четверть века. Выпейте за меня, пожалуйста.

Ира. Только можно, я стоя? Будьте здоровы!

Виктор. Сядьте! Пожалуйста, сядьте! (Она отрицательно мотает головой.) Спешишь за Сашей?

Ира. Тебя это огорчает?

Виктор. Да, это меня огорчает! Меня это страшно огорчает… Потому что никто не спешит за мной…

Ира. А куда ты идешь? (Исчезает.)

Виктор. А ты, Ахат Фархутдинович? Почему не пришел? Ты же деятель, ты же всякое положен понимать…

Фархутдинов (появляясь в светлом углу). Что ты, товарищ Галанин, я бы с удовольствием пришел. Я тебя прекрасно понимаю, мало ли что бывает, всем не угодишь. Один считает — так будет хорошо, другой считает — наоборот будет хорошо. А вообще никогда невозможно сказать, как же в самом деле будет хорошо. Так что ты, брат, понимаешь, не предавайся панике. И лично я к тебе собирался. Но позвонил товарищ Галанин из облпрофсовета, срочно потребовался один материал. Сам, брат, понимаешь…

Виктор. Я так и думал.

Фархутдинов (прежде чем исчезнуть). Я, может, еще зайду, если успею.

Виктор. Так, Костя уехал в город, но ты, Юлька? Ты-то почему не пришла?

Юлька (появляясь в кругу). Так все же не пошли. Ты сам что-то такое сделал… Я не знаю что, но ребята на тебя зуб имеют. А я не рыжая, чтобы одной ходить. Я как все…

Виктор (горько усмехаясь). Хорошо! Ну а ты, Пашкин? Неужели и ты считаешь себя святым? Кажется, уж кто-кто…

Пашкин (появляясь в светлом кругу). Боже упаси, я не святой… Я-то как раз приду. Можешь не сомневаться… Вот я как раз и звоню. Слышишь звонок? (Исчезает.)

Раздается оглушительный звонок телефона. Виктор, спавший положив голову на стол, встрепенулся, тяжелой походкой подошел к аппарату, взял трубку.

Виктор (в трубку). Да… Достучаться не можешь? А я чего-то вдруг заснул… Сейчас открою… (Включает большой свет, идет к двери, поворачивает ключ.)

Пашкин (буквально через мгновение появляясь на пороге). А-га, значит, бойкот? Демонстрация народного гнева?.. Ну, это ничего, нам больше останется. Ты что это, уже один начал? Распоследнее дело в одиночку выпивать. (Наливает себе и Виктору.) Ну, будь здоров, держи хвост пистолетом. (Смотрит на увитый еловыми «лаврами» портрет Виктора.) Портретик так себе… Где снимался?

Виктор. Сурен украл с Доски почета. Мерзкая рожа… Но фотообъектив! Не зря это называется объективом!

Пашкин. Все остришь. Это хорошо. Я думал, утешать придется, а ты молодцом. И правильно, плюй. Как они обожают осуждать: ах, такие, ах, сякие. Я тоже одно мероприятие провернул, так мне эта Сашкина дама, Ирка, говорит: «Ты, Пашкин, свинья!» А почему? Если все время говорят: «Ты свинья, ты свинья», так и вправду захрюкаешь. А ты мне вдруг скажи: «Ты, Пашкин, орел!» — ия, может, полечу.

Виктор. А за что ж тебя орлом называть?

Пашкин (запальчиво). А свиньей за что? Я, если хочешь знать, иногда просыпаюсь и смотрю на небо: солнышко там, облака беленькие, птицы кричат, и все само по себе без расчету. И такая вдруг охота тоже жить! Чтобы сам по себе, как чувствуй, так и живу. И думаешь, нет, правда, люди, скажите мне когда-нибудь: «Пашкин, ты — орел!» Или лучше: «Шурик, ты — орел!»

Виктор. Пашкин, ты — орел!

Пашкин. Спасибо. Но это как-нибудь иначе надо сказать. Хотя, конечно, на меня можно смотреть косым глазом! Ну кто я, в сущности? Руководитель самодеятельности — по должности. По штату — такелажник нашего цеха. По сути — никто… А раньше получал ставку крановщицы, а еще раньше вообще по какому-то безлюдному фонду. Понимаешь, я человек, а получал по безлюдному! Мои песни не предусмотрены штатным расписанием, из-за меня финансовые органы и районные газеты жучат начальников. Я — незаконный байстрюк. (Выпивает.) Но на меня же есть спрос. Все время имеется спрос! Именно на вот такого. Годного для всякой дырки в затычки. И я могу сказать всем честным и чистым, которые меня осуждают или называют свиньей. Я им могу сказать, как Дружников из кинофильма Островского «Без вины виноватые». Я могу крикнуть: «Извиняюсь, я же ваше дитя!»

Виктор. Ты что, пьяный?

Пашкин. Зачем? Я трезвый. Это ты пьяный. Но разница не принципиальная. Вот мой папаша назвал меня Шурой. Александром. Желая приблизиться к великому — Александр Сергеевич Пашкин, всего одна буква разницы. А пропасть! А тут — ты пьяный, я — трезвый, а разницы никакой… Но вот ты для чего замарался? У тебя же чистая должность… Тебе же незачем…

Виктор (очень серьезно). Ты в самом деле считаешь, что между нами нету никакой разницы? Ну хорошо, я не бил, как Сашка, лбом в стенку, но я ведь порядочный человек! Я не сделал в жизни ни одной гадости. И работа моя не по безлюдному фонду. По самому золотому фонду! Ты же не будешь отрицать? Я тебе все совершенно честно говорю — в такой день и в таком настроении я бы и под пыткой не стал врать! Я тебе честно говорю: я порядочный человек. Если бы все люди были как я, — сегодня же наступил бы рай, коммунизм, я не знаю что! Почему же я вдруг перед вами такой черный? Украл я? Или убил? Или пожелал жены ближнего своего? Или как там — не помню, — кажется, ближнего своего?

Пашкин. Ну что ты меня спрашиваешь? Наверно, что еще есть. Тот же Сашка, тот же Костя. Или этот твой армянин. Они, может, и жену чью-нибудь пожелают, и убьют кого-нибудь, кто гад, и еще что-нибудь нарушат. Но они всегда знают за что! Они вроде как шире себя. А мы с тобой тютелька в тютельку, больше себя ничего не вмещаем.

Виктор. Чьи это слова? Твои, что ли? Шире, понимаешь! Выше! Вмещаем!

Пашкин. Ладно, я пошел. Испортил тебе всю свадьбу… (Выпивает на дорогу рюмочку, вздохнув, уходит.)

Виктор. Нет, все правильно. Пашкин прав, что угодно можно поднять! Опустить тоже можно. И все можно петь на любой мотив. Любые слова. (Делает несколько гимнастических движений гантелями, потом, продолжая упражнения, начинает петь зло и отчаянно на разухабистый мотив «Имел бы я златые горы».)

Восстань, пророк,

И виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги-и сердца людей,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги-и сердца людей.

Останавливается на мгновение и вдруг отчаянно и сильно залепляет гантелей в свой портрет. Звон разбитого стекла.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Коридор общежития, телефон, над ним несколько плакатов: «Королеву полей — на силос!», «В жизни всегда есть место подвигу», «Молния. Привет девятой комнате — комнате коммунистического быта», «Позор и стыд шестой комнате и лично Кузяеву за распитие напитков и грубые пререкания с комендантом». Девушка с золотым зубом говорит по телефону. Рядом мается Саша, видимо ожидающий очереди.

Девушка с золотым зубом (зло и жалобно). Я знаю, кто тебе это говорил! Это тебе Галька Капшунова говорила. Но я пойду до нее и плюну в ее поганые очи… Что? Не Галька? Но я все равно знаю, кто говорил. Это та, рыжая, из второй комнаты. Но ты знаешь мой характер. Я прямо подойду…

Саша. Тась, я тебя умоляю, закругляйся…

Девушка с золотым зубом. Сейчас, Сашенька. (В трубку.) Ну, ладно, Клава, как хочешь. Я все равно узнаю…

Саша. Кого это ты?

Девушка с золотым зубом. Закурить есть?

Саша. А ты куришь?

Девушка с золотым зубом. Закуришь тут… запьешь… Какая это гадина про меня распустила, что я с Толиком встречаюсь? А этот Гиковатый, Пал Палыч, моральный вопрос поднял. Что я женатика завлекла, разбиваю советскую семью. А чего же его жена? Она хорошо живет, как кошка! А я мучаюсь.

Саша. Погоди, Тась, минутку… (Набирает номер.) Квартира товарища Сухорукова? Доктора Волчкову, пожалуйста… По делу. Это говорит… Иванов из райздрава! Ушла? Давно? Спасибо.

Девушка с золотым зубом. Тоже бедуешь?

Саша. Да так как-то… Вроде все просто и ясно, а не понимают. Ну никак.

Девушка с золотым зубом. Этим, Сашенька, полмира бедуют. Одним горе, что их не понимают. А другим, наоборот, страх, что их вдруг поймут. Вот поймут — и все, и конец им…

Появляется Гиковатый. Он сильно навеселе.

Гиковатый (Тасе). А-а-а, мадемазель! (Поет.)

Любила меня мать и уважала,

Что я ненаглядная дочь,

А я с офицером убежала,

В ту темную ненастную ночь.

Девушка с золотым зубом. Несправедливый вы человек. Вы же знаете, ничего у меня с Толиком такого нет. Одна любовь.

Гиковатый. Прелюбодеяние есть прелюбопытнейшее деяние. Как говорил мой папаша. Культурнейший был человек, хотя и простой телеграфист. Про твою любовь профсоюзу ничего не может быть известно. Аморалка в телефонной будке была! Целовались. Два человека видели. Так что по заслуге вору и казнь.

Девушка с золотым зубом. Да уйдите вы, злыдень…

Гиковатый. Чего это я вдруг уйду? Здесь пока еще территория нашей родины, и я пока еще гражданин СССР, имею право находиться! И выпил законно. У меня сегодня внучечка родилась…

Девушка с золотым зубом. Ох ты, господи… (Убегает.)

Гиковатый. Битте-дритте, дверь дитюр…

Саша. Ну и тип же вы! В оккупации небось полицаем каким-нибудь были?

Гиковатый. Не-ет, голубь, нет! Ни в чем я таком не был. Ни в оккупации, ни в полиции, ни в оппозиции. Напротив — одни грамоты и благодарности. И орден на заслугу лет. (Снисходительно.) И если желаешь знать, мне тебя жалко. Вот тебя отовсюду выгнали. Так? Поганой метлой, можно сказать. А мне всегда будет почет и предпочтение. Хотя ты какой благородный и разблагородный, а я — правильно — подлый человек, без малейшей святости в душе. Но тем не мене-е… Я это тебе вот как сыну объясню, по-доброму… И зря ты на Як Палча полез. Напрасно! Это только в сказочках, в сочинениях вот такусенький Давид вот такого Голиафа — и наповал. Ха-ха!

Саша. Слушай, папаша, катись отсюда к чертовой матери…

Гиковатый. Не-ет, ты послушай, послушай. Ты воспользуйся, что я сейчас душевный, выпивший. Я тебе, как сыну…

Входит Фархутдинов с большим портфелем.

Гиковатый (неуловимо перестроившись). Здравствуй, Ахат Фархутдинович.

Саша. Здрасьте.

Фархутдинов. Здравствуй… Здоров, Саша. (Гиковатому.) Слушай, Павлович, ты что же это в партгосконтроль совсем не ходишь? Твоя же нагрузка.

Гиковатый (вроде бы отчаянно). Моя. Все нагрузки мои. И постройкой, и культкомиссия. И то, и се. У нас же всегда так: видят, что человек — дурак, болеет за общественность, так давай еще, еще давай грузить… (Словно опомнившись.) Ты извини, я грубо, попросту… И выпил я тут еще. (С застенчивой усмешкой.) Внучечка у меня сегодня родилась…

Фархутдинов. Поздравляю, Павлович…

Гиковатый. Валентиной назвал. Валечкой. В честь Чайки космоса.

Фархутдинов. Ну поздравляю, поздравляю…

Саша. Ах, и сволочь же вы! Ну и сволочь! Дал бы я вам в морду.

Гиковатый (добродушно). Не дашь… Моральный кодекс не позволит. Старому человеку — и в морду. Да ни в жисть.

Саша. А вот я просто сейчас пойду и расскажу.

Гиковатый. Нет, и доносить ты не пойдешь, побрезгуешь. Вас же, благородных, можно голыми руками брать. Вам то низко, а то недостойно, а это неблагородно… А мы люди темные, нам все годится.

Саша. А я встану на собрании и расскажу…

Гиковатый. И на собрании ты мне не страшный. Ты ж будешь горячиться, будешь все говорить, что у тебя тут (трет лоб) и вот тут (прикладывает руку к сердцу). А я скажу только то, что требуется, — и все, каюк тебе. Я все правильные слова наизусть выучил. Ты меня разбуди посреди ночи — и я тебе скажу, какое куда сунуть, чтоб надежно, чтоб без осечки.

Саша сделал мученический жест.

Гиковатый. Да ты не кривись. Ты вникай. Я по жизни говорю… Ведь они же товарищи такие… Они слова вперед дела ценют. Ты делай, что хочешь, лишь бы только слова были правильные… И все было как положено. Я, например, замечаешь? Усы не брею! Чтоб вид иметь какой положено: старый ветеран, славные традиции рабочего класса. (Доверительно.) Я, брат, умный… Я несгораемый. Меня без танка взять невозможно.

Саша (вдруг весело). Так будет танк! Считай себя покойником, папаша.

Гиковатый. Ничего, ты говори, говори… Я сегодня добродушный. У меня сегодня внучечка родилась. Вот така махонька. Валентиной назвали. Как жинку мою, покойницу. (Уходит.)

Саша решительно идет к телефону.

Саша (в трубку). Девять-один. Здравпункт?.. Там у вас доктора Волчковой нет?.. Неважно… Нет, знать не надо. Спасибо… (Садится на стул, читает вслух плакат, висящий над телефоном.) «Королеву полей — на силос!»

В коридоре появляется Пашкин.

Пашкин. О, Саша! А я уже с именин иду.

Саша. С легким паром!

Пашкин (проходит, но потом вдруг возвращается). Я хочу тебе задать один вопрос. Только ты отвечай серьезно. Может, от этого вопроса жизнь человека зависит. Вот скажи: тебе сейчас хорошо? Вот при всем этом?

Саша. Нет, Шура, мне нехорошо.

Пашкин. Нет, я спрашиваю в смысле души. Вот ты сделал по совести и все такое… Ну, и хорошо тебе?.. Ты мне честно скажи, я для дела спрашиваю.

Саша (почти кричит). Ну, пожалуйста, я тебе дам слово. Честное пионерское под салютом всех вождей! Мне плохо! Вполне!

Пашкин. И что? Что ты будешь делать? Признаешь ошибки?

Саша отрицательно мотает головой, говорит медленно.

Саша. Нет, ошибки я не признаю…

Пашкин. М-гу… понятно… (После паузы.) Слушай, ты знаешь анекдот про смешанные чувства? (Саша пожимает плечами.) Смешанные чувства — это когда твоя теща в твоем «Москвиче» летит в пропасть!.. Ну ладно, будь! (Уходит.)

Саша решительно поднимается и снова берет телефонную трубку.

Саша. Девять-один… Здравпункт? Позовите доктора Волчкову. Откуда я знаю? Наверно, кто-то другой звонил… Только что ушла? (Кладет трубку и лишь потом говорит.) Спасибо…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Комната в квартире Малышевых, та же, в которой был званый ужин. На столе детский бильярд. Саша ходит вокруг с кием и сосредоточенно играет сам с собой. Раймонда стоит рядом в какой-то странной, торжественной позе.

Раймонда (вдруг удивительно торжественным голосом). Сашка, я тебя уважаю!

Саша. Спасибо!

Раймонда. Это ужасно, Саш, что в нашем поколении уже нет таких ребят, как ты или Костя… Таких, которые готовы… ради убеждений… Все какие-то школьнички, маленькие, одноклеточные…

Саша. Это вам кажется, Раймонда Алексеевна. Оглянитесь вокруг себя, как пишут в газетах.

Раймонда. Почему никто не разговаривает со мной серьезно?! Я же взрослая! Я же мыслю!

Саша. Этого еще успеешь похлебать. (Забивает шар в лузу.) Вот со мной все уже разговаривают серьезно — и это совсем не мед. (Забивает еще один шар.) Видишь, как точно получается. Когда сам с собой играешь…

Раймонда. Это ты из-за своей Иры прекрасной!.. Если хочешь знать, я ее презираю…

Саша. А ну! Иди готовь уроки!

Раймонда. Пожалуйста, я уйду. Счастливо оставаться. (Чуть не плача.) Ты уже всех своих друзей выгнал… Всех, всех… (Убегает.)

Саша. От двух бортов в лузу…

Катя (входит с тарелкой.) Поешь, дурачок…

Саша. Я еще не доиграл! Смотри: бац (бьет по шару) — тама…

Катя. Да, конечно, есть с чего переживать. Старался человек, чтоб лучше, и не для себя. Можно сказать, подставился под удар. И вот награда! Отплатили за все.

Саша (сердито). Что значит отплатили? Платной принципиальности не бывает, Катерина Ивановна… И не должно быть! (Забивает еще один шар и добавляет как бы про себя.) И бесплатной беспринципности тоже не бывает…

Катя (жалобно кричит мужу, видимо находящемуся в кухне). Леш, иди сюда… он спятил…

Алексей. Ну, так что такого страшного! Ну, набили тебе морду — сам нарывался. Пойдем с тобой сегодня еще повоюем. Может, еще раз набьют при всем собрании. Но такого уж чего-нибудь страшного ведь нету. Не посадили тебя в тюрьму, не объявили борьбу с гнилой малышевщиной! Ну, так будешь не бригадиром — просто монтажником. Домой будешь раньше приходить, башка трещать не будет, быстрее учебу кончишь — диплом. И ромбик вот сюда! (Показывает на свой инженерский значок.)

Саша (подымает кий, как некое копье.) Ромбик? Ромбик! У-гу… По-моему, многие товарищи должны скинуться по трешке. На памятник тому, который изобрел эти ромбики, эти прекрасные вузовские значки. С разными молниями, кирками и лирами. Это будет правильный памятник! Потому что без вот таких значков никто бы ни за что бы на свете не угадал, что вот они интеллигентные люди! Образованные! Овладевшие всей суммой знаний, как говорится.

Алексей (смеется). Это ты здорово!

Саша. Очень здорово. Без ромбиков на многих думали бы, что это просто обыкновенные дубы ходят, серые, у которых один товар разъединственный — исполнительность. Все время держит руки по швам — вот так, что уже работать нечем! Едят глазами начальство — вот так, что уже смотреть вокруг нечем! Очень нужна для этого образованность! Виктору нашему, например…

Алексей. Выговорился?

Саша. Выговорился. Давай лучше, Леша, сыграем пирамидку. Традиционная партия: брат против брата.

Алексей. Этой партии не будет. Давай ешь, и пошли.

Саша. Я не пойду!..

Алексей. Учти, на собрании за тебя будут многие!

Саша. Я уже выступал на одном! И многие были за меня… Но голосовали за Як Палча. Так чего ж я буду зря воздух трясти? Раз людям охота всю жизнь одной половинкой сидеть — пусть сидят. Хай сидят, как наша мама говорила! Мы вполне заслуживаем своего Сухорукова. И никого мне не убедить.

Алексей. Ну, скажем, меня убедил!

Саша. Спасибо. Это очень мило с вашей стороны.

Катя. Ну, будете вы обедать?

Саша. Ни обедать, ни каяться, ни бить лбом стенку, ни ходить на собрание — ничего этого я не буду!

Алексей. Ладно, так я буду…

Саша. Обедать или бить стенку?

Алексей. И то и другое. Вместо тебя…

Катя. Леш, ты серьезно?

Алексей (зло). Нет, я шучу!

Катя. Но тебе, наверно, неудобно, как брату.

Алексей. Ничего… Помнишь, Кать, были стишки, до войны: «Товарищ Ворошилов, я быстро подрасту и встану вместо брата с винтовкой на посту!»

Саша. Пожалуйста… А лично я уеду. Уволюсь по собственному желанию, предупредив, как положено, администрацию за неделю.

Катя. Ты серьезно?

Саша. Нет, я шучу!.. И поеду обратно в Якутию, в Мирный. Или, может, в Чурбай-Нуру. Туда, где романтика, и все такое, и руки примерзают к железу.

Алексей. А пока давай обедать.

Катя. Уберите вашу игрушку. Я сюда поставлю.

В коридоре звонок. Слышны голоса Раймонды и Суворова.

Суворов (входя). Здравствуйте и до свидания!.. Вдруг чего-то решил ехать. В девять двадцать пять проходит курьерский. Авось попаду? А?

Саша. С вашей красной книжечкой безусловно попадете. Депутатам вне очереди…

Суворов (насмешливо). Спасибо, а я не знал. Вот, оказывается, какая льгота…

Катя. Не обращайте на него внимания, он сегодня малохольный.

Суворов. Опять серьезно? Или уже мелочи?

Саша (небрежно). Мелочи… Роман «Тишина» не читал! (Уходит.)

Катя. Что-о?

Алексей. Ухайдакали парня. Черт те что, на ящиках, на разных коробках малюем бокал и пишем: «Осторожно! Не кантовать!», а друг друга вот именно кантуем…

Суворов. А что случилось?

Алексей. Да он полез тут против одной липы… То есть даже не одной, а вообще, в принципе… Ну и получил свое. А сейчас будет собрание… Заключительный аккорд.

Суворов. А конкретнее?

За стеной, видимо на кухне, адский грохот и звон, все кидаются к двери, оттуда появляется смущенный Саша.

Саша. Сервиз… Я нечаянно… Он плохо стоял…

Алексей. Давай! Чего уж там!..

Катя. Он все равно уже был неполный.

Алексей. Тогда тем более прекрасно! (Суворову.) Пусть вот он и расскажет вам конкретно…

Саша. Да нет, не стоит…

Суворов. А вдруг я смогу помочь? Депутаты же вне очереди…

Саша. Не стоит… Будет как в пьесе какой-нибудь: под занавес приехал из Москвы большой начальник и все решил. Отрицательного заведующего снимут, положительного зама выдвинут. Неужели ж вы не понимаете, что дело не в «сняли — выдвинули»? Тут дело в идеях, в том, как вообще жить, как вообще работать. В философии, я не знаю, в чем еще…

Суворов. Тогда, конечно… Где нам…

Саша. Не обижайтесь! Но, правда, это ни к чему.

Суворов. Ладно, не обижусь… Будь здоров! Счастливо, Катюша Ивановна. (Обнимает ее.) И ты. (Обнимает Алексея, уходит.)

Алексей. Ей-богу, мало я тебя, дурака, порол!

Саша. Ничего, теперь это возьмет в свои руки коллектив… Дружная рабочая семья. (Алексею.) Чего ты смотришь? Пошли! Пофилософствуем еще раз.

Алексей. Пофилософствуем! (Оба уходят.)

Катя. Уж лучше б он не ходил. Он там им наговорит!

Входит Раймонда с двумя обломками чашек.

Раймонда. Посуда бьется — это к счастью!

Катя. Насчет счастья — не замечала. А к расходам — это точно…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Рабочее собрание. Может быть, в той же клубной комнате, может быть, в зале, — во всяком случае, народу много, множество незнакомых лиц. Дело идет к концу. Среди сидящих — хотя и не вся аудитория видна зрителю — Фархутдинов, Сурен, Красюк, Пашкин, Сухоруков, Саша, Алексей, девушка-активистка, Чуканов, старый рабочий.

Фархутдинов. Товарищи! Повестка дня исчерпана. В прениях выступило одиннадцать товарищей. Есть предложение подвести черту.

Сурен (с места). Продолжать.

Красюк. Ну хватит… про канаву это! Выеденного яйца не стоит!

Голоса.

Пускай говорят…

Чего там…

Ладно…

Продолжать…

Пашкин. Дайте слово. Прошу слово!

Фархутдинов. Ну, пожалуйста, товарищи. Воля членов профсоюза — закон! Слово имеет товарищ Пашкин.

Пашкин. У меня не слово! У меня крик! Это ж убийство среди бела дня! Вот Малышеву спину перебили, Галанин сам в дерьмо окунулся. Из-за этой канавы. Значит, она стоит не выеденного яйца. Товарищи! Как раз я все знаю! Я же перед этим воскресником Як Палычу сказал: для чего копать? Экскаватором же можно? А он сказал: надо. А я сказал: раз обязательно надо, лучше уж что-нибудь другое, мусор убирать… А он сказал: ничего, и еще сказал: сойдет с горчинкой. Мусор — это, Пашкин, не так смотрится.

Чуканов. Ого!

Сухоруков. Черт знает что творится. Перевернул вдруг мои слова… Не знаю, с какой целью. Интересно бы узнать с какой? Может, ради дружбы!

Старый рабочий (Пашкину). Что ж ты раньше молчал?

Пашкин. Ну, не знаю… Как-то не мог против себя… Это ж мой такой хлеб — изображать что-нибудь такое, чего нету на самом деле. Вы же знаете…

Красюк. А может, ты и сейчас изображаешь… чего нету? (Кое-кто усмехается.)

Пашкин. Нет. Не изображаю. Честное слово… То есть вы можете мне не верить. Конечно. Потому что так оно вдруг осточертело…

Фархутдинов. Кто оно? Давай по существу.

Пашкин. Я по существу.

Голоса. Пусть говорит. Давай, Пашкин.

Пашкин. Ну, правда, что ж это одни будут люди и ходить вот так (поднимает голову). А я буду дерьмо, да? Я не буду дерьмо. Все.

Сухоруков. Из дерьма пулю не сделаешь.

Фархутдинов. Яков Павлович, тебе бы лучше ответить по существу.

Сухоруков. Что же отвечать? Он очередной раз лишь солжет — недорого возьмет, такое его занятие. Сам же сказал.

Саша. Я лгу, он лжет, вы — правду говорите!

Фархутдинов. Помолчи, Малышев. Тебе дадут слово.

Чуканов. А ну, дай я скажу. Он не говорит правду (жест в сторону Сухорукова). Я тоже считал: канава цэ такэ… Выеденного яйца не стоит. Пусти вытеребеньки. А Сухоруков этого Сашка зажал, и я почуял: щось тут е. Так вот, товарищи! Экскаватор був никому нэ потрибен…

Фархутдинов. Как никому?

Сухоруков. У нас — никому. Но мы ж не на острове живем. А шахтеры, Южантрацит? Они ж в аварийном положении были, под угрозой.

Чуканов. Не было там ниякой угрозы, ниякой аварии!

Сухоруков. Так прямо вам и доложат! Это закрытые сведения.

Чуканов. Може, и закрытые, а мени вот чогось вдруг открыли. Я объяснил для чего — и открыли. Лично управляющий, товарищ Кандыба… Так что брехня! Брехня и подлость.

Сурен. Ну, Яков Павлович! А трансформатор?! Там же в сто раз хуже липа.

Чуканов. А що там такэ?

Саша. Вот Галанин знал да забыл.

Чуканов. Ничого, разбэрэмось… Во всему разбэрэмось…

Гиковатый (тянет руку). Товарищ председатель!

Фархутдинов. Слово имеет товарищ Гиковатый.

Гиковатый. Не, у меня не слово… Мне уйти надо. У меня внучечка. Надо в консультацию везти.

Фархутдинов. Как, собрание, разрешим?

Голос. Хай себе идет!

Гиковатый уходит.

Фархутдинов. Ну так что? Может, Яков Павлович выскажется?

Сухоруков. Да нет, чего тут высказываться. Вы ж по этой чепухе прямо следствие провели.

Девушка-активистка. Шкодлив, как кошка, труслив, как заяц.

Сурен. Кто как кошка?

Девушка-активистка (не отвечая ему). Объявить выговор. Пусть не обманывает!

Старый рабочий. Нет, не выговор. Он нам в душу наплевал… Ахат Фархутдинович, есть такая статья в уставе… чтоб исключать из профсоюза?

Фархутдинов. В уставе? Есть. Да что вы?

Старый рабочий. Есть предложение — исключить.

Костя. Ура! Правильно. Исключить!

Саша. Да что вы! Зачем исключать? Ну как вы не понимаете? Это ж опять оргмера. А надо в принципе… Ведь все мы этим запачканы, хоть и не по своей воле, но…

Чуканов. Так оно и есть в принципе.

Сурен. Кончать липу! Чтоб брехать было опасно!

Старый рабочий. Голосуй, Фархутдинов.

Фархутдинов (убито). Кто за исключение товарища Сухорукова Якова Павловича из профсоюза?.. Единогласно. Нет, Малышев против. И Киселев… Я сам тоже против. Я считаю, достаточно строгого выговора. Кто за строгий выговор? Никто.

Сухоруков (в зал). Спасибо вам! За все! За все мои тридцать лет… По всем этим стройкам, по дырам, что я объектов понаставил, городов наворотил. Ба-аль-шое вам спасибо!

Фархутдинов (поспешно). Собрание объявляю закрытым!

Костя (Фархутдинову). Про трансформатор запишите. Ра-зо-браться!

Сухоруков (в голосе его уже металл). Начальникам участков, старшим прорабам и механикам идти ко мне. Кому нужны материалы по СМУ-9, пусть быстренько захватят. Через десять минут начну. Все! (Твердым шагом выходит.)

Сурен. Эту песню не задушишь, не убьешь!

Все расходятся, оживленно обсуждая происшедшее. Через какое-то время в зале остается один только Саша. Он бесцельно слоняется между стульями, думает. Появляется Суворов.

Суворов. Ну вот.

Саша. Вы? Не уехали?

Суворов (недобродушно). Нет, что ты, я уехал. Я уже в Москве. Видишь же, что я тут, что ты спрашиваешь?

Саша. Неужели не дали билет?

Суворов. Как тебе сказать… Давали, а я вдруг не взял…

Саша. Решили все же выступить под занавес? Объяснить присутствующим, где добро, а где зло.

Суворов. Да знаешь вот, решил. Проявил слабость… Но вообще-то зря понервничал. Вроде сами разобрались. Без приезжего начальства.

Саша. Да нет. Разве ж все разобрались? (Вздыхает.)

Суворов. Она?

Саша. И она… И может, еще миллион…

Суворов. Понятно. Хоть миллион, хоть сколько… А Якову сейчас все равно худо. Ох, худо. За все труды, за все заслуги — такое получить под занавес… Черт знает как это сложно — прожить правильную жизнь.

Саша. А как будет правильно?

Суворов. Я не знаю… Наверно, стараться, чтобы как можно больше людей о тебе заплакали, когда помрешь. Но Яков! Якова жалко. Ведь все наше, все, что в нас есть, — все от него… Да разве вы поймете…

Саша. Ну, я пойму. Ну мне тоже жалко. Но, Петр Петрович, как же быть? Как же иначе?

Суворов (грустно). В том-то и дело…

1965

Очерки

В ДВУХ КИЛОМЕТРАХ ОТ СЧАСТЬЯ

В Луганске на привокзальной площади в чахлом, вытоптанном торопливыми пассажирами скверике продают билеты до Счастья.

Вы протягиваете в окошко пятерку, и равнодушный кассир, отсыпав вам шесть гривенников сдачи, выбрасывает бумажный билетик, на котором ясно оттиснуто: «Луганск — Счастье».

Вы обещаете себе сохранить этот билет: все-таки не каждый может предъявить такой документ! Садитесь в автобус. Рядом с вами располагаются нарядные вертлявые девчата, солидные мужчины с газетами, величественные тетки, прижимающие к груди пакеты, свертки, узлы, из которых нет-нет да выглянут веселые цветы ситца, сверкнет новенькая кастрюля.

И покатит автобус по улицам, мимо многоэтажных домов и башенных кранов строящегося Луганска — областного центра, второго города в богатом городами Донбассе…

Но дорога к Счастью не без препятствий. Только проехали первые километры — стоп! Шлагбаум. Какие-то умники провели в самом центре города железнодорожную линию. И ваш автобус в компании с сотней других машин застрял у полосатой преграды, надолго застрял, минут на двадцать.

Но вот наконец шлагбаум поднялся, можно ехать. И завихляло шоссе по степи, пересеченной зеленым кордоном лесной полосы. Это государственная полоса Белгород — Донец. Местами она совсем молода: крошечные елочки ежатся у самой земли. Местами деревья уже подросли и держат оборону против степных ветров. Показались железные переплетения моста. Под ним довольно широкий, зеленый, злой Донец.

А потом как-то внезапно перед вами является село. Подъезжаешь поближе — нет, не село; пожалуй, большой поселок, даже городок. Едешь улицей, смотришь по сторонам: городок — как геологическая карта, дома — пласты. Вот отложения такого-то периода, вот такого-то.

На углу идиллическая шевченковская хаточка — беленькая, крытая пожухлым камышом, с крошечным оконцем, через которое и кошке не протиснуться. Рядом ДЩ — дома щитовые, щитовые домики — суровые первенцы всякой стройки. Длинные, приземистые, заставляющие усомниться в существовании на свете архитектуры.

Дальше двухэтажные и трехэтажные оштукатуренные дома — в общем-то уже вполне удобные и современные. Нет нужды описывать их: каждый побывавший в каком-нибудь молодом городе или рабочем поселке — будь то в Сибири, Литве или Подмосковье — видел эти дома с полукруглыми нишами, маленькими балконами и срезанными углами.

Еще дальше красавица школа, а за ней большое здание с колоннами. Оно не нуждается в вывеске. Взглянешь на традиционные колонны — и все ясно: Дворец культуры. Потом снова жилые дома, уже сплошь двух- и трехэтажные. В таких домах должно быть приятно и весело жить. Их прелесть особенно ощущается в таком месте, как это, только недавно отвоеванном у степи.

Это место и есть Счастье — городок строителей и энергетиков, хозяев Луганской ГРЭС, дымящей своими трубами в двух километрах отсюда. Трубы громадные, каждая вышиной в полтораста метров. Одни из них курятся, над другими воздух прозрачен. Она еще не достроена, и из нее торчат усы арматуры, кажущиеся снизу совсем тоненькими.

Сияет на солнце высокими, в шесть этажей, окнами здание электростанции. Словно железнодорожный мост повис над холмом угля колоссальный козловой кран.

От городка к ГРЭС тянется бесконечный людской поток. Автобус сбавляет скорость, поминутно гудит сердито. А люди в спецовках все шагают, то отставая от машины, то обгоняя ее.

Во многих книгах, старых и новых, я встречал описание смены, идущей по зову гудка. Много раз сам шел в толпе, спешившей к заводской проходной. И все-таки хочется смотреть и смотреть в лица людей, шагающих навстречу рабочему дню. Среди этих лиц — веселых или сосредоточенных, свежих или усталых, — ни одного равнодушного. Как им живется, как им работается в двух километрах от Счастья, этим разным людям?

Впереди ГРЭС. Все четче ее очертания, все ярче краски.

Красивая стройка! Здания служб красные, главный корпус и трубы серые, баки конденсата, обшитые листовым алюминием, ослепительны, как новенькие самовары, ажурные конструкции крана черны. Просто кадр из «производственного» фильма, который в кино показался бы даже чересчур нарядным.

Вот и сосед по автобусу — человек с толстым портфелем на коленях — залюбовался:

— Это же надо какую махину поставили!

Остальные пассажиры — все знакомые между собой, все земляки — с удовольствием слушали гостя, видно уже бывавшего когда-то в этих местах.

— Невозможно себе представить!

Судя по всему облику, по выцветшему на солнце плащу, по новому, но уже потертому в путешествиях портфелю, это человек бывалый. Полно, неужто он в четвертом десятилетии нашей индустриализации еще может вот так искренне воскликнуть: «Невозможно!»?

Может, может. Перед самым отъездом в Счастье, когда я еще решал, направляться мне туда или на какую-нибудь другую стройку, мне показали в тресте фотографии соседней ГРЭС — Старобешевской. И я, совсем как тот в автобусе, кричал: «Невозможно себе представить!»

Мне вспомнилось это самое Старобешево, где я несколько лет назад гостил у славной Паши Ангелиной. Большое нелепое село без единого деревца, с крепкими домами, выглядывавшими из-за каменных оград. Самым крупным предприятием там была мастерская МТС…

И вот на фотографиях — огромный корпус электростанции, высокая труба, башенные краны, площадка большой стройки. Неужели все это там, за селом на берегу реки-ручейка Кальмиус?

А все-таки здорово, что мы не отучаемся удивляться, сколько бы дивного ни повидали, странствуя по стране или оставаясь на месте — в своем городе или деревне.

Уж, кажется, чего больше: сделали сами планету и зашвырнули дальше Луны, — а все-таки едешь где-нибудь за Рязанью, видишь на месте знакомых тебе огородов растянувшиеся на километры заводские корпуса и удивляешься тем удивлением, с каким деды смотрели на чугунку или на мигающий экран синематографа.

Вот и здесь восхищается человек: было захолустное село с камышовыми крышами, а сейчас вон какое Счастье.

Мне рассказали историю названия поселка. Даже не одну, а три (все, разумеется, разные). По одной версии — Екатерина, проезжая в Таврию, даровала молодому дворянчику эту местность. И он якобы воскликнул: «О счастье!» По другой — какой-то улан выиграл в карты кусок земли над Донцом и тоже объявил это счастьем. По третьей еще что-то в том же роде. Да, раньше громкое имя казалось насмешкой судьбы над убогим сельцом.

Сегодня же не случайно ищешь нечто символическое в названии поселка, выросшего по соседству с новой ГРЭС. Здесь, над Донцом, один из решающих участков битвы за будущее. В том самом смысле, который вложил Ленин в знаменитые слова: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны».

Счастье — звездочка на всесоюзной карте электрификации. А это карта с далеких ленинских лет близка каждому из нас, как карта решающих боев, на которой линия фронта воспринимается как линия судьбы.

Мы часто вспоминаем крылатые слова Маяковского: «…размаха шаги саженьи». Часто говорим о небывалых темпах нашего роста. Но вот, столкнувшись с двумя точными цифрами, изумляемся и перечитываем: неужели действительно такая разница?!

Луганская электростанция — тепловая. Именно таким принадлежит сегодня первенство. В последние годы мы отдавали предпочтение огромным ГЭС (Волжская, Иркутская, Камская). Отныне на первый план выходят тепловые электростанции. Для того чтобы построить их, нет нужды сооружать гигантские плотины, затоплять леса и поля, города и деревни, строить шлюзы. Это дело более дешевое, а значит, и более выгодное на сегодняшнем этапе соревнования с капиталистическим миром.

Сократив строительство гидроэлектростанций и получив ту же мощность с электростанций тепловых, страна не только сэкономит деньги, но и выиграет время.

Еще до опубликования контрольных цифр нового плана, еще до введения в обиход самого слова «семилетка» страна уже знала, каким будет главное направление в ее энергостроительстве. Стало быть, тепловые электростанции, особенно те, которые работают на газе и жидком топливе, займут главенствующее место в балансе энергетической семилетки.

Энергостроителю дано завидное ощущение причастности ко всему сущему в стране. Никто, пожалуй, кроме пахаря и шахтера, не может с таким правом сказать, что работает на весь народ. Если уголь — хлеб промышленности, то электроэнергия — ее кровь. И, по верному слову одного из многих счастьинских собеседников, «человек, зажигающий свет, никому не чужой».

Как же они работают сегодня, эти родные всем люди, энергостроители? О чем они думают, над чем бьются, как мечтают? В том самом Старобешеве, где тоже строится сейчас электростанция, Паша Ангелина сказала мне когда-то: «Чтобы узнать вкус ключевой воды, не нужно выпить всю криницу, достаточно одного глотка». Вот и сейчас мне показалось, что встречи на одном участке энергостроительного фронта, в новорожденном городке Счастье, помогают постичь то главное, чем живут все его бойцы…

1958

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ И ОБЫКНОВЕННЫЕ СООБРАЖЕНИЯ САШИ СИНЕВА

Знакомство. Ну, пожалуйста, можем поговорить. Только мне не понравилось, как вы с Петром Петровичем говорили. Чересчур гордо. Может, вы не понимаете, кто такой Ивашечкин?

Сколько в Советском Союзе писателей? Тысячи четыре? А таких турбинистов, как Ивашечкин, в Советском Союзе, может, тридцать, может, тридцать пять. И каждый у нас знает, кто такой Ивашечкин, спросите на Змиевской ГРЭС, или на Кемеровской, да на любой… А вас, например, я не читал.

Чтоб вам было ясно. Ивашечкин понимает турбину, он все видит и чувствует каждую сотку. Он мог бы быть каким угодно, и его бы все равно считали богом. А он еще какой человек! Вы его жену, Шуру, не знаете? Да она немножко заикается.

Я вам, как писателю, расскажу… Сначала они встречались просто так. Говорят, Петра Петровича сильно любили женщины, и он ни одну не пропускал. Его спрашивали: «Что ж ты не женишься?», а он говорил: «Зачем мне хомут?» Вот у них с Шурой на Зуевке тоже что-то было. Потом прошло.

И вдруг случилась беда: она упала. И с небольшой высоты, кажется с пятой отметки. Но плохо упала. Какое-то получилось сотрясение, и она перестала говорить, боялись, что она даже помешалась. Лежит и молчит. А он тогда уже был на другой ГРЭС, на Мироновке.

Услышал, взял отпуск на один день. И ему не посмели отказать, хотя это было перед самым пуском. Приезжает, а она в больнице. Говорят: «Выписать можно, но кто ж ее заберет, она детдомовская». И он перевез ее к себе и нанял одну старушку, чтобы ухаживала.

Турбинисту очень трудно отлучаться со стройки. Бригадиру просто невозможно. Но Петр Петрович прямо сказал: «Мне надо». Он возил ее в Харьков, и в Ленинград, и в Москву. Сначала профсоюз дал денег, потом еще из фонда директора. Все они проездили — и безрезультатно. Потом оказалось, есть в Москве один профессор. Только к нему большая очередь. А если он возьмется лечить, то после операции ему надо дать пятьсот рублей в конверте. Я не понимаю, как это может быть, чтоб здоровье человека зависело от денег!

Ну, Петр Петрович все продал, что имел (а имел он только кое-что из одежды: человек же легкий, и все в разъездах, и погулять любил). Но бригада собрала еще по пятьдесят рублей с человека. Старыми деньгами.

Профессор был сволочь, но дело знал. И Шура в конце концов заговорила. Потом почти совсем отошла. Только заикается немного, и на стройке ей работать нельзя.

Но такая у них любовь с Петром Петровичем! Я такой любви не видел и в книжках не читал. Она на него смотрит. И он на нее смотрит… У нас с Тамарой никогда так не было.

Что говорил учитель. Мой учитель Иван Иваныч Загоруйко говорил: «Наша работа не терпит горячих, не терпит холодных, не терпит средних». Правда, здорово?

Свое имя. Вот скажите, прав я или нет? К нам в бригаду пришел один парень. Абдумомунов Абдукадыр. Он киргиз, но женился на здешней девочке, на Нине Кирпонос. И вот ребята стали его звать Ваней.

Я говорю: «Неправильно, у человека есть свое имя». «Да, — говорят, — трудное, язык сломаешь». А вы ничего, потренируйтесь дома. А то получается, вроде ему к нам подлаживаться надо. Вроде мы уважения ему не хотим оказать.

О столовой. Вы заметили, у нас на атомной в столовой один общий зал. И в поселковой тоже. По-моему, это хорошо. А то на других стройках, где я был, есть еще такие особые зальчики для начальства. Там и скатерти вместо клеенки, и официантка, и разные блюда, которых в меню нет. А у нас: вот ты ешь борщ, и вот ест борщ главный инженер. Так правильнее.

Субординация. Я еще хотел об этом. У меня тетка работает в Академии наук, по жилищно-бытовому обслуживанию. Я был в Москве, как-то зашел к ней на работу. А она разные бумажки регистрирует, напоминания насчет квартплаты. Смотрю, в одних бумажках обращение «глубокоуважаемый», в других «многоуважаемый». «Почему?» — спрашиваю. «У нас в отделе, говорит, так полагается: академикам пишем „глубокоуважаемый“, а разным профессорам и там доцентам — просто „уважаемый“. Такая у них такса.

„А вдруг, — спрашиваю, — какой-нибудь член-корреспондент умнее какого-нибудь академика?“

Необходимое условие. На Старобешевской ГРЭС был у нас Митя Богданов. Тоже такелажник, как я. Но не такой, повыше классом. Там что-то случилось на мостовом кране, и груз, вместо того чтобы вираться, стал майнаться. И с пятидесятиметровой высоты кэ-э-к пошел вниз. Представляете?

А груз был пароперегреватель. Здоровенный, на сорок тонн! Ну, сейчас грохнет! Мы брызнули в сторону, чтоб не зашибло.

А Митя кинулся наверх. Это был совершенно пустой номер: он никак не мог успеть. Это было даже идиотство: пятьдесят метров высоты! Но он как-то взлетел на кран, добежал до каретки и застопорил. Остановил!

Если бы вы понимали в нашем деле, вы бы не поверили!

Я потом несколько раз пробовал. Ночью. Прошу ребят засечь время и кидаюсь наверх. Но у меня втрое медленнее выходило. А Митя мне сказал:

— Ты не огорчайся. Ты же просто так лез, а у меня груз падал. Если бы у тебя груз падал, и ты бы успел!

Пропуск. Шура Ивашечкина очень дома тоскует. Сами понимаете: жил человек на всю катушку — и вот такое дело. Она, правда, в библиотеке помогает, как общественница. Но это не то. И она мне говорит: „Саша, ты член постройкома, выхлопочи мне пропуск на атомную. Я буду ходить. Часа на два в день мне, наверно, можно“. Я пошел к заместителю по кадрам. Все рассказал.

— Что вы, — говорит, — товарищ Синев! Как же мы можем выдать пропуск на такое строительство постороннему человеку?

— Да она не посторонняя. Она, знаете, какая была сварщица! У нее орден Ленина.

— Честь ей за это и хвала, — говорит. — Будьте здоровы, товарищ Синев. У меня к вам все…

Необходим конкурс. Я бы в отделе кадров по конкурсу выбирал. Как профессоров в институт или певцов в Большой театр. Знаете, в газетах объявления бывают: „Объявляется конкурс“. Вот так. Тут даже важнее, чтоб был талант.

Профессор в крайнем случае спутает закон Ньютона с биномом Ньютона. Певец даст петуха. А тут можно дуба с человеком спутать, дуба назначить, а человека прогнать. А то сидит кадровик за железной дверью. На лице у него государственная тайна. И решает, брать или не брать людей на должности, ни в одной из которых он ни уха, ни рыла не смыслит!.. Я об этом на собрании речь сказал. У нас тут одного прекрасного инженера, Михал Львовича, в должности не утвердили.

Петушиный гвардеец. Тут сначала придется говорить автору.

Мы с Сашей зашли в воскресенье на базарчик. Это был такой „хитрый базарчик“: три рундука, пятнадцать теток, молоко, яйца, лук, куры.

Знакомая нам толстуха инженерша покупала у необъятной украинки петуха. Петух был гвардеец. Белоснежный великан. Он горделиво задирал голову и с вызовом смотрел на инженершу. Толстухи торговались.

— Пять, — говорила одна.

— Три пятьдесят, или я ухожу.

— Я смеюсь с вас: за такого красавчика три пятьдесят!

Красота победила. Инженерша сдалась, выложила пятерку и небрежно сунула петуха в хозяйственную сумку.

Петух ужаснулся. Украинка застонала:

— Та хиба ж так можно? — И вдруг прозрела: — Та вы ж его не на племя! Вы его сварить хочете!

И, одним прыжком настигнув покупательницу, вырвала петуха.

Петух произнес подстрекательскую речь. Украинка швырнула в сумку пятерку:

— Это ж надо ж! Такого красавчика!

— Спекулянтка! — сказала инженерша. — Психическая спекулянтка!

Вечером мы с Сашей ехали автобусом в областной город. На соседней лавке дремала та украинка. В плетеной кошелке сидел ее петушиный гвардеец и презрительно поглядывал на нас. Хотя у него не было никаких оснований думать о человечестве худо.

— Это правильная женщина, — с большим чувством сказал Саша. — Вы, наверно, даже не понимаете, какая это правильная женщина.

Ригеля. Вот, например, ригеля. Они несут громадную нагрузку. А нам их дали не той марки. Вместо марки „300“ дали марку „150“. У нас проверили электрозвуком и забраковали семь штук. Я человек не кровожадный, но за такое…

Сама виновата. Теперь она ходит и плачет. Жалко, конечно. Но он ее правильно бросил. Она хотела, чтоб он не жил как все. Чтоб он в 17.30 вешал ей на грудь табельный номер и в 8 утра снимал и шел на работу. Чтоб ни товарищей, ничего. Чтоб счастье для индивидуального пользования, как сортир в отдельной квартире.

Политическое хулиганство. Мне раз поручили вести протокол собрания. Ну, я и вел.

Вышел инструктор обкома, такой Волосевич. Он говорит: „В обстановке небывалого трудового подъема коллектив нашей стройки встречает знаменательную дату — День строителя. Задача дня: работать лучше и лучше, неуклонно повышать темпы“. Ну и так все время.

Я записал в протоколе: „Инструктор обкома тов. Волосевич в своей длинной речи не сказал ничего дельного“. Потом наш секретарь парткома прочитал и страшно на меня окрысился.

— Это, — кричит, — политическое хулиганство!

Я тоже разозлился и говорю:

— Ладно, тогда, пожалуйста, расскажите мне вы, что дельного сказал Волосевич. Вспомните хоть что-нибудь!

А тот кричит:

— Мальчишка! Еще тебя, видно, не били!

А зачем меня бить? Можете вы объяснить, зачем?

Дюссельдорфская мука. Я еще пацаном узнал, что такое разочарование. В сорок четвертом году, в Дюссельдорфе. Меня туда из Франции, из Лон-де Сонье, перевели. С доходягами.

Там шталаг был, а мы жили на выселках, возле речного порта. Нас гоняли на разгрузку. Ну, меня гоняли просто так, мне еще тринадцати не было.

Мы сильно там голодали. Я, правда, меньше других, потому что мне немножко соседи подливали. Жалели, что мальчик.

И вот я нашел в заборе лаз. Прямо в халле (это склады такие портовые). Только я пролезть мог. Ну и стал каждый вечер лазить. Принесу в рубашке немного зерна или сушеной рыбы. А Иван Степанович делит. Он меня Помгол называл. Оказывается, в самом деле было когда-то такое учреждение. Помогало голодающим.

Так вот, перед Седьмым ноября Иван Степанович говорит: „Слушай, Помгол, тебе задание. Постарайся сегодня притащить что-нибудь такое, чтоб устроить пир. Пусть чувствуют!“

У нас же разные цивильгефанген были — и голландцы, и поляки, и норвежцы. Русских только нас двое. Значит, пусть чувствуют, что за день Седьмое ноября!

Только стемнело — бомбежка. Но это еще лучше, то есть мне спокойнее. Я забрался в халле — вижу: новые мешки. Такие длинные, с мукой. Я потянул один — тяжелый, черт, страшно.

Но все-таки набрался нахальства и тяну. Гром гремит, зенитки хлопают, в порту что-то горит, а я тащу мешок. Дотащил до лаза, а тут где-то близко очередь стеганула. Я испугался. Потом все-таки встал.

А мешок не лезет в этот лаз. Я его толкаю, а он не лезет. И слезы у меня текут, и соплюшки у меня текут, и утереть нечем, руки заняты. Но пропихнул-таки. И все сошло благополучно.

А мука оказалась костяная. Ее нельзя есть…

О романтике. Мне он не нравится, этот Николаев. Он все время говорит: „Мы — романтики!“

Балованный. Я бы не мог работать там, где каждый день одно и то же. Я в этом смысле балованный. На шахте был, там подвижное рабочее место, все время все меняется: кровля, почва, пласт. А тут вообще не бывает двух одинаковых задачек. Каждый же элемент, каждую трубу приходится поднимать по-своему: и профиль разный, и вес, и габарит. Просто не бывает такого рабочего дня, про который можно было бы сказать: вот сегодня я ничего не думал, просто работал — и все.

Только так, по-моему, и должно быть! Вообще!

Справка. Как попал в концлагерь? Случайно. Они облаву на партизан устраивали, а я шел к бабушке в Сокаль. Показалось им подозрительным, что мальчик по-городскому одет. И забрали.

Никаких героических фактов. Меня в пятьдесят втором году собирались за границу послать, на строительство. Но не утвердили: был на оккупированной территории, был за границей.

Выкройки. Тамаре одна соседка дала выкройки на сарафан, — сказал Саша. — Знаете, такие штуки фигурные, вырезаются из бумаги, чтоб по ним шить. А эти из газеты вырезаны. Я случайно глянул: „2 сентября 1928 года“. Я все прочитал. И это почему-то сильно волнует. Очень сильно!

На другой день Саша принес мне порыжевшие выкройки с искромсанными заметками, с набатными „шапками“, концы которых были отрезаны полукругом.

И правда, тут была какая-то магия. Как будто живой кусок нашей собственной жизни, хотя мы еще и не жили тогда. Что-то в нас помнило эти годы.

Мы читали заголовки: „…коммунистов в счет 1000!“, „Келлог дирижирует оркестром империалистов…“, „В бой, кимовские батальоны!..“, „…ряды Осоавиахима…“, „…по зову ЦК ВКП(б) комсомол начал поход…“.

— Это как сейчас, — сказал Саша. — Названия, правда, другие.

„…Сборщики утильсырья приняты частниками и даже госучреждениями помимо биржи труда. Безработные, обивающие ежедневно пороги биржи труда, остались ни при чем. Мосутиль не может справиться с частником-монополистом, который платит боль…“

— Этого нет, — сказал Саша.

Фотография двухэтажного барака. „Одно из достижений. Показательный дом-общежитие“.

— Ничего себе! — сказал Саша.

„…Чиновники из подотдела Охмлада свято блюдут свои инструкции. Что такое для них ребенок по сравнению с инструкцией!“

— Это бывает, — сказал Саша.

„…После трехдневного разбирательства губсуд под председательством тов. Бредникова лишил свободы спекулянта Авсеенко на 8 лет“.

— И это еще есть, — сказал Саша.

„Мы не пощадим сил, чтобы сделать подарок рабочим и крестьянам и досрочно пустить в ход госмельницу-гигант…“

— Это есть, — сказал Саша. — Только гиганты другие.

Пережитки. Прямо не знаю, что вырастет из моей Таньки! И откуда она набралась этого кулацкого духа? Представляете, пришла вчера к нам Галина Ивановна. Говорит: „Здравствуй, Танечка“. А та молчит и отворачивается. „Конфетку хочешь?“ И Танька вдруг бежит к ней и улыбается: „Здрасьте, здрасьте, тетечка Галечка!“ Я прямо похолодел.

Я Тамаре потом сказал: „Если так пойдет дальше, то мы черт знает кого вырастим!“ Потом я Таньке говорю: „Как же ты так могла, дочка! Значит, тебя за конфетку купить можно?“ Но я, наверно, плохо говорил, не убедил ее. Она немного послушала, потом сказала: „Папа, давай поиграем в крестики-нолики“.

Прямо не знаю, что делать! И, главное, Тамара тоже не умеет с ней.

Смерть другого Саши. У нас под Новый год человека убили. Его тоже звали Сашей.

Они в школе рабочей молодежи встречали Новый год. Ну, и часа в два выбежали в снежки поиграть. А тут проходил один пьяный. Стал приставать к девочкам. Саша заступился, а тот его ножом. Насмерть.

Я смерть видал много раз. Особенно в лагере. Но тут не на войне, не от врага… То есть конечно, от врага!

Сами понимаете, что с нами делалось. Со всем поселком. Такой был хороший парень Саша!

Весь наш гнев свалился на трубачей, на трубопроводчиков, у которых этот убийца работал. Мы их перестали считать за людей. Хотя они страшно переживали и говорили: „Разве ж мы могли знать?“ А мы считали: могли знать. Если бы у нас такой попался, мы бы разобрались, мы бы из него заранее душу вынули.

Я считаю: в таком случае все отвечают.

Но Саши не вернешь. В мехцехе сварили ему железный памятник с железной звездой. Гроб положили в железный ящик. И погрузили в вагон. Мне еще с тремя ребятами вышло сопровождать его на родину. (Он был со станции Б., по нашей же дороге.)

Мне дали четыреста рублей новыми деньгами — ребята собрали для матери. А техснаб Саев обещал всю ночь сидеть у телефона и толкать наш вагон, чтоб быстрее прицепили, чтоб нигде не задерживали.

Я тоже ночь не спал. Сидел и думал. Придумывал жизнь для того Саши. Как бы она пошла дальше. Интересную ему придумал жизнь.

Прибыль и убыток. Я больше всего брехню ненавижу.

В пятьдесят шестом я работал в Сибири, на Полысаевской шахте. Приехал к нам вербовщик, такой кругленький, симпатичный, и говорит: „Ребята, нужны проходчики в Среднюю Азию, в Кызыл-Батур“. Напел всякое: там, говорит, виноград и урюк, идешь по поселку — яблоки на дороге валяются, пыль там на вес золота (а на Полысаевской пыльно было). Ну, соблазнились.

Привезли нас: голая степь, пекло, пять бараков стоят и один сортир. Вместо шахты — кол. Значит, все с нуля начинать. Я вообще урюком не очень интересовался. Но тут такой подлый обман. Все мы сильно разозлились.

Приехал управляющий трестом. Маленький, черный, в чем душа. Ну, думаем, сейчас толкнет речугу: „Только презренные шкурники не любят трудностей“.

А он все выслушал и вдруг сказал:

— Вы правильно шумите. Брехни в нашей жизни больше быть не должно. Раз такое дело и вас обманули, кто хочет уезжать, может уехать. Я совершу должностное преступление и дам денег на дорогу. Но, — говорит, — я вас очень прошу не уезжать и строить с нами в голой пустыне новый Кызыл-Батур.

— Ловко он подпускает! — говорит мне мой товарищ Миша.

И меня прямо ударила мысль, что это у него просто ораторский прием и никаких денег он, конечно, не даст. И я выступил вперед и сказал: „Я желаю уехать“. А четверо еще раньше меня сказали: „Уедем“.

Управляющий подал руки всем оставшимся: „Большое спасибо!“ А нам кивнул: „Пойдемте в контору“. Пришли, и, действительно, он пишет финансисту бумажку и приказывает: „Выдайте им прямо сразу по 150 рублей, пусть едут!“

Значит, он говорил то, что думал! Брехни в нашей жизни больше быть не должно! И я не взял денег и остался. А те четверо, правда, уехали.

Фамилия этого управляющего Асратян, Левон Мушегович.

Правда, он выдал незаконно 600 рублей. Старыми деньгами. Но я считаю, что государство не в убытке. Оно в прибыли. Так как подтвердилась справедливость.

Редакторы. Моя теща по профессии учительница. Она гостила у нас летом. И вот однажды Танька с девочками играла в молчанку. Ну, знаете, сами, наверно, играли: „Кошка сдохла, хвост облез — кто промолвит, тот и съест“.

Теща возмущается: „Фи, Танечка, не смей так играть! Это грубо“. Но играть же надо. И Танька придумала замену: „На дороге вырос цветочек, — кто промолвит хоть слово, тот его не сорвет“. Потом подумала-подумала и сказала: „Нет, так красиво, но проти-и-ивно“.

Неприятности. У такелажников случилась какая-то неприятность. Саша не захотел объяснить какая. Я так и не узнал. Весь вечер Саша сидел со мной на лавочке грустный и молчал. Потом спел:

Мы живем, как поем,

А поем неважно…

Высота. Я привык. Но все равно: высота! Однажды я чуть не сорвался. И опять пришлось привыкать. Идешь по связям (это такие перекладины между фермами: ширина — 50 миллиметров, длина — метров 12). Идешь, вдруг глянешь вниз, и все в тебе затоскует, завоет, и уже невозможно двинуться ни туда, ни сюда. А потом, конечно, опять бегаешь.

Но чем высота хороша — это тем, что никто тебе там ничего не подскажет, все решай сам и сразу, в какую-нибудь секунду.

Плакат. На плакате мощный колхозник вздымает к солнцу большой сноп пшеницы.

Смелей! Усилий не жалей!

Расти богатырей полей!

И подпись знаменитого поэта.

— Да-а, — сказал Саша. — Убедительно.

Ранним утром. Часов в семь утра я шел с телефонной станции и встретил Сашу. Он нес в руках кролика. Пушистое тельце трепетало, носик недовольно фукал, рубиновый глаз горел неприятным светом.

— Вот несу кроля, — сказал Саша.

Тут такое дело. Один такелажник сбил мотоциклом девочку. У нее перелом ноги. И Сашина соседка, Анна Степановна, велела ему отнести девочке кроля: пусть поиграет.

— Вообще-то я свинья, — сказал Саша. — Она мне несколько раз говорила: отнеси да отнеси, была бы здорова, сама бы отнесла. А я все кантовался. Теперь вот надо успеть до работы.

Теория относительности. Жизнь у него тяжелая. Он делает все, что мы делаем, и получает, как мы. Но мы ж все это с удовольствием, нам же нравится. А ему нет. Он все делает „через не хочу“. А если без удовольствия, то действительно жизнь тут очень тяжелая.

Правильно. Мы с Сашей были в клубе на концерте самодеятельности. Все шло чудно. Хор пел „Марш целинников“. Дирижер отчаянно размахивал руками, словно начинающий пловец. Танцевали девушки, жонглер ронял тарелки.

Затем было художественное чтение. Вышел разбитной парень и, с трудом сдерживая смех, прочитал басню собственного сочинения. Смысл ее сводился к тому, что монтажник Еж, вместо того чтобы выполнять правила безопасности, забрался на мостовой кран и стал целовать крановщицу Белку. Почему именно Еж и Белка, никто не понял, но зал смеялся, поскольку такой случай действительно был.

А кончилось все так:

Моралью басню я кончаю

И всем строителям желаю,

Чтоб средь цехов и гаражей

Поменьше бы таких Ежей.

И Саша, такой строгий к поэзии, смеялся и хлопал со всеми.

Выступает наш практикант Хан Сок Юн.

Вышел долговязый кореец с лицом воина. Анна Михайловна из техархива села за рояль.

Он запел корейскую песню. И гортанные ее звуки были похожи на крик гордых морских птиц. Наверно, это была песня о войне.

Ему долго хлопали и кричали: „Хан!“, Хан!», «Еще!»

Лицо корейца стало вдруг мягким и печальным. Он что-то сказал Анне Михайловне и протянул листок с нотами. Но та обиделась и ответила громким шепотом: «Что вы, я и так помню». И взяла аккорд.

Кореец пел «Сомнение» Глинки. Он пел по-русски, но мы не сразу это поняли. Мы вглядывались в его лицо. Он пел о ревности, о боли, о страхе перед разлукой, которая погубит любовь.

Все было в нем открыто этому залу. Этим трем сотням парней и девушек, которых он почти не знал. Он пел и плакал.

Всех, кто выступал потом, принимали как-то рассеянно: не могли уже настроиться.

Когда расходились из клуба, здоровенный парень из отделочного похлопал корейца по плечу и сочувственно сказал:

— Ну что ты, Хан, расклеился! Думаешь, жинка дома номера откалывает? Так это такая ихняя порода — и в Москве, и в Корее, где хочешь. Ты лучше сам не теряйся — и все.

И тут к нему подлетел мальчик Валя Морозов, сварной. Тонким голосом выкрикнул: «Подлец!» И слабо ударил его в подбородок.

Здоровенный, кажется, ничего не почувствовал, только удивился. А Валю подхватили дружинники. Саша побежал за ними:

— Отпустите его. Он правильно ударил.

— Хорошенькое дело. При иностранце!

— Я готов нести всю ответственность, — гордо сказал Валя Морозов. — Он подлец!

И они удалились в сторону бани, где помещался штаб народной дружины.

Нормальное положение. Мы с Сашей шли через переезд. Поперек — полосатый шлагбаум. Над ним надпись: «Нормальное положение — закрытое».

— Вот, — сказал Саша и постучал пальцем по черной табличке. — Некоторые вообще так считают. Для шлагбаумов — ладно… Но вообще я считаю: нормальное положение — открытое.

Надо иметь плохой характер. Меня вдруг выбрали в постройком. Было занудное собрание. Председатель прямо умолял: «Товарищи, будьте поактивнее!» Я уже подумывал, чтоб тихонько смотаться. Я тогда очередной раз учился в техникуме и у меня было туго со временем (почему «очередной раз», после объясню).

И тут встает Федя Садовников из турбинного и говорит: «Надо выбрать Синева. У него характер плохой, а то вы все чересчур добродушные». Я говорю: «Учусь я, Федя, мне некогда, а у твоего Исака еще хуже характер». Но меня все-таки выбрали. Теперь заседаю.

А вообще я тоже считаю, что надо иметь плохой характер. Пока еще нельзя быть добродушным. Много еще всякого…

Унижение. У нас в дирекции физики работают. Молодые ребята. Мы вместе купаться ездили на озеро. Теплое. И вот они там заспорили про свое: «мезоны», «мезоны»… Я спрашиваю: что такое мезоны? Они говорят: «Ты не поймешь!»

И это меня прямо полоснуло! Нет, я к ребятам ничего не имею, действительно, наверно, я бы не понял. Но меня злоба взяла на себя. Вот мне уже сколько лет, я строю атомную! Строю, а сути не понимаю. Это же унижение!

Я четыре раза поступал в техникум: один раз в горный и три раза в энергетический. И потом бросал. Работа такая монтажная, все время на колесах. То Луганск, то Воронеж, то Днепропетровск, то черт те что… Ну, и, конечно, проявил слабость. Потому что у меня есть товарищ, Костя, — он вот не бросил!

Наши ребята. Я вот читаю про бригады коммунистического труда. И удивляюсь: чего там только нет! Они все поголовно в институтах учатся, и раз в неделю симфонические концерты посещают, и состоят в народных дружинах, и еще пишут какую-то «Летопись трудовой славы». Если по радио концерт по заявкам коммунистических бригад, то редко бывает, чтобы заказали что-нибудь обыкновенное, какую-нибудь песню «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую» или там «Костры горят». Нет, почему-то заказывают «Фугу» Баха или еще что-нибудь такое. Культурность показывают.

А у нас из всей бригады в институте учится только Воронок, и мы все боимся, что он вдруг бросит. Концерты у нас бывают редко, и то больше «Лирические песни и оригинальный жанр». Летописей мы тоже не пишем. Но у нас отличная бригада. Потому что наши ребята живут откровенно, и думают по-человечески, и болеют не за свою выгоду.

Отношение к Гагарину. Наши высотники к Гагарину плохо относятся. То есть, конечно, хорошо относятся, но завидуют.

1962

ЧТО ЗНАЧИТ «СЛУЖАЩИЙ»?

Я сейчас вспомнил, как на ночной Нарвской улице кричал Володя.

— Чиновники! — кричал он. — Сволочи! Восемь резолюций на одной бумажке, и никакого шевеления.

Володе лет двадцать пять. Он инженер, начальник комсомольского штаба Прибалтийской ГРЭС. Представьте себе, взяли человека из нормальных производственных условий и посадили на работу почти контролерскую, почти снабженческую. И что же он видит? То одна, то другая деловая бумага — сверхважная, сверхспешная, просто обжигающая Володины руки, вдруг уходит в какое-то болото, засасывается.

— Как вы думаете, почему они это делают: поручают друг другу, перепоручают, согласовывают, увязывают?

Мы шли с какого-то совещания, и Володя еще чувствовал себя на трибуне.

— Все потому, что они не хотят отвечать. И они ни за что не отвечают. Они притворяются ответственными. Симулируют…

Володя ругал их чиновниками. И в его устах оно было удивительно точным, это слово, про которое, повторяю, в «Толковом словаре» еще двадцать четыре года назад было сказано: «дореволюц., загр.».

Ох, прав Володя: чиновники у нас еще встречаются нередко, весьма, к сожалению, нередко. С огромной армией наших служащих, приносящих действительную, зримую пользу стране, бодро шагают и они…

Иного узнаешь сразу, не спутаешь. Вот резолюция: «Тов. Свинухин. Немедленно оплатить, если найдете возможным».

Ведь это поистине художественное произведение — такая резолюция. Посмотрите, как энергична первая часть и как элегантно, почти неощутимо перечеркивается она концовкой. Решение как бы принято, а в то же время как бы и не принято.

Чиновник! Он пишет в анкете: «служащий». Но оставим анкету, бог с ней…

Пора бы ясно истолковать это не новое, достаточно четко сформированное жизнью понятие «служащий»…

Мы — плановое государство, поэтому даже рядовому служащему подчас доверяются вещи огромные, всенародного значения. Рядовой сотрудник Госплана или ВСНХ может одним росчерком пера нанести многотысячный ущерб, парализовать целое производство. Такие случаи, увы, бывали. Распределят оборудование или металл не туда… И у одних ломятся склады, у других горит дело, быть может первостатейной важности дело, от которого зависит урожай в целом крае или выпуск новой машины. Такой молодец может, торопясь на обед в диетическую столовую, что близ площади Ногина, по рассеянности пустить под откос целую фабрику.

И напротив, дельный человек, сидящий на том же посту, может принести пользу необозримую.

В газету написали о ревизоре Министерства финансов С. М. Сапрыкине. Он внес за год двадцать предложений, улучшающих дело во всесоюзном масштабе. Его коллеги финансисты, разумеется, подсчитали доход от творчества Сергея Михайловича. Сумма вышла астрономическая.

Получается, что служащий человек, окажись он творцом, многое может. Ну, а во всех прочих случаях?

Вот порой слышишь о ком-нибудь из служащих: «Золотой мужик, исполнительный, будет ему сказано — разобьется в лепешку, все исполнит без рассуждений». Все, кажется, на месте в этой характеристике. Но вот насчет «без рассуждений» хотелось бы порассуждать. Просто даже необходимо!

Что это значит — «без рассуждений»? Когда начальство указывало, что нужно сеять больше пшеницы, чиновник вырубал виноградники и сеял злак. Когда советовали укрупнять колхозы — прекрасное дело по сути! — он размахивал артель на сорок восемь деревень. Раз укрупнять, — значит, чем крупнее, тем лучше. Он радостно внесет свою неумную лепту в любое доброе и правильное дело и испохабит его. А уж спорное дело доведет до совершенного бреда…

Чиновник бывает таким вот нерассуждающим исполнителем чаще по умыслу, чем по призванию. Это в ряде случаев просто выгоднее, покойнее и прелестнее. Ради этого позорного покоя иные умные притворяются дураками, иные ученые вытягиваются по струнке перед невеждами.

Мне пришла на память дикая история, рассказанная писателем О. Кургановым. Видные ученые, высшие авторитеты в молдавской консервной промышленности, приняли к исполнению вопиюще нелепое, мягко выражаясь, некомпетентное пожелание председателя совнархоза.

— Будет сделано! — сказали ученые мужи, полагая, что воля начальства важнее науки. Ущерб был огромный!

Так-то оно бывает, когда действуют «без рассуждения».

Но не лучше бывает, когда чиновник попросту не исполняет самых прямых обязанностей!

Группа московских автозаводцев попросила у администрации дополнительный отпуск. Для этого были все законные основания. Два года людей мурыжили, гоняли по всяким учреждениям, советовали писать в высокие инстанции. А в конце концов оказалось, что работникам отдела труда и зарплаты завода имени Лихачева надо было просто заглянуть в справочник. Там есть прямое указание: этой категории рабочих дополнительный отпуск положен. Я не знаю, выгнали ли виновных в этом должностном преступлении. На мой взгляд, это действительно должностное преступление.

Элеонора Петровна Немлихер, опытный инженер-проектировщик, недавно оказалась на новой работе. Она стала плановиком, начальником планово-производственного отдела в большом (пять тысяч работников) проектном институте.

На новом посту ее взволновала и оскорбила обязанность делать вещи, явно бессмысленные и даже, по ее разумению, вредные. Вот что она мне написала:

«Я вынуждена по должности делать то, с чем сама не согласна. Я в планировании человек новый и не могу привыкнуть к этой ненормальности, как привыкли мои более опытные коллеги. А может, в самом деле я страдаю „наивностью, непростительной в вашем возрасте“, как мне сказал один очень известный и очень уважаемый строитель».

Специалисты разберутся, правильны ли предложения Элеоноры Петровны с точки зрения экономики. Но это письмо прежде всего кажется мне важным человеческим документом.

Нет, нужна, очень нужна вот эта «непростительная наивность», не погашенная горьким опытом, не скованная никакими опасениями уверенность в том, что любую нелепость можно протаранить, даже самую традиционную, что глупую систему нужно ломать, даже если она забронирована высокими словами.

Работа служащего, мне кажется, открывает широкий простор для проявления таланта, творчества, гражданского мужества. И конечно же огромная разница, просто пропасть, между настоящим служащим и чиновником!

Когда-то в Донбассе старый проходчик объяснил мне, что бывает «длинный метр и короткий метр, легкая тонна и тяжелая тонна». И хотя это противоречит тому, что напечатано на каждой тетрадной обложке: «Метр — 100 сантиметров, тонна — 1000 килограммов», — это правильно. Все зависит от того, как эта тонна досталась шахтеру. Думается, что одна и та же должность может быть и тяжелой и легкой — в зависимости от того, как к ней относятся.

Вот те восемь начальников, которые начертали Володе восемь благожелательных резолюций… Ведь они поделили ответственность на восьмерых, так что на каждого пришлась ноша просто микроскопическая. Это называется «спихотехника». Ни черта не сделано, а спросить не с кого. Каждый скажет: «Я же распорядился, я же указал, я же дал команду. Это все они, остальные». Как-то неудобно винить человека, на которого приходится какая-то одна восьмая вины, а бывает — и одна десятая, и одна двенадцатая…

Я знал ответственного работника, который в течение многих лет не принял ни одного решения самолично. Он всегда писал поперек бумаги: «Разобраться и доложить», «Проконсультироваться», в крайнем случае — «Посоветоваться с народом».

Кто же станет взыскивать с человека, который с народом хочет советоваться? И он — ответственный работник. Вроде как Петровские ворота в Москве — одно название, никаких ворот нет.

Сейчас мы приблизились к желанному моменту автоматизации конторского труда. Я был на заводе «Фрезер» в Москве, где делаются в этом направлении первые шаги. «Умные машины» придут на помощь служащим. Это очень хорошо. Но надо нам подумать, чтоб, не приведи господи, не запрограммировать бюрократизм, чтоб машины не сочиняли нелепых анкет и бессмысленных отчетов, чтоб не требовали друг у друга виз и вторых подписей.

Надо убить чиновника в человеке!

Будет ли служащий называться регулятором или, может быть, оператором — рассуждать ему придется, живая душа от него потребуется. Ленин писал, что строительство коммунизма предполагает переход к воспитанию, обучению и подготовке всесторонне развитых и всесторонне подготовленных людей, людей, которые умеют все делать.

Чиновник, повторяю, не всегда сидит за канцелярским столом. Встречается он нередко и в других сферах.

И вместе с тем сколько по-настоящему творческих людей в канцеляриях на самых, что называется, исполнительных должностях. В редакцию писательской газеты пишут о многих.

А. И. Колесникова, рядовой снабженец Московского городского совнархоза, вместо того чтобы буквально выполнить резолюцию начальства и, урезав «у всех понемножку», выручить «горящий» объект, сделала по-другому. Она добровольно взвалила на себя труднейшую работу по выявлению излишков, «зажатых» запасливыми хозяйственниками. Она отважно вырвалась, как говорится, за пределы своей компетенции и получила помощь из другого совнархоза, даже из другой республики.

Мне только, повторяю, не нравится, кажется унизительной и постыдной та нотка умиления, то удивление, которое звучит в нашем голосе, когда мы говорим о вещах, казалось бы, совершенно естественных: о том, что секретарша не грубит посетителям, что делопроизводитель держит в порядке вверенные ему папки, что служащий служит делу, а не просто ходит на службу.

1963

ДА НЕ ПРОСТИТСЯ!

Три женщины, сотрудницы одного из московских институтов, принесли в «Известия» свежий номер молодежного журнала: «Прочитайте, пожалуйста, вот эту статью».

Статья была о чуткости во взаимоотношениях взрослых и детей. Называлась она «Секреты детских тетрадей». Сочинил ее И. Глан. Редакция журнала снабдила ее рубрикой «Школа и жизнь» и трогательным рисунком: хорошенькие школьники за партами. Речь шла о том, как некая учительница (имя, отчество напечатаны полностью) в некоем втором классе «Б» (номер школы тоже назван) задала ребятам сочинение на тему «Мой папа». Она сказала, чтобы писали безбоязненно, все как есть. Потому что листочки будут без подписи.

«Она хитрила, конечно, Нина Николаевна (учительница. — И. 3.).

— Я их по почерку узнаю, — сказала она.

Потом будет родительское собрание, и под честное слово, что ее не выдадут, Нина Николаевна покажет эти листки папам и мамам. Да простится ей это предательство», — пишет И. Глан.

Это только зачин, только цветики, как говорится. Но что это значит: «Да простится предательство»? Ведь у этого слова только один и беспросветно черный смысл. В «Толковом словаре» Ушакова о нем сказано: «Предать кого-то, изменить чему-то, нарушить верность». В старинном словаре Даля оно толкуется как действие «изменника, вероломца, лукавого и облыжного человека, душепродавца». Так оно и есть. И никак не иначе. И дико читать это «Да простится!», напечатанное в молодежном журнале в 1964 году.

Однако я попробую «спрятать чувства» и рассказать все спокойно.

«Гвоздем» статьи, центральной ее новеллой была история одного из маленьких авторов того сочинения (Глан назвал его имя и первую букву фамилии и настоящие имена, отчества отца и матери).

Вот что написал этот мальчик Вова: «Папа проводит свое время очень плохо. Он со мной не беседует, потому что приходит домой поздно. Он все время спит. К маме он относится плохо».

Журналист пишет, как он наткнулся на это сочинение, по его мнению неопровержимо свидетельствующее о злодействе Вовиного папы[4], как он разговорился с девятилетним автором (не называвшим себя, насколько вы помните) и увидел в его глазах «недетскую печаль». Глан, наконец, знакомит читателей с «пронзительным, не по-детски горьким откровением Вовы: „Не любит он (папа. — И. 3.) маму“».

Записав это серьезное свидетельство карапуза из второго «Б», журналист отправился к нему домой, чтобы расследовать — любит или не любит. Он почему-то полагал это своей прямой функцией.

Обстоятельства в семье оказались действительно трагическими. Мать Вовы Анна Сергеевна, инженер-химик, во время недавней аварии потеряла зрение. Чрезвычайная ситуация вдохновила гостя с блокнотом на целый каскад разнообразных и беспардонных, хотя вроде бы сочувственных, вопросов. Он допытывался, каковы у нее сейчас отношения с мужем, а под конец зачитал Вовино сочинение и попросил комментариев.

Да, Анна Сергеевна и ее мать отвечали корреспонденту доверчиво и подробно. Несчастье, конечно, огромное, в новых обстоятельствах, конечно, всем тяжело и горько. Но Вова и его сестренка с особенной и ревнивой любовью стали относиться к матери. И сочинение Вова, наверно, написал под влиянием какого-то минутного срыва. Он ведь маленький, ему не понять, каково приходится отцу! Видит, что отец редко бывает дома, видит, что тот хмур, неразговорчив, — ну и вывод! А Иван Федорович прекрасный муж и отец, просто святой человек. Он мужественно переносит беду и Аню ободряет, твердит ей: «Для меня все по-прежнему, я даже забываю, что с тобой вот такое произошло».

С тем корреспондент и ушел. А потом он написал свою статью… Вот что это за статья, судите сами.

«Отца я не видел, — пишет И. Глан, — но речь все-таки пойдет именно о нем (напротив этих строк возмущенные комментаторы написали карандашом: „Нарушение римского, и вообще любого права“)… „Как относится ко мне? (муж. — И. 3.) — как бы в раздумье повторяла Анна Сергеевна. Ее брови поднялись, она улыбнулась, и мне показалось, что за темными очками блеснули слезы. — Он говорит, что даже не замечает, что со мной произошло“. По репликам сестры и матери Анны Сергеевны я понял, что это именно так…» (Тут комментарий: «Что же „именно так“? Ее слова перевернуты корреспондентом столь хитро, что получается вместо благодарности как будто жалоба. И откуда вообще у журнала право публично обсуждать такие вопросы?!»)

И, наконец, завершение рассказа: «Не будь сочинения, малыш, может, и не пытался даже сформулировать свое отношение к семье. Но пройдет немного лет, и то, что сейчас не находит выражения, осознается, окрепнет, созреет для конфликта» (комментарий: «этого нелепого пророчества вместе с фразой „не любит он маму“ вполне достаточно, чтобы развалить семью»).

Вот что было напечатано в молодежном журнале И. Гланом и написано читательским карандашом на полях журнала…

Теперь давайте разберемся… Сперва в самом сочинении…

Итак, учительница задала второклассникам анонимное сочинение на тему «Мой папа». Хорошего тут, по-моему, мало. Ведь не у всех ребят отцы живы, не у всех они остались в семье (скажу сразу: я навел справки и выяснил, что в том втором «Б» есть ребята, которые воспитываются без отцов). Конечно, жестоко и бессмысленно задавать этим ребятишкам такого рода сочинение.

Учительница желала «воспитать папаш», но и ради этой, вполне симпатичной, цели нельзя коверкать душу детей. Слишком дорогая, совершенно несоразмерная плата за «конкретный материал» для родительского собрания — травмирование ребят, прямой сыск (сочинения анонимные, а папам вдруг известно, кто про что писал), нарушение доверия. Второклассники уже люди, а для человека такое не проходит бесследно.

И еще одно… Уже в нежном, почти младенческом возрасте закладывается мощный фундамент неуважения к сокровенным сторонам жизни, убежденность, что все на свете подлежит публичному оглашению и обсуждению. Ведь что же иное может означать прямое школьное задание — писать, как ведет себя дома, что делает, что говорит отец? И сколь нелепо создавать у девятилетнего мальчишки уверенность, что он имеет право и даже обязанность безапелляционно судить о взрослых и их взаимоотношениях, что всякое его слово (быть может, вызванное обидой на папу, отказавшегося купить вторую порцию мороженого) имеет силу обличительного документа. А ведь так оно получилось. По свидетельству журнала, именно такими «документами» предстояло оперировать на родительском собрании.

Учительница, заварившая всю эту кашу с анонимными сочинениями, оказалась прелестным юным (с виду лет семнадцати-восемнадцати) существом, наивным, добрым и безответственным. Она только что окончила педучилище, горячо любит своих второклашек, в свою очередь обожающих ее (скорее как добрую старшую подружку, чем как наставницу).

Нина Николаевна была растерянна, когда мы объяснили, какова цена ее простосердечной придумке. Чуть не плача, она повторяла, что «ничего плохого не думала, а просто хотела расшевелить тех пап, которые недопонимают». А потом еще пришел корреспондент, расспросил, похвалил («я думала, он взрослый, по этому делу диплом имеет») и все расписал по-своему («Он там сочинил, будто Вовка какой-то печальный, а он самый веселый и озорной мальчишка в классе»). Юная Нина Николаевна искренне и безутешно горевала из-за проклятой статьи, из-за Вовкиных родителей. «Это мне урок, — детским голосом повторяла она. — Больше никогда, никогда не буду верить корреспондентам».

Потом я познакомился наконец с самим Гланом. И если не оправдал девочку-учительницу, то уж, во всяком случае, понял, что побудило ее произнести те последние решительные слова.

…Эта история — снаряд, хладнокровно пущенный журналистами в мирный, добрый дом, и без того оглушенный страшным несчастьем. Уже самый пересказ этой истории, вот такой, каков он в «Молодом коммунисте» — предательство, жестокость и подлость. Другие слова — бестактность, непродуманность, безответственность — не годятся: слабы.

Так вот, я познакомился наконец с Гланом. В меру испуганный, в меру уверенный, не в меру красноречивый тридцатитрехлетний человек этот пришел в «Известия», чтобы защищать себя. Он говорил: «Мне хотят инкриминировать». А еще он говорил: «Но ведь Анна Сергеевна меня благодарила, когда я приходил к ним». И еще: «Ситуация в этой семье мне была по теме не очень нужна, материала я имел достаточно, но ведь по-журналистски очень ярок такой штрих к проблеме».

Штрих к проблеме! Материал! Вот чем были для него живые судьбы, сложности, конфликты и страдания живых людей. В этом слове «материал», таком примелькавшемся в журналистской среде, я увидел символ бесчеловечной музы Глана. Да разве только одного этого Глана. Мы так любим писать: «Печать — острое оружие». И вместе с тем эти точные слова так часто живут сами по себе, отдельно от будничной практики.

Все еще не редок такой дикий, но с прежних, недоброй памяти, времен привычный случай, когда человек вполне конкретный, живой человек, имеющий свои достоинства и недостатки, имеющий друзей и сослуживцев, жену и детей, вдруг оказывался «характерным примером» — положительным или отрицательным. И в таком неодушевленном качестве путешествовал из статьи в статью, из доклада в доклад. Он становился материалом, живой иллюстрацией какой-нибудь проблемы или тезиса. Он становился инструментом благих воспитательных намерений, но и жертвой, безусловно жертвой!

Я никогда не забуду первую встречу Глана, уже опубликовавшего свою статью, с отцом Вовки — Иваном Федоровичем, заочно взятым им в «отрицательные примеры».

Глан сидел, опустив голову, и даже огрызался (он огрызался!), не смея поднять глаз. Он, журналист, видите, ли, желал добра! И не одному конкретному Вове, а вообще всем детям и всем взрослым, которым его статья, как он полагал, должна была помочь. И, значит, Ивану Федоровичу в конечном счете тоже…

— Но как же вы могли про меня такое написать не поговорив? И про Аню, хоть вы с нею говорили? Откуда вы все взяли? — горько повторял Иван Федорович. — Мы ведь жили прекрасно, нашу жизнь ничто не омрачало (я записал разговор дословно). Аня больше за меня боялась: это у меня такая специальность, что плохое могло случиться, а вот случилось с ней. И сразу столько всякого на нас навалилось. У моей матери три инфаркта подряд. И по работе меня в другое место перевели. Потом я маму похоронил, потом статья вот ваша… И Аня такая прекрасная, героическая женщина, я никогда не знал, что она человек такой сильной воли… Но как же вы могли, Глан, написать, что зрение почти не вернется? Она же надеется, и мы все ее уверяем, и вот Нина Сергеевна, доктор из Филатовского института, приезжала — подтверждала…

— У меня не было времени задуматься, — сказал Глан.

Летчик в горящем самолете имеет время задуматься, куда направить падающую машину — на школу или на пустырь. Даже если этим временем окажутся последние секунды, в которые еще можно использовать парашют. У Глана времени было больше, но у него не было души.

Анна Сергеевна, ее друзья и родные — все были удручены, все говорили о потрясениях, вызванных статьей, о бедствиях, которые последовали за ней, и о новых, неизбежно последующих. Любящая, крепкая семья, но как учтешь тысячу неизбежных тонкостей…

Отец Анны Сергеевны все боялся, что Иван подумает, а вдруг Аня и в самом деле как-нибудь жаловалась корреспонденту, сетовала на мужнину нечуткость: «И так ему тяжело, а тут совсем изведется»…

Анна Сергеевна казнилась, что вот теперь Иван примет всерьез выдуманные корреспондентом обвинения и станет баловать Вовку, заискивать перед ним, что ли… И ей тоже непонятно, как теперь вести себя с мальчишкой…

Сотрудницы ее выражали опасения, что в тресте у Ивана Федоровича начнутся традиционные в подобных случаях неприятности (персональное дело, разбор сигнала печати, комиссия по проверке). И конечно, тревога за Аню, за множество тонких, почти неуловимых вещей, определяющих судьбу…

И снова и снова все те же вопросы: как такое могло случиться? Что думали, чего хотели люди, готовившие и публиковавшие злополучную статью?

«Известия» связались с Раисой Павловной Рудаковой, заведующей соответствующим отделом этого журнала (отдел называется «Коммунистическое воспитание»). Вот что она сказала:

— У нас при обсуждении этой статьи обратили внимание, что названы конкретные имена. Мы спросили Глана, а как Анна Сергеевна, не просила ли что-нибудь скрыть. А тот сказал, что не просила. Мы тогда и послали в набор. А потом через одну свою знакомую Анна Сергеевна узнала, что идет такой материал, и передала, что очень испугана и просит ничего не печатать. Но она сама виновата, надо было сразу сказать Глану, чтобы не писал, а тут уже было поздно — шла верстка.

Для не сведущих в издательском деле даю справку, что верстка отнюдь не последний этап полиграфического производства и все можно было бы убрать. Впрочем, на любом, даже и самом последнем, этапе снять такую статью, корежащую живые судьбы, было безусловно человеческой обязанностью редакции.

Но вина редакции этого молодежного журнала была бы почти столь же тяжелой, если бы Анна Сергеевна ничего не узнала и не обратилась к редакции со своей запоздалой мольбой. Ведь даже того, что я цитировал, достаточно любому одушевленному человеку, чтобы понять неблагородство, бездушность, вредоносность статьи Глана. Каким же чудом она прошла все (отнюдь не малочисленные!) редакционные инстанции? По какому наваждению вышла в свет?!

На вопрос, как совместимо все, что написал Глан, с задачами повышения педагогической культуры, Раиса Павловна Рудакова ответила буквально следующее:

— Нет, наша задача тут была другая: привлечение внимания родителей к воспитанию детей.

Такая логика, к сожалению, встречается нередко. И во многих ведомствах. Каждая новая задача, всякая последняя инструкция или кампания кажется некоторым деятелям единственной, автоматически отменяющей все предыдущие. Скажем, когда поступает указание обратить внимание на бобовые, то, кроме этих актуальных бобовых, уже ничего в уме не держат — ни пшеницу, гори она огнем, ни овес… Если статья, скажем, о преподавании, то при чем тут воспитание? Логика — все та же… Главное — выполнить конкретную задачу, хорошо от этого будет людям или худо — неважно.

Но вернемся к Глану. Конечно, ему не место в журналистике. Но, повторяю, не в нем дело. Тут надо смотреть в корень… Откуда-то почерпнул ведь он уверенность в своем праве делать из живых душ «материал», на каких-то примерах воспитывался, в журналистской своей будничной практике утверждался. Если оружие стреляет «не туда», несут ответственность не только те, кому оно лично вверено.

Неужели ваш материал, товарищ Глан, не смотрели другие товарищи, более старшие, которые должны были понять?..

Такие товарищи, безусловно, были. Достаточно вспомнить, что на последней странице каждого номера журнала публикуется список редколлегии. Всего там четырнадцать фамилий…

1964

ГЕЛИЙ ЛУПЕТКИН

Вечер. Золотые огни, как положено. Молодой весенний дождик, который по неопытности еще не льет, а только брызгает. Естественно, плащи, зонтики, лужи. И вдруг с Большой Средней улицы на Малую Среднюю выезжает поливная машина. Выезжает, разворачивается и к умеренному господню дождю присоединяет свой, куда более мощный. Словом, поливает.

Мы остановили эту удивительную голубую машину и кинулись расспрашивать шофера-механика: как так? Почему так? Но шофер-механик вдаваться в подробности отказался, поскольку он человек маленький и имеющий ясные указания. Он только посоветовал пойти в коммунальный трест к товарищу Лупеткину Гелию Семеновичу, который все знает, в том числе и это.

Я ожидал встретить в тресте какое-нибудь бюрократическое чудище. Я представлял себе этакого мордоворота в коверкотовом пиджаке, с тремя авторучками в кармане и четырьмя телефонами на столике. Я ожидал увидеть персонажа с агитплаката «Не проходите мимо», под которым всегда пишут ужасные обличительные агитстихи: «Всем тем, кто наш покой нарушит, суровый мы дадим ответ, всем бюрократам и чинушам самое решительное — НЕТ».

И вдруг, представьте себе, за скромным столом, с одним черным телефоном довоенного образца сидит человек с милым, открытым розовым лицом, исполненным спокойного благородства. Представьте себе лицо микеланджеловского Давида, но только изваянное из другого материала. Пожалуй, из туалетного мыла. Человек поднялся из-за стола мне навстречу и сказал:

— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Я вас слушаю.

Я понял, что вижу перед собой союзника, и не ошибся. Товарищ Лупеткин Гелий Степанович содрогался от негодования, когда говорил об этих чудовищных рейсах поливальных машин в дождь. А в конце вдруг сказал с бесконечной горечью и скорбью:

— Но ничего же, ничего невозможно тут поделать! Это выше нас с вами!

— Но почему же, почему?! — воскликнул я, не решившись ответить на его высокий монолог какой-нибудь обычной, односпальной фразой. — Коль дождь идет, так пусть не ездят.

— Как вы можете?! — воскликнул Гелий Степанович и в ужасе замахал руками. — Очковтирательство? Приписки? И это в то время, когда наше общество беспощадно каленым железом выжигает такие пережитки. А я, понимаете, возьму вдруг и замараю свое имя, свою, понимаете, честь приписками. Нет, ни за что!

— Да нет, что вы, — сказал я. — Боже упаси, я вовсе не толкаю вас на такое… Пусть не ездят поливать, когда дождь, и в сводках пусть пишут правду: мол, не ездили, дождь был…

— Так я, по-вашему, пойду на то, чтобы люди в рабочее время били баклуши? Просиживали, понимаете! Я буду у себя в тресте тунеядцев плодить?! Сегодня дождь? Так! И завтра, может, будет дождь, и послезавтра дождь. А там, глядишь, поедет товарищ в специально отведенные местности на срок до пяти лет. Нет уж, товарищ дорогой, моя совесть руководителя не позволит мне до такого докатиться. И людей докатить! Нет!

— Но, может быть, пусть тогда ездят в дождь на мусоровозках. Вот у вас машины стоят, а мусору в городе изобилие…

— Вот вы на что меня ориентируете?! Хорош бы я был, если бы подался на подобный путь! Предположим, план я так выполню. Но как? В целом! А по видам работ? Нет! По мусору будет сто сорок процентов, а по поливке только семьдесят. А послушайте печать, и радио, и органы… Все требуют от нас неукоснительного выполнения плана, этого незыблемого государственного закона! Не только выполнения по валу, но и по номенклатуре. И никто не заставит меня ради высокой цифры, ради какой-то выгоды идти вразрез, понимаете, с тенденцией нашего народного хозяйства, которое с таким трудовым и политическим подъемом…

— Значит, нет выхода? — спросил я в отчаянии.

— Не знаю, быть может, для каких-нибудь арапов или чинуш, для ловчил, потерявших, понимаете, совесть и честь, есть какие-то выходы и лазейки. Но я на такое не пойду! Мне мое доброе имя, мне мои чистые руки, мне мой спокойный сон по ночам дороги! Нет уж, извините!..

Я вышел потрясенный. И даже холодный майский дождик не погасил пылания моих щек. На мне был новый пиджачок из какого-то влагобоязненного синтетика, и пришлось попроситься в кабину попутной машины, выезжавшей из трестовского двора. Она ехала как раз в мой район поливать нашу улицу от гостиницы до горисполкома…

1963

СТАРИК ПОХАБЫЧ

Когда-то, давно, служил у нас в редакции Филипп Иванович Шкавро, этакий маленький злющий мужичок с косой бороденкой. Был он то ли кладовщик, то ли завхоз, не разберешь кто. Он чувствовал себя человеком бывалым и настойчиво делился с нами, мальчишками, разными знаниями.

Филипп Иванович точно знал, что все торговые работники — ворюги, все трамвайные кондуктора — хамы, секретарши живут со своими начальниками, а артистки с директорами театров, железнодорожные проводники — спекулянты, поэты — пьяницы, танцовщицы из балета… вообще ужасно сказать.

Мы его ненавидели и звали «Старик Похабыч».

С тех пор прошло лет двадцать, а я его часто вспоминаю, этого Филиппа Ивановича, в десять тысяч раз чаще, чем хотел бы. Он, как Будда, перевоплощался то в случайного встречного, то в соседа по гостинице, то вдруг в какого-нибудь доброго знакомого.

Последнее перевоплощение было в Феодосии. На сей раз это был человек из очереди на автобусной станции.

— А чего ж им не летать? — сказал этот человек и понимающе подмигнул плакату, на котором простецки улыбались космонавты в марсианских шлемах. — Милое дело!

Было в его почти интеллигентной внешности что-то такое, что помешало нам осадить его на месте. Эта благородно посаженная голова, эта улыбка, спокойная и победительная, эти густые брови, очень годные, чтобы их «сурово насупить»…

Видимо, за ним стояло что-то такое, что давало ему право… И может быть, даже они сами почтительно зовут его батей или там Семеном Артуровичем, а он их по-отечески журит за разные космические промахи: не дело, мол, говоришь, Герман, постыдился бы…

Я робко пошел за этим человеком. И он, ничуть не удивившись моему интересу, продолжал уже для меня одного:

— Видно, вы не знаете, какие у них материальные условия?

Я не знал. Спутник объяснил все досконально. Сколько тысяч (в новых деньгах, ясное дело) выдается космонавту, когда он соглашается, и сколько платят за полет (суточные, это уж как положено, а еще за каждый виток особая плата). Чем больше витков накрутишь, тем выгодней. Ему верный человек объяснял. Да и сами подумайте: с чего это, когда набор объявили, столько народу вызвалось, прямо отбоя от желающих не было…

Конечно же это был старик Похабыч. Я узнавал его великолепную дельность, полнейшую ясность миропонимания, исключающую всякие сомнения.

Он был куда образованней нашего дремучего Шкавро. Он не говорил «елехтричество», он знал даже про декабристов и физиков-теоретиков. Первых он упомянул, чтобы сообщить, что знаменитая героиня Мария Волконская ехала в Сибирь к любовнику, а совсем не к своему Волконскому. Вторых он потревожил, чтобы сказать мне, какие пенсии получают вдовы академиков (и этим исчерпывающе объяснить тот факт, что женщины иногда выходят замуж за членов Академии наук).

Но бог с ним. Путем многолетних печальных наблюдений я пришел к убеждению, что такой вот прямой и откровенный Похабыч, ясный, как телеграфный столб, еще не худший вариант. Отнюдь!

Я ехал из Феодосии в Москву в донельзя переполненном поезде. Однако настроение там было добродушное. Наверно, потому, что все возвращались из Крыма, с курорта, отдохнувшие, отоспавшиеся, размякшие от солнца, моря и сладкого ничегонеделания. Тесноту все воспринимали юмористически, и даже в унылом хвосте, выстроившемся к туалету, никто не склочничал из-за места и не добивался справедливости.

И вдруг на станции Джанкой все взорвалось. Впрочем, от причин внешних… Загорелое пижамное население нашего вагона, высыпавшее на перрон подышать, попало вдруг на некий служебный разговор.

Дородный железнодорожный майор (или не знаю, как он точно называется: по две золотые полоски и большой звездочке в петлицах) нажимал на нашего проводника. Хорошим басом он требовал места в мягком вагоне. Ему положено ездить в мягком вагоне.

— Но нет же мест! Ни одного, верьте слову. Сезон! — тихо убеждал его наш проводник — робкий курносый парень, чистюля и работяга.

— Ладно, ладно, — почти добродушно грохотал майор. — Прямо так и ни одного места? Ни единого? А?

— Обидно даже, — сказал проводник еще тише. — Можете, пожалуйста, пройти, лично убедиться.

— Ты это брось, — сказал майор уже недобродушно. — Небось за пети-мети нашел бы? А? Знаем мы вашего брата!

Мы кинулись на этого борова и стали его срамить в пятнадцать глоток.

— А вы, гра-жда-не пас-сажиры! — сказал он таким тоном, каким, вероятно, киевский городовой говорил: «Господа скубенты!» — Помолчали бы лучше. Не знаете их, так и молчите.

И невозмутимо удалился к другому мягкому. А мы уж кипели и клокотали в своем купе до самого Запорожья.

Какая ёмкая фраза: «Знаем мы вашего брата!» В ней Похабыч выступает уже не проповедником, а титаном, не снисходящим до подробностей и объяснений: знаем, и все!

Вот еще история. Тоже дорогого стоит… Однажды дождливым вечером я «голосовал» у второразрядного шоссе. Но машины проносились мимо, даже не сбавляя хода. И тут вдруг, когда я совсем отчаялся, какой-то добрый малый затормозил рядом со мной и сказал:

— Давай садись!

И правда, оказался хороший парень. Он даже извинился, что не сможет меня довезти до самого города, потому что у него тут поблизости дело, надо выклянчить у шефов какой-то движок. Но там мне будет легче, там большая дорога…

Проехали мы километров десять — стоп. Автоинспекция. Инспектор сразу взял крутой тон: кого везешь? Почему везешь? Калымишь?

И парень, такой веселый и гордый, тут униженно уверял представителя власти, что ни сном, ни духом, что просто пожалел человека, маявшегося на шоссе. Потом вдруг стал кричать жалобно и зло, что никогда не будет мараться из-за полтинника. И из-за ста тысяч не будет.

— Ишь ты, — хохотнул инспектор, приглашая меня посмеяться вместе с ним над изворотливостью этой шоферни. — Прямо так пожалел и повез? Без денег?

Тут стал кричать и я:

— Есть калымщики, есть всякие люди. Но почему каждый для вас калымщик? Почему, черт побери?

— А вы, гражданин, не встревайте, — от души посоветовал инспектор. — Вы не знаете ихнего брата, а мы очень даже знаем.

Вот теперь довольно «случаев из жизни». Давайте разберемся. Старик Похабыч не держит свою философию про себя, он ею руководится и пытается руководить жизнью в доступных ему пределах. Есть в правоведении такая прекрасная вещь: «презумпция невиновности». Всякий человек считается невиновным, пока его вина не доказана.

У Похабыча совершенно противоположная презумпция. Причем распространяется она даже не на отдельных лиц, а на целые профессии («все повара воруют», «все писатели не знают жизни»), на целые поколения («вся молодежь распустилась»), на целые армии людей, скажем, носящих узкие брюки («стиляги»).

Но дело тут не в одном оскорблении достоинства. Тут надо говорить о растлении душ. Потому что Похабыч — директор, подмигивающий начальнику техснаба (мол, достань мне трубы из-под земли, извернись как-нибудь, знаем мы вашего брата), легализует жульничество. Потому что Похабыч из райисполкома, подписывающий постановление о ловле всех мужчин, прогуливающихся по курортной набережной в шортах, узаконивает ханжество. Потому что калечит детское сердце «культурная дама», говорящая дочери: «Странно, что Катя Попова так скромно одета, ведь у нее мать продавщица, а такие никогда не живут на одну зарплату».

Но дело не в одних душах. Ущерб, нанесенный Похабычами, можно выразить в рублях — тысячах и миллионах. Вот приходит в главк начальник строительства и просит, скажем, сорок шесть бульдозеров. У него есть совершенно точный расчет, он отвечает за подписанный им заказ. А ему говорят, не глядя в эти бумаги: «Обойдешься двадцатью, ишь запросил, знаем мы вашего брата».

Еще раз или два обжегшись, умудренный опытом начальник стройки уже запросит в подобном случае девяносто бульдозеров. И тогда после той же фразы «Ишь запросил» получит именно сорок шесть, то, что требовалось. Это становится правилом игры, вырабатывается некий поправочный коэффициент на вранье, люди привыкают к вспучиванию заявок, ко всяческой техбрехне. Они оказываются просто вынужденными к ней. Для пользы дела.

Снова она — цепная реакция. Многие люди, в том числе и как будто порядочные, проектируя завод, примеряя брюки, определяя годовую смету, составляя программу вечера самодеятельности, уже невольно принимают в расчет Похабыча. Что скажет он? Какие внесет поправки? К чему придерется?

И заранее принимают меры, чтоб его ублаготворить. А то не расхлебаешь…

Но это большая ошибка. С похабычами биться надо. Вернее, их надо бить…

Война старику Похабычу! Нельзя больше давать ему жить, дышать, действовать. Он убежден, что весь мир состоит из таких же навозных душ и прохвостов, как он сам. Разубедим его в этом. Нет, голубчик, ты не знаешь нашего брата. Ты знаешь себя. Но и мы тебя знаем.

1963

ОПЕРАЦИЯ НА СЕРДЦЕ

Просматривая почту «Комсомолки», я случайно натолкнулся на это письмо. И забрал его с собой, просто боялся, что оно попадет к кому-нибудь другому. Боялся, что этот другой (очевидно, прекрасный человек: редакция, конечно, знает, кому передавать письма) может просто думать иначе, чем я, может ответить как-нибудь решительно и определенно. А мне кажется, что тут как раз тот случай, когда вы так заочно по письму, подписанному просто «С приветом А.», нельзя, никак нельзя отвечать решительно: «да» или «нет». Судите сами, вот это письмо:

«Дорогая редакция!

Прочитала заметку в газете «Комсомольская правда» за 9 июля 1964 г. «„Поэзия“ и „проза“ семейной жизни». И мне тоже хочется написать несколько строк в газету. Может быть, и не стоило бы мне писать. Это не так уж важно. Мне хочется рассказать, как я была „подготовлена“ к семейной жизни. Какое представление было о любви. Четвертый год я замужем. У нас есть ребенок. Когда я выходила замуж, мне не было и 18 лет. В то время о любви у меня не было никакого представления. Вы, конечно, спросите: как же ты вышла замуж, не имея представления о любви? Я сама не могу до сих пор понять, как же я вышла замуж. Немного напишу, как я жила до замужества. С детства у меня нет родителей. Воспитывалась я у тетки, брата, сестры. Кому была нужнее, у того и жила. Короче говоря, ходила от одного к другому. С утра ходила в школу, потом нянчила детей. Уроки готовила ночью. Хорошо относилась ко мне только сестра. Сестра не могла меня содержать, ее муж не хотел иметь в доме дармоедку. Когда мне исполнилось 14 лет, меня взяла в город одна семья (до этого я жила в деревне). У них я должна была нянчить детей, убирать по дому. Днем ходила в школу, уроки готовить было некогда. Часто пропускала уроки. Кое-как проучилась до 8-го кл., в 9-й кл. идти не смогла. Ведь их дети росли. С ними надо было гулять. Когда я получила паспорт, пошла работать. Приняли меня на половину ставки (250 руб. старыми деньгами). После работы продолжала возиться с детьми. За это они не брали с меня за квартиру. Надо сказать то, что мои хозяева жили очень недружно. Часто ссорились, дрались. Мне приходилось забирать детей и идти ночевать к соседям. Несмотря на то, что мне было 18 лет (вернее, шел 18-й год), я не знала, что такое дружба с парнем, не говоря уже о любви. Когда мои хозяева устраивали вечеринки, к ним приходили друзья. Они мне бросали разные комплименты: „Смазливая девчонка, красивые глаза“, „За такую можно пойти в огонь и воду“. Приглашали в кино, на танцы. Хозяйка их обрывала: „Она не для вас“. Я и сама понимала, что я не для них. В их глазах я выглядела просто симпатичной девчонкой, но не человеком. Как я ненавидела всех! В школе, когда я бросила 9-й кл., даже не поинтересовались, почему я бросила. А училась я хорошо. Была только одна тройка по русскому письменному. Однажды мой хозяин привел в дом молодого парня, своего знакомого. Познакомил меня с ним, отрекомендовал как хорошего честного парня. Он стал заходить к нам каждый день. Потом предложил выйти замуж. Остальное довершила хозяйка. Симпатичный парень, честный, хороший, с образованием, что тебе еще надо, он тебя не обидит. Состоялась свадьба. У меня нет и не было никаких к нему чувств. До сих пор не могу простить, зачем я вышла замуж. Он действительно хороший, добрый муж. Он меня не обижал и не обижает. Через некоторое время у нас появился ребенок. Он радовался, а я — нет. И вот, как обычно говорят, в один прекрасный день я увидела другого парня. Он мой ровесник и тоже женат. С этого дня все, чем я жила раньше, перевернулось вверх дном. Идет второй год, как я увидела этого парня (зовут его С. Г.). С тех пор я не могу его забыть. Всегда думаю о нем. Хочется его видеть, слышать его голос. Теперь не знаю, как мне быть? Я работаю, учусь в школе рабочей молодежи, ребенок. Свободного времени в обрез. А вот С. я не могу забыть. Где бы я ни была: в школе, на работе — в мыслях он всегда со мной. Мне кажется, что я его знаю давно-давно. Он для меня самый-самый дорогой человек на свете. Если у него какие-то неприятности, то я волнуюсь за него. Что это такое? Можно ли назвать это любовью? Такое со мной впервые в жизни. Мне хорошо оттого, что он где-то рядом, что он вообще существует. Когда я его вижу, я всегда почему-то улыбаюсь. После того, как я увидела С., я узнала, что такое настоящая радость. Я радуюсь каждой нечаянной встрече. Если я его не вижу день-два, хожу как будто что-то потеряла. С ним у нас не было и нет никаких встреч. Недавно он узнал, что я к нему неравнодушна. Я ему сама сказала об этом. Как только у меня хватило смелости ему сказать — не знаю. С. молчит, ведет себя так, как будто ничего не произошло.

Дорогая редакция, что мне делать? Посоветуйте. Мне ничего не делал плохого муж. Нельзя, конечно, разрушать семью. Но что делать, я не знаю. Я чувствую виноватой себя перед мужем. Жить так тоже невозможно. Скажите, проходит ли такое чувство? На работе я немного забываюсь, но как только пойду домой, в душе какая-то пустота, полное безразличие. Хотела написать совсем немного, а вышло наоборот.

Я очень вас прошу, посоветуйте, что делать. Как другие поступили бы в таком случае?

С приветом к вам А.»

Тут, по-моему, такой случай, что ответить определенно нельзя, неправильно, невозможно…

То есть, вообще-то говоря, ответить можно, и даже легко, и даже вроде бы правильно будет. Можно, скажем, вполне сердечно написать: «Нет, дорогая А., ты не вправе оставить мужа, хорошего человека, пришедшего тебе на помощь в трудную минуту, лишить своего ребенка отцовской ласки». Можно для убедительности даже привести какие-нибудь поэтические строчки об ответственности человека, строящего советскую семью. Скажем, вот такие: «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне».

Но можно, однако, с той же искренностью и убедительностью написать нечто противоположное. Скажем: «Любовь дается человеку один раз в жизни! Чернышевский, великий революционный демократ, призывал никогда не давать поцелуя без любви. А ведь ты сама пишешь, дорогая А., что тебя с мужем любовь не связывает. К чему же этот взаимный обман? Если ты убеждена, что у тебя подлинное чувство к тому, другому, твой долг — идти навстречу своей любви, и муж, если он настоящий, хороший человек, поймет, пусть и с горечью…» и т. д. Тут тоже могут быть приведены соответствующие поэтические строчки. В крайнем случае из того же самого стихотворения (только другое место): «Любовью дорожить умейте, с годами дорожить вдвойне».

И писатели, и журналисты, и ученые, к счастью, не боги, не семи пядей во лбу. И подобно тем двум выдуманным мной многие вполне реальные «учителя жизни» забывают об этом. Слишком часто мы решаемся уверенно кроить чужие судьбы, определять, кому кого любить, отважно врываемся в сферу, в которой и самому господу богу, существуй он на самом деле, было бы сложно. На каких весах взвесить чужую любовь и муку? По какой статье (не газетной, а уголовной) карать столь не редкие еще попытки загонять чужую судьбу в схему и еще, повторяю, рукой подпихивать, если не лезет?!

Я тут написал какие-то иронические вещи вовсе не потому, что мне так уж весело думать о судьбе А. и о ее письме. Просто хочется всеми доступными мне путями достучаться, докричаться до всех, кто в этом сверххрупком мире хочет что-то уладить, что-то поправить с помощью ломика и кувалды…

Мне так хочется просто сказать:

— Дорогая А.! Дорогие ребята! Лучше вы не пишите в редакцию таких писем, не несите в местком таких заявлений, не задавайте таких вопросов общему собранию!

Но трудно прямо так обрубить. И втройне трудно, просто страшно сказать: «Не могу», когда у тебя просят помощи, вот так отчаянно просят, как А.

Я, собственно, и написал эти заметки, чтобы объясниться как-то, чтобы привлечь внимание к невероятной сложности такого рода проблем, чтобы пробудить к ним бережность, уважение, не побоюсь сказать, трепет.

Ведь тут дело не в одной судьбе А. (хоть и одна-единственная судьба — это бесконечно много). Тут надо нам всем, всем обществом что-то решить в принципе. Ведь А. и многие ее сверстники, многие другие люди, постарше и помудрее, просто не готовы к вступлению в заветную область чувств, просто не получили естественного в ней воспитания (а вернее, получили, но «совсем не то»). Ведь в иных обстоятельствах сама А. могла оказаться в зале собрания, бестрепетно обсуждающего еще чье-нибудь мучительно незадавшееся чувство.

Все, чего мы касаемся в этом разговоре, было предметом страстных, отчаянных и пока не слишком победных поисков человечества многие и многие века. Ради воспитания чувств работала вся подлинная литература, все искусство, все высокое, чего добилось человечество. Ради воспитания чувств возможен, неизбежен, необходим и тот самый разговор «о Шиллере, о славе, о любви». Но когда дело доходит до живой судьбы, вот этой, вполне конкретной А. или В., тут широким прениям не место.

Так, естественно живому человеку, тем более молодому, не отягощенному (или, если хотите, не умудренному) опытом, страстно желать сочувствия, совета, может быть чьего-то даже властного и уверенного решения своих самых личных проблем. И конечно же каждому из нас бывает до смерти важно, просто необходимо, в трудную минуту с кем-то посоветоваться, перед кем-то выговориться, исповедаться. Но вот с кем и как? Этого мы так часто не понимаем. Не понимаем, не задумываемся, идем по привычной колее: «С коллективом обсудить», «В бюро разобраться», «В газету написать». А тут — снова повторяю — надо найти того, быть может единственного, человека, который много знает не только о жизни, но и о тебе, именно о тебе, и доброжелателен, и внимателен, и умен. Совсем не просто найти такого. Но только с таким и стоит вести разговор про судьбу…

Дико было бы «в принципе возражать» против операций на сердце, но еще более дико забывать, что это за операции…

Я написал те строчки — «не пишите в редакцию, не подавайте заявления» — и сразу услышал голоса столь знакомых мне оппонентов: «Значит, по-вашему, коллектив, дружная рабочая семья не может решать любые вопросы, не может наставить, научить уму-разуму любого, тем более молодого одиночку? Знаете, как называется подобное неверие?» Я даже догадываюсь, как они его назовут и политически квалифицируют. Но попробую объясниться…

Есть на свете такие вещи, которые нам на роду написано решать в одиночку или вдвоем… Слушая, как стучит собственное сердце, казнясь, раздумывая и потом вдруг одним внезапным душевным движением перечеркивая долгие и стройные раздумья.

Всем известно, что «свет лучше тьмы», что «только темное и дурное боится света, прячется от людей…». Если, мол, у тебя чистое чувство, то чего тебе его от людей прятать? Спор об этом идет, наверное, столько веков, сколько человечество сознает себя. Во всяком случае, где-то за тысячелетними перевалами древняя поэтесса Сафо (имевшая вообще своеобразные взгляды на любовь, лично мне глубоко не симпатичные) упрекала влюбленного поэта Алкея: «Наверное, твое чувство дурно, раз ты боишься о нем громко сказать». Вот такого же (спорного и в древнегреческие времена) взгляда придерживаются многие наши комсомольские, профсоюзные и прочие активисты. Не хотят они считаться с тем обстоятельством, что любовь, как заснятая фотопленка, когда ее вынесут на свет, может пропасть, исчезнуть, стать чем-то гладким, пустым, глянцевитым… Что-то непоправимо меняется в любви, ставшей предметом общего, даже самого благожелательного, принципиального, правильного, разговора…

Вмешательство в чужую любовь (пусть даже речь идет не о чужом, а о самом родном и свойском человеке) — это как операция на сердце. Каждый, входя в эту заповедную сферу, должен чувствовать страшную ответственность, как хирург, вскрывающий грудную клетку, «чтобы выйти на сердце».

Для этого надо знать о человеке очень многое (как перед операцией неизбежно знание множества обстоятельств — пульса, давления, состава крови и других совершенно точных данных). Нужна уверенность в неизбежности этого грозного вмешательства, горькое знание, что без операции — человеку гибель. И еще нужна железная уверенность хирурга в своих силах (вернее, надежда на свои силы, потому что полной уверенности в таком деле быть не может). И все равно клиника берет у больного расписку о согласии на операцию. Это как раз тот исключительный случай, когда формализм прекрасен.

А как часто еще у нас влезают в чужое сердце без разрешения, вламывается кто попало, иногда целым бодрым коллективом, и операцию ведут любыми подручными средствами, включая все те же ломики и кувалды.

Просто страшно узнавать, что на каком-нибудь комсомольском собрании в четвертом пункте повестки дня «Разное» или в третьем пункте «Персональное дело такого-то» (зажатом между «Предмайскими соцобязательствами» и «Отчетом члена комитета товарища Сапрыкина, ответственного за физкультурную работу») разбирается чья-то любовь.

Мне случалось бывать на таких вот собраниях. С интересом, притом не каким-нибудь там нездоровым, а вполне здоровым, товарищи из зала задают «виновникам торжества» вопросы. Просто товарищи желают установить истину: имела ли с его стороны место аморалка? Не имела? А с ее стороны? Тоже нет? Странно! Но (вспомнив художественную литературу), может, она не растет? Не интересуется производством? Не хочет куда-нибудь ехать, в полную романтики вьюжную степь (тайгу, тундру)? Нет? Хочет? Совсем странно!.. Что же, черт возьми, у них происходит? Может, у кого из них узкий, мещанский мирок? Нет? Крайне странно!

Время же идет, не может же коллектив, пустивший досрочно турбину в сто пятьдесят тысяч киловатт, отступить перед такой ерундовой проблемой! И тут уже кто-то — просто из желания установить наконец истину— задает деловой вопрос:

— А как он… ну… в смысле как муж?

Может, она ответит, и все станет ясно, и собрание решит, как помочь. Ну, предположим, до такого крайнего случая почти никогда не доходит. Но вот уж что сплошь и рядом бывает, так это подгонка под схему. Ежели он оставил ее с ребенком, значит, «аморалка с его стороны», выговор ему. И можно статью напечатать в многотиражке «Дон Жуан из Курносовки». Неважно, что эта брошенная жена — выжига и змея (не в политическом, а в разобычнейшем житейском смысле), неважно, что парень слезами от нее плакал и в конце концов сбежал… Дети есть? Ушел он? Он и виноват! «Стало быть, Васька и тать, стало быть, Ваське и дать таски». А если, напротив, уходит она, да еще «к кому-то», а он со своей стороны ничего плохого ей не сделал, вот тут уж весь огонь на нее. И статья в многотиражке может называться «Стрекоза из литейного»…

Все эти благонамеренные действия — преступление. Преступление не по службе, а по душе. И, мне кажется, все мы, почти все, в той или иной степени в таком повинны.

А. спрашивает редакцию: «Проходит ли такое чувство, как мое?» Как ей ответить? У одних проходит, у других нет. Это зависит от тысячи вещей, которые (в отличие от кровяного давления, пульса и количества гемоглобина) установить никак невозможно. Человечество, переложившее пахоту сперва на мощные плечи коня, а потом на стальное тракторово сердце, переложившее даже свои подсчеты на полупроводники электронных машин, вот эти раздумья, вот эти муки за много веков ни на кого перекладывать не научилось и, наверное, не научится.

Вот и решай, сомневайся, слушай свое сердце: «Может быть, моя необычайная любовь растопит завтра равнодушие того, кого я нечаянно выбрала?» «Может, он так и не ответит, и я сломаю жизнь себе и малышу, и мужу, который меня любит?» «А может, настоящая любовь совсем в другом?» Страшная тяжесть, но ни на кого ее не переложишь…

Я желаю счастья А. По тому немногому, что она о себе написала, ясно, как трудно скроилась ее судьба, как не просто было сохранить ей живую душу. По всей трудной своей биографии, по всему прямодушию, которое ощущается в ее письме, А. заслужила счастья. Я очень желаю ей счастья, но я не могу дать совет, о котором она просит.

1964

ПОЧЕМУ «НЕЛЬЗЯ»?

Давно установлено: стиль — это человек! Но можно определять по стилю даже группы лиц и целые ведомства…

Я нарочно возьму пример самый простой, так сказать удоборугаемый, — бытовое обслуживание…

Сводки по этой части энергическим стилем и фанфарным звучанием напоминают, пожалуй, суворовские реляции. Что-то вроде: «Слава богу, слава вам, Туртукай взят, и я там». Но, согласитесь, было бы опрометчиво делать выводы только по сводкам…

Я не намекаю ни на какие приписки. Боже упаси! Я исхожу из допущения, что все правильно. Бывает, конечно, пишут: «Втрое расширено обувное производство», а это означает, что вместо одного холодного сапожника на стотысячный город учредили трех холодных сапожников. Но ведь и это не противоречит истине, поскольку три сапожника действительно втрое больше, чем один.

Тем не менее стиль определяется не одними цифрами («Открыто столько-то предприятий», «Ассигновано столько-то тысяч», «Обслужено столько-то человеко-заказчиков или клиенто-единиц»). Стиль еще чем-то другим определяется. Я как раз об этом другом…

…Месяц назад в одном из московских почтовых отделений я увидел чудное объявление. Министерство связи приглашало граждан посылать письма-телеграммы. По копейке за слово. Довольно дешево, относительно быстро, безусловно надежно (и телеграфу тоже, надо думать, не в убыток). Я сразу откликнулся на приглашение — настрочил письмо-телеграмму.

— Нельзя, — сказала мне милая девушка в окошко. — В Москву нельзя.

— В Сыктывкар можно? В Кушку можно? А в Москву нельзя?

— Нельзя, — сказала милая девушка (она в самом деле была очень мила). — Пошлите местное письмо.

— Но почему нельзя?

— Нельзя, и все, — подумав, объяснила она.

Действительно, никакое другое объяснение подыскать было невозможно. Но все-таки я не ушел, я продолжал допытываться почему. Милая девушка, исключительно из любезности, просто чтобы доказать всю беспочвенность моих домогательств, позвонила телеграфному начальнику. Услышав ответ, она изумленно подняла бровки, потом ободряюще улыбнулась мне.

— Можете давать! Оказывается, можно и в Москву!

Но я почему-то не чувствовал к ней ни малейшей благодарности. Я еще злее стал допытываться, откуда оно взялось, это «нельзя».

— Я так думала… — сказала она. — Если каждый будет посылать в своем городе… И тут ведь не написано, что можно.

Вот этим двум удивительно емким фразам, «если каждый» и «не написано, что можно», мы обязаны премногими нашими огорчениями и неприятностями…

Девушка из почтового окошка действовала вроде бы бескорыстно… Но нет… Она твердо знала, что все, про что прямо не сказано «можно», может оказаться из категории «нельзя». И еще знала по собственному опыту, что, отказав человеку в чем бы то ни было, она ничем не рискует. А сделав что-нибудь неположенное, она может навлечь на себя грозу. Так на кой, спрашивается, ей делать?

Оказывается, даже самое невинное «нельзя», возникшее на пустом месте, не так уж бескорыстно.

Я купил справочник. Прекрасный справочник, в котором описаны разные услуги и услады, которыми может быть осыпан москвич, позвонивший куда следует по телефону. Я незамедлительно позвонил куда следует и спросил: не могу ли я приехать и продиктовать машинистке некий текст, литературное произведение?

— Нельзя.

Оказывается, нужно, чтобы было переписано каллиграфическим почерком, отвечающим техническим условиям, — тогда еще можно, а под диктовку нельзя. После долгой и унизительной торговли и консультации с какой-то Раей разрешение все же было дано. В порядке исключения.

Рая (может быть, ее звали как-то иначе) враждебно осмотрела меня и спросила, сколько страниц. У меня еще была тайная надежда, что тут есть хоть какое-то оправдание, какие-то объективные причины: отсутствие помещения, теснота, очередь. Но оказалось, все в порядке: специальная кабина, обтянутая тканью, и в ней никого. Так почему нельзя под диктовку?

— Она не любит под диктовку, — спокойно объяснил мне человек при телефоне.

Так возьмите, черт подери, такую, которая любит, это же ее должность! Объясните человеку, зачем он здесь сидит…

Потом я позвонил в мебельную мастерскую. Меня долго и с пристрастием допрашивали: какая мебель и какие в ней разрушения? Потом сказали: нельзя. Это блажь (две планки отвалились), из-за какой-то ерунды они не будут гонять мастера. Оставалось либо доломать тахту до кондиции, либо же тащить ее через пол-Москвы в мастерскую.

— Ну ладно, я позову мастера, договаривайтесь с ним сами, — смилостивился наконец человек при телефоне.

Дальнейшее ясно: мастер пришел (уже от себя лично), и разрушения (все те же две планки) нашел ужасными, и содрал за труды (пятнадцать минут) десятку.

Выходит, за каждым бессмысленным «нельзя» стоит некий смысл, стоит непременно какая-нибудь корысть: желание спихнуть с себя сложное дело, не отвечать или просто поднажиться на дефиците. Давайте поэтому внимательней разбираться в каждом «нельзя», которое мы слышим (не только ведь в кабинетах бытового обслуживания). Давайте лишим это слово магической силы.

Конечно, есть вещи, которые действительно делать нельзя. Скажем, задерживать поезд. Но мне вот просто праздник был, просто именины сердца, когда недавно на станции Кретинга задержался на лишние две минуты пассажирский поезд № 144. Просто обнаружилось, что с курорта едет сразу много народу — с маленькими детьми, с огромными чемоданами и с неудобными пакетами, в которые запеленаты нежные копчушки и угри. И человек в красной фуражке бегал от вагона к вагону и кричал нечто необычное:

— Не волнуйтесь, мамаши… спокойненько… честное слово, без вас поезд не уйдет…

Такие праздники доброты и внимания, внезапно возникающие среди житейских наших хлопот, еще не перестали быть редкостью. Особенно в Москве, где все это, как нигде, наглядно. Ведь хватает еще, к сожалению, и разных холоднокровных… Единого стиля пока нет…

А в небольшом городке Клайпеде он уже просматривается, этот стиль.

Слово «нельзя» в Клайпеде не принадлежит к числу любимых. Это замечает всякий приезжий. А местные даже уже и не замечают. Как-то так там воспитаны люди, работающие по обслуживанию, что для них чистая мука произнести это слово и они почти всегда обходятся без него.

Я бродил по Клайпеде и упивался малознакомым захватывающим чувством. Захожу в швейную мастерскую и спрашиваю:

— Можно ли сшить за пять дней костюм?

— Можно, — говорят.

— А из моего материала?

— Можно, — говорят.

— А с вашим прикладом?

— Можно, — говорят.

Никакого материала у меня нет, костюм мне не нужен, но все равно приятно…

Я требую в кафе, чтобы мне сделали салат по-особенному, без уксуса и соли, я спрашиваю, нельзя ли поджарить рыбку не на сливочном, а на постном масле. Почему нельзя — можно.

Я делаю заказы в мастерской на реставрацию мебели красного дерева и спрашиваю, нельзя ли пригласить мастера вставить две планки в тахту. Почему нельзя — можно. И душа радуется, хотя в Клайпеде у меня нет никакой недвижимости — ни тахты, ни планок, — а красного дерева и в Москве нету.

И просто, чтобы разобраться, я отправился на улицу Монтес, 24, в кабинет бытового обслуживания.

Два часа я беседовал с главным инженером, изобретал самые прихотливые задачи, капризничал, назначал самые сумасшедшие сроки. А он все говорил: можно, можно, и это можно, и это — трудно, но можно.

Технология местной идиллии оказалась простой:

— Мы сидим здесь специально для того, чтобы людям было легче. Чего ж тут непонятно? Отказы? Конечно, бывают отказы: мы не боги, а сапожники, портные и так далее, но стараемся… И работников так воспитываем…

Что значит «стараемся»? Вот однажды пришлось отказать какой-то моднице, пожелавшей сделать набойку на капроновый каблук. Сказали: нельзя. Но на этом точку не поставили. Объявили ЧП, выяснили, что такие набойки чинят только в Вильнюсе (какими-то особыми четырехгранными гвоздями с применением дюраля). И лучший сапожник поехал в творческую командировку, прошел курс наук и стал чинить капрон…

Я разговаривал с главным инженером, бывшим солдатом-артиллеристом, и испытывал постыдное чувство. Умиление, что ли. Меня, честно говоря, всегда бесило то легкое придыхание, тот излишний восторг, который так часто звучит у нас в рассказах о простых вещах, о выполнении прямых обязанностей, за которые деньги платят… Это ведь в общем-то нормально, что люди, призванные обслуживать население, в самом деле его обслуживают, что работники общественного питания действительно питают общество, что работники торговли воистину торгуют, а не малюют художественные картонки: «Пива нет», «Лезвий в продаже нет», «Дамские туфли только 47, 48 и 49-го размеров»…

Нормально было мое удивление, когда в той же Клайпеде в окошке автостанции ко мне повернулась спиной дежурная. А удивляться вежливому продавцу или обязательному секретарю в начальниковой приемной, напротив, нелепо, даже дико…

Поймите меня правильно, это не только про бытовое обслуживание, это не столько про бытовое обслуживание, сколько вообще про отношение человека-ведомства к человеку-человеку. Можно затратить миллионы новых рублей на предприятия добрых услуг, на всяческий сервис, и ничего доброго за эти деньги не получить. Это если не будет воспитано уважение и нежнейшее внимание к каждому. Именно к каждому! Ей-богу, человек тысячу раз заслуживает такого внимания.

«Нельзя» — это ЧП. Ко всякому «нельзя» обязателен вопрос: «Почему?» И вразумительный ответ обязателен…

1962

«ПРИ ДЕЛЕ»

Однажды на шоссе у въезда в Феодосию я увидел громадный придорожный щит:

«Смотрите кинофильмы в кинотеатрах».

И конечно, подумалось, кто он, автор этого маленького шедевра? Что его вдохновило? Может быть, боязнь, что автопутники отправятся смотреть кинофильмы не в кинотеатры, а в какое-нибудь другое место? В булочную? В баню? Вряд ли… Может быть, бессознательное стремление оставить след, написать что-нибудь на чистой поверхности? Это уже вероятнее: всяческие надписи н казенные афоризмы — любимейший жанр дураков.

Но скорее всего тут другое. Некое должностное лицо лихорадочно искало способа оправдать свое существование, изобразить деятельность.

В самом деле, ведь на такого рода широковещательные щиты, на рекламу ассигнуются деньги. Работники чувствуют себя обязательными освоить «спущенные» им суммы. Но это — повод, а не причина.

Все эти чудовищные по своей бессмысленности красочные щиты, кричащие со стен наших домов: «Пейте чай», «Мороженое вкусно, питательно», «Рыба — вкусный, питательный продукт», — это огромные деньги, плановым порядком выбрасываемые на ветер.

Но я сейчас не о деньгах… По-моему, здесь самое опасное — это вопиющее, торжествующее пустословие. Потому что пустые слова имеют свойство размножаться почкованием.

Какие побуждения были у создателей спичечной этикетки «Охраняйте пчел от отравления ядохимикатами»? Наверно, их обязали вести сельскохозяйственную пропаганду, дали им деньги, установили сроки. Наверно, это дело показалось им нудным и хлопотным. Но, как говорится, продукцию давать надо. И вот выпустили в свет этикетку: нарисована пчела, написано «Охраняйте…». А как все-таки охранять? Не сказано. Специалисты и так знают. Прочие так и не узнают. Тогда на кой черт этикетка?

Люди, состоящие «при деле», занимаются пустословием для самооправдания.

…На собрание строителей приехал представитель из областного центра. Говорили, что он толковый работник. Может быть, в самом деле. Но к этой стройке он ни малейшего отношения не имел. И вообще в строительстве ничего не смыслил. Почему же послали именно его, хотя среди областных руководителей были люди, занимавшиеся стройкой, ночей из-за нее не спавшие? Не знаю. Боюсь, что все решила утвердившаяся за ним репутация красноречивого оратора. Но что это за товар — красноречие как таковое?

Представителя водили по главному корпусу, возили на дальний участок, к береговой насосной, показали квартал новой застройки. Целый поток вопросов, просьб, требований обрушился на важного гостя. Шел пусковой период — все было страшно сложно и напряженно.

Вечером после работы — собрание актива. Что же сказал представитель из центра этим людям, только что вышедшим из боя, разгоряченным, измотанным заботами?

Он сказал им, что надо неуклонно повышать темпы, что качество должно быть отличным, что дело их чести — высоко держать славную марку строителей, что надо смелее внедрять прогрессивные методы труда и железобетон и что очковтирательство преступно.

Он фонтанировал правильными словами, которые мгновенно улетучивались бесследно. Он говорил вообще, безотносительно к чему бы то ни было.

Но нет, он был не дурак. Он был «свадебный генерал». Ему просто нечего было сказать этим людям дела. И все-таки он говорил. Он считал себя обязанным что-нибудь говорить.

В дурацком щите у дороги, и в пламенной речи «свадебного генерала», и в спичечных поучениях есть нечто общее: пустота. Но эта пустота не пустота. Она кое-что означает. Она существует взамен чего-то. Взамен настоящего, честного разговора, взамен спора, взамен дела.

Оратор, о котором я говорил, пустословил из чувства самосохранения. Он отлично понимал: оступись он во что-нибудь конкретное, хорошо известное слушателям — и все мгновенно прояснится и он предстанет перед аудиторией голеньким. А так сходит. Пустое слово как броня.

Известно выражение «честный болтун». Но болтун чаще бывает нечестный. В деловой обстановке болтают чаще по расчету, чем по любви к ораторскому искусству.

И еще одно. Любые, самые весомые, слова можно выпотрошить и сделать пустыми. С криком: «В человеке все должно быть прекрасно!» — ханжи бросаются шельмовать мальчиков в недостаточно широких брюках и мазать дегтем девушек, предпочитающих летом открытый сарафан глухому платью.

Рабочим ребятам, шахтерам, надоело жить в бараке, где в комнатах дует из щелей и в умывальной нет воды. Они прижали заместителя начальника стройки, отвечающего за быт. И что же он? Принял меры? Послал плотников и водопроводчиков? Дал ребятам инструмент и материалы, чтоб они устроили воскресник?

Нет, он произнес речь. Он обвинял молодежь в малодушии, отступлении перед трудностями и в конце концов поставил под сомнение их патриотизм.

— А каково было лучшим из лучших на целине? — гремел он. — А каково было на фронте?

Этот мордастый бездельник, над которым не капало и не дуло, знал, чем взять таких ребят.

И они смутились:

— Да что мы… Да мы ничего…

На целине, в необжитом краю, действительно тяжелее; на фронте были и не такие переделки; в Антарктиде дует пострашнее, чем в общежитии. Но для чего оратор «мобилизовал» все это? Чтоб прикрыться и не сделать дела. Очень несложного в условиях благоустроенного Донбасса, просто положенного ему по должности дела.

Но беда не только в чьей-то бездарности. Еще сильны обстоятельства, неизбежно порождающие пустое слово.

Когда посылали уполномоченными в колхозы даже заведующего райздравом и управляющего госбанком, то чего же от них ждали? Что могли посоветовать хлеборобам эти честные люди, ничего не смыслящие в сельском хозяйстве? Что они могли им сказать, кроме какого-нибудь: «Смелей, усилий не жалей»?

Недавно я был на Украине, на широко известной стройке большой химии. И ее руководитель, один из самых уважаемых наших строителей, с горькой усталостью говорил мне:

— Обычная история. По плану надо сдать объект в третьем квартале. Но совнархоз «спускает» свой план — «оперативный», «волевой». Он предписывает все сделать во втором квартале.

Это пустая бумажка. Строители это знают, и совнархоз знает, и все это знают. Выполнить «волевой» план невозможно ни при каких усилиях, потому что оборудование все равно не привезут раньше третьего квартала.

Но возражения, экономические выкладки, доказательства, призывы к совести не принимаются:

— Ты брось эти настроения! Не расхолаживай людей!

Как будто пустые слова в самом деле кого-то мобилизуют, подталкивают, поднимают, подогревают!

И вот честные люди, подчинись предписанию, произносят слова, которые ничего не значат, вывешивают лозунги, в которые не верят. В результате: тягчайший моральный ущерб, девальвация слова.

Да, кстати, ущерб не только моральный, но и вполне материальный. В каких-то более высоких инстанциях примут «второй квартал» уже всерьез. И в третьем, чего доброго, уже зачислят объект в «действующие», дадут кому-то наряд на его «готовую продукцию». И родится некий промышленный подпоручик Киже, который «фигуры не имеет».

К сожалению, производители пустых слов могут — и без всякой передержки — сослаться на примеры литературные. Майя Борисова правильно писала недавно в «Литературной газете» о кошмаре табельных стихов, трескучих и пустопорожних. В самом деле, в любую дату — будь то День металлурга, День космонавта или День железнодорожника, или Восьмое марта — в поэтическую рубрику заглядываешь со страхом. И повинны тут не только окололитературные стрелки, всякие никифоры ляписы («Служил Гаврила металлургом, чугун Гаврила отливал»). Тут нередко виноваты и известные, уважаемые наши поэты, мастера. Такая «поэзия» — страшная вещь. Она может в конце концов скомпрометировать даже космос, не только что железнодорожников.

Откликаться — высокий долг писателя. Но, безусловно, «откликаться» надо только тогда, когда есть что сказать. И ни в каком другом случае!

Я как-то смотрел небольшой документальный фильм об уральских кузнецах. Если бы прочесть дикторский текст глазами, наверное, он показался бы вполне пристойным. Но в кино он звучал совершенно кощунственно. Потому что происходившее на экране жестоко разоблачало пустоту трескучих фраз, которые торжественно произносил диктор.

Люди на экране работали в труднейшем цехе, у жародышащих прессов. Их лица были напряжены и прекрасны. А диктор болтал что-то вроде: «Трудовая честь — главное в жизни Ивана Ивановича». И было мучительно неловко, будто и зрители причастны к этому действу.

Вспомним ярость Маяковского, когда при нем какой-то фертик читал рабочим «призывные» стихи:

Работать, работать, работать…

Отдых будет потом…

Знакомый инженер в некотором смущении пересказал мне свой разговор с гостем, деловым человеком из Праги.

— У вас повсюду так много надписей, — осторожно заметил чех. — Я, по пражской привычке, читаю все. И, простите, часто не могу понять, для чего они.

На той же стройке большой химии я познакомился с милым печальным старичком. Он, собственно, уже несколько лет на пенсии. Но каждую весну его, ради всего святого, умоляют поработать. Потому что он совершенно незаменим в одном деле.

Дело это поразительно и фантастично. Оно сродни разве что ремеслу двух героев Рабле, которые стерегли луну от волков. Этот старичок — мастер сочинять правдоподобные заявки.

Что сие значит? А вот что. Составление заявок по техснабжению на будущий год должно быть закончено во втором квартале текущего. Позже их уже не принимают. Тут порядок железный. Заявки должны быть абсолютно точными, подкрепленными цифрами и чертежами. Чтоб лишний болтик не пролетел!

Но…

…Значительная часть проектов, по которым будет вестись стройка в будущем году, еще даже не получена. Заказчик — химкомбинат — пока еще и сам не знает, что там потребуется. Он это может узнать только в третьем квартале. Не раньше.

А заявки надо сдать во втором. Не позже! Порядок, как я уже сказал, железный. И — выхода нет — заявки сочиняются. Вот тут-то нужен человек с опытом и фантазией, который мог бы придать этим пустым бумажкам видимость подлинных. Чтоб он составлял их технически грамотно, без особых, бьющих в глаза нелепостей. Ведь все будет дотошно проверяться «наверху» (хотя и там, конечно, твердо знают, что это развесистая клюква, не могут не знать).

Старичок стесняется своего мастерства. Но ведь это единственный способ спасти родную стройку. А он ее любит, он здесь проработал семнадцать лет.

Есть у нас учреждения, где пустые слова, так сказать, входят в правила игры.

Как оно бывает… Едва на трибуну собрания забирается какой-нибудь болтун, словно сотни выключателей разом щелкают. Люди — опыт, увы, большой! — сразу определяют, чего ждать от оратора, и привычно отключаются, перестают слушать, занимаются своими разговорами и размышлениями. Но почему они не гонят пустобреха с трибуны? Притерпелись? Думают, так полагается? Почему мы вообще терпим такое и не требуем сразу: говори дело или уходи? Почему мы не спрашиваем по всей строгости за слово, сказанное и напечатанное? Почему не докапываемся в каждом случае, что стоит за пустословием, вместо чего оно?

Тут нужна нетерпимость! Тут нужна «травля негодного», о которой писал Ленин. Необходимо воспитывать уважение к слову.

Объявлена беспощадная война очковтирателям — виновникам подделок и приписок. Так давайте условимся: очковтиратели и те, кто произносит и пишет, кто вызывает к жизни и пускает в обращение слова с виду иногда весьма правильные, но по сути пустые. К тому же за этими словами очень часто прячутся глупость или безделье, ханжество, подлость, равнодушие к людям или моральная спекуляция.

На банковских билетах написано: «Обеспечиваются золотом, драгоценными металлами и прочими активами…»

А слова… Каждое наше слово должно быть обеспечено мыслью и делом. Иначе нельзя.

Сегодня побеждает здравый смысл. Будем же верны времени!

1962

ЦЕНА СЛОВА

После опубликования статьи я получил великое множество писем…

Авторы их страстно ратуют за решительную непримиримость к болтовне, прикрывающей бездумие, бесчувствие и безделье. Разрыв между словом и делом нетерпим, говорят они. Мы все в ответе перед своей совестью за то, чтобы каждое слово было настоящим.

Вот одно из писем:

«Дорогие товарищи! Я прочитала в „Литературной газете“ статью „Обеспечено мыслью и делом“. Горячо желаю газете продолжать борьбу с пустословием. Оно у нас всюду развелось в больших размерах и для некоторых работников почти полностью заменяет какую-либо работу.

В конце августа в Ростове-на-Дону спешно собрали большую группу учителей (городских) и предложили им немедленно выехать в районы области для пропагандистской работы по сельскому хозяйству. Когда мы возразили, что не все из нас видели, как „растет пшено“, нам ответили, что это и не нужно, и перед самым отъездом вручили заготовленный текст — блестящий образец громких слов, призывов и цифр, в которых мы, „лекторы“, абсолютно ничего не понимали. Поехать нас обязали, но выступать с данным нам текстом многие не решились: стыдно было перед колхозниками. Мы заменили его, насколько смогли, сообщением о международном положении и новом полете в космос. И нам, и председателям, и парторгам колхозов было совершенно ясно, что это широко организованное, оплаченное пустословие было задумано с единственной целью: поставить „галочку“ о проведенной „пропагандистской работе“. Что могла дать такая „пропаганда“?

Производителей пустых слов много, без них не обходится ни совещание, ни конференция, ни собрание. Их действительно никто никогда не слушает, но никто никогда и не останавливает, потому что это вошло в обычай, в норму. Сколько времени пропадает напрасно, сколько по-настоящему дельных предложений остаются невысказанными из-за бесконечного потока ненужных слов!..

Н. Киселева

Ростов-на-Дону, школа 59».

Я хочу процитировать еще несколько писем.

«Разрыв между словом и делом приносит грандиозный материальный ущерб народу», — пишет В. Соловьев из Ленинграда. И как бы в подкрепление этой резкой его формулировки А. Ландо из Запорожья рассказывает:

«Я хорошо помню, как несколько лет назад руководство завода, который не выполнял и по ряду причин никак не мог выполнить план, брало встречные повышенные обязательства. Они „серьезно“ обсуждались, под ними собирали подписи „четырехугольника“ завода и передовиков производства, они превращались в закон. Бумажный закон. По нему корректировали графики, его требовали довести до каждого рабочего, вывешивали „молнии-призывы“. Завод же вновь выполнял план на 50–60 процентов, а на будущий месяц снова брали обязательства на 105 процентов. Мерзкое издевательство над соцсоревнованием. Лотерея вертелась. В цехах срочно дописывались в график освоения аннулированные конструктором детали — мертвые души — и сейчас же закрашивались в цвет освоенных».

Дело тут в душевной коррозии, угрожающей многим. Ведь вывешивая график, ратуя за него или даже молчаливо осуждая эту бумажку, порядочные люди как бы признают допустимость, легальность, терпимость в известных условиях фальши, пустословия, а проще говоря, самой наглой брехни.

Автор письма из Запорожья пытается докопаться до корней этой истории:

«Одной из основных причин появления руководителя-краснобая является и некоторое несоответствие между его правами и обязанностями, несоответствие между занимаемой должностью и той ответственностью, которую он в силах на себя взять. Люди ждут от него, как от руководителя, многого, а он (то ли потому, что не уполномочен, то ли потому, что не научен или привык все согласовывать по инстанциям) не может дать этого ожидаемого многого. И вот, вольно или невольно, он прикрывает свою беспомощность громкими или негромкими, но словами. Словами-пустышками, а не делом. Он не уполномочен делать, но болтать уполномочен».

А вот письмо из другого края страны, с целины. Пишет Леонид Козуб из Есенкульского совхоза, Карабалыкского района, Кустанайской области:

«Я работаю трактористом в совхозе. Сейчас у нас горячее время: убираем хлеб и пашем зябь. В каждой бригаде имеется по нескольку уполномоченных. Помощь и совет от них в работе один: „Давай, давай! Поднажми смелей!“

Я хочу задать вопрос: что значат эти газетные строки: „с невиданным энтузиазмом“, „с небывалым подъемом“, „с огромным воодушевлением“ — в тех случаях, когда за ними не стоит дело? Эти фразы пусты, одни и те же, без конца и края и без изменений, неживые, шаблонные. Кто за это ответит?

Извините, если не так написал. Я не мастак в этом деле, всего лишь рядовой труженик-хлебороб».

Не стоило автору письма прибедняться. Он все правильно понял и точно сформулировал. И ответ на его вопрос может быть только один: возвращение каждому высокому слову первоначальной его силы и весомости. За это мы все должны бороться. И Леонид Козуб тоже: ведь он не хочет терпеть, он пишет в газету и требует уничтожить шаблоны, дать права только живому, настоящему слову.

Читатель из молдавского города Бендеры пишет об особой ответственности за слово всех, кто имеет отношение к газете, книге, радио. Он осуждает «наущение на славословие».

Может быть, это не очень точно сказано, но мысль автора письма достаточно ясна. В самом деле, мне недавно пришлось читать сочинение моей доброй знакомой, ученицы пятого класса Кати. Это сочинение на тему «Наш двор» было написано в высшей степени «лакировочно». Кроме нового благоустроенного дома во дворе торчало несколько кособоких дорогомиловских избушек. Но сочинительница ими пренебрегла и бессовестно утверждала, что «все ребята нашего двора живут в светлых и прекрасных квартирах». Когда я пристыдил ее, моя пятиклассница чуть смутилась и сказала:

— Но все же так пишут!

— Кто все? Ребята вашего класса? — с некоторой надеждой спросил я.

— Нет, вообще все.

Конечно, одиннадцатилетняя собеседница слегка перегнула. Но я не посмею утверждать, что у нее вовсе не было оснований так говорить. Достаточно вспомнить хотя бы потоки барабанных «табельных» стихов, появляющихся к каждой дате.

Главный конструктор судоподъемных сооружений, лауреат Государственной премии Олег Афанасьевич Фирсов пишет о том, что изобилие таких стихов «привело к снижению представления о поэзии».

Читатель И. Д. Выродов из Куйбышева прислал мне целую пачку вырезок: небольшую, но впечатляющую коллекцию образцов газетной трескотни.

«Правлению колхоза и партийной организации следует серьезно заняться производством молока».

Или:

«Доходить до каждой доярки, до каждого скотника, помочь им добиться успехов, создать все условия для высокопроизводительного труда…» и т. д. — вот выдержки наудачу из присланной товарищем Выродовым статьи, взятой им из местной газеты.

Ведь что тут страшно: все эти пустопорожние призывы выглядят вполне благообразно, обыкновенно, нормально. Мы так притерпелись, что совершенно не замечаем противоестественности, дикости подобных поучений.

Авторы писем с гневом пишут о том, что мы еще не считаем чрезвычайным происшествием каждую победу пустословия. Ведь совсем еще нередко большие и важные дела без остатка уходят в слова, улетучиваются бесследно. Приходит на память классическая история с пароходиком. Кажется, он назывался «Катя». Тщеславный капитан достал где-то для этого буксиришки мощный гудок, полагающийся океанскому кораблю. И вот подведомственная ему калоша стала сотрясать океанским ревом тихие речные берега. Но сдвинуться с места она уже не могла: весь пар уходил в гудок. Аналогия тут невеселая. На заводах, на фабриках, в учреждениях некоторые руководители считают своей главной задачей погромче гудеть. И всем нам надо жестко подсчитывать: сколько трудовой энергии расходится впустую, сколько пара «уходит в гудок».

Авторы всех писем единодушны в своей ненависти к суесловию. И, собственно, в моих комментариях нет нужды. Но в некоторых письмах повторяется одна мысль, требующая особого внимания:

«Есть важное обстоятельство, которое лишает статью „Обеспечено мыслью и делом“ пятидесяти процентов убойной силы. Нет конкретных адресов. Мне-то они и не нужны. Я понимаю вашу цель и ваши обобщения, но массовому читателю как-то неприятно, когда нет конкретности: имен, названий строек или организаций, дат, адресов!» — пишет москвичка Римма Евгеньева.

Мне, честно говоря, не очень понравилось у автора письма такое отделение себя, «понимающей», от массы «не понимающей». Однако, по сути, это соображение очень серьезное.

Товарищ Немков из Балашихинского района тоже требует непременно и всегда клеймить негодное «конкретно, невзирая на лица». А проектировщик москвич Евгений Ромашков, приветствуя статью, в последних строчках лукаво и понимающе замечает:

«Вы все-таки хитро обошли острые углы! Вы не назвали имен, и что дает повод конкретным виновникам, отбросив газету в сторону, сказать: это не про меня. А многие из них и вовсе не будут читать, если только их не ткнут потом вышестоящие…»

Скажу сразу, я глубоко убежден, что ткнуть в пустобрехов могут и просто обязаны по совести не только «вышестоящие», но и «нижестоящие» (это, конечно, противная терминология — «вышестоящие», «нижестоящие»), И надо иметь в виду, что статья была написана не для того, чтобы производители пустых слов почувствовали себя пристыженными, так сказать усовестились самосильно. Цель статьи: еще раз напомнить, что открытая и беспощадная война пустому слову — это дело всех порядочных людей.

Теперь о главном. М. Вайсман из Эстонии, по-моему, очень точно пишет о том, что надо препарировать не просто конкретное учреждение, не просто бюрократа и ханжу, а явление.

Обобщать (не говорить «вообще», а именно обобщать!) — не значит обходить острые углы. Чаще всего это значит атаковать их в лоб.

В конце сороковых годов редактор газеты, в которой я работал, человек до крайней степени чуткий к «духу времени», изо дня в день заклинал нас:

— Только не обобщайте!

Это было убийственное по тем временам слово. Отдельные, конкретные отрицательные факты — пожалуйста. Только надо было подчеркнуть, что они отдельные, нетипичные. Обольстительное, убаюкивающее слово: «нетипично»…

Те времена ушли. Откровенная оценка положения в сельском хозяйстве, беспощадное изобличение очковтирателей всех рангов, наступление на бюрократизм — все это примеры обобщений, открытого, развернутого по всему фронту боя. Идет бой с явлениями тяжелыми, а не только с отдельными частными недостатками, «подчас кое-где еще имеющими место». Сама жизнь, меняясь, показала нам созидательную силу подлинных обобщений. Размышляя обо всем хорошем и худом в нашей стране, мы не хотим больше говорить себе: «Стоп! Дальше нельзя! Дальше табу!» У нас большой, дорого оплаченный опыт. Мы хотим додумывать все до конца. И это, по-моему, одна из самых важных примет времени.

Эстонский читатель, которого я уже упоминал, немного грустно заметил в своем письме, что борьба с пустыми словами предстоит трудная и долгая («мысль эта отнюдь не от пессимистической настроенности, а от жизненных наблюдений», — пишет он). Да, у каждого из авторов писем, к сожалению, предостаточно наблюдений такого рода. И хотя в статье, вызвавшей их отклик, не была названа ни одна фамилия, каждый узнал ее героев, известных ему, вполне конкретных людей.

Москвич товарищ Ромашков требует, чтобы газеты «почаще радовали читателей зубастой критикой и, конечно, сообщениями о ее результатах».

И ему как бы отвечает товарищ Вайсман:

«Желаю, чтоб статья подкрепилась действенностью. Не такой действенностью, что там-то снимут такой-то щит (в статье, если помните, упоминался придорожный щит с идиотски бессмысленным лозунгом). Имею в виду действенность в государственном масштабе».

Вот эта действенность в государственном масштабе означает только одно: всеобщую нетерпимость к пустопорожнему слову, ко всему ленивому, равнодушному, тупому и подлому, что за ним прячется. Еще и еще раз травля негодного, о которой говорил Ленин. Это наше общее дело, это касается всех и каждого. И мне хочется адресовать всем слова ростовской учительницы Киселевой:

«Прошу вас, пожалуйста, продолжайте борьбу с пожирателями времени трудящихся людей, с болтунами-очковтирателями! Пусть не опошляют русский язык и не калечат человеческие души любители отделываться болтовней вместо работы».

1962

Примечания

1

Здесь и далее авторская разрядка заменена на жирный шрифт (прим. верстальщика).

2

Автор выражает глубокую признательность восьмикласснице Наташе Кузнецовой, а также шестиклассникам Марику Каплану и Марине Кожиной, давшим автору ценные материалы и указания, способствовавшие появлению этого правдивого рассказа.

3

КМК — Кузнецкий металлургический комбинат.

4

Имена родителей и других упоминаемых здесь людей по понятным причинам нами изменены. — Ред.

Content

Илья Зверев
В двух километрах от Счастья
Рассказы
Повести
Очерки

Рассказы

ВСЕМ ЛЕТЕТЬ В КОСМОС

ВТОРОЕ АПРЕЛЯ

НА АТОМНОЙ

ЧЕТЫРЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ

ЧУДНЫЙ ПРОДАВЕЦ КЛУБНИКИ

ДИМА

ПИСЬМА ТРУДЯЩИХСЯ

ЗАДАЧКА

КОСМОС ДЛЯ ПЕТРУХИНА

ТРАМВАЙНЫЙ ЗАКОН

ДНИ НАРОДОВЛАСТИЯ

ХУДОЖНИК ТЮТЬКИН — СЫН ОРЛОВА

ЭТОТ БЕДНЯГА РЯША

БЕЗЛЮДНЫЙ ФОНД

ВСЕ ДНИ, ВКЛЮЧАЯ ВОСКРЕСЕНЬЕ…

РАССКАЗ БЫВШЕГО ЩЕНКА

ЗВОНИЛ ПОТАПОВ

МУЖСКОЙ МАСТЕР ЛЕЛЯ

НЕПРИДУМАННАЯ ИСТОРИЯ

БЕЗ ПРЕДРАССУДКОВ!

«ТРЕСТ ИМЕНИ МОПАССАНА»

Повести

ПОД ЗЕМЛЕЙ

ОНА И ОН Из семейной хроники

РОМАНТИКА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ Повесть в диалогах

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Очерки

В ДВУХ КИЛОМЕТРАХ ОТ СЧАСТЬЯ

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ И ОБЫКНОВЕННЫЕ СООБРАЖЕНИЯ САШИ СИНЕВА

ЧТО ЗНАЧИТ «СЛУЖАЩИЙ»?

ДА НЕ ПРОСТИТСЯ!

ГЕЛИЙ ЛУПЕТКИН

СТАРИК ПОХАБЫЧ

ОПЕРАЦИЯ НА СЕРДЦЕ

ПОЧЕМУ «НЕЛЬЗЯ»?

«ПРИ ДЕЛЕ»

ЦЕНА СЛОВА

Примечания