Натаниэль Готорн

Алая буква

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Об авторе

Натаниэль Готорн мало известен нашему читателю, а между тем он один из признанных мастеров американской литературы. Готорн написал несколько романов, а также множество мистических и романтических рассказов и детских повестей.

Будущий писатель родился в 1804 году в Салеме, штат Массачусетс, в семье морского капитана. Предки его были ревностными пуританами, принадлежавшими к одной из первых волн переселенцев на американский континент. Они отличались крайней строгостью нравов, расчетливостью и бережливостью. Пуритане-кальвинисты отрицательно относились к празднествам и развлечениям, а нарушения морали рассматривали как уголовные преступления. Именно колонисты-пуритане устроили в конце семнадцатого века знаменитый Салемский суд над женщинами, обвиненными в колдовстве, закончившийся массовой казнью «ведьм». Среди судей, вынесших обвинительный приговор, был предок Натаниэля Готорна.

Мрачное наследие этих событий всю жизнь тяготило будущего писателя. С детства он был замкнутым и нелюдимым. Ранняя смерть отца обрекла семью на бедное, затворническое существование. После окончания колледжа Готорн уединенно жил в родном Салеме, работая над своими первыми произведениями, заметное место в которых занимала тема вины за старые грехи, в том числе за деяния предков. После неудачной публикации первого романа он издал сборник рассказов, который был хорошо принят и даже с восторгом оценен классиками американской литературы Генри Лонгфелло и Эдгаром По.

В это же время Готорн увлекся различными философскими учениями и даже вступил в 1841 году в коммуну фурьеристов-социалистов-утопистов, члены которой стремились сочетать физический труд с духовной культурой. Коммуна гарантировала каждому участнику жилье, средства к жизни, бесплатное образование и медицинскую помощь. В течение нескольких месяцев Готорн работал как простой фермер, а по вечерам участвовал в беседах на философские и моральные темы, однако вскоре разочаровался в идеях коммунаров и ушел из общины.

Готорн был вынужден пойти на службу таможенным чиновником, искал подработки на литературном поприще. Он планировал издать сборник «Старинные легенды», для которого были уже готовы некоторые рассказы и общий вступительный очерк «Таможня». Для этого сборника Готорн решил написать «длинный рассказ» или повесть из жизни Бостона времен колонизации. Так появился роман «Алая буква», который писатель создал менее чем за полгода. После публикации в 1850 году роман стал бестселлером и с тех пор считается одним из краеугольных камней американской литературы. Это был первый из американских романов, вызвавший широкий резонанс в Европе. «Алая буква» – настоящее художественное открытие, роман не о сухих исторических фактах, а о трагических и волнующих человеческих судьбах.

Через год после успешного издания «Алой буквы» Натаниэль Готорн издал роман «Дом с семью шпилями», посвященный истории вековой вражды двух американских семейств, приведшей их к упадку. Это произведение стало вторым по популярности среди литературного наследия Готорна.

Однако Готорн вместе со славой подвергся нападкам. Жители Салема, сохранившие строгие пуританские нравы предков, были настолько разгневаны романом, что Готорну пришлось увезти семью в Беркшир. В дальнейшем он принял должность американского консула в Ливерпуле и жил в Европе, где отношение к его творчеству было намного демократичнее. Готорн посетил также Италию, Шотландию и, вернувшись в Америку, застал самый разгар гражданской войны. Его друг Франклин Пирс был объявлен изменником, и посвященная ему новая книга принесла Готорну множество неприятностей. Последние годы писатель провел в полном уединении.

Произведения Натаниэля Готорна были так успешны, что уже в 1855 году по сюжету одной из его книг была поставлена опера, а в 1908-м снят первый фильм. С тех пор его романы экранизировались многократно, а в голливудской версии «Алой буквы» (1995) снимались такие известные киноактеры, как Деми Мур, Гэри Олдмен и Роберт Дюволл.

Захватывающий сюжет, трогательные истории любви, яркий исторический фон – чтение этих романов доставит вам незабываемое удовольствие.

Алая буква

Примечание редактора

«Алая буква» появилась, когда Натаниэлю Готорну уже исполнилось сорок шесть, а его писательский опыт насчитывал двадцать четыре года. Он родился в Салеме, штат Массачусетс, 4 июля 1804 года, в семье морского капитана. В родном городе он вел скромную и крайне монотонную жизнь, создав лишь несколько художественных произведений, отнюдь не чуждых его мрачному созерцательному темпераменту. Те же цвета и оттенки чудесно отражены в его «Дважды рассказанных историях» и других рассказах времен начала его первого литературного периода. Даже дни, проведенные в колледже Боудин, не смогли пробиться сквозь покров его нелюдимости; но под этим фасадом его будущий талант к обожествлению мужчин и женщин развивался с невообразимой точностью и тонкостью. Для полного эффекта восприятия «Алую букву», говорящую столь много об уникальном искусстве воображения, сколь только можно почерпнуть из его величайшего достижения, следует рассматривать наряду с другими произведениями автора. В год публикации романа он начал работу над «Домом с семью шпилями», более поздним произведением, трагической прозой о пуританской американской общине, такой, какой он ее знал, – лишенной искусства и радости жизни, «жаждущей символов», как охарактеризовал ее Эмерсон. Натаниэль Готорн умер в Плимуте, штат Нью-Хэмпшир, 18 мая 1864 года.

Далее следует список его романов, рассказов и других работ:

«Фэншо», издан анонимно в 1826; «Дважды рассказанные истории», I том, 1837; II том, 1842; «Дедушкино кресло» (История Америки для юных), 1845; «Знаменитые старики» (Дедушкино кресло), 1841; «Дерево свободы: последние слова из дедушкиного кресла», 1842; «Биографические рассказы для детей», 1842; «Мхи старой усадьбы», 1846; «Алая буква», 1850; «Правдивые исторические и биографические рассказы» (Полная история дедушкиного кресла), 1851; «Книга чудес для девочек и мальчиков», 1851; «Снегурочка и другие дважды рассказанные рассказы», 1851; «Блитдейл», 1852; «Жизнь Франклина Пирса», 1852; «Тэнглвудские рассказы» (2-й том «Книги чудес»), 1853; «Ручеек из городского насоса», с примечаниями Тельбы, 1857; «Мраморный фавн или роман Монте Бени» (4-я редакция) (в Англии публиковался под названием «Преображение»), 1860; «Наш старый дом», 1863; «Роман Долливера» (1 часть опубликована в журнале «Этлэнтик Маунсли»), 1864; в 3-х частях, 1876; «Анютины глазки», фрагмент, последняя литературная попытка Готорна, 1864; «Американские записные книжки», 1868; «Английские записные книжки», под редакцией Софии Готорн, 1870; Французские и итальянские записные книжки, 1871; «Септимус Фэлтон, или эликсир жизни» (из журнала «Этлэнтик Маунсли»), 1872; «Тайна доктора Гримшоу» с предисловием и примечаниями Джулиана Готорна, 1882.

«Рассказы Белых Холмов, Легенды Новой Англии, Легенды губернаторского дома», 1877, сборник рассказов, ранее напечатанных в книгах «Дважды рассказанные истории» и «Мхи старой усадьбы», «Зарисовки и исследования», 1883.

Готорн много издавался в журналах, и большинство его рассказов сначала выходили в периодических изданиях, в основном в «Зэ Токен», 1831–1838; «Нью Ингланд Мэгэзин», 1834, 1835; «Кникербокер», 1837–1839; «Демэкретик Ревью», 1838–1846; «Этлэнтик Маунсли», 1860–1872 (сцены из «Романа Долливера», «Септимуса Фэлтона» и отрывки из записных книжек Готорна).

Сочинения: в 24-х томах, 1879; в 12-ти томах, со вступительными очерками Лэтропа, Риверсайд Эдишен, 1883.

Биография и прочее: А. Х. Джапп (под псевдонимом Х. А. Пэйдж) «Мемуары Натаниэля Готорна», 1872; Дж. Т. Филд «Прошлое с авторами», 1873; Дж. П. Латроп «Исследования Готорна», 1876; Генри Джеймс «Английские писатели», 1879; Джулиан Готорн «Натаниэль Готорн и его жена», 1885; Монкур Д. Конвей «Жизнь Натаниэля Готорна», 1891; «Аналитический алфавитный указатель работ Готорна» Е. М. О’Коннор, 1882.

Таможня

Вступительный очерк к роману «Алая буква»

Осмелюсь признаться, что – хоть я и не склонен распространяться о себе и своих делах даже у камина, в компании близких друзей – автобиографический импульс дважды овладевал мною в жизни и я обращался к публике. Впервые это случилось три или четыре года назад, когда я почтил читателя – без причин и без малейшего объяснения, которые могли бы представить себе снисходительный читатель или назойливый автор, – описанием моей жизни в Старой Усадьбе. И теперь – поскольку в прошлый раз я был счастлив обнаружить нескольких слушателей вне моего уединенного обиталища, – я вновь хватаю публику за пуговицу и говорю о своем трехгодичном опыте работы в таможне. Примеру знаменитого «П. П., приходского писца» еще никогда не следовали с такой беззаветностью. Однако истина, как мне кажется, заключается в том, что автор, доверив свои листки порывам ветра, обращается не к тем многим, кто отбросит книгу или никогда не станет ее открывать, но к тем немногим, кто поймет его лучше, чем большинство однокашников или знакомых по зрелой жизни. Некоторые авторы заходят еще дальше, позволяя себе такие глубины личных откровений, которые могли бы быть адресованы лишь только одному, самому близкому разуму и сердцу; так, словно книга, брошенная в огромный мир, наверняка найдет ту разделенную с автором часть его природы и завершит круги его жизни, соединив их воедино. Едва ли пристойно говорить обо всем без остатка, даже когда мы говорим не лично. Однако мысли порой застывают, а дар слова порой отказывает, когда у говорящего нет истинной связи с аудиторией, а потому простительно представлять себе, что речь наша обращена к другу, вежливому и понимающему, пусть даже не близкому. Тогда врожденная сдержанность сдается перед чистым разумом и мы можем болтать об окружающих нас обстоятельствах и даже о себе, храня, меж тем, истинное «Я» сокрытым под вуалью. В этой мере и в этих границах автор, считаю я, может позволить себе автобиографию, не нарушая прав ни читателя, ни своих.

А кроме того, будет видно, что этот очерк о таможне уместен в определенной мере, в той, что всегда признавалась литературой, поскольку он объяснит, как ко мне пришла немалая часть последующих страниц, и послужит доказательством истинности изложенного мною в рассказе.

Это же, к слову – желание поставить себя на надлежащее мне место редактора, и лишь немногим более того, – это, и ничто другое, является истинной причиной, по которой я лично обращаюсь к публике. С целью достижения главной моей цели мне показалось приемлемым добавить несколько дополнительных штрихов для слабого отображения стиля жизни, который ранее не был описан, и несколько персонажей, в числе которых пришлось побывать и автору.

В моем родном городе Салеме, во главе того, что полвека назад, во времена старого Короля Дерби[1], было процветающей верфью, а теперь превратилось в скопище гниющих деревянных складов почти без признаков всякой торговли, кроме разве что барки или брига, разгружающего кожи где-нибудь посреди ее меланхоличных просторов, или шхуны из Новой Шотландии, избавляющейся чуть ближе от привезенных дров, – в самом начале этой обветшалой верфи, которую часто захлестывает приливом и вдоль которой, у фундаментов и торцов длинного ряда зданий, долгие годы бездеятельности видны по полоске чахлой травы, – здесь, передними окнами обратившись к упомянутому безжизненному виду, а за ним и к другой стороне гавани, стоит величественное просторное кирпичное здание. С верхней точки его крыши ровно три с половиной часа ежедневно то парит, то свисает, повинуясь смене штиля и бриза, флаг республики; но тринадцать полос на нем расположены вертикально, не горизонтально, тем самым показывая, что правительство дяди Сэма расположило здесь свой гражданский, а не военный пост. Фронтон здания украшен портиком с полудюжиной деревянных колонн, поддерживающих балкон, под которым пролет широких гранитных ступеней спускается к улице. Над входом парит огромный образчик Американского орла, с распахнутыми крыльями и щитом на груди, и, если я правильно помню, в каждой лапе он держит пучок острых стрел, перемешанных с молниями. Известный дурной характер этой недоброй птицы навевает мысль о том, что она словно грозит своим хищным взглядом и клювом мирному обществу, заставляя мирных граждан беспокоиться о собственной безопасности, когда они входят в здания, которые птица осеняет своими крыльями. И все же, при всей хитрости этой эмблемы, многие люди и в этот текущий момент ищут приюта под крылом федерального орла, представляя себе, осмелюсь предположить, что перья на его груди даруют им мягкость и уют пуховой подушки. Но и в наилучшем расположении духа орлу не свойственна мягкость, и рано или поздно – чаще рано – орел склонен выбрасывать своих птенцов из гнезда когтистой лапой, ударом клюва или порой с раной от острой своей стрелы.

Площадка вокруг описанного выше здания, которое мы сразу же можем назвать таможней этого порта, обильно покрыта травой, пробившейся между плит, и видно, что в последние дни никто не приминал травы у оной обители разного рода дел. В определенные месяцы года, однако, бывают утренние часы, когда дела здесь движутся более оживленно. И эти случаи могут напоминать старшему поколению горожан о том периоде, до последней войны с Англией, когда Салем и сам был портом, не презираемым, как сейчас, собственными купцами и судовладельцами, которые позволяют его верфям гнить и рассыпаться, в то время как сами рискуют быть поглощенными, незаметно и бесполезно, могучим потоком коммерции в Нью-Йорке и Бостоне. Порой в такие утра, когда три или четыре корабля могут прибыть одновременно, обычно из Африки или Южной Америки – или же готовиться к отплытию в иные места, – бывает слышен звук быстрых шагов, спускающихся и поднимающихся по гранитным ступеням. Здесь вы можете повстречать – даже прежде, чем его собственная жена, – просоленного морями капитана, только что прибывшего в порт и несущего корабельные бумаги в потертом жестяном ящичке, зажатом под мышкой. Здесь вам встретится его наниматель, веселый, грустный, любезный или угрюмый, в зависимости от того, чем завершились его планы на закончившийся вояж – товарами, которые готовы обратиться в золото, или же мертвым грузом, от которого никто не поспешит его избавить. И здесь же мы увидим зародыш будущего насупленного, потрепанного купца с неопрятной бородой – умного юного клерка, который пробует движение на вкус, как волчонок приучается к крови, и который уже рассылает небольшие грузы на кораблях своего хозяина, хотя ему больше пристало бы отправлять игрушечные кораблики путешествовать по мельничному пруду. Еще одной фигурой на этой сцене предстает и готовый к отплытию моряк, стремящийся получить свидетельство о гражданстве, или же недавно прибывший, бледный и дрожащий, в поисках паспорта для пребывания в больнице. Не стоит забывать и капитанов ржавых крошечных шхун, которые привозят топливо из британских провинций, в грубого вида парусиновых куртках и без малейшей восприимчивости к особенностям янки, привозящих товары, совершенно не имеющие значения для нашей умирающей торговли.

Соберите всех упомянутых индивидуумов вместе, как они порой собираются, добавьте несколько других, чтобы разнообразить группу, и на краткий миг таможня покажется вам оживленным местом. Однако куда чаще, поднимаясь по ее ступеням, вы увидите в летние дни у входа или же в более подходящем помещении, если погода сурова и ветрена, ряд почтенных фигур, сидящих в старомодных креслах, откинутых к стене на задних ножках. Очень часто они спят, но время от времени можно услышать, как они беседуют слабыми голосами, больше похожими на храп, с тем отсутствием энергии, который присущ обитателям богаделен и всем тем людям, существование которых зависит от благотворительности, монополизированного рынка, в общем, чего угодно, только не их собственных усилий. Эти престарелые джентльмены, сидящие, подобно Матфею, у входа в таможню, но вряд ли способные подобно ему стать призванными в сонм апостолов, являются чиновниками таможни.

Далее, по левую руку, когда вы зайдете в парадную дверь, находится некая комната, или кабинет, примерно пятнадцати квадратных футов, с высоким потолком и двумя арочными окнами, предлагающими вид на уже упомянутую погибающую верфь, третье же окно выходит на узкую улочку, заканчивающуюся частью Дерби-стрит. Все три дают возможность взглянуть на лавки бакалейщиков, магазины изготовителей клише и торговцев дешевым готовым платьем, судовых поставщиков, у дверей которых обычно можно заметить смеющихся и сплетничающих морских волков вперемешку с сухопутными крысами, неотличимыми от тех, что водятся и в морском порту Ваппинга. Сам кабинет покрыт паутиной поверх тусклой старой краски, пол его посыпан серым песком – данью моде, которая в иных местах давно уже не используется, и по общему беспорядку легко заключить, что вы находитесь в святилище, куда женский пол с присущими ему волшебными предметами в виде метлы и швабры почти никогда не находит доступа. Что же касается обстановки, там есть плита с широким дымоходом, старый сосновый стол с трехногим табуретом рядом, два или три деревянных стула, ветхих и крайне неустойчивых, и – не стоит забывать о библиотеке – несколько полок, на которых разместились пара десятков томов с постановлениями Конгресса и толстый Свод налогового законодательства. С потолка спускается жестяная трубка, средство голосовой связи с иными частями здания. И здесь же каких-либо шесть месяцев назад то мерил шагами комнату из угла в угол, то сидел на высоком табурете, опираясь локтем на стол и проглядывая колонки утренней газеты, тот, кого вы, любезный читатель, могли бы опознать как человека, который пригласил вас в маленький радушный кабинет, где солнечный свет так приятно мерцает сквозь ветви ивы с западной стороны Старой Усадьбы. Но в данный момент, соберись вы искать его там, вы лишь зря расспрашивали бы о таможеннике-демократе. Метла реформ вымела его из кабинета, и более достойный преемник теперь гордится его должностью и получает его жалованье.

Этот древний город Салем – моя родина, хоть я провел вне его немалую часть моего детства и зрелых лет, – обладает или обладал моей привязанностью с силой, которой я никогда не осознавал в те времена, когда действительно обитал здесь. И в самом деле, стоит учесть физический аспект этого места, его неизменно плоский ландшафт, покрытый преимущественно деревянными зданиями, немногие из которых способны претендовать на архитектурную красоту, – это редкость, в которой нет ни колорита, ни оригинальности, лишь смирение; стоит взглянуть на длинные унылые улицы, тянущиеся с утомительной неизменностью по всей длине полуострова, от Висельного холма и Новой Гвинеи с одной стороны и до вида на богадельню с другой, – таковы черты моего родного города, и с тем же успехом можно питать сентиментальную привязанность к разломанной шахматной доске. И все же, хоть счастлив я был лишь в иных местах, я испытываю к Старому Салему чувство, которое, за неимением лучшего слова, позволю назвать привязанностью. Вполне возможно, что этой сентиментальностью я обязан глубоким и старым корням, которыми моя семья держалась за эту землю. Уже почти два с четвертью века прошло с тех пор, как урожденный британец, первый эмигрант с моей фамилией, появился среди дикой природы и леса – в огороженном поселении, которое с тех пор стало городом. Здесь рождались и умирали его потомки, их прах смешивался с местной землей, частично переходя и в ту схожую с ними смертную оболочку, в которой я уже довольно давно хожу по улицам города. Следовательно, отчасти моя привязанность, о которой я говорил, не более чем чувственная симпатия праха к праху. Мало кто из моих соотечественников знает, что это такое, к тому же, поскольку частый прилив свежей крови полезен роду, подобное знание не входит в число желанных.

Но сентиментальность является также и моральным качеством. Фигура первого предка, вошедшего в семейные традиции с туманным и сумрачным величием, присутствовала в моем детском воображении, сколько я себя помню. И до сих пор она преследует меня, вызывает странную тоску по родному прошлому, которую я едва ли испытываю к современному городу. Похоже, сильнейшая тяга к обитанию здесь принадлежит этому мрачному предшественнику, бородатому, одетому в черный плащ и островерхую шляпу, который появился так давно, что шествовал, со своей Библией и мечом, по еще не истоптанной улице к величественному порту и был значимой фигурой, мужем войны и мира. Сам я, чье имя не на слуху и чье лицо мало кому знакомо, обладаю ею в куда меньшей мере. Он был солдатом, законодателем, судьей, он правил местной Церковью, имел все черты пуританина, как добрые, так и злые. Он был рьяным гонителем, о чем свидетельствуют квакеры, поминая его в своих историях в связи с проявленной им крайней жестокостью по отношению к женщине из их секты. Истории о страхе живут дольше любых воспоминаний о его благих делах, которых было не так уж мало. Его сын также унаследовал фанатичный характер и настолько посвятил себя истреблению ведьм, что можно откровенно признать: их кровь запятнала его. Запятнала настолько, что его сухие старые кости на кладбище Чартер-стрит должны до сих пор хранить ее след, если только не рассыпались в пыль, и я не знаю, раскаялись ли мои предшественники, решились ли просить Небо простить их жестокость или же они теперь стонут под бременем последствий по иную сторону бытия. Так или иначе, я, ныне писатель, в качестве их представителя принимаю на себя всю вину и молюсь, чтобы любое заслуженное ими проклятие – насколько я слышал и насколько темно и беспросветно было состояние нашей семьи в течение многих лет, оно действительно могло существовать – отныне и впредь было снято.

Сомнительно, однако, что любой из тех упрямых и хмурых пуритан считал бы достаточной расплатой за свои грехи то, что много лет спустя старый ствол родового древа, покрытый толстым слоем почтенного мха, закончится ветвью такого охламона, как я. Ни одна милая моему сердцу цель не была бы признана ими достойной, любой мой успех – если жизнь мою, помимо домашних дел, когда-либо озарял успех – они посчитали бы безделицей, если не полным позором. «Кто он такой?» – бормочет один серый призрак моего предка другому. «Писака выдуманных книг! Что это за дело всей жизни – чем он может прославить Бога или послужить человечеству его дней и его поколения? О, этот выродок мог с тем же успехом стать уличным скрипачом!» Вот какие комплименты доносятся до меня от моих прадедов через залив Времени, и все же, как бы они на меня ни злились, сильные стороны их натур плотно вплелись в мою.

Глубоко укоренившись стараниями упомянутых ревностных и энергичных мужчин еще в годы младенчества и детства этого города, семья с тех пор и проживала здесь; ни разу, насколько мне известно, ни один ее отпрыск не приносил позора. С другой стороны, редко, или же никогда, спустя первые два поколения, никто не отличился запоминающимися делами и едва ли был замечен обществом. Со временем члены моего рода почти скрылись из виду, как старые дома на местных улочках утопают почти до середины стен в просевшей от времени почве. От отца к сыну более сотни лет все они бороздили моря; седовласый капитан присутствовал в каждом поколении, и, когда он сходил с квартердека[2] в домашнюю гавань, мальчик четырнадцати лет уже занимал наследуемое место перед мачтой, встречая с открытым лицом ветер и соленые брызги, которые хлестали еще его дедов и прадедов. Мальчик с течением времени переходил с носового кубрика в кают-компанию, проводил в ней бурную зрелость и возвращался из путешествий по миру, чтобы состариться, умереть и лечь в родную землю. Такая долгая связь семьи с одной точкой, с местом рождения и погребения, создает родство между человеческим существом и местностью, совершенно не подвластное никаким искушениям судьбы и моральным требованиям окружения. Это не любовь, это инстинкт. Новый житель (тот, кто либо сам приехал из чужой земли, либо же приехали его отец или дед) не имеет права называться салемцем, он не обладает особенностью устрицы – тенденцией, по которой старый колонист, поверх которого нарастает третье поколение, цепляется за ту же точку, к которой крепились его последовательные предки. Не важно, что место это не приносит ему радости, что он устал от старых деревянных домов, от грязи и пыли, от мертвого пейзажа и мертвых чувств, от пронзительного восточного ветра и еще более холодной атмосферы в обществе, – все это, как и иные возможные недостатки, которые можно увидеть или представить, ничто по сравнению с его назначением. Заклятие живет, и мощь его не могла бы стать сильнее, даже будь родная земля истинным раем на земле. Так и в моем случае. Я чувствовал, что судьбой мне назначено всегда жить в Салеме, где сплетение черт внешности и характера, которые все это время были здесь знакомы и даже в детстве были во мне заметны и узнаваемы, поскольку, когда один представитель семьи ложился в могилу, второй занимал его место и шагал по главной улице. И все же именно это доказательство связи, уже нездоровой, пора пресечь. Человеческая природа не может процветать подобно картофелю, если ее сажать и пересаживать поколение за поколением в одну и ту же истощенную почву. Мои дети родились в иных местах и, пока их состояние под моим контролем, пустят корни в более подходящую землю.

На выходе из Старой Усадьбы именно эта странная, меланхоличная, безрадостная привязанность к родному городу побудила меня занять должность в кирпичной твердыне Дяди Сэма, в то время как я мог, и это было бы лучше, отправиться в иное место. Рок тяготел надо мной, и не раз, не два я отправлялся прочь, как мне казалось, навсегда, и все же возвращался, как неразменный пенни, или так, словно Салем был для меня неизбежным центром вселенной. Итак, однажды утром я поднялся по пролету гранитных ступеней, с президентским направлением в кармане, и был представлен собранию джентльменов, которые должны были помочь мне нести мое тяжкое бремя главного чиновника таможни.

Я изрядно сомневался – точнее, я вообще не сомневался – в существовании в Соединенных Штатах должностного лица, в гражданской или военной их линии, которому досталась бы судьба отдавать указания настолько патриархальному собранию ветеранов. Стоило мне взглянуть на них, и я понял, где обитает Старейший Житель. Вплоть до двадцати лет до начала этой эпохи независимая должность коллектора хранила салемскую таможню от водоворота политических перемен, которые зачастую делают подобные должности слишком хрупкими. Солдат – самый выдающийся солдат Новой Англии – крепко стоял на пьедестале своей доблестной службы и, сам находясь в безопасности благодаря мудрой либеральности сменяющихся за время его службы правительств, смог защитить и своих подчиненных во многие часы опасностей и потрясений. Генерал Миллер был радикально консервативен, ничто не могло повлиять на него и смягчить его привязанность к знакомым лицам, и слишком сложно давалось ему решение о смене или замене, даже когда оно могло принести безусловное улучшение. Таким образом, когда я стал во главе своего департамента, я не встретил никого, кроме стариков. Все они были древними морскими капитанами. Большинство из них, побывав в штормах многих морей, упрямо выстояв перед всеми штормами судьбы, наконец отошли в эту тихую гавань, где почти ничто не беспокоило их, помимо периодических ужасов в виде выборов президента, и обрели новый жизненный срок. Ничуть не более крепкие, чем их сородичи того же возраста и здоровья, они, очевидно, обладали неким талисманом, способным удерживать смерть на дальних подступах. Двое или трое из них, как меня уверяли, страдали подагрой и ревматизмом, почти приковавшими их к кровати, и даже не помышляли о том, чтобы появиться в таможне бóльшую часть года. Однако стоило вялой зиме отступить, как они выползали под теплое солнце мая или июня, неторопливо занимались тем, что считали своими обязанностями, и, по указке собственной лени или совести, вновь отправлялись в постели. И я должен признать свою вину в том, что сократил официальное дыхание не одному из этих почтенных слуг республики. Им было позволено, и мною утверждено, отдохнуть от ревностного труда, и вскоре после этого – словно сам принцип жизни их заключался в служении стране, во что я вполне верю, – они покидали не только службу, но и этот бренный мир. Благочестивым утешением мне служило то, что посредством моего вмешательства они получили возможность раскаяться в том зле и коррупции, соблазну которых, к слову, подвластны все чиновники таможни. Ни парадный, ни черный входы таможни не открываются на дорогу в Рай.

Бóльшая часть моих подчиненных относилась к вигам[3]. Для их достойного братства назначение нового таможенного досмотрщика – не политика, и пусть он, в моем лице, был искренним демократом, он не принял и не посвятил свой офис никаким политическим службам. Случись все иначе – будь на эту влиятельную должность назначен активный политик и учитывая, как легко было справиться с досмотрщиком вигов, чье слабое здоровье не позволяло лично присутствовать в кабинете, – едва ли кто-то из старой их гвардии все еще дышал бы кабинетным воздухом спустя месяц после того, как по ступеням таможни поднялся бы карающий ангел. Согласно принятому в таких материях кодексу, для политика приведение всех белоголовых к гильотине считалось не чем иным, как прямым его долгом. И совершенно очевидно, старые друзья опасались, что та же участь постигнет их от моей руки. Мне было больно и в то же время забавно наблюдать ужас, с которым приняли мое появление, видеть, как покрытые щетиной щеки, избитые полувеком штормов, становятся пепельно-бледными при виде столь безобидного человека, как я; замечать, как ко мне обращается то один, то другой – и дрожь звучит в голосе, что в давно минувшие дни имел обыкновение хрипло греметь в рупор с силой, способной посрамить самого Борея. Они знали, эти замечательные старики, что, по всем принятым правилам – и, как считали некоторые из них, по причине их собственной бесполезности для дел, – всем им пора уступить место более молодым, более ортодоксальным в политике, более подходящим для службы нашему общему Дяде. Я тоже это знал, но не мог убедить свое сердце повиноваться этому разумному знанию. Внося свой дополнительный вклад в заслуженную мною дискредитацию и отягощая бремя на моей официальной совести, они продолжали в течение моего пребывания в должности медленно таскаться по верфям и ковылять то вверх, то вниз по лестнице таможни. Немалую часть времени они проводили во сне, в своих привычных углах, однако пару раз в течение дня просыпались, чтобы надоедать друг другу стотысячным повторением старых морских историй и заплесневелых анекдотов, которые в их компании давно стали чем-то наподобие пароля и отзыва.

Вскоре, насколько я понял, им стало понятно, что личность нового досмотрщика не несет им особой угрозы. Потому с легким сердцем и счастливым осознанием того, что они сохранили должность – ради самих себя, по крайней мере, если не ради службы нашему любимому отечеству, – эти старые добрые джентльмены взялись за разнообразные формальности чиновничьей работы. Дальнозорко щуря глаза под очками, они заглядывали в трюмы судов. Поднимали огромный шум из-за мелочей и при этом порой поражали тем, как эти мелочи позволяли гораздо большему просочиться сквозь пальцы. Всякий раз, когда происходила подобная потеря – к примеру, огромная партия ценного товара контрабандой сгружалась на берег среди белого дня, порой под самым их ничего не учуявшим носом, – они проявляли невероятную бдительность и рвение, закрывая, запирая и опечатывая бечевой и воском все переходы провинившегося судна. Вместо взыскания за их предыдущий просчет дело начинало принимать противоположный оборот: требовалось вознаграждение за похвальную бдительность после того, как произошло преступление, и благодарное признание за их активность, которая уже совершенно ничего не могла исправить.

Если с людьми смириться не сложнее обычного, я проявляю свою глупую привычку доброго к ним отношения. Лучшая часть характеров моих компаньонов, если таковая имелась, обычно замечалась мной прежде всего, и в соответствии с ней строилось мое к ним отношение. В характерах большинства этих старых таможенных чиновников хорошие качества встречались, и, поскольку в отношении к ним я занял отеческую позицию защитника, что было прекрасной основой для дружеских связей, вскоре я понял, что они мне нравятся. Было приятно в летние дни – когда яростная жара, почти что плавящая остатки рода человеческого, могла немного разогреть престарелую отопительную систему их тел, – слушать, как они переговариваются у черного входа, откинув спинки стульев к стене, как обычно; как тают ледники шуток прошлого поколения и оживают булькающим смехом на их губах. Внешне радость престарелых людей весьма сходна с весельем детей и имеет мало общего с интеллектом и глубоким чувством юмора: она как светлый блик на поверхности, с той лишь разницей, что поверхность та может быть и зеленым побегом, и старым замшелым стволом. И в одном случае этот свет – истинно солнечный, в другом же он больше похож на фосфоресцирующее свечение гнилушки. Однако было бы нечестно с моей стороны представлять читателю моих прекрасных старых друзей лишь слабоумными стариканами. Прежде всего не все мои помощники были в годах, встречались среди них и мужчины в расцвете сил, одаренные и энергичные, во всем превосходящие медлительный и зависимый стиль жизни, который предопределили им злые звезды. Более того, и под почтенными сединами порой обнаруживался отлично работающий разум. Но при всем уважении к большинству моего корпуса ветеранов я не погрешу против истины, охарактеризовав их в целом как сборище утомительных стариков, которые не вынесли из своего богатого жизненного опыта ничего, что было бы достойно сохранения. Они, казалось, развеяли по ветру все золотые зерна практической мудрости, которые у них было столько возможности собрать, и с превеликой тщательностью собрали в закрома своей памяти только полову. С куда большим интересом и горячностью они обсуждали свои утренние завтраки, равно как вчерашние, сегодняшние, завтрашние обеды, чем кораблекрушение сорока-или пятидесятилетней давности, или те чудеса света, которые наблюдали своими молодыми глазами.

Отец всея таможни – патриарх не только небольшой команды чиновников, но и, осмелюсь сказать, уважаемого общества таможенных инспекторов всех Соединенных Штатов, – был вечным Инспектором. Его можно было смело определить как законного сына системы налогообложения, дистиллированного, прирожденного чиновника; его отец, полковник Революции и бывший инспектор порта, создал для него этот кабинет и назначил сына на должность в такие давние времена, что мало кто из живущих способен их припомнить. Этот инспектор, когда я впервые с ним познакомился, уже пересек рубеж восьмидесятилетия и был одним из ярчайших представителей вечнозеленых столпов, которые только можно повстречать на жизненном пути. С его пунцовыми щеками, коренастой фигурой в ладно скроенном синем камзоле с ярко начищенными пуговицами, с быстрым шагом, крепким и бодрым духом, он казался – хоть и не молодым, конечно, – новым замыслом матери Природы, облеченным в форму человека, которого не смеют коснуться ни возраст, ни болезни. Его голос и смех, эхо которого постоянно гремело по всему зданию таможни, не обладали ни намеком на дрожь и квохтание, присущие старикам; они вылетали из его легких, как утренний клич петуха, как призыв горна. Рассматривая его как обычное животное – а рассмотреть в нем нечто большее было сложно, – можно было восхититься объектом, полноценностью его здоровья, цельностью рабочей системы, его способностью в своем преклонном возрасте добиваться всех или почти всех удовольствий, к которым он стремился и о которых задумывался. Беспечная безопасность его жизни в таможне, при регулярном доходе, с незначительными и нечастыми опасениями отставки, без сомнения, внесла свой вклад в отсутствие оставленного временем следа. Изначальные и более сильные причины, однако, заключались в редком совершенстве его животной природы, умеренной пропорции интеллекта и крайне пустячной доле моральных и духовных ингредиентов. Эти, последние, качества поистине присутствовали в столь малой мере, что их едва хватало для удержания старого джентльмена от прогулок на четырех конечностях вместо двух. Он не обладал ни силой мысли, ни глубиной чувства, не имел беспокоящих его уязвимостей: ничего, выражаясь вкратце, помимо нескольких распространенных инстинктов, которые, в сочетании с бодростью характера, проистекающей из физического благополучия, отлично справлялись с работой по замене его несуществующего сердца. Он был мужем трех жен, давно уже почивших, отцом двадцати детей, большинство которых в разные годы, от младенчества до зрелости, также упокоились с миром. В этом кто-то мог бы познать печаль, достаточную, чтобы затмить самый солнечный характер неизбывной вуалью траура. Но только не старый Инспектор. Одного краткого вздоха хватало ему, чтобы избыть бремя тяжелых воспоминаний. И в следующий миг он уже был готов к новым свершениям, как любой непосредственный подросток: готов куда вернее, чем младший клерк таможни, который в свои девятнадцать казался куда старше и мрачнее упомянутого.

Я наблюдал за этим патриархальным персонажем, я изучал его с любопытством, пожалуй, большим, чем вызывал у меня любой другой представитель рода людского, попавший в оном месте в поле моего зрения. Он был поистине редким феноменом: буквально идеальным, с одной точки зрения, и неимоверно поверхностным, бредовым, непостижимым и ничтожным – с любой другой. Я пришел к выводу, что у него не было ни души, ни сердца, ни разума, ничего, как я уже говорил, помимо инстинктов; и все же, те немногие материалы, составлявшие его характер, были скомпонованы так искусно, что не создавали впечатления болезненной неполноценности, наоборот, я, со своей стороны, был им доволен. Было бы сложно – да так оно и было – представить себе его посмертие, настолько земным и чувственным он казался. Но наверняка его существование здесь, даже с признанием, что он будет уничтожен с последним своим вздохом, не было жестоким даром; обладая моральной ответственностью не большей, нежели дикие твари, он мог наслаждаться жизнью куда полнее животных, благословенных их же иммунитетом к дряхлению и сумеречности возраста.

Одним из пунктов, в которых он обладал безграничным преимуществом перед нашими четвероногими друзьями, была его способность вспомнить все вкусные обеды, случившиеся в его жизни, ведь огромную часть его счастья в жизни составляла именно еда. Его гурманство было весьма приятно, а его рассказы о жареном мясе возбуждали аппетит не хуже пикулей или устриц. Лучшими качествами он не обладал, следовательно, не жертвовал и не развеивал никаких душевных фондов, посвящая все свои силы и мастерство описаниям радостей и пользы для своей утробы, а потому мне всегда было приятно слышать, как он воспевает рыбу, птицу и мясо с бойни, а также самые лучшие методы их приготовления. Его воспоминания о доброй трапезе, какой бы давней ни была дата банкета, казалось, буквально вызывают ароматы свинины и индейки под самый нос слушателя. Вкусы на его небе оставались не менее шестидесяти, а то и семидесяти лет и сохраняли свежесть не хуже бараньей котлеты, которую он проглотил сегодня на завтрак. Я слышал, как он чмокает губами за обедами, каждый гость которых, кроме его самого, давно уж сам стал обедом могильных червей. Поразительно было наблюдать, как призраки давно прошедших трапез последовательно возникают перед ним – не из злобы и жажды мести, а в благодарность за прошлую его признательность, отказывающуюся расставаться с бесконечным повторением удовольствий, одновременно смутных и ощутимых. Нежнейший ростбиф, телячья лопатка, свиные ребрышки, выдающийся цыпленок или в высшей степени достойная похвалы индейка, попавшие в его чрево еще в дни жизни старейшины Адамса, вспоминались им ярко, в то время как весь последовательный опыт нашего рода и все события, что озаряли и омрачали его собственную карьеру, пролетали мимо него, оставляя следов не больше, чем легкий утренний бриз. Главным трагическим событием в жизни почтенного старика, насколько я мог судить, была его несчастливая встреча с неким гусем, жившим и погибшим примерно от двадцати до сорока лет назад: гусем, который был весьма многообещающ, но на столе оказался столь неисправимо жестким, что разделочный нож не справился с его остовом, и разделать птицу смогли лишь топор и ручная пила.

Но время закончить этот набросок, которому я, однако, с радостью отвел бы больше места, поскольку из всех, кого я когда-либо знал, этот человек лучше всех отражал суть работника таможни. Большинство иных по причинам, на которые у меня может не остаться места намекать, страдали определенными моральными недостатками от того же стиля жизни. Старый Инспектор был на это неспособен и, продолжай он свою работу до конца времен, остался бы столь же хорош, как тогда, и садился бы за обеденный стол с тем же прекрасным аппетитом.

Существовал еще один персонаж, без которого моя портретная галерея таможни была бы странно неполной, но слишком малое количество возможности наблюдений позволяет мне создать лишь бледный его набросок. Это наш Сборщик, наш бравый старый Генерал, который после блестящей военной службы, вследствие которой правил дикой Западной территорией, прибыл сюда двадцать лет назад, чтоб встретить закат своей богатой событиями почетной жизни.

Бравый солдат уже отсчитал около семи десятков лет и шествовал остаток жизненного пути отягощенный болезнями, которых даже военные марши его вдохновенных воспоминаний не имели возможности облегчить. Шаг того, кто привык возглавлять колонны, был испорчен параличом. Лишь при помощи слуги, тяжело опираясь рукой на железную балюстраду, он мог медленно и болезненно подняться по ступеням таможни, а затем проделать утомительный путь по полу, чтобы занять свое личное кресло у камина. Там он обычно и сидел, глядя с тусклым спокойствием духа на фигуры входящих и уходящих, слушал шорох бумаг, административную брань, обсуждение дел, обычную кабинетную болтовню; все обстоятельства и звуки, похоже, не могли повлиять на органы его чувств и едва ли достигали внутренней сферы сознания. Выражение лица его в этом спокойствии оставалось мягким и добродушным. Когда кто-то искал его внимания, вежливость и интерес озаряли его черты, доказывая, что в нем сохранился свет, и лишь внешняя оболочка лампы его разума мешает распространению этих лучей. Чем ближе вы проникали к субстанции его разума, тем ярче вам это казалось. Когда его больше не призывали к разговору и слушанию – каждое из этих действий стоило ему значительных усилий, – его лицо быстро возвращалось к прежнему, отнюдь не безрадостному спокойствию. Выдержать это зрелище было несложно, в нем не проглядывало слабоумие, свойственное ветхому возрасту. Каркас его натуры, изначально сильный и массивный, еще не превратился в руины.

Однако пронаблюдать и определить его характер, при наличии подобных недостатков, было задачей столь же сложной, как исследовать и воссоздать в воображении старый форт, ту же Тикондерогу, глядя на ее серые руины. Здесь и там, возможно, стены сохранились почти что в целости, но в иных местах они превратились в бесформенную кучу камней, рухнув под собственным весом, и за долгие годы мира и забытья густо поросли травой и сорняками.

И все же, глядя на старого воина с восхищением – при всей краткости нашего с ним общения, чувства мои к нему, как всех двуногих и четвероногих, что знали его, вполне могли характеризоваться именно этим словом, – я мог различить основные черты его портрета. Он был отмечен благородными и героическими качествами, которые проявлялись не по воле случая, а по праву, именно благодаря им он заслужил выдающееся имя. Дух его никогда, насколько я понимаю, не пребывал в подавленном состоянии, но, должно быть, в любой период его жизни требовался импульс, чтобы привести этот дух в движение, однако стоило ему вскинуться, увидеть преграды на пути и желанную цель в конце, на остановки или отступление он не шел – это ему не было свойственно. Жар, в прежние времена наполнявший его натуру и до сих пор не угасший, относился не к тому типу, что пляшет, мерцает и плюется искрами; то был глубокий алый свет раскаленного в горне металла. Сила, надежность, цельность – таково было выражение его покоя, несмотря на разрушения, несвоевременно овладевавшие им в тот период, о котором я говорю. Но даже тогда я мог представить, что, стоит какому-то побуждению проникнуть глубоко в его сознание призывом трубы, достаточно громким, чтобы пробудить в нем все еще не угасшие, а лишь уснувшие силы, и он еще будет способен отбросить свою немощь, как больной отбрасывает халат, сменить посох старости на боевой меч и вновь превратиться в воина. И, при всей напряженности упомянутого момента, выражение его лица останется столь же спокойным. Впрочем, портрет его не был бы роскошен, не вызывал бы ни восхищения, ни желания заполучить его в галерею. То, что я видел в нем – так же ясно, как несокрушимые крепостные стены старой Тикондероги, уже упоминавшиеся в качестве подходящего сравнения, – было чертами упрямого и тяжелого долготерпения, которое вполне могло накопиться во времена упорства в его прежние дни; цельности, которая, как и большинство иных его способностей, лежала неподъемным грузом и была столь же нековкой и громоздкой, как тонна железной руды. А также милосердия, которое, при всей ярости, с которой он вел штыковую атаку при Чиппева или форте Эри, я воспринимаю искренним, ведь этим штампом отмечен почти любой воинственный филантроп того века. Он убивал собственными руками, насколько я знаю, – и наверняка люди падали, как трава под свистящей косой, прежде чем его дух распрощался с торжествующей силой, – но при этом в сердце его никогда не было жестокости к миру, жестокости большей, чем та, с которой мы смахиваем надоедливого мотылька. Я не знал человека, чья внутренняя доброта вызвала бы во мне бо́льшую внутреннюю расположенность.

Многие особенности, даже и те, что были бы в немалой степени важны для придания наброску портретного сходства, наверное, исчезли или поблекли до моего знакомства с Генералом. Все привлекательные черты отличаются недолговечностью, и природа не склонна украшать человеческие руины цветами новой красоты, которые пускают корни в питательный грунт трещин и разломов человеческой натуры, как склонна увивать цветами стены разрушенного форта Тикондероги. И все же, при всем почтении к грации и красоте, есть те черты, что не подвластны тлену. Луч веселья, временами пробивающийся сквозь плотную вуаль старения, чтобы озарить прелестью наши лица. Врожденная утонченность, столь редко видимая в мужественных людях после поры их детства и ранней юности, проглядывала в том, как генерал восхищался красотой и изяществом цветов. От старого солдата можно было бы ожидать восхищения разве что кровавым лавровым венком на челе, но он был тем, кто отличался почти девичьей влюбленностью в цветущее племя.

Там, у камина, бравый старый Генерал обычно и восседал, в то время как Досмотрщик – хоть и избегая при всякой возможности тяжелой задачи по вовлечению его в разговор, – любил стоять в отдалении и наблюдать за его тихим, почти сонным ликом. Он, казалось, так далек от нас, хоть мы и проходили совсем рядом с его креслом; недостижим, хотя можно было протянуть руку и коснуться его. Возможно, он в своих мыслях жил более реальной жизнью, чем та, что протекала в столь неподходящем ему окружении таможенного кабинета. Прохождение парадов, шум брани, переливы старой героической музыки, услышанной тридцать лет назад, – эти сцены и звуки, возможно, до сих пор были живы в его разуме. А в это время купцы и капитаны, юные клерки и потрепанные матросы входили и выходили, суматоха коммерции и таможенной жизни бурлила и бормотала вокруг него, но ни люди, ни их дела не имели, казалось, ни малейшего отношения к старому Генералу. Он был неуместен так же, как старый меч – уже проржавевший, но когда-то блиставший на поле боя и до сих пор сохранивший яркий свет на лезвии, – среди чернильниц, подшивок бумаг и линеек из красного дерева, что царили на столе заместителя Сборщика.

И было одно, что изрядно помогло мне восстановить и воссоздать стойкого солдата с ниагарского фронтира – человека простого и искреннего. То было воспоминание о его знаменитых словах «Я попытаюсь, сэр», сказанных на грани отчаянного и героического предприятия, пронизанных душой и духом новоанглийской дерзости, способной преодолеть все преграды и добиться всего. Если бы в нашей стране доблесть вознаграждалась геральдическими отличиями, эта фраза – которую, казалось, так просто произнести, но на которую, перед лицом задачи настолько опасной и почетной, решился лишь он, – стала бы лучшим и самым подходящим девизом для щита и герба Генерала. Моральному и интеллектуальному здоровью человека крайне полезно привыкать к компании личностей, крайне на него не похожих, мало обеспокоенных его стремлениями, тех, чью сферу деятельности и способности он может оценить, лишь преодолев грани своих привычек. Различные случаи в моей жизни зачастую одаривали меня подобным преимуществом, но никогда еще более полно и разнообразно, как во времена моего пребывания на должности.

Был там, к примеру, один человек, наблюдение за характером которого дало мне новое понимание идеи таланта. Его одаренность была сходна с качествами тех, кто занимался делами. Он был быстр, точен, обладал ясным разумом и острым взглядом, который видел насквозь все затруднения и одновременно все способы заставить их испариться как по мановению волшебной палочки. Выросший в таможне, он в совершенстве овладел тонкостями этой деятельности, и многие сложности ведения дел, изматывающие чужака, для него самого являлись привычными проявлениями понятной системы. Я рассматривал его как идеального представителя его класса. Он был поистине олицетворением самой таможни, или, в любом случае, ходовой пружиной, которая приводила в движение все вращающиеся вразнобой шестеренки. Для учреждения, подобного нашему, куда чиновники назначаются служить собственной выгоде и удобству и редко с учетом того, подходят ли они для работы на должности, им не остается ничего другого, кроме как искать в других те умения, которых сами они лишены. Таким образом, с той же неотвратимой силой, с которой магнит притягивает стальную стружку, наш человек дела притягивал к себе все трудности, с которыми сталкивались остальные. С легкой снисходительностью и определенной терпимостью к нашей глупости, которую, согласно его складу ума, он наверняка считал почти преступлением, он легким прикосновением пальца делал непостижимое ясным, как солнечный день. Купцы ценили его не меньше, чем мы, его посвященные друзья. Честность его была идеальной, она для него являлась скорее законом природы, нежели выбором или принципом; да и невозможно было обладателю настолько выдающегося интеллекта не обладать предельной точностью и добросовестностью в исполнении своих обязанностей. Пятно на совести, касающееся чего угодно в сфере его должности, беспокоило бы подобного человека точно так же, если не в большей степени, как беспокоила бы ошибка в балансе счета или чернильная клякса на чистой странице учетной книги. Здесь, к слову, – что можно назвать редкостью в моей жизни, – я познакомился с человеком, наиболее соответствующим занимаемому положению.

Таковыми являлись и некоторые из тех, с кем я оказался связан. Я благосклонно принял из рук провидения то, что был назначен на должность столь чуждую всем моим прошлым привычкам, и со всей серьезностью решил извлечь из ситуации всю возможную пользу. После моего товарищества с изнурительным трудом и невыполнимыми планами в компании мечтательных собратьев с фермы Брука, после трех лет жизни под влиянием интеллекта Эмерсона; после тех диких свободных дней в Ассабете, где я предавался фантастическим дискуссиям, которые мы вели у костра из еловых ветвей с Эллери Чаннингом; после разговоров с Торо о соснах и индейских реликвиях в его отшельническом приюте в Уолдене; после растущей прихотливости вкуса, рожденного симпатией к классической утонченности культуры Хилларда; после того, как у очага Лонгфэллоу я проникся поэтическими сантиментами, – то было время, и длительное, когда я должен был упражнять другие свои способности, питаться пищей, к которой я до тех пор не испытывал ни малейшего аппетита. Даже старый Инспектор был желанен в качестве смены диеты – для человека, который знал Олкотта[4]. Я смотрел на это как на своего рода доказательство, что натура моя от природы хорошо сбалансирована и ей хватает всех жизненно важных частей, раз уж, с подобными воспоминаниями о подобных друзьях, я могу сразу же смешаться с людьми совершенно противоположных качеств и никогда не роптать на перемену.

Литература, с ее влиянием и темами, в те времена почти не удостаивалась моего внимания. В тот период я не увлекался книгами, они существовали отдельно от меня. Природа – помимо сугубо человеческой природы, – природа, что разворачивалась в небе и на земле, была в определенном смысле скрыта от меня; и все радости воображения, связанные с духовными аспектами, проходили мимо моего разума. Одаренность, искусство если и не покинули меня, то застыли внутри без признаков жизни. Было нечто печальное, нечто невыразимо жуткое во всем этом, не будь у меня осознания, что я могу в любой момент вынуть из прошлого все, что было мне дорого. Возможно, истиной было бы утверждение, что подобную жизнь нельзя без ущерба жить слишком долго, ведь иначе она могла бы навсегда изменить мою суть, не меняя формы, отпущенной мне в этой жизни. Но я никогда не считал тот период не чем иным, нежели временным жизненным этапом. Всегда присутствовал провидческий инстинкт, тихо шепчущий мне на ухо, что вскоре, какими бы ни были изменения, они пойдут мне на пользу.

А в то время я являлся таможенным инспектором по доходам, и, насколько я понимал, не худшим, чем требовалось. Человек, наделенный мышлением, воображением и восприимчивостью (пусть даже в мере, десятикратно превосходящей пропорции обычного инспектора), мог в любое время стать человеком дела, будь в нем желание оным делом заняться. Мои собратья чиновники, как и купцы с морскими капитанами, с которыми сводили меня должностные обязанности, видели меня именно в этом свете и наверняка не представляли меня иным. Никто из них, смею предположить, никогда не читал и страницы моих произведений и ничуть не изменил бы отношения, прочти их все; не изменилось бы ничто, будь те же неприбыльные страницы написаны пером Бернса или Чосера, каждый из которых был в свое время работником таможни, как и я. То был хороший урок – хотя зачастую и нелегкий – для человека, мечтавшего о литературной славе, желавшего добиться места среди мировых знаменитостей своими творениями, выйти из узкого круга, в котором его заявления учитывались, и обнаружить, насколько на самом деле не хватает ему значимости вне этого круга, как все его достижения и все, на что он был нацелен. Не знаю, действительно ли мне очень был нужен такой урок, одновременно предупреждающий и укоряющий, но, так или иначе, я хорошо его выучил: усвоенная истина, пустившая корни в мое сознание, пришла болезненно, но не вызывала желания отбросить ее с глаз долой. Что же касается бесед о литературе, морской офицер – отличный парень, который пришел в кабинет со мной и вышел лишь немногим позже, – зачастую вовлекал меня в дискуссию по той или иной своей любимой теме, от Наполеона до Шекспира. Младший помощник инспектора, слишком уж юный джентльмен, судя по шепоткам, время от времени покрывал листок для официальных писем Дяде Сэму тем, что (с расстояния в несколько ярдов) выглядело весьма похоже на стихи – тоже говорил о книгах как о материях, в которых я вполне могу оказаться сведущ. Тем и исчерпывалось все мое взаимодействие с письмом, и для моих нужд того было вполне достаточно.

Я больше не беспокоился и не стремился к тому, что мое имя должно блистать на титульных страницах по всему миру, я улыбался мысли о том, что ныне оно отправляется в совсем иное путешествие. Таможенная печать с моим именем, благодаря трафарету и черной краске, оставалась на бумажных пакетах, на корзинах с аннато, коробках сигар и всевозможных тюках с товарами, подлежащими уплате пошлин, подтверждала, что таможенная пошлина за них уплачена и добросовестно прошла мой кабинет. Знание о моем существовании, насколько имя отражало его, неслось на этой странной колеснице славы туда, где никогда не бывало раньше и, надеюсь, более не побывает.

Но прошлое не было мертво. Изредка мысли, которые казались столь живыми и деятельными, но отошедшие тихо отдохнуть, оживали снова. Одним из самых примечательных случаев, когда привычка давно минувших дней проснулась во мне, был тот, что привел, по закону литературной пристойности, к предложению публике того самого очерка, который я сейчас пишу.

На втором этаже таможни находится большая комната, в которой кирпичная кладка и голые стропила так и не были покрыты обшивкой и штукатуркой. Здание – изначально спроектированное с расчетом размера для старого коммерческого развития порта и с мыслью о дальнейшем процветании, которому не суждено было сбыться, – таило в себе куда больше пространства, чем могли вдумчиво использовать его новые обитатели. Этот просторный холл, находившийся, понятно, над кабинетом Коллектора, оставался незавершенным и по сей день и, несмотря на фестоны паутины, свисавшие с потемневших балок, до сих пор, казалось, ждал внимания каменщика и плотника. В одном конце комнаты, в нише, множество бочек было уложено в штабель. В них хранились связки документов. Огромное количество подобного мусора усеивало и пол. Печально было думать о том, сколько дней, и недель, и месяцев, и лет работы было потрачено на эти затхлые листы, которые теперь лишь занимали место и были спрятаны в этом забытом углу, чтобы никогда более не предстать перед людским взором. Однако какие же груды иных рукописей – заполненных не скукой официальных формальностей, но мыслями изощренных разумов, вложенными в них потоками глубинных чувств, – точно так же исчезли в забвении; более того, в свое время не послужили никакой цели, в отличие от громоздящихся здесь бумаг, а что еще печальнее, не принеся своим авторам комфортной жизни, которую обеспечили себе таможенные клерки посредством своих бесполезных каракулей. Впрочем, для местной истории эти материалы не были совсем уж бесполезны. Здесь, без сомнения, таилась статистика былой торговли Салема, мемориалы ее великолепных купцов – старого Короля Дерби, старого Билли Грея, старого Саймона Форрестера и многих других магнатов своего времени, чьи напудренные головы едва успевали упокоиться в могиле, как накопленное богатство начинало таять. Основателей большей части семей, которые ныне составляют аристократию Салема, можно отследить здесь от самого безденежного и скромного начала их пути, в периоды последовавшей Революции и вплоть до того, что их дети считают давно установившимся рангом.

Записей, относящихся к периоду до Революции, не так уж много, более ранние документы и архивы таможни наверняка были увезены в Галифакс, когда все королевские чиновники присоединились к британской армии, удирая из Бостона. Это часто являлось причиной моих сожалений, поскольку, вернувшись назад, даже ко временам протектората, и проследив бумаги, можно было бы найти множество упоминаний о забытых или прославленных людях, старинных досмотрах, которые могли бы доставить мне удовольствие не меньшее, чем я испытывал, подбирая наконечники индейских стрел в поле у Старой Усадьбы.

Однако в один из праздных дождливых дней мне повезло обнаружить находку, представляющую собой некий интерес. Перебирая и раскапывая стопки мусора в углу, разворачивая один документ за другим, читая названия судов, давным-давно ушедших на дно морское или сгнивших у верфей, и имена купцов, о которых никто не слышал на современной Бирже, не вполне различимые теперь даже на их замшелых могильных камнях; проглядывая их с тем же печальным, усталым, почти неохотным интересом, которым мы награждаем трупы давно почившей деятельности (упражняя тем самым свое воображение, неловкое из-за долгого неиспользования, в попытках поднять из этих сухих костей цветущий образ старых городов тех времен, когда Индия была новым регионом и только Салем знал пути туда), я наткнулся на маленький аккуратный сверток древнего пожелтевшего пергамента. Этот конверт хранил дух официального отчета давнего прошлого, когда клерки украшали своими четкими формальными почерками куда более солидные материалы, чем в настоящем. В нем было нечто, что усилило мой инстинктивный интерес и заставило развязать поблекшую красную ленту, которой был перевязан пакет, с ощущением, что я вот-вот открою свету сокровище. Развернув заскорузлый пергамент обертки, я понял, что она состоит из офицерского патента, заверенного подписью и печатью губернатора Ширли и выданного Джонатану Пайну, наделяя того полномочиями таможенного досмотрщика Его Величества в порту Салем, гавани провинции Массачусетс. Я припомнил, что читал (наверное, в «Анналах» Фелта) упоминание о кончине мистера досмотрщика Пью восемьдесят лет назад и в недавней газете статью о том, что во время обновления церкви Святого Петра его останки были выкопаны для перезахоронения. Ничего, если я правильно помню, не осталось от моего респектабельного предшественника, за исключением ветхого скелета, нескольких фрагментов платья и потрясающего парика, сохранившегося вполне удовлетворительно, в отличие от головы, которую он некогда украшал. Но, проглядывая бумаги, конвертом для которых служил пергамент патента, я нашел больше следов мысленной работы мистера Пью и узнал о работе его разума больше, чем сбереглось частей почтенного черепа в остатках напудренного парика.

Если вкратце, это были документы не официального, а личного характера или, по крайней мере, написанные им в меру собственных способностей и желания, судя по всему, собственноручно. Тот факт, что они оказались в груде старого таможенного хлама, я могу объяснить лишь тем, что смерть мистера Пью оказалась внезапной и эти бумаги, которые он, скорее всего, держал в своем рабочем столе, не были известны его наследникам или же имели какое-то отношение к сбору пошлин. Во время перевозки архивов в Галифакс этот пакет, как не имеющий официальной ценности, был оставлен здесь и с тех пор лежал нераспечатанный.

Древний досмотрщик – будучи, полагаю, слегка испорчен малым количеством дел, поступающих в кабинет, – похоже, посвящал некоторую часть свободного времени исследованию местных древностей и другим изысканием схожей природы. Это служило материалом для оживления разума, который иначе давно покрылся бы ржавчиной.

Часть собранных им фактов, к слову, сослужила мне добрую службу в подготовке статьи «ГЛАВНАЯ УЛИЦА», включенной в этот том. Они же, возможно, могут впоследствии послужить цели столь же ценной и быть вложены, насколько позволяют факты, в историю Салема, если только мое почитание родной земли когда-либо подвигнет меня на столь благочестивую задачу. Пока же они отправятся в распоряжение любого джентльмена, достаточно компетентного и желающего избавить меня от упомянутого невыгодного труда. В качестве финального места их расположения я рассматриваю Историческое Общество Эссекса. Однако объект, который более всего привлек мое внимание к загадочному свертку, являлся лоскутом алой ткани, довольно потрепанным и поблекшим. На нем сохранились следы золотой вышивки, которые, однако, так истрепались и вылиняли, что в них почти не осталось намека на былой блеск. Вышивка свидетельствовала, и это сразу становилось заметно, о выдающемся таланте работающего иглой, а стежки (как меня заверили леди, посвященные в тайны подобного) служили доказательством ныне забытого искусства, которое не открыть заново даже в процессе разбора старых нитей. Этот клочок алой ткани, который время, дряхлость и непочтительная моль превратили в самую обычную тряпку, при внимательном рассмотрении повторял форму буквы.

Это была заглавная буква «А». При точном измерении каждая ножка ее в длину составляла ровно три дюйма с четвертью. Предназначалась она, без сомнения, в качестве декоративной детали платья, но как ее носили, какой ранг, честь, достоинство прошлых времен отмечалось ею, было загадкой, разгадку которой (настолько недолговечны причуды моды в нашем мире) я считал безнадежной. И все же она до странного интересовала меня. Я буквально не мог отвести взгляд от старинной алой буквы. Наверняка в ней было некое глубинное значение, более чем достойное интерпретации, которое, как мне казалось, источала сама загадочная буква, тонко воздействуя на мои чувства, но не поддаваясь рассудочному анализу.

Сбитый с толку странными ощущениями и размышляющий в том числе и о том, что буква могла быть одним из украшений, которые использовались белыми людьми для привлечения внимания индейцев, я приложил букву к своей груди. И мне почудилось – читатель может улыбнуться, но не стоит сомневаться в моих словах, – мне почудилось, что я ощущаю нечто не вполне физическое, но на грани того, опаляющий жар, словно буква была не из алой ткани, а из докрасна раскаленного железа. Я содрогнулся и непроизвольно уронил ее.

Поскольку все мое внимание поглотила алая буква, я не обратил внимания на маленький сверток выцветшей бумаги, вокруг которого она была обернута. Открыв его, я с удовольствием обнаружил записанное пером старого досмотрщика довольно полное объяснение всего дела. Там были несколько листов писчей бумаги, покрытых записями с детальным рассказом о некой Эстер Принн, которая была довольно примечательной персоной у наших предков. Расцвет ее жизни пришелся на период между ранними днями Массачусетса и концом семнадцатого столетия. Престарелые господа, жившие во времена мистера досмотрщика Пью и с чьих устных воспоминаний он создал свой рассказ, помнили ее по дням своей юности: помнили очень старой, но не одряхлевшей женщиной, величавой и добропорядочной. Ее привычкой почти что с незапамятных времен были походы по округе в качестве добровольной сиделки. Она приносила людям много добра, в том числе взяла на себя бремя советницы по самым различным вопросам, особенно в делах сердечных. И ее судьба оказалась неизбежной для людей подобных склонностей: у многих, для кого она была добрым ангелом, она обрела благодарное к себе отношение. Другие же, смею представить, видели в ней помеху и назойливую чужачку. Вчитываясь далее в рукопись, я нашел записи о делах и страданиях этой исключительной женщины, о большей части которых читатель узнает из моей истории «Алая буква». Следует постоянно помнить, что основные факты той истории подтверждены и заверены документом мистера Пью. Оригинальные бумаги, вместе с самой алой буквой – наиболее интересной моей реликвией, до сих пор в моем распоряжении и будут свободно предъявлены любому, кто заинтересуется ими и пожелает их увидеть. Но не стоит воспринимать это так, как будто в процессе написания истории, представляя себе мотивы и проявления страсти, повлиявшие на описанных в ней персонажей, я оставался строгим старым инспектором на шести пожелтевших листах. Напротив, я позволил себе до определенной, даже значительной степени, вольные интерпретации, переплетая реальные факты с собственным воображением. Придерживался я лишь аутентичности внешних абрисов.

Этот инцидент вернул меня до некоторой степени на старый путь. Похоже было, что я обнаружил фундамент новой истории. Что впечатлило меня так, словно сам древний досмотрщик, одетый по моде, ушедшей уже век назад, в своем бессмертном парике, похороненном с ним, но не истлевшем в могиле, предложил мне договор в той пустой зале таможни. В его осанке сквозило достоинство того, кто получил должность от Его Величества и кто, следовательно, был отмечен лучом величия, что ослепительно сияло с трона. Как, увы, отличался жалкий вид республиканского чиновника, который, как слуга народа, ощущал себя менее чем никем, ниже самого захудалого своего начальства. Своей призрачной рукой, полупрозрачная, но величественная фигура представила мне алый символ и маленький сверток объяснявшей его рукописи. Призрачным же своим голосом он призывал меня, основываясь на святости сыновнего долга и моего почтения к нему – тому, кто вполне мог представлять себя моим официальным предком, – донести до публики его заплесневелую и изъеденную молью литературную попытку. «Сделай это, – говорил мне призрак досмотрщика Пью, с симпатией кивая головой, которая казалась такой внушительной в его незабываемом парике, – сделай это, и прибыль будет только твоей. Вскоре она тебе понадобится, поскольку в твои дни, в отличие от моих, должность не дается до конца жизни, а зачастую и в наследство. Что до меня, то пошлиной я взимаю за то, что ты расскажешь о старой мистрис Принн, увековечивание имени и памяти своего предшественника, что будет вполне правомерно». И я ответил призраку досмотрщика, мистера Пью: «Я так и сделаю».

Теперь я немало размышлял над историей Эстер Принн. Она была предметом моих многочасовых медитаций, в которые я погружался, меряя шагами свой кабинет, либо же в которую сотню раз проделывая длинный путь от главного входа в таможню до бокового и обратно. И велики были усталость и недовольство старого Инспектора, весовщиков и обмерщиков, чью дрему немилосердно прерывал стук моих шагов – то туда, то обратно. Припоминая свои собственные былые привычки, они говорили, что досмотрщик ходит по квартердеку. Они наверняка считали, что единственная моя задача – ведь, поистине, это единственная задача, ради которой разумный человек может совершать добровольный моцион, – это нагулять аппетит перед обедом. И, говоря по правде, аппетит, обостренный восточным ветром, обычно дувшим во время моих похождений, был единственным ценным результатом неустанных моих упражнений. Изысканные плоды воображения и чувственности настолько не желали поспевать в атмосфере таможни, что, останься я там на грядущие десять смен президентов, «Алая буква» никогда не предстала бы перед глазами читателей. Зеркало моего воображения потемнело. Оно не отражало иначе как с тусклой неразборчивостью ни одну из фигур, которую я изо всех сил старался себе представить. Характеры и сюжет ничуть не согревались, не говоря уж о ковкой мягкости в том слабом жаре, что мне удавалось распалить в горниле моего интеллекта. Они не светились ни страстью, ни нежностью чувств, но сохраняли всю мертвецкую окостенелость, глядя на меня с застывшей жуткой улыбкой сознательного сопротивления. «Что ты собрался с нами делать? – говорило это их выражение. – Те слабые силы, которыми ты мог когда-то обладать над эфемерным племенем, пропали. Ты обменял их на скудное золото людское. Так иди же, отрабатывай свое жалованье». Короче говоря, самые бездарные порождения моего воображения обвиняли меня в глупости, и нельзя сказать, что безосновательно.

Гнусное оцепенение владело мною не только три с половиной часа, которых ежедневно требовала от меня служба Дядюшке Сэму. Оно сопровождало меня и в прогулках по берегу моря, и в бесцельных похождениях по окрестностям, когда бы – зачастую редко и неохотно – я ни заставлял себя встряхнуться, искать живительных сил Природы, которые в прошлом дарили мне свежесть и остроту мыслей, стоило мне переступить порог Старой Усадьбы. Та же апатия, за неимением лучшего описания моих интеллектуальных усилий, довлела надо мной и в комнате, которую я с абсурдной неуместностью именовал своим кабинетом. Не оставляла она меня и в моменты, когда поздно ночью я сидел в опустевшей гостиной, освещенной лишь мерцающими углями и луной, стремясь создать воображаемые сцены, которые на следующий день могли бы украсить страницу многоцветными описаниями.

Если воображение отказывалось работать в подобный час, его вполне можно было признать безнадежным случаем. Лунный свет в знакомой комнате, белизной заливавший ковер и высвечивающий все узоры на нем так четко, что делало видимым все до мелочей, все же не давал той видимости, что свойственна утренним и дневным лучам, лучшему проводнику воображаемых гостей для романтического писателя. Уют привычной комнаты, где у каждого стула свои особенности, где на центральном столе стоит корзинка с рукоделием и лежит пара книг рядом с погашенной лампой, диван, книжный шкаф, картина на стене – все эти детали, вполне явственно видимые, настолько зачарованы необычным освещением, что, кажется, теряют материальность и сами становятся плодом воображения. Ничто не может затеряться или ускользнуть от внимания и этой перемены, сохранив тем самым реальность. Детский ботинок, кукла, сидящая в своей маленькой плетеной коляске, игрушечная лошадка – что угодно, что при свете дня было так или иначе использовано, приобретает некую странность, отдаленность, хотя видно столь же ясно, как днем. Таким образом, пол нашей семейной комнаты становится нейтральной территорией где-то на грани реального мира и сказки, где Настоящее и Воображаемое могут встречаться и проникать в природу друг друга. Призраки могут войти, не испугав нас. Слишком очаровывает сцена, чтобы выразить изумление при виде фигуры, любимой, но давно почившей, которая ныне тихонько сидит в луче волшебного лунного света, настолько привычно, что это заставляет сомневаться, вернулся ли призрак из мира иного или родной силуэт никогда и никуда не исчезал от камина.

Нечто в слабом мерцании тлеющих углей жизненно важно для эффекта, который я опишу. Они заливают комнату мягким светом, окрашивают румянцем стены и потолок, отражаются бликами от полированной мебели. Этот теплый свет смешивается с холодной призрачностью лунных лучей, сочетаясь, как человеческая сердечность и хрупкость, в формах, которые порождают воображение. Воображение превращает эти формы из застывших образов в мужчин и женщин. Глядя в зеркало, мы видим – глубоко в его темных глубинах – и почти догоревший уголь в камине, и бледные лунные лучи на полу, и повторение всего света и тени, что царят в комнате, но отдаленное от реальности, ближе к воображаемому. Однако, если в подобный час, наблюдая подобную картину, человек, сидящий в одиночестве, не способен вообразить себе странностей и заставить их выглядеть истиной, ему ни в коем случае не следует писать романов.

Что же до меня, то все время моей работы в таможне ни лунный, ни солнечный свет, ни мягкий жар камина ничуть не отличались и оживляли мой разум не более, чем мерцание сальной свечи. Чувствительность моя во всех возможных сферах, равно как и связанный с ними талант – не самый ценный и отнюдь не великий, но то было лучшее, на что я способен, – в то время покинули меня.

И все же я уверен, что, возьмись я за композицию иного рода, мои способности не казались бы такими бессмысленными и безуспешными. Я мог бы, к примеру, посвятить себя записыванию воспоминаний старого капитана, одного из инспекторов, которого я не мог не упомянуть, чтобы не оказаться предельно неблагодарным, поскольку ни дня не проходило, чтобы он не вызывал у меня восхищения и смеха своим потрясающим талантом рассказчика. Если бы я мог сохранить цветистость и силу его стиля, те юмористические нотки, которыми он привычно пересыпал свои описания, то результат, я искренне в это верю, мог бы стать новым словом в литературе. Или же я мог с готовностью взяться за более серьезную задачу. Глупо было в то время, когда материальность рутинной жизни так сокрушительно давила на меня, пытаться проникнуть сознанием в прошлый век или настойчиво пытаться создать похожий образ эпохи буквально из воздуха, в то время как непостижимую красоту моего мыльного пузыря то и дело грубо разрушал контакт с какими-либо текущими обстоятельствами. Куда разумнее была попытка распылить мысль и воображение по тусклой субстанции дня сегодняшнего и таким образом добиться яркой прозрачности, одушевить бремя, что так тяжко давило на мои плечи, искать решительно истинную и неразрушимую ценность, скрытую в мелких и утомительных инцидентах или в обычных людях, с которыми я вел знакомство. Моя вина. Страница жизни, что лежала передо мной, казалась привычной и скучной лишь потому, что я не воспринимал глубинной ее сути. То была лучшая книга, чем мне когда-либо суждено было написать, лист за листом открывавшаяся передо мной, но строки, заполняемые реальностью час за бегущим часом, исчезали так же быстро, как появлялись, – лишь потому, что мой разум желал озарения, а рука отказывалась без него работать. Когда-либо в грядущем, возможно, я вспомню несколько разрозненных фрагментов и обрывки заметок и запишу, и увижу, что буквы на странице становятся золотом.

Эти осознания пришли ко мне слишком поздно. А в том настоящем я знал лишь, что предполагаемое удовольствие стало для меня изнурительным и безнадежным трудом. И не было случая выразить стоном свое отношение к подобному состоянию дел. Я перестал быть писателем терпимо слабых рассказов и эссе и стал относительно хорошим таможенным досмотрщиком. Вот и все. Но, несмотря на это, невозможно было смириться с преследующим подозрением, что интеллект вырождается, выдыхается без сознательности, как эфир из склянки, и с каждым взглядом на него убеждаешься, что уровень вновь понизился. Этот факт не вызывал сомнений, поскольку, наблюдая за собой и другими, я пришел к выводу, что влияние государственного учреждения на человека не слишком благоприятно сказывается на дальнейшем образе жизни упомянутого человека. И в какой-то определенной форме я могу далее развить эти эффекты. Здесь же достаточно будет сказать, что долгое время пребывающий на должности таможенного чиновника человек едва ли может оказаться достойным или ценным персонажем, и тому есть множество причин. Одна из них заключается в должности, которую он занимает, а другая – в самой природе его занятия, которая (я уверен, что изначально она честна) не имеет отношения к совместным усилиям человечества.

Эффект, который, кажется мне, можно наблюдать в той или иной степени в каждом человеке, занимавшем такую должность, заключается в том, что, покуда он полагается на могучую руку Республики, его собственные личные силы покидают его. Пропорционально силе или слабости своего характера он теряет способность к самостоятельности. Если он от природы наделен огромной долей личной энергии или обессиливающая магия этого места не слишком долго воздействует на него, утраченные силы можно восстановить. Уволенный чиновник – везунчик в том, что сумел своевременно получить невежливый пинок в сторону борьбы с недобрым миром, – может вернуться к себе и стать тем, кем когда-то являлся. Но подобное происходит редко. Обычно он держится за свою должность достаточно долго, чтобы себя уничтожить, а затем, выброшенный, когда жилы уже ослабели, едва справляется со сложным жизненным путем. Сознание собственной немощи – того, что вся его закаленная сталь и упругость потеряны, делает его навсегда обреченным искать, тоскуя, внешней поддержки. Постоянно подпитывающая его надежда – галлюцинация, которая, перед лицом всех разочарований и осознания невозможностей, преследует его при жизни и, как подсказывает мне воображение, даже краткие мгновения после смерти, походя на холерные конвульсии. Так бывает, если вскоре по какому-то счастливому стечению обстоятельств он не восстановится на должности. Эта мера более всего остального крадет силы и способности взяться за любое предприятие, о котором он мог мечтать. К чему тяжелый труд и неприятное вытаскивание себя из грязи, если вскорости сильная рука Дяди поднимет и поддержит его? К чему зарабатывать себе на жизнь здесь или отправляться рыть золото в Калифорнии, если вскоре счастье будет приходить ежемесячно в виде кучки блестящих монет из кармана того же Дяди? Печально и любопытно видеть, как малейший привкус официальной службы заражает бедняг сей необычной болезнью. Золото Дяди Сэма – я ничуть не желаю проявить неуважение к почтенному старому джентльмену – обладает в данном случае всеми качествами дьявольских кладов. Любой, кто коснется его, должен тщательно за собой следить, иначе обнаружит, что сделка заключена не в его пользу и касается если не души, то множества лучших его свойств: упрямой силы, смелости и постоянства, правдивости, уверенности в себе и всего, что присуще выдающемуся мужественному человеку.

Не правда ли, чудесная перспектива? Не то чтобы досмотрщик в моем лице применил этот жизненный урок к себе или признал, что будет совершенно разрушен либо продолжением службы, либо уходом с нее. И все же мои рефлексии были не слишком приятны. Я начал поддаваться меланхолии и тревожиться, постоянно заглядывая в себя, чтобы найти, какие из немногих моих талантов исчезли и до какой степени дошел ущерб оставшимся. Я пытался подсчитать, сколько еще смогу оставаться в таможне и при этом действовать как мужчина. Признаться по правде, то было главное мое опасение (поскольку такого тихого человека, как я, ни за что не уволят, а чиновникам не свойственно увольняться с должности), заключавшееся в том, что я, скорее всего, поседею и одряхлею, оставшись досмотрщиком, и могу превратиться во второе животное, подобное старому Инспектору. Ведь могло быть и так, что томительное течение официальной жизни, ожидавшее меня последующие годы, поступило бы со мной точно так же, как с этим почтенным другом, – сделало бы обеденные часы главным ядром дня, с тем, чтобы оставшееся время я проводил, как старый пес, в дремоте на солнышке или в тени. Ужасная перспектива для человека, который считал лучшим определением счастья в жизни полноценное обладание всеми своими возможностями и способностями. Но все это время я тревожился зря. Провидение готовило мне куда лучшее будущее, чем я был способен представить.

Выдающимся событием в третий год моего пребывания на должности – если следовать тону «П. П.» – были выборы президента, на которых победил генерал Тэйлор. Это крайне важно для полного понимания преимуществ должностного положения, видеть последствия прихода новой, враждебной администрации. Позиция чиновника в таком положении крайне печальна, невозможна, невыносима даже для самого отчаявшегося смертного, благоприятный исход невозможен при любом выборе, и все же порой выясняется, что худшее из событий внезапно оказалось лучшим. Но то был странный опыт для человека, обладающего гордостью и чувствительностью, – знать, что его интересы во власти людей, которые не любят его и не понимают и которые, при той или иной потребности, скорей казнят его, чем помилуют. Странно было для того, кто все время сохранял спокойствие, наблюдать, как в часы триумфа растет кровожадность, и сознавать, что направлена она в том числе на него самого! Мало что в людской природе может сравниться с отвратительностью этой тенденции – я наблюдал людей, которые были ничуть не хуже своих соседей и становились жестокими просто потому, что обрели силу причинять другим вред. Если бы гильотина в качестве решения должностных проблем, была реальной, а не самой подходящей из метафор, я искренне уверен, что активные члены победившей партии были бы весьма рады возможности обезглавить нас всех и благодарили бы Небо за эту возможность! И кажется мне – спокойному и любопытному наблюдателю как побед, так и поражений, что этот яростный и жесткий дух злобы и мстительности не был присущ моей партии во время многих ее триумфов, в той мере, в которой его демонстрировали виги. Демократы занимают должности, как правило, поскольку нуждаются в них, и потому что такова многолетняя практика политической борьбы, которую, до заявления иного строя, осуждать можно лишь из трусости и слабости. Но долгая привычка к победам сделала демократов щедрыми. Они знают, как щадить, если есть подобная возможность, а когда наносят удар, их секира остра, но редко отравлена злой волей; к тому же у них нет постыдной привычки пинать голову, которую они только что отсекли.

Выражаясь кратко, как бы ни было неприятно мое затруднительное положение, я видел немало причин поздравить себя с тем, что я на стороне проигравших, а не победителей. Если прежде я не относился к преданным партийцам, то теперь начал, и в пору страданий и напастей очень четко ощутил, какой партии я отдаю предпочтение; не без определенного сожаления и стыда за то, что шансы удержаться на должности у меня куда выше, чем у моих собратьев-демократов. Но кто способен заглянуть в будущее хоть на дюйм дальше собственного носа? Моя голова полетела первой.

И то был редкий, если не первый в истории случай, когда человек воспринимал потерю головы лучшей переменой в своей жизни. И все же, как и в большей части наших неприятностей, даже таких серьезных, есть вероятность исцеления и утешения, если пострадавший попытается взять лучшее, а не худшее из того, что случилось с ним. В моем конкретном случае утешающие меня аргументы были буквально под рукой и практически появлялись в моих размышлениях задолго до того, как действительно мне понадобились. В свете моей предыдущей усталости от должности и нерешительных мыслей об отставке мое везение чем-то напоминало везение человека, который размышлял о суициде и, потеряв всякую надежду, наткнулся на возможность стать жертвой убийц. В таможне, как ранее в Старой Усадьбе, я провел три года – срок достаточно долгий для успокоения уставшего мозга: достаточно долгий, чтобы стряхнуть старые привычки рассудка и создать место для новых; достаточно, если не слишком, долгий, для неестественного уклада жизни, для труда, который не приносит ни радости, ни пользы ни одному человеку, и возможности воздерживаться от работы, которая как минимум успокоила бы мои тревожные порывы. И более того, несмотря на бесцеремонное выселение, бывший досмотрщик не был слишком уж недоволен тем, что виги посчитали его врагом; ведь его бездеятельность в делах политических, тенденции свободно парить в широком и тихом просторе, доступном всему человечеству, вместо необходимости на узких тропах расходиться в разные стороны братьям из одной семьи, – все это порой заставляло его брата демократа задумываться, действительно ли он их друг. Ныне, после того как он заслужил мученический венец (хоть и не имел больше головы, чтобы носить его), все точки были расставлены. Наконец, как бы ни был незначителен его героизм, он считал более почетным свое свержение вместе с партией, которой он принадлежал, нежели возможность остаться одиноким выжившим, в то время как более достойные собратья пали; остаться, чтобы затем, после четырех лет пребывания на милости враждебного руководства, заново определять свою позицию и умолять о еще более унизительной милости у руководства дружественного.

В то время пресса подхватила мое дело, и пару недель меня таскали по периодическим изданиям, в моем обезглавленном состоянии, как Всадника без головы из рассказа Ирвинга, жуткого и мрачного, жаждущего погребения, которое положено политическому мертвецу. Но то была моя метафорическая личность. Реальное же человеческое существо в моем лице сохранило голову на плечах и пришло к выводу, что все к лучшему. А затем вложило деньги в чернила, бумагу и стальные перья, открыло давно простаивающий впустую письменный стол и снова посвятило себя литературе. И на сцену вышли литературные изыскания моего предшественника, мистера досмотрщика Пью. Заржавев от долгой неподвижности, механизм моего интеллекта требовал времени, чтобы запуститься и работать над историей с хоть каким-то подобием эффективности. Но даже тогда, хоть все мои мысли и были поглощены задачей, глаза уставали от жесткости и мрачности результата, слишком мало согретого лучами солнца, почти не оживленного нежными и знакомыми воздействиями, которые сглаживают почти любую сцену природы и реальной жизни, и, без сомнения, должны так же смягчить их описание. Этим далеко не очаровательным эффектом я обязан, наверное, периоду с трудом достигнутой революции, которая все еще бурлила, творя историю. Впрочем, это не объясняет недостатка бодрости в сознании писателя: он был счастливее, блуждая во мраке фантазий, лишенных солнца, чем когда-либо с тех пор как покинул Старую Усадьбу. Некоторые более краткие заметки, которые в дальнейшем собрались в полноценный том, также были написаны в период моего непреднамеренного отстранения от перипетий и почета общественной жизни, а остальные собраны из периодики и журналов настолько давних, что они прошли полный цикл и вернулись, обретя определенную новизну. Продолжая метафору о политической гильотине, весь этот том можно озаглавить «Посмертные записки обезглавленного досмотрщика», а очерк, который я сейчас подвожу к концу, слишком автобиографичен для того, чтобы публиковать его при жизни, но простителен джентльмену, который пишет из мира потустороннего. Да пребудет мир во всем мире. Благодарю своих друзей. Прощаю всех своих врагов. Поскольку ныне я в обители тишины.

Моя жизнь в таможне кажется теперь далеким сном. Старый Инспектор, к крайнему моему сожалению, не так давно погибший, будучи сброшен лошадью (иначе наверняка жил бы вечно), и все другие достойные персонажи, что сидели с ним в приемной таможни, кажутся мне теперь лишь тенями: седоволосыми морщинистыми образами, с которыми играло мое воображение, а теперь позабыло о них навсегда. Купцы – Пингри, Филипс, Шепард, Аптон, Кимбалл, Бертрам, Хант – эти и многие другие имена, что были такими привычными моему слуху еще шесть месяцев назад, – эти люди, движения судов, что, казалось, занимают такую важную позицию в нашем мире, – как мало времени потребовалось, чтобы отдалить меня от них не только в действиях, но и в воспоминаниях. Я уже с трудом припоминаю их лица и имена. Вскоре точно так же мой родной город будет являться мне в дымке памяти, в тумане, что клубится вокруг и внутри, словно Салем не часть реальной земли, а разросшийся город в облаках, населенный лишь воображаемыми людьми в деревянных домах, что бродят по знакомым коротким улочкам и главной, длинной и неприглядной. Отныне он перестает быть реальностью моей жизни, я обитаю в другом месте. Мои добрые горожане не будут слишком сожалеть обо мне, поскольку (хоть я и надеялся, и немало, что своими литературными попытками обрету некую значимость в их глазах, заслужу приятные воспоминания о себе в месте, где жили и упокоились столь многие мои предки) здесь никогда не было искренней атмосферы, так необходимой литератору для наиболее плодотворного труда. Мне будет лучше среди других лиц, и нелишне сказать, что эти, знакомые, все так же неплохо будут обходиться без меня.

Возможно, однако, – о радостный полет моей мысли! – что праправнуки нынешнего населения порой будут с теплотой размышлять о борзописце минувших дней, когда антиквар дней грядущих в числе прочих знаменательных для истории города мест упомянет расположение городской водокачки.

1

Дверь тюрьмы

Толпа бородатых мужчин, в тусклой одежде и серых широкополых остроконечных шляпах, вперемежку с женщинами, спрятавшими волосы под чепцы или стоящими с непокрытыми головами, собралась перед деревянным зданием с массивной дубовой дверью, усеянной железными гвоздями.

Основатели новой колонии, какую бы Утопию человеческих добродетелей и счастья ни планировали изначально, неминуемо распознавали среди самых ранних своих прагматичных потребностей необходимость отвести часть девственной земли под кладбище и еще одну часть – под постройку тюрьмы. Согласно этому правилу, вполне можно предположить, что праотцы Бостона построили первую тюрьму где-то в окрестностях Корнхилла, почти одновременно с тем, как разметили первое место погребения, на участке Айзека Джонсона и вокруг его могилы, которая впоследствии стала центром всех приходских захоронений на старом церковном кладбище Королевской часовни. Совершенно логично, что спустя пятнадцать-двадцать лет после основания города деревянная тюрьма уже выцвела от погоды, покрылась пятнами и приобрела другие признаки возраста, придававшие еще более мрачный вид ее коричневому хмурому фасаду. Из-за ржавчины на тяжеловесной оковке дубовая дверь выглядела более древней, чем любое другое творение Нового Света. Как и все, относящееся к преступлениям, это место, казалось, не имело поры юности. Перед отвратительным зданием, между ним и проезжей частью улицы, находилась лужайка, густо заросшая лопухом, лебедой, дурманом и прочими сорняками, которые, похоже, нашли нечто родственное с землей, так рано породившей черный цветок цивилизованного общества – тюрьму. Но по одну сторону от прохода, пустив корни почти что в самый порог, рос куст дикой розы, покрытый теперь, в июне, нежными цветами, которые словно предлагали свой аромат и хрупкую красоту узнику, когда он входил, и приговоренному преступнику, когда тот выходил навстречу своей судьбе, – как свидетельство того, что в глубине сердца Природа способна пожалеть и смилостивиться над ним.

Жизнь этого розового куста, по странному стечению обстоятельств, хранила сама история. Однако просто ли он уцелел посреди суровой старой дикости, пережив падение гигантских сосен и дубов, изначально осенявших его своей тенью, или, согласно вере и утверждениям почтенных жителей, вырос под ногами праведной Энн Хатчинсон, когда она вошла в тюремную дверь, не нам решать. Обнаружив его прямо на пороге нашей повести, которая вот-вот должна явиться к нам из этого зловещего портала, мы едва ли можем поступить иначе, нежели сорвать один из его цветов и предложить читателю. Он может послужить, как мы смеем надеяться, символом благоуханного цвета морали, который можно найти на жизненных путях или обнаружить в конце истории о человеческой слабости и печали.

2

Рыночная площадь

Лужайка перед тюрьмой на Тюремной улице в то летнее утро двухвековой давности была заполнена довольно большим количеством обитателей Бостона, и все их взгляды были буквально прикованы к окованной железом дубовой двери. Среди любого другого населения или в более поздние периоды истории Новой Англии мрачная суровость, от которой каменели черты бородатых физиономий этих добрых людей, предвещала бы приближение некоего отвратительного события. Ее можно было счесть не чем иным, как предвкушением казни какого-нибудь преступника, мятежника, которому законный трибунал подтвердил назначение публичного наказания. Но, учитывая раннюю суровость пуританского характера, подобную трактовку нельзя было считать несомненной. То вполне мог бы быть нерасторопный раб или непочтительное дитя, которого родители отдали гражданским властям для увещевания у столба для порки. То мог бы быть один из антиномийцев, квакер или приверженец иной неортодоксальной религии, которого собирались изгнать из города, или индеец, бездельник и бродяга, которого огненная вода белых людей заставила дебоширить на улицах, а теперь их же плети должны были вернуть в тень леса. Могла быть также и ведьма, вроде старой миссис Хиббинс, вдовы мирового судьи, отличавшейся мерзким характером и приговоренной к виселице. В любом случае та же суровость поведения была бы свойственна зрителям, как и положено людям, для которых религия и закон почти равнозначны и настолько тщательно перемешаны в сознании, что самые мягкие и самые жестокие акты публичного наказания были для них равно отвратительны и достойны почитания. Сочувствие, которое мог искать нарушитель закона в подобных зеваках у эшафота, было холодным и скудным. С другой стороны, наказание, которое в наши дни ограничилось бы насмешками и дурной славой, тогда облекалось таким же достоинством, как сама смертная казнь.

Стоило отметить, что в летнее утро, когда наше повествование начинает свой путь, женщины, присутствовавшие в толпе, казалось, были особенно заинтересованы в том, какое именно наказание будет вынесено нарушителю. Те времена не настолько располагали к изысканности, чтобы носительницы пышных юбок с фижмами из чувства пристойности удерживались от выхода в подобное общество и, при случае, от проталкивания своих не столь уж мощных тел в самую густую толпу, как можно ближе к эшафоту. Морально, равно как и физически, те жены и девы, порожденные старой Англией и продолжившиеся в милых наследницах, были сшиты из куда более плотной ткани, нежели те, кто появился спустя шесть или семь поколений; поскольку, следуя цепи наследования, каждая последующая мать передавала своему чаду чуть более слабый румянец, более тонкую и мимолетную красоту, не такую коренастую фигуру, а порой и характер меньшей силы и твердости. Женщины, стоявшие у тюремной двери, не отошли и на полвека от времени, когда мужеподобная Елизавета была вполне приемлемой представительницей их пола. Они были ее соотечественницами, вскормленные ростбифом и элем своей родной земли, и духовные их потребности едва ли были изысканней телесной пищи. Яркое утреннее солнце освещало широкие плечи и весьма объемные бюсты, сияло на круглых румяных щеках, созревших еще на далеком острове и не успевших побледнеть и осунуться в атмосфере Новой Англии. Помимо этого их отличала прямота и полнота речи, которой отличалось большинство упомянутых матрон, наверняка поразившая бы нас в наше время как содержанием, так и громкостью изложения.

– Хозяюшки, – говорила дама лет пятидесяти, отличавшаяся жесткостью черт. – Уж я вам скажу, что думаю. Куда полезней для общества было бы, если б нам, почтенным женам и добропорядочным прихожанкам, дали разобраться с такой паршивкой, как эта Эстер Принн. Что скажете, кумушки? Если б стояла та шлюшка перед нами пятерыми, что здесь сейчас собрались, отделалась бы она таким приговором, как наш почтенный магистрат ей подарил? Пресвятая Дева, вот уж нет.

– Люди говорят, – сказала другая, – что преподобный мастер Диммсдэйл, ее духовный пастырь, всем сердцем скорбит, что подобный скандал разразился в его общине.

– Судьи наши богобоязненные джентльмены, но слишком уж милосердны, что есть, то есть, – добавила третья цветущая матрона. – Им бы, по крайней мере, клеймо раскаленным железом поставить на лбу этой Эстер Принн. Уж от этого мадам Эстер задергалась бы, клянусь. Но она – дурная девка – наплюет, что ей к корсажу платья ни пришей. Уж увидите, она даже брошью может это прикрыть или еще каким поганым украшением и разгуливать по улицам с той же наглостью, что всегда!

– О, но ведь, – вмешалась чуть тише юная жена, державшая за руку ребенка, – даже прикрой она метку, ей не избавить сердце от причиняемой ею боли.

– Да что мы говорим о метках да клеймах, на платье они у нее окажутся или будут выжжены на лбу?! – закричала еще одна дама, самая некрасивая и самая безжалостная среди самопровозглашенных судей. – Эта женщина всех нас покрыла позором и заслуживает смерти, разве нет у нас закона про подобное? Наверняка есть, и в Писании, и в кодексе. Так пусть же судьи, от которых никакого проку, подумают, каково было б им, если бы их жены и дочери загуляли.

– Господи боже, – воскликнул мужчина в толпе, – разве в женщине нет добродетели, что рождается не под страхом виселиц? Худшего я не слышал! Тише, кумушки, вон уже отпирается дверь тюрьмы, сейчас появится сама миссис Принн.

Дверь тюрьмы распахнулась изнутри, и первым, как темная тень, в солнечные лучи вышел мрачный и зловещий городской судебный пристав, с мечом на боку и посохом, символом своей должности, в руке. Этот человек представлял собой всю зловещую строгость пуританского свода законов, в котором ему надлежало применять последнее и самое непосредственное наказание к преступнику. Левой рукой он опирался на посох, правой же удерживал за плечо молодую женщину, которую вел вперед, пока на самом пороге тюрьмы она не оттолкнула его движением, отмеченным врожденным достоинством и силой характера, и вышла наружу, словно по собственной доброй воле. На руках она несла младенца, месяцев трех от роду, который моргал и отворачивал личико от слишком яркого дневного света; ведь до сих пор его существование проходило лишь в серых сумерках темницы или других, таких же темных, помещениях тюрьмы.

Когда молодая женщина – мать этого младенца – оказалась на виду у толпы, ее первым импульсом, похоже, было как можно сильнее прижать к груди свое дитя; и это был не столько импульс материнской любви, сколько попытка скрыть определенный символ, что был пришит или пристегнут к ее платью. Но миг спустя, однако, мудро рассудив, что результат ее позора плохо подходит для сокрытия позорной метки, она подхватила дитя одной рукой и с пламенеющими щеками, но с надменной улыбкой и взглядом, отрицавшим всякое смущение, оглядела своих соседей и горожан. На груди ее платья, окруженная замысловатой вышивкой и фантазийными узорами златотканой нити, виднелась вырезанная из алой ткани буква «А». Она была так художественно вышита, столько мастерства и фантазии было в нее вложено, что метка обретала вид финального и крайне уместного украшения на корсете ее платья, блестящего, подобранного со вкусом эпохи, но далеко за гранью того, что позволяли в колонии законы об ограничении роскоши.

Молодая женщина была высокой, статной, элегантной, с идеальной фигурой. У нее были густые темные волосы, настолько блестящие, что солнце от них отражалось бликами; и лицо с правильными чертами и цветущей кожей, которое помимо красоты производило сильнейшее впечатление благодаря морщинке меж четко очерченных бровей и глубоким темным глазам. Она была женственна в представлении женской аристократичности той эпохи; ее отличали скорее достоинство и осознание своего положения, в отличие от хрупкой, эфемерной и неопределенной грации, которую ныне считают признаком таковой. Никогда еще Эстер Принн не была более леди, в древнем понимании этого слова, нежели при выходе из тюрьмы. Те, кто знал ее раньше и кто ожидал увидеть ее потускневшей и затененной зловещей тучей, были удивлены, даже поражены, рассмотрев, насколько засияла ее красота, создавая ореол из несчастья и бесчестья, которые окутали ее. Следовало бы признать, что вид ее отозвался бы в чувствительном зрителе сильной болью. Платье, сшитое ею для пребывания в тюрьме, было смоделировано согласно ее воображению и, похоже, отражало своей живописной причудливостью силу духа и отчаянное безрассудство настроения. Но точкой, что приковывала к себе все взгляды и буквально преображала носительницу – настолько, чтобы мужчины и женщины, ранее знакомые с Эстер Принн, теперь вели себя так, словно видят ее впервые, – была алая буква, так фантазийно вышитая и такая яркая на ее корсаже. Буква обладала эффектом заклятия, обрывающего обычные отношения с человечеством и заключающего носительницу в сферу одиночества.

– С иглой она управляться умеет, не поспоришь, – заметила одна из глазевших на нее женщин, – но была ли прежде этой бесстыдной шлюхи женщина, которая осмелилась так это показывать? Она же просто смеется в лицо нашего богом данного суда, она гордится тем, что они, достойные джентльмены, считали для нее наказанием.

– Хорошо было бы, – пробормотала самая ожесточенная из старых дам, – если бы мы сорвали это богатое платье с нежных плеч мадам Эстер, а что до алой буквы, которую она так занятно вышила, то я уступлю свой фланелевый платок от ревматизма, он ей больше подойдет!

– Ох, мир вам, соседки, мир! – прошептала их самая юная компаньонка. – Не нужно, чтобы она вас слышала! Ведь каждый вышитый стежок она ощущала уколом в собственное сердце.

Мрачный пристав сделал жест своим посохом.

– Дорогу, добрые люди, расступитесь, именем Короля! – воскликнул он. – Дайте пройти, и я обещаю вам, миссис Принн окажется там, где каждый мужчина, каждая женщина и ребенок смогут хорошо рассмотреть ее смелое платье с нынешнего момента до часа пополудни. Благословенна будь колония Массачусетс, где любой грех будет обличен при ярком свете дня! Идемте, мадам Эстер, покажете свою алую букву на рыночной площади!

Толпа зрителей образовала коридор для прохода. В сопровождении пристава и беспорядочной толпы хмурых мужчин и презрительно кривящихся женщин Эстер Принн была направлена к месту, определенному ей в наказание. Толпа любопытных непоседливых школьников, мало что понимающих в сути происходящего, кроме того что оно подарило им день каникул, бежала перед процессией, постоянно оглядываясь, чтобы рассмотреть ее лицо, дитя на ее руках и позорную букву на ее груди. В те дни путь от двери тюрьмы до рыночной площади был коротким. Однако с точки зрения узницы путешествие могло показаться долгим, ведь, несмотря на свое высокомерное поведение, она наверняка испытывала агонию при каждом шаге тех, кто пришел поглазеть на нее, словно само ее сердце было брошено на улицу, под ноги топочущей толпы. В нашей природе, однако, заключены резервы, одновременно чудесные и милосердные, и страдающий никогда не сознает силы переживаемой пытки, истинная боль приходит к нему после нее. Оттого Эстер Принн и смогла, с почти отстраненным спокойствием, пройти свое тяжкое испытание и подняться на некое подобие эшафота в западной части рыночной площади. Тот находился почти под карнизом самой старой церкви Бостона и казался ее продолжением.

На самом деле этот эшафот, являющийся частью карательной системы, сейчас, два или три поколения спустя, остался лишь в качестве исторической достопримечательности, но в тот век был мерой поддержки духа добрых горожан, не меньшей, чем гильотина в среде французских террористов[5]. Вкратце, это был настил на сваях, а над ним возвышалась рама того инструмента воспитания, что был устроен для удерживания человеческой головы в жесткой хватке, посредством которой лицо было открыто взглядам собравшихся. В этом сочетании дерева и железа заключался сам идеал позора. Не может быть, мне кажется, худшего преступления против нашей общей природы – какими бы ни были преступления самого провинившегося, – поругания более вопиющего, чем запрет спрятать лицо от стыда, а в этом и заключалась суть назначенного наказания. В случае Эстер Принн, однако, и не так уж редко в иных случаях, наказание лишь велело ей простоять определенное время на помосте, но без удушающей хватки на шее и тисков для головы, являвшихся самой дьявольской характеристикой этого мерзкого изобретения. Отлично зная свою роль, она поднялась по пролету деревянных ступеней и оказалась видна всей площади, очутившись на высоте мужских плеч выше уровня улицы.

Окажись папист в этом сборище пуритан, и он мог бы увидеть в этой прекрасной женщине, словно сошедшей с картины – таковы были ее платье и выражение лица, – с младенцем, прижатым к груди, напоминание о Божественном Материнстве, в изображении которого соревновались многие прославленные художники. Да, зрелище могло напомнить ему, но лишь по контрасту, о святом изображении Непорочной Матери, Дитя которой должно было искупить грехи мира. Здесь же картина была запятнана самым глубоким прегрешением против самого священного качества человеческой жизни, и эффект был таков, словно мир потемнеет от красоты этой женщины, погрязнет в бездне от ребенка, которого она родила.

Сцена внушала благоговейный страх, который и должна внушать нам демонстрация вины и позора наших собратьев, прежде чем общество испортится настолько, чтобы улыбаться вместо содрогания. Свидетели позора Эстер Принн еще не преодолели врожденной простоты. Им хватило бы жестокости наблюдать и ее смерть, будь приговор иным, и не роптать о чрезмерной его суровости, но в них не было бессердечия иного общественного уклада, который нашел бы повод для шуток в демонстрации, подобной нынешней. Даже будь у них расположенность к высмеиванию сути дела, ее наверняка подавило и пересилило присутствие мужчины, почитаемого не меньше губернатора, и нескольких его советников, судьи, генерала, городских священников, которые сидели или стояли на балконе молитвенного дома, глядя вниз, на помост. Когда подобные персонажи решаются принять участие в спектакле, не рискуя своим величием, почтенностью ранга или должности, можно с полной уверенностью заключить, что законный приговор будет серьезен и эффективен. Соответственно, толпа была хмурой и строгой.

Несчастная виновница держала лицо изо всех отпущенных ей сил, под тяжелым грузом тысячи безжалостных глаз, прикованных к ней и сосредоточенных на ее корсаже. Этого почти невозможно было вынести. Будучи натурой импульсивной и страстной, она готовила себя к встрече с жалами и отравленными кинжалами публичного унижения, изливавшегося во всевозможных оскорблениях; но молчаливая суровость публики обладала качеством настолько ужасающим, что она предпочла бы стать целью их презрительных насмешек. Если бы смех загрохотал над обществом – пусть бы каждый мужчина, каждая женщина, каждый тонкоголосый ребенок внесли в него свою лепту, – Эстер Принн могла бы отплатить им горькой улыбкой отвращения. Но под свинцовым давлением, которое ей суждено было отныне выносить, она не единожды чувствовала, что готова закричать во всю силу своих легких и сброситься с помоста на землю, иначе сойдет с ума.

Однако все же были периоды, когда все происходящее, в центре которого находилась она сама, словно исчезало перед глазами или, по крайней мере, мерцало и плыло перед ними, словно собрание призрачных бесформенных видений. Ее рассудок, особенно ее память, с неестественной активностью все выдавали иные сцены помимо грубо срубленной улицы маленького городка, стоящего на краю диких земель запада: иные лица вместо угрюмо глядящих на нее из-под полей остроконечных шляп. Воспоминания, самые пустяковые и незначительные, отрывки из детства и школьных дней, спорта, ребяческих споров, мелких домашних дел, которыми она занималась в девичестве, – вперемешку с основными воспоминаниями о последующей жизни; каждый образ был столь же живым, как другие, все они были одинаково важны, и всё казалось игрой. Возможно, то было инстинктивное изобретение ее духа, пытающегося избавиться в процессе просмотра этих фантастических форм от жестокого гнета суровой реальности.

Как бы то ни было, помост эшафота послужил тем возвышением, с которого Эстер Принн смогла рассмотреть весь путь, пройденный ею со времен счастливого детства. Стоя на позорном возвышении, она снова видела родную деревню Старой Англии, видела родительский дом: просевшее строение из серого камня, отмеченное печатью бедности, но сохранившее почти что стертый герб над входом, дань древней принадлежности к аристократии. Она видела лицо отца, его суровые брови, почтенную седую бороду над старомодными брыжами времен Елизаветы, видела свою мать, заботливую и внимательную, любовь которой всегда хранила в памяти, а мягкие увещевания даже после ее смерти часто служили предостережением от ошибок на жизненном пути. Она видела свое собственное лицо, сияющее девической красотой и освещающее тусклое зеркало, в котором она себя разглядывала. А затем пришло другое воспоминание: о мужчине, уже хорошо тронутом течением лет, бледном, худом, с лицом ученого, с глазами тусклыми и слезящимися от света ламп, что служили для прочтения стольких массивных книг. Те же затуманенные глаза приобретали странную пронзительность, когда их владелец собирался прочесть человеческую душу. Эта фигура человека ученого и затворника, как не могла не напомнить женская наблюдательность Эстер Принн, была слегка искажена, левое плечо ее было выше правого. Затем в мысленной ее картинной галерее возникли запутанные узкие улочки, высокие серые дома, огромные соборы и общественные здания, древние, замысловатой архитектуры континентального города; там ждала ее новая жизнь, сотканная из истертых временем материалов, словно зеленый мох на крошащейся стене. И, наконец, взамен сменяющихся образов пришла картина рыночной площади поселения пуритан, где все горожане собрались и прожигали мрачными взглядами Эстер Принн – да, ее саму, – стоящую на позорном возвышении, с младенцем на руках и буквой «А» из алой ткани, причудливо вышитой золотой нитью на груди.

Могло ли это быть правдой? Она с такой силой прижала ребенка к груди, что тот закричал, и опустила взгляд к алой букве, даже коснулась ее пальцем, чтобы убедиться, что младенец и позор были реальны. Да, такова была ее реальность – все остальное для нее исчезло!

3

Узнавание

От мучительного осознания себя объектом сурового и всеобщего рассмотрения носительница алой буквы была освобождена через некоторое время, заметив на краю толпы фигуру, что с непреодолимой силой заняла все ее мысли. Индеец в своей национальной одежде стоял там, но краснокожие были не столь уж редкими гостями английских поселений, чтобы привлечь внимание Эстер Принн в подобное время, особенно настолько, чтобы вытеснить все иные мысли и идеи из ее головы. Но рядом с индейцем, вполне очевидно, будучи его спутником, стоял белый мужчина, одетый в странную смесь цивилизованного и дикарского костюмов.

Он был невысок, лицо его испещряли морщины, хотя старым его все же не назовешь. Черты его несли печать образованности, присущую человеку, который так возделывал свой интеллект, что этот труд не мог не отразиться физически, придав ему определенные приметы. К тому же, несмотря на кажущуюся небрежность его разномастного наряда, он явно пытался скрыть или уменьшить особенность сложения. Эстер Принн отчетливо видела, что одно плечо этого человека было выше другого. И вновь, в первый миг узнавания его тонкого лица и легкой деформации фигуры, она прижала ребенка к себе с такой судорожной силой, что несчастный младенец еще раз вскрикнул от боли. Но мать, похоже, этого не услышала.

С момента своего прибытия на рыночную площадь и до того, как она заметила его, незнакомец не отводил взгляда от Эстер Принн. Поначалу невнимательного, как пристало человеку, привыкшему смотреть в глубь себя, не считая внешние материи достаточно ценными и важными, если те не имеют отношения к происходящему внутри его разума. Однако довольно скоро взгляд его стал острым и пронзительным. Судорога ужаса змеей вползла на его лицо, исказила черты и застыла на мгновение, открыв чужим взглядам всю свою извилистую неприглядность. Его лицо потемнело от какого-то сильного чувства, которое, однако, он немедленно подавил усилием воли, и, за исключением упомянутого мгновения, выражение его лица снова могло показаться спокойным. Спустя еще миг судорога стала практически незаметна и погрузилась в глубины его натуры. Когда он заметил, что взгляд Эстер Принн прикован к нему, увидел, что она, похоже, его узнала, он медленно и спокойно поднял палец, покачал им в воздухе и прижал к губам.

Затем коснулся плеча горожанина, который стоял рядом, и обратился к нему с формальной учтивостью:

– Молю, добрый сэр, – сказал он, – скажите мне, кто эта женщина? И чем она заслужила публичный позор?

– Ты, друг, наверное, чужак в наших краях, – ответил горожанин, с любопытством разглядывая собеседника и его дикаря-компаньона. – Иначе наверняка бы слышал о миссис Эстер Принн и ее грехах. Она, уж поверь, оскандалила, хуже некуда, божью церковь мистера Диммсдэйла.

– Вы не ошиблись, – последовал ответ. – Я чужак, и мне пришлось много странствовать, пусть против моей воли. Несчастья преследовали меня в море и на суше и долго удерживали в неволе среди южных язычников, ныне же приведен сюда этим индейцем, дабы меня выкупили из плена. Так не расскажешь ли ты мне об этой Эстер Принн – я верно расслышал ее имя? – о преступлениях этой женщины, что привели ее на тот эшафот?

– Верно, друг, и, думаю, после всех твоих бед и жизни в глуши это прольет бальзам на твое сердце, – сказал горожанин. – Ты оказался в землях, где грехи выявляют и наказывают на виду правителей и горожан, вот как здесь, в нашей богоспасаемой Новой Англии. Та женщина, сэр, стоит вам знать, была женой одного образованного человека, урожденного англичанина, который переселился в Амстердам, где некоторое время назад решил пересечь океан и обосноваться с нами здесь, в Массачусетсе. С этой целью он и отправил жену прежде себя, оставшись заниматься какими-то важными делами. Подумать только, добрый сэр, уж два года, или чуть меньше, что эта женщина жила здесь, в Бостоне, она не получила ни единой весточки от этого ученого джентльмена, мистера Принна; а уж молодая жена, видите ли, оставленная жить по собственному скудному пониманию…

– Ах! Ну да! Улавливаю вашу мысль, – сказал незнакомец с горькой улыбкой. – Тому ученому джентльмену, как вы его назвали, стоило бы почитать в своих книгах и об этом. Не просветите ли, добрый сэр, кто стал отцом того ребенка, – ему, насколько я могу судить, месяца три или четыре, – которого миссис Принн держит на руках?

– По правде, друг, это до сих пор осталось загадкой, и нет средь нас пророка Даниила, который бы ее разгадал, – ответил горожанин. – Мадам Эстер совершенно отказывается говорить, и судьи без толку ломали над этим головы. Вполне возможно, что виновный стоит и глядит на это печальное представление, неизвестный нам, и забывает, что Господь его видит.

– Тому ученому, – заметил незнакомец, снова улыбаясь, – следовало бы лично приехать и заняться этой загадкой.

– Следовало бы, но только если он до сих пор жив, – откликнулся горожанин. – Ныне, добрый сэр, наш суд Массачусетса решил, что женщину эту, молодую и красивую, наверняка сильно искушали, подталкивая к падению, а муж ее, скорее всего, давно покоится на дне моря, а потому они решили не карать ее по всей строгости нашего праведного закона. Иначе приговором ей была бы смерть. Но в великой милости своей и мягкосердечии они приговорили мистрис Принн всего лишь простоять три часа у позорного столба, а затем, и впредь до конца ее дней, носить на груди метку ее позора.

– Мудрый приговор, – отметил незнакомец, мрачно поникнув головой. – Так она будет живой проповедью против греха до тех пор, пока позорную букву не выгравируют на ее могильном камне. И все же меня раздражает мысль о том, что партнер ее по греху как минимум не стоит рядом с ней на позорном помосте. Но он станет известен – он станет известен! – станет известен!

Вежливым поклоном простившись с разговорчивым горожанином, он прошептал пару слов сопровождавшему его индейцу, и оба отправились прочь от толпы.

Пока он уходил, Эстер Принн стояла на эшафоте, не сводя глаз с незнакомца – он настолько приковал к себе ее сосредоточенный взгляд, что все иное перестало существовать для нее, оставив только их двоих. Однако подобная встреча наедине, возможно, была бы куда страшнее, чем даже нынешняя, когда яркое полуденное солнце жгло ей лицо и освещало ее позор, с алой меткой бесчестия на груди, с рожденным во грехе ребенком на руках, со всей этой толпой, которая собралась сюда, как на празднество, глазеть на то, что должно было быть видимо лишь в мягком свете камина, в счастливой тени дома, под почтенной церковной вуалью. При всем этом ужасе она осознавала, что присутствие тысяч свидетелей обеспечивает ей защиту. Лучше было стоять так, со столь многими между ними, нежели столкнуться с ним лицом к лицу наедине. Она искала спасения в публичном унижении и с ужасом ждала момента, когда защита этого наказания будет отнята у нее. Погруженная в свои мысли, она почти не слышала голоса, раздававшегося за ее спиной, пока тот не повторил ее имя несколько раз, торжественно и громко, чтобы расслышали все собравшиеся.

– Услышь меня, Эстер Принн! – говорил голос.

Как уже отмечалось ранее, прямо над эшафотом, на котором стояла Эстер Принн, находился своего рода балкон, открытая галерея, крепящаяся к стене молельного дома. То было место, откуда со всеми положенными церемониями того времени и в присутствии собрания городского магистрата провозглашались постановления властей. Здесь, чтобы наблюдать описываемую сцену, сидел сам губернатор Беллингем, и четыре сержанта с алебардами окружали его кресло как почетная стража. Шляпа его была украшена черным пером, плечи покрывал плащ с вышитой каймой, а под ним была надета бархатная туника – губернатор был джентльменом преклонных лет, и морщины его отражали тяжкий жизненный опыт. Он не так уж плохо подходил на роль главы и представителя общества, которое было обязано своим происхождением и развитием, нынешним положением не импульсам юности, а упрямой и умеренной силе мужества, хмурой мудрости возраста; многое достигнутое стало таковым именно благодаря малому воображению и надеждам. Другие высокопоставленные господа, которыми окружен был глава общины, отличались благородством мин, присущих тому периоду, когда любая форма власти воспринималась как ниспосланное свыше благословение. Они, без сомнения, были хорошими людьми, справедливыми и мудрыми. Но среди всего рода людского сложно было бы отобрать то же количество мудрых и праведных персон, менее способных судить об ошибках женского сердца и распутывать хитросплетения добра и зла, чем те мудрые строгие судьи, к которым Эстер Принн повернула свое лицо. Она, похоже, осознавала, что любое доступное ей сочувствие может искать лишь в куда большем и более теплом сердце людского собрания; поскольку, подняв свой взгляд к балкону, несчастная женщина побледнела и задрожала.

Голос, привлекший ее внимание, принадлежал преподобному и прославленному Джону Уилсону, старейшему пастору Бостона, великому ученому, как большинство современников, в том, что касалось богословия, и в целом мудрому и доброму человеку. Последние его качества, впрочем, были развиты гораздо меньше, нежели рассудочные таланты, и служили, скорее, причиной его стыда, нежели гордости. Он стоял на балконе, седеющие волосы выбивались из-под круглой шапочки, а серые глаза, привыкшие к полумраку кабинета, щурились от прямых солнечных лучей, совсем как глаза младенца Эстер. Он был похож на потемневший портрет, гравюру, которую можно встретить в старых томах проповедей, и у него было не больше прав, чем у гравюр, выходить вперед, как он только что сделал, и вмешиваться в вопросы человеческой вины, страсти и страданий.

– Эстер Принн, – сказал пастор. – Я здесь спорил с моим молодым собратом, чье проповедование Слова Божия ты была удостоена слушать, – с этими словами мистер Уилсон положил руку на плечо бледного молодого человека, сидящего рядом. – Я пытался, свидетельствую, убедить этого благочестивого молодого человека, что он должен разобраться с тобой, здесь, пред ликом Небес, и перед этими мудрыми и правдивыми правителями, в присутствии всех горожан, обличив всю черноту и мерзость твоего греха. Он ближе знаком с твоим характером, чем я, и мог бы лучше судить о том, какие аргументы, мягкость или ужас смогут преодолеть твое упорство и стойкость настолько, чтобы ты прекратила скрывать имя того, кто соблазнил тебя и способствовал прискорбному падению. Но он возражает мне, со всей излишней мягкостью юности, хоть он и мудр не по годам, полагая, что будет преступлением против самой природы женщины заставлять ее раскрыть все тайны сердца при свете дня и в присутствии такого количества людей. Поистине, я тщился убедить его, что позор лежит в совершении греха, а не в обличении его. Что скажешь ты на это, повтори, брат Диммсдэйл? Ты или я, кто должен разобраться с душой этой несчастной грешницы?

Среди сановников и облеченных духовным саном, сидящих на балконе, раздался ропот, и губернатор Беллингем выразил его своим зычным властным голосом, впрочем, не забыв уважительно обратиться к молодому священнику:

– Добрый мистер Диммсдэйл, – сказал он, – ответственность за душу этой женщины во многом возложена на ваши плечи. А потому именно вам надлежит склонить ее к раскаянию и исповеди, что доказала бы искренность первого.

Прямота этой речи заставила всех собравшихся обратить взгляды на преподобного мистера Диммсдэйла – молодого пастора, выпускника одного из величайших университетов Англии, который привез всю образованность того века с собой в земли диких лесов. Его красноречие и религиозный пыл уже позволили ему заслужить высокую оценку среди служителей церкви. Он был человеком крайне примечательной внешности, с белым, высоким, покатым лбом, большими карими меланхоличными глазами, с губами, которые, когда он не сжимал их с силой, стремясь удержать дрожь, выражали одновременно нервную чувственность и суровый самоконтроль. Вопреки природной его одаренности и ученым достижениям, было в молодом священнике нечто, создающее впечатление – помимо почти испуганного взгляда, – что он ощущает себя заблудшим, сбившимся с пути человеческого существования, и может испытать облегчение, лишь оставшись наедине с самим собой. Следовательно, покуда долг ему позволял, он шагал по тенистым окольным тропам, храня себя в простоте, подобно детям, и потому при случае он выступал с такой свежестью, благоуханием и бодрящей чистотой мысли, которая, как говорили затем многие, воспринималась ими как трубный глас ангела.

Таков был молодой человек, которого преподобный мистер Уилсон и губернатор так открыто представили публике, убеждая его обратиться в присутствии всех собравшихся к тайне женской души, священной даже в своем падении. Мучительная природа его положения заставила кровь отхлынуть от его щек, а губы вновь задрожать.

– Поговорите с женщиной, брат мой, – сказал мистер Уилсон. – Это важно для ее души и, следовательно, как говорит уважаемый губернатор, для твоей, поскольку твоей душе поручили ее спасти. Заставь же ее признаться в правде!

Преподобный мистер Диммсдэйл опустил голову, словно читая про себя молитву, а затем вышел вперед.

– Эстер Принн, – сказал он, склоняясь над перилами и неотрывно глядя в ее глаза. – Ты слышала слова этого доброго господина, видишь груз возложенной на меня ответственности. Если ты жаждешь обрести душевный покой, чтобы наказание земное с большей верностью послужило твоему спасению, заклинаю тебя назвать имя твоего сообщника во грехе, дабы стал он сообщником во страдании! Не стоит молчать из ошибочной жалости и нежности к нему, поверь мне, Эстер, ему было бы лучше сойти с возвышения и встать рядом с тобой, на помосте стыда, нежели скрывать до конца своих дней виновность своего сердца. Что может дать ему умолчание? Лишь искушение, истинный соблазн добавить лицемерие к своему греху? Небеса ниспослали тебе открытый позор, чтобы ты могла решиться и одержать победу над злом, сокрытым внутри тебя, и с печалью, что извне. Знай же, в чем ты отказываешь ему – тому, кто, возможно, просто не смеет сам протянуть руку, – в горькой чаше, которую ныне подносят к твоим губам!

Голос молодого священника дрожал, но он был сладок и глубок. Чувство, столь очевидно выраженное, сильнее всяких слов заставило трепетать все сердца, вызывая во всех слушателях искреннее сочувствие. Даже несчастное дитя у груди Эстер подверглось его влиянию, поскольку ранее безучастный взгляд ребенка обратился к мистеру Диммсдэйлу. Ребенок заворковал, протягивая к нему маленькие ручки с радостью и почти мольбой. Настолько силен был призыв священника, что все, кто слышал его, не могли не поверить, что Эстер Принн назовет имя виновного, или же сам виновный, сколь бы высокое или низкое положение он ни занимал, выступит вперед, повинуясь непреодолимому внутреннему порыву подняться на эшафот.

Эстер покачала головой.

– Женщина, не испытывай границ Небесного милосердия! – воскликнул преподобный мистер Уилсон резче, чем раньше. – Малое дитя на миг обрело дар голоса и подтвердило просьбу, которую ты слышала. Назови же имя! Признанием и покаянием ты можешь снять алую букву с груди.

– Никогда, – ответила Эстер Принн, глядя, однако, не на мистера Уилсона, а в глубокие беспокойные глаза молодого священника. – Слишком глубоко она выжжена в моем сердце. Вам ее не снять. Его же долю мучений я предпочту испытать сама.

– Говори, женщина! – новый голос, холодный и суровый, донесся из толпы у эшафота. – Говори и подари отца своему ребенку!

– Я не скажу! – ответила Эстер, побледнев как смерть, но отвечая этому голосу, который она, несомненно, узнала. – А мое дитя будет искать Отца Небесного, поскольку оно никогда не узнает земного!

– Она не скажет! – пробормотал мистер Диммсдэйл, который, перегнувшись через перила балкона и прижав руку к сердцу, ожидал результата своей мольбы. Теперь же он отстранился и долго выдохнул. – Поразительная сила и щедрость женского сердца! Она не скажет!

Осознав непоколебимое упорство несчастного заблудшего разума, старый священник, который тщательно готовился к данному случаю, обратился к собранию с обличением греха во всем его разнообразии, но постоянно припоминая позорную букву. Так сильно он упирал на этот символ, больше часа раскатисто вещая над головами толпы, что это вызвало новые ужасы в их воображении, и алый цвет метки стал неразрывно связан с огнями геенны огненной. Эстер Принн в это время оставалась стоять у позорного столба, с затуманенным взором и выражением усталого безразличия. В то утро она вынесла больше, чем может вынести человек, и не в ее характере было искать спасения от страданий в беспамятстве, а потому ее дух может лишь укрыться под каменной коркой бесчувственности, в то время как присущие животной жизни признаки оставались при ней. В подобном состоянии голос священника гремел неустанно, но не проникал в ее уши. Ребенок в последний момент ее наказания отчаянно кричал и плакал, она же механически пыталась укачивать дитя, но едва ли сочувствовала его беде. С тем же окаменевшим лицом ее проводили обратно в тюрьму, где Эстер исчезла с людских глаз за окованной железом дверью. Те, кто смотрел на нее, шептались потом, что алая буква освещала тьму тюрьмы живыми огненными отблесками.

4

Допрос

После своего возвращения в тюрьму Эстер Принн пребывала в состоянии нервного возбуждения, которое требовало постоянного внимания, иначе она могла бы причинить вред себе или в припадке полубезумия совершить нечто ужасное с бедным младенцем. С приближением ночи, убедившись в невозможности преодолеть ее непослушание уговорами или угрозами наказания, мистер Брекетт, тюремщик, счел необходимым пригласить врача. Он описывал последнего как мужчину, искушенного во всех христианских способах медицинских наук, но также знакомого со всем, чему дикари могут научить в использовании лечебных растений и корней, растущих в лесах. По правде говоря, в профессиональной помощи нуждалась не столько сама Эстер, сколько куда в большей степени ее дитя, которое, получая жизненную силу из материнской груди, похоже, впитало и все смятение, страдание и отчаяние, захлестнувшие материнское тело. Сейчас дитя извивалось в сильных судорогах от боли, вызванной теми моральными муками, которые Эстер Принн испытывала весь день.

Следом за тюремщиком в мрачной комнате возник тот самый человек, одно присутствие которого в толпе вызвало столь глубокий интерес в носительнице алой буквы. Он был размещен в тюрьме не потому, что от него ожидали беспорядков, а потому, что это был самый удобный и доступный способ избавиться от него до тех пор, пока магистрат не договорится с индейскими вождями о его выкупе. Имя его было объявлено как Роджер Чиллингворс. Тюремщик, пригласив его в камеру, остался на мгновение, удивляясь сравнительной тишине, последовавшей за его появлением; Эстер Принн немедленно застыла как мертвая, и лишь дитя продолжало стонать.

– Прошу, друг мой, оставьте меня наедине с пациентом, – проговорил врач. – Поверьте, добрый тюремщик, вскоре в ваших владениях воцарится спокойствие, и я обещаю, что миссис Принн отныне будет более послушна властям, нежели вы могли наблюдать это раньше.

– Нэй, если ваша милость сможет добиться подобного, – ответил мистер Брекетт, – я признаю вас истинным мастером своего дела! Эта женщина поистине ведет себя как одержимая, и я едва сдерживаюсь, чтоб не изгнать Сатану из нее плетями.

Незнакомец вошел в комнату со спокойствием, отличавшим представителей профессии, к которой он себя причислял. Не изменилось его поведение и после ухода тюремщика, оставившего его лицом к лицу с женщиной, чье завороженное внимание к нему еще в толпе знаменовало тесную связь между ними двумя. В первую очередь он осмотрел ребенка, чей плач и судороги на тюремной постели вынуждали отложить все иные дела на потом, после ее успокоения. Он осторожно обследовал ребенка, затем расстегнул кожаный несессер, который вынул из-под плаща. Внутри оказались медицинские препараты, один из которых он размешал в чашке воды.

– Мое старое изучение алхимии, – отметил он, – и пребывание более года среди народа, прекрасно разбирающегося в целебных свойствах растений, сделали меня лекарем лучшим, чем те, кто способен похвастаться медицинскими степенями. Вот, женщина! Ребенок твой – в ней нет ничего моего, – и она не узнает ни моего голоса, ни меня как отца. А потому поить ее ты будешь собственной рукой.

Эстер оттолкнула предложенное лекарство, в то же время с очевидным страхом вглядываясь в лицо врача.

– Ты отомстишь за себя невинному ребенку? – прошептала она.

– Глупая женщина! – ответил он, с равной степенью холода и утешения в голосе. – С чего мне вредить этому несчастному младенцу, рожденному вне закона? Лекарство сильное и должно помочь. Будь это мой ребенок – да, мой собственный, равно как и твой! – я бы не мог придумать средства лучшего.

Она все еще медлила, будучи, очевидно, в не самом ясном сознании, и тогда он взял младенца на руки и сам напоил его. Вскоре лекарство доказало свою эффективность, подтвердив заявления мучителя. Стоны маленькой пациентки стихли; конвульсивные метания практически пропали, и через несколько минут, как часто бывает с маленькими детьми после облегчения боли, дитя погрузилось в крепкий бодрящий сон. Врач, у которого оказалось полное право так именоваться, переключил свое внимание на мать. Со спокойствием и внимательностью он сосчитал ее пульс, заглянул ей в глаза – взглядом, который заставил ее сердце сжаться и содрогнуться, настолько знакомым, но странно холодным он был, – и наконец, удовлетворившись своим осмотром, он приготовил другое лекарство.

– Мне неведомы Лета[6] и Непенф[7], – заметил он, – но в глуши я выучил множество новых секретов, и вот один из них – рецепт, которому научил меня индеец в награду за то, что я сам преподал ему несколько уроков, старых, как сам Парацельс. Пей! Оно успокоит тебя чуть меньше, чем чистая совесть. Последнего я дать тебе не могу. Но оно успокоит бурные проявления страсти, как масло успокаивает волны бурного моря.

Он протянул чашку Эстер, которая приняла ее, пристально и серьезно вглядываясь в его лицо, в какой-то мере с выражением страха, но скорее с сомнением и вопросом об истинных его намерениях. Затем она обернулась на задремавшее дитя.

– Я думала о смерти, – сказала она. – Я желала ее, я бы даже молилась о ней, если бы мне подобным разрешалось молить о чем-либо. И все же, если в этой чашке смерть, я прошу тебя подумать снова, поскольку тебе придется наблюдать, как я выпью ее залпом. Смотри! Она сейчас у самых моих губ!

– Так пей же, – ответил он с тем же холодным самообладанием. – Неужто ты так мало знаешь меня, Эстер Принн? Разве мои замыслы могут быть так поверхностны? Даже составь я план мести, разве мог бы я придумать лучшую, чем позволить объекту моей мести жить – вместо того, чтобы дать ему лекарства против боли и страданий, – так, чтобы палящий стыд насквозь прожигал его грудь? – Говоря это, он прижал длинный палец к алой букве, которая действительно словно пылала на груди Эстер, подобная докрасна раскаленному железу. Он заметил ее невольное движение и улыбнулся. – А потому живи и неси с собой свой приговор, читай его в глазах мужчин и женщин и в глазах того, кого ты называла своим мужем, – даже в глазах своего ребенка! И, если собираешься жить, прими это лекарство.

Без дальнейших уговоров и промедления Эстер Принн осушила чашку и, повинуясь движению врача, села на кровать рядом со спящим ребенком. Он же подтащил единственный в комнате стул и уселся напротив. Она не могла сдержать дрожи, глядя на эти приготовления; она ощущала, что – сделав все, что человечность, принципы, или, что более вероятно, утонченная жестокость велели ему сделать для облегчения физических страданий, – в дальнейшем он собирается обращаться с ней как человек, которого она ранила глубоко и неисцелимо.

– Эстер, – сказал он, – Я не спрашиваю, где и как ты упала в эту яму или, точнее, как ты поднялась на эшафот к позорному столбу, у которого я тебя нашел. Причины мне очевидны. То была моя глупость и твоя слабость. Я – человек мысли, книжный червь величайших библиотек, уже растерявший силы, отдав лучшие годы на откуп голодной мечте о знании, что я мог сделать с юностью и красотой, присущих тебе? Урод от рождения, как я мог обманывать себя мыслью, что интеллект способен затмить физическое уродство в мечтах молодой женщины? Мужчины зовут меня мудрецом. Но, будь отшельники способны быть мудрыми себе во благо, я мог бы все это предугадать. Я мог бы предвидеть, что, когда выйду из безбрежного мрачного леса и войду в поселение христиан, первым, что увидят мои глаза, будешь ты, Эстер Принн, стоящая изваянием позора на виду у толпы. Нет, с того момента, когда мы вместе сошли по старым ступеням церкви, обвенчанная пара, я мог бы узреть сигнальный огонь алой буквы, манящий тебя к концу твоего пути!

– Ты знал, – сказала Эстер, поскольку, как бы подавлена ни была, ей было не вынести последнего молчаливого укола в метку ее стыда, – Ты знал и знаешь, что я была честна с тобой. Я не любила тебя, но не лгала тебе.

– Воистину, – ответил он. – То была моя глупость! И я об этом уже сказал. Но до той поры моей жизни я жил впустую. Мир был безрадостен! Сердце мое было достаточно велико, чтобы впустить многих гостей, но в нем царили одиночество и холод без домашнего очага. Я стремился его создать! И мечта казалась мне не такой уж дикой – при том, насколько я был стар, насколько я был мрачен, насколько искалечен, – о том, что простое блаженство, доступное повсеместно всему человечеству, может стать и моим. И потому, Эстер, я ввел тебя в мое сердце, в самую потаенную его часть, и пытался согреть тебя тем теплом, которое ты во мне разожгла!

– Я причинила тебе сильную боль, – пробормотала Эстер.

– Мы причинили боль друг другу, – ответил он. – Я ошибся первым, когда соединил твою цветущую юность фальшивой и неестественной связью с моим уродством. И оттого, как человек, который не зря размышлял и философствовал, я не ищу мести, не планирую причинять тебе зло. Чаши весов между нами уже в равновесии. Но, Эстер, есть человек, который причинил зло нам обоим! Кто он?

– Не спрашивай меня! – ответила Эстер Принн, твердо глядя ему в лицо. – Этого ты никогда не узнаешь.

– Никогда, говоришь ты? – подхватил он с мрачной улыбкой человека, привыкшего полагаться на собственный интеллект. – Никогда его не узнаю! Поверь мне, Эстер, слишком мало вещей в окружающем мире или, до определенной степени, в невидимой сфере мыслей – мало что сокроется от человека, посвятившего себя искренне и беззаветно решению этой задачи. Ты можешь скрыть любой секрет от любопытного общества. Ты можешь скрыть его от священников и магистрата, как уже сделала это сегодня, когда они пытались вырвать его имя из твоего сердца и отправить твоего любовника на эшафот. Но что касается меня, я приступаю к делу с чувствами совершенно не той природы, что у них. Я буду искать этого человека, как искал истины в книгах, как искал золото в алхимии. В нас есть родство душ, которое покажет мне его. Я увижу, как он дрожит. Я сам содрогнусь, внезапно и без причины. Рано или поздно я выявлю его.

Глаза морщинистого ученого сияли так ярко, что Эстер Принн непроизвольно прижала руку к сердцу, в ужасе представив, как он раскроет секрет прямо здесь и сейчас.

– Ты не откроешь его имени? И все же я узнаю его, – заключил он с такой уверенностью, словно сама судьба была на его стороне. – Он не носит позорной буквы на платье, как это должна делать ты, но я прочту ее в его сердце. Но не бойся за него! Не думай, что я стану вмешиваться в небесные способы наказания или, себе же во вред, отдам его в руки закона людского. И не думай, будто я стану что-то замышлять против его жизни, как и против славы, а он, насколько я могу судить, человек чистейшей репутации. Пусть живет! Пусть прячет себя во внешних почестях как может! Все равно он будет моим.

– Ты говоришь, словно о милосердии, – сказала Эстер, испуганная и потрясенная. – Но слова твои таят в себе ужас!

– Об одном лишь прошу я ту, что была мне женой, – продолжил ученый. – Ты сохранила тайну своего любовника. Сохрани также и мою! Никто в этих землях не знает меня. Ни слова, ни единой живой душе, о том, что ты когда-то звала меня мужем! Здесь, на диком краю земли, я поставлю свою палатку и, будучи странником, отрезанным от интереса людского в иных местах, здесь найду женщину, мужчину и ребенка, с которыми меня связывают тесные узы. Не важно, любви или ненависти, не важно, хороши эти узы или плохи! Ты, как и все твое, Эстер Принн, принадлежишь мне. Мой дом там, где ты, а твой – там, где он. Не смей меня предавать!

– Зачем же тебе желать подобного? – спросила Эстер, поежившись, сама не зная почему, от упомянутой тайной связи. – Почему не назваться открыто и заодно не избавиться от меня?

– Возможно, – ответил он, – потому что я не собираюсь терпеть бесчестья, которое сопровождает всех мужей бесчестных женщин. Возможно, по иным причинам. Достаточно, я уже решил, что жил и умру безвестным. Так пусть же останусь мужем, который для мира уже давно мертв и от которого никогда не придет ни весточки. Не узнавай меня ни словом, ни жестом, ни взглядом! И превыше всего – не выдавай моего секрета тому, с кем ты спуталась. А если предашь меня, берегись! Его слава, его должность, самая жизнь его будет в моих руках. Берегись!

– Я сохраню твой секрет, как сохранила его, – сказала Эстер.

– Поклянись! – потребовал он.

И она поклялась.

– А теперь, миссис Принн, – сказал старый Роджер Чиллингворс, как отныне он будет именоваться, – я оставлю тебя одну: наедине с младенцем и алой буквой! Каково это, Эстер? Приговор велел тебе не снимать этой метки даже во сне? Разве ты не боишься кошмаров или плохих снов?

– Почему ты так мне улыбаешься? – спросила она, с беспокойством следя за выражением его глаз. – Ты уподобился Черному Человеку, что обитает в лесу и охотится на нас? Или ты связал меня узами, которые наверняка разрушат мою душу?

– Не твою душу, – ответил он, еще раз улыбнувшись. – Нет, не твою!

5

Эстер и ее игла

Срок заключения Эстер Принн подошел к концу. Дверь ее темницы рывком распахнулась, и она вышла под лучи солнца, которое светило на всех одинаково, но ее измученному страданиями сердцу казалось, что нет у солнца иной задачи, кроме как высветить алую букву у нее на груди. Пытка первых ее шагов, без сопровождения, за дверь тюрьмы, была едва ли не сильнее даже описанных мучений процессии и спектакля с ней в роли общего позора, на который все человечество призвано было показывать пальцем. Тогда ее поддерживало неестественное нервное напряжение и полная сила ее боевитого характера, который позволил ей превратить ту сцену в подобие жуткого триумфа. Более того, то было отдельное и ограниченное событие, единственное в жизни, и, чтобы встретить его, пришлось забыть о бережливости и призвать на помощь жизненные силы, которых в ином случае хватило бы ей на много спокойных лет. Сам закон, приговоривший ее, – гигант со знакомым лицом, но с силой поддержать, равно как и уничтожить своей железной рукой, – поддерживал ее в том ужасном позорном испытании. Но сейчас, без надсмотрщиков покидая тюрьму, она шагала в повседневность, и ей нужно было либо собраться с остатками отведенных ей сил, либо сломаться под бременем. Она больше не могла брать силы из будущего, чтобы справиться с нынешними бедами. День завтрашний нес в себе новые испытания, и тем же грозили следующий день, и последующий, каждый нес в себе новые злоключения, очень похожие на то, что сейчас казалось ей невыносимым. Дни далекого будущего ждали ее, и все ту же ношу ей предстояло нести без надежды избавиться, а дни будут копиться и складываться в годы, внося свою лепту в ту гору позора, что рухнула на ее плечи. И каждый день самим своим существованием она будет служить общим символом, на который могут указать священник и моралист и который они могут вложить и приукрасить свои представления о женской слабости и грешной страсти. А потому молодых и чистых будут учить глядеть на нее, на алую букву, пламенеющую у нее на груди, – на нее, дочь достойных родителей, на нее, мать ребенка, который со временем превратится в женщину, на нее, что когда-то была невинна, – как на образ, тело, реальность самого греха. И над ее могилой позор, который она должна пронести всю жизнь, станет единственным ее надгробием.

Поразительным казалось то, что весь мир лежал перед ней. Осужденная лишь в пределах пуританского поселения, такого отдаленного и ограниченного, без запрета покидать пределы общины, она была вправе вернуться в родные места или уехать в любую другую часть Европы, скрыть там свою личность и прошлое, начав новую жизнь, буквально перейдя в иное состояние бытия. При том что перед ней открыты все пути темного таинственного леса, где ее дикая природа могла бы найти себе место среди людей, чьи привычки и жизнь чужды осудившему ее закону, воистину поражало то, что эта женщина все равно считала то место своим домом, веря, что там и только там она должна служить живым примером позора. Но в ней была обреченность, чувство настолько непреодолимое и неизбежное, что оно способно обрести силу судьбы, почти неизменно оставляющей человека прикованным к точке, в которой значимое и выдающееся событие придало новый цвет его жизни, и чем темнее оттенок, тем сильнее привязанность и печальнее эта картина. Ее грех и ее позор стали корнями, которые она пустила в эту землю. То было словно новое рождение, со связями более сильными, чем прежде, превратившими этот лесной край, столь чуждый прочим пилигримам и путешественникам, в дикий и мрачный, но вечный отныне дом для Эстер Принн. Все иные места земли – даже тот поселок в далекой Англии, где прошли ее счастливое детство и непорочная юность, оставшись в материнской памяти, как детские одежды, давно отложенные в сундук, казались ей чужими. Цепь, что приковала ее к этому месту, была железной, и, как бы ни язвили ее душу холодные звенья, она не могла разорвать их.

Возможно также – точнее, несомненно, хотя она держала это втайне от самой себя и бледнела всякий раз, когда секрет поднимал голову в ее сердце, как змея, выглядывающая из норы, – что иное чувство удерживало ее в пределах и на пути, что стали для нее столь фатальны. Здесь бродили и ступали ноги того, с кем она считала себя объединенной союзом, который, будучи не признан на земле, объединит их во время последнего суда, станет их венчальным алтарем и объединит их будущее в бесконечном искуплении. Снова и снова искуситель душ подбрасывал эти мысли в сознание Эстер и хохотал над отчаянной радостью, с которой она их принимала, лишь для того, чтобы заставлять себя их отбросить. Она едва взглянула в лицо этой идее и захлопнула перед ней тюремную решетку. То, в чем она себя убедила (что решила считать своим мотивом постоянного проживания в Новой Англии), наполовину было правдой, на вторую же половину – самообманом. Здесь, говорила она себе, было место ее прегрешения, и оно же должно служить местом ее земного наказания, а потому, возможно, пытки ежедневным позором со временем очистят ее душу, породив новую чистоту взамен той, что она потеряла: чистоту более праведную, поскольку та станет результатом мученичества.

Вот почему Эстер Принн не сбежала. На окраине городка, в границах полуострова, но в отдалении от всех других обиталищ, стоял маленький коттедж, крытый тростником. Он был построен предыдущим поселенцем, затем заброшен, поскольку почва вокруг была слишком скудна для земледелия, а относительная удаленность оставляла его вне сферы общественной активности, к которой уже тогда тяготели эмигранты. Коттедж стоял на берегу, с видом на залив и покрытые лесом холмы на другой его стороне, к западу. Несколько низкорослых деревьев, которые росли только на полуострове, не слишком скрывали коттедж, а наоборот, подчеркивали, что здесь пребывает некий объект, стремящийся или, по крайней мере, желающий быть сокрытым. В этом крошечном одиноком жилище, с небольшими своими сбережениями и по разрешению магистрата, все еще пристально присматривающего за ней, Эстер Принн и осталась жить со своим ребенком. Загадочная тень подозрений сразу же окутала это место. Дети, слишком юные, чтобы осознать, почему эту женщину следовало лишить человеческого милосердия, подбирались достаточно близко, чтобы различить ее за вышивкой у окна коттеджа, или в дверях, или возделывающей свой маленький сад, или шагающей по тропинке, ведущей в город, и бросались врассыпную, заметив алую букву на ее груди, подгоняемые странным и заразным страхом.

При всем одиночестве, в котором она оказалась без единого друга, осмелившегося бы ее посетить, Эстер, однако, не подвергалась нужде. Она владела искусством, которое даже в землях, оставлявших для него предельно малое место, позволяло ей заработать на хлеб себе и своему подрастающему ребенку. То было искусство, тогда, как и ныне, принадлежащее только женскому роду, – вышивка. Она носила на груди, в фантазийно расшитой букве образчик своего тонкого и изобретательного мастерства, которым придворные дамы с удовольствием бы украсили и себя, чтобы добавить глубоко одухотворенное украшение, созданное человеческой искусностью, к платьям из золота и шелка. Здесь же, в траурной простоте, которая в целом характеризовала всю пуританскую моду в одежде, на лучшие творения ее рук спрос мог быть крайне нерегулярен. И все же вкус той эпохи, требовавший вычурности в композициях подобного рода, распространил свое влияние и на наших упрямых прародителей, отказавшихся от такого количества роскоши, что с остатками распрощаться уже не могли.

Публичные церемонии, такие как посвящение в сан, введение на должность в магистрате, – все, что могло придать величие форме, в которой новое правление представляло себя людям, традиционно отмечалось торжественным церемониалом и мрачной, но преднамеренной пышностью. Широкие брыжи, болезненно тугие завязки, великолепно вышитые перчатки были предписанной необходимостью для облеченных официальной должностью и принявших бразды правления, что вполне позволяло людям гордиться рангом или богатством в то самое время, когда законы против роскоши запрещали подобную экстравагантность плебейскому сословию. В порядке похорон тоже – шла ли речь об украшении покойного или о множестве символических изобретений в виде траурных одеяний и батистовых рукавов, подчеркивавших печаль выживших – бывал довольно частый и характерный спрос на труд того рода, что могла предложить Эстер Принн. Детские пеленки – для детей, которым затем требовалась согласно эпохе и детская одежда, – также давали возможность труда и заработка.

Постепенно, мало-помалу, ее рукоделие стало тем, что ныне назвали бы модой. От сочувствия ли женщине подобной злосчастной судьбы, или же от нездорового любопытства, что придает фальшивую ценность даже обычным и бесполезным вещам, или по любому другому неосязаемому поводу, тогда, как и сейчас, достаточному для того, чтобы даровать кому-то то, чего иные напрасно ищут; или потому, что Эстер действительно восполнила пробел, остававшийся пустым, но у нее было ровно столько заказов, на столько часов, сколько она готова была посвятить вышиванию. Тщеславие, возможно, решило смирить само себя, надевая для напыщенных церемоний платья, украшенные искусством ее грешных рук. Ее рукоделие видели на брыжах губернатора, военные носили его на шарфах, священник на поясе, вышивка украшала детские чепчики, ее закрывали в гробах, чтобы предать тлению и распаду вместе с покойными. Но ни разу не было замечено, чтобы ее искусство было призвано для украшения белой вуали, что прикрывает чистый румянец невесты. Это исключение означало, что не стихала решительность, с которой общество осуждало ее грех.

Эстер не искала способов достичь чего-то помимо поддержания самой простой и аскетичной жизни для себя и простого достатка для своего ребенка. Ее собственное платье было сшито из самых грубых тканей самых печальных оттенков, с единственным украшением – алой буквой, которое ей суждено было не снимать. Детская же одежда, напротив, отличалась затейливостью или же, можно сказать точнее, фантастической оригинальностью, наверняка подчеркивающей очарование, которое рано начало проявляться в маленькой девочке, но при этом имевшей и более глубокое значение. О нем мы будем говорить немного позже. Помимо небольших расходов на украшение своего ребенка Эстер вкладывала все дополнительные средства в благотворительность, помогая грешникам, положение которых было еще хуже, чем у нее, и которые нередко кусали кормившую их руку. Немало времени, которое она могла с удовольствием посвятить лучшим образцам своего искусства, она тратила на пошив грубых одеяний для бедняков. Возможно, в том заключалась идея епитимии, и, посвящая себя на долгие часы такой грубой работе, она жертвовала возможностью провести их себе на радость. Ее природе были присущи богатство и страстность восточных черт – и вкус к прекрасному, который, помимо изысканных ее творений, не имел в ее жизни ни одной возможности проявиться. Женщины получают удовольствие, которое мужчинам не понять, от деликатной работы тонкой иглы. Для Эстер Принн это могло быть способом выразить и тем самым слегка утишить ее страстное желание жизни. Но, как и во всех остальных радостях, она отказывалась от искусства, считая его грехом. Подобное болезненное вмешательство совести в столь тонкие материи свидетельствовало, к сожалению, не об искреннем и стойком раскаянии, а о чем-то сомнительном, о чем-то крайне искаженном в самой основе своей.

И все же в этом Эстер Принн добилась своего места в мире. При ее врожденной силе характера и редких способностях ее нельзя было полностью отсечь от общества, однако мир поставил на ней метку, для женского сердца куда более невыносимую, чем печать Каина на челе. Во всех ее взаимодействиях с обществом, однако, ничто не могло даровать ей чувства собственной независимости. Каждый жест, каждое слово, даже молчание тех, с кем ей приходилось общаться, намекали, а зачастую и открыто объявляли, что она изгнана, что столь же одинока, как обитательница иного мира, или же воспринимающая общую природу иными органами и чувствами, нежели остальное человечество. Она стояла в стороне от общественных интересов, как призрак, что приходит к знакомому камину, но никак не может проявить свое появление: ни улыбнуться домашним радостям, ни грустить о жизненных горестях, ведь стоит призраку выразить вдруг свою запретную симпатию, и она вызовет лишь ужас и жуткое отвращение. Эти эмоции, равно как и горькое презрение, остались, похоже, единственным уделом Эстер в этом мире.

То был суровый век, и ее положение, которое она слишком хорошо сознавала и не могла даже надеяться позабыть, зачастую ей приходилось ощущать слишком живо, и всякий раз мука была словно внове, как грубейшее прикосновение к самому нежному месту. Бедняки, как мы уже говорили, которых она пыталась облагодетельствовать, часто отказывались принимать протянутую ею руку помощи. Дамы ее сословия, в чьи двери она входила по пути к месту своего обитания, привыкли цедить капли горечи в ее сердце; порой посредством той алхимии тихой злобы, что женщины используют для вытяжки яда из ничтожных безделиц; а иногда и более грубыми выражениями, что проходились по сердцу беззащитной страдалицы как грубый удар по изъязвленной ране. Эстер закаляла себя долго и небезуспешно, она никогда не отвечала на подобные нападки иначе, чем румянцем, неудержимо поднимавшимся по ее бледным щекам и опускавшимся в глубины корсажа. Она была терпеливой – воистину мученицей, но не решалась молиться за своих врагов, по крайней мере пока, несмотря на попытки их простить, вымученные слова не перестанут упрямо превращаться в проклятия.

Постоянно тысячами всевозможных способов настигали ее уколы страданий, к которым приговорил ее хитроумный приговор пуританского трибунала, не знающий устали. Священники останавливались на улицах, чтобы обратиться со словами наставления, это собирало толпу, которая улыбалась и хмурилась вокруг несчастной грешницы. Если она входила в церковь, в надежде разделить воскресную улыбку Творца, зачастую она обнаруживала себя в тексте проповеди. В ней начал расти страх перед детьми, поскольку те подхватили у родителей смутную идею о том, что нечто ужасное сокрыто в этой безрадостной женщине, которая молча бродит по городу в одиночестве или в компании единственного ребенка. А потому, поначалу позволяя ей пройти, они преследовали ее в отдалении с пронзительными криками и повторениями слова, которое ничем не откликалось в их умах, но оттого не менее ужасало ее, в особенности потому, что слетало с их губ бессознательно. Слово, символизирующее ее позор, похоже, разлетелось так широко, что стало известно всему живому; ей уже не стало бы больнее, если бы листья на деревьях шептались о ее темной истории, если бы летний бриз шелестел о ней, если бы метель вопила о том во всю мощь! Еще одной особой пыткой было ощущение того, что все на нее смотрят иначе. Незнакомцы с любопытством приглядывались к алой букве, все до единого – и тем обновляли клеймо на душе Эстер, а потому она с трудом могла удержаться и все же всегда воздерживалась от попыток закрыть рукой позорный знак. Но и привычные взгляды знакомых причиняли не меньше страданий. Холодный фамильярный взгляд невозможно было вынести. И от первых, и от последних Эстер Принн всегда испытывала ужасную агонию чувств, ощутив на себе чьи-то взгляды, и чувствительность ее не только не грубела, а наоборот, с каждым днем непрерывной пытки становилась все более глубокой.

Но иногда, порой раз в несколько дней, а чаще раз в несколько месяцев, она ощущала, что взгляд, человеческий взгляд, упирается в позорное клеймо и приносит ей мгновенное облегчение, словно беря на себя половину ее страданий. А в следующий миг боль возвращалась к ней с новой силой, поскольку в те краткие моменты она грешила снова. (Но разве грешила одна Эстер?)

Ее воображение тоже играло свою роль, и, будь ее мораль и интеллект сотканы из более мягкой ткани, роль эта была бы куда большей, в одиноком страдании ее жизни. Прогуливаясь туда и назад, в одиночестве, в маленьком мире, который был опечатан снаружи, Эстер то и дело думала – точнее, ей казалось, но мысль была слишком мощной, чтобы ей противостоять, – что алая буква наделила ее новым чувством. Она содрогалась от мысли, но не могла не верить в то, что метка дала ей симпатическое знание о грехах, сокрытых в сердцах других. Она была в ужасе от озарений, посещавших ее. Что же это было? Чем это могло быть, кроме как коварными шепотками падшего ангела, который пытался убедить страдающую женщину, лишь наполовину ставшую его жертвой, в том, что внешний блеск чистоты – это ложь, а будь истина открыта повсюду, алые буквы сияли бы на корсажах столь многих помимо самой Эстер Принн? Или же те откровения – такие смутные и в то же время столь отчетливые – являлись правдой? Во всем ее горестном существовании не было ничего хуже и отвратительней этого чувства. Оно сбивало с толку и шокировало ее, выбирая самые неподходящие моменты для своего проявления. Иногда алый символ позора на ее груди начинал симпатически пульсировать, когда она проходила мимо почтенного священника или чиновника, олицетворений чистоты и справедливости, на которых обычные люди глядели как на образец, как смертные могут смотреть на ангела. «Что за грешник шагает мимо?» – думала тогда Эстер. И, неторопливо подняв глаза, понимала, что рядом нет ни единой живой души, кроме упомянутого праведника! И вновь загадочное сродство напоминало о себе, когда она встречалась с высокомерным презрительным взглядом почтенной матроны, которая, судя по слухам, всю жизнь отличалась белоснежной репутацией. Так что же могло быть общего у этого нетронутого снега и пылающего стыда Эстер Принн? О, и снова электрический ток предупреждал ее: «Смотри, Эстер, вот такая же грешница!», а подняв глаза, она замечала, как юная девушка искоса бросает застенчивый взгляд на алую букву и тут же отворачивается, покраснев, словно мимолетное зрелище могло запятнать ее чистоту. О Враг рода людского, чьим талисманом был тот фатальный символ, неужто ты готов был лишить любого, и юного, и почтенного, благоговения в душе этой грешницы? Такая утрата веры бывает самым печальным результатом греха. Но в доказательство того, что бедная жертва не была испорчена ничем, кроме собственной хрупкости и суровых людских законов, стоит сказать, что Эстер Принн все же старалась верить, что ни один смертный не был столь виновен, сколь она сама.

Мещане, которые в те мрачные старые времена всегда приписывали гротескные ужасы всему, что интересовало их воображение, рассказывали историю об алой букве, которую мы могли вполне превратить в ужасающую легенду. Они утверждали, что символ состоит не просто из алой ткани, окрашенной в земной красильне. Он покраснел от адского пламени, и отсвет геенны все еще светился, когда Эстер Принн куда-то выходила по ночам. И стоит признать, что позорная метка так жгла грудь Эстер, что, возможно, в этом слухе было больше правды, чем способны признать наши скептично настроенные современники.

6

Перл

Мы до сих пор почти не говорили о ребенке, о маленьком создании, чья невинная жизнь распустилась, по непостижимому капризу Провидения, прелестным бессмертным цветком над пышными ветвями грешной страсти. Как странно было той печальной женщине наблюдать, как по мере роста красота с каждым днем становится все ярче, а острый ум осеняет изнутри нежные черты ее ребенка! Ее Перл – именно жемчужиной назвала ее Эстер, но не потому, что это имя отражало ее красоту, ничуть не схожую со спокойным белым и бесстрастным перламутром, подобранным для сравнения. Нет, она назвала младенца Перл, как бесценное свое сокровище, за которое она отдала все, что имела, – единственное сокровище матери! Как странно воистину! Люди отметили грех этой женщины алой буквой, обладавшей такой сильной и катастрофической действенностью, что никакая человеческая милость, помимо столь же грешной, не могла бы ее достичь. Господь, как прямое последствие греха, за который люди карали так жестоко, подарил ей прелестное дитя, чье место было у той же обесчещенной груди, чтобы навсегда связать родительницу с грядущими поколениями смертных и в итоге стать благословенной душой на Небесах! Но эти мысли вселяли в Эстер Принн не столько надежду, сколько тревогу. Она знала, что содеянное было злом, и, следовательно, не могла позволить себе верить в хороший исход. День за днем она с опаской вглядывалась в растущее дитя, с ужасом ожидая найти какую-то дикую и темную деталь, которая перекликалась бы с виной, которую она заслужила своим проступком.

Но физических дефектов в девочке не было. Идеальностью форм, бодростью, естественной сноровкой, с которой дитя пользовалось непослушными еще ручками и ножками, оно вполне подходило бы райскому саду и было достойно остаться там играть с ангелами после того, как первые в мире родители были изгнаны. Дитя обладало врожденным изяществом, которое отнюдь не всегда идет об руку с безупречной красотой: любое платьице, каким бы простым оно ни было, в глазах смотрящего тут же становилось лучшим. Но маленькая Перл не носила обносков. Ее мать, с болезненным упорством, причина которого станет ясна позже, покупала самые дорогие ткани, какие могла достать, и позволяла своему воображению разыграться в полную силу при покрое и украшении платьев, которые ребенок впоследствии носил на глазах публики. Так волшебна была маленькая фигурка в своих нарядах, так роскошна была сама красота Перл, сияющая в драгоценном обрамлении, способном затмить более бледную привлекательность, что на темном полу коттеджа вокруг нее словно образовывался светящийся круг. И все же в домотканой одежде, порванной и измазанной во время детских игр, она бы выглядела не менее идеально. Внешность Перл была проникнута волшебством бесконечного разнообразия; словно в этом одном ребенке проявлялось множество иных, со всем разнообразием возможностей: от красоты дикого цветка, присущей крестьянским детям, до миниатюрной напыщенности принцессы крови. Но все эти образы пронизывала, однако, нить страсти, определенная глубина оттенков, которой она никогда не теряла, и, если бы что-то в ней изменилось, стань она чуть бледнее или тоньше, она бы перестала быть собой – это была бы больше не Перл!

Подобная внешняя изменчивость означала и выражала многообразие ее внутренней жизни. Ее природе, при всем разнообразии, была свойственна и глубина, но – если опасения Эстер не обманывали ее – ей не хватало наставника и приспособленности к миру, в котором она была рождена. Это дитя не удавалось подчинить никаким правилам. Само ее появление на свет было нарушением великого закона, а результат, чьи составляющие качества были, возможно, прекрасны и удивительны, но перепутаны или же сложены в особом порядке, который, учитывая разнообразие сочетаний, было сложно, а то и невозможно распознать.

Эстер могла объяснять этот детский характер – но объяснение даже тогда казалось расплывчатым и неполным – воспоминаниями о том, какой она сама была в тот судьбоносный период, когда душа Перл проникала в нее из мира духовного, а телесная форма сплеталась из материалов земных. Бурная страсть, овладевшая матерью, стала проводником, что передал еще нерожденному младенцу лучи добродетельной жизни; и, какими бы белыми и чистыми ни были они изначально, они впитали в себя жирные мазки алого и золотого, блеск пламени и черноту тени, и ничем не смягченный свет между ними. А помимо всего этого, Перл передалось и мятежное состояние духа ее матери. Эстер узнавала в ней свой дикий, отчаянный, дерзкий нрав, взбалмошность натуры и даже некоторые мрачные облачка уныния и отчаяния, что омрачали ее сердце. Пока что их тень смягчала утренняя радость детского нрава, но позже, в земной ее жизни, они могли породить шторма и ураганы.

Воспитание в семьях в те дни было куда суровее нынешнего. Хмурые лица, резкие упреки, частое применение розог в сочетании с авторитетностью Писания использовались не только в виде наказания за настоящие проступки, но и как полноценная система взращивания и укрепления всех детских добродетелей. Эстер Принн, несмотря на это любящая мать единственного ребенка, ничуть не рисковала переходом на сторону чрезмерной суровости. Памятуя, однако, о собственных ошибках и несчастьях, она рано пыталась установить нежный, но твердый контроль над бессмертной душой ребенка, посвященного ее опеке. Но задача оказалась ей не по силам. Испробовав поочередно улыбки и суровые взгляды и убедившись, что ни один из способов воспитания не дает ни малейшего эффекта, Эстер была вынуждена отступить и позволить ребенку действовать согласно порывам своей души. Физическое принуждение и удержание были эффективны до поры до времени. Что до иных способов воспитания, маленькая Перл могла поддаваться или не поддаваться им, в зависимости от сиюминутного каприза. Ее мать, пока Перл была еще маленькой, научилась распознавать определенный особый взгляд, предупреждающий, что просить, увещевать и настаивать будет абсолютно бесполезно.

То был взгляд настолько разумный, но при этом необъяснимый, капризный, иногда даже злой, но всегда сопровождавшийся диким порывом духа, что Эстер не могла не задумываться в эти моменты, действительно ли Перл – дитя человеческое. Она казалась похожей на духа воздуха, который, поиграв немного на полу коттеджа, с издевательской усмешкой упорхнет в окно. Когда бы знакомое выражение ни появилось в ее диких, ярких, глубоких темных глазах, оно привносило с собой странную отстраненность и неосязаемость; так, словно девочка парила в воздухе и могла исчезнуть, как блуждающий огонек, появление и пропажу которого предсказать невозможно. Замечая подобное, Эстер неслась к девочке – чтобы поймать маленького эльфа, постоянно бросающегося наутек, крепко прижать к груди и осыпать горячими поцелуями, – не столько от переполняющей ее любви, сколько чтобы убедиться: Перл состоит из плоти и крови, а не привиделась ей. Но пойманная Перл всегда смеялась, и смех ее был полон такого счастья и музыки, что сомнения охватывали мать с новой силой.

Порой сердце ее разбивалось об это смущающее и сбивающее с толку заклятие, столь часто стоящее между ней и ее единственным сокровищем, которым она неистово дорожила, которое заменило ей весь мир, и Эстер не могла сдержать отчаянных слез. Тогда, возможно, – поскольку нельзя было предугадать мимолетных ее впечатлений, – Перл хмурилась, сжимала крохотный кулачок, и личико ее обретало суровый вид полной отстраненности. Но нередко она снова смеялась, громче, чем раньше, как существо, не ведающее людской печали и неспособное на нее. Или – но это происходило куда реже – она содрогалась от ярости и горя и плакала, выражая свою любовь к матери путаными словами, и словно доказывала, что у нее есть сердце, которое также умеет рваться. Но все же Эстер едва ли могла довериться этой порывистой нежности: та исчезала столь же быстро, как и появлялась. Размышляя обо всем этом, мать чувствовала себя так, словно призвала духа, но по ошибке в этот момент не обрела хозяйского права над этим новым и непостижимым созданием. Единственными часами спокойствия были для нее те, когда дитя погружалось в сон. Тогда Эстер была уверена в ней и наслаждалась тихим, печальным, редким счастьем, до тех пор – возможно, то странное выражение сияло в те моменты под открывающимися веками – пока маленькая Перл не просыпалась.

Как скоро, с какой странной поспешностью маленькая Перл достигнет возраста, когда окажется способна на общение с чем-то помимо материнской улыбки, всегда для нее готовой, и бесполезных слов! Какое было бы счастье для Эстер Принн услышать ее чистый птичий голосок из гомона других детских криков, различать и узнавать интонации дочери в шумной детской игре. Но подобного никогда не будет. Перл была рождена парией детского мира. Злобный чертенок, эмблема и плод греха, она не имела права находиться среди крещеных детей. Ничто не могло поразить сильнее инстинкта, с которым, похоже, это дитя осознало собственное одиночество: судьба заключила ее в нерушимый круг ее особенного положения среди иных детей. Никогда, со времени выхода из тюрьмы, Эстер не появлялась на людях без дочери. В ее прогулках по городу Перл всегда была рядом: вначале младенцем на руках, затем маленькой девочкой, компаньонкой матери, обхватившей материнский палец крошечным кулачком и совершающей три-четыре шажка на один шаг Эстер. Она видела детей поселенцев на травянистых лужайках улиц или же на порогах домов, развлекающихся так, как позволяла им мрачная природа пуритан. Они играли в походы в церковь или в сожжение квакеров, а иногда снимали скальпы в игрушечной битве с индейцами или пугали друг друга, дурачась и изображая колдовство. Перл смотрела и внимательно наблюдала, но никогда не пыталась присоединиться к игре. Если с ней заговаривали, она не отвечала. Если дети собирались вокруг нее, как бывало порой, Перл становилась поистине ужасна в своем крошечном гневе. Она бросала в них камни и выкрикивала бессвязные слова, заставляя дрожать свою мать, поскольку слишком уж были похожи те звуки на колдовские проклятия на неизвестном никому языке.

Стоит отметить, что маленькие пуритане, будучи самым нетерпимым из живущих на свете племен, имели слишком смутное представление о чем-то чуждом, неземном, отличном от принятого, но чуяли это от матери и ребенка, а оттого презирали их и нередко громко выражали презрение. Перл чувствовала их отношение и отвечала на него самой горькой ненавистью, которую было способно породить ее детское сердце. Подобные проявления неистового характера мать девочки крайне ценила и даже находила их успокаивающими, поскольку, по крайней мере, в них была искренность и осмысленность вместо порывистого каприза, часто приводившего ее в замешательство. И все же это ее пугало, поскольку она вновь видела и узнавала туманное отражение зла, которое жило в ней самой. Вся эта страстность и ненависть, которую унаследовала Перл по праву своего происхождения, брала истоки в сердце Эстер. Мать и дочь вместе стояли в замкнутом круге, отрезавшем их от людского общества, и в природе ребенка, похоже, были те же неспокойные элементы, которыми отличалась Эстер Принн до рождения Перл и которые с тех пор слегка сгладились мягким влиянием материнства.

Дома, внутри и около материнского коттеджа, Перл не нуждалась в круге обширных и разнообразных знакомств. Заклятие жизни изливалось из ее неуемно созидательного духа и проникало в тысячи объектов, зажигая в них жизнь, как факел зажигает все, к чему прикасается. Самые неподходящие материалы – палка, стопка тряпок, цветок – становились марионетками ее колдовства и, оставаясь сами собой, были готовы разыгрывать любую драму, порожденную ее воображением. Одинокий детский голосок служил множеству воображаемых персонажей, старых и юных, ведущих разговор. Сосны, древние, потемневшие и хмурые, издающие стоны и иные меланхоличные звуки на ветру, с легкостью превращались во взрослых пуритан, а самые отвратительные сорняки в огороде – в их детей, и последних Перл рвала и выкорчевывала особенно немилосердно. Поражало разнообразие форм, в которых выражал себя ее интеллект, не слишком долго, впрочем, но то и дело срываясь, всегда в состоянии неестественной активности, – и вскоре стихал, утомившись быстрым и лихорадочным приливом жизни, – чтобы наделить новые формы той же дикой энергией. Больше всего это напоминало фантасмагорию северного сияния. Но в самом существовании воображения, в играх растущего ума можно было заметить нечто большее, чем это свойственно иным одаренным детям, хотя Перл, за неимением детишек-партнеров в играх, все более полагалась на создаваемые ею же визуальные образы. Уникальность ее заключалась во враждебности чувств, которые она испытывала к порождениям собственного сердца и ума. Она никогда не создавала себе друга, вместо этого постоянно засеивая поле драконьими клыками, чтобы собрать урожай вооруженных врагов, против которых спешила в битву. Это было невыразимо печально – особенно для ее матери, которая чувствовала всем сердцем причину, – наблюдать в таком юном создании осознание враждебности мира и настолько рьяные тренировки сил, что могли пригодиться впоследствии при столкновении с неизбежным.

Глядя на Перл, Эстер Принн зачастую роняла вышивку на колени и плакала от боли, которую с радостью бы скрыла, но которая прорывалась смесью стона и слов:

– Отец мой Небесный… если ты все еще мой Отец… что же за создание я привела в этот мир?

И Перл, подслушав откровение или узнав благодаря более тонким чувствам об этом прорыве страдания, поворачивала свое живое прелестное личико к матери, улыбалась мудрой улыбкой эльфа и возвращалась к игре.

Осталось рассказать еще об одной особенности этого ребенка. Первым, что она узнала в своей жизни, было – что? – нет, не материнская улыбка, в ответ на которую она улыбнулась, как улыбаются все дети, слабым намеком на крошечных губах, впоследствии кажущимся настолько смутным, что возникают споры, была ли то действительно первая улыбка, или нет. Никоим образом! Первым, что Перл научилась распознавать, – стоит ли говорить? – была алая буква на корсаже Эстер! Однажды, когда ее мать склонилась над колыбелью, взгляд малышки был очарован мерцанием золотой вышивки вокруг буквы, и, протянув маленькую ручку, она схватилась, с улыбкой, несомненной улыбкой, от которой ее лицо казалось гораздо старше. Тогда, задохнувшись, Эстер Принн схватилась за фатальную метку, инстинктивно стремясь сорвать ее с себя, так бесконечна была ее пытка от слишком осмысленного прикосновения крошечной ручки Перл. И вновь, словно исполненный страдания жест матери предназначался лишь для ее развлечения, Перл заглянула в ее глаза и улыбнулась. С того времени, если только дитя не спало, Эстер ни секунды не чувствовала себя в безопасности: ни на миг не снисходило на нее спокойствие. Порой случались целые недели, когда взгляд Перл ни разу не останавливался на алой букве, а затем вновь, совершенно внезапно, как смерть от удара, появлялась та самая улыбка и странное выражение ее глаз.

Однажды жуткий эльфийский взор появился в глазах малютки, когда Эстер любовалась своим отражением в них, как часто любуются матери; и внезапно, как случалось с одинокими женщинами со смятенным сердцем, склонным к неожиданным заблуждениям, ей почудилось, что она видит не свой миниатюрный портрет, но иное лицо в крошечном темном зеркале глаза Перл. То было лицо, поистине дьявольское, со злобной улыбкой, но притом обладающее сходством черт с теми, что были ей слишком уж хорошо известны, но изредка улыбались и никогда не светились подобной злобой. Все было так, словно дьявольский дух овладел ребенком и издевательски глянул на нее в ответ. И множество раз еще Эстер испытывала, пусть в меньшей степени, ту же пытку все той же иллюзией.

К вечеру некоего летнего дня, когда Перл уже достаточно подросла, чтобы бегать, девочка веселилась, срывая дикие цветы и бросая, один за другим, в грудь своей матери, танцуя и прыгая, словно маленький эльф, всякий раз, когда удавалось попасть в алую букву. Первым порывом Эстер было прикрыться руками. Но из гордости или из обреченности, или чувства, что искупление можно заслужить и этой невыносимой болью, она поборола свой импульс и села прямо, бледная словно смерть, печально глядя в дикие глаза крошки Перл. Последовал новый обстрел цветами, почти без промаха попадавшими в метку, что вызвало в материнской груди взрыв боли, которую она не надеялась исцелить в этом мире, и не знала, какой бальзам искать в загробном. Наконец, истратив все снаряды, девчушка встала и посмотрела на Эстер с тем самым смеющимся выражением проглядывающего врага – будь он реален или же вымышлен, но матери казалось, что она видит его в непостижимой бездне черных глаз своей дочери.

– Дитя, что ты такое? – воскликнула мать.

– О, я твоя маленькая Перл! – ответило ей дитя.

И с этими словами Перл рассмеялась и начала танцевать, подпрыгивая со смешными ужимками чертенка, готового в любой момент сорваться и вылететь в дымоход.

– Но на самом ли деле ты моя дочь? – спросила Эстер.

Этот вопрос она задала не праздно, в тот миг в нем была искренняя тревога, поскольку замечательный ум маленькой Перл заставлял ее мать сомневаться, не знает ли та секретного заклятия своего существования и не выдаст ли себя ответом.

– Да, я маленькая Перл! – повторила девочка, не прекращая ужимок.

– Ты не мое дитя! Ты не моя Перл! – сказала мать слегка лукаво, поскольку часто посреди глубочайшего страдания зарождался в ней игривый импульс. – Поведай же мне, кто ты и кто послал тебя сюда?

– Это ты мне скажи, мама! – ответила девочка уже серьезно, подходя к Эстер и прижимаясь к ее коленям. – Скажи мне!

– Отец Небесный послал тебя! – ответила Эстер Принн.

Но с ответом она промедлила, что не могло ускользнуть от внимания девочки. Повинуясь ли собственной и привычной капризности или поддавшись злобному духу, она маленьким пальчиком коснулась алой буквы.

– Он меня не посылал! – воскликнула она с уверенностью. – Нет у меня Небесного Отца!

– Тише, Перл, тише! Ты не должна говорить так! – ответила ей мать, подавив стон. – Это Он отправляет всех нас в этот мир. Он послал даже меня, твою маму. А затем и тебя! Если же нет, если ты странное эльфийское дитя, откуда же ты взялась?

– Скажи мне! Скажи мне! – ответила Перл уже несерьезно, со смехом соскакивая на пол. – Это ты мне должна рассказать!

Но Эстер не хватило сил продолжать расспросы, она пыталась выбраться из лабиринта сомнений. Она помнила – и колебалась между улыбкой и дрожью – разговор соседей-горожан, которые, попусту гадая об отцовстве девочки и наблюдая за странностями ее поведения, заключили, что маленькая Перл – дьявольское отродье, поскольку со времен старых католиков подобных созданий то и дело видели на земле. Все они были рождены согрешившими матерями, все преследовали злую и порочную цель. Лютер, согласно скандальным измышлениям его врагов-монахов, был ублюдком того же адского племени; да и Перл была не единственным ребенком, которому пуритане Новой Англии приписывали подобное зловещее происхождение.

7

Дом губернатора

Эстер Принн однажды отправилась в усадьбу губернатора Беллингема с парой перчаток, которые по его заказу украсила бахромой и вышивкой и которая предназначались для какого-то значительного городского мероприятия. Хоть результаты предыдущего народного голосования и заставили бывшего правителя опуститься на пару ступенек с наивысшей должности, он все же занимал почетное и влиятельное место в магистрате колонии.

Еще одна причина, куда важнее пары вышитых перчаток, заставила Эстер в это время искать разговора с человеком, наделенным подобной властью и влиянием в вопросах поселения. До нее дошли слухи, что у части влиятельных горожан, придерживавшихся наиболее жесткого порядка в принципах религии и управления, появился план разлучить ее с ребенком. Исходя из того, что Перл, как уже ранее упоминалось, была порождением дьявола, те добрые люди небезосновательно полагали, что христианское беспокойство о душе ее матери требует убрать столь мощное препятствие с пути ее покаяния. Если же ребенок, наоборот, способен на моральный и религиозный рост и обладает качествами, необходимыми для спасения его души, тогда наверняка развивать эти качества надлежит более усердно, а для того стоит передать девочку наставнику более праведному, чем Эстер Принн. Среди тех, кто продвигал подобные предложения, губернатора Беллингема называли как самого усердного. Может показаться необычным, если не нелепым, что дело подобного рода, которое в более поздние времена подпадало бы под юрисдикцию выборных людей города, не выше, затем должно было решаться посредством публичного рассмотрения. Однако в эпоху прежней простоты интерес общества вызывали и куда меньшие проблемы, и случаи, уступавшие по значимости благополучию Эстер и ее ребенка, странно смешивались с личными размышлениями законников и постановлениями штата. Даже в период предшествующий, если не сопутствующий нашей истории, некое обсуждение прав собственности на свинью не только вызвало яростные и непримиримые разногласия в законодательных органах колонии, но и привело к значительной перестройке самого состава этих органов.

А потому полная беспокойства – но уверенная в своем праве, казавшемся столь малозначительным и недостаточным в схватке, в которой сходились интересы общества и одинокой женщины, на чьей стороне выступала лишь природа, – Эстер Принн вышла из своего одинокого коттеджа. Маленькая Перл, конечно же, составила ей компанию. Она уже достигла возраста, что позволял ей бежать рядом с матерью, и, постоянно пребывая в движении с утра до вечера, могла проделать путешествие куда большее, чем то, что им предстояло. Очень часто, скорее повинуясь капризу, чем по необходимости, она просилась на руки, но так же скоро требовала отпустить ее снова и мчалась, опережая Эстер на заросшей травой тропинке, порой спотыкаясь и падая. Мы уже говорили о выдающейся красоте Перл – красоте, что сияла глубокими и живыми красками, о здоровом сложении, о глазах, обладавших одновременно яркостью и глубиной, и густых блестящих волосах сочного каштанового оттенка, которые с годами должны были потемнеть почти до черных. В ней был огонь, рвавшийся наружу: она казалась непредумышленным продолжением страстного момента. Ее мать, придумывая детское платьице, позволила потрясающим возможностям своего воображения разыграться в полную силу, нарядив девочку в малиновую бархатную тунику изысканного кроя, богато вышитую завитками и цветами из златотканой нити. Подобная глубина цвета заставила бы менее румяные щеки казаться тусклыми и мертвенно-бледными, но превосходно подходили красоте Перл, превращая ее в самый яркий язычок пламени, когда-либо плясавшего на нашей земле.

Однако платьице было примечательно одной особенностью и, в сочетании со внешностью девочки, чрезвычайно сильно напоминало зрителю о метке, которую Эстер Принн была обречена носить на своей груди. То была ее алая буква в иной форме: алая буква, наделенная жизнью! Сама мать – словно алый позор так глубоко прожег ее мозг, что все мысли теперь вынужденно принимали его форму, – аккуратно кроила и сшивала эту схожесть, посвящая долгие часы мрачной изобретательности созданию аналогии между объектом ее любви и эмблемой ее вины и муки. Но, по правде говоря, Перл была тем и другим одновременно, и лишь вследствие этого Эстер так идеально задумала и выразила алую букву в ее одеянии.

Когда две путницы приблизились к окраине города, дети пуритан отвлеклись от своей игры, одной из тех, что приличествовали мрачным маленьким проказникам, и наперебой заговорили:

– Смотрите, воистину там женщина с алой буквой, и вправду рядом с ней бежит живое подобие алой буквы! Пойдемте же, забросаем их грязью!

Но Перл, будучи бесстрашным ребенком, нахмурилась, топнув маленькой ножкой и устрашающе потрясая крошечным кулачком, внезапно помчалась на группу своих врагов и тут же обратила их в бегство. В своем яростном преследовании она походила на дитя погибели – красную лихорадку или не до конца оперившегося карающего ангела, чьей миссией было изгнать грехи из подрастающего поколения. Она оглушительно кричала и вопила, что, конечно, заставляло сердца беглецов трепетать от страха. Добившись победы, Перл спокойно вернулась к матери и с улыбкой заглянула ей в лицо. Без дальнейших происшествий они дошли до усадьбы губернатора Беллингема. Это был большой деревянный дом, построенный в стиле, образчики которого до сих пор сохранились на улицах старых наших городов, но уже поросли мхом, медленно разрушаясь, пребывая в меланхолии от количества радостных и печальных событий, памятных и забытых, что пропитали изнутри их сумрачные комнаты. Однако в то время дом еще хранил свежесть прошлогодней постройки, был полон бодрости, сиявшей, как солнце в оконных стеклах, и человеческого присутствия, которое еще не успела омрачить смерть. Дом поистине имел очень радостный вид: стены его были покрыты штукатуркой, смешанной с осколками стекла, которые, когда косые солнечные лучи падали на фасад, искрились и мерцали, словно бриллианты, рассыпанные более чем щедрой рукой. Подобная роскошь скорее подошла бы дворцу Аладдина, нежели усадьбе старого правителя-пуританина. Дом был украшен также странными, едва ли не каббалистическими символами и диаграммами, которыми, согласно причудливым вкусам той эпохи, украшали свежую штукатурку, чтобы затем, застыв, они становились прочными и долговечными, к вящему восхищению потомков.

Перл, глядя на это яркое чудо, начала пританцовывать и подпрыгивать на месте, требуя, чтобы все это волшебное солнышко обязательно стрясли с фасада и отдали ей поиграть.

– Нет, моя маленькая Перл! – сказала ей мать. – Ты должна собрать свое собственное солнышко. У меня нет солнечного света, который я могла бы тебе дать!

Они подошли к двери, сделанной в виде арки и обрамленной с флангов узкими башнями, миниатюрными копиями зданий, с собственными витражными оконцами и деревянными ставнями, которые можно было при необходимости закрывать. Взявшись за железный молоточек, висевший на двери, Эстер Принн постучала, и дверь открыл слуга губернатора, работающий без оплаты, – свободнорожденный англичанин, попавший в рабство на семь лет. В течение этого срока он являлся собственностью хозяина и был таким же предметом купли и продажи, как бык или складной стул. Слуга был одет в ливрею, приличествующую слугам того времени, а до него – старым еретическим коридорам Англии.

– Дома ли почтенный губернатор Беллингем? – осведомилась Эстер.

– Да, несомненно, – ответил слуга, во все глаза уставившись на алую букву, которую, будучи новичком в стране, он никогда раньше не видел. – Да, достопочтенный хозяин дома. Но он сейчас принимает священника, а то и двух, а с ними еще и лекарь. Вы сейчас не можете увидеть его милость.

– И все же я войду, – ответила Эстер Принн, и слуга, возможно, заключив по ее решительному поведению или по блестящему золотом символу на ее груди, что она является знатной леди этих земель, не посмел возражать.

Итак, мать вместе с маленькой Перл прошли в парадный холл. При всем богатстве вариантов предложенных природой строительных материалов, разнообразии климата и различий общественной жизни, губернатор Беллингем спланировал свое новое обиталище по образу и подобию резиденций джентльменов высокого положения своей родной земли. Здесь, следовательно, был широкий и достаточно высокий холл, тянущийся на всю ширину дома и служащий для общего сообщения, более или менее прямого, всех иных комнат дома. С одной стороны просторный зал освещался окнами одной из двух башен, обрамлявших вход. С другой стороны частично рассеянная занавесями более мощная волна света проникала сквозь дугообразные окна, о которых мы читали в старых книгах и подоконники которых представляли собой мягкие диванчики. Там же, на сиденье лежал томик ин-фолио, скорее всего, «Хроник Англии» или подобной им поучительной литературы – точно так же, как в наши дни мы оставляем книги с позолотой на корешке лежать в центре стола, чтобы гости могли их пролистать. Мебель в холле состояла из нескольких массивных стульев, спинки которых были украшены мастерски выточенными венками дубовых цветков, стола, выдержанного в том же стиле времен Елизаветы, а то и более раннем, и многочисленными фамильными вещами, привезенными губернатором из родительского дома. На столе – дань сантиментам по старому доброму английскому гостеприимству, которое пришлось оставить, – стояла высокая оловянная пивная кружка, на дне которой, если бы Эстер или Перл туда заглянули, нашлись бы пенные остатки недавно выпитого эля.

Стену украшал ряд портретов благородных предков Беллингема. Некоторые из них были в доспехах, иные были одеты по моде мирного времени, с пышными брыжами. Всех отличала суровость и упрямство черт, которыми неизменно наделены старые портреты, словно они были призраками, а не изображениями почивших дворян, которые с резким непримиримым критицизмом взирают на радости живых.

Примерно в центре деревянных панелей, которыми был обшит холл, были закреплены полные доспехи, в отличие от картин, не древняя реликвия, а создание современности – дело рук искусного оружейника в Лондоне, законченное в тот же год, когда губернатор Беллингем переехал в Новую Англию. Доспехи состояли из стального шлема, кирасы, латного воротника и ножных лат, с парой перчаток, под которыми висел меч; все, в особенности шлем и нагрудная пластина, были так отполированы, что буквально сияли, рассыпая по полу солнечные зайчики. Эти яркие доспехи предназначались не просто для демонстрации, губернатор надевал их для пышных сборов и утомительных учений, пуще всего сияя во главе полка во времена Пекотской войны. Хоть он обучался на юриста и привык говорить о Бэконе, Коке, Нойе и Финче как о своих собратьях по профессии, потребности новой страны превратили губернатора Беллингема в солдата, равно как в чиновника и правителя.

Маленькая Перл, которую блестящие доспехи очаровали не меньше сверкающего фасада здания, надолго застыла, вглядываясь в полированное зеркало нагрудной пластины.

– Мама, – воскликнула она, – я вижу здесь тебя. Смотри! Смотри!

Эстер взглянула на доспехи, чтобы развлечь ребенка, и увидела, что, посредством странного эффекта этого изогнутого зеркала, алая буква приобрела пропорции преувеличено огромные, превратившись в главную и самую отчетливую черту отражения. Действительно, казалось, что буква совсем поглотила Эстер. Перл указала наверх, туда, где в шлеме отражалась та же картина, и улыбнулась матери с эльфийской прозорливостью, с тем самым знакомым уже выражением маленькой физиономии. То был вид жестокой радости, тоже отражавшийся в зеркале с такой широтой и усилением эффекта, что Эстер не могла принять в том отражении своего ребенка, – там был чертенок, пытающийся нацепить на себя образ Перл.

– Пойдем, Перл, – сказала она, отзывая девочку. – Пойдем, посмотрим на чудесный сад. Там можно увидеть прекрасные цветы, у нас в лесах таких не найти.

Перл послушно подбежала к дуговому окну в дальнем конце холла, выходящему на садовую дорожку из низко срезанной травы в окружении грубой и еще слишком жидкой попытки создать кустарную изгородь. Но собственник, похоже, уже счел безнадежными попытки сохранить по эту сторону Атлантики, в этой твердой почве, среди приближающейся борьбы за выживание, врожденный английский вкус к декоративному садоводству. Прямо на виду росла капуста, тыквенная лоза, пустившая корни в отдалении, тянулась по лужайке к окну холла и непосредственно под ним расположила один из своих гигантских плодов, словно предупреждая губернатора, что эта огромная глыба растительного золота – лучшее украшение, которое могла подарить ему земля Новой Англии. Однако были там и несколько розовых кустов и некоторое количество яблонь, наверняка ведущих свое происхождение от тех, что посадил когда-то преподобный мистер Блэкстоун, первый поселенец этого полуострова, почти мифологический персонаж, пересекающий все ранние анналы верхом на спине вола.

Перл, завидев розовые кусты, начала просить алую розу и все никак не хотела успокаиваться.

– Тише, дитя, тише! – настойчиво повторяла ей мать. – Не плачь, моя милая маленькая Перл! Я слышу в саду голоса. Губернатор идет к нам, и джентльмены вместе с ним.

И в самом деле, по садовой дорожке к дому приближались несколько человек. Перл, с полнейшим презрением воспринимавшая все попытки матери ее успокоить, издала жуткий крик, а затем замолчала, но не в знак послушания, а потому что быстрая и оживленная ее любознательность была очарована появлением новых персонажей.

8

Эльфийское дитя и священник

Губернатор Беллингем, в свободном платье и мягкой шапке – из тех, которые престарелые джентльмены любят носить для удобства в домашнем своем уединении – шагал первым и, похоже, показывал свое имение, описывая замыслы грядущих улучшений. Широкий круг изысканных брыжей охватывал его шею под седой бородой, подстриженной по моде времен правления короля Якова I, отчего голова губернатора слегка напоминала голову Иоанна Крестителя на блюде. Впечатление, которое производила его внешность, суровая и жесткая, избитая инеем давно уже не осеннего возраста, контрастировало с атрибутами мирских удовольствий, которыми он так очевидно пытался себя окружить. Но было бы ошибкой предположить, что наши великие предки – хоть и привыкшие говорить и думать о жизни людской как об испытании и борьбе, хоть и искренне готовые пожертвовать благами земными ради выполнения долга, – сознательно отказывались от возможностей обеспечить себе эти блага или даже роскошь. Отказываться их никогда не учил, к примеру, почтенный пастор Джон Уилсон, чья борода, белая как сугроб, виднелась через плечо губернатора Беллингема, в то время как владелец бороды предполагал, что груши и персики все-таки могут приспособиться к климату Новой Англии и что пурпурный виноград вполне может процветать на залитой солнцем стене сада. Старый священник, вскормленный широкой грудью Английской церкви, обладал устоявшимся и разумным вкусом ко всем хорошим и удобным вещам, и, каким бы суровым он ни показывал себя на кафедре или в публичном бичевании таких проступков, какой совершила Эстер Принн, искренняя благожелательность его в обычной жизни заслужила ему куда более теплое отношение, нежели любому другому его профессиональному современнику.

За губернатором и мистером Уилсоном шагали еще два гостя – первым был преподобный Артур Диммсдэйл, которого читатель может помнить по краткой и неохотной роли в сцене позора Эстер Принн, а рядом с ним шагал старый Роджер Чиллингворс, обладатель великих способностей в медицине, два или три года назад осевший в городе. Было понятно, что этот образованный человек являлся одновременно лекарем и другом юного священника, чье здоровье в последнее время изрядно ухудшилось от чрезмерного самопожертвования трудам и обязанностям, полагавшимся его сану.

Губернатор, опережая своих гостей, поднялся на пару ступеней и, распахнув створки окна главного холла, оказался напротив маленькой Перл. Тень занавеси падала на Эстер Принн и частично скрывала ее из виду.

– Кто это у нас здесь? – спросил губернатор Беллингем, с удивлением глядя на крошечную алую фигурку перед собой. – Признаюсь, я никогда не видел подобного со времен суетных дней во времена короля Якова, когда я пуще прочих привилегий желал посетить маскарад при дворе! Там по праздникам порхали стайки подобных маленьких привидений, и мы называли их Детьми Лорда Непослушания. Но откуда же подобный гость в моем холле?

– Ах, воистину, – воскликнул добрый старый мистер Уилсон. – Что же это за птичка в малиновом оперении? Кажется, я видел такие же фигурки, когда солнце сияло сквозь витражи и творило на полу золотые и алые образы. Но то было в старой земле. Поведай же, малышка, кто ты и что заставило мать твою обряжать тебя в столь странную одежду? Ты христианское дитя, верно? Знаешь ли ты катехизис? Или ты из тех озорных эльфов или фей, которых, как нам казалось, мы всех оставили позади, с иными реликвиями папистов в доброй старой Англии?

– Я мамино дитя, – ответило им алое видение. – И меня зовут Перл!

– Перл? Рубин, скорей уж… или Коралл! – или Алая Роза, не иначе, судя по цвету! – ответил старый священник, протягивая руку в тщетной попытке потрепать маленькую Перл по щеке. – Но где же твоя мать? Ах! Вижу, – добавил он, и, повернувшись к губернатору Беллингему, прошептал: – Это то самое дитя, о котором мы с вами говорили, и, смотрите, здесь эта несчастная женщина, Эстер Принн, ее мать!

– Да неужто? – воскликнул губернатор. – Нэй, мы могли решить, что мать подобного ребенка должна быть алой женщиной, блудницей, достойной своего Вавилона! Но она пришла вовремя, и сейчас мы рассмотрим этот вопрос.

Губернатор Беллингем шагнул сквозь окно в холл, за ним последовали трое гостей.

– Эстер Принн, – сказал он, с присущей ему суровостью глядя на носительницу алой буквы, – в последнее время нас беспокоил важный вопрос. Дело, которое мы столь серьезно обсуждали, заключается в том, можем ли мы, наделенные властью и влиянием, сохранить в чистоте совесть, доверив бессмертную душу присутствующего ребенка руководству той, что уже споткнулась на пути, не сумев избежать ловушек этого мира. Говори же, мать этого ребенка! Разве, по разумению твоему, для временного земного и будущего вечного благополучия ее не лучше забрать ее у тебя и одевать разумно, воспитывать сурово, обучая истинам неба и земли? Что можешь сделать ты сама для этого ребенка?

– Я могу научить мою маленькую Перл тому, что узнала от этого! – ответила Эстер Принн, прижав палец к своей алой метке.

– Женщина, это позорный знак! – ответил суровый судья. – И по причине позора, на который указывает оная буква, мы отдадим сие дитя в иные руки.

– И все же, – ответила мать спокойно, хоть бледность ее становилась все более мертвенной, – этот знак преподал мне и преподает каждый день, даже в этот самый миг, уроки, что позволяют мне вырастить моего ребенка мудрым и добродетельным, пусть даже самой мне они не приносят пользы.

– Мы будем судить мудро, – сказал Беллингем, – и внимательно рассмотрим все возможные шаги. Добрый мистер Уилсон, прошу вас, расспросите эту Перл, – раз уж так ее зовут, – чтобы мы удостоверились, получает ли она христианское воспитание в той мере, что приличествует ее возрасту.

Старый священник присел в кресло и попытался привлечь Перл встать между его коленей. Но девочка, не привыкшая испытывать подобные прикосновения ни от кого, кроме матери, сбежала в открытое окно и остановилась на верхней ступени, подобная дикой тропической птичке в ярком оперении, готовой вот-вот взлететь в небеса. Мистер Уилсон, немало пораженный подобным порывом – поскольку его облик и поведение доброго дедушки делали его любимцем детей, – решил, однако, продолжить свое исследование.

– Перл, – сказал он с великим спокойствием, – тебе следует знать, даже в твоем нежном возрасте, что в груди твоей сокрыта жемчужина небывалой цены. Не скажешь ли мне, дитя мое, кто тебя сотворил?

Перл уже знала достаточно о своем Создателе, поскольку Эстер Принн, дочь образованной семьи, довольно вскоре после разговора о Небесном Отце начала раскрывать ей истины, к которым человеческая душа в любом возрасте испытывает рьяный интерес. Перл, следовательно, – настолько велики были ее умения в трехлетнем возрасте, – вполне могла прочитать «Букварь Новой Англии» или первую колонку «Вестминстерского катехизиса», хоть и не была знакома с этими прославленными творениями. Но упрямство, которым в той или иной мере наделены все дети и которого маленькой Перл досталась десятикратная доля, сейчас, в самый неподходящий момент овладело ею, запирало ее уста или заставляло давать неверные ответы. Сунув палец в рот после многих невежливых отказов отвечать на вопросы доброго мистера Уилсона, девочка наконец заявила, что ее вовсе никто не сотворил, мама сорвала ее с куста диких роз, что рос у дверей тюрьмы.

Подобная выдумка, наверное, объяснялась близостью красных роз губернатора, которые Перл видела из окна и которые могли всколыхнуть воспоминания о розовом кусте возле тюрьмы, мимо которой она проходила по пути сюда.

Старый Роджер Чиллингворс, улыбнувшись, прошептал что-то на ухо молодому священнику. Эстер Принн посмотрела на этого умельца, и даже в миг, когда судьба ее висела на волоске, не могла не поразиться изменениям, которые претерпела его внешность, – настолько более жуткими стали черты, мрачность его стала еще суровее, а фигура еще более искаженной – с тех пор, когда она его знала. На миг она встретилась с ним взглядом, но вынуждена была немедленно сосредоточить все свое внимание на происходящем.

– Это отвратительно! – воскликнул губернатор, медленно приходя в себя от изумления, в которое ввергли его ответы Перл. – Вот перед нами дитя трех лет от роду, и она не может сказать, кто ее сотворил! Несомненно, душа ее пребывает во мраке греха, а невежество сулит ей подобное же будущее! Я думаю, джентльмены, вопросов больше не требуется.

Эстер поймала Перл и с силой привлекла ее к себе, разворачиваясь к старому пуританскому судье почти что с яростью. Одна в этом мире, изгнанная из него, владея единственным сокровищем, которое позволяло ее сердцу биться, она ощущала, что наделена неотъемлемыми правами бороться против мира, и была готова защищать их до самой смерти.

– Господь подарил мне этого ребенка! – воскликнула она. – Он дал ее мне взамен всего, что вы у меня отняли. Она мое счастье и при этом не меньшая пытка! Перл удерживает меня в этой жизни! И она же меня наказывает! Разве вы не видите, она и есть алая буква, но ее я способна любить, а оттого сила моего раскаяния во грехе возрастает в миллион раз! Вы не отнимете ее! Я прежде покончу с собой!

– Моя бедная женщина, – сказал не лишенный сострадания старый священник, – об этом ребенке хорошо позаботятся, куда лучше, чем сможешь это сделать ты.

– Господь вверил ее моим заботам! – повторила Эстер Принн, повышая голос почти до крика. – И я ее не отдам!

Затем, словно повинуясь внезапному импульсу, она развернулась к молодому священнику, мистеру Диммсдэйлу, на которого до этого момента едва ли взглянула хоть раз.

– Заступитесь же за меня! – вскричала она. – Вы были моим пастырем, вам была вверена моя душа, вы знаете меня лучше, чем все эти люди. Я не потеряю этого ребенка! Скажите же слово! Вы знаете – в вас есть сострадание, которого не хватает им, – вы знаете, что у меня на сердце, и каковы права матери, и насколько сильней они, когда у этой матери есть лишь дитя и алая буква! Вы же видите! Я не потеряю этого ребенка! Увидите!

В ответ на эту дикую искреннюю мольбу, указывавшую, что ситуация подтолкнула Эстер Принн к самой грани безумия, молодой священник немедленно шагнул вперед, побледнев и прижав руку к сердцу, как было свойственно его нервному характеру в минуты возбуждения. В тот миг он выглядел куда более измученным и истощенным, нежели в сцене публичного позора Эстер. То ли пошатнувшееся здоровье, то ли какая иная причина, но его большие темные глаза в меланхоличной глубине своей выразили всю боль мира.

– В том, что она говорит, есть истина, – начал священник голосом мягким, дрожащим, но мощным, настолько, что холл и пустые доспехи откликнулись эхом. – Истинно то, что говорит Эстер, и чувство, что ее вдохновляет! Господь дал ей ребенка и дал ей инстинктивное знание его природы и требований – и то и другое кажется мне равно важным, – которого лишено любое другое смертное создание. И, более того, разве не обладают некоей противоестественной святостью отношения между этой матерью и этим ребенком?

– Это… о чем вы говорите, добрый мистер Диммсдэйл? – вмешался губернатор. – Поясните, прошу вас!

– Это несомненно так, – заключил священник. – Поскольку, рассуди мы иначе, разве мы тем самым не скажем, что Небесный Отец, создатель всего живого, с легкостью признал семя греха и не делает различий между греховной похотью и святой любовью? Это дитя, порожденное виной отца и позором матери, послано рукой Божией, дабы множеством путей влиять на ее сердце, что так искренне и с такой горечью молит сейчас о праве сохранить ниспосланное. В этом ребенке ее благословение – единственное, что отведено ее жизни! Нет сомнений в том, что дитя предназначается, как уже сказала нам его мать, и для воздаяния, как пытка, которую она испытывает во множестве самых неожиданных моментов, удар, укол, постоянная агония в сердце беспокойной радости! Разве она не выразила этой мысли в платье бедного ребенка, так отчетливо напоминающем нам об алом символе на ее груди?

– И вновь хорошо сказано! – воскликнул добрый мистер Уилсон. – Я боялся, что эта женщина не думала ни о чем, кроме как сделать манекен из своего ребенка!

– О, это не так, не так! – продолжил мистер Диммсдэйл. – Она осознает, поверьте, священное чудо, которое Господь даровал ей в существовании этого ребенка. И может чувствовать также, – кажется мне, истинно, – что прежде всего это благо предназначается для сохранения души его матери, чтобы сохранить ее от чернейших глубин ада, в которые Сатана мог бы затянуть ее, не будь этой девочки! Следовательно, благом для этой несчастной грешницы будет забота о детской бессмертной душе, способной на вечную радость и печаль, – пусть учит она дитя пути истинному, и пусть дитя каждый миг напоминает ей о ее падении и все же учит по оставленному нам Создателем завету, что дитя, возведенное родителями на Небеса, сможет поднять родителей за собой! И в этом грешная мать счастливее грешного отца. А потому для блага Эстер Принн, и в не меньшей степени для блага бедной девочки, да оставим мы их в том положении, в котором оказались они по воле Провидения!

– Вы говорите, друг мой, до странности пылко, – сказал старый Роджер Чиллингворс, улыбаясь ему.

– И я сознаю важность того, что рассказал нам мой юный брат, – добавил преподобный мистер Уилсон.

– Что скажете вы, почтенный мистер Беллингем? Разве он недостаточно просил за эту бедную женщину?

– О да, вполне достаточно, – ответил судья, – и привел такие аргументы, что мы желаем оставить сии материи в том виде, в котором они пребывают сейчас. По крайней мере, до тех пор, пока с этой женщиной не будет иного скандала. И все же следует позаботиться о том, чтобы дитя начало обучение грамоте и катехизису, о чем позаботится мистер Диммсдэйл. Более того, в надлежащее время он же должен будет проследить, чтобы дитя ходило и в школу, и в церковь.

Молодой священник, завершив свою речь, отошел на несколько шагов от группы и остановился так, что лицо его частично скрывалось за тяжелыми складками занавеси, в то время как тень его силуэта на полу дрожала от испытываемого им напряжения. Перл, этот дикий непоседливый маленький эльф, мягко подошла к нему, взяла его за руку двумя своими ладошками и прижалась к ней щекой; то была ласка настолько нежная и лишенная любой строптивости, что мать ребенка, глядя на нее, спросила себя: «Неужели это моя Перл?» Пусть она знала, что в детском сердце живет любовь, зачастую она видела ее выражения лишь в страсти и едва ли больше двух раз за всю жизнь была сама удостоена такой нежности. Священник – поскольку, за исключением долгожданной взаимности от женщин, нет ничего милее подобных знаков детской симпатии, порожденной спонтанно духовным инстинктом, а оттого внушающей нам ощущение того, что мы действительно достойны любви, – священник оглянулся, возложил руку на голову девочки, помедлил мгновение, а затем поцеловал ее в лоб. Необычайное настроение маленькой Перл тут же закончилось, она рассмеялась и побежала по коридору с такой воздушной легкостью, что старый мистер Уилсон вынужден был спросить, касаются ли ее ножки пола.

– В этой маленькой негоднице есть колдовство, полагаю, – сказал он мистеру Диммсдэйлу. – И ей не нужна старухина метла, чтобы летать!

– Странное дитя, – отметил старый Роджер Чиллингворс. – В ней легко различить черты ее матери. Как думаете, джентльмены, способны ли философские изыскания проанализировать природу этой девочки, снять с нее шаблон и по тому шаблону угадать ее отца?

– Нэй, грешно было бы в подобном вопросе следовать уликам философских профанов, – сказал мистер Уилсон. – Лучше уж пост и молитва, а еще лучше было бы оставить сию тайну как есть, пока Провидение не решит раскрыть ее нам по собственному разумению. А до тех пор каждый добрый христианин может проявить отеческую доброту к этому бедному покинутому ребенку.

Уладив дело наилучшим образом, Эстер Принн и Перл вышли из дома. Когда они спускались по ступеням, створки окна одной из спален распахнулись, и солнечным лучам предстало лицо миссис Хиббинс, зловредной сестры губернатора Беллингема, которую несколько лет спустя казнят как ведьму.

– Пс-с-т! Пс-с-т! – позвала она, омрачая своей обреченной физиономией жизнерадостную новизну дома. – Пойдешь с нами сегодня? В лесу соберется веселая компания, и я вчера обещала Черному Человеку, что красавица Эстер Принн присоединится к нам.

– Прошу, извинись перед ним за меня! – ответила Эстер с торжествующей улыбкой. – Я должна оставаться дома и присматривать за моей маленькой Перл. Если бы они отняли ее у меня, я была бы готова пойти с тобой в лес и записать и свое имя в книге Черного Человека, сделав это собственной кровью!

– Мы все равно скоро там тебя увидим! – сказала леди-ведьма, нахмурившись, и спряталась обратно.

Но здесь – если предположить, что этот разговор миссис Хиббинс и Эстер Принн действительно состоялся, а не передается в виде притчи, – мы видим готовую иллюстрацию аргументам молодого священника против разъединения падшей матери с порождением ее греха. Даже в раннем детстве дитя спасло ее от пагубного оскала Сатаны.

9

Лекарь

Под именем Роджера Чиллингворса, как помнит читатель, скрывалось иное имя, которое бывший его носитель решился больше никогда не произносить. Это было связано с тем, что, стоя в толпе свидетелей позорного наказания Эстер Принн, престарелый человек, истрепанный путешествиями, только что вышедший из злоключений густого леса, увидел женщину, с которой надеялся найти тепло и радости домашнего очага, представленной на всеобщее осуждение как символ греха. Ее репутация почтенной жены была втоптана в грязь. Позор бурлил вокруг нее на рыночной площади. Для ее родственников, достигни их когда-либо вести об этом, и для знакомых времен ее безупречной жизни не осталось ничего, кроме ее заразного позора, который не преминул бы в той же сокрушительной мере обрушиться на того, с кем она ранее состояла в священных узах брака. Так зачем же – будь он сам вправе это решать – стал бы человек, чья связь с падшей женщиной была самой близкой и священной из всех, выходить вперед и заявлять о столь нежелательном союзе? Он решил не подниматься рядом с ней к позорному столбу. Не известный никому, кроме Эстер Принн, и владеющий замком и ключом к ее молчанию, он решил изъять свое имя из человеческих слухов и, отказавшись от всех бывших связей и интересов, исчезнуть из жизни так же надежно, как если бы он оказался на дне океана, куда слухи уже давно его поместили. По достижении этой цели немедленно возникли новые интересы и новая цель, темная, бесспорно, если не грешная, но достаточно сложная, чтобы потребовать привлечения всех его сил и умений.

Преследуя эту новую цель, он поселился в пуританском городе в качестве Роджера Чиллингворса, не выдавая ни образованности, ни ума, которыми обладал, свыше общепринятой меры. Его исследования, проведенные в прошлый период его жизни, сделали его довольно сведущим в медицинских науках того времени, а потому он представился врачом и как таковой был радушно принят. Опытный медик и хирург в колонии были довольно большой редкостью. Их нечасто охватывал тот религиозный пыл, что вел других эмигрантов через Атлантику. В своих исследованиях человеческого тела подобные люди, возможно, воплощали самые возвышенные и самые простые качества своей натуры, а потому теряли духовное видение, погрузившись в сложности потрясающего механизма, оригинальность и искусность которого способна была вместить в себя самое жизнь. В любом случае здоровьем доброго города Бостона во всем, что касалось медицины, ведал до недавних пор престарелый дьякон и аптекарь, чьи набожность и благочестие свидетельствовали в его пользу сильнее любого диплома, которым он не обладал. Единственным хирургом был тот, что сочетал периодические упражнения в этом благородном искусстве с ежедневными и привычными упражнениями с бритвой в цирюльне. Для подобного профессионального круга Роджер Чиллингворс стал бесценным приобретением. Вскоре он проявил свое знакомство с тяжеловесным и величественным механизмом древнего врачевания, в котором каждое снадобье состояло из множества странных и разномастных ингредиентов, так искусно скомпонованных, словно их целью было составление эликсира жизни. Помимо этого, будучи в плену у индейцев, он накопил немало знаний о свойствах местных трав и корней и не скрывал от своих пациентов, что этим простым средствам, дарованным Природой необученным дикарям, он доверяет в той же мере, что и европейской фармакопее, на разработку которой ушли века у множества образованных лекарей.

Сей образованный чужак был примером во всем, что касалось форм религиозной жизни, по крайней мере внешних, и вскоре после прибытия выбрал своим духовным наставником преподобного мистера Диммсдэйла. Молодой священник, слава изысканий которого до сих пор была жива в Оксфорде, считался среди своих самых ярых почитателей едва ли не новым апостолом, которого небо ниспослало жить и трудиться обычный земной срок, творить великие дела для пока еще непрочной Церкви Новой Англии, как ранние отцы творили в эпоху зарождения христианской веры. Однако примерно в то же время здоровье мистера Диммсдэйла начало заметно ухудшаться. Для тех, кто лучше всего был знаком с его привычками, бледность щек молодого священника объяснялась его чрезмерно ярой приверженностью к учениям, скрупулезному исполнению долга перед приходом и прежде всего постам и бдениям, которых он придерживался слишком часто, чтобы не дать грубой мирской плоти затуманивать и заслонять свет его духа. Некоторые заявляли, что если мистер Диммсдэйл действительно умрет, то только потому, что мир больше не достоин стелиться под его ноги. Сам же он, напротив, с характерным самоуничижением признавался в том, что если Провидение решит избавить мир от его присутствия, то лишь потому, что он более недостоин исполнять свою скромную миссию на земле. При всей разнице мнений относительно причины его недуга в самом наличии недуга сомневаться не приходилось. Мистер Диммсдэйл был истощен, голос, до сих пор глубокий и мягкий, приобрел меланхоличность. За ним стали чаще замечать привычку при любой тревоге или неожиданности прижимать руку к сердцу и вначале краснеть, а затем бледнеть, что свидетельствовало о боли.

Таково было состояние юного священника, и так очевидна была перспектива того, что свет его жизни вскоре угаснет прежде времени, когда в городе вдруг появился Роджер Чиллингворс. Первый его выход на сцену мало кто помнил, он словно упал с неба или соткался из праха, что было крайне таинственно и легко могло вырасти в сознании многих до чуда. Ныне же он стал известен как мастер своего дела. Многие видели его собирающим травы и цветки диких растений, выкапывающим корни и срывающим кору с лесных деревьев, как человека, хорошо знакомого с полезными свойствами того, что непосвященным казалось бесполезным. Слышали, как он говорит о сэре Кенельме Дигби и других знаменитых людях – чьи научные достижения казались едва ли не сверхъестественными, – словно они были его знакомыми и состояли с ним в переписке. Так почему же, с подобным рангом в мире ученых, он приехал сюда? Что мог он, тот, чьей сферой были большие города, искать в глуши? В качестве ответа на эту загадку вскоре соткался слух – и, при всей своей абсурдности, был подхвачен вполне разумными людьми, – что Небеса сотворили истинное чудо и перенесли выдающегося доктора медицины из университета в Германии, перенесли во плоти по воздуху и опустили на землю у двери кабинета мистера Диммсдэйла! Более мудрые в своей вере господа, знавшие, что Небо творит дела свои без театральных эффектов в виде чудесного перемещения, в столь удачном приезде Роджера Чиллингворса предпочитали видеть руку Провидения.

Эту идею поддерживал сильнейший интерес, который врач всегда проявлял по отношению к молодому священнику; присоединившись к его пастве, он старался завоевать дружеское расположение и доверие своего отстраненного духовного наставника. Он выражал глубокую озабоченность состоянием здоровья своего пастора и был неутомим в попытках начать исцеление, заранее брал на себя обязательства за успешность результата. Старейшины, дьяконы, почтенные матроны и юные девы из паствы мистера Диммсдэйла уверяли священника, что он должен воспользоваться столь чистосердечно предложенными умениями врача. Мистер Диммсдэйл мягко отказывался.

– Мне не нужны лекарства, – говорил он.

Но как он мог подобное утверждать, когда после каждой успешной мессы щеки его становились бледнее и опадали, голос дрожал сильнее, чем раньше, и когда стало постоянной привычкой вместо редкого жеста прижимание руки к сердцу? Неужто он устал от своих трудов? Неужели желал умереть? Эти вопросы строго задавали мистеру Диммсдэйлу старейшие священники Бостона и дьяконы его церкви, которые, по их собственному выражению, «разбирались с ним» во грехе отказа от помощи, которую само Провидение так настойчиво предлагало. Он выслушивал это молча и наконец пообещал посетить врача.

– Будь на то Божья воля, – сказал преподобный мистер Диммсдэйл, когда, выполняя данный обет, обратился к старому Роджеру Чиллингворсу за профессиональным советом, – я предпочел бы, чтобы все мои труды, все печали, все грехи и вся боль моя вскоре закончились вместе со мной, чтобы все земное в них последовало в мою могилу, а все духовное я забрал с собой в жизнь вечную, нежели позволил вашим умениям пойти мне на пользу.

– Ах, – отвечал Роджер Чиллингворс, с прирожденным или напускным спокойствием, свойственным ему, – так вот как склонны говорить молодые священники. Юность, не успевшая пустить глубокие корни, так легко расстается с жизнью! И святые мужи, что ходят с Богом по земле, готовы почить, чтобы шагать с ним по золотым мостовым Нового Иерусалима.

– Нет, – возразил молодой священник, прижав руку к сердцу, в то время как лицо его исказилось от боли, – будь я достоин ходить там, мне было бы проще смириться со своим пребыванием здесь.

– Хорошие люди всегда склонны слишком дурно о себе отзываться, – ответил лекарь.

Таким вот образом таинственный старый Роджер Чиллингворс и стал медицинским советником преподобного мистера Диммсдэйла. Поскольку не только болезнь интересовала врача – он был крайне тронут характером и качествами своего пациента, – эти двое, столь разные по возрасту, со временем стали все больше часов проводить вместе. Ради здоровья священника и возможности лечить других они собирали целебные растения, совершали долгие прогулки по берегу моря или в лесу, смешивая шаги то с плеском и ропотом волн, то с шепотом ветра в кронах высоких деревьев. И так же часто один из них был гостем другого, в месте науки и уединения. Священник восхищался компанией ученого человека, в котором обнаружил интеллектуальные способности выдающейся глубины и кругозора, в сочетании с разнообразием и свободой идей, которого он тщетно искал среди представителей собственной профессии. По правде, он был удивлен, если не шокирован, обнаружив подобную особенность в лекаре. Мистер Диммсдэйл был истинным священником, истинно религиозным, благочестивые чувства его во многом уже были развиты, а образ мыслей столь мощно стремился удержаться на тропе веры, что с течением времени привычная колея становилась все глубже. В любом состоянии общества его невозможно было бы назвать человеком либеральных взглядов, для мира в его душе необходимо было давление веры, поддерживающее его и в то же время запирающее в железный каркас. Однако с не меньшим, пусть и болезненным, удовольствием он порой испытывал облегчение, глядя на мир сквозь обладателя иного склада ума, отличного от того, которого он придерживался сам. То было словно распахнутое окно, сквозь которое вольный воздух проникал в тесный и захламленный кабинет, где он обитал, в тусклом свете ламп или затененных окон, в затхлом запахе, воображаемом и реальном, исходящем от старых книг. Однако воздух был слишком свежим и холодным, чтобы им можно было долго наслаждаться. Потому священник и лекарь вместе вновь отступали к тем границам, за которые их церковь обрела звание ортодоксальной.

А потому Роджер Чиллингворс одновременно внимательно изучал своего пациента в обычной жизни, руководствуясь своим собственным опытом, и исследовал его внутреннее состояние, его моральные качества, надеясь увидеть нечто новое, что может проявиться в его характере. Казалось, он считал необходимым узнать человека, прежде чем пытаться ему помочь. У всех обладающих сердцем и умом физические болезни влияют на состояние первых. В случае Артура Диммсдэйла воображение и мысли были столь активны, а чувствительность такой сильной, что телесная слабость, скорее всего, ими же и вызывалась. А потому Роджер Чиллингворс – умелый, добрый и дружелюбный лекарь – старался проникнуть в грудь пациента, погрузиться в его принципы, рассмотреть воспоминания, изучить все осторожно, на ощупь, как искатель сокровищ в темной пещере. Мало какие тайны могли избежать внимания этого исследователя, который имел возможность и право разобраться в подобной задаче и, обладая мастерством, решить ее. Человек, разум которого отягчен секретом, особенно должен избегать близости своего лекаря. Если последний обладает врожденной сообразительностью и безымянным свойством, которое превосходит общеизвестную интуицию, если он не выказывает ни докучливого эгоизма, не дает неприемлемых для вас характеристик, если обладает прирожденной способностью вводить свой разум в такое сродство с разумом пациента, что последний случайно начинает проговариваться о своем сокровенном, и такие откровения вызывают не шум и протесты и чаще встречаются не выражениями симпатии, а тишиной, безмолвным вздохом и лишь время от времени парой слов, что подтверждают общее понимание; если к этим качествам пациента добавляются преимущества, свойственные профессии врача, тогда неизбежно наступает момент, когда душа страдающего тает, и темный, но прозрачный поток ее выносит все свои загадки на белый свет.

Роджер Чиллингворс обладал всеми или большинством, перечисленных выше качеств. И все же время шло своим чередом, определенная близость, как мы уже сказали, возникла между этими двумя развитыми умами, встретившимися на широком поле всей сферы человеческих мыслей и наук; они обсуждали все возможные темы этики и религии, рассуждали о делах общественных и личного характера; оба много говорили о материях, которые принимали близко к сердцу, и все же ни один секрет из тех, что предполагал в собеседнике лекарь, не пересек черты разума и не достиг его ушей. Последнее вызывало в нем подозрения, ведь даже сама природа физического недомогания мистера Диммсдэйла так и не была ему открыта. Сколь странной была подобная сдержанность!

Спустя некоторое время, по подсказке Роджера Чиллингворса, друзья мистера Диммсдэйла создали все условия, чтобы он и молодой священник поселились в одном доме. Таким образом каждый прилив и отлив жизненного моря священника происходил под надзором обеспокоенного и преданного врача. Когда желаемое поселение состоялось, в городе воцарилось искренняя радость. Это посчитали лучшей из возможных мер для сохранения здоровья юного священника; за исключением, конечно, тех, кто полагая себя вправе это сделать, настаивали на том, чтобы он из множества духовно ему преданных цветущих девиц выбрал себе жену. Однако на такой шаг Артур Диммсдэйл не был готов и на все предложения подобного рода отвечал отказом, словно приняв за одно из церковных своих послушаний еще и священнический целибат. Обреченные выбором, который, очевидно, сделал для себя мистер Диммсдэйл, вынуждены были до конца своих дней вкушать земную пищу за чужим столом и испытывать холод, который может унять лишь семейный очаг. Поистине казалось, что этот мудрый, опытный, благожелательный старый лекарь, демонстрировавший отеческую и благоговейную любовь к молодому пастору, был лучшим представителем рода людского, который мог бы постоянно пребывать в пределах досягаемости его голоса.

Новое обиталище двух друзей оказалось домом благочестивой вдовы, занимавшей хорошее положение в обществе. Здание это находилось неподалеку от места, где впоследствии построят почтенное здание Королевской Часовни. С одной стороны находилось кладбище, изначально служившее полем Айзеку Джонсону, а ныне побуждавшее друзей к серьезным размышлениям, подобающим почтенным призваниям священника и лекаря. Проявив материнскую заботу, добрая вдова отвела мистеру Диммсдэйлу апартаменты в передней части дома, на солнечной его стороне и с тяжелыми занавесями, при необходимости затенявшими окна в дневные часы. Стены были обвешаны шпалерами, по слухам, вытканными в самой королевской мануфактуре Гобеленов и представлявшими во всех деталях библейскую историю о Давиде, Вирсавии и пророке Нафане[8] в цветах еще не поблекших, однако делавших вытканную красавицу почти столь же мрачной, как горевестник-провидец. В этой комнате бледный священник разместил свою библиотеку, состоявшую из множества фолиантов в пергаментных переплетах – с трудами Отцов Церкви, премудростями раввинов и учеными трудами монахов, которых пуританские богословы очерняли и открыто осуждали, но все же зачастую вынуждены были извлекать пользу из их трудов. По иную сторону дома старый Роджер Чиллингворс обустроил свой кабинет и лабораторию: пусть не такую, какую современный ученый счел бы хотя бы сносной, но оборудованную аппаратом для дистилляции и средствами для смешивания лекарств и химикалий, которые опытный алхимик отлично умел применять. Обосновавшись в столь просторном здании, два ученых мужа уединились каждый в собственном жилище, но при этом фамильярно переходили из одних апартаментов в другие, совершая взаимную и не лишенную любопытства инспекцию жизни соседа.

Как мы уже намекали, самые обеспокоенные друзья преподобного Артура Диммсдэйла вполне обоснованно видели во всем происходящем руку Провидения, явившуюся в ответ на множество общих, семейных и личных молитв, чтобы вернуть молодого священника в полное здравие. Однако стоит заметить, другая часть общества в последнее время начала иначе смотреть на отношения мистера Диммсдэйла с загадочным старым лекарем. Когда невежественное большинство пытается наблюдать нечто собственными глазами, обман зрения возрастает во много раз. Когда же, как обычно бывает, толпа собирается вынести суждение, основываясь на интуиции своего большого и теплого сердца, выводы, подсказанные сердцем, обладают такой выдающейся глубиной и безошибочностью, словно истина была откровением свыше. Люди в случае, о котором мы говорим, не могли оправдать своей предвзятости к Роджеру Чиллингворсу ни достаточными фактами, ни аргументами. Был, правда, престарелый ремесленник, который обитал в Лондоне во время убийства сэра Томаса Овербери, примерно тридцать лет назад. Так вот он утверждал, что встречал лекаря, называвшегося тогда другим именем, которое рассказчик этой истории давно запамятовал, в компании доктора Формана, знаменитого старого чернокнижника, замешанного в деле Овербери. Два или три человека намекали, что во времена своего плена у индейцев этот ученый муж увеличил свои познания в медицине, присоединившись к заклинаниям жрецов дикарей, которые во всем мире считались мощными колдунами и часто совершали чудесные исцеления благодаря своим познаниям в черной магии. Множество людей – немалая часть которых обладала наблюдательностью, здравым смыслом и определенным опытом, что делало их мнение столь ценным, – утверждали, что внешность Роджера Чиллингворса претерпела значительные изменения с тех пор, как он прибыл в город, и особенно после того, как поселился с мистером Диммсдэйлом. Вначале выражение его лица было спокойным, задумчивым, как и пристало ученому. Теперь же в его лице появилось нечто злое и отвратительное, чего прежде не замечалось, и это нечто становилось тем более явным, чем чаще за ним наблюдали. По утверждениям простолюдинов, огонь в его лаборатории зарождался в подземных глубинах и питался адским топливом; а потому, как и стоило ожидать, лицо лекаря прокоптилось дымом.

Все сказанное свидетельствует о том, что все шире распространялось мнение, что преподобный мистер Диммсдэйл, как и многие, отмеченные особой святостью во все эпохи христианского мира, подвергся преследованию самого Сатаны или же дьявольского эмиссара в лице старого Роджера Чиллингворса. Сей агент дьявола получил на время божественное разрешение приблизиться к священнику и попытаться соблазнить его душу. Ни один разумный человек, как признавали все, не сомневался в том, на чьей стороне окажется победа. Люди с непоколебимой надеждой ждали, когда священник выйдет из этого конфликта, облеченный благодатью своего несомненного торжества. Однако пока что оставались печальными мысли о смертной агонии, которую он должен был преодолеть на пути к победе.

Увы! Судя по мраку и ужасу в глубине глаз самого несчастного священника, битва была жестокой, а победа едва ли вероятной.

10

Лекарь и его пациент

Старый Роджер Чиллингворс всю жизнь обладал выдержанным характером, мягкостью, пусть и лишенной тепла, в привязанностях и всегда и во всех своих отношениях с миром был чист и прямолинеен. Он начал расследование, как полагал он сам, с суровой непредвзятостью судьи, заинтересованного только в правде, словно вопрос касается не более чем очерченных в воздухе линий и фигур геометрической задачи, а не людских страстей и обид, нанесенных ему самому. Однако постепенно пугающая увлеченность и яростная, несмотря на сохраненное спокойствие, одержимость сжали старика в свои клещи и грозили не отпускать до тех пор, пока он не покончит со своей задачей. Нынче он рылся в сердце бедного священника, как шахтер в поисках золота или, скорее, как гробокопатель, разоряющий могилу в поисках драгоценностей, которые могут оказаться на теле покойного, но с куда большей вероятностью не находящий ничего, кроме тлена и разложения. Горе его собственной душе, если он найдет только это!

Иногда свет мерцал в глазах старого лекаря, синеватый и зловещий, как отражение пламени в горне или, можно сказать, как один из призрачных огоньков пламени, что срывались от отвратительных дверей Баньяна[9] на склоне холма и дрожали перед лицом пилигрима. Почва, которую обрабатывал этот мрачный шахтер, время от времени выдавала вдохновляющие его признаки.

– Этот человек, – говорил он себе в такие моменты, – чистый, как о нем говорят, и духовный, каким он кажется, – унаследовал от отца или матери сильную животную природу. Так проработаем же направление этой жилы!

Затем, после долгих поисков в сумрачном внутреннем мире священника, перебрав множество ценных материалов, таких как высокие стремления к благополучию его расы, теплая любовь к душам людей, чистые сантименты, естественное благочестие, усиленное мудростью и образованием и освещенное откровениями – каждое из этих бесценных золотых качеств для искателя было не лучше мусора, – он возвращался, обескураженный, и начинал свой поиск с иной точки. Он продвигался на ощупь, скрытно, с великими предосторожностями и бдительностью, как вор, пробравшийся в комнату, владелец которой всего лишь дремлет – а возможно, и вовсе не спит, – с целью похитить сокровище, которое владелец хранит как зеницу ока. Но, несмотря на продуманную осторожность, пол то и дело будет скрипеть, одежда не сможет не шуршать, тень от его присутствия в запретной близости упадет на жертву. Иными словами, мистер Диммсдэйл, чья нервная чувствительность зачастую играла роль душевной интуиции, станет смутно подозревать, что нечто враждебное его покою пробралось в его окружение. Но старый Роджер Чиллингворс тоже обладал проницательностью почти интуитивной, и когда священник обращал к нему тревожный взгляд, становился всего лишь лекарем, добрым, внимательным, симпатизирующим, но никогда не назойливым другом.

И все же мистер Диммсдэйл, возможно, увидел бы характер того человека куда отчетливее, если бы определенная болезненность, поражающая слабые сердца, не сделала его подозрительным по отношению ко всему человечеству. Никого не считая другом, он не смог распознать врага, когда тот действительно появился. А потому продолжал привычные отношения, ежедневно принимал старого лекаря в своем кабинете или навещал его в лаборатории и ради развлечения наблюдал процесс превращения растений в целебные зелья.

Однажды, опираясь лбом на руку, а локтем на подоконник открытого окна, выходившего на кладбище, он разговаривал с Роджером Чиллингворсом, пока старик изучал охапку странных растений.

– Где, – спросил он, искоса рассматривая травы (это была отличительная черта священника, в последнее время он редко смотрел прямо на любые как одушевленные, так и неодушевленные объекты), – где, добрый доктор, вы собирали растения с такими темными и вялыми листьями?

– Прямо на кладбище, которое рядом с нами, – ответил лекарь, не прерывая своего занятия. – Подобных я еще не видел. Я нашел их растущими из могилы, на которой не было ни надгробия, ни иного мемориала усопшему, не считая этих отвратительных растений, которые взяли на себя бремя напоминать о нем миру. Они выросли из его сердца и, возможно, воплотили в себе какую-то мерзкую тайну, с которой он был похоронен и в которой ему следовало бы сознаться еще при жизни.

– Возможно, – ответил мистер Диммсдэйл, – он искренне желал этого, но не мог.

– И почему же? – отозвался лекарь. – Почему же нет, если все силы природы так настоятельно призывали покаяться во грехе, что эти черные травы проросли из сердца усопшего, дабы возгласить о сокрытом преступлении?

– Это, добрый сэр, всего лишь ваша фантазия, – ответил священник. – Не может быть, если верна моя вера, ни единой силы, лишенной божественного милосердия, что могла бы раскрыть, словами ли, символом или знаком, секреты, похороненные в человеческом сердце. Сердце, виновное в хранении подобных тайн, будет скрывать их с необычайным тщанием до самого Судного Дня, когда все тайное станет явным. Я не читал подобного ни в Писании, ни в трактовках его, нигде не сказано, что раскрытие поступков и чаяний человеческих на Страшном Суде назначено в качестве наказания. Нет, те откровения, если я не ошибаюсь, предназначены лишь для умственного утешения всех, обладающих этим умом, кто будет ожидать того дня, когда темнейшая беда их жизни станет им понятна. Знание людских сердец понадобится тогда для полного разрешения той проблемы. И более того, я пришел к заключению, что сердца, скрывающие такие болезненные тайны, как вы упомянули, в тот последний день раскроют их без сопротивления, но с искренней радостью.

– Так почему бы не раскрыть их здесь? – спросил Роджер Чиллингворс, искоса поглядывая на священника. – Почему бы виновным не получить свое радостное успокоение при жизни?

– В большинстве своем они так и поступают, – ответил священник, судорожно прижав руку к сердцу, словно от укола сильной боли. – Много, много несчастных душ исповедуются мне в своих тайнах, не только на смертном одре, но и в расцвете жизни, при незапятнанной репутации. И всегда после подобного излияния я вижу, какое огромное облегчение оно приносит нашим грешным собратьям! Оно схоже с первым глотком чистого воздуха после долгого пребывания в запертой комнате, отравленной их же дыханием. Как же может быть иначе? С чего грешнику, виновному, скажем, в убийстве, хранить мертвое тело в собственном сердце, вместо того чтобы вышвырнуть его с силой и позволить миру о нем позаботиться?

– И все же некоторые люди уносят секреты с собой в могилу, – заметил спокойный лекарь.

– Истинно, есть и такие, – ответил мистер Диммсдэйл. – Но, помимо очевидных причин, возможно, они молчаливы по самой природе своей? Или – ведь можно предположить и подобное? – при всей своей виновности они ревностно служат во славу Божию и ради процветания общества и не рискуют показаться грязными и черными на виду у людей, поскольку в таком случае не смогут принести пользы и не получат шанса искупить причиненное зло безупречной дальнейшей службой. А потому, к их вящей невыразимой пытке, они должны ходить среди людей, которым кажутся белее снега, а сердце их исколото и запятнано проступком, от которого они не смеют избавиться.

– Эти люди обманывают сами себя, – сказал Роджер Чиллингворс чуть резче обычного и даже подчеркнул свои слова укоризненным движением пальца. – Они боятся принять позор, который поистине заслужили. Их любовь к людям, их преданность божественному служению – все эти святые импульсы могут жить, а могут и не ужиться в их сердцах с теми злобными соседями, которым их вина откроет двери и которые желают привнести все новые виды порока. Но если подобные хотят прославлять Бога, пусть не смеют протягивать к Небу своих грязных рук! Если они собираются служить людям, пусть делают это, проявив силу и наличие совести, пусть отдадутся покаянному самоуничижению! Или вы, мудрый и праведный друг мой, хотите уверить меня, что ложь и притворство могут быть лучше – и больше служить прославлению Бога и благополучию человечества – истинной правды Господней? Поверьте, подобные люди лгут себе!

– Возможно, и так, – молодой священник отвечал равнодушно, словно отмахиваясь от дискуссии, которую посчитал неважной и неуместной. Он обладал способностью избегать любой темы, которая могла бы задеть его слишком чувствительную и нервную натуру. – Но сейчас я хотел бы спросить моего столь искусного лекаря, считает ли он, что его добрая забота пошла на пользу моей слабой бренной оболочке?

Прежде чем Роджер Чиллингворс смог ответить, они услышали чистый и звонкий детский смех, доносящийся с близлежащего кладбища. Инстинктивно выглянув в открытое, как положено в летнее время, окно, священник увидел Эстер Принн и маленькую Перл, проходивших по дорожке, огибающей печальное место. Перл выглядела прекрасной, как солнечный день, но пребывала в одном из свойственных ей настроений странной радости, которые, когда бы ни случались, словно полностью исключали девочку из сферы симпатии окружающих или связи с человечеством. Сейчас она непочтительно скакала от одной могилы к другой, пока не оказалась у широкого плоского надгробия, украшенного гербом почившего дворянина – возможно, даже самого Айзека Джонсона, – и не начала танцевать. В ответ на оклик матери и увещевания вести себя подобающим образом маленькая Перл остановилась, чтобы собрать колючие шарики с высокого лопуха, растущего у могилы. Набрав их целую горсть, Перл начала выкладывать их вдоль линий алой буквы на материнской груди. Репьи, как и свойственно их натуре, цепко держались. Эстер не стала их сбрасывать.

Роджер Чиллингворс к этому времени подошел к окну и мрачно усмехнулся увиденному.

– Нет ни законов, ни почтения к старшим, ни понимания человеческих обычаев и взглядов, правильных и неправильных, все смешано в сознании этого ребенка, – отметил он, обращаясь к себе в той же мере, что и к компаньону. – Я видел ее недавно на Весенней улице, она плескала водой из поилки для скота на самого губернатора. Что же она такое, во имя Неба? Чертенок, уже совершенно злой? Есть ли у нее привязанности? Обладает ли она хоть одним принципом бытия, который возможно познать?

– Нет, в ней лишь свобода нарушенного закона, – ответил мистер Диммсдэйл так тихо, словно говорил сам с собой. – Способна ли она на добро, я не знаю.

Девочка, наверное, услышала их голоса, потому что обернулась к окну с яркой, но лукавой усмешкой, полной ума и веселья, и бросила один из репьев в преподобного мистера Диммсдэйла. Чувствительный священник с нервной дрожью сжался от этого маленького снаряда. Увидев его реакцию, Перл захлопала в ладоши, придя в неописуемый восторг. Эстер Принн тоже непроизвольно подняла взгляд, и четверо людей, старых и молодых, молча разглядывали друг друга, пока ребенок не рассмеялся вновь.

– Уходи, мама! Уходи, или этот черный старик тебя поймает! Священника он уже схватил. Уходи, мама, иначе он поймает и тебя! Но он не сможет поймать маленькую Перл!

И она потянула свою мать прочь, прыгая, танцуя и резвясь среди могильных холмов, почивших, как создание, у которого нет ничего общего с ушедшим и похороненным поколением и которое не признает с ними родства. Она вела себя так, словно соткана заново из новых элементов и должна жить своей жизнью, будучи законом самой себе, а оттого у других не было права считать преступлением свойственную ей эксцентричность.

– Вот идет женщина, – заключил Роджер Чиллингворс после паузы, – которая, при всех своих недостатках, не несет в себе тайны сокрытого греха, которую вы считаете настолько мучительной. Неужто вам кажется, что Эстер Принн страдает меньше с этой алой буквой на ее груди?

– Я искренне в это верю, – ответил священник. – И все же не могу говорить за нее. В лице ее я видел боль, а этого зрелища я охотно предпочел бы избежать. И все же, думаю, что уж лучше грешнику иметь возможность открыто показывать свою боль, как делает эта бедная женщина, нежели скрывать эту боль в своем сердце.

И снова последовала пауза, а затем лекарь вновь принялся осматривать и сортировать собранные растения.

– Не так давно вы спросили меня, – сказал он через некоторое время, – о моем мнении по поводу вашего здоровья.

– Да, – ответил священник. – И был бы рад услышать ответ. Прошу, говорите открыто, будь то даже вопрос жизни и смерти.

– Тогда говорю свободно и ясно, – ответил лекарь, все еще перебирая растения, но внимательно поглядывая на мистера Диммсдэйла. – Недуг ваш довольно странен, не столько сам по себе или внешними своими проявлениями, – до сих пор по крайней мере симптомы его открыты были моим наблюдениям. Наблюдая вас ежедневно, мой добрый сэр, и глядя на проявления недуга уже несколько месяцев, я не могу не назвать вас носителем скорбной болезни, и все же недуг этот не из тех, что опытному и наблюдательному врачу можно надеяться исцелить. Но я не знаю, что сказать, болезнь мне, кажется, знакома, и все же я ее не знаю.

– Вы говорите загадками, мой ученый друг, – ответил бледный священник, отводя взгляд к окну.

– Тогда я выскажусь более прямо, – продолжил лекарь, – и прошу прощения, сэр, если этого требует вынужденная прямота моих слов. Позвольте спросить вас как друг и как несущий ответственность перед Судьбой за вашу жизнь и физическое благополучие, все ли детали этого недомогания вы искренне мне открыли и перечислили?

– Как вы можете сомневаться? – спросил священник. – Ведь было бы детской глупостью звать лекаря, а затем скрывать от него недуг!

– Иными словами, вы говорите, что мне известно все? – сказал Роджер Чиллингворс, настойчиво глядя в лицо священника ярким и проницательным взглядом, полным сокрытого знания. – Что ж, пусть так! И все же! Тот, чьему взгляду открыты лишь внешние и физические проявления зла, зачастую знает, какую часть болезни его зовут исцелить. Телесная немощь, которую мы рассматриваем как цельную и самостоятельную, может быть лишь симптомом сильного поражения души. И вновь простите меня, добрый сэр, если мои слова показались вам оскорбительными. Вы, сэр, из всех, кого я знаю, отличаетесь самой сильной связью тела, полной и определенной, так сказать, и души, которая управляет этим телом.

– Тогда мне больше не о чем спрашивать, – ответил священник, с легкой поспешностью поднимаясь со своего стула. – Я понял, что вы не можете создать лекарство для души.

– Следовательно, болезнь, – продолжил Роджер Чиллингворс, не меняя тона, словно его не прерывали, но поднимаясь и заслоняя побледневшему священнику путь своим низким, темным и искаженным телом. – Болезнь и рана, если можно ее так назвать, вашей души немедленно сказывается на состоянии вашего тела. И вы при этом просите врача исцелить лишь телесную хворь? Разве такое возможно, пока вы не раскрыли ему раны или тревоги вашей души?

– О нет, не вам! Не земному же лекарю! – страстно воскликнул мистер Диммсдэйл и отвел взгляд, яркий, прямой и едва ли не гневный. – Не вам! Но, будь то действительно душевный недуг, я доверю себя Врачевателю душ! Он, если будет то в Его доброй воле, может исцелить, а может погубить. Пусть Он решит мою судьбу со всей Своей справедливостью и мудростью. Ему я доверюсь. Но кто ты такой, чтобы вторгаться в такие материи? Кто ты такой, что смеешь становиться между страдающим и его Богом?

С отчаянным жестом он выбежал из комнаты.

– Что ж, хорошо было предпринять этот шаг, – сказал себе Роджер Чиллингворс, глядя вслед с крайне мрачной улыбкой. – Ничего не потеряно. Вскоре мы вновь станем друзьями. Но теперь очевидно, как страсть охватывает этого человека и заставляет его поступать необдуманно! Как с одной страстью, так и с другой. Он совершил великую ошибку, поддавшись страсти здесь и сейчас, наш праведный мистер Диммсдэйл.

Известно, что не так уж сложно двум компаньонам восстановить отношения на том же основании и с той же степенью тепла. Молодой священник после нескольких часов уединения осознал, что нервное расстройство заставило его недостойно сорваться, хотя в словах врача не было ничего, требующего порицания и извинений. Он сам изумлялся той жесткости, с которой ответил доброму старику, всего лишь предлагающему совет, подсказанный долгом и опытом, совет, которого сам же священник просил у него. Полный раскаяния, он тут же принес свои искренние извинения и попросил своего друга продолжить заботу, которая, пусть и не преуспела в полном его исцелении, все же смогла продлить его хрупкое существование до данного часа. Роджер Чиллингворс с готовностью согласился и продолжил медицинское наблюдение священника, добросовестное и добровольное, но всегда покидал апартаменты своего пациента после профессионального опроса со странной озадаченной улыбкой на лице. В присутствии мистера Диммсдэйла улыбка не проявлялась, но становилась явной, стоило лекарю переступить порог.

– Редкий случай, – бормотал он. – Мне нужно глубже в него заглянуть. Сколь странная связь меж душой и телом! Будь сие только во имя искусства, но я обязан изучить эту материю до конца.

И довольно скоро после описанной выше сцены настал определенный день, когда, совершенно неожиданно для самого себя, преподобный мистер Диммсдэйл погрузился в глубокий, очень глубокий сон, сидя за столом перед раскрытым томом с большими печатными буквами. То, наверное, был один из самых снотворных трудов литературной школы. Глубина сна священника, впрочем, была особенно примечательна, поскольку подобные ему люди обычно спят столь легким и тревожным сном, что легко улетучивается, стоит маленькой птичке всколыхнуть ветку. Сейчас же дух его настолько погрузился в сонную отстраненность, что он не выпрямился на стуле, даже когда старый Роджер Чиллингворс вошел в кабинет без излишних предосторожностей. Лекарь сразу же приблизился к своему пациенту, протянул руку к его груди и отодвинул рубашку, которая до сих пор скрывала кожу даже от профессионального взгляда.

И только тогда мистер Диммсдэйл содрогнулся и слегка напрягся.

После краткой паузы лекарь отвернулся.

Однако с выражением такого удивления, радости и довольства! С каким жутким упоением, силу которого не могли выразить лишь глаза и лицо, а оттого им лучилась вся его искривленная фигура и даже жесты, он вскинул руки к потолку и топнул ногой! Если бы кто-нибудь видел Роджера Чиллингворса в тот момент его торжества, зрителю не пришлось бы задаваться вопросом, как ведет себя Сатана, когда рай теряет бесценную человеческую душу и та попадает в его королевство.

Лишь одно отличало восторг целителя от злобной радости Сатаны – примесь искреннего изумления!

11

Сокрытое в сердце

После описанного нами инцидента общение лекаря и священника, внешне оставшееся прежним, приобрело совершенно иной характер. Интеллект Роджера Чиллингворса уже составил себе достойный план действий. Нет, план был вовсе не тот, который он намечал изначально. Спокойный, мягкий, бесстрастный с виду, он обладал, к сожалению, тихими глубинами злобы, доныне дремавшими, но проснувшимися в несчастном старике, заставив его представлять себе месть более тонкую, чем удостаивал врагов любой из живущих смертных. Он решил сделаться доверенным другом, которому должно поверять все страхи, все сожаления, всю боль и тщетное раскаяние, кому тщетно изливается весь поток борьбы с грешными мыслями! Вся вина и печаль, скрытые от мира, чье широкое сердце могло бы посочувствовать и простить, будут изливаться ему, Безжалостному, ему, Непрощающему! Все темные сокровища будут растрачены на того самого человека, для которого ничто иное не могло бы выплатить долг мести!

Однако застенчивая и чувствительная сдержанность священника не позволяла этому плану Роджера Чиллингворса воплотиться в полной мере, а потому он был более чем удовлетворен той стороной своих дел, которые Провидение – используя мстителя и его жертву для собственных целей и, возможно, прощая в том, что более всего требовало наказания, – открыло ему, смешав его планы. Он почти мог сказать, что ему было дано откровение. И для него не имело значения, небесной ли было оно природы или пришло из иной религии. С его помощью во всех последующих отношениях между ним и мистером Диммсдэйлом не только внешняя сторона, но и сама сокровенная душа последнего словно встала перед глазами лекаря, и он мог видеть и воспринимать каждое ее движение. С того момента он стал не просто зрителем, но главным действующим лицом во внутреннем мире несчастного священника. Он мог играть им по собственному усмотрению. Желал ли он вызывать в своей жертве агонию? Жертва отныне всегда была вздернута на его дыбе, и достаточно было лишь знать, какой источник приводит механизм в действие, а лекарь отлично это знал. Желал ли заставить священника замереть от внезапного страха? Как по мановению волшебной палочки поднимался мрачный призрак: поднимались тысячи призраков, всевозможных форм смерти или куда более страшного позора – и вились вокруг преподобного, указывая пальцами на его грудь!

Все это было достигнуто с такой идеальной тонкостью, что священник, постоянно смутно осознавая, что находится под внимательным взором некоего злого влияния, так и не мог познать истинную его природу. В действительности он взирал с сомнением и страхом – даже порой с ужасом, смешанным с горькой ненавистью, – на деформированную фигуру старого лекаря. Его жесты, его походка, его седеющая борода, его самые простые и нейтральные действия, сам фасон его платья были священнику омерзительны; что было косвенно связано с куда более глубокой антипатией, в которой, впрочем, преподобный отказывался себе признаваться. Поскольку невозможно было найти обоснования подобному недоверию и отвращению, мистер Диммсдэйл, сознавая, что яд некоей жуткой точки заразил саму суть его сердца, старался приписывать свою предвзятость иной причине. И назначил себе епитимью за плохое отношение к Роджеру Чиллингворсу, отказавшись от урока, который должен был бы извлечь из своих чувств. Он постарался эти чувства искоренить. Не в силах этого сделать, он все же из чистого принципа продолжал знакомство и общение со стариком, тем самым предоставляя ему постоянную возможность упражняться в задаче, которой – отчаявшийся и куда более порочный, чем его жертва, – мститель посвятил всего себя.

В те времена страдающий от болезни телесной и пребывающий под пыткой темной боли в душе, отданный на милость махинаций смертного своего врага, преподобный мистер Диммсдэйл заслужил огромную популярность в своей святой общине. Большей частью благодаря своим страданиям. Его интеллектуальная одаренность, его моральные принципы, сила переживаний и выражения эмоций приобрели неестественную остроту по причине страданий в его повседневной жизни. Его слава, все еще растущая, уже затенила куда более умеренные репутации его собратьев в служении, какими бы выдающимися ни были некоторые из них. Среди его собратьев были ученые богословы, которые провели в постижении знаний, связанных с этой благой профессией, больше лет, чем мистер Диммсдэйл прожил на свете, и могли, следовательно, иметь куда более основательные и ценные свойства, нежели их младший брат. Были и обладавшие более прочной структурой сознания, наделенные куда большей проницательностью, железным или даже гранитным пониманием правильности, которое, смешанное с доброй долей заученных доктрин, порождает самых респектабельных, энергичных и нелюбезных представителей клерикального сообщества. Были и третьи, поистине святые отца, чьи качества тщательно шлифовались утомительным тяжелым трудом над книгами и в терпеливых размышлениях и приобретали божественность благодаря духовным связям с лучшим миром, в который праведная жизнь почти что вписывала этих святых персонажей, пока еще отягченных смертной своей оболочкой. Им не хватало лишь одного: дара, что снисходил в языках пламени на избранных наследников в день Пятидесятницы[10], символизирующего, похоже, не силу говорить на иноземных и неизвестных языках, а обращаться к человеческому братству на языке самого сердца. Тем святым отцам, во всем ином достойным звания апостолов, не хватало последней и самой редкой аттестации для получения места Небесного, не хватало языка пламени. Они бы тщетно искали – если бы удосужились искать – возможности выразить высшие истины посредством слабого проводника знакомых образов и слов. Их голоса из горних сфер, где они имели обыкновение пребывать, доносились слабо и неразличимо.

Вполне возможно, что именно к этому последнему типу людей по многим чертам своего характера принадлежал и мистер Диммсдэйл. Горние пики веры и святости манили его к себе, и он бы взбирался к ним, если бы не был отягощен бременем неизвестного преступления или страдания, от которого ему не суждено было избавиться. Груз удерживал его на одном уровне с самыми худшими, его, человека поистине небесных качеств, чьему голосу могли бы внимать и отвечать ангелы! Но то же бремя дарило ему столь глубокие симпатии грешного племени человеческого; ведь его сердце дрожало в унисон с их сердцами, принимало в себя их боль и посылало волны своей боли сквозь тысячи иных сердец, в порывах печального и убедительного красноречия. Чаще убедительного, но иногда пугающего! Люди не знали силы, которая могла бы так на них влиять. Они приписывали молодому священнику чудо святости. Они восхищались его красноречием, полным небесной мудрости, упреков и любви. В их глазах сама земля, по которой он ходил, очищалась от порока. Непорочные девы его церкви бледнели перед ним, становясь жертвами страсти, столь пронизанной религиозным пылом, что начинали считать ее по сути своей религиозной и открыто несли ее в своих чистых сердцах к алтарю как достойнейшую из жертв. Престарелые члены его паствы, наблюдая хрупкость здоровья мистера Диммсдэйла, при всей своей старости и немощах, считали, что он опередит их на пути в Небеса, и возлагали на детей задачу похоронить их старые кости поближе к святой могиле юного пастора – в то самое время, когда, возможно, мистер Диммсдэйл размышлял о своей могиле и задавался вопросом, вырастет ли на ней трава, выдав миру проклятие похороненного!

Невозможно представить себе, какой пыткой была для него восторженность толпы. Им двигала искренняя любовь к правде, и все иное он считал лишь тенями; ничто, лишенное божественной сути, что делает жизнь жизнью, не имело для него ни веса, ни ценности. Но чем же был он сам? Истинной сущностью – или самой смутной из всех теней? Он страстно желал подняться на свою кафедру и во всю силу своего голоса объявить людям, кто он такой. «Я, кого вы лицезреете в черных одеяниях священничества, я, что поднялся на священную кафедру и поднял бледное лицо к небу, приняв на себя ответственность говорить за вас перед Святым Престолом Божиим, я, чьей жизни вы приписываете святость самого Еноха, я, чьи шаги, как вам кажется, оставляют святой след на земле, чтобы пилигримы могли последовать за мной в обитель блаженства, я, что крестил ваших детей, я, выдыхавший последнюю молитву над вашими умирающими друзьями и слышавший их ускользающее “Аминь” из мира, в который они отошли, я, ваш пастор, которого вы так почитаете и кому верите, – я по сути своей осквернение и ложь!»

Не раз мистер Диммсдэйл поднимался на кафедру с целью не спускаться с нее, пока не произнесет подобных слов. Не раз он прочищал горло и делал долгий, глубокий, трепещущий вдох, который должен был вернуться в мир отягченный самым темным секретом его души. Не раз – да нет, куда больше сотни раз – он действительно говорил! Говорил! Но как? Он говорил своим слушателям, что он подлинная мерзость, худший из худших, самый ужасный из грешников, мерзость, сущность невообразимого беззакония и лишь благодаря чуду его гнусное тело еще не корчится перед их глазами в огне, ниспосланном яростью Всемогущего! Разве можно было бы выразиться яснее? Почему же люди не поднимались со своих скамей, повинуясь общему импульсу, и не сбрасывали его с кафедры, которую он осквернил? Но нет, они этого не делали. Они все слышали, но лишь восхищались им еще больше. И не догадывались, какая мрачная суть крылась в этих самоуничижительных словах. «Благочестивый юноша! – шептались они между собой. Святой на земле! Увы! Если он приписывает подобную грешность своей белоснежной душе, какой же жуткий спектакль являла бы ему твоя душа или моя!» Священник отлично знал – столь тонким и полным раскаяния лицемером он был! – в каком свете увидят его неясную исповедь. Он стремился обмануть себя, успокоить мятущуюся совесть фальшивым признанием вины, но лишь совершал очередной грех и осознавал свой стыд без мгновенного облегчения от подобного самообмана. Он говорил истинную правду и превращал ее в чистейшую ложь. И все же, согласно своей природе, он любил истину и презирал ложь в мере, которая свойственна лишь немногим. А, следовательно, больше всего остального он презирал самого себя.

Внутреннее беспокойство толкнуло его к практикам, больше соответствовавшим старой, испорченной вере Рима, нежели чистому свету церкви, в которой он был рожден и воспитан. В тайном чулане, запертом на ключ, хранилась окровавленная плеть. И часто этот протестантский и пуританский богослов хлестал ею собственные плечи, горько смеясь над собой в процессе и наказывая себя еще безжалостней за свой горький смех. Он привык, так же как и многие иные благочестивые пуритане, поститься – однако, в отличие от них, не для того, чтобы очистить тело и стать лучшим проводником божественного света, – со всей строгостью, пока колени не начинали дрожать от слабости. Пост был для него актом покаяния. Он проводил бдения, ночь за ночью, иногда в полной темноте, иногда при слабом свете ламы, а порой вглядываясь в собственное лицо в зеркале при самом ярком свете, который мог на себя навести. И подобным образом он постоянно проводил самонаблюдения, которыми мучился, но не мог очистить себя. В длительных бдениях разум его зачастую работал быстрее и видения словно летели перед ним, некоторые неразборчиво, слабо светясь собственным светом в дальнем сумраке комнаты, некоторые более ясно и совсем рядом с ним, в зеркале. Вот являлась толпа дьявольских форм, которые ухмылялись и насмехались над бледным священником, маня его за собой; вот группа сияющих ангелов, тяжело, словно под бременем печали, взлетавших вверх, но становившихся все более эфемерными в отдалении. Затем являлись почившие друзья его юности и его седобородый отец, который хмурился, как святой, и мать, которая отворачивалась, проходя мимо Призраком матери – эфемерной фантазией о матери, – и все же, мне кажется, она могла бы бросить полный сожаления взгляд на своего сына! А вот по комнате, которую призрачные мысли делали еще мрачнее, скользила Эстер Принн с маленькой Перл в алом платьице и указывала пальцем вначале на алую букву на своей груди, а затем на грудь самого священника.

Ни одному из этих видений не удавалось полностью его обмануть. В любой момент усилием воли он мог увидеть материальное сквозь их туманную эфемерность и убедить себя, что они по природе своей не осязаемы, как вот тот стол из резного дуба или большой квадратный том откровений, в кожаном переплете с бронзовыми застежками. Но при всем этом они были, в определенном смысле, самыми искренними и материальными мыслями, приходившими к несчастному священнику. Невозможно описать словами страдания жизни, столь лживой, ведь она крадет всю силу и суть из окружающей нас реальности, что предназначена Небесами для питания и радости духа. Для лживого человека весь мир становится фальшивым – и неосязаемым, – мир просто утекает сквозь пальцы. А сам он, если долго показывает себя в ложном свете, становится тенью или со временем перестает существовать. Единственной правдой, что продолжала дарить мистеру Диммсдэйлу ощущение реальности на земле, было страдание его души, что налагало истинную печать на всю его внешность. Если бы он хоть раз нашел в себе силы улыбнуться или нацепить лицемерную мину радости, он перестал бы существовать!

В одну из тех отвратительных ночей, на которые мы слабо намекнули (но воздержимся от подробного описания), священник поднялся со стула. Новая мысль осенила его. И в этой мысли он мог обрести мгновение покоя. Одевшись с тщательностью, которая полагалась обычно для публичных богослужений, и с точностью в той же манере, он мягко спустился по лестнице, отпер дверь и вышел.

12

Бдение священника

Шагая в некоем подобии сна, как казалось, и, возможно, действительно под влиянием некоего вида сомнамбулизма, мистер Диммсдэйл достиг места, где уже несколько лет назад Эстер Принн пережила свои первые часы публичного унижения. Та же платформа или эшафот, черная и покрытая потеками от гроз и солнца минувших лет, истертая подошвами череды грешников, что с тех пор поднимались сюда, все так же стояла под балконом молельного дома. Священник поднялся по ступеням.

Это была темная ночь в начале мая. Нетронутый покров облаков окутывал все небо от зенита до горизонта. Если бы та же толпа, стоявшая, глазея на наказание Эстер Принн, собралась сейчас, в темноте полуночи никто не смог бы различить ни лица над эшафотом, ни едва видных очертаний человеческой фигуры. Весь город спал. И не было риска разоблачения. Священник мог стоять там, если желал, пока утро не загорится на востоке, без малейшей опасности, помимо холода и сырости ночного воздуха, что пробирала до костей и могла сковать суставы ревматизмом, а горло забить кашлем и катаром, тем самым обманув аудиторию, ожидавшую завтрашних молитв и проповеди. Ни один взгляд не мог видеть его, не считая того недремлющего, что видел его в чулане с кровавой плетью. Так почему же тогда он пришел сюда? Что это, как не насмешка над покаянием? О да, то была насмешка, но душа его насмехалась сама над собой! Пародия, от которой краснели и плакали ангелы, а враги рода человечества разражались довольным смехом! Он был приведен сюда импульсом того Раскаяния, которое преследовало его повсюду и чьей сестрой и ближайшим компаньоном была Трусость, неминуемо заставлявшая его отступать, сжимая в дрожащей хватке в тот самый миг, когда иной импульс толкал его на грань разоблачения. Бедный страдающий человек! Какое право имел подобный слабый характер отягощать себя преступлением? Преступления принадлежат обладателям стальных нервов, в чьей воле либо вынести их, либо, при слишком сильном давлении, направить свою яростную дикую силу в доброе русло и сразу же искупить! А этот хрупкий и едва ли не самый чувствительный дух не мог ни того ни другого и все же постоянно пытался сделать то или иное, что переплеталось в один гордиев узел агонии, взывающей к небу вины и напрасного покаяния.

А потому, стоя на эшафоте в тщетной демонстрации искупления, мистер Диммсдэйл был охвачен великим ужасом, словно вся Вселенная пристально всматривалась в алую метку на его обнаженной груди, вырезанную над сердцем. В ту точку, воистину, уже долгое время впивался отравленный клык телесной боли. Без малейшего усилия воли и не в силах сдержать себя, он закричал; и этот вопль рванулся в ночь, отражаясь от стен домов, эхом отдаваясь в далеких холмах, словно компания дьяволов, заслышав вложенное в него страдание и ужас, решила поиграть со звуком, перебрасывая его то туда, то сюда.

– Свершилось! – пробормотал священник, закрывая лицо руками. – Весь город проснется и поспешит сюда, чтобы увидеть меня!

Но этого не случилось. Крик показался его собственному возбужденному слуху куда громче, чем это было на самом деле. Город не проснулся, или же, если проснулся, сонные горожане спутали его либо с отголоском кошмара, либо с шумом ведьм, чьи голоса в то время часто разносились над поселениями и одинокими коттеджами, когда шабаш проносился с Сатаной по воздуху. А потому священник, не услышав никакой суеты потревоженных, открыл глаза и оглянулся. В одном из окон спален губернаторской усадьбы, стоявшей в некотором отдалении на перекрестке с другой улицей, он заметил самогó старого судью – с лампой в руке, в ночном колпаке и длинной белой ночной рубашке, окутывавшей фигуру. Тот выглядел призраком, которого без причины подняли из могилы. Крик, очевидно, обеспокоил его. В другом окне того же дома возникла старая миссис Хиббинс, сестра губернатора, тоже с лампой, в свете которой даже издали было видно, насколько кислое и недовольное у нее лицо. Вдова высунула голову в окно и с беспокойством посмотрела вверх. Без сомнения, эта почтенная леди-ведьма слышала крик мистера Диммсдэйла и перепутала его, по причине множественного эха и повторений, с воплями чертей и ночных колдуний, хорошо знакомых ей по лесным похождениям.

Заметив отсвет лампы губернатора Беллингема, старая леди быстро погасила собственную и исчезла. Возможно, взмыла в грозовые небеса. Священник больше не видел ее перемещений. Судья, внимательно оглядев темноту – в которой он мог рассмотреть не больше, чем в отверстии мельничного жернова, – отошел от окна.

Священник относительно успокоился. Его глаза, однако, вскоре заметили новый мерцающий свет, поначалу далекий, но постепенно приближающийся к нему по улице. Круг света выхватывал то столб, то забор сада, то решетчатый ставень, а затем водокачку с насосом и арочную дубовую дверь с железным молоточком, крыльцом которой служило грубое бревно. Преподобный мистер Диммсдэйл замечал все эти мимолетные мелочи и сознавал, что это его злой рок приближается в звуке уже различимых шагов и что через несколько минут свет фонаря выхватит из темноты его столь тщательно скрываемый секрет. Свет приближался, и преподобный увидел в его круге своего собрата священника – или, если быть более точным, своего духовного отца и дорогого друга – преподобного мистера Уилсона, который, как догадывался мистер Диммсдэйл, возвращался с молитвы у одра умирающего. Так и было. Добрый старый священник недавно вышел из комнаты, где умирал губернатор Уинтроп, в тот самый час отправившийся в мир иной. И теперь добрый отец Уилсон шагал домой, окруженный, как подобает святым персонажам давних времен, ярким нимбом, что прославлял его во мраке ночных грехов, – словно усопший губернатор оставил ему в наследство свою благодать или же дальний свет небесного города, к вратам которого провожали пилигрима, осиял священника! Свет этого фонаря, подтолкнувший мистера Диммсдэйла к описанным выше сравнениям, заставил его улыбнуться – нет, почти рассмеяться своей фантазии – и затем задуматься, не сходит ли он с ума.

Когда преподобный мистер Уилсон проходил у эшафота, одной рукой натягивая капюшон плаща, а другой удерживая фонарь на уровне груди, священник едва сдержался, чтобы не заговорить…

– Доброго вам вечера, почтенный отец Уилсон. Подойдите сюда, прошу, и уделите мне некоторое время!

О Небо! Неужели мистер Диммсдэйл действительно заговорил? На миг он сам поверил в том, что эти слова сорвались с его губ. Но они прозвучали лишь в воображении. И почтенный отец Уилсон продолжал неторопливо шагать дальше, внимательно всматриваясь в грязную тропку под ногами, так и не повернув головы к позорному эшафоту. Когда дрожащий свет фонаря поблек вдали, священник понял, по охватившему его головокружению, что последние несколько минут стали для него кризисом жуткого волнения, хотя сознание все же невольно попыталось облегчить свои страдания самообманом.

Вскоре после этого мрачное подобие чувства юмора вновь уступило мрачным фантомам мыслей. Он чувствовал, как немеют конечности от непривычного холода ночи, и начинал сомневаться, что сможет спуститься по лестнице эшафота. Утро могло застать его здесь. Весь квартал начнет просыпаться. Самая ранняя пташка, что появится в утреннем сумраке, увидит очертания фигуры на эшафоте и, разрываясь между тревогой и любопытством, начнет стучать в одну дверь за другой, призывая всех увидеть призрака – ведь именно призраком покажется ему стоящий – какого-то покойного преступника. Сумеречная суматоха будет лететь от дома к дому. Затем, когда утренний свет станет ярче, проснутся патриархи семей в своих фланелевых пижамах и замужние дамы, не останавливаясь, чтобы сменить ночные рубашки на платья, поспешат сюда. Все племя почтенных людей, ранее не замеченных даже в растрепанности прически, предстанет на этой площади во всем беспорядке ночных кошмаров. Старый губернатор Беллингем поспешно выйдет сюда, криво застегнув свои брыжи эпохи короля Якова, а с ним и миссис Хиббинс, с лесными травами, прилипшими к подолу юбок, еще более кислая, чем обычно, потому что не сомкнула глаз после ночной скачки; и добрый отец Уилсон тоже, проведя половину ночи у постели умирающего, встревоженный и болезненный от раннего подъема, выдернувшего его из сна о горних высях. С ними наверняка придут старейшины и дьяконы из церкви мистера Диммсдэйла и юные девы, которые так восхищались своим священником, что возвели ему храмы в своих белых грудях, которые теперь, в спешке и смятении, едва ли успеют прикрыть платками. Все жители города вскоре будут спотыкаться о пороги и поворачивать пораженные и испуганные лица в сторону эшафота. Кого они увидят там, окрашенного в алый цвет лучами восходящего солнца? Кого же еще, как не преподобного Артура Диммсдэйла, замерзшего до полусмерти, оглушенного своим позором, стоящего там, где когда-то стояла Эстер Принн!

Охваченный гротескным ужасом этой картины, священник, сам того не сознавая и к собственному испугу, внезапно расхохотался. И тут же ему ответил звонкий, воздушный детский смех, в котором с сердечной дрожью – он сам не знал, от боли она родилась или от радости, – он опознал смех маленькой Перл.

– Перл! Маленькая Перл! – воскликнул он после секундной паузы и заставил себя понизить голос. – Эстер! Эстер Принн? Это вы?

– Да, это я, Эстер Принн! – ответила она с ноткой изумления, и священник услышал, как ее шаги приближаются от тротуара, по которому она шагала. – Это я, а со мной моя маленькая Перл.

– Откуда ты идешь, Эстер? – спросил священник. – Что привело тебя сюда?

– Меня пригласили к умирающему, – ответила Эстер Принн. – К губернатору Уинтропу, чтобы снять с него мерки для погребальных одежд, а теперь я возвращаюсь с ними домой.

– Подойдите же сюда, Эстер, ты и маленькая Перл, – сказал преподобный мистер Диммсдэйл. – Вы обе уже побывали здесь, но меня тогда не было с вами. Поднимитесь же сюда снова, и мы будем стоять здесь втроем.

Она молча поднялась по ступеням и встала на эшафот, держа за руку маленькую Перл. Священник потянулся ко второй руке девочки и взялся за нее. И в тот же миг он словно ощутил сильнейший прилив новой жизни, иной жизни, что потоком захлестывала его сердце и струилась затем по всем его венам, словно мать и дитя подпитывали своей жизненной теплотой его почти оцепеневшую систему. Все трое сформировали словно электрическую цепь.

– Пастор! – прошептала маленькая Перл.

– Что ты хочешь, дитя? – спросил мистер Диммсдэйл.

– А ты будешь стоять тут со мной и мамой завтра в полдень?

– Нет, не так, моя маленькая Перл, – ответил священник, поскольку новая сила того момента влилась и в ужас перед публичным разоблачением, который так долго мучил его, и теперь он дрожал от сплетения старого ужаса и некоей странной радости. – Нет, дитя мое. Я буду стоять с тобой и твоей матерью в иной день, но не завтра.

Перл рассмеялась и попыталась отдернуть руку. Но священник быстро ее поймал.

– Еще немного, дитя мое, – сказал он.

– Но ты пообещай, – попросила Перл, – что возьмешь за руки меня и маму и завтра днем?

– Не тогда, Перл, – вновь ответил священник. – В другой раз.

– А когда в другой раз? – настаивало дитя.

– В день Страшного Суда, – прошептал преподобный, и, как ни странно, ощущение того, что он был профессиональным учителем истины, заставило его ответить именно так. – Тогда и там, перед престолом Судии, твоя мать, и ты, и я должны будем стоять рядом. Но дневной свет этого мира не должен видеть наших встреч!

Перл снова рассмеялась.

Но прежде чем мистер Диммсдэйл закончил говорить, грозовое небо осенила широкая и далекая вспышка света. То был, без сомнения, один из тех метеоров, что часто предстают взорам ночных наблюдателей, сгорая дотла в верхних слоях атмосферы. Но это сияние было настолько сильным, что сумело осветить плотную тучу между небом и землей. Огромное облако стало похоже на купол мощнейшей лампы. Знакомые очертания улицы стали видны ясно, как днем, но при этом с оттенком жути, что всегда отличает знакомые предметы в непривычном ранее освещении. Деревянные дома, с их выступающими ярусами и причудливыми острыми крышами; двери и пороги с растущей рядом ранней травой; огороды, чернеющие свежевспаханной землей, и даже рыночная площадь, граничащая с зелеными насаждениями, – все стало видимым, но со своеобразным оттенком, который придавал иную моральную интерпретацию обычным вещам этого мира, словно рождавшимся заново. И в этом свете стояли священник, прижимавший руку к сердцу, и Эстер Принн, с вышитой алой буквой на груди ее платья, и маленькая Перл, сама по себе символ, была связующим звеном между ними. Они стояли в странном и мрачном свечении, словно то был свет, раскрывающий все тайны, рассвет дня, что должен был объединить всех, кто принадлежит друг другу.

В глазах маленькой Перл светилось волшебство, а на ее лице, которое она подняла к священнику, была та самая лукавая улыбка, так часто придававшая ей эльфийские черты. Она отняла руку у мистера Диммсдэйла и указала на другую сторону улицы. Но он, прижав обе ладони к сердцу, устремился взглядом в зенит.

В те дни не было ничего более привычного, нежели интерпретация всех появлений метеоритов и иных природных феноменов, что случались с регулярностью чуть меньшей, нежели восходы и закаты солнца и луны, как откровений сверхъестественного происхождения. И так сверкающее копье, меч пламени, лук или колчан стрел, будучи замечены в ночном небе, предрекали войну с индейцами. Моровым поветриям предшествовал дождь алого света. Сомнительно, чтобы любое заметное событие, доброе или злое, когда-либо заставало Новую Англию, со времен ее основания до самой революции, без того, чтобы обитатели не были заранее предупреждены каким-то явлением природы. Нередко такие знамения являлись одновременно многим. Но чаще, однако, приходилось полагаться на рассказы одинокого свидетеля, наблюдавшего чудо сквозь цветной, завораживающий и искаженный проводник своего воображения, что впоследствии формировало из увиденного нечто куда более яркое. То была поистине величественная идея – что судьба наций должна предрекаться подобными жуткими криптограммами на небесном своде. Свиток небесной ширины не казался Провидению слишком дорогим для того, чтобы писать на нем человеческие судьбы. То верование любили наши прародители, поскольку предзнаменования того, что их зарождающееся государство под божественным присмотром, делало последний крайне близким и неоспоримым. Но что можно было сказать о человеке, который вдруг решал, что откровение на столь безбрежном фоне адресовано только ему одному? В таком случае подобное могло быть лишь симптомом крайне смятенного состояния сознания человека, который так долго предавался самосозерцанию из-за долгой, сильной и тайной боли, что распространил свой эгоизм на всю окружающую природу, и даже небосвод стал казаться ему всего лишь страницей, подходящей для записей историй его души и судьбы.

А потому мы можем приписать это исключительно болезни глаз и сердца того священника, который, глядя в зенит, узрел возникновение огромной буквы – буквы «А», начертанной темным красным светом. Всего лишь метеор сгорал за мрачной вуалью тучи, не обладая той странностью формы, что придавало ему воображение виновного, или, по крайней мере, не с той отчетливостью, и чья-то еще вина вполне могла углядеть в нем иной символ.

И было одно обстоятельство, которое характеризовало психологическое состояние мистера Диммсдэйла в тот самый момент. Все то время, что он смотрел в зенит, он все же прекрасно сознавал, что маленькая Перл показывает пальчиком на старого Роджера Чиллингворса, стоявшего неподалеку от эшафота. Священник, похоже, видел его тем же взором, которым различил чудесную букву в небесах. Его чертам, как и всем иным предметам, свет метеора придал новое выражение; или же причиной перемен стало то, что лекарь не осторожничал, как в другое время, и не прятал жестокость, с которой смотрел на свою жертву. Определенно, если метеор прожигал небо и освещал землю ужасным светом, напоминавшим Эстер Принн и священнику о дне Страшного суда, то Роджер Чиллингворс вполне мог сойти рядом с ними за архидьявола, который, скалясь в усмешке, пришел на суд потребовать свое. Таким живым было то выражение и так сильно было восприятие священника, что образ остался запечатлен в темноте и после того, как метеор погас, а все остальные предметы снова скрылись из виду.

– Кто этот человек, Эстер? – ахнул мистер Диммсдэйл, охваченный ужасом. – От него меня бросает в дрожь! Ты знаешь его? Я ненавижу его, Эстер!

Она помнила свою клятву и потому молчала.

– Говорю тебе, сама моя душа содрогается от его вида! – снова пробормотал священник. – Кто он? Кто он? Разве ты ничем не можешь мне помочь? В том человеке сокрыт мой безымянный ужас!

– Пастор, – сказала малышка Перл, – я могу тебе сказать, кто он!

– Так быстрей же скажи, дитя! – ответил тот, склоняясь ухом поближе к ее губам. – Быстрей, и так тихо, как только сможешь шепнуть мне.

Перл пробормотала что-то ему на ухо, нечто, что звучало как человеческий язык, но было лишь бессмысленным набором звуков, которыми дети порой развлекают себя в своих играх. Во всяком случае, будь в том ответе любая тайная информация о старом Роджере Чиллингворсе, птичий язык девочки был неизвестен священнику и лишь увеличил смятение его разума. Эльфийское дитя вновь громко рассмеялось.

– Неужто ты смеешься надо мной? – спросил священник.

– А ты не храбрый! А ты не честный! – ответила девочка. – Ты не пообещал держать меня и маму за руки завтра днем!

– Достойный сэр, – откликнулся лекарь, который подошел уже к самому основанию платформы, – благочестивый мистер Диммсдэйл! Неужто это вы? Ну-ну, и вправду вы! Нам, людям науки, чьи головы погружены в книги, обязательно нужен строгий присмотр! Мы спим на ходу и ходим во сне. Пойдемте, добрый сэр и мой дорогой друг, прошу вас позволить мне отвести вас домой!

– Откуда вы знали, что я буду здесь? – со страхом спросил священник.

– Откровенно и истинно, – ответил Роджер Чиллингворс, – я ничего не знал об этом. Я провел бóльшую часть ночи у постели почтенного губернатора Уинтропа, делая все, что в моих силах, для облегчения его страданий. Он отправился в лучший мир, и я также шагал домой, когда увидел этот странный свет. Пойдемте со мной, преподобный, прошу, иначе вы едва ли сможете хорошо провести завтрашнюю воскресную службу. Ах да! Теперь вы видите, как они могут смущать мозг – о, эти книги! Эти книги! Вам нужно меньше читать, добрый сэр, и больше отдыхать, иначе эти ночные капризы начнут расти.

– Да, я пойду с вами домой, – сказал мистер Диммсдэйл.

С холодным отчаянием, как только что пробудившийся от кошмара человек, он позволил лекарю увести себя прочь.

На следующий день, однако, было воскресенье, и проповедь, которую он читал, была самой богатой и мощной, самой пронизанной небесным влиянием из всех, что доселе срывались с его губ. Говорили потом, что души, множество душ, были приведены к истине силой его служения и поклялись себе хранить святую благодарность мистеру Диммсдэйлу долгие годы спустя. Но когда он спустился с кафедры, к нему подошел седобородый дьячок с черной перчаткой, в которой священник опознал собственную.

– Ее нашли, – пояснил дьячок, – этим утром на эшафоте, где злодеев предают публичному позору. Сатана обронил ее там, я знаю, желая непристойно подшутить над вашим преподобием. Но он воистину слеп и глуп, как всегда. Чистой руке нет нужды скрываться под перчатками!

– Благодарю, добрый друг, – мрачно сказал священник, но сердце его преисполнилось страха, ведь настолько смешана была его память, что события прошлой ночи уже начинали казаться видением.

– Да, похоже, это действительно моя перчатка.

– И раз уж Сатана решил ее стащить, вашему преподобию отныне лучше бороться с ним без перчаток, – заметил старый дьячок с мрачной улыбкой. – Но слышали ли вы, ваше преподобие, о знамении, что видели прошлой ночью? Огромная алая буква в небе – буква «А», которая, как решили, означает «Ангел». Поскольку нашего доброго губернатора Уинтропа сделали ангелом прошлой ночью и, без сомнения, пожелали уведомить о том нас на земле!

– Нет, – ответил священник. – Об этом я ничего не слышал.

13

Еще один взгляд на Эстер

Во время своей последней странной беседы с мистером Диммсдэйлом Эстер Принн была шокирована ухудшением его состояния. Его нервная система, похоже, была полностью уничтожена. Моральная сила уменьшилась до детской слабости. Она беспомощно ползала по земле, хотя интеллектуальные его качества сохранили прежнюю силу и, возможно, обрели новую нездоровую энергичность, которую могла придать им только болезнь. Обладая знанием обо всей последовательности обстоятельств, сокрытых от всего мира, она могла заключить, что, помимо законных угрызений совести, ужасный механизм начал свою работу и все еще воздействовал на благополучие и покой мистера Диммсдэйла. Зная, каким был когда-то этот несчастный падший человек, она всей душой восприняла тот судорожный ужас, с которым он обратился к ней – изгнаннице и парии – за поддержкой против инстинктивно опознанного врага. Она решила, более того, что у него есть право на самую полную помощь с ее стороны. Слегка привыкнув в своем длительном удалении от общества измерять свои идеи о добре и зле по внешним стандартам, не считаясь с собой, Эстер увидела – или ей казалось, что увидела, – что ответственность, лежащая на ней по отношению к священнику, несоизмерима ни с чьей в этом мире. Звенья, объединявшие ее с остальным человечеством, – звенья из цветов, или шелка, или золота, или же любого другого материала – все были разорваны. Осталась лишь железная цепь общего греха, которой ни он, ни она не могли разорвать. И, как и все иные связи, она несла в себе обязательства.

Эстер Принн уже не занимала той же позиции, в которой мы видели ее в ранние дни ее позора. Годы пришли и ушли. Перл уже исполнилось семь. Ее мать, носящая на груди алую букву, блестящую замысловатой вышивкой, давно уже стала для горожан привычным объектом. Как обычно и бывает в случаях, когда человек выделяется перед обществом какими-то выдающимися чертами, но в то же время не мешает ни общественным, ни частным интересам и удобству, общее мнение по отношению к Эстер Принн изменилось к лучшему. Стоит отдать должное человеческой природе: там, где эгоизм не играет роли, человек склонен скорее любить, чем ненавидеть. Ненависть, в ходе небыстрого и негромкого процесса, может даже превратиться в любовь, если только перемене не будут мешать постоянное новое раздражение в виде чувства изначальной враждебности. В данном вопросе Эстер Принн не злила и не раздражала общества. Она никогда не спорила с публикой, безропотно подчинялась наихудшему обращению и никогда никоим образом не требовала расплаты за свои страдания, равно как и не рассчитывала на симпатии общества. К тому же непорочная чистота ее жизни на протяжении всех лет, которые она провела в позоре, в значительной мере свидетельствовала в ее пользу. Ей нечего было терять, с точки зрения людей, у нее не было надежды и, похоже, не было желания чего-либо добиться, и потому вернуть несчастную скиталицу на подобный путь истинный могла лишь искренняя тяга к чистоте.

К тому же все знали, что Эстер, ни разу не требовавшая себе даже малейшего послабления и людских привилегий – помимо права дышать общим воздухом и зарабатывать на хлеб для себя и маленькой Перл своим добросовестным трудом – сразу же признавала свое родство с родом человеческим, когда речь заходила о любой благотворительности. Она с наивысшей готовностью отдавала свой скудный доход на нужды бедных, даже когда ожесточившийся сердцем нищий платил ей презрением за еду, которую она регулярно приносила к его двери, или за платье, которое она сшила ему пальцами, что могли бы вышивать королевские одеяния. Никто так самозабвенно не боролся с бедой, когда моровое поветрие приходило в город. В любой час бедствий, как общих, так и личных, изгнанная из общества тут же находила себе место. И приходила она не как гостья, а как полноправная соседка, в дом, затененный бедой, словно мрачные сумерки были проводником, дающим ей право взаимодействовать со своими собратьями. В неземных лучах беды светилась и мерцала ее вышитая буква. В иных местах то была метка греха, но в комнатах больного она становилась тонкой свечой. И ровный свет ее служил страдальцам указателем сквозь край времен. Показывал, куда поставить ногу, в то время как свет земной быстро гас перед его глазами, а свету будущего рано было появляться. В такие критические моменты природа Эстер раскрывалась тепло и щедро – полноводным источником человеческой чуткости, готовой откликнуться на каждую насущную просьбу и не иссякающей от того. Грудь ее, помеченная знаком стыда, становилась мягкой подушкой для уставшей головы нуждающегося. Она сама посвятила себя в Сестры милосердия, или, можно иначе сказать, тяжелая рука мира посвятила ее, когда ни мир, ни она, не пытались того добиться. Буква была символом ее призвания. В ней раскрылись такие глубины пользы – и силы действовать, и силы сострадать, – что многие люди отказывались воспринимать алую «А» в изначальном ее значении. Они говорили, что буква значит «Able», «сильная», так сильна была Эстер Принн своей женской силой.

Но лишь потемневший от горя дом мог удержать ее. Стоило вновь появиться в нем солнечному свету, и ее уже не было. Тень ее таяла за порогом. Готовая помочь соседка уходила, не оглянувшись даже, чтобы принять заслуженную похвалу и благодарность, появись они в сердцах тех, кому она так самоотверженно служила. Встречая их на улице, она никогда не поднимала головы, чтобы принять их приветствие. Если они решались поприветствовать ее, она прижимала палец к алой букве и проходила дальше. То могла быть гордость, но настолько похожая на смирение, что она производила смягчающее действие последнего качества на людские сознания. Характер общества деспотичен, оно способно отрицать обычную справедливость, когда та слишком упорно требует своих прав, но столь же часто вознаграждает куда большим, чем справедливость, когда обращаются к его щедрости, свойственной довольному деспоту. Интерпретируя манеры Эстер Принн как оную мольбу о щедрости, общество склонно было проявлять к своей бывшей жертве больше милостивого поощрения, чем она того хотела бы или, пожалуй, заслуживала.

Правители, равно как и мудрые и образованные мужи сообщества, глубже осознавали и признавали добрые качества Эстер, нежели люди простые. Предубеждения, которые они разделяли с последними, были усилены в них железным каркасом умозаключений, отчего избавление от упомянутого требовало куда большего труда. И все же день за днем их кислые и жесткие морщины расслаблялись в нечто, что с течением лет могло бы вырасти в выражение почти благожелательности. Такова была природа людей высокого положения, которое и обязывало их надежно хранить общественную мораль. В частной же жизни Эстер Принн вполне прощали ее моральную неустойчивость, даже более того, начинали смотреть на алую букву как на символ, но не того единственного греха, который она совершила давно и за который с тех пор так безотрадно расплачивалась, а множества благих деяний, совершенных ею с тех пор. «Видите ту женщину с вышитым знаком на груди? – говорили они чужакам. – Это наша Эстер, Эстер из нашего города, что так добра к бедным, так готова помочь больным и утешить отчаявшихся!» Затем, ибо люди от природы склонны говорить о себе самое худшее, когда оно выражено в других, сама природа вынуждала их шепотом пересказывать темный скандал давно минувших лет. Что ничуть не умаляло того факта, что в глазах рассказчика алая буква все равно обладала эффектом креста на груди монашки. Она наделяла носительницу определенной святостью, давая возможность безопасно ходить посреди людских страданий. Попади она между воров, буква бы ее сберегла. Многие говорили, и многие же верили, что однажды индеец пустил стрелу в этот знак и та, ударившись о букву, безвредно отскочила в траву.

Эффект этого символа – или, точнее, положения относительно общества, которое символ означал, – оказанный на сознание Эстер Принн, был мощным и вполне очевидным. Весь свет и грациозный орнамент ее характера погас под воздействием алого клейма и давным-давно покинул ее и осыпался, оставив голые резкие очертания, которые могли бы показаться отвратительными друзьям или компаньонам, окажись у нее последние. Даже привлекательная внешность ее претерпела подобную перемену. Частично, возможно, это объяснялось продуманной строгостью ее платья, частично отсутствием проявления малейшей женственности в ее манерах. То была печальная трансформация, поскольку ее густые блестящие волосы теперь были либо отрезаны, либо настолько тщательно сокрыты под чепцом, что ни одна прядка больше не сияла под солнцем. Частично по упомянутым причинам, но, скорее, еще и по каким-то другим, казалось, что в лице Эстер не осталось ничего, что могло бы привлечь Любовь; в самом теле ее, до сих пор похожем на восхитительную статую, не осталось ничего, что Страсть мечтала бы сжать в своих объятиях, и грудь ее больше никогда не могла бы стать мягкой подушкой Влечению. Некоторые атрибуты покинули ее, те самые, наличие которых жизненно важно для сохранения женственности. Так часто случается, когда женщина встречает и проживает опыт особо тяжкий. Будь эта женщина самой нежностью, она умрет. А если выживет, то нежность либо вытравится из ее души, или – что создаст тот же внешний эффект – забьется так глубоко в ее сердце, что больше никогда не сможет выбраться наружу. Последняя теория, скорей всего, вернее. Она, однажды бывшая женщиной и прекратившая быть таковой, могла бы в любой момент снова стать прежней, необходимо было лишь волшебное прикосновение для превращения. И мы еще увидим, коснется ли Эстер Принн впоследствии таковое.

Бóльшая часть мраморной холодности выражения ее лица приписывалась обстоятельствам ее жизни, которые от страсти и чувств отвратили ее к одним только мыслям. Оставшись одна в этом мире – одна, что касалось зависимости от общества, и с маленькой Перл, которую нужно было защищать и направлять, одна, без надежды вернуть свое положение, не презирай она саму мысль о его желанности, – Эстер сбросила с себя обрывок разбитой цепи. Мирские законы были не властны над ее разумом. То был век, в котором человеческий интеллект, недавно освобожденный, был более активным, нежели в минувшие столетия. Люди меча свергали знать и королей. Люди, которые были храбрее прежних, свергали и перекраивали – не в прямом смысле, но в сфере теории, которая была истинным их обиталищем, – всю систему древних предрассудков, построенную на устаревших принципах. Эстер Принн прониклась этим духом. Она приобрела свободу мысли, которая в ту пору была довольно распространена по иную сторону Атлантики, но которая для прародителей, узнай они о подобном, была бы преступлением куда более серьезным, нежели получение алой метки. В одиноком коттедже на берегу моря к Эстер приходили мысли, не осмеливавшиеся входить ни в один другой дом Новой Англии; призрачные гости, что могли бы стать для мыслителя столь же гибельными, как демоны, если бы кто-то увидел их стучащими в ее дверь.

Примечательно, что люди, обладающие крайней храбростью мышления, зачастую хранят идеальное спокойствие и тишину относительно внешних законов общества. Им хватает самих мыслей, без облечения их в плоть и кровь настоящего действия. Казалось, точно так же было и с Эстер. И все же, не явись из мира духовного маленькая Перл, последствия могли бы быть иными. Не будь дочери, Эстер могла бы войти в историю рука об руку с Энн Хатчинсон, основательницей религиозной секты[11]. Она могла в одном из своих состояний стать пророчицей. Она могла и, вполне вероятно, стала бы жертвой смертного приговора сурового трибунала того периода за попытку подорвать основание пуританских верований. Но в обучении своего ребенка, в энтузиазме исключительно материнского мышления она нашла себе иную отдушину. Провидение в лице маленькой девочки отдало на попечение Эстер будущее сокровище и цветок женственности, который следовало развивать и лелеять в крайне сложных условиях. Все было против нее. Весь мир был враждебен. В самой природе ребенка было нечто неправильное, постоянно намекавшее ей, что дитя родилось по ошибке – как эманация беззаконной страсти своей матери, – и часто заставляло Эстер с горечью в сердце задаваться вопросом, к добру или к худу это несчастное дитя вообще родилось на свет.

И тот же темный вопрос часто всплывал в ее сознании по отношению ко всему женскому роду. Стоило ли рождаться даже самым счастливым из них? Что касалось ее собственного существования, она уже давно решила, что ответ отрицателен, и отмахнулась от него как от решенного. Склонность к размышлениям хоть и может даровать женщине сдержанность, как это бывает с мужчинами, но при этом делает ее печальной. Она осознает, возможно, насколько безнадежно ее задание. Ведь первым шагом следует снести всю общественную систему, чтобы выстроить ее заново. К тому же сама природа противоположного пола должна претерпеть значительные изменения, прежде чем женщине будет позволено занять то, что кажется честным и подходящим ей положением. И, наконец, преодолев все другие сложности, женщина не сможет воспользоваться преимуществом этих предыдущих реформ до тех пор, пока сама не пройдет еще более сильную перемену, в которой, возможно, эфемерная сущность, в которой заключена сама истинность ее женственности, испарится без следа. Женщине никогда не преодолеть подобных проблем никакими упражнениями мысли. Их невозможно решить иначе как единственным образом. А потому Эстер Принн, чье сердце потеряло ровный и здоровый пульс, бродила без светильника по темному лабиринту сознания, то огибая непреодолимый утес, то пятясь от глубокого провала. Вокруг нее царил дикий и мрачный сценарий, где не было места ни дому, ни уюту. Иногда пугающие сомнения стремились поглотить ее душу: не лучше ли отправить Перл сразу же на Небеса, а самой отдаться на милость Вечного Правосудия.

Алая буква не справлялась со своей задачей. Впрочем, теперь, после разговора с преподобным мистером Диммсдэйлом в ночь его бдения, у нее появилась новая тема для размышлений, предложив цель, достойную любых стараний и жертв во имя ее достижения. Эстер стала свидетельницей сильнейшего страдания, с которым пытался бороться священник, еще точнее – с которым он бороться уже перестал. Она видела, что он стоит на грани помешательства, если уже не перешагнул ее. И невозможно было сомневаться в том, что какими бы мучительными ни были страдания от тайных угрызений совести, куда смертоноснее будет яд, которым неизменно окажется рука, предложившая их облегчить. Тайный враг постоянно находился радом с ним, притворяясь помощником и другом и владея всеми возможностями играть на чувствительных струнах самой природы мистера Диммсдэйла. Эстер не могла не задаваться вопросом, чего же изначально не хватило с ее стороны – правдивости, смелости, верности, – что она позволила священнику очутиться в настолько бедственном положении, с таким количеством зла, которое требовалось вынести, и без малейшей надежды на облегчение. Единственное ее оправдание заключалось в том, что она не видела лучшего способа спасти его от разрушения еще большего, чем ее собственное, нежели поддаться плану маскировки Роджера Чиллингворса. Поддавшись тому импульсу, она приняла решение и сделала выбор, который теперь казался ей куда худшей альтернативой иному исходу. Эстер переполняла решимость искупить свою ошибку, насколько это еще возможно. Закаленная годами тяжелого и мрачного испытания, она уже не чувствовала себя неспособной противостоять Роджеру Чиллингворсу, как было в ту ночь, когда, униженная грехом и почти обезумевшая от нового еще для нее унижения, они говорили в тюремной камере. С тех пор она сумела подняться над собой. Старик же, напротив, опустил себя до ее уровня, если не ниже, под грузом мести, которую задумал.

Иными словами, Эстер Принн решилась встретиться с бывшим мужем и сделать все, что в ее силах, чтобы спасти жертву, в которую он столь очевидно запустил свои когти. Возможности долго искать не пришлось. Однажды днем, прогуливаясь с Перл по отдаленной части полуострова, она заметила старого лекаря с корзиной в одной руке и посохом в другой; тот горбился, пытаясь отыскать на земле растения и корни для своих медицинских декоктов.

14

Эстер и лекарь

Эстер отправила маленькую Перл побегать у кромки воды и поиграть с ракушками и спутанными водорослями, пока сама она немного поговорит с вон тем собирателем растений. Девочка улетела, как птичка, сверкая босыми пятками над мокрым морским песком. То здесь, то там она останавливалась и с любопытством заглядывала в озерца, оставленные отливом. Для Перл они служили зеркалом, в котором девочка могла увидеть свое лицо. Отражение смотрело на нее из озерца, темные кудряшки блестели на его висках, эльфийская улыбка светилась в глазах – образ маленькой девочки, которую Перл, за неимением других товарищей по играм, приглашала взяться за руки и побежать наперегонки. Но образ девочки, в свою очередь, приглашал ее к тому же, словно говоря: «Тут местечко получше, иди же ты ко мне в озеро». И Перл, заходя по колено в воду, смотрела на свои белые ножки на дне, а над глубиной ей мерцала искаженная рябью улыбка, танцующая на поверхности потревоженной воды.

А в это время ее мать подошла к лекарю:

– Я хотела бы поговорить с тобой, – сказала она, – на тему, которая во многом нас касается.

– Аха! Неужто у миссис Эстер появилась пара слов для старого Роджера Чиллингворса? – ответил он, распрямляя согбенную спину. – Сердечно рад! Я со всех сторон слышу о вас хорошие отзывы! Не позднее чем вчера вечером мировой судья, мудрый и благочестивый человек, обсуждал ваши дела, миссис Эстер, и шепнул мне, что вопрос относительно вас уже поднимался в совете. Обсуждалось, стоит ли или нет, с точки зрения общего блага, снять вот ту алую букву с вашего платья. Жизнью клянусь, Эстер, я уверял почтенного судью, что это можно сделать немедленно.

– Не городским судьям решать судьбу этого знака, – спокойно ответила Эстер. – Будь я достойна избавления от него, буква сама по себе отвалилась бы или же превратилась в нечто, говорящее об ином содержании.

– Ну, что ж, носите ее, раз она вам так нравится, – ответил он. – Женщине позволено следовать собственному разумению, когда дело касается украшений ее персоны. Буква прекрасно вышита и так смело смотрится на вашей груди!

Все это время Эстер неотрывно смотрела на старика и была шокирована, равно как и поражена тем, какая перемена произошла с ним за минувшие семь лет. Дело было не в том, что он постарел, пусть даже следы проходящей жизни избороздили его лицо, он выглядел неплохо для своего возраста, и, похоже, сохранил свою проницательность и живость. Но прошлый образ мудрого и образованного человека, спокойного и тихого, каким она его отлично помнила, полностью исчез, сменившись жадным, ищущим, почти яростным, но при этом тщательно сдерживаемым выражением. Похоже, он сознательно желал и стремился скрыть это выражение улыбкой, но последняя выдавала его фальшивость и озаряла лицо старика таким сарказмом, что была видна вся чернота его души за ней. Время от времени в его глазах появлялся алый блеск, словно душа старика была в огне, сумрачно тлевшем в его груди, пока какой-нибудь обычный порыв страсти не раздувал угли в мимолетное пламя. Это он пытался подавить как можно быстрее и делал вид, что ничего не происхдит.

Иными словами, старый Роджер Чиллингворс был потрясающим доказательством человеческой способности превращаться в дьявола, стоит человеку пожелать на длительный период времени заняться дьявольскими делами. Этот несчастный претерпел подобное превращение, посвятив семь лет своей жизни постоянному изучению сердца, полного муки, и получению удовольствия от того, что подливал масла в огонь тех самых пыток, которые после со злорадством анализировал.

Алая буква горела на груди Эстер Принн. Перед ней была очередная руина, ответственность за которую частично лежала на ней.

– Что такого вы увидели в моем лице, – спросил врач, – что так неустанно за ним наблюдаете?

– Нечто, что могла бы оплакать, будь во мне для того достаточно горькие слезы, – ответила она. – Но не будем обращать на это внимания! Я хочу поговорить с тобой о другом несчастном человеке.

– А что же с ним? – с готовностью воскликнул Роджер Чиллингворс, словно ему нравилась эта тема и он был рад возможности обсудить ее с единственной, кому он мог довериться. – Не стану кривить душой, миссис Эстер, так вышло, что именно сейчас меня занимают мысли об упомянутом джентльмене. А потому говорите свободно, и я отвечу.

– Когда мы в последний раз говорили, – сказала Эстер, – семь лет назад, ты радовался тому, что вырвал у меня обещание хранить в тайне наши прошлые с тобой отношения. Поскольку жизнь и доброе имя того человека были в твоих руках, я не видела иного выхода, кроме как молчать в соответствии с твоим требованием. Не без тяжелых предчувствий связала я себя этим словом, поскольку, отрезанная от всех долгов перед иными людьми, я сохранила свой долг перед ним и что-то шептало мне, что я предаю его, соглашаясь хранить твой секрет. С тех пор у него нет никого ближе тебя. Ты следишь за каждым его шагом. Ты всегда рядом с ним, во сне и в бодрствовании. Ты знаешь его мысли. Ты роешься в его сердце и терзаешь его! Ты вцепился в его жизнь и заставляешь ежедневно умирать, не давая облегчения, а он все же тебя не знает. Позволив подобное, я совершенно очевидно предала единственного человека, которому мне дана была сила быть верной!

– А какой у тебя был выбор? – спросил Роджер Чиллингворс. – Стоит мне указать на него пальцем, и его прямо с кафедры стащат в тюрьму, а затем, вероятно, на виселицу!

– Возможно, так было бы лучше! – ответила Эстер Принн.

– Какое зло причинил я этому человеку? – вновь спросил Роджер Чиллингворс. – Говорю тебе, Эстер Принн, ни один монарх за самую высокую цену не получил бы лучшего лечения и заботы, что я трачу на этого жалкого пастора! Без моей помощи жизнь мучительно догорела бы в нем дотла в первые же два года после преступления, совершенного вами вместе! Поскольку, Эстер, духу его не хватает силы бороться, как ты, под бременем алой буквы. О, я могу раскрыть изрядный секрет! Но хватит. Все свое искусство я трачу на него. То, что он еще дышит и ползает по земле, – лишь только моя заслуга!

– Уж лучше ему было бы умереть на месте! – сказала Эстер Принн.

– Да, женщина, твои слова правдивы! – воскликнул старый Роджер Чиллингворс, позволяя пламени своего сердца достигнуть глаз. – Лучше бы он умер на месте! Никогда еще смертный не страдал так, как страдает он. И все, все это на глазах у злейшего его врага! Он осознавал мое присутствие. Он чувствовал влияние, что вечно нависает над ним, как проклятие. Он знал, благодаря какому-то духовному чутью, – поскольку Создатель никогда не сотворял второго настолько же чувствительного существа, – он знал, что дружественная рука дергает струны его сердца и что внимательный взгляд искал в нем только злое и нашел. Но он не знал, что взгляд тот и рука принадлежали мне! Предрассудки, свойственные его собратьям, заставили его думать, что он отдан Врагу рода людского, что Дьявол пытает его кошмарами и отчаянными мыслями, жалит раскаянием и отчаянной жаждой прощения и заставляет предвкушать то, что ждет его по ту сторону могилы. Но то была постоянная тень моего присутствия, близость человека, в котором он горше всего ошибался и который мог существовать, лишь постоянно подпитывая себя ядом этой прямой мести! Да, воистину он не ошибся, Дьявол стоял с ним бок о бок. Смертный, что однажды обладал человеческим сердцем, стал его персональным адским мучителем!

Несчастный лекарь, выкрикивая эти слова, поднял руки с выражением ужаса, словно увидел, как некий пугающий образ, который он не мог опознать, замещает собой его отражение в зеркале. То был один из тех моментов, что иногда случаются лишь единожды за долгие годы, когда моральный облик человека во всей полноте доступен его рассудку. Вполне вероятно, он никогда еще не видел себя в свете, в котором увидел в тот миг.

– Разве ты недостаточно его мучил? – спросила Эстер, заметив выражение его лица. – Разве он не заплатил за свои грехи?

– Нет, нет! Он только увеличил долг! – ответил врач, и, когда продолжил, облик его потерял свое яростное выражение, оно сменилось печалью. – Помнишь ли ты, Эстер, каким я был девять лет назад? Даже тогда я вступил в осеннюю пору жизни, и осень та не была ранней. Но вся моя жизнь состояла из честных, посвященных учению, продуманных, тихих лет, что преданно служили увеличению моих знаний и столь же искренне, хоть одно и проистекает из другого, я служил улучшению людского блага. Не было жизни более мирной и невинной, чем моя, и мало кто добился столь многого. Разве ты не помнишь меня? Разве я не был, – хоть ты и считала меня холодным человеком, который думает о других, мало заботясь о себе, – добрым, искренним, честным и постоянным, пусть и лишенным тепла в привязанности? Разве я не был таким?

– Ты был и намного большим, – произнесла Эстер.

– И во что же я превратился? – требовательно спросил он, глядя ей в лицо и позволяя сокрытому в нем злу в полной мере проступить в его чертах. – Я уже сказал тебе, кто я, я дьявол! И кто меня таким сделал?

– Это была я, – Эстер содрогнулась. – Я и никто иной. Так почему же ты не отомстил за это мне?

– Я оставил тебя алой букве, – ответил Роджер Чиллингворс. – Если уж она не отомстила за меня, то на большее я не способен.

Он с улыбкой коснулся пальцем ее метки.

– Она отомстила, – подтвердила Эстер Принн.

– Как я и полагал, – заметил лекарь. – И теперь что ты сделаешь со мной из-за этого человека?

– Я должна раскрыть твой секрет, – твердо откликнулась Эстер. – Он должен узнать твою истинную суть. И мне не ведомо, каков будет итог. Но старый долг доверия между мной и тем, кому я стала несчастьем и разрушением, должен быть наконец выплачен. До сих пор во всем, что касается сохранения его честного имени и земного положения, возможно, даже его жизни, он находится в моих руках. И я не могу – я, кого алая буква заставила познать истину, пусть даже истину раскаленного клейма, что входит в душу, – я не могу позволить ему жить в подобной жуткой пустоте, я буду умолять о милости. Делай с ним, что пожелаешь! Ни его, ни меня, ни нас не ждет ничего хорошего. И не узнать добра нашей маленькой Перл. Нет пути, что вывел бы нас из этого жуткого лабиринта.

– Женщина, я почти могу тебя пожалеть, – сказал Роджер Чиллингворс, не в силах сдержать восхищения, поскольку в выраженном ей отчаянии сквозило почти величие. – В тебе заключены великие компоненты. Возможно, повстречай ты раньше лучшую любовь, чем моя, этого зла не случилось бы. Я жалею тебя, поскольку в тебе пропало великое благо природы.

– И я тебя, – ответила Эстер Принн. – За ненависть, превратившую мудрого и честного человека в дьявола! Не можешь ли ты очиститься и снова стать человеком? Если не ради него, то вдвое больше ради себя самого! Прости и оставь дальнейшее наказание на волю Силы, что владеет им! Я сказала, что сейчас не может быть доброго исхода ни для него, ни для тебя, ни для меня, мы вместе бродим по мрачному лабиринту зла, спотыкаясь на каждом шагу о вину, которой сами же усыпали свой путь. Но это не так! Может быть добрый исход для тебя и только для тебя, поскольку тебе причинили сильнейшее зло, но ты можешь пожелать его простить! Неужели ты не воспользуешься этой единственной привилегией? Неужели откажешься от бесценной милости?

– Замолчи, Эстер… Замолчи! – с мрачным упрямством ответил старик. – Не мне вас прощать. Я не обладаю той силой, которую ты мне приписываешь. Моя старая вера, давно забытая, возвращается и объясняет мне все, что мы делаем, и все, от чего страдаем. Первый раз сбившись с пути, ты посеяла семя зла, но с тех пор все было лишь темной неизбежностью. Вы, причинившие мне зло, не согрешили, лишь поддались определенной и типичной иллюзии, да и я не похож на дьявола, вершащего дьявольские дела. Все это наша судьба. Так пусть же темный цветок распустится, как предначертано! А теперь иди, куда хочешь, и говори, о чем пожелаешь, с упомянутым человеком.

Он махнул рукой и снова вернулся к собиранию растений.

15

Эстер и Перл

Итак, Роджер Чиллингворс – деформированная старая фигура с лицом, преследовавшим людей в воспоминаниях дольше, чем им бы того хотелось, – отошел от Эстер Принн и поковылял дальше, низко склоняясь над землей. Тут и там он срывал какое-нибудь растение или выдергивал корень и складывал их в корзину, висевшую на его руке. Серая борода его почти касалась земли, когда он шел. Эстер еще немного посмотрела ему вслед, с почти фантастическим любопытством пытаясь заметить, не вянут ли под его ногами нежные травы ранней весны, желтея и съеживаясь в окружении прочей радостной зелени. Она размышляла, что за растения старик так старательно собирает. И не ответит ли ему земля, пробужденная к злому делу его горящим взором, отравленными листьями видов, доселе неизвестных, что вырастут прямо под его пальцами? Или его цели будет достаточно уже выросших трав, которые от его прикосновений превратятся в нечто вредоносное и пагубное? А солнце, так ярко светящее всем остальным, действительно ли касается его своими лучами? Или же, как сейчас ей казалось, его фигура окутана кругом странной тени, которая двигается вместе с ним, куда бы он ни пошел? Да и куда он шагал? Не нырнет ли он внезапно под землю, оставив сожженную и дымящуюся точку, в которой с течением времени можно будет увидеть ядовитый паслен, кизил, черную белену и любые иные отравленные побеги, свойственные местному климату, распустившиеся с отвратительной пышностью? Или он расправит крылья летучей мыши и улетит прочь, становясь тем уродливее, чем выше поднимается к небесам?

– Будь то грех или нет, – горько сказала Эстер Принн, все еще глядя ему вслед, – я ненавижу этого человека!

Она укоряла себя за это чувство, но справиться или умерить его не могла. В попытках совладать с этим чувством она думала о давно минувших днях на далекой земле, когда по вечерам он выходил из уединения своего кабинета и садился у их камина, озаренный языками пламени и ее почтительной улыбкой. Он говорил, что нуждается в свете ее улыбки, чтобы прогнать холод, проникавший в сердце ученого от долгих часов одиночества среди книг. Подобные сцены раньше казались ей счастьем, но теперь, глядя на них сквозь призму своей последующей жизни, она переживала одни из самых отвратительных воспоминаний. Она поражалась, как подобное вообще могло быть! Она изумлялась тому, как ее сумели заставить выйти за него замуж! Она считала своим преступлением, достойным сильнейшего раскаяния, что когда-то выдерживала и отвечала взаимностью на едва теплые прикосновения его руки, и чувствовала, как улыбка на ее губах и во взгляде смешивается и сливается с его собственной. И худшим проступком Роджера Чиллингворса, худшим, чем все, что затем произошло с ним, было то, что, когда ее сердце не ведало лучшего, он убедил ее, что рядом с ним она счастлива.

– Да, я его ненавижу! – повторила Эстер еще горше, чем раньше. – Он предал меня! Он причинил мне больше зла, чем я ему!

Да устрашатся мужчины завоевывать руку женщины, не завоевав при том искренней страсти в ее сердце! Иначе удача их будет столь же печальна, как в случае с Роджером Чиллингворсом, когда более жаркое прикосновение пробудит в ней всю чувственность и станет упрекать их даже в спокойствии, в мраморном образе счастья, в который они пытались облечь ее, убеждая, что это и есть все тепло реальности. Но сама Эстер давным-давно покончила с этой несправедливостью. Что же это означало? Неужели долгие семь лет под пыткой алой буквы причинили ей столько страданий и при этом не привели к покаянию?

Эмоция того краткого промежутка времени, в течение которого она глядела на согбенную фигуру старого Роджера Чиллингворса, вызвала в сознании Эстер темный свет, проявивший то, что она до сих пор могла отказываться в себе признавать.

Он ушел, и Эстер позвала свое дитя.

– Перл! Маленькая Перл! Где ты?

Перл, чья энергия духа никогда не стихала, нашла, чем развлечь себя, пока ее мать разговаривала со старым собирателем трав. Вначале, как мы уже говорили, она увлеклась причудливой игрой со своим отражением в поверхности пруда, призывая фантом выйти и – если тот откажется – пытаясь самой отыскать проход в его сферы неощутимой земли и недостижимого неба. Вскоре, однако, выяснив, что либо она сама, либо изображение не реальны, Перл решила искать себе лучшее развлечение. Она делала маленькие лодочки из бересты и отправляла их в дальнее путешествие с грузом покинутых улитками раковин, вскоре собрав флотилию, которая могла посрамить бы любого купца Новой Англии; но большая часть корабликов оставалась у самого берега. Она изловила живого мечехвоста, захватила в плен несколько морских звезд и положила медузу таять под теплым солнцем. Затем, набирая полные пригоршни морской пены, которую нес приближающийся прилив, она подбрасывала ее вверх и воздушными своими шагами гналась за большими снежинками, которыми пену растрепывал легкий ветер. Заметив стайку прибрежных птиц, порхавших и кормившихся на берегу, проказница собрала полный передник гальки и, прячась за камнями, подобралась к стае маленьких птиц и проявила поразительную меткость стрельбы. Одна маленькая серая птица с белой грудкой (Перл была почти уверена) получила удар камнем и упорхнула со сломанным крылом. Но тогда эльфийское дитя вздохнуло и прекратило игру, ощутив боль оттого, что причинила вред крошечному созданию, столь же дикому, как морской бриз и она сама.

Последним ее занятием был сбор водорослей различных видов, из которых девчушка плела себе шарф или мантию и тиару, придававшую ей облик маленькой русалки. В сотворении украшений и костюмов она унаследовала талант своей матери. Последним штрихом к одеянию русалки стала морская трава, из которой Перл со всей доступной ей точностью повторила на собственной груди рисунок, что был ей так привычен по платью матери. Буква – буква «А» – была пронзительно зеленой, а не алой. Девочка опустила голову и со странным интересом уставилась на это украшение, словно оно было единственной вещью, ради которой она была послана в мир, с целью выяснить скрытое значение символа.

– Интересно, спросит ли мама, что это значит? – думала Перл.

И в тот же миг раздался голос ее матери, на который Перл помчалась с легкостью и скоростью морской птички, чтобы предстать перед Эстер Принн, танцуя и указывая пальцем на украшение из водорослей на груди.

– Моя маленькая Перл, – сказала Эстер после минутного молчания, – зеленая буква на твоей детской груди не имеет смысла. Но знаешь ли ты, дитя мое, что означает эта буква, которую обречена носить твоя мать?

– Да, мама, – ответила девочка. – Это заглавная буква «А». Ты показывала мне ее в букваре.

Эстер внимательно всматривалась в детское личико, но, хотя и видела в нем то самое странное выражение, что часто появлялось в черных глазах Перл, все же не могла решить, действительно ли девочка вкладывает иное значение в этот символ. Ей отчаянно захотелось прояснить этот вопрос.

– Знаешь ли ты, дитя мое, почему твоя мать носит эту метку?

– Конечно же, знаю! – ответила Перл, весело глядя в лицо своей матери. – По той же причине, по которой священник прижимает руку к своему сердцу!

– И что же это за причина? – спросила Эстер, почти улыбнувшись абсурдной нелепости детского наблюдения, но, вдумавшись, побледнела.

– Но как эта буква может быть связана с чьим-то сердцем, кроме моего?

– Нет, мама, я уже сказала тебе все, что знаю, – ответила Перл с большей серьезностью, чем обычно была ей свойственна. – Спроси того старика, с которым ты говорила, – может быть, он расскажет больше. А сейчас, мамочка, ты объясни мне, что значит эта алая буква? И почему ты постоянно носишь ее на груди? И почему священник прижимает руку к сердцу?

Она обеими руками взяла ладонь матери и теперь заглядывала в ее глаза с искренностью, что редко проявлялась в диком и капризном детском характере. Эстер тогда показалось, что дитя может действительно искать к ней подход со всей присущей детству доверчивостью и делает все возможное столь разумно, словно знает истинный путь к установлению взаимного понимания. Это желание сквозило в каждой черточке Перл. До сих пор мать, любившая свое дитя со всей силой единственной оставшейся ей страсти, привыкла не ждать в ответ на любовь ничего большего, чем переменчивость апрельского ветра, который все время проводит в движении, то срываясь в порыв неожиданной любви, если на него находит хорошее настроение, то, куда чаще, обдает холодом грудь; то целует, вознаграждая за терпение к своим капризам или по иной непонятной причине, и, вложив в поцелуй сомнительную нежность, принимается мягко играть с волосами, а затем уносится прочь по своим детским делам, оставляя в сердце лишь мечтательное удовольствие. И ведь подобным образом мать воспринимала свое дитя! Любой иной наблюдатель мог бы заметить несколько более неприятных черт и придать им куда более темный оттенок. Но пока что у Эстер возникла идея, что Перл, с ее поразительно ранним развитием и острым умом, уже могла достичь возраста, когда способна стать подругой своей матери и ей можно доверить ту часть материнских печалей, которая не вызовет непочтения ни к матери, ни к ребенку. В том маленьком хаосе, что представлял собой характер Перл, с самого начала можно было различить стойкие принципы и непоколебимую смелость, неукротимую волю и упрямую гордость, что могла бы со временем вырасти в самоуважение, а также горькое отвращение ко многим вещам, которые при ближайшем рассмотрении оказывались вместилищем некой фальши. Она обладала и привязанностями, порой раздражающими и неприемлемыми, как острый вкус недозрелых плодов. При всех этих чистых качествах, думала Эстер, зло, унаследованное ею от матери, может вызреть в нечто ужасное, если только из эльфийского ребенка не вырастить достойную женщину.

Неизменная склонность Перл возвращаться к загадке алого символа казалась врожденным качеством ее натуры. С самых ранних дней своей сознательной жизни девочка стремилась к букве, словно в том была ее миссия. Эстер часто думала, что Провидение, наделив дитя такой выдающейся склонностью, стремилось к справедливости и воздаянию, но никогда до этого самого момента она не задавалась вопросом, не содержал ли в себе тот символ также милосердия и благодеяния. Что, если миссия маленькой Перл, которая была вестником духа в той же мере, что и земным ребенком, заключалась в попытке добиться доверия и веры, чтобы затем утишить печаль, холодом сковавшую сердце ее матери, превращая его в могилу? И помочь ей справиться со страстью, однажды столь дикой и даже теперь не погибшей и не уснувшей, лишь запертой в могильном склепе заледеневшего сердца?

Таковы были мысли, появлявшиеся у Эстер с такой живостью и яркостью, словно кто-то шептал их ей на ухо. А перед ней все так же стояла маленькая Перл, сжимая ладонями руку матери и запрокинув лицо, вновь и вновь повторяя все те же вопросы.

– Что означает эта буква, мама? И почему ты ее носишь? И почему священник прижимает руку к сердцу?

– Что же мне сказать? – думала Эстер про себя. – Нет! Если такова цена взаимопонимания с ребенком, я не могу ее оплатить.

А затем она заговорила…

– Глупенькая Перл, – сказала она. – Ну что это за вопросы? В этом мире слишком много вещей, о которых детям не дóлжно спрашивать. Откуда мне знать о сердце священника? А что до алой буквы, я ношу ее из-за золотой нити.

За все минувшие семь лет Эстер Принн никогда не лгала о метке на своей груди. Пусть та была талисманом суровым и жестким, но все же принадлежала духу-хранителю, ныне покинувшему ее, словно узнавшему, что, несмотря на его суровый присмотр, новое зло пробралось в ее сердце или же старое зло ему так и не удалось из нее изгнать. Что же до маленькой Перл, доверчивость скоро исчезла с ее лица.

Но дитя не оставило попыток узнать о букве. Два или три раза, пока они с матерью шли домой, и столько же за ужином, и когда Эстер укладывала ее спать, и вновь после того как она, казалось бы, крепко заснула, Перл поднимала голову, и лукавство светилось в ее темных глазах.

– Мама, – говорила она, – что означает алая буква?

А затем на следующее утро, сразу же едва проснувшись и оторвав голову от подушки, вновь задала вопрос, который непостижимым образом связывала со своими исследованиями алой буквы:

– Мама! Мама! Почему священник прижимает руку к сердцу?

– Придержи язык, дерзкая девчонка! – ответила ей мать с суровостью, которой никогда не позволяла себе раньше. – Не дразни меня, иначе я запру тебя в темном чулане!

16

Лесная прогулка

Эстер Принн осталась непреклонна в своей решимости уведомить мистера Диммсдэйла, ценой любой явной боли и скрытых последствий, об истинном характере человека, который подобрался к нему так близко. Однако уже несколько дней она тщетно искала возможности обратиться к нему во время одной из созерцательных прогулок, которые, как она знала, священник привык совершать на побережье полуострова или в лесистых холмах, прилегающих к поселению. Не случилось бы никакого скандала или пятна на священной белизне доброго имени пастора, если бы она посетила его в его же кабинете, где многие грешники время от времени исповедовались в преступлениях столь же глубоких и темных, как и отмеченное алой буквой. Однако, отчасти потому, что она боялась тайного или явного вмешательства старого Роджера Чиллингворса, отчасти потому, что ее собственное беспокойное сердце видело подозрения там, где их не могли ощутить другие, отчасти же потому, что ей и священнику требовался целый мир вокруг, чтобы продолжать дышать, оставаясь наедине, – по этим причинам Эстер никогда не задумывалась о встрече с ним в меньшем уединении, чем под открытым небом.

Наконец, приглашенная в комнату больного, к которому преподобного Диммсдэйла звали для молитвы, она узнала, что пастор ушел еще вчера навестить проповедника Элиота, живущего среди обращенных индейцев. Вернуться он должен был завтра днем, к определенному часу. А потому на следующий день Эстер взяла маленькую Перл – которая была обязательной спутницей во всех путешествиях матери, каким бы неуместным оказывалось ее присутствие, – и заблаговременно вышла ему навстречу.

Дорога, по которой две путницы проследовали с полуострова на материк, представляла собой всего лишь утоптанную тропинку. Она вилась и тянулась в таинственный девственный лес. Густая чаща темного леса смыкалась по обе стороны тропинки, оставляя лишь редкие проблески неба над головой, и Эстер казалось, что этот образ прекрасно подходит к духовной дикости, в которой она столь давно заплутала. День оказался холодным и мрачным. Над головой тянулись серые тучи, время от времени разгоняемые ветром настолько, что бродячие лучики солнца могли то здесь, то там озарить одинокой игрой предстоящий путь. Ускользающая яркость всегда оказывалась в дальнем конце длинной просеки. Играющий луч – слабый проблеск в общей меланхолии места и времени – исчезал раньше, чем они успевали подойти, оставляя место, на котором танцевал, еще более мрачным, поскольку путницы надеялись увидеть в нем солнечный свет.

– Мама, – сказала маленькая Перл, – солнышко тебя не любит. Оно убегает и прячется, потому что боится чего-то на твоей груди. Вот, смотри! Вон там оно играет вдалеке. Постой здесь, а я побегу вперед и поймаю его. Я всего лишь ребенок. От меня оно не убежит, я же пока ничего не ношу на груди!

– Надеюсь, что никогда и не будешь носить, дитя мое, – ответила Эстер.

– А почему нет, мама? – спросила Перл, останавливаясь, хотя уже сорвалась на бег. – Разве она не появится сама по себе, когда я вырасту взрослой женщиной?

– Беги, дитя, – подогнала ее мать. – И поймай солнышко. Оно скоро исчезнет.

Перл побежала вперед, и Эстер улыбнулась, глядя, как та действительно поймала солнышко и остановилась, смеясь, в самом центре луча, подсвеченная его потоком, искрящаяся живостью и радостью от быстрого бега. Свет задержался на одиноком ребенке, словно радуясь найти товарища по играм, и не исчезал, пока мать не подошла почти что к самой границе очерченного солнцем круга.

– Он сейчас пропадет, – сказала Перл, качая головой.

– Смотри! – ответила Эстер, улыбаясь. – Я могу протянуть руку и тоже его поймать.

Но стоило ей попытаться, как солнечный свет исчез; и в чертах Перл проступило такое яркое и лукавое выражение радости, что матери почти показалось, что девочка вобрала его в себя и снова выпустит на волю, освещая свой путь, как только они окажутся в сумерках чащи. Из всех присущих девочке черт Эстер больше всего поражалась этой новой и цельной жизненной силе, постоянной живости ее духа: девочка была неподвластна печали, которую наследуют в наши дни почти все дети, как золотуху от всех злосчастий своих родителей. Возможно, и эта живость была болезнью, наследием той дикой силы, с которой Эстер преодолевала свои горести до рождения Перл. То несомненно была сомнительная черта, придающая детскому характеру тяжелый металлический блеск. Она хотела как некоторые люди хотят всю жизнь, чтобы горе глубоко проникло в нее, и тем очеловечило, сделав способной на сострадание. Но у маленькой Перл еще было время до этого изменения.

– Пойдем, дитя! – сказала Эстер, глядя туда, где Перл продолжала стоять в сиянии солнца. – Мы немного посидим в лесу и отдохнем.

– Я не устала, мама, – ответила ей девочка. – Но ты можешь посидеть, пока рассказываешь мне историю.

– Историю? – воскликнула Эстер. – О чем же?

– О, историю о Черном Человеке, – ответила Перл, хватаясь за платье матери и поднимая взгляд, полный одновременно доверчивости и лукавства.

– О том, как он бродит по этому лесу и носит с собой большую тяжелую книгу с железными скобами; и о том, как этот жуткий Черный Человек предлагает свою книгу и железное перо всем, кто встретит его среди лесных деревьев, и они пишут в ней свои имена собственной кровью, а потом он оставляет на их груди метку. Ты когда-нибудь встречала Черного Человека, мама?

– И кто же рассказал тебе эту сказку, Перл? – спросила ее мать, опознав распространенные предрассудки того времени.

– Старая дама у камина в том доме, где мы были прошлой ночью, – сказала девочка. – Но она думала, что я сплю, когда говорила это. Она сказала, что тысячи и тысячи людей встречали его здесь и были записаны в книгу, и получили свои метки. А среди них была та вредная леди, миссис Хиббинс. И, мама, та старая дама говорила, что алая буква на твоем платье тоже знак Черного Человека и что она светится красным пламенем, когда ты встречаешься с ним в полночь, здесь, в лесу. Это правда, мама? Ты правда ходишь к нему сюда по ночам?

– А ты когда-нибудь просыпалась и видела, что меня нет? – спросила Эстер.

– Нет, я такого не помню, – ответила девочка. – Если ты боишься оставлять меня в коттедже, то ведь можешь взять с собой. Я с удовольствием пойду! Но, мама, скажи мне! Есть такой Черный Человек? И ты с ним действительно встречалась? Это его метка?

– Оставишь ли ты меня в покое, если я отвечу тебе?

– Да, если ты все мне расскажешь, – откликнулась маленькая Перл.

– Один лишь раз в жизни я встретила Черного Человека! – сказала ей мать. – И эта алая буква – его метка!

Разговаривая вот так, они успели зайти довольно глубоко в лес и скрыться из вида любого случайного проезжего по этой лесной дороге. Там они сели на огромную кипу мха, которая в предыдущем столетии наверняка была гигантской сосной; корни и ствол ее тонули в тени, а верхушка касалась облаков. Путницы решили отдохнуть в маленькой ложбине, края которой, покрытые опавшей листвой, служили берегами ручью, что тек посредине, в ложе из опавших и утонувших листьев. Деревья, нависавшие над ним, время от времени роняли большие ветки, которые душили поток, в некоторых местах создавая водовороты и черные омуты, в то время как в других, более светлых и оживленных местах дно устилала галька и коричневый искрящийся песок. Проследив взглядом изгибы ручья, они смогли рассмотреть отраженный водой свет в отдалении, но затем ручей терялся бесследно среди подлеска и путаницы древесных стволов, иногда перемежавшихся большими скалами в наносах серого лишайника. Все эти гигантские деревья и глыбы гранита словно специально пытались скрыть русло ручья от посторонних взглядов, будто опасаясь, что в бесконечной своей болтливости он вынесет тайны из сердца древнего леса, откуда течет, или отобразит их видениями на гладкой поверхности пруда. И действительно, в своем стремлении вперед ручеек продолжал журчать и шептать, мягко, тихо, успокаивающе, но при этом печально, как мог бы шептать ребенок, проводящий все детство без игр и не знающий, как можно радоваться в таких печальных обстоятельствах и мрачном свете.

– Ох, ручеек! Ох, глупый и скучный маленький ручеек! – воскликнула Перл, немного послушав его журчание. – Почему ты так грустишь? Взбодрись, и не надо все время вздыхать и вот так бормотать!

Но ручей в течение своей короткой жизни среди лесных деревьев приобрел такой мрачный опыт, что не мог об этом не говорить, а других историй, похоже, совсем не знал. Перл напоминала этот ручей, ведь исток ее жизни был скрыт такой же таинственностью, а русло вилось по таким же мрачным печальным тенистым местам. Но, в отличие от маленького ручья, она искрилась и танцевала, веселой болтовней сопровождая свой путь.

– А что говорит этот маленький грустный ручей, мама? – спросила она.

– О том, что, будь у тебя печаль, ручей поговорил бы с тобой о ней, – ответила мать, – как вот говорит со мной о моей. Но сейчас, Перл, я слышу шаги по тропинке и шорох раздвигаемых ветвей. Я бы хотела, чтоб ты пошла и поиграла, пока я поговорю с тем, кто идет сюда.

– Это Черный Человек? – спросила Перл.

– Почему бы тебе не пойти поиграть? – повторила Эстер. – Только не заходи далеко в лес. И возвращайся, когда я тебя позову.

– Да, мама, – откликнулась Перл. – Но если это будет Черный Человек, можно мне остаться на минутку и посмотреть на него и ту большую книгу, что он с собой носит?

– Беги, глупое дитя! – нетерпеливо ответила мать. – Это не Черный Человек! Разве ты не видишь его за деревьями? Это священник!

– И правда он! И, мама, он снова прижимает руку к сердцу! Это потому, что, когда священник написал свое имя в книгу, Черный Человек оставил в том месте свою метку? Но почему он не носит знак снаружи, как ты, мама?

– Беги играть, Перл, дразнить меня, если пожелаешь, ты сможешь и в другое время, – воскликнула Эстер Принн. – Только не заходи далеко. Держись так, чтобы слышать журчание ручья.

Девочка, напевая, отправилась, следуя по течению и пытаясь добавить песней немного гармонии в мрачный голос ручья. Однако поток не желал покоряться и все продолжал рассказывать о непостижимых печальных тайнах, уже сокрытых, или пророчески оплакивал те, что только должны появиться, под покровом темного леса. А потому Перл, которой хватало тени в ее собственной маленькой жизни, решила прекратить знакомство с этим бесконечным жалобщиком. Она отправилась собирать фиалки и лесные анемоны, а затем нашла несколько алых цветков водосбора в расщелине высокой скалы.

Когда маленький эльф скрылся из виду, Эстер Принн сделала пару шагов в направлении тропки, тянувшейся сквозь лес, но осталась в глубокой тени деревьев. Она смотрела, как священник в полном одиночестве шагает по тропе, опираясь на посох, который вырезал по пути. Он выглядел изможденным и хрупким, и походка его выдавала безутешное отчаяние, которого никогда не видели у него во время прогулок по поселению да и в любой другой ситуации, когда пастор знал, что за ним наблюдают. Сейчас же, в уединении леса, в полной мере проявлялся тяжкий упадок его духа. Походка его была апатична, словно он не видел смысла шагать вперед и не желал делать нового шага, но был бы рад, если бы хоть что-то могло его радовать, упасть к корням ближайшего дерева и больше никогда оттуда не подниматься. Листья засыпали бы его, земля со временем собралась бы холмом над его телом, неважно, теплилась бы в нем жизнь или нет. Смерть казалась слишком определенным объектом, чтобы желать ее или же избегать.

Взгляду Эстер преподобный мистер Диммсдэйл предстал без единого признака явного и очевидного страдания, за исключением, как уже заметила маленькая Перл, того, что руку он прижимал к сердцу.

17

Пастор и его прихожанка

Как бы медленно ни шагал пастор, он почти скрылся из вида, прежде чем Эстер Принн смогла достаточно совладать с голосом, чтобы привлечь его внимание. Но ей наконец удалось.

– Артур Диммсдэйл! – позвала она, вначале слабо, а затем громче, но хрипло. – Артур Диммсдэйл!

– Кто зовет? – отозвался священник. Быстро собравшись, он выпрямился, как человек, которого застали врасплох в настроении, которое он не желал открывать свидетелям. Тревожно оглянувшись в направлении голоса, он различил неясный силуэт в тени деревьев, одетый так траурно, что почти не отличался от серых сумерек, которыми густая листва и тучи на небе затянули день, и сложно было даже определить, женщина ли стоит там или же тень. Возможно, его жизненный путь теперь одержим призраком, явившимся из мучительных мыслей.

Он шагнул ближе и различил алую букву.

– Эстер! Эстер Принн! – сказал он. – Это ты? Ты живая?

– Едва ли, – ответила она. – Разве можно назвать жизнью минувшие семь лет? А ты, Артур Диммсдэйл, сам ты жив?

Неудивительно было, что они прежде всего спрашивали друг друга о телесном своем существовании и даже сомневались в собственном. Настолько странной была их встреча в том сумрачном лесу, так походила она на первое столкновение в мире двух мертвых душ, близко связанных в жизни земной, но теперь лишь холодно содрогавшихся от смертного ужаса, не осознавших еще своего состояния и не желавших компании столь же бестелесных существ. Каждый был призраком, и каждый пугался иного призрака. Пугался и себя самого, поскольку кризис ожил в их совести и открыл каждому сердцу его историю и опыт, как не бывает при жизни, за исключением подобных напряженных моментов. Душа узрела свои черты в зеркале промелькнувшего мгновения. Со страхом, трепетом, медленно и неохотно подчиняясь необходимости, Артур Диммсдэйл протянул руку, холодную, словно смерть, и коснулся такой же холодной руки Эстер Принн. Прикосновение, при всем своем холоде, избавило встречу от главного ужасного подозрения. Они ощутили себя обитателями одного слоя бытия.

Не говоря больше ни слова – ни он, ни она не обсуждали направления, – в совместном молчаливом согласии они скользнули обратно в тень леса, туда, откуда вышла Эстер, и сели на кипу мха, где раньше она сидела с маленькой Перл. Когда к ним вернулся голос, первые реплики были обычными при встрече простых знакомых. Они говорили о мрачном небе, о приближающейся грозе, затем о здоровье друг друга. И так продвигались, неспешно, шаг за шагом, к вопросам, которые глубже всего волновали сердца. Им, столь давно разлученным судьбой и обстоятельствами, требовалось нечто простое и будничное, что могло бы распахнуть двери разговора и помочь настоящим мыслям перешагнуть порог.

Некоторое время спустя священник прямо взглянул на Эстер Принн.

– Эстер, – промолвил он, – ты обрела покой?

Она безрадостно улыбнулась, посмотрев на свою грудь.

– А ты? – спросила она.

– Нет, ничего, кроме отчаяния! – ответил пастор. – Чего еще я мог бы искать, будучи тем, кто я есть, живя жизнью, которой я живу? Будь я атеистом – человеком, лишенным совести, грешником, ведомым грубыми и примитивными инстинктами, – я бы мог давно обрести покой. Нет, я никогда бы его не терял. Но сам склад моей души, все добрые способности, что были вложены в меня, все дары Господни, что были самыми избранными, стали теперь исполнителями духовной пытки. Эстер, я просто жалок!

– Люди глубоко чтят тебя, – сказала Эстер. – И ты воистину хорошо им служишь! Разве это не приносит тебе утешения?

– Лишь больше страданий, Эстер! Лишь еще больше страданий! – с горькой улыбкой ответил священник. – Я не верю в то, что могу приносить кому-нибудь благо. Это кажется мне простым заблуждением. Как может разрушенная душа помогать другим идти к искуплению? Как может запятнанная душа вести к очищению? А что до уважения людей, я предпочел бы их презрение и ненависть! Разве ты считаешь утешением, Эстер, то, что я должен стоять на кафедре и видеть в глазах моих прихожан, что я, словно свет Небесный, сияю с нее! – ты бы видела, как моя паства жаждет правды, ты бы слышала мои слова, словно произнесенные самим Святым Духом! – а затем заглядывать в себя и видеть черноту того, что все они обожествляют? Я смеялся с мучительной горечью в сердце над контрастом того, что я есть, и того, чем кажусь! И Сатана смеется вместе со мной!

– Ты несправедлив к себе в этом, – мягко ответила Эстер. – Ты глубоко и искренне раскаялся. Твой грех давно остался позади. И нынешняя твоя жизнь не менее свята, чем кажется она окружающим. Разве не существует грехов, искупленных и засвидетельствованных добрыми делами? И разве это искупление не принесло тебе покоя?

– Нет, Эстер, нет! Не существует для меня такого. Все холодно, мертво и не способно мне помочь! О, наказаний я получил достаточно. Раскаяния же я не испытал! Иначе я давным-давно сбросил бы эти одежды фальшивой святости и показался человечеству таким, как должно, на скамье подсудимых. Тебе посчастливилось, Эстер, открыто носить на груди алую букву! Моя же горит втайне! Ты не знаешь, какое это облегчение, после пытки семилетнего обмана, взглянуть в глаза, которые видят меня настоящего! Будь у меня один друг – будь даже смертный мой враг! – которому, не в силах выносить ежедневных похвал от других, я мог бы открыться, который знал бы, что я худший из грешников, душа моя могла бы быть живой. Даже столь малая правда спасла бы меня! Но сейчас все вокруг лишь фальшь! Все пусто! Все мертво!

Эстер Принн вглядывалась в его лицо, но медлила с ответом. И все же искренность его давно сдерживаемых эмоций, так страстно выплеснутых в слова, создала те самые обстоятельства, в которых она так нуждалась для своего признания. Поборов свои страхи, Эстер заговорила.

– Тем другом, которого ты желаешь даже сейчас, – сказала она, – с которым можно оплакать грех, являюсь я, твоя подельница во грехе!

И снова помедлила, но с усилием все же закончила:

– И столь же давно у тебя есть враг, который живет с тобой под одной крышей!

Священник вскочил на ноги, задохнулся воздухом и схватился за сердце, словно собираясь вырвать его из груди.

– Ха! Что ты сказала? Враг! И под моей собственной крышей! О ком ты? – вскрикнул он.

Эстер Принн теперь полностью осознавала свою ответственность за глубину раны этого несчастного, которому она позволила лгать столько лет, и за тот миг, что отдал священника на милость человека, чьи намерения были предельно злобными. Самого соприкосновения с этим врагом, под какой бы маской он себя ни скрывал, было достаточно, чтобы потревожить магнетическую сферу существа столь чувствительного, как Артур Диммсдэйл. Было время, когда Эстер не придавала этому особого значения, или, возможно, пребывая в мизантропии своей собственной беды, она позволила священнику нести бремя, которое считала более приемлемой судьбой. Но в последние дни, с той ночи его ночного бдения, все ее чувства к нему обострились и смягчились. Теперь она с большей точностью читала его сердце. И не сомневалась, что постоянное присутствие Роджера Чиллингворса – тайный яд его злобных намерений, отравлявший сам воздух вокруг него, и дозволенное ему как врачу вмешательство в телесные и духовные недуги священника – все эти неудачные обстоятельства были использованы для жестокой цели. Благодаря им совесть страдающего постоянно пребывала во взвинченном состоянии, которое не исцеляло его очищающей болью, а разрушало и портило его духовное бытие. В результате на земле он обязательно шагнул бы в безумие, а впоследствии и в вечное отчуждение от всего доброго и истинного, выражением чего безумие и служит нам на земле.

Таково было разрушение, которое она навлекла на этого человека, однажды, – нет, почему бы теперь нам этого не произнести? – столь страстно любимого! Эстер чувствовала, что жертва в виде доброго имени, а то и самой жизни, как она говорила уже Роджеру Чиллингворсу, была бы куда более предпочтительной альтернативой, чем та, которую она позволила себе за него выбрать. И теперь, вместо ужасного своего признания, она была бы рада упасть в опавшие лесные листья и умереть прямо здесь, у ног Артура Диммсдэйла.

– Ох, Артур! – воскликнула она. – Прости меня! Во всем остальном я так старалась быть честной! Честность была единственной добродетелью, которая мне осталась, и я придерживалась ее во все сложные времена, лишь только не в те, когда добро, и жизнь, и слава были под угрозой! Только тогда я решилась на обман. Но ложь никогда не заканчивается добром, даже если выбор правды означает смерть! Ты разве не знаешь, о чем я хочу сказать? Тот старик! Лекарь! Тот, кого зовут Роджер Чиллингворс! Он был моим мужем!

Священник смотрел на нее взглядом, в котором отражалась вся страсть к жестокости – смешанная в различные формы с иными, более высокими, чистыми, мягкими его качествами, – той самой жестокости, к которой взывал дьявол, в надежде с ее помощью заполучить и все остальное. Никогда еще Эстер не ощущала на себе взгляда более темного, яростного и хмурого. В тот краткий миг состоялась жуткая трансформация. Но личность священника была так ослаблена страданием, что даже самые низменные порывы не могли вызвать более чем мгновенной борьбы. Он осел на землю и спрятал лицо в ладонях.

– Я мог бы понять, – бормотал он. – Я должен был знать! Разве его секрет не раскрыло мне естественное отвращение сердца, что возникло с первого взгляда и не исчезло с тех пор? Почему же я не понял? О, Эстер Принн, ты слишком мало знаешь о полноте ужаса! О стыде! О бестактности! О жуткой отвратительности подобного обнажения больного и грешного сердца тому самому взгляду, что будет над ним насмехаться! Женщина, женщина, и ты в ответе за это! Я не могу тебя простить!

– Ты должен простить меня! – воскликнула Эстер, бросаясь на палые листья рядом с ним. – Пусть Господь карает! Но ты должен меня простить!

В порыве внезапной отчаянной нежности она обняла его и прижала его голову к своей груди, не обратив внимания на то, что он прижался щекой к алой букве. Он мог бы высвободиться, но попытки оказались тщетными. Эстер не могла его отпустить, пока он так сурово смотрел на нее. Весь мир был хмур, когда встречался с ней глазами, – семь долгих лет он хмурился на эту одинокую женщину, – и все же она это вынесла, ни разу не отведя прямого печального взгляда. Само небо хмурилось, глядя на нее, и она не умерла. Но хмурый взгляд этого бледного, слабого, грешного, измученного человека был большим, чем Эстер могла бы вынести и выжить!

– Ты еще не простил меня? – повторяла она снова и снова. – Ты перестал хмуриться? Ты простил?

– Я прощаю тебя, Эстер, – спустя долгое время ответил он с глубокой печалью, словно из бездны горя, но без злости. – Я по доброй воле прощаю тебя. Пусть Господь простит нас обоих. Мы, Эстер, не худшие грешники в этом мире. Есть те, кто хуже даже грешного священника! Месть старика куда чернее моих грехов. Он хладнокровно осквернил святилище человеческого сердца. Мы с тобой, Эстер, никогда не совершали подобного!

– Никогда, никогда, – шептала она. – То, что мы сделали, было освящено само собою. Мы чувствовали это! Мы так и говорили друг другу. Разве ты забыл?

– Тише, Эстер, – ответил Артур Диммсдэйл, поднимаясь с земли. – Нет, я не забыл!

Они снова сели бок о бок, взявшись за руки, на замшелый ствол поваленного дерева. В их жизни не было более темного часа, и все же они пребывали в месте, к которому так долго стремились их пути, пусть даже становясь все темнее, – и все же неостывшее чувство заставляло их застыть и требовать еще мгновения, и еще одного, и еще. Лес вокруг них был непрогляден, старые стволы то и дело оглушительно трещали. Ветви над головами тяжело колыхались от ветра, одно одинокое старое дерево страдальчески перекликалось с другим, словно рассказывая печальную историю о паре, которая сидела внизу, или вынужденно предрекая новые беды.

И все же они не расставались. Какой унылой казалась лесная тропа, ведущая обратно в поселение, где Эстер Принн вновь должна была принять бремя своего позора, а священник предаться пустой насмешке своего доброго имени! А потому они медлили и медлили. Ни один золотой свет не казался им столь прекрасным, как сумрак этого темного леса. Здесь, лишь под одним его взглядом, алая буква не обжигала грудь падшей женщины! Здесь, видимый только ее глазами, Артур Диммсдэйл, фальшивый перед Богом и людьми, мог на мгновение стать истинным собой!

Он вздрогнул от мысли, что внезапно стала ясна.

– Эстер! – воскликнул он, – Но в этом же новый ужас! Роджер Чиллингворс знает, что ты решилась раскрыть мне его секрет. Продолжит ли он тогда хранить нашу тайну? И каковы теперь будут планы его мести?

– Ему присуща странная скрытность, – задумчиво ответила Эстер, – и она стала еще сильнее, пока он планировал тайную месть. Мне кажется, он не станет нас выдавать. Он, без сомнения, будет искать другие способы насытить свою темную одержимость.

– А я! Как мне теперь жить, как дышать одним воздухом с моим смертным врагом? – продолжал Артур Диммсдэйл, содрогаясь и нервным жестом прижимая руку к сердцу, движением, что стало уже непроизвольным. – Подумай обо мне, Эстер! Ты сильная! Реши же за меня!

– Тебе больше нельзя жить с ним в одном доме, – медленно и твердо ответила она. – Твое сердце больше не должно быть открыто его злому взгляду!

– Это было хуже смерти! – сказал священник. – Но как мне этого избежать? Какой у меня остается выбор? Мне лечь обратно в эти палые листья, в которые я бросился, когда ты открыла мне, кто он таков? Нырнуть в них и сразу же умереть?

– Увы! Насколько же ты разрушен! – сказала Эстер со слезами на глазах. – Ты готов умереть от одной только слабости? Ведь нет иной причины!

– Гнев Господень на мне, – ответил пастор, ощутив укол совести. – Он слишком силен, мне его не вынести!

– Небо будет к тебе милосердно, – ободрила его Эстер. – Тебе нужна лишь сила, чтобы принять это милосердие.

– Будь ты сильной вместо меня! – ответил он. – Скажи мне, что делать.

– Да неужели мир для тебя так мал? – воскликнула Эстер Принн, глядя на него своими глубокими глазами и инстинктивно протягивая магнетическую силу к духу, который был так расколот и сломлен, что едва удерживался на ногах. – Разве мироздание заканчивается в границах этого города, который совсем недавно был такой же безлюдной пустыней, усыпанной листьями, как та, что нас окружает? Куда ведет та лесная тропа? Обратно в поселение, ты скажешь? Да, но и прочь из него! Чем глубже она ведет, тем меньше мы видим каждый шаг до тех пор, пока, несколько миль спустя, не начинаются дебри, где желтые листья не знали шагов белого человека. Там ты будешь свободен! Всего лишь короткое путешествие избавит тебя от мира, где ты так пострадал, и приведет туда, где ты сможешь еще быть счастлив! Разве мало тени в этом безбрежном лесу, чтобы укрыть одно сердце от взгляда Роджера Чиллингворса?

– Да, Эстер, но только под палыми листьями! – с печальной улыбкой откликнулся пастор.

– А есть еще более широкий путь, в море! – продолжила Эстер. – Он привел тебя сюда. И если ты решишь, он унесет тебя обратно. В нашу родную страну, в ее отдаленную деревню или огромный Лондон, или столь же верно в Германию, Францию, прекрасную Италию – там ты будешь вне пределов его сил и знаний! А что тебе за дело до этих железных людей и их мнений? Лучшую часть души они слишком долго держали в плену!

– Этого не может быть! – ответил священник, слушая ее так, словно Эстер призывала его к мечте. – Я бессилен сделать подобное. Я столь испорчен и грешен, что не могу и думать о том, чтобы увлечь свою бренную оболочку из сферы, в которую ее поместила сама Судьба. Моя душа потеряна, но я все еще хочу сделать все, что в моих силах, для других человеческих душ! Я не смею оставить свой пост, пусть я и неважный стражник, наградой которому будут лишь смерть и позор по окончании его мрачной смены!

– Ты раздавлен грузом страданий, что обрушили на тебя эти семь лет, – ответила Эстер, твердо решившись поддержать его собственной энергией. – Но ты должен оставить их позади! Пусть они не мешают шагать по этой лесной тропинке, пускай их не грузят на корабль, если ты предпочтешь пересечь море. Оставь эти обломки и руины здесь, где все произошло. Хватит растравлять раны! Начни все заново! Разве ты исключаешь возможности оступиться на новом пути? Нет, не так. Будущее полно новых испытаний и успеха. Счастья, которое ждет тебя впереди! Блага, которое ты можешь принести людям! Смени эту фальшивую жизнь на истинную. Стань, если дух призывает тебя к подобной миссии, учителем или проповедником у краснокожих. Или, если это больше тебе по душе, стань богословом, отшельником, самым мудрым и знаменитым среди образованного мира. Проповедуй! Пиши! Действуй! Делай хоть что-то, но не ложись вот здесь умирать! Откажись от имени Артур Диммсдэйл, сделай себе иное, высокое, то, что можно будет носить без боязни и стыда. К чему тебе еще один день, наполненный той же пыткой, что подточила твою жизнь? Что ослабила твое тело и волю? Что сделала тебя бессильным даже раскаяться? Встань и иди!

– Ох, Эстер! – воскликнул Артур Диммсдэйл, глаза которого вспыхнули, заразившись ее энтузиазмом, и тут же погасли. – Ты советуешь пробежать гонку человеку, чьи колени подгибаются под ним! Я должен здесь умереть! Во мне не осталось ни силы, ни мужества отправиться в широкий, странный, сложный мир в одиночку!

Последнее выражение было рождено слабостью сломленного духа. Ему не хватало сил ухватиться за лучший шанс, что был на расстоянии вытянутой руки от него.

Он повторил слово:

– В одиночку, Эстер!

– Ты будешь не один! – ответила она страстным шепотом. И этим было сказано все.

18

Поток солнечного света

Артур Диммсдэйл всматривался в лицо Эстер с ярко сиявшими надеждой и радостью глазами, но и со страхом, и с долей ужаса от той храбрости, с какой она произнесла слова, на которые он слабо намекал, но не смел озвучить.

Но Эстер Принн, чей разум обладал врожденной смелостью и живостью и так долго не просто был отстранен, а выставлен за пределы законов общества, привыкла к той широте мышления, что оказалась совершенно чужда священнику. Она блуждала, без присмотра и наставлений, по дебрям моральной сферы, безбрежной, сложной и тенистой, как нетронутый лес, во мраке которого они сейчас вели разговор, решающий их судьбу. Ее интеллект и сердце были как дома в подобных пустынных местах, где она перемещалась свободно, как дикий индеец в родном лесу. Уже долгие годы она смотрела со стороны на человеческие институты, на установки, которые были созданы законниками и священниками, и относилась к ним с почтением не большим, чем индейцы к воротничку священника, мантии судьи, позорному столбу, виселице, камину или церкви. Судьба ее и удача сделали Эстер свободной. Алая буква была ее пропуском в регионы, куда ни одна другая женщина не смела бы шагнуть. Стыд, Отчаяние, Одиночество! Они стали ее учителями – суровыми и жестокими, – и они сделали ее сильной, хотя во многом научили дурному.

Священник, напротив, не приобрел того опыта, который мог бы вывести его за грань предписанных обществу законов, хотя однажды он в ужасе нарушил один из самых священных устоев. Но то был грех страсти, а не сознания и уж тем более не расчета. С той грешной эпохи он наблюдал, с болезненным вниманием и тщательностью, не только за своими действиями – те было проще отследить, – но за каждым своим вздохом и чувством, за каждой мыслью. Во главе общественного уклада, как положено было в те дни священникам, он был сильнее всего скован ограничениями этого общества, принципами и даже предубеждениями. Будучи священником, он неизбежно был скован каркасом своего ордена. Будучи человеком, однажды согрешившим, все время поддерживавшим свою совесть настороже и в болезненной чувствительности, бередя незажившую рану, он хранил свою добродетель куда надежнее, чем если бы никогда не грешил.

А для Эстер Принн семь лет беззакония и позора стали не чем иным, как подготовкой к этому часу. Но Артур Диммсдэйл! Оступись он еще раз, какая мольба могла бы извинить повторное его падение? Никакая, разве что признание, что он был сломлен долгим и изнурительным страданием, что разум его затмило и спутало то самое раскаяние, которое изначально послужило причиной муки; что, разрываясь между возможностью сбежать, как открытый преступник, и остаться лицемером, совесть его не сумела найти баланса, что в самой человеческой природе скрыто стремление избегать мучений, смерти, позора и непостижимых козней врага, что наконец этот бедный странник на своем мрачном пустынном пути, слабый, больной, страдающий, увидел искру людской привязанности и симпатии, новую жизнь, праведную, в обмен на тяжкую судьбу, которая довлела над ним сейчас. Но стоит здесь озвучить суровую печальную истину: брешь, которую вина однажды пробивает в человеческой душе, невозможно закрыть в течение смертной жизни. Ее можно наблюдать и оберегать, не дать врагу снова подобраться к ней и заставить его в новых попытках искать иные пути взамен тех, что ранее были успешны. И все же стена цитадели остается разрушенной, а рядом с ней всегда будут слышны крадущиеся шаги врага, готового вновь испытать незабываемый свой триумф.

Внутренняя борьба, если и велась таковая, не нуждается в описании. Достаточно лишь сказать, что священник решился бежать, и не один.

«Если бы за все эти семь лет, – думал он, – я мог припомнить хоть миг надежды и покоя, я бы выдержал муку и дальше, пытаясь заслужить Божественное милосердие. Однако теперь – когда я безнадежно обречен, – с чего мне отказываться от утешения, позволенного приговоренному накануне казни? О, если это путь к лучшей жизни, как описывает его Эстер, я наверняка без промедления им воспользуюсь! Я не могу больше жить без нее; такой мощной поддержкой она обладает – и так нежно умеет успокоить! О Ты, к Кому я не смею обратить взгляда, простишь ли Ты меня?»

– Ты поедешь! – спокойно сказала Эстер, когда он взглянул ей в глаза.

Как только решение было принято, свет странной радости замерцал в мрачных глубинах его сердца. То было странное веселье – веселье узника, который смог сбежать из темницы собственного сердца и вдохнуть дикий вольный воздух неискупленных, не христианских, беззаконных областей. Его дух поднимался к небу, выше, чем позволяли ему страдания, вынуждавшие все это время ползти по земле. Глубоко религиозный темперамент неизбежно придал оттенок божественности новому состоянию.

– Неужто я снова чувствую радость? – воскликнул он, поражаясь сам себе. – Я думал, что способность к радости давно умерла во мне! О Эстер, ты мой лучший ангел! Я словно бросился – больной, запятнанный грехом и почерневший от печали – на эти лесные листья, чтобы подняться созданным заново и с новой силой прославлять Господа за его небывалую милость! Это уже лучшая жизнь! Почему же мы не поняли этого раньше?

– Не будем оглядываться, – ответила Эстер Принн. – Прошлое минуло! К чему же медлить сейчас? Смотри! С этим символом я его отпускаю и делаю так, словно его никогда не было!

С этими словами она расстегнула булавку, крепившую алую букву и, сорвав ее с груди, бросила далеко в опавшие листья. Загадочная метка отлетела на ближний берег ручья. Будь взмах пославшей ее руки немного сильнее, она бы упала в воду и дала бы маленькому ручью еще одного врага, которого нужно нести вперед, невзирая на неясную историю, которую он все продолжал бормотать. Но вышитая буква лежала на берегу, поблескивая, словно потерянное сокровище, которое мог подобрать какой-нибудь несчастливый путник и вместе с ним обрести компанию призраков вины, сердечной слабости и бесконечных невезений.

Оставшись без клейма, Эстер испустила долгий глубокий вздох, с которым бремя стыда и страданий покинуло ее душу. О небывалое облегчение! Она не осознавала груза, пока не испытала свободы! Повинуясь новому импульсу, она сняла с себя строгий чепец, удерживавший волосы, и позволила им рассыпаться по плечам густой темной волной, в которой запутались тени и свет и которая придала очарование мягкости чертам ее лица. На губах ее и в глазах играла нежная и светлая улыбка, которая, похоже, рождалась в самом сердце. Алый румянец заливал ее щеки, которые так долго привыкли быть бледными. Ее пол, ее юность, все богатство ее красоты вернулись из того, что люди называют невозвратимым прошлым, и вновь ожили в ней девической надеждой и ранее неизвестным счастьем в волшебном круге этого часа. И, словно сумрак земли и неба был лишь влиянием этих двух смертных сердец, он исчез вместе с их печалью. В одно мгновение во внезапной улыбке небес вниз хлынул солнечный свет, затопив весь окружающий лес, огладив каждый зеленый лист, превращая опавшие желтые в золото и поблескивая на серых стволах огромных деревьев. Объекты, прежде крывшиеся в тени, теперь приобрели яркость. Русло маленького ручья можно было проследить по веселому блеску далеко, к самой тайне в сердцевине леса, которая сменила мрак на загадку радости.

Такова была симпатия Природы – дикой, языческой Природы леса, никогда не подчинявшегося человеческому закону, а теперь освещенному высшей истиной, – к блаженству двух сердец! Любовь, будь она новорожденной или же возрожденной из сна, похожего больше на смерть, должно быть, всегда призывает солнце, наполняя сердца таким свечением, что оно выплескивается через край во внешний мир. Будь лес по-прежнему сумрачным, он стал бы ярким в глазах Эстер и в глазах Артура Диммсдэйла!

Эстер взглянула на него, испытывая волнение от новой радости.

– Ты должен познакомиться с Перл! – сказала она. – С нашей маленькой Перл! Ты видел ее, да, я знаю! Но теперь ты посмотришь на нее другими глазами. Она такое странное дитя! Я едва ее понимаю! Но ты сердечно полюбишь ее, как я, и будешь советовать, как с ней справиться!

– Ты думаешь, дитя захочет меня узнать? – с некоторой неуверенностью спросил священник. – Я давно избегаю детей, потому что они зачастую не доверяют мне – и пятятся, когда их пытаются со мной познакомить. Меня боялась даже маленькая Перл!

– Ах, как это печально! – ответила мать. – Но она искренне тебя полюбит, а ты полюбишь ее. Она недалеко. Я позову ее. Перл! Перл!

– Я вижу девочку, – заметил священник. – Вон она, стоит в луче солнца, в отдалении, на той стороне ручья. Так ты думаешь, она сможет меня полюбить?

Эстер улыбнулась и снова позвала Перл, которая виднелась вдали так, как и описал ее священник, похожая на яркое видение в луче солнца, что падал на нее в проем древесных крон. Луч дрожал, отчего фигурка девочки казалась смутной и неразличимой, – похожей то на настоящего ребенка, то на духа, – в зависимости от яркости озарявшего ее света. Она слышала голос матери, но приближалась совсем неспешно.

Перл не скучала, пока ее мать целый час разговаривала со священником. Огромный темный лес – суровый, как казалось тем, кто приносил в своей груди вину и беспокойство мира, – стал товарищем по играм одинокому ребенку, насколько умел это делать. При всей своей мрачности лес вложил самое лучшее в попытку ее поприветствовать. Он предложил ей ягоды брусники, выраставшие в начале осени, но созревавшие лишь ближе к весне, которые теперь казались алыми каплями крови на облетевших листьях. Перл собирала их и наслаждалась их диким вкусом.

Мелкие обитатели леса не стремились сбежать с ее пути. Куропатка с выводком из десяти птенцов угрожающе бежала к ней, но вскоре смиряла ярость и клохтала своим детям, что здесь нечего бояться. Одинокий голубь на низкой ветке позволял Перл пройти под собой и издавал звук скорее приветственный, чем тревожный. Белка, вынырнув из глубин своего дома на дереве, стрекотала то ли от радости, то ли от злости – белки столь вспыльчивые и веселые создания, что сложно бывает понять их настроение, – и, не прекращая шуметь, бросала на голову девочки орех. Это был прошлогодний орех, уже побывавший в острых зубах. Лиса, разбуженная шорохом легких шагов по листьям, инстинктивно глядела на Перл и застывала в сомнении, стоит ли убегать или продолжить сон в том же месте. Волк, говорили потом, – но в этом история определенно стремилась в сторону невозможного, – выходил, чтобы понюхать платьице Перл, а затем предложить свою дикую голову для поглаживания. Однако истиной оставалось то, что мать-природа и все ее дикие порождения признавали родственную дикость в этом человеческом ребенке. И девочка здесь становилась куда мягче, чем на отороченных травой улицах поселения или в материнском коттедже. Растения словно понимали это, а потому то одно, то другое шептали ей, когда она проходила: «Укрась себя мной, прекрасное дитя, укрась себя мной!» – и, чтобы порадовать их, Перл собирала фиалки, и анемоны, и водосбор, и ярко-зеленые побеги, что росли на старых деревьях на уровне ее глаз. Ими она украшала свои волосы и талию и превращалась в дитя нимфы, маленькую дриаду или иное существо, столь родственное античному лесу. Перл так же украшала себя, когда услышала голос матери, и медленно зашагала назад.

Медленно – потому что она видела священника!

19

Дитя на берегу ручья

– Ты искренне ее полюбишь, – повторила Эстер Принн, когда они со священником наблюдали за маленькой Перл. – Разве она не красива? И посмотри, с каким врожденным талантом она украшает себя цветами! Если бы она собирала в лесу жемчужины, бриллианты и рубины, и те не смогли бы украсить ее лучше! Она прекрасное дитя! И я знаю, чьи у нее брови!

– Если бы ты знала, Эстер, – сказал Артур Диммсдэйл с нервной улыбкой, – сколько это милое дитя, всегда сопровождающее тебя, доставило мне тревог! Я думал – о, Эстер, что то были за мысли и как ужасно было пугаться их! – что мои черты частично повторяются в ее лице, настолько явно, что мир не может этого не увидеть! Но в основном в ней твои черты!

– Нет, нет! Не столь уж и мои! – ответила мать с нежной улыбкой. – Еще немного – и тебе не понадобится бояться, что в ней узнают твое дитя. Но как странно и красиво она выглядит с дикими цветами в волосах! Словно одна из фей, которых мы оставили в доброй старой Англии, украсила ее ради вашего знакомства.

И с чувством, которого никто из них никогда еще не испытывал, они сидели и наблюдали, как медленно приближается Перл. Она была олицетворением связи, объединявшей их. Она была предложена миру все эти семь минувших лет, как живая надпись иероглифами, в которой раскрывался секрет, что оба так отчаянно желали сохранить, – все было в этом символе, все было на виду, и не было пророка или волшебника, обладавшего бы даром читать огненные письмена! Перл была единением их обоих. Каким бы ни был их предыдущий грех, как они могли сомневаться, что их будущая судьба и земные жизни соединены, глядя на плод материального их союза и духовной идеи, в которой они сплелись и вместе обрели единое бессмертие. Такие, или почти что такие, мысли – и, возможно, иные, которых они не желали признать или облечь в слова, – смешивались с восхищением девочкой, которая к ним шагала.

– Пусть она не увидит ничего странного, ни страсти, ни нетерпения, когда обратишься к ней, – прошептала Эстер. – Наша Перл бывает иногда порывистым сказочным эльфом. В особенности она не переносит эмоций, когда не вполне понимает, к чему они и отчего. Но как крепки ее привязанности! Она любит меня, и она полюбит тебя!

– Ты не можешь представить себе, – сказал священник, скосив глаза на Эстер Принн, – как мое сердце боится этого разговора и жаждет его! Но, как я тебе уже говорил, дети не слишком стремятся со мной сближаться. Они не садятся ко мне на колени, не воркуют мне в ухо, не отвечают на мою улыбку, но отходят подальше и странно на меня смотрят. Даже младенцы, которых я беру на руки, начинают горько плакать. И все же Перл уже дважды в ее крохотной жизни была добра ко мне! В первый раз – ты отлично его помнишь! А второй случился, когда ты пришла с ней в дом нашего старого упрямца губернатора.

– И ты так храбро выступил в нашу защиту! – ответила мать. – Я помню это, и наверняка помнит маленькая Перл. Не бойся. Она может быть странной и смущаться поначалу, но вскоре научится тебя любить!

К этому времени Перл уже дошла до края ручья и стояла на дальнем его берегу, молча глядя на Эстер и священника, сидевших рядом на замшелом поваленном дереве и ждавших ее. Там, где она остановилась, ручей формировал озерцо, такое гладкое и тихое, что в нем отражался идеальный образ ее маленькой фигурки, во всех деталях ее красоты, с украшениями из цветов и переплетенных веток, но образ этот был чуть более тонкий и одухотворенный, чем реальность. Тот образ, почти идентичный живой маленькой Перл, казалось, придавал какую-то собственную призрачность и неосязаемость самой девочке. Было странно то, как Перл стояла, неотрывно глядя на них сквозь смутный лесной полумрак, сама при этом освещенная солнечным лучом, который словно сам по себе тянулся к ней. В ручье отражалась другая Перл – другая, и в то же время та же, – окутанная схожей пеленой золотого света. Эстер ощутила неявную и мучительную отстраненность от Перл, словно дитя в своем одиноком пути по лесу покинуло сферу, в которой путешествовало вместе с матерью, а теперь тщетно ищет пути назад.

Это впечатление было одновременно истинным и ложным, дитя и мать действительно отдалились друг от друга, но в том была вина Эстер, не Перл. Когда девочка отошла от нее, иной сосед оказался в кругу материнских чувств и так их изменил, что Перл, вернувшаяся странница, не сумела найти своего прежнего места и едва ли понимала, какое же теперь занять.

– У меня странное ощущение, – отметил чувствительный священник, – что этот ручей будто граница между двумя мирами и ты можешь уже никогда не встретиться с Перл. Или она действительно эльф по духу и, как учат нас сказки нашего детства, не может пересечь бегущей воды? Прошу, поторопи ее, эта заминка уже вызывает у меня нервную дрожь.

– Иди ко мне, дражайшее дитя! – ободряюще позвала Эстер, протягивая к ней руки. – Как медленно ты шагаешь! Разве когда-нибудь ты так медлила? Со мной здесь друг, который станет и тебе другом. И отныне ты будешь получать вдвое больше любви, чем могла подарить тебе твоя одинокая мать! Перепрыгни ручей и иди к нам! Ты же умеешь прыгать, как маленькая лань!

Перл, не отвечая на эти сладкие увещевания, оставалась по ту сторону ручья. Ее яркие дикие глаза смотрели то на мать, то на священника, то на обоих сразу, словно пытаясь разглядеть и объяснить связь, которая была между ними. По какой-то необъяснимой причине Артур Диммсдэйл, ощутив на себе детский взгляд, почувствовал, как рука – жестом настолько привычным, что он получался непроизвольно, – прижалась к сердцу. В отдалении, приобретая странную ауру властности, Перл подняла руку и указала пальцем на грудь своей матери. Внизу, в темном зеркале ручья, другая украшенная цветами и солнечным светом Перл тоже указывала пальцем.

– Ты странное дитя! Почему ты еще не подошла ко мне? – воскликнула Эстер.

Перл все еще указывала на нее пальцем, и лоб ее начинал хмуриться – и это выражение казалось особенно впечатляющим на ее детском, почти младенческом личике. Мать все продолжала ее звать, и лицо ее расцветало непривычными праздничными улыбками, но дитя топнуло ножкой с еще более властным выражением и жестом. Фантастически прекрасное отражение в пруду повторяло все, от указывающего пальца до властного жеста, подчеркивая каждую черточку маленькой Перл.

– Поторопись, Перл, иначе я на тебя разозлюсь! – крикнула Эстер Принн, которая, хоть и привыкла к эльфийским капризам, сейчас выказывала естественное недовольство столь явным их проявлением. – Прыгай через ручей, капризная девчонка, и беги сюда! Иначе я сама за тобой пойду!

Но Перл, ничуть не испуганная угрозами матери, равно как и не тронутая ее посулами, внезапно поддалась порыву истерики, яростно жестикулируя и принимая самые странные позы. Это сочеталось с дикими пронзительными криками, которые эхом отдавались в лесу со всех сторон, и детская беспричинная ярость, казалось, получает от невидимого множества искреннюю поддержку и симпатию. В ручье еще раз повторялась туманная ярость Перл, коронованной и увенчанной гирляндами цветов, но топающей ногами и дико жестикулирующей, а посреди подобного срыва все еще указывавшей на грудь Эстер Принн.

– Я вижу, что смущает ребенка, – прошептала священнику Эстер, побледнев, несмотря на попытки скрыть свое беспокойство и раздражение. – Дети не любят любых, даже самых малых изменений в привычном облике вещей, к которому привыкли. Перл не хватает того, что она всегда наблюдала на моем платье.

– Молю тебя, – ответил священник, – если у тебя есть способы успокоить дитя, поспеши! Больше всего на свете, – добавил он, пытаясь улыбнуться, – за исключением пагубной ярости старой ведьмы миссис Хиббинс, я хотел бы избежать подобной страсти в ребенке. В юной красоте Перл, как и в старой морщинистой ведьме, это приобретает неестественный эффект. Успокой ее, если любишь меня!

Эстер повернулась к Перл с алым румянцем на щеках, стараясь не глядеть на священника, но затем, после тяжелого вздоха, румянец поблек до смертельной бледности, даже раньше, чем она начала говорить.

– Перл! – сказала она печально. – Посмотри под ноги! Вот нам! Перед тобой! На этом берегу ручья!

Дитя взглянуло в указанном направлении. Там лежала алая буква, так близко к потоку, что золотая вышивка отражалась в воде.

– Принеси ее сюда! – попросила Эстер.

– Спускайся и сама ее подними! – ответила Перл.

– Ну что это за ребенок! – шепнула Эстер священнику. – О, я так много должна тебе о ней рассказать! Но, по правде говоря, она права относительно ненавистной метки. Я должна выносить эту пытку немного дольше, – лишь несколько дней еще, – пока мы не покинем эту область и она не станет казаться нам далеким сном. Лес ее не спрячет! Но сердце океана может забрать ее из моей руки и проглотить навсегда!

С этими словами она приблизилась к руслу ручья, подняла алую букву и вновь пристегнула к груди. Всего мгновение назад Эстер была полна надежд, когда говорила о том, что утопит ее в глубине моря, и вот уже неотвратимый рок навис над ней, самой рукой судьбы протягивая обратно ненавистную метку. Она швырнула ее в пространство! Она целый час могла свободно дышать! И вот опять алое страдание мерцает на прежнем месте! Так всегда бывает и подтверждается этим наглядными примером, что единожды совершенное злое деяние приобретает характер рока. Эстер собрала тяжелые пряди волос и спрятала их под чепец. И словно повинуясь иссушающему заклятию скорбной буквы, ее красота, тепло и богатство ее женственности исчезли, как солнечный луч, и серая тень накрыла ее.

Завершив эту мрачную перемену, она протянула руку к Перл.

– Теперь ты узнаешь свою маму, дитя? – спросила она вкрадчиво, но без просительного тона. – Теперь ты перейдешь ручей, признаешь свою мать, когда она вновь надела свой позор, когда она снова стала печальной?

– Да, теперь да! – ответила девочка, перепрыгивая ручей и обнимая Эстер обеими ручками. – Теперь ты действительно моя мама! А я твоя маленькая Перл!

В порыве нежности, что так редко случалась с ней, она пригнула голову матери и расцеловала ее в лоб и щеки. Но затем – поскольку странная необходимость всегда толкала это дитя испортить любой момент утешения обязательным уколом боли – Перл поцеловала и алую букву.

– Это нехорошо, Перл! – сказала Эстер. – Показав мне немного любви, ты тут же меня высмеяла!

– А почему священник там сидит? – спросила Перл.

– Он ждет, когда ты поздороваешься, – ответила ее мать. – Иди же и прими благословение! Он любит тебя, моя маленькая Перл, и любит твою маму тоже. Разве ты можешь его не полюбить? Иди же, он хочет познакомиться с тобой!

– Он любит нас? – спросила Перл, проницательно вглядываясь в лицо матери. – А он отправится с нами назад, чтобы мы рука об руку, все втроем вошли в город?

– Не сейчас, дитя, – ответила Эстер. – Но в ближайшем будущем он будет держать нас за руки. У нас будет дом и собственный камин, ты будешь сидеть у него на колене, и он научит тебя многим вещам, и будет любить тебя искренне. Ты полюбишь его, разве нет?

– А он всегда будет прижимать руку к сердцу? – требовательно спросила Перл.

– Глупое дитя, ну что это за вопрос! – воскликнула ее мать. – Иди и проси благословения!

Однако под влиянием ревности, которую инстинктивно испытывают все избалованные дети к опасным соперникам, или же из-за неизвестного каприза своей странной натуры Перл никак не желала идти к священнику. Только силой мать смогла подвести ее к нему, упирающуюся и демонстрирующую свое нежелание странными гримасами, которых у нее с самого детства было великое множество. Перл могла превращать свою подвижную физиономию в огромное разнообразие разных лиц, и каждое из них светилось лукавством. Священник – болезненно смущенный, но хранящий надежду, что поцелуй может стать талисманом, который обеспечит ему детское расположение, – склонился вперед и коснулся губами ее лба. Но от этого Перл тут же вырвалась из рук матери и, подбежав к ручью, склонилась над ним и окунала в него лоб, пока бегущая вода не смыла и не растворила нежеланный поцелуй. Там она и осталась, молча гладя на Эстер и на священника, которые обсуждали и согласовывали шаги, которые следовало предпринять в их новом положении для достижения скорой цели.

Итак, судьбоносный разговор подошел к концу. Ложбину следовало покинуть в одиночестве, среди темных старых деревьев, которые на множестве языков будут долго шептаться о том, что произошло, и ни один смертный этого не узнает. Меланхоличный ручей добавит еще один рассказ к той тайне, что уже омрачала его маленькое сердце, и будет все так же журчать и булькать, ничуть не изменив тона, который хранил уже много веков.

20

Священник в смятении

Когда священник ушел, опережая Эстер Принн и маленькую Перл, он бросил взгляд назад, надеясь, что обнаружит некие слабые очертания матери и ребенка, медленно растворяющиеся в сумерках леса. Столь резкой была перемена в его жизни, что он никак не мог поверить в ее реальность. Но Эстер в своем сером платье все еще стояла у поваленного дерева, которое в незапамятные времена рухнуло от неведомой силы природы, а затем поросло густым мхом, чтобы двое обреченных нести тяжкое земное бремя смогли посидеть рядом и обрести целый час отдыха и утешения. И там же была Перл, танцующей походкой шагавшая от ручья, – теперь, когда незваный третий лишний ушел, – чтобы занять свое место рядом с матерью. Значит, священник не спал и это был не сон!

Чтобы освободить сознание от смутности и двойственности впечатления, досаждавших ему странной тревогой, он вспоминал и более тщательно определял планы отъезда, которые они с Эстер предварительно наметили. Решено было, что Старый Свет, с его городами и толпами, станет для них более надежным пристанищем и убежищем, нежели дикие места Новой Англии или всей Америки, с альтернативой в виде индейского вигвама или немногочисленных поселений европейцев, разбросанных вдоль побережья. Даже не учитывая здоровья священника, неподходящего для трудностей лесной жизни, его врожденные таланты, культура, само развитие личности позволяло ему ощутить себя дома лишь в окружении утонченности и цивилизации, ведь чем выше степень развития, тем больше она подходит тонкой душевной натуре. Выбору способствовало также присутствие корабля в гавани – одного из тех общеизвестных и частых в те времена морских судов, которые не вполне законно, но безнаказанно все же бороздили поверхность морей. Этот корабль недавно прибыл из Испанского Мэйна и через три дня должен был отправляться в Бристоль. Эстер Принн, чье призвание самопосвященной сестры милосердия познакомило ее с капитаном и командой, могла взять на себя договоренность о проезде для двух взрослых и ребенка и полной секретности, к которой вынуждали обстоятельства.

Священник с немалым интересом уточнил у Эстер точное время, в которое ожидался отход корабля. Выходило, что на четвертый день, считая от нынешнего.

– Удивительная удача! – сказал он тогда себе. Но причину, по которой преподобный посчитал это столь удачным обстоятельством, мы пока что помедлим пояснять. И все же, чтобы ничего не утаить от читателя, отчасти причиной было то, что на третий день преподобный должен был читать Выборную проповедь; и, поскольку подобное событие завершало почетную эпоху в жизни священника Новой Англии, он не мог бы выбрать более подходящего случая и времени для завершения профессиональной карьеры.

– По крайней мере, они смогут сказать обо мне, – думал этот примерный служитель Господа, – что я не оставил свой пост, не исполнив или плохо исполнив доверенное мне дело!

Сколь печально было, что настолько выдающийся и проницательный человек так заблуждался в своем самоанализе! Мы говорили, и все еще можем сказать, и худшие вещи о нем, но никогда еще о столь жалкой слабости, о бесспорных, хотя и неявных признаках коварной болезни, уже долгое время пожиравшей его подлинную личность. Нет человека, который мог бы в течение долгого времени являться публике с одним лицом, а наедине с собой оставаться с другим и в итоге не запутаться в том, какое же из лиц истинно.

Расстройство чувств, в котором пребывал мистер Диммсдэйл после разговора с Эстер, наделило его непривычной физической энергичностью и торопило, подталкивало к городу. Тропинка в лесу казалась ему теперь более дикой, природных препятствий на ней обнаружилось больше, а путь, протоптанный человеческими шагами, стал менее ясен, чем помнилось священнику по дороге из поселения. Но он перепрыгивал лужи, прорывался сквозь разросшийся подлесок, взбирался на холмы и опускался в распадки, преодолевал все трудности на пути с неустанной живостью, которая его самого поражала. Он не мог припомнить, как медленно, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание, он плелся по этой же дороге всего лишь два дня назад. Подходя к городу, он отметил перемену в нескольких знакомых объектах. Похоже, не только вчера, не день, не два, но множество дней, а то и лет назад, он перестал замечать детали. Он видел все те же знакомые улицы, и все отличительные черты домов со множеством разномастных шпилей, и флюгеры там, где они остались в его памяти. Однако назойливое чувство перемен не становилось меньше. То же касалось и горожан, которых он встречал, и общеизвестных проявлений человеческой жизни маленького городка. Горожане не казались ни старше, ни моложе, бороды стариков не стали белее, вчерашние младенцы еще не начали ходить, и было невозможно описать, чем именно они так отличались от тех, кого он видел, недавно покидая город, и все же крайне глубокое ощущение подсказывало священнику, что перемена есть. Особенно усилилось это впечатление под стенами его собственной церкви. Здание было таким странным, но таким привычным с виду, что разум мистера Диммсдэйла словно раздвоился: либо до сих пор он видел церковь только во сне, либо же она снится ему сейчас.

Этот феномен, проявляющийся в самых разнообразных формах, указывал не на внешнюю перемену, а на внезапную и важную перемену в самом наблюдателе знакомых сцен, на то, что произошедшее в течение дня воздействовало на его сознание с силой, превосходящей течение лет. Воля самого священника, воля Эстер и судьба, которая их связала, стали горнилом этой трансформации. Город не изменился, но из леса вернулся совсем другой священник. Он мог бы говорить друзьям, которые приветствовали его: «Я не тот, за кого вы меня принимаете! Я оставил вашего знакомого в лесу, бросил в неприметной ложбине, у поросшего мхами ствола, рядом с меланхоличным ручьем! Идите же, ищите своего священника, взгляните, не сброшена ли его истощенная фигура, с запавшими щеками, с высоким белым лбом, который испещрили морщины, не сброшена ли она, как старая одежда!» Его друзья, без сомнения, настаивали бы: «Ты точно тот же человек!», но ошибались бы они, а не он. Прежде, чем мистер Диммсдэйл добрался до дома, его внутреннее «я» подтвердило произошедшую революцию в мыслях и чувствах. По правде говоря, импульсы, что теперь управляли несчастным мятущимся пастором, можно было бы объяснить полной сменой установок в его внутреннем мире.

Каждый шаг понуждал его сделать нечто странное, дикое, несвойственное ему, что казалось одновременно непроизвольным и сознательным, исходящее от натуры более сильной, чем та, что еще сопротивлялась такому соблазну. К примеру, он встретил одного из своих дьяконов. Добрый старик обратился к нему с отеческой теплотой и патриархальной снисходительностью, что позволял ему возраст, праведный и строгий характер и положение в церкви, что сочеталось с глубоким, почти благоговеющим уважением, которого требовали сан и личные качества пастора. Никогда еще не бывало столь прекрасного примера того, как более старший и мудрый может почитать младшего по возрасту, но высшего по званию и способностям.

Сейчас же, во время разговора, что две или три минуты вел преподобный мистер Диммсдэйл с этим замечательным седобородым дьяконом, пастору потребовалось все его самообладание, чтобы воздержаться от непочтительных замечаний относительно евхаристии[12], которые так и вертелись на языке. Он содрогался и бледнел от мысли, что язык его может не подчиниться разуму и выпалить эти ужасные кощунства помимо воли своего владельца. И все же, хоть сердце его сжималось от ледяного страха, он едва сдерживал смех, представляя, как ужаснулся бы почтенный старый патриархальный дьякон при мысли о таком отсутствии благочестия у священника.

Был и иной инцидент, порожденный все той же причиной. Торопливо шагая по улице, преподобный мистер Диммсдэйл встретил самую старую прихожанку своей церкви, крайне набожную и столь же дряхлую даму, бедную, овдовевшую, одинокую. Сердце ее было преисполнено воспоминаниями о покойном муже, детях, усопших друзьях прошлых лет и больше напоминало старое кладбище. И все же эти причины глубокой скорби для набожной старухи служили тихой радостью, ведь уже больше тридцати лет она питалась лишь духовной пищей утешений и истинами Писания. С тех пор, как мистер Диммсдэйл стал ее духовником, главным земным утешением для доброй старушки – утешением обязательно набожным, иначе в нем не было смысла – стали встречи с пастором, случайные, или задуманные как случайность, с целью освежиться словом теплой, хрупкой, пропитанной Небом строки Писания, что срывалось с любимых губ в ее глуховатое, но крайне восторженное ухо. Но в этот раз, вплоть до момента, когда его губы склонились к уху старушки, мистер Диммсдэйл, как полагалось бы врагу душ человеческих, не смог припомнить ни единой строки Писания и ничего иного, помимо краткого, грубого, и, как тогда казалось ему, неопровержимого аргумента против бессмертия души. Привнесение подобного в ее разум вполне могло бы заставить престарелую сестру рухнуть замертво, как от влитого в ее ухо сильнейшего яда. Но что он в действительности тогда прошептал, священник так и не смог потом вспомнить. Возможно, он удачно перепутал слова, и те не смогли донести отчетливую идею до сознания доброй вдовы, или же Провидение задействовало иные свои методы. Известно лишь, что когда священник обернулся, он увидел выражение благоговейной благодарности и экстаза, озарявшие небесным светом ее серое морщинистое лицо.

Затем произошел и третий случай. Потеряв из виду старую прихожанку, он повстречал прихожанку самую юную. А равно и самую новую, привлеченную призывом мистера Диммсдэйла в воскресную службу после ночного бдения – обменять преходящие радости мира на небесную надежду, что сияет тем ярче, чем мрачнее становится жизнь вокруг и в итоге затмит полный мрак сиянием благодати. Девушка была чистой и непорочной, как райская лилия. Священник прекрасно знал: его образ бережно храним в непорочном святилище ее сердца, что облекает его в белоснежные одежды, приписывая религиозности тепло любви, а самой любви религиозную чистоту. В тот день не иначе как сам Сатана оторвал юную деву от матери и привел навстречу этому тяжко искушаемому, или – почему бы не сказать иначе? – потерянному и отчаявшемуся человеку. По мере ее приближения дьявол шептал ему заронить в ее нежную грудь зерно зла, которое наверняка вскоре расцветет темным цветом, а со временем принесет и более темные плоды. Такова была его сила над этой нетронутой душой, доверявшей ему безбрежно, что священник чувствовал – достаточно одного грешного взгляда, одного слова, чтобы осквернить всю чистоту ее невинности, превратить ее в полную противоположность. А потому – выдержав самую сильную битву с собой из всех предшествовавших, – он поднял воротник плаща и поспешил прочь, ничем не выдав узнавания и оставив юную деву справляться с его грубостью собственными силами. Она перетрясла свою совесть – полную безобидных мелочей, как карман или рабочая корзинка полны безделушек, – и взяла на себя вину – бедняжка! – за тысячу воображаемых прегрешений, отчего на следующее утро вернулась к домашним хлопотам с покрасневшими и опухшими глазами.

Прежде чем священник успел порадоваться победе над последним искушением, им овладел следующий порыв, чуть более абсурдный и не менее ужасный. То была мысль – мы краснеем от одного упоминания – остановиться у дороги и научить стайку игравших там маленьких пуритан некоторым крайне непристойным выражениям. Он едва не начал говорить. Отказав себе в этой глупости, столь недостойной его сана, он повстречал пьяного матроса, одного из команды корабля, что пришел из Испанского Мэйна. И здесь, раз уж удалось доблестно воздержаться от прочих дурных выходок, бедный мистер Диммсдэйл пожелал хотя бы пожать руку просмоленному пирату и развлечь себя несколькими непристойными шутками, которые так любят старые моряки, сдобрив их добрыми, вескими, крепкими, столь приятными и не богоугодными ругательствами! Но не столько моральные устои, сколько врожденный хороший вкус и чопорная привычка к церковной благопристойности благополучно пронесли его мимо последнего испытания.

– Что же так преследует меня и искушает? – воскликнул он мысленно, остановившись чуть дальше по улице и хлопнув себя по лбу.

– Я сошел с ума? Или мною полностью овладел Враг? Неужели я заключил с ним договор в лесу, расписавшись собственной кровью? И теперь он призывает меня выполнить условия, предлагая исполнить все мерзости, на которые способно его отвратительное воображение?

В тот миг, когда преподобный мистер Диммсдэйл остановился для рассуждений и хлопнул себя по лбу, старая миссис Хиббинс, облеченная репутацией ведьмы, проходила неподалеку. Выглядела она грандиозно: с высоким головным убором, в богатом бархатном платье, с брыжами, накрахмаленными знаменитым желтым крахмалом, секрет которого ей открыла близкая подруга, Анна Тернер, прежде чем ее повесили за убийство сэра Томаса Овербери. Смогла ли ведьма прочесть мысли священника или нет, но она остановилась, пристально глядя ему в лицо, многозначительно улыбнулась и – хотя и не любила разговоров с церковниками – начала разговор.

– Итак, преподобный сэр, вы побывали в лесу, – заметила леди-ведьма, кивнув высоким головным убором в его сторону. – В следующий раз, прошу, всего лишь слегка намекните, и я с радостью составлю вам компанию. Не стану преувеличивать свои заслуги, но слово мое и имя способны добиться расположения тамошнего владыки для любого странного джентльмена.

– Клянусь вам, мадам, – ответил священник с мрачной почтительностью, к которой его вынуждали положение леди и собственные добрые манеры, – клянусь своей совестью и положением, что я совершенно ошарашен смыслом ваших слов! Я отправился в лес не для того, чтобы искать владыку, и ни прежде, ни в будущем не собираюсь посещать последнего и уж тем более искать милости упомянутого. Моей единственной целью было посетить моего благочестивого друга, проповедника Элиота, и порадоваться с ним тому, сколько бесценных душ он смог отвоевать у язычества!

– Ха-ха-ха! – заскрипела старая леди, все так же кивая высоким головным убором. – Ну-ну! Так и следует говорить о делах в свете дня! Вы изворотливы, как стреляная птица! Но в полночь, в лесу, мы поведем совершенно иные речи!

Она двинулась прочь с присущей возрасту величавостью, но еще не раз оглядывалась и улыбалась ему, как человек, желающий признания общей и тайной связи.

«Неужто я продал себя, – думал священник, – тому врагу, которого, если верить рассказам людей, эта бархатная карга со своим желтым крахмалом выбрала принцем и господином?»

Несчастный священник! Он совершил весьма похожую сделку! Искушенный мечтой о счастье, он сознательно уступил тому, что искренне считал смертным грехом, он сделал свой выбор! Зараза этого греха проникла в него, яд пропитал саму его систему нравов. Парализовав все благие порывы, он пробудил легионы порывов грешных. Презрение, ожесточение, ничем не вызванная злость, беспричинное желание зла, высмеивание всего хорошего и святого – все пробудилось, чтобы искушать, и в то же время пугало его. И столкновение со старой миссис Хиббинс, если таковое произошло на самом деле, лишь показало его симпатию и связь с падшими смертными и миром извращенных духов.

К этому времени он дошел до своего дома на краю кладбища, взбежал по ступеням и скрылся в своем кабинете. Священник был рад, что сумел добраться до этого убежища, не выдав себя миру ни одной из странных нечестивых выходок, к которым постоянно склонялся в течение своего пути. Он вошел в привычную комнату и оглянулся на книги, окна, камин, гобеленовое утешение на стенах с тем же ощущением странности, что преследовало его во время прогулки от лесной ложбины в город и дальше. Здесь он обучался и писал, здесь проводил посты и бдения, доводя себя до полусмерти, здесь пытался молиться, здесь выдержал сотни тысяч мук! Здесь была Библия на пышном древнееврейском, которым говорили с ним Моисей и Пророки, и глас Божий звучал в их словах.

Здесь на столе, рядом с чернильницей и пером, лежала незаконченная проповедь, прерванная на середине фразы, где мысль прекратила изливаться на бумагу два дня назад. Он знал, что сам, истощенный священник с бледными щеками, проживал и записывал слова Выборной проповеди! Но теперь он словно стоял в стороне, глядя на себя прежнего с презрительной жалостью и почти завистливым любопытством. Тот, прежний, исчез. Другой человек вернулся из леса – более мудрый, наделенный знанием скрытых тайн, которого никогда не смогла бы достигнуть простота предшественника! И сколь же горьким оказалось это знание!

Погруженный в эти размышления, священник услышал стук в дверь кабинета и сказал «Входите!», не исключая мысли о том, что на пороге может возникнуть злой дух. Так и было! Вошел старый Роджер Чиллингворc. Священник побледнел и потерял дар речи, одной рукой схватившись за еврейскую библию, а другую прижав к сердцу.

– С возвращением, добрый сэр, – поприветствовал его лекарь. – Как поживает ваш благочестивый друг, проповедник Элиот? Но мне кажется, добрый сэр, что вы выглядите бледным, словно путь по лесной глуши оказался для вас слишком трудным. Не нужна ли вам моя помощь, чтобы сердце и силы позволили вам прочитать свою Выборную проповедь?

– Нет, думаю, нет, – ответил преподобный мистер Диммсдэйл. – Моя прогулка, встреча со святым проповедником и вольный воздух, которым я дышал, пошли мне на пользу после долгого заточения в кабинете. Я думаю, что больше не нуждаюсь в ваших снадобьях, мой добрый лекарь, хотя они хороши и предложены мне рукой моего друга.

Все это время Роджер Чиллингворc смотрел на священника с бесстрастной проницательностью, свойственной врачу, наблюдающему пациента. Но несмотря на внешнее бесстрастие, последний был почти уверен, что старик знает или, по крайней мере, обоснованно подозревает о состоявшемся разговоре с Эстер Принн. А значит, он знал и о том, что священник уже не считает его доверенным другом, в глазах преподобного он превратился в злейшего врага. При избытке таких знаний было бы естественно, если бы хоть часть их нашла свое выражение. И все же странно, сколько времени порой должно пройти, прежде чем вещи будут оформлены в слова; и с какой осторожностью два человека, решившие избегать какой-то темы, могут подходить к самой ее грани и вновь отступать, не коснувшись ее. А потому священник не опасался, что Роджер Чиллингворc укажет или выразит словами реальность положения, в котором они действительно оказались. И точно так же врач своими темными путями продолжал опасливо кружить вокруг секрета.

– Не было бы лучше, – сказал он, – воспользоваться сегодня моими скудными умениями? Поистине, добрый сэр, нам стоит приложить немало усилий, чтоб дать вам силы и бодрость для завтрашней проповеди о выборах. Люди ждут от вас великих слов, понимая, что на следующий год их пастор может покинуть их.

– И отойти в мир иной, – ответил священник с блаженным смирением. – Лучший, если на то будет воля Небес, потому что я едва ли могу представить, что сумею вести за собой паству еще один год! Но что касается ваших лекарств, добрый сэр, то в нынешнем моем состоянии я в них не нуждаюсь.

– Рад это слышать, – ответил лекарь. – Возможно, мои лекарства, так долго напрасно предлагаемые, наконец-то начали давать должный эффект. Если бы я действительно смог исцелять, то был бы счастлив и искренне принимал заслуженную благодарность Новой Англии!

– Сердечно благодарю, мой бдительный друг, – ответил преподобный мистер Диммсдэйл с печальной улыбкой. – Благодарю и могу лишь прославлять ваши добрые дела в моих молитвах.

– Молитвы доброго человека дороже золота! – Роджер Чиллингворc развернулся, чтобы уйти. – Да, ведь это ходовая монета в Новом Иерусалиме, с клеймом самого Царя Небесного на ней!

Оставшись в одиночестве, священник позвал слугу и попросил обед, который проглотил с невероятным аппетитом. Затем, швырнув уже написанные листы Проповеди в камин, он начал заново и писал их в таком порыве эмоций и мыслей, что поражался собственному вдохновению. Он мог лишь удивляться, что Небо ниспослало столь великую и торжественную музыку своих пророков звучать посредством настолько грязной органной трубы, как он. И все же, оставив эту загадку решаться без него, или же продолжать быть нерешенной, священник продолжал свой труд в искренней спешке и восторге.

Ночь пролетела, словно Пегас, которого он оседлал, утро пришло и заглянуло, краснея, сквозь занавески, золотой луч последнего рассвета проник в кабинет и ослепил глаза священника. Он все сидел, с пером в руках и с огромным, неизмеримым следом исписанных страниц за спиной!

21

Выходной день в новой Англии

Утром того дня, когда новый губернатор получал свою должность из рук людей, Эстер Принн и маленькая Перл вышли на рыночную площадь. Та уже была заполнена ремесленниками и прочим простонародьем из числа горожан, среди которых, однако, мелькали грубые фигуры, чья одежда из оленьих шкур говорила об их принадлежности к каким-то лесным поселениям, разбросанным вокруг маленькой столицы колонии.

В этот всеобщий выходной, как и во все иные дни минувших семи лет, Эстер была одета в платье из грубой серой ткани. Не только его цвет, но и что-то неуловимое в крое создавало эффект, благодаря которому она практически исчезала из виду, не привлекая внимания, однако алая буква возвращала ее из неразличимых сумерек, представляя ее в собственном свете морального унижения. Ее лицо, так давно знакомое горожанам, выражало мраморное спокойствие, к которому все так привыкли. Оно было как маска или, скорее, застывшее спокойствие черт мертвой женщины, подчеркивающее этим ужасным подобием тот факт, что Эстер была мертва для любого проявления людской симпатии, отстранена от мира, в котором до сих пор обитала.

Возможно, только в этот день на лице ее появилось выражение, раньше не виданное, но недостаточно яркое, чтобы его различить; разве что сверходаренный зритель вначале прочитал ее сердце, а затем уже искал соответствующие изменения в чертах ее лица. Подобный проницательный зритель мог бы узнать, что, несколько ужасных лет выдерживая взгляды общества как необходимость, наказание, требование суровой религии, теперь, в последний раз, она встречала их свободно и по своей воле, чтобы превратить причину долгой мучительной боли в некий триумф. «Взгляните же в последний раз на алую букву и ее носительницу! – могла бы сказать людям их жертва и бесплатная служанка, каковой они ее считали. – Еще немного, и вам до нее не добраться! Еще несколько часов – и глубокий таинственный океан поглотит и спрячет символ, которому вы велели гореть на ее груди!» Но мы не погрешили бы против людской природы, отметив в Эстер противоречивое и глубоко сокрытое чувство сожаления, испытанное ею в тот самый миг, когда она была так близко к избавлению от боли. Возможно, то было непреодолимое желание испить последний, долгий, удушающий глоток из чаши с полынью и алоэ, вкусом, которым были отравлены почти все годы ее женственности. Вино жизни, с нынешнего момента представленное ее губам, должно было быть богатым, вкусным, волнующим и подаваться в золотой чаше, иначе она так и осталась бы истощенной и утомленной неизбежным послевкусием долгой горечи, а новое сильное питье сделало бы его еще горше.

Перл была окутана воздушной игривостью. Невозможно было догадаться, что это яркое солнечное видение обязано своим существованием столь мрачной серой тени; или что та фантазия, которая сумела создать сочетание великолепия и тонкости в изумительном детском платье, достигла цели куда более сложной в совершенной непримечательности одеяния Эстер. Платье, столь подходившее маленькой Перл, казалось ее продолжением, неизбежным развитием и внешней демонстрацией ее личности, неотъемлемой, как многоцветные крылья для бабочки или глубокий оттенок лепестков для цветка. Как в случае с ними, так и с ребенком, платье составляло единое целое с ее природой. В этот знаменательный день ее поведение отличалось особой живостью и непоседливостью, более всего напоминая мерцание бриллианта, рассыпающего искры в ответ на пульс в груди, которая им украшена. Дети всегда ощущают волнение тех, кто привязан к ним, особенно когда это касается проблем или грядущих перемен в делах домашних; а потому Перл, которая была драгоценностью на взволнованной материнской груди, выдавала своими эмоциями те чувства, которых никто не мог различить на мраморном безразличии маски Эстер.

Эта кипучая энергия заставляла ее порхать рядом с матерью, как птичка, вместо того, чтобы идти обычным шагом.

Она постоянно разражалась криками дикой, бессловесной и иногда пронзительной мелодичности. Когда они достигли рыночной площади, девочка стала еще беспокойней, различив толкотню и шум этого оживленного места, обычно напоминавшего скорее широкую и пустынную лужайку перед молельным домом, нежели центр городской торговли.

– Мама, что здесь происходит? – воскликнула она. – Почему все эти люди сегодня бросили работу? Сегодня весь мир собрался играть? Смотри, вон кузнец! Он вымыл свое закопченное лицо и нарядился в воскресную одежду, а выглядит так, словно с удовольствием радовался бы, если бы этому кто-нибудь его научил! А вот мистер Брекетт, старый тюремщик, кивает мне и улыбается. Почему, мама?

– Он помнит тебя совсем малышкой, дитя, – ответила Эстер.

– Он не должен мне из-за этого улыбаться, старый, мрачный старик с отвратительным взглядом! – сказала Перл. – Тебе он может кивать, когда захочет, потому что ты одета в серое и носишь алую букву. Но смотри, мама, сколько странных людей, и индейцы, и даже моряки между ними! Зачем они все пришли к нам на рыночную площадь?

– Они ждут шествия процессии, – сказала Эстер. – Ждут, когда губернатор и члены городского магистрата пройдут мимо, а с ними священники, и все важные и почтенные люди, и солдаты, которые будут маршировать под музыку перед ними.

– А наш пастор там будет? – спросила Перл. – Он протянет мне обе руки, как тогда, у ручья, когда ты меня к нему привела?

– Он будет там, дитя, – ответила ей мать, – но он не станет приветствовать тебя сегодня, и ты не должна приветствовать его.

– Какой он странный скучный человек! – пробормотала девочка как бы самой себе. – В темноте ночи он зовет нас к себе и держит нас за руки, тебя и меня, как когда мы стояли вон на том эшафоте! И в глухом лесу, где нас слышат только старые деревья, а видит лишь кусочек неба над головой, он говорит с тобой, сидя на замшелом стволе! А потом целует меня в лоб, да так, что маленький ручей с трудом это смывает! Но тут, в солнечный день, среди других людей он нас не знает и мы не должны его узнавать!

– Замолчи, Перл! Ты совершенно не понимаешь, в чем тут дело. Не думай о священнике, следи лучше за собой и посмотри, как радостны сегодня все лица. Дети пришли из школ, взрослые из своих мастерских и с полей, чтобы радоваться, потому что сегодня новый человек начинает ими править, а потому – как свойственно людям со времен первого собрания нации, – они будут радоваться и веселиться, словно пришло наконец золотое время для нашего бедного старого мира!

Как и сказала Эстер, непривычная веселость озаряла лица людей. В это радостное время года – как тогда, так и в течение большей части последующих двух веков, – пуритане выжали из себя всю радость и публичное веселье, которые считали допустимыми для грешной людской природы; а потому, развеяв привычную суровость на время единственного выходного, казались чуть менее мрачными, чем большинство иных обществ бывает в период великих бедствий.

Но мы, возможно, слегка преувеличили серый и черный фон, несомненно, характеризовавший манеры и настроения той эпохи. Собравшиеся в тот день на рыночной площади Бостона не унаследовали пуританского мрака с самого рождения. Они были урожденными англичанами, чьи отцы жили в солнечные времена елизаветинской эпохи, в те времена, когда Англия, в общем и целом, была так радостна, так велика и восхитительна, как никогда еще не бывало в истории мира. Если бы поселенцы Новой Англии следовали врожденным вкусам, каждое событие общественного значения праздновалось бы с кострами, банкетами, зрелищами и процессиями. И было бы вполне уместно при проведении подобных торжественных церемоний сочетать искреннюю веселость с серьезностью и украшать необычайной роскошной вышивкой пышные одеяния статуса, который нация придает на таких празднованиях. Была какая-то тень попытки подобного рода и в форме празднования первого дня очередного политического года колонии. Слабый отблеск столь памятного великолепия, бесцветное и слишком разбавленное повторение тех празднеств, которые они помнили по старому гордому Лондону, – мы не говорим о коронации, но в появлении лорда мэра вполне можно было проследить черты, которые наследовались нашими праотцами в ежегодном назначении членов магистрата. Отцы и основатели государства – чиновник, священник и солдат – считали своим долгом демонстрировать чин и величие, которое, в соответствии с древним стилем, выражалось в парадных одеждах и напыщенном виде при появлении в обществе. Все они шествовали во главе процессии перед людьми и тем самым придавали необходимое величие простым формам недавно созданного состава правительства.

А затем простому люду предлагалось, хотя открыто и не поощрялось, отдохнуть от ежедневных изнурительных забот, которые в иное время почитались и казались неотъемлемыми от их религиозности. По правде говоря, там не было ни одного популярного развлечения, так часто встречавшихся в Англии во времена Елизаветы или Якоба, – никаких грубых театральных пьес, ни менестрелей с арфами и легендарными балладами, ни музыкантов с танцующей обезьянкой, ни фокусников, чьи трюки похожи на колдовство, ни паяцев со множеством шуток столетней давности, которые, впрочем, все еще веселили толпу, поскольку естественно вливались в общее веселье. Все подобные мастера разных видов развлечений были строжайше запрещены не только суровыми законами, но и общественным настроем, который и вдыхает в законы жизнь. Но все же большое честное лицо народа улыбалось – пусть мрачно, но действительно широко.

Не были запрещены спортивные соревнования из тех, что колонисты наблюдали и в которых принимали участие давным-давно, на ярмарках в зеленых деревнях Англии. Им позволено было прижиться на новой земле ради мужества и храбрости, которые они развивали. Разные состязания в борьбе, различных стилей, от Корнуолла до Девоншира, то тут, то там начинались на рыночной площади, в одном углу упражнялись в дружеской драке на дубинах и – что больше всего привлекало к себе внимание – на эшафоте, уже упомянутом нами на прошлых страницах, два мастера защит демонстрировали свое умение обращаться со щитом и мечом. Но, к великому разочарованию толпы, последних прервало появление городского пристава, который не мог допустить подобного издевательства над величием закона на посвященном ему месте.

Мы не погрешим против истины, отметив, что в целом (при всем безрадостном бытии тех людей, потомков сэров, что в свое время отлично умели повеселиться) в своем проведении праздника они выигрывали в сравнении с грядущими поколениями, даже такими далекими, как наше. Их первые потомки, поколение, сменившее ранних переселенцев, отличалось самым черным оттенком пуританства и так затмило им национальный образ, что все последующие годы оказались не в силах его очистить. Нам еще предстоит заново учиться забытому искусству веселья.

В картине человеческой жизни на полотне рыночной площади хоть и преобладали печальные оттенки серого, коричневого и черного, свойственные английским эмигрантам, пестрело и разнообразие иных цветов. Группа индейцев – в своих дикарских нарядах из замысловато вышитой оленьей кожи, поясах-вампумах цветов красной и желтой охры и перьях, вооруженных луками, стрелами и копьями с каменным наконечником, – стояли слегка в отдалении и непоколебимой мрачностью физиономий могли бы поспорить даже с самими пуританами. Но, при всей своей оригинальности, раскрашенные варвары не были самой дикой деталью картины. Звание самых диких по праву принадлежало нескольким морякам – части команды с корабля из Испанского Мэйна, – которые сошли на берег слегка развлечься на день выборов. Это были грубые головорезы, с почерневшими от солнца лицами и дикими бородами, их широкие короткие штаны удерживались на поясах, зачастую украшенные золотыми пряжками, всегда – ножами, и чуть реже мечами. Под широкополыми шляпами из пальмовых листьев блестели глаза, которые даже в приливе веселья и хорошего настроения светились животной яростью. Без страха и промедлений они нарушали все правила поведения, сдерживающие других: курили табак под самым носом городского пристава, при том что горожанину каждый клуб дыма обошелся бы в шиллинг штрафа, потягивали, сколько хотели, вино или водку из карманных фляг, предлагая их и толпе, которая в шоке на них глазела. И это в значительной мере отображало всю брешь в общественной морали, которую мы называем суровой: она позволяла морякам не только выходки на берегу, но и куда более отчаянные дела в родной стихии. В те времена моряк по сути своей был крайне близок к пирату. И не вызывало сомнений, к примеру, что команда упомянутого корабля, не самая худшая представительница морского братства, была виновна, как можно было бы выразиться, в подрыве испанской торговли, за который в современном суде непременно была бы осуждена на повешение.

Но море тех старых времен вздымалось, бурлило и пенилось по собственной воле и подчинялось лишь капризам ветра, ничуть не ограниченное любыми устоями человеческого закона. Буканьер того времени мог при желании осесть на берегу прилежным и благочестивым горожанином, да и в течение его бесшабашной карьеры никто не считал зазорным общаться с ним или вести дела. А потому старейшины пуритан, в своих черных плащах, крахмальных воротниках и островерхих шляпах, не без благодушия улыбались шуму и грубому поведению веселых мореходов, не удивившись и не выказав осуждения, когда столь добропорядочный гражданин, как Роджер Чиллингворс, лекарь, явился на рыночную площадь, дружески беседуя с капитаном упомянутого судна.

Последний был самой представительной и галантной фигурой на том фоне и выделялся в обществе, куда бы ни пошел. Одежда его была расшита лентами, шляпу окантовывала золотая тесьма, которая переплеталась с золотой цепью, удерживающей перо. На боку его висел меч, лоб был украшен шрамом от сабли, который, судя по привычке укладывать волосы, он стремился скорее подчеркивать, чем скрывать. Обитатель суши едва ли осмелился бы надеть подобное платье и продемонстрировать подобное на лице, не подвергнувшись суровому допросу мирских судей и, вероятно, последующему штрафу или тюремному сроку, а то и публичному позору в колодках. Что же касается капитана, его воспринимали столь же естественным, сколь естественна для рыбы ее блестящая чешуя.

Разойдясь с лекарем, капитан бристольского корабля лениво мерил шагами рыночную площадь, пока не приблизился к месту, где стояла Эстер Принн. Похоже, он знал ее, потому что тут же к ней обратился. Где бы ни появлялась Эстер, вокруг нее обычно сам по себе образовывался участок пустоты – своего рода волшебный круг, – в который, какая бы давка ни царила за его пределами, люди предпочитали не заходить. Это было вынужденное моральное одиночество, в которое алая буква заключала свою обреченную носительницу, отчасти созданное ее собственной сдержанностью, отчасти тем, что поселенцы инстинктивно, пусть и без прошлой враждебности, старались ее избегать. Сейчас оно впервые пригодилось, позволив Эстер и мореходу побеседовать без риска быть подслушанными. Общественная репутация Эстер Принн была такова, что даже матрона города, прославленная своей непоколебимой нравственностью, не могла бы позволить себе подобной беседы без риска последующего скандала.

– Итак, миссис, – сказал ей моряк, – мне придется отправить стюарда готовить еще одно место вдобавок к тем, о которых вы договаривались! И в путешествии не придется бояться морской болезни и цинги. С нашим корабельным хирургом и этим лекарем бояться придется разве что снадобий и пилюль, которыми они могут нас закормить, потому что на борту их огромное количество, я недавно выменял лекарства у испанского корабля.

– О чем вы говорите? – Эстер была поражена больше, чем могла позволить себе показать. – У вас еще один пассажир?

– А вы разве не знаете? – воскликнул капитан. – Этот ваш местный лекарь, – он назвался мне Чиллингворсом – собирается делить с вами каюту. Да, да, вы наверняка это знаете, он же сказал мне, что из вашей компании и что он близкий друг джентльмена, о котором вы говорили – того, что страдает от этих кислых старых пуританских вождей.

– Они хорошо знакомы, это верно, – ответила Эстер, сохраняя спокойствие лишь ценой полнейшей сосредоточенности. – Они давно живут в одном доме.

Эстер Принн и капитан не обменялись больше ни словом. Но в то же мгновение она увидела самого Роджера Чиллингворса, стоящего на дальнем краю площади и улыбающегося ей; улыбкой, которая – через всю широкую и бурлящую движением площадь, все разговоры и смех, разнообразие мыслей, настроений и интересов толпы – доносила тайну и ее ужасное содержание.

22

Процессия

Прежде чем Эстер Принн сумела собраться с мыслями и обдумать, что можно сделать в этой новой и тревожной ситуации, с прилегающей улицы донеслись приближающиеся звуки военного марша. Марш возглашал продвижение процессии членов магистрата и жителей города, двигавшейся к молельному дому, где, по уже устоявшейся привычке и зародившемуся обычаю, преподобный мистер Диммсдэйл должен был читать Выборную Проповедь.

Вскоре послышалась музыка и показалась глава процессии, под медленный величественный марш выходя из-за угла и продвигаясь по рыночной площади. Звучали разнообразные инструменты, пусть и не вполне сочетающиеся друг с другом и не всегда используемые профессионально, однако достигающие великой цели, ради которой гармонии барабанов и кларнетов обращались к обществу – придавали более яркую и героическую окраску сцене жизни, проходившей перед глазами собравшихся. Маленькая Перл поначалу захлопала в ладоши, тут же позабыв о своей неустанной тревоге, не оставлявшей ее с самого раннего утра, и молча наблюдала, в душе воспаряя вверх, словно чайка в потоке воздуха, на длинных волнах и перепадах звука.

Однако игра солнечных лучей на оружии и сверкающих доспехах военного отряда, следовавшего в процессии за оркестром в качестве почетного эскорта, вернула ей прежнее настроение. Эта уцелевшая до наших дней воинская единица, сохранившая честь и древнюю славу и идущая маршем прямиком из минувших веков, состояла не из наемников. Ее ряды пополняли джентльмены, тяготеющие к военному делу и жаждущие основать некое подобие военной школы, где, подобно ордену рыцарей-тамплиеров, могли бы преподавать науку и военную муштру в той мере, насколько это возможно в пределах мирных учений. Горделивая осанка каждого члена отряда свидетельствовала о большом уважении, питаемом общественностью к военным. Некоторые из них действительно заработали свои регалии честной службой в Нидерландах, Бельгии, Люксембурге и на прочих европейских полях сражений и имели полное право носить высокое звание солдата. Весь их строй, облаченный в начищенную сталь, с плюмажами, покачивающимися над яркими шлемами без забрал, сверкал великолепием, с которым не сравнится никакой современный парад. Однако следовавшие сразу за военным эскортом гражданские чиновники заслуживали более пристального взгляда внимательного наблюдателя. Даже их манера держать себя несла печать величия, в сравнении с которой надменная поступь воинов казалась плебейской, а то и смехотворной. Это был век, когда то, что мы называем талантом, ценилось куда меньше, чем сегодня, а тяжеловесное стремление к постоянству и высокому положению – куда больше. Люди отличались унаследованной по праву почтительностью к общественным деятелям, которую их потомки если и сохранили, то в более мягком варианте и в гораздо меньшей степени. Трудно сказать, к добру была эта перемена или к худшему, скорее всего, верны оба этих утверждения. В те старые времена английский поселенец на этих суровых берегах – оставивший позади короля, аристократию и всю ужасную систему рангов, но, тем не менее, сохранивший привычку и потребность к почтительности, – перенес их на благородные седины и почтенный возраст, на проверенную временем честность, на непоколебимую мудрость и на тусклый жизненный опыт – на предрасположенность к тому унылому и тяжеловесному порядку, который дает представление о постоянстве и обычно определятся как респектабельность.

Посему эти доморощенные политики – Брэдстрит, Эндикот, Дадли, Беллингем и им подобные, одними из первых избранные к власти народом, нечасто блистали умом и отличались скорее скучной степенностью, нежели энергичностью разума. Им были присущи стойкость и самоуверенность, и в трудные и опасные времена они вставали на защиту благополучия страны подобно гряде утесов, преграждающих путь бурному приливу. Упомянутые здесь черты характера были ярко выражены в грубых чертах лица и крупном телосложении новых должностных лиц колонии. Что касается прирожденной властности их манер, то историческая родина не постыдилась бы увидеть сих передовых деятелей подлинной демократии в палате пэров или в почтеннейшем Тайном совете монарха.

Следом за должностными лицами шел молодой и на редкость выдающийся священнослужитель, с чьих уст, как ожидалось, должна была сойти духовная проповедь в честь сегодняшнего события. В то время его профессия позволяла проявить интеллектуальные способности куда в большей степени, нежели политическая жизнь; ведь, даже отбросив в сторону причины высшего характера, она приносила уважение и едва ли не поклонение общества, что само по себе являлось сильнейшим стимулом к достижению самых честолюбивых замыслов. Даже политическая власть – на примере Инкриса Мэзера[13] – была доступной для преуспевающего священника.

И те, кто видели его сейчас, отмечали, что с тех самых пор, как мистер Диммсдэйл впервые ступил на берег Новой Англии, он никогда еще не выказывал такой силы, как та, что сквозила теперь в его походке и манере держаться, пока он шел в процессии. Из его поступи исчезла былая нерешительность, он держался прямо, а ладонь его больше не была прижата к сердцу в зловещем жесте. И все же, при внимательном рассмотрении, сила священника произрастала не из телесной крепости. Она бы могла быть духовной, переданной ему ангелами-хранителями. Она же могла быть тем веселящим крепким вином сердца, что возгоняется лишь в пламенном тигле искренних и долгих раздумий. Или же, возможно, его чувствительную натуру оживила громкая и пронзительная музыка, волны которой, поднимаясь к небесам, увлекли с собой и его. Однако мистер Диммсдэйл имел столь отрешенный вид, что возникал вопрос, слышит ли он ее вообще. Его тело продолжало движение вперед с непривычной для него силой. Но где обретался его разум? Глубоко погруженный в себя, он кипел сверхъестественной энергией, выстраивая стройные ряды величественных мыслей, которые вскорости собирался извергнуть. Поэтому он ничего не видел, не слышал и не осознавал происходящего вокруг; однако духовная его составляющая взяла контроль над бренным телом и увлекла за собой, не чувствуя сей ноши и неосознанно придав ему силу, свойственную ей самой. Люди недюжинного ума, но слабые телом, способны время от времени на подобное усилие, которое забирает жизненную силу на многие дни вперед, а затем проводят жизнь в безжизненном оцепенении.

Эстер Принн, пристально глядевшая на священника, ощутила, как ее охватывает тоскливое предчувствие, причина и происхождение которого были ей неизвестны, если только не крылись в том, что он теперь казался таким далеким от нее и совершенно недосягаемым. Один его взгляд, в котором было бы узнавание, такой, каким она представляла его себе много раз, – вот в чем она нуждалась. Эстер задумалась о сумеречном лесе, о небольшой лощине, месте уединения, любви и страданий, о замшелом древесном стволе, на котором, сидя рука об руку, они вели разговоры, наполненные печалью и страстью, и смешивали свои речи с меланхоличным бормотанием ручья. Каким глубоким было тогда их понимание друг друга! И это тот самый мужчина? Сейчас она едва узнавала его!

Он горделиво шествовал мимо, зримо окутанный величественной музыкой, в компании величавых и почтенных отцов колонии, такой недосягаемый в своем мирском положении и еще более отделенный от нее скопищем его безжалостных мыслей, сквозь которые она сейчас на него смотрела! Она обреченно поняла, что все было лишь иллюзией, и то яркое единение душ между ней и священником существовало лишь в ее фантазиях. И всем своим женским естеством Эстер не могла простить его – особенно теперь, когда тяжелая поступь их Судьбы раздавалась все ближе и ближе! – за способность так всецело отрешиться от их общего мира – в то время как она сама блуждала на ощупь во тьме, протягивая холодные ладони, ища и не находя его.

Перл то ли заметила и переняла чувства матери, то ли сама почувствовала отчужденность и недосягаемость, окутавшие священника. Пока процессия проходила мимо, девочка не могла устоять на месте, трепеща, словно птица, готовая вот-вот упорхнуть. Когда все прошли, она заглянула Эстер в лицо.

– Мама, – спросила она. – Это был тот самый священник, что поцеловал меня у ручья?

– Тише, тише, милая моя Перл! – прошептала ее мать. – Мы никогда не должны говорить на рыночной площади о том, что случилось с нами в лесу.

– Я не уверена, что это был он – он так странно выглядел, – продолжила девочка. – А то я подбежала бы к нему и попросила бы поцеловать меня снова, перед всеми этими людьми, как тогда, под старыми мрачными деревьями. Что бы священник ответил мне, мама? Схватился бы он рукой за сердце и рассердился бы на меня и попросил бы уйти?

– А что бы он сказал тебе, Перл, – сказала Эстер, – помимо того, что сейчас не время для поцелуя и что поцелуям не место на рыночной площади? Хорошо, глупое дитя, что ты не стала с ним говорить!

Новый оттенок того же чувства к мистеру Диммсдэйлу был проявлен персоной, чья эксцентричность, безумная, как следует ее определить, позволяла ей делать то, на что не смогли бы отважиться добрые горожане, – и теперь позволила на глазах у общества начать разговор с носительницей алой буквы. То была миссис Хиббинс, которая, в своем великолепном наряде с тройными брыжами, расшитым корсажем и пышным бархатом платья, вышла, опираясь на трость с золотым набалдашником, наблюдать процессию вблизи. Поскольку эта почтенная леди была известна (за что впоследствии ей пришлось заплатить жизнью) как ведущая исполнительница всех ритуалов черной магии, которые распространялись все шире, толпа расступалась перед ней, боясь прикоснуться к ее облачению, словно в широких бархатных складках могла затаиться чума. От вида разговора с Эстер Принн – какие бы добрые чувства многие ни испытывали к последней, – страх перед миссис Хиббинс удвоился, что привело к суматошному движению в той части площади, где находились обе женщины.

– Способно ли смертное воображение постичь такое? – конфиденциально шепнула старая леди. – Вон тот священник! Люди считают его святым на земле, и таковым, я должна признать, он действительно сейчас выглядит! Кто же теперь, увидев его в процессии, мог бы подумать, что не так уж давно он выбирался из своего кабинета, пережевывая старые строки еврейской библии, полагаю, чтобы подышать лесным воздухом! Ага! Мы знаем, что это значит, Эстер Принн! Но, истинно говорю, я едва ли могу поверить, что это все тот же человек. Я видела многих церковников, шагавших за музыкантами, среди тех, кто танцевал со мной под музыку Неназываемого, и тогда же индейский пау-вау или лапландский волшебник менялись с нами парами! Все то безделица для женщины, которая знает этот мир. Однако не этот священник. Разве можешь ты быть уверена, Эстер, что это тот самый мужчина, что говорил с тобой на лесной тропе?

– Мадам, я не знаю, о чем вы говорите, – ответила Эстер Принн, чувствуя, что миссис Хиббинс не в своем уме, и все же пораженная и испуганная уверенностью, с которой та признавала личную связь столь многих людей (и себя в том числе) с Врагом рода людского. – Мне не пристало разговаривать с такими учеными и благочестивыми вестниками Слова Божия, как преподобный мистер Диммсдэйл.

– Фи, женщина, постыдись! – воскликнула старая леди, потрясая перед ней пальцем. – Неужто ты думаешь, что я бывала в лесу столько раз и не научилась определять, кто еще там бывал? Да, хоть ни один листок не сорвался с их диких венков, когда они там танцевали! Я знаю тебя, Эстер, и вижу твою метку. Мы все прекрасно видим ее в этом солнечном свете! Она сияет, как алое пламя во тьме. Ты носишь ее открыто, и в этом вопросов нет. Но этот священник! Позволь мне сказать тебе на ухо. Когда Черный Человек видит одного из своих слуг, что скрепил договор подписью и печатью, а затем стыдится своей связи с ним, как преподобный мистер Диммсдэйл, уж у него есть способ сделать так, чтоб метка была открыта при свете дня и на глазах всего мира! Что так пытается спрятать священник, все прижимая ладонь над сердцем? А, Эстер Принн?

– А что же, добрая миссис Хиббинс? – жадно спросила маленькая Перл. – Вы это видели?

– Неважно, дорогая! – ответила миссис Хиббинс, отвечая Перл почтительным реверансом. – Ты сама скоро увидишь, так или иначе. Говорят, дитя, что ты наследница самого Принца Воздуха! Полетишь ли ты однажды ночью вместе со мной повидать своего отца? И уж там-то ты узнаешь, почему священник прижимает руку над сердцем!

Рассмеявшись так пронзительно, что вся площадь ее услышала, странная старая леди последовала прочь.

К этому времени предварительная молитва еще возносилась в молельном доме и голос преподобного мистера Диммсдэйла слышался даже у эшафота. Непреодолимое чувство удерживало Эстер поблизости. В самом святом доме было слишком многолюдно, чтобы еще одна слушательница могла туда протиснуться, а потому Эстер заняла место вблизи эшафота. Расстояние было слишком большим, чтобы различить всю проповедь, и та долетала в виде неразличимых, но разнообразных всплесков в потоке выразительного голоса преподобного.

Его голос был сам по себе величайшим даром, настолько, что слушатель, даже не зная языка, на котором говорил священник, мог все же завороженно покачиваться от одного лишь тона и модуляций. Как и вся другая музыка, голос дышал страстью и торжеством, эмоциями высокими или нежными, на языке, известном человеческим сердцам любого рода и образования. Церковные стены приглушали звук, и Эстер Принн вслушивалась с такой напряженностью, с такой симпатией и нежностью, что проповедь обретала для нее собственный смысл, совершенно не связанный с неразличимыми словами. Возможно, будь слова чуть более различимы, они стали бы более грубым проводником и затмили духовный смысл. Сейчас она различала низкий полутон, как у ветра, что готов вот-вот стихнуть, затем подъем, набирающий все больше сладости и мощи, пока звук не окутал ее атмосферой благоговения и величественного торжества. И все же, каким бы величественным ни становился голос, в нем постоянно звучала нота искренней мольбы. Громким или тихим было то выражение страдания – шепотом или криком, как могло показаться, страдающего человечества, оно проникало в каждое сердце! Порой только эту глубокую ноту страдания и можно было различить звенящей в установившейся тишине. Но даже когда голос священника становился громким и повелительным, когда устремлялся ввысь, не зная преград, когда набирал величайшей широты и силы, что захлестывала церковь и прорывалась наружу сквозь толстые стены, чтоб раствориться в свободном воздухе, – стоило прислушаться внимательнее, зная, что нужно искать, и тот же крик боли становился более чем ясен. Что это было? Жалоба человеческого сердца, измученного печалью и, возможно, виной, стремящейся открыть свой секрет широкому сердцу других, моля о сочувствии и прощении каждый миг, каждой нотой, и не напрасно! Именно этот глубокий и постоянный оттенок и придавал голосу священника силу, положенную ему по праву.

Все это время Эстер стояла неподвижно, словно статуя, у подножия эшафота. Если бы голос священника не удержал ее там, то удержала бы неотвратимая притягательность того места, где она встретила первый час своей жизни в безбрежном позоре. В ней жило ощущение – слишком слабо определенное, чтобы стать мыслью, но тяжело довлеющее над сознанием, – что вся сфера ее жизни, прежней и последующей, связана с этой точкой, которая словно сочетала их в единое целое.

А в это время маленькая Перл покинула свое место возле матери и теперь играла по собственному разумению на рыночной площади. Она озаряла мрачную толпу, как радостный яркий лучик, как птичка в ярком оперении оживляет всю темную древесную крону, порхая туда и сюда, то скрываясь, то показываясь в сумрачной густоте листвы. Ее движения становились зачастую резкими и прерывистыми. В них отражалась неустанная живость ее духа, сегодня вдвойне неутомимого в своем танце, поскольку его питало и в нем отдавалось беспокойное состояние матери. Всякий раз, когда Перл видела нечто, вызывающее ее неустанное живое любопытство, она подбегала к источнику и, можно даже сказать, завладевала человеком или вещью. Словно делала тех своей собственностью до тех пор, пока не теряла интереса, ничуть при этом не контролируя свои собственнические порывы. Пуритане смотрели на нее и, даже несмотря на редкие улыбки, склонны были провозгласить это дитя дьявольским отродьем, настолько неописуемо было очарование той красоты и эксцентричности, что излучала маленькая фигурка и чем искрились ее занятия. Она подбежала и заглянула в лицо дикого индейца, который внезапно осознал существование природы более дикой, чем его собственная. Затем, все с той же врожденной отвагой, которую, впрочем, умела сдерживать, она впорхнула в самый центр группы моряков, смуглолицых дикарей океана, родственных дикостью индейцам на суше. Те с изумлением и восхищением глазели на Перл, как на клочок морской пены, что принял облик маленькой девочки и наделен душой из морского огня, порой сияющего под килем в ночное время.

Одним из этих мореплавателей был капитан, который говорил с Эстер Принн, и его так потрясла внешность Перл, что он попытался обнять ее и поцеловать. Обнаружив, что коснуться ее не проще, чем поймать в воздухе крошечную колибри, он снял со своей шляпы золотую цепь и бросил ее девочке. Перл тут же обернула ее вокруг шеи и талии, и, благодаря ее врожденному таланту, украшение тут же стало ее частью настолько, что девочку сложно было представить без этой безделушки.

– Твоя мать вон та женщина с алой буквой, – сказал моряк. – Передашь ей сообщение от меня?

– Если оно мне понравится, передам, – ответила Перл.

– Тогда скажи ей, – продолжил он, – что я снова говорил с тем мрачнолицым врачом, у которого кривобокие плечи, и он берется привести своего друга, джентльмена, за которого она просила, с собой на корабль. Так что твоей матери можно не беспокоиться ни о ком, кроме нее и тебя. Ты передашь ей это, маленькая ведьма?

– Миссис Хиббинс говорит, что мой отец – Принц Воздуха! – воскликнула Перл с нахальной улыбкой. – И если ты будешь обзываться, я пожалуюсь ему, а он нашлет бурю на твой корабль!

Зигзагами продвигаясь по рыночной площади, девочка вернулась к матери и передала ей слова моряка. Эстер едва не пала духом, всегда спокойным и стойким во времена испытаний, от этого темного и зловещего проявления неизбежного рока, что в тот самый миг, когда перед ней и священником открылся выход из лабиринта страданий, явился с неуместной улыбкой и заслонил им путь.

Ее разум оказался в смятении и замешательстве от затруднения, перед которым поставила ее расторопность капитана, но Эстер мучило не только это. Вокруг собралось довольно много людей из близлежащих поселений, тех, кто часто слышал об алой букве и кого пугали сотни ложных и преувеличенных слухов, но кто ни разу не видел метки собственными глазами. А потому, устав от других способов развлечения, они тянулись разглядывать Эстер Принн с грубой и утомительной дерзостью. При всей беззастенчивости зевак они не смели преодолеть расстояния в несколько ярдов. А потому наблюдали издали, замерев там, куда их отбрасывала центробежная сила отвращения, излучаемая таинственным символом. Все сборище моряков, заметив оживление зевак, тоже явилось узнать о назначении алой буквы, а потому то и дело разбойничьи физиономии высовывались из разношерстного круга. Даже индейцев, казалось, охватило некое холодное подобие тени присущего белым любопытства, и, скользя сквозь толпу, они не сводили змеиных взоров с груди Эстер Принн, считая, возможно, что носительница столь ярко расшитого знака должна быть знатной персоной среди своего народа. Последними были обитатели города (их собственный интерес к потрепанной теме то и дело оживал в соответствии с тем, как вели себя другие), которые тоже праздно прогуливались поблизости, и это мучило Эстер Принн сильнее всего остального, ведь их холодные, давно знакомые взгляды были равнодушны к ее стыду. Эстер видела и узнавала лица тех матрон, что ждали ее появления из дверей тюрьмы тогда, семь лет назад. Все лица, кроме одного, принадлежавшего самой молодой и единственной сострадательной среди них, чью погребальную одежду ей пришлось впоследствии расшивать. В последний час, когда она была так близка к расставанию с обжигающей буквой, метка внезапно стала центром особого внимания и интереса, отчего жгла ей грудь с большей силой, чем в любой другой день, кроме первого дня наказания.

Пока Эстер стояла в том магическом круге презрения, где предельная жестокость ее приговора казалась ей вечной и неизбежной, обожаемый обществом священник взирал с кафедры на аудиторию, души которой он подчинил своей воле. Святой пастор во храме! Женщина с алой буквой на рыночной площади! Какому воображению хватило бы непочтительности предположить, что оба они отмечены одинаковым жгучим клеймом!

23

Разоблачение алой буквы

Глубокий выразительный голос, который возносил души слушателей к небесам, словно гребень морской волны, замолк не скоро. И воцарилась мгновенная тишина, глубокая, как и пристало быть тишине после изречений пророков. Затем зазвучал ропот и приглушенная суета, словно слушатели, освободившись от мощного заклятия, что перенесло их в области иного сознания, теперь приходили в себя, еще не избавившись от восхищения и благоговения. Еще минута – и толпа начала выходить из ворот церкви. Теперь, когда все закончилось, им нужно было больше воздуха и более надежная опора, чтобы поддержать грубое земное существование, в которое они вернулись из той атмосферы, которую проповедник соткал из пламенных слов и наделил богатством и благоуханием собственных мыслей.

На открытом воздухе паства обрела речь. Улицы и рыночная площадь были заполнены до краев и бурлили овациями священнику. Его слушатели не могли успокоиться, не пересказав друг другу то, что ощущали лучше, нежели умели облечь в слова или услышать. Согласно общему выводу, никогда еще человек не говорил столь мудро, столь высоко, столь благочестиво, как в этот день сумел их пастор, и никогда еще подобное вдохновение не изливалось из смертных губ так явно, как сегодня у него. Влияние вдохновения можно было увидеть, оно снисходило на него, овладевало им и постоянно отрывало от исписанных страниц на кафедре, наполняя мыслями, что были равно чудесны и для него, и для восторженной аудитории. Темой его, как выяснилось, были отношения между Богом и человеческим сообществом, с особым упоминанием Новой Англии, которую они возделывали в этой глуши. И, когда проповедь близилась к завершению, дух пророчества снизошел на него, охватив с силой не меньшей, чем то бывало с древними пророками Израиля, с той лишь разницей, что те провозглашали разрушение и суд своей родной земле, а его миссией было предсказать высокую и славную судьбу заново собранным божьим народам. Но в течение всей проповеди и в каждом слове ее звучала определенная глубокая и печальная нота, почти надрыв, который нельзя было интерпретировать иначе, чем сожаление человека, который вскорости должен покинуть этот мир. Да, священник, которого они так любили и который так любил свою паству, что не мог отправиться на небеса без вздоха сожаления, предчувствовал свою безвременную кончину и вскоре собирался оставить их в слезах. Мысль о том, что он лишь временно пребывает на земле, придала еще больший эффект впечатлению, которое произвел священник; словно ангел, взлетающий в небеса, на миг встряхнул сияющими крыльями над людьми, осенив их тенью и благодатью, и осыпал зернами золотой истины.

Таким образом преподобный мистер Диммсдэйл, которому, как и большинству людей самых различных призваний, для осознания требовалось долгое время, вступил в эпоху жизни куда более яркую и полную триумфа, нежели все предыдущие, или даже те, что еще ждали его впереди. В тот момент он достиг пика того величия, на который могли вознести священнослужителя талант и ум, глубокие знания, выдающееся красноречие и репутация безупречной святости, ведь в те ранние дни Новой Англии духовный сан сам по себе являлся высочайшим пьедесталом. Такова была позиция пастора, который склонил голову на подушки кафедры в конце выборной проповеди. А в это время Эстер Принн стояла у позорного эшафота, и алая буква все еще пылала на ее груди!

И вновь послышались звуки музыки и размеренный шаг военного эскорта, выходившего из дверей церкви. Процессия должна была пройти отсюда до здания муниципалитета, где пышный банкет должен был завершить сегодняшние церемонии.

И вновь шествие почтенных и величественных отцов двинулось вперед по широкому проходу, который образовали зрители, почтительно пятясь в разные стороны, когда губернатор и члены магистрата, старые и мудрые отцы города, добродетельные священники, которых все знали и уважали, начали свой путь. Когда процессия достигла рыночной площади, ее приветствовали криками. Это – хотя, несомненно, дополнительную силу и громкость крику придавала свойственная в то время детская преданность своим правителям – было непреодолимым порывом энтузиазма, охватившего слушателей столь высокого красноречия, что оно до сих пор звенело у них в ушах. Каждый сам ощутил порыв и тем же порывом заражался от своего соседа. В церкви подобный восторг едва сдерживали, здесь же, под открытым небом, чувства рвались в небеса. Там было достаточно людей и достаточно созвучных высоких чувств, чтобы издать звук, посрамивший бы звуки органа, раскаты грома и рокот моря; то была могучая волна людских голосов, что слились в один, повинуясь общему импульсу, точно так же соединяющему в одно безбрежное сердце множество разрозненных сердец. Никогда еще земля Новой Англии не порождала такого крика! Никогда на земле Новой Англии не стоял человек, чей дар проповедника так ценился бы его мирскими собратьями!

Но как же реагировал он сам? Неужто у его головы не соткался из воздуха яркий нимб? Будучи настолько возвышенным духовно, обожествляемый столь многочисленной паствой, неужто, шагая в процессии, он действительно касался ногами земли?

Ряды военных и гражданских отцов города шагали вперед, и все взгляды стремились туда, где среди прочих шагал священник. Крик превращался в шепот по мере того, как одна часть толпы за другой могла его рассмотреть. Каким хрупким и бледным он был на фоне окружающего триумфа! Силы – или, точнее, вдохновение, которое поддерживало его, пока он сообщал им благую весть, подпитывая священника силой, идущей с неба, – покинули его после того, как он столь беззаветно выполнил свою задачу. Румянец, так недавно горевший на его щеках, угас, как гаснет пламя, безнадежно прячась в последних дотлевающих углях. Подобное лицо едва ли могло принадлежать живому, настолько мертвенным был его цвет и столь мало жизни осталось в том, кто нервно спотыкался на каждом шагу, но все же шел, и все же не падал!

Один из его церковных собратьев – почтенный Джон Уилсон, – заметив состояние, в котором мистера Диммсдэйла оставила схлынувшая волна вдохновения и проницательности, поспешно шагнул вперед, предлагая ему поддержку. Священник дрожал, но решительно отклонил руку почтенного старика. Он все еще шагал вперед, если можно было назвать шагом движение, больше похожее на неустойчивые попытки малыша, увидевшего протянутые руки матери, удержаться на ногах и сделать свои первые шаги. И теперь, почти незаметно, как незаметны были последние его движения, он очутился напротив памятного эшафота, потемневшего от непогоды. Помоста, где много лет назад Эстер Принн суждено было выдержать уничижительный взгляд мира. Там стояла Эстер, держа за руку маленькую Перл! Там на ее груди все так же сияла алая буква! Священник замер, а музыка продолжала играть вдохновенный и торжественный марш, под который шагала процессия. Музыка звала его вперед – дальше, к празднику! – но здесь он замер.

Беллингем уже несколько минут с тревогой наблюдал за священником. Теперь он покинул свое место в шествии и приблизился, рассудив по виду мистера Диммсдэйла, что тот неминуемо упадет. Но что-то в выражении лица последнего заставило мирового судью отступить, хоть этот человек не слишком хорошо воспринимал те смутные сигналы, что порой передаются от одной души к другой. Толпа же наблюдала с завороженным восхищением. В глазах людей земная слабость священника являлась лишь продолжением его небесной силы; никакое чудо не казалось чрезмерным для человека подобной святости, пусть даже он вознесся бы прямо у них на глазах, истаял, как воск, мерцая то ярче, то тише и наконец угаснув в свете небесных врат!

Священник повернулся к эшафоту и протянул к нему руки.

– Эстер! – позвал он. – Иди сюда! Иди, моя маленькая Перл!

Взгляд его был страшен, и все же в нем светилось нечто полное нежности и одновременно странного торжества. Девочка, со свойственной ей птичьей легкостью, подлетела к нему и обняла его колени. Эстер Принн – медленно, словно подчиняясь неизбежному року и против собственной сильной воли, – тоже приблизилась, но остановилась чуть дальше. И в этот миг Роджер Чиллингворс пробился сквозь толпу – или, возможно, поднялся из иных глубин, настолько беспокойным и злобным было его лицо, чтобы отвлечь свою жертву от того, что та решилась сделать! Откуда бы он ни взялся, старик поспешил вперед и поймал священника за руку.

– Безумец, остановись! Чего ты хочешь добиться? – прошептал он. – Отмахнись от этой женщины! Отгони ребенка! Все будет хорошо! Не очерняй свою славу, не навлекай на себя позор! Я еще могу спасти тебя! Неужели ты решил осквернить собственный сан?

– Ха, искуситель! Думаю, ты опоздал! – ответил священник, встретившись с ним взглядом, полным страха и решительности. – Твои силы уже не те! И с Божьей помощью я избавлюсь теперь от тебя!

Он снова протянул руку женщине с алой буквой.

– Эстер Принн, – воскликнул он с пронзительной искренностью, – во имя Его, столь грозного и милосердного, кто дал мне силы в этот последний миг сделать то, от чего – и в том мой тяжкий грех и бесконечное страдание – я удержался семь лет назад! Подойди же сюда и удвой мою силу твоей! Твоей силой, Эстер, но пусть направит ее та воля, которой Господь меня наделил! Этот несчастный и злобный старик мешает мне изо всех сил! Своих сил, и тех, что дает ему Враг! Приди же, Эстер, приди! И помоги мне подняться на эшафот!

Толпа пришла в смятение. Чиновники и священники, ближе всех стоявшие к пастору, были застигнуты врасплох и сбиты с толку смыслом увиденного – не в силах принять объяснение, что было им очевидно, и не в силах придумать другого – и застыли неподвижными и молчаливыми зрителями суда, который вершило само Провидение. Они смотрели, как священник, опираясь на плечо Эстер Принн, поддерживающей его за талию, приближается к помосту и восходит по ступеням, как ручка рожденного во грехе ребенка сжата в его руке. Старый Роджер Чиллингворс следовал за ними, словно неотрывно связанный с драмой вины и печали, актерами которой они являлись, а потому имеющий право участвовать в заключительной сцене.

– Даже обыщи ты всю землю, – говорил он, мрачно глядя на священника, – ты не нашел бы ни высот, ни глубин, в которых мог укрыться от меня, – помимо этого эшафота!

– И я благодарю Того, кто привел меня сюда! – ответил священник.

И все же он задрожал и повернулся к Эстер с выражением сомнения и тревоги в глазах, ничуть не скрытого попыткой дрожащей улыбки.

– Разве это не лучше, – пробормотал он, – того, о чем мы мечтали в лесу?

– Я не знаю! Не знаю! – поспешно ответила она. – Лучше? Возможно; мы можем погибнуть вместе, и с нами умрет маленькая Перл!

– Тебя и Перл будет судить Господь, – ответил пастор, – а Господь милосерден! Позволь же мне исполнить Его волю, которую Он ясно мне открыл. Я умираю, Эстер. Так помоги мне успеть и принять положенный мне позор!

Частично поддерживаемый Эстер Принн, сжимая ручку маленькой Перл, преподобный мистер Диммсдэйл повернулся к почтенным и благородным правителям, к святым отцам, своим собратьям по сану, к людям, чье великое сердце пребывало в ужасе и все же проливало слезы сострадания, словно осознавая, что некая глубокая жизненная суть – утопая во грехе, она была также полна страданий и искупления – будет сейчас открыта их взору. Солнце, едва миновавшее зенит, освещало пастора и придавало его фигуре исключительную черту, что словно отделяла его от всего земного, позволяя вознести мольбу на суде у Вечного Правосудия.

– Люди Новой Англии! – воскликнул он голосом, что разнесся над ними, высокий, торжественный, величественный и все же пронизанный дрожью, иногда криком, пробивающимся из непостижимых глубин вины и раскаяния. – Вы, любившие меня! Вы, считавшие меня святым! Узрите же грешника, согрешившего перед миром! Наконец – наконец я стою на месте, где должен был стоять семь лет назад, стою с этой женщиной, чья рука помогла мне взойти сюда и поддерживает меня в этот жуткий момент от падения! Смотрите, вот алая буква, которую носит Эстер! Вы все содрогаетесь от ее вида! Куда бы она ни шла, когда бы, под тяжким бременем этой метки, она ни надеялась отыскать покой, – буква озаряла ее путь мрачным огнем ужаса и отвращения. Но среди вас был тот, чье клеймо греха и позора не заставляло вас содрогаться!

В этот момент казалось, что священник не сумеет раскрыть свой секрет до конца. Но он поборол телесную слабость – и, более того, слабость сердца, – что сражалась с ним за бразды контроля. Отказавшись от поддержки, он в порыве страсти шагнул вперед, закрывая собой женщину и ребенка.

– Клеймо было на нем! – продолжил он с некой яростью, порожденной решимостью высказать все до конца. – Взгляд Господа прожигал его! Ангелы всегда указывали на него! (И Дьявол знал о клейме, постоянно растравляя его прикосновением раскаленного пальца!). Но он искусно скрывал свой позор от людей, он ходил среди вас с личиной одухотворенной, печальной, потому что она так чиста в этом грешном мире! – и грустной, потому что ему не хватало небесных собратьев! Но теперь, в свой смертный час, он открыт перед вами! Он просит вас взглянуть еще раз на алую букву Эстер! Он говорит вам, что, при всем своем таинственном ужасе, она лишь тень того клейма, которое носит на груди этот грешник, и что даже красное клеймо не сравнится с тем, что выжжено в его сердце! Те, кто здесь сомневается в Господнем суде над грешником! Узрите! Узрите же страшное свидетельство его!

Судорожным движением он сорвал пастырский воротник со своей груди. И знак был открыт! Но недостойно будет описывать это разоблачение. На миг глаза охваченной ужасом толпы оказались прикованы к жуткому чуду, пока священник стоял с румянцем триумфа на лице, как тот, кто посредством сильнейшей боли достиг победы. А затем он осел на помост.

Эстер приподняла его, устроив его голову на своей груди. Старый Роджер Чиллинворс опустился рядом с ним на колени, с пустым осунувшимся лицом, которое словно покинула жизнь.

– Ты ускользнул от меня! – повторял он снова и снова. – Ты ускользнул от меня!

– Пусть Бог тебя простит, – ответил священник. – Твой грех не менее глубок!

И он отвел угасающие глаза от старика, сосредоточив взгляд на женщине и ребенке.

– Моя маленькая Перл, – сказал он слабо, и мягкая улыбка озарила его лицо, лицо того, что ускользает в вечный покой; нет, того, кто избавился от страшного бремени, и теперь почти что казалось, что он готов начать с ребенком игру. – Милая маленькая Перл, теперь ты поцелуешь меня? В лесу ты отказалась это сделать. А теперь?

Перл поцеловала его в губы. Заклятие было разрушено. Величайшая сцена горя, участником которой стало дикое дитя, привнесла ту недостающую часть, что могла бы развить сострадание: и теперь ее слезы падали на щеки отца и служили обетом того, что она вырастет среди человеческой радости и печали не вечной бунтаркой против мира, а женщиной, живущей в нем. Миссия Перл, вестницы страданий своей матери, была теперь выполнена.

– Эстер, – сказал священник. – Прощай!

– Неужели мы больше не встретимся? – прошептала она, склонившись к его лицу. – Неужели не проведем нашу вечную жизнь вместе? Наверняка, наверняка мы искупили свои грехи всеми этими горестями! Ты смотришь в вечность своими яркими глазами! Скажи мне, что ты видишь?

– Тише, Эстер, тише! – сказал он с трепетным торжеством. – Закон, который мы нарушили, и я – тот грех, что был здесь отвратительно открыт! – пусть только это занимает твои мысли! Я боюсь! Я боюсь! Возможно, когда мы, забывшие нашего Бога, нарушили святость другой души, мы вдесятеро больше недостойны надежды на встречу и вечное чистое единение! Господь лишь знает, а он милостив! И прежде всего его милость доказывают мои недуги. Он позволил мне носить на груди эту жгучую пытку! Он послал мне того темного и ужасного старика, чтобы пытка не стала легче! В милости своей он привел меня сюда, дабы умереть такой смертью в торжестве позора на глазах у людей! Не желай я подобного искупления, я был бы проклят навек! Да святится имя Его! Да будет воля Его! Прощай!

Последнее слово сорвалось с губ священника вместе с последним вздохом. Толпа, доселе молчавшая, разразилась странным голосом страха и удивления, которые не могли еще найти себе выхода, иначе как в ропоте, что тяжело прокатился вслед отлетевшей душе.

24

Заключение

Много дней спустя, когда время позволило людям разобраться с мыслями об описанной выше сцене, появилось немало версий произошедшего на эшафоте.

Большая часть зрителей свидетельствовала, что видела на груди несчастного священника АЛУЮ БУКВУ – точное подобие той, что носила Эстер Принн, – запечатленную во плоти. Что же до ее происхождения, существовало множество объяснений, с обязательными предположениями свидетелей. Некоторые утверждали, что преподобный мистер Диммсдэйл в тот самый день, когда Эстер Принн впервые надела свой унизительный знак, начал курс самоистязания, – которого впоследствии придерживался многими тщетными методами, – нанеся себе жуткую рану. Иные предполагали, что стигмат появился гораздо позже, когда старый Роджер Чиллингворс, будучи мощным некромантом, заставил букву проявиться посредством магии и ядовитых лекарств. Были и те, что оказались способны в полной мере оценить необычайную восприимчивость священника и поразительное воздействие духа на тело, шептали затем, что отвратительный символ начал возникать под воздействием постоянных угрызений совести, проедавших сердце несчастного изнутри, и наконец явился на Суд Божий, окончательно оформившись в алую букву. Читатель волен выбрать одну из этих теорий. Мы же пролили весь доступный нам свет на это чудо, и теперь, когда оно выполнило свою роль, с радостью сотрем из сознания этот образ, что с крайне нежелательной четкостью отпечатался там от длительности нашего наблюдения.

И все же странным оказалось то, что определенные личности, наблюдавшие все произошедшее и клявшиеся, что не сводили глаз с преподобного мистера Диммсдэйла, отрицали наличие любого рода знаков на его груди, гладкой, как у новорожденного. Точно так же они отрицали, что слова умирающего в какой бы то ни было мере касались его связи с провинностью, за которую Эстер Принн так долго носила алую букву. По словам этих крайне респектабельных свидетелей, священник, осознавая, что умирает, – и сознавая также, что почитание общества уже поместило его в ряды святых и ангелов, – желал, испуская дух на руках этой падшей женщины, показать миру, как тщетны усилия лучших из праведников. Всю свою тяжкую жизнь посвятив привнесению людям духовного блага, он сделал способ собственной смерти притчей, чтобы преподать своим почитателям важный и горестный урок: перед лицом Бесконечной Чистоты мы, грешники, равны. Он хотел научить их тому, что самые праведные среди нас превосходят своих собратьев лишь для того, чтобы с большей ясностью видеть, как Милосердие высшее смотрит на нас свысока, отрицая фантом заслуг человеческих, что с надеждой на благо стремятся ввысь. Не обсуждая истины, столь значительной, мы все же позволим себе считать эту версию истории мистера Диммсдэйла лишь случаем упрямой преданности, с которой друзья мужчины – в особенности священника – порой хранят его добродетель, даже когда доказательства, ясные, как дневной свет на алой букве, объявляют его лживым и порочным земным созданием.

Источник, которому мы стремились следовать, – старая рукопись, составленная из устных рассказов тех, кто мог знать Эстер Принн в то время, и тех, кто слышал рассказы современников, – полностью подтверждает зрелище, описанное на предыдущих страницах. Среди многих моралей, которые можно извлечь из опыта несчастного страдальца священника, мы хотим выделить лишь одну: Не лги! Не лги! Не лги!

Свободно показывай миру если не худшие свои стороны, то хоть те, за которыми может скрываться худшее!

Нет ничего примечательнее перемены, которая произошла почти сразу же после смерти преподобного мистера Диммсдэйла, во внешности и поведении старика, известного как Роджер Чиллингворс. Вся сила и энергия, вся жизненная и умственная его мощь, похоже, оставили его, настолько он постарел, съежился и почти исчез с глаз людских, как вырванный сорняк, оставленный на солнце. Этот несчастный сделал смыслом своей жизни упорное преследование и систематические попытки мести; и когда, по достижении полного триумфа, злобный принцип остался без дальнейшей подпитки существованием объекта мести, когда, выражаясь кратко, не осталось дьявольской работы, которую он мог бы выполнить на земле, потерявшему человечность смертному оставалось лишь ждать, найдет ли ему хозяин новое дело или же воздаст по заслугам. Но ко всем этим сумеречным созданиям, так долго занимавшим наше внимание, подобно Роджеру Чиллинворсу и его компаньонам, мы проявим милосердие. Интересным объектом наблюдений и исследования является основа любви и ненависти, которая может оказаться единой. Каждое из чувств, в максимальном своем развитии, предполагает высшую степень близости и понимания сердца, в каждом человек зависим от существования духовной жизни другого, чем питает свою привязанность, каждое из этих чувств оставляет как страстно любящего, так и не менее страстно ненавидящего одиноким и покинутым без объекта его страсти. Следовательно, с точки зрения философии, можно рассматривать эти две страсти как схожие, за исключением того, что одна из них обладает божественным сиянием, а другая мрачным огненным светом. В мире духовном старый лекарь и священник – равно ставшие жертвами друг друга, – вполне могут обнаружить, что земной груз ненависти и антипатии превратился в золотую любовь.

Но оставим эту дискуссию, есть иная тема, которую следует обсудить с читателем. После смерти старого Роджера Чиллигнворса (случившейся в течение года), согласно его последней воле и завещанию, исполнителями которой стали губернатор Беллингем и преподобный мистер Уилсон, он завещал довольно значительную долю собственности, равно здесь и в Англии, маленькой Перл, дочери Эстер Принн.

Итак, Перл – эльфийское дитя – отродье демона, каковым некоторые люди того времени предпочитали ее считать, – стала тогда самой богатой наследницей в Новом Свете. Вполне вероятно, что это обстоятельство перекроило бы саму ткань общественного отношения; и если бы мать с дочерью остались здесь, маленькая Перл, достигнув брачного возраста, смешала бы свою дикую кровь с родословной самых истовых пуритан. Однако носительница алой буквы исчезла вскоре после смерти лекаря, а вместе с ней исчезла и маленькая Перл. Много лет лишь смутные слухи о них находили свой путь через море – как бесформенные куски дерева со стертыми инициалами, что выбрасывает на берег приливом, – но никаких связей с ними, достойных звания аутентичных, не было. История алой буквы стала легендой. Ее проклятие, однако, хранило свою силу, и позорный эшафот, на котором скончался несчастный священник, и коттедж на берегу моря, где обитала Эстер Принн, долго еще вызывали страх. У последнего однажды днем пришли поиграть дети, они и увидели высокую женщину в сером платье, которая подошла к двери коттеджа. За все минувшие годы дверь ни разу не открывалась, но либо женщина открыла замок, либо прогнившее дерево и металл поддались под ее рукой, либо она умела, как призрак, ходить сквозь стены – так или иначе, она вошла.

Остановилась на пороге – почти что отвернулась, – словно мысль о том, чтобы одной, пусть и изменившейся, войти в дом, так сильно напоминавший о прошлой жизни, была слишком отчаянной и мрачной даже для нее. Но промедление длилось лишь несколько мгновений, достаточных, впрочем, чтобы различить алую букву на ее груди.

Так Эстер Принн вернулась и приняла опять свой давно позабытый позор! Но где была маленькая Перл? Если она была жива, наверняка к тому времени она вошла в самый рассвет юной женственности. Никто не знал – и так никогда и не узнал наверняка, – отправилось ли эльфийское дитя в могилу раньше срока или ее живая глубокая натура смягчилась и позволила ей насладиться нежным счастьем взрослой женщины. Но до конца жизни Эстер являлись знаки того, что кто-то в далекой стране любит ее и беспокоится о носительнице алой буквы. Приходили письма с гербовыми печатями, неизвестными, однако, знатокам английской геральдики. В коттедже были предметы роскоши и комфорта, которыми сама Эстер никогда не пользовалась, однако которые могла придумать любовь, а купить для нее – богатство. Были и безделушки, маленькие картины, прекрасные памятные вещички, наверняка созданные умелыми пальцами, повинующимися импульсу любящего сердца. Однажды Эстер видели вышивающей детское платьице таким богатством узоров и изысков, что подняли бы немалый скандал в обществе, появись в них дитя среди наших мрачных оттенков.

Слухи тех дней утверждали – и мистер досмотрщик Пью, что столетием позже провел свое расследование, также верил, – а недавний его последователь на почетной должности и подавно верит, что Перл не только осталась жива, но вышла замуж, была счастлива и заботилась о своей одинокой печальной матери, которую с радостью бы пригласила к своему семейному очагу.

Однако истинный дом Эстер Принн был здесь, в Новой Англии, не в тех неизвестных землях, где Перл нашла свое счастье. Здесь был ее грех, здесь была ее печаль, и здесь же ждало ее искупление. Она вернулась и по доброй воле – поскольку даже самый суровый суд того времени не стал бы настаивать, – продолжила носить символ, давший название этой темной повести. Никогда больше буква не покидала ее груди. Но с течением самоотверженных, мудрых и кропотливых лет, которые Эстер посвятила людям, алая буква перестала быть символом, что вызвал у мира презрение и горечь. На нее стали смотреть с печалью, с восхищением, даже с почтением. И, поскольку в Эстер Принн не было эгоизма и не было стремления жить ради собственной выгоды и удовольствий, люди несли к ней свои печали и трудности, искали совета у той, что сама прошла сквозь ужасные беды. Женщины в особенности – в не стихающем потоке раненых, обманутых, запутавшихся, ошибившихся и преданных грешной страстью или с жутким бременем на сердце, которого никто не хотел добиваться, – приходили к коттеджу Эстер спросить, отчего они так страдают и каково может быть лекарство! Эстер утешала их и разъясняла им, как могла. И заверяла, делясь своей твердой уверенностью в том, что наступит однажды светлое время, назначенное самим Небом, когда мир будет к тому готов, и между мужчиной и женщиной установятся совершенно новые отношения, построенные на надежном фундаменте общего счастья. В ранние годы Эстер тщетно представляла себя будущей пророчицей, но с тех пор слишком хорошо узнала, что никакая таинственная небесная истина не может быть доверена женщине, запятнавшей себя грехом, согнувшейся под бременем позора или печали, которую ей суждено нести до конца своих дней. Ангелом и апостолом грядущих откровений должна быть женщина, да, но праведная, чистая, прекрасная и мудрая, однако обретшая мудрость не посредством сумерек горя, а посредством небесного проводника радости; она должна показать, как святая любовь делает нас счастливыми, сама проживая такую жизнь до самого завершения.

Так говорила Эстер Принн и опускала печальный взгляд на алую букву. И спустя много-много лет возникла новая могила, у старой и просевшей, на том же кладбище, у которого впоследствии построят Королевскую Часовню. Возле старой и просевшей, но не рядом, между ними, оставлено было пространство, словно даже прах двух усопших не имел права смешиваться. Однако обеим могилам служило одно надгробие. Вокруг него стояли монументы, украшенные гербовыми щитами; да и на этой простой сланцевой плите любопытный исследователь может различить – и глубоко задуматься над найденным – подобие выгравированного герба. На нем девиз, геральдическая формулировка, которая может служить девизом и кратким описанием нашей легенды, которая подходит к концу; настолько он мрачен и оживлен лишь вечно светящейся точкой, которая мрачнее тени:

«НА ЧЕРНОМ ПОЛЕ АЛАЯ БУКВА А»

Дом с семью шпилями

Вступительный очерк

В сентябре того года, в феврале которого Готорн завершил написание «Алой буквы»[14], он начал работу над «Домом с семью шпилями». В это же время он переехал из Салема в Ленокс, что в округе Беркшир штата Массачусетс, где поселился с семьей в небольшом деревянном доме, сохранившемся в Стокбридж Боул до момента выхода этого издания.

«Я не смогу закончить новую книгу к ноябрю, – объяснил он своему издателю первого октября. – Потому что практически не способен к литературному творчеству до первых осенних заморозков, которые, похоже, оказывают на мое воображение тот же эффект, что и на осеннюю листву, заставляя и то и другое играть разнообразием ярких оттенков». И, в соответствии с этим поэтическим сравнением, он смог завершить новую работу к середине января следующего года.

Исследователи творчества Готторна раскрыли манеру, в которой вымысел переплетается с реальными фактами из истории его семьи, а потому «Дом с семью шпилями» ныне вызывает интерес и иного рода, отличный от того, который впервые привлек к роману благосклонность публики. Джон Гатхорн (именно так в те времена произносилась фамилия) был прапрадедом Натаниэля Готорна и членом городского магистрата Салема в конце XVII столетия; он исполнял свои служебные обязанности во время знаменитых процессов над ведьмами. Засвидетельствовано, что он проявил крайнюю жестокость к одной из обвиняемых, и муж этой женщины предрек, что Господь отомстит обвинителям его супруги. Данные обстоятельства, без сомнения, нашли свое отражение в этой книге, а именно – в истории семьи Пинчеон, родоначальник которой приговорил к смерти Мэттью Мола, а тот предрек своему обвинителю: «Господь напоит его кровью». Убежденность в том, что над семьей Готорн тяготеет проклятие, не потеряла силы и в эпоху автора, тем более что пророчество мужа упомянутой выше женщины было письменно зафиксировано, и в этом вновь прослеживается связь с проклятием Мола в данном произведении. Более того, в «Американских блокнотах»[15] (запись от 27 августа 1837 года) приводятся воспоминания членов семьи писателя о подобном поверье. Филипп Инглиш, часто упоминаемый в ранних анналах Салема, оказался в числе тех, кто пострадал от суровости судьи Джона Гатхорна, и с тех пор непрерывно и последовательно враждовал с властным старым пуританином. Однако после смерти Инглиша одна из его дочерей, по слухам, вышла замуж за сына судьи Гатхорна, которому Инглиш сулил вечную рознь на протяжении поколений. Едва ли необходимо подчеркивать, как точно это предрекает финальное единение заклятых врагов, Пинчеонов и Молов, последовавшее за свадьбой Фиби и Холгрейва. Роман, однако, описывает Молов как обладателей некоторых черт, присущих самому семейству Готорнов: к примеру, черты, которую «можно было скорее ощутить, нежели облечь в слова: … врожденной сдержанности». А потому, хотя принято считать, что судьба и родословная Готорнов нашли отражение в романе именно в лице семьи Пинчеон, некоторые отличительные черты Готорнов унаследовали вымышленные потомки Молов.

Еще одна или две детали указывают на то, что метод, с которым Готорн создавал композицию своих романов, заключается в том, что полет воображения опирается на фундамент истинных фактов. В первой главе «Дома с семью шпилями» упоминаются земли округа Уолдо в штате Мэн, которыми пытались завладеть Пинчеоны. В «Американских блокнотах» есть запись от 12 августа 1837 года, в которой говорится о генерале Революции[16] Ноксе и его владениях в округе Уолдо, где генерал надеялся построить дом в традиционном английском стиле и привлечь арендаторов для получения прибыли. Крайне важным моментом романа является предполагаемое убийство одного из Пинчеонов его же племянником, которого нам представили как Клиффорда Пинчеона. Вполне возможно, что воображение Готорна отталкивалось от убийства мистера Уайта, богатого жителя Салема, который действительно погиб от руки человека, нанятого его собственным племянником. Убийство произошло через несколько лет после того, как Готорн закончил колледж и приобрело в те дни особую известность, поскольку в суде выступал Дэниел Уэбстер[17]. Но стоит отметить, что при всей схожести этих мрачных эпизодов фантазия Готорна использует реальные факты лишь фрагментарно, тасуя их по собственному разумению автора.

Точно так же и описание усадьбы Хепизбы Пинчеон – Дома с Семью Шпилями – вполне подходит сразу нескольким старым особнякам, сохранившимся в Салеме до наших дней, столь же отчаянно требующим ремонта, что и упомянутое в романе здание. Может возникнуть ложное впечатление, что в мире обязан существовать настоящий Дом с Семью Шпилями, созданный вполне реальными плотниками из плоти и крови, настолько ярким является его описание: «…столь знакомый автору по воспоминаниям, ведь с самого детства этот объект вызывал в нем любопытство – и как образец величественной архитектуры давно минувших веков, и как место событий куда более любопытных, чем могли бы произойти в одном из серых феодальных замков, – знакомый именно таким, пожелтевшим и ветхим от старости. И тем сложнее было представить яркую новизну, с которой он впервые встретил свой рассвет».

Сотни туристов ежегодно посещают дом в Салеме, принадлежащий одной из ветвей семейства Ингерсолл, – его уверенно считают прообразом вымышленного Готорном особняка. Другие же предполагают, что моделью послужил ныне исчезнувший дом того самого Филиппа Инглиша, чья кровь, как мы уже упоминали, смешалась с кровью Готорнов. Но есть и третий дом, известный как усадьба Карвенов, и многие утверждают, что он-то и есть единственный настоящий Дом с Семью Шпилями. Однако, несмотря на устойчивость и популярность этих мнений, ни один их упомянутых особняков нельзя назвать аутентичным, хотя, возможно, черты всех трех смешались в воображении Готорна в один идеальных образчик. Он, как мы увидим, отмечает в предисловии от третьего лица, что не стоит осуждать его за то, что он «прокладывает улицу, не нарушающую границы чьих-либо владений» и «сооружает дом из материалов, которые давно зарекомендовали себя при строительстве воздушных замков». Более того, он заявляет, что дом, описанный в романе, не является отражением реального здания, но представляет собой общую репродукцию стиля архитектуры колониальных времен, образчики которого дожили до времен его юности, но с тех пор были либо радикально перестроены, либо же уничтожены. В этой книге, как и в иных своих произведениях, он упражнял свой творческий разум в создании правдоподобных образов без буквального описания того, что когда-то действительно видел.

Пока Готорн оставался в Леноксе и писал этот роман, многие литературные деятели ненадолго появлялись там или на время поселялись рядом с ним – в том числе Герман Мелвилл[18], который очень понравился Готорну, Генри Джеймс[19], сэр доктор Холмс[20], Джей Ти Хэдли, Джеймс Рассел Лоуэлл[21], Эдвин П. Уиппл[22], Фредерика Бремер[23], Джеймс Т. Филдс[24], – а потому он не страдал от недостатка интеллектуального общения в окружении потрясающих горных красот того места. Вскоре после начала работы над романом он писал: «В последние дни во время послеполуденных моих прогулок долина кажется огромной чашей, которую золотой солнечный свет наполняет, словно вино». В компании своей жены и троих детей он вел простую, чистую, идиллическую жизнь, несмотря на свои скудные и нерегулярные доходы. В то время миссис Готорн написала письмо одному из своих родственников, и текст его вполне уместно привести здесь: «Я рада думать, что ты также можешь наслаждаться видом, как и я сейчас, на широкую долину и мягкий амфитеатр холмов, любуясь величественной церемонией заката со своей веранды. Но у тебя нет такого чудного озера и, полагаю, такого тонкого пурпурного тумана, который окутывает спящие горы своей воздушной вуалью. Мистер Готорн лежит на солнце, и тень древесной кроны раскрашивает веснушками его лицо, а Уна и Джулиан сделали его похожим на могучего Пана, накрыв его подбородок и грудь длинными травинками, так похожими на пышную зеленую бороду». Спокойствие и мир, окружавшие его в величественном доме Ленокса, стоит учесть как тот самый элемент гармонии, который уравновесил сумеречную суровость написанного произведения. О книге, вышедшей ранней весной 1851 года, он писал Горацио Бриджу эти слова, впервые опубликованные здесь: «Я считаю, что “Дом с семью шпилями” лучше “Алой Буквы”, но не удивлюсь, если окажется, что главным его персонажам я приписал чуть больше благородства, чем любит видеть почтенная публика, и что романтика этой книги навеяна знакомыми мне и милыми моему сердцу сценами семейной жизни. Однако я чувствую, что эти эпизоды удались не меньше, чем в моих самых смелых писательских мечтах; мой издатель ободряюще высказывается о будущем успехе».

Множество теплых отзывов роман получил, в частности, и в Англии – факт, который миссис Готорн в личной переписке описала как исполнение мечты Готорна, о которой он в детстве рассказывал матери. Он спрашивал мать, не будет ли она против того, что он станет писателем, а его книги будут читать в самой Англии.

Дж. П. Л.

Предисловие

Когда писатель называет свою книгу романом о любви, едва ли стоит уточнять, что он желает покорить определенные высоты жанра, на которые не смел претендовать, когда оттачивал свой стиль в написании романов обычных. Форма композиции последних предполагает своей целью скрупулезную достоверность как происходящих, так и предполагаемых событий. Композиция же первых, будучи творением искусства, вынуждена подчиняться его жестким законам, и, в то время как отступление от истин человеческого сердца остается непростительным грехом, автор все же получает право представить эту истину в обстоятельствах избранных или же созданных его воображением. Если автор сочтет нужным, он может также менять атмосферу творения, чтобы яркостью или мягкостью освещения углубить и подчеркнуть оттенки своей картины. Но автор будет достаточно разумен, чтобы не злоупотреблять указанными привилегиями, добавляя Чудесное тонкой, нежной, почти неуловимой приправой, вместо того чтобы делать его главным блюдом. Впрочем, едва ли он совершит преступление против литературы, если позволит себе в данном случае некоторые злоупотребления.

И все же в этом произведении автор решился – и, к счастью, не ему судить о том, насколько он преуспел, – по мере отпущенных ему сил придерживаться упомянутых границ. Точка зрения, с которой данное повествование можно определить как романтическое, лежит в попытке соединить минувшую эпоху с быстро ускользающей от нас современностью. Это легенда, которая поддерживает себя саму со времен, поблекших в далеком прошлом, и ныне предстает в ярком свете дня, сохранив, впрочем, свой легендарный флер, который читатель, согласно своим предпочтениям, может и не заметить или же позволить ему почти неосязаемо окутывать события и персонажей, придавая им более художественный эффект. Повествование, возможно, соткано из настолько непритязательного материала, что нуждается в этом эффекте, и в то же время его достижение усложняется.

Многие писатели с особенной силой упирают на определенный моральный посыл, который стремятся воплотить в своих работах.

Не лишенный этой особенности, автор тоже вывел в произведении мораль – истину о том, что злые дела одного поколения продолжают жить в поколениях грядущих и, утратив все преимущества, предстают чистым неконтролируемым злом, а потому автор будет необычайно рад, если его роман сможет убедить человечество – или пусть даже одного человека – в том, насколько безрассудно обрушивать на головы несчастного потомства лавину нечестно нажитого имущества, которое будут калечить и давить наследников, пока не распадется в изначальный прах. По правде говоря, однако, автор не льстит своему воображению надеждой подобного рода. Когда романы действительно учат чему-либо или производят иные заметные действия, оный процесс зачастую куда искуснее и тоньше вполне очевидного. Автор решил, что едва ли стоит безустанно пронзать историю железным прутом морали – или, скорее, сравним это с булавкой, пронзающей бабочку, – чтобы лишить ее жизни и заставить застыть в неестественном и несуразном положении. Высшая истина, будь она честно, тонко, искусно вплетена в ткань повествования, становится ярче на каждом шагу и венчает финал развития художественного произведения, который может придать ему особый артистизм и славу, однако это не значит, что на последней странице послание выглядит более правдиво или очевидно, нежели на первой.

Читатель, возможно, может приписать вымышленным событиям этого произведения вполне реальное происхождение. Однако, насколько позволяла историческая связь – при всей своей слабости необходимая для замысла, – автор стремился тщательно избегать любых подобных проявлений. Не говоря уж об иных возражениях, это прежде всего открывает романтизм жестким и крайне опасным видам критицизма, заставляя плоды воображения сталкиваться с реальными обстоятельствами. Автор умышленно не собирался описывать местный уклад жизни или как-то иначе характеризовать общество, к которому питает должное уважение и естественную приязнь. Он верит, что не совершает непростительного проступка, прокладывая улицу, не нарушающую границы чьих-либо владений, присваивая участок земли, у которого не может быть видимого хозяина, и возводя дома из материалов, которые давно зарекомендовали себя при строительстве воздушных замков. Персонажи этой истории – хоть сами они приписывают себе древность рода и знатное положение, – на самом деле являются творениями автора, или, по крайней мере, авторской смесью тех или иных черт; их добродетели не могут принести блеска славы, а их пороки ни в малейшей степени не могут очернить почтенный город, в котором они, по собственным убеждениям, обитают. И потому автор был бы рад, если бы – в особенности в той части света, которую он описывает, – книгу его читали как чистый романтический вымысел, куда более родственный облакам над головой, нежели любой пяди настоящей земли округа Эссекс.

Ленокс, 27 января 1851 года

1

Старое семейство Пинчеон

Посреди боковой улочки одного из городов Новой Англии стоит поблекший деревянный дом с семью островерхими шпилями, глядящими во все стороны света, и огромным составным дымоходом в центре. Это улочка называется улицей Пинчеон, и родовое поместье принадлежит старинной семье Пинчеон; толстый вяз, пустивший корни у самого крыльца, знакóм всем, кто родился в городе, и зовется Вязом Пинчеонов. Время от времени посещая упомянутый город, я редко упускал возможность свернуть на улицу Пинчеон, чтобы прогуляться в тени этих двух древностей – огромного вяза и потрепанного погодой здания.

Вид этого почтенного особняка всегда казался мне схожим с человеческим лицом, не только несущим на себе следы внешних гроз и солнца, но выражающим также оставленные долгой бренной жизнью следы внутренних перемен. Если рассказать о ней должным образом, она составила бы историю не просто интересную, поучительную и захватывающую, но и настолько необычную, что могла бы показаться результатом художественного вымысла. Однако история эта не обойдется без цепи событий, которые тянутся в прошлое на целых два века, и, записанная в полном своем объеме, потянет на целый том или серию книг меньшего формата, которые благоразумнее было бы посвятить анналам всей Новой Англии того же периода. Следовательно, крайне важно сократить бо́льшую часть семейной истории, которая протекала под крышей старого дома Пинчеонов, известного также как Дом с Семью Шпилями. А потому, после краткого очерка об обстоятельствах, при которых был заложен фундамент этого дома, и беглого взгляда на его причудливый облик, почерневший от преобладающего восточного ветра и уже покрытый тут и там пятнами зеленого мха на крыше и стенах, мы перейдем к истинному сюжету нашей истории в эпоху не столь отдаленную от текущего дня. Однако связь с далеким прошлым сохранится – отсылка к забытым событиям и персонажам, к манерам, чувствам и мнениям, почти полностью канувшим в забвение, – которая, правильно представленная читателю, послужит иллюстрацией того, как много древнего материала таится под свежей штукатуркой новой человеческой жизни. Так из незначительной истины может быть извлечен немаловажный урок: действия минувшего поколения являются семенем, которое может принести – и обязательно принесет – добрые или злые плоды в далекие от его посева годы; и вместе с зернами того, что сами называют требованием момента, они неизменно сеют и желуди, которые прорастут пусть и нескоро, но могут затмить солнце их собственным потомкам.

Дом с Семью Шпилями, каким бы древним он ни выглядел, был не первым обиталищем цивилизованного человека на этом участке земли. Улица Пинчеон ранее носила куда более скромное название – улица Мол, по имени изначального обитателя этой земли, перед коттеджем которого пролегала коровья тропа. Природный источник мягкой и вкусной воды – редкое сокровище на опоясанном морем полуострове, где разместилось поселение пуритан, – ранее побудил Мэттью Мола построить хижину, крытую тростником, именно в этом месте, которое казалось слишком отдаленным от центра деревни. Однако по мере того, как город рос, через тридцать или сорок лет, участок с грубой хибарой внезапно приобрел крайнюю привлекательность в глазах одного выдающегося и облеченного властью человека, и тот начал заявлять крайне убедительные требования на него и большую часть прилегающих к нему земель, подкрепляя требования силой, данной ему законодательной властью. Полковник Пинчеон, заявитель, насколько можно судить по собранным остаткам знаний о нем, был человеком железной целеустремленности. Однако Мэттью Мол, хоть и был простым горожанином, оказался крайне упрям в защите того, что по праву считал своим, и на протяжении нескольких лет успешно оборонял пару акров земли, которую собственными руками отвоевал у дикого леса, превратив в свой сад и обитель. Письменных свидетельств этого раздора не осталось. Наша осведомленность зиждется в основном на семейных воспоминаниях. А потому было бы слишком смело и, возможно, несправедливо принимать окончательное решение в таких условиях, хотя кажется, по крайней мере, сомнительным то, что требования полковника Пинчеона стали чрезмерными в попытках завладеть небольшим наделом Мэттью Мола. Подобное подозрение изрядно подпитывает тот факт, что противостояние столь неравных противников – в период времени, когда, как бы мы его ни прославляли, личное влияние обладало куда большим весом, нежели сейчас, – растянулось на долгие годы и завершилось лишь после смерти обитателя спорного участка земли. Причина его смерти в наши дни оказывает совсем иное влияние на умы живущих, нежели полтора столетия назад. То была смерть, которая вдохнула странный ужас в скромное имя обитателя коттеджа, придав почти религиозную страсть необходимости распахать плугом место его обиталища и стереть его дом из памяти всех живущих.

Иными словами, старый Мэттью Мол был казнен за колдовство. Он стал одной из жертв жуткого заблуждения, которое должно научить нас помимо прочих моральных правил тому, что влиятельные классы – те, кто должен становиться вождями народа, – полностью подвержены всем ошибочным страстям, свойственным разъяренной черни. Священники, судьи, чиновники – самые мудрые, спокойные, благие представители своего времени – оказывались во внутреннем круге у эшафота, громче всех аплодировали кровавым зрелищам и последними сознавались в своих ужасных заблуждениях. В некоторой степени их извиняет полное отсутствие разборчивости в выборе обвиняемых, ведь судили не только бедных и старых, как это обычно бывало при судейском произволе, но людей всех рангов, даже равных себе, своих братьев и жен. Посреди такого вопиющего хаоса неудивительно, что столь незначительный горожанин, как Мол, прошел свой путь мученика до лобного места практически незамеченным в череде своих собратьев-страдальцев. Однако спустя много дней после того, как безумие жуткой эпохи утихло, многие помнили, как громко полковник Пинчеон присоединялся к общему призыву очистить землю от колдовства; и многие не упускали случая прошептать, что рвение, с которым он добивался осуждения Мэттью Мола, таило под собой личную неприязнь. Было общеизвестно, что жертва имела личную вражду с обвинителем, а потому осужденный заявлял, что его преследуют из-за земельного надела. В миг казни – с петлей на шее, глядя на полковника Пинчеона, сидящего на коне и мрачно наблюдающего за происходящим, – Мол обратился к нему с эшафота и произнес пророчество, которое история и семейные разговоры у камина сохранили дословно. «Господь, – сказал умирающий, указывая пальцем на своего врага и вглядываясь с жуткой миной в его бесстрастное лицо, – Господь напоит его кровью!» После смерти обвиненного в колдовстве его скромная хижина упала в руку полковника Пинчеона, как спелое яблоко. Однако, когда стало ясно, что полковник собирается построить семейное поместье – просторное, из массивных дубовых бревен, рассчитанное на то, что в нем будут обитать многие поколения его семьи, – на месте, где когда-то стояла бревенчатая хижина Мэттью Мола, многие сплетники поселения угрюмо качали головами. Не выражая вслух сомнений в том, что могущественный пуританин действовал во время описанных судебных процессов так, как положено человеку праведному и совестливому, они, однако, намекали, что он собрался построить дом на неспокойной могиле. Его поместье будет сложено из тех же бревен, что и хижина мертвого и похороненного колдуна; тем самым он позволит духу последнего проникнуть в новое жилище, в комнаты, куда будущие женихи будут приводить своих невест, где будут рождаться дети Пинчеонов. Ужас и мерзость преступления Мола, память о жутком его наказании очернят свежую штукатурку стен, слишком рано заразят их запахом старости и печали. Зачем же тогда – при том количестве земли вокруг, земли, усыпанной листьями девственного леса, – зачем полковнику Пинчеону предпочитать место, которое уже было проклято?

Но пуританский солдат и член магистрата был не таков, чтоб отступить от единожды продуманного плана; ни ужас перед призраком колдуна, ни любого рода сантименты его не касались. Если бы ему рассказали о плохом запахе, он мог бы прислушаться, однако противостоять злому духу на собственной земле он был вполне готов. Наделенный здравым смыслом, массивным и непоколебимым, как гранитные блоки, скрепленные, словно стальными тисками, упрямством и целеустремленностью, он следовал своему изначальному плану, не придавая значения преградам. Для любого рода щепетильности, свойственной более тонким натурам, полковник, как и большинство представителей его поколения и происхождения, был непробиваем. А потому он копал погреб и закладывал глубокий фундамент для будущего поместья на том самом квадрате земли, где сорок лет назад Мэттью Мол впервые сметал опавшие листья. Интересным и, по мнению некоторых, зловещим признаком стало то, что вскоре после начала строительных работ вода в вышеупомянутом источнике совершенно утратила вкус и чистоту. Возможно, при рытье нового подвала повредили родник, или на то была более туманная причина, но вода в колодце Мола, как продолжали его называть, стала жесткой и солоноватой. Такой она остается и по сей день, и любая живущая неподалеку старуха заверит вас, что она наградит расстройством кишечника всех, кто попробует утолить ею жажду.

Читатель может посчитать странным, что главным плотником на новой стройке оказался не кто иной, как сын того самого человека, чью мертвую хватку на этой почве сумел разжать магистрат. Вполне вероятно, что он был лучшим работником своего времени, или, возможно, полковник если и не решил пойти на уловку, то руководствовался неким более благородным чувством, открыто отрицая враждебность по отношению к наследнику поверженного противника. К тому же это не противоречит общей жесткости и равнодушию эпохи, в которой сын вынужден был зарабатывать честный пенни, или, точнее, полновесный кошель серебряных фунтов, у смертного врага своего отца. Так или иначе, Томас Мол стал архитектором Дома с Семью Шпилями и выполнял свой долг столь добросовестно, что сколоченные его руками бревна до сих пор держатся вместе.

Итак, великий дом был построен – столь знакомый автору по воспоминаниям, ведь с самого детства этот объект вызывал в нем любопытство: и как образец величественной архитектуры давно минувших веков, и как место событий куда более любопытных, чем могли бы произойти в одном из серых феодальных замков, – знакомый именно таким, пожелтевшим и ветхим от старости. И тем сложнее было представить яркую новизну, с которой он впервые встретил свой рассвет. Впечатления от его нынешнего состояния, отдаленного от того дня на сто шестьдесят лет, неизбежно затмевают картину, которую он являл собой в то утро, когда влиятельный пуританин пригласил весь город на окончание строительства. Церемония освящения, праздничная, равно как и религиозная, должна была состояться в тот день. После молитвы и проповеди преподобного мистера Хиггинсона состоялось хоровое пение псалмов, во многом вдохновляемое элем, сидром, вином и бренди, которые лились рекой; ожидали также целого быка, зажаренного на вертеле, или, по крайней мере, жаркого такого же веса, но разрезанного на более доступные порции. Олень, застреленный миль за двадцать от дома, был превращен в огромное количество мясных пирогов. Треска весом в шестьдесят фунтов, пойманная в заливе, растворилась в густом бульоне рыбной похлебки. Иными словами, дымоход нового дома, исторгая густой кухонный дым, широко разносил запах мяса, птицы, рыбы, вкусно приправленных пряными травами и луком. Сам запах подобного праздника, пробираясь в ноздри людей, становился приглашением и аперитивом.

Улицу Мол, ныне улицу Пинчеон, как более пристало ее называть, в назначенный час запрудил народ, словно проход к церкви незадолго до проповеди. Все по мере приближения смотрели вверх, на впечатляющее здание, которое отныне занимало достойное место в ряду человеческих обиталищ. Оно стояло чуть в отдалении от улицы, но то была гордость, а не смирение. Весь видимый его фасад был украшен причудливыми фигурами, порождениями гротескного готического воображения, нарисованными или вылепленными из блестящей штукатурки – смеси извести, гальки и битого стекла, покрывавшей деревянные стены снаружи. С каждой стороны дома в небо поднимался один из семи шпилей, представляя собой единство частей здания, дышащего одним-единственным огромным дымоходом. Решетки закрывали окна, крошечные ромбовидные стекла которых пропускали свет в комнаты и коридор, затененные вторым этажом, далеко выступавшим за фундамент, сам же второй этаж уступал третьему, что создавало задумчивый полумрак в комнатах нижнего этажа. Резные деревянные шары украшали места соединения этажей. Небольшие кованые спирали венчали каждый из семи шпилей. На треугольной части шпиля, глядевшего в сторону улицы, находился циферблат, установленный в то самое утро, и солнце высвечивало на нем первый яркий час истории, которой не суждено было сохранить свою яркость. Все вокруг было усыпано стружкой, щепками, черепицей, разбитыми половинками кирпича – это, в сочетании с недавно потревоженной землей, на которой еще не успела вырасти трава, производило впечатление странной новизны, столь подходящее дому, еще не успевшему стать привычным и повседневным.

Главный вход, шириной почти равный дверям церкви, находился в углублении между двумя шпилями фасада, и был прикрыт навесом, под которым установили скамьи. Под аркой входа на еще не стертом пороге теперь топтались священник, старейшины, члены магистрата, дьяконы и вся аристократия города, если не округа. Вокруг толпились представители низших классов, которые вели себя столь же свободно, но подавляли аристократию количеством. В самой арке, однако, стояли двое слуг; они указывали гостям направление в сторону кухни или приглашали в более пристойные помещения – равно приветливые со всеми, но все же отмеривавшие степень приветливости в зависимости от положения гостя. Бархатные одежды темных цветов, но богатой отделки, крахмальные пояса и воротники, вышитые перчатки, аккуратные бороды, выражения лиц и величественность осанки позволяли с легкостью отличить почтенных джентльменов той эпохи от купцов или рабочих в кожаных камзолах, с восхищением глазевших на дом, который сами же помогали возводить.

Однако было одно неутешительное обстоятельство, вызывавшее с трудом скрываемое недовольство у некоторых самых пунктуальных гостей. Основатель этого роскошного особняка – джентльмен, известный крайним благородством и выдающейся вежливостью манер, – уж точно должен был стоять в главном зале и первым приветствовать столь значительных персон на своем скромном празднике. Однако до сих пор его не видели и даже самым почтенным гостям не удалось с ним повидаться. Подобная медлительность со стороны полковника Пинчеона стала совершенно неприемлема, когда появилось второе лицо провинции, а церемония приветствия все не начиналась. Лейтенант-губернатор, визит которого с почетом и благоговением ожидался в тот день, спешился, помог своей леди спуститься с дамского седла, пересек порог полковника и был встречен всего лишь домовым управляющим.

Этот последний – седовласый мужчина с тихими и безупречными манерами – нашел необходимым объяснить, что хозяин дома до сих пор остается в кабинете, куда удалился около часа назад, пожелав, чтобы его не беспокоили.

– Ты разве не видишь, приятель, – сказал старший шериф графства, отводя слугу в сторону, – что перед тобой не менее чем лейтенант-губернатор? Немедленно позови полковника Пинчеона! Я знаю, что он этим утром получил письма из Англии, а за их чтением и осмыслением можно провести больше часа, того не заметив. Но он будет крайне недоволен, поверь мне, если ты заставишь его проявить невежливость по отношению к одному из наших главных правителей, тому, кто, можно сказать, представляет короля Уильяма в отсутствие самого губернатора. Немедленно позови хозяина!

– Нет, прошу, ваша милость, – ответил слуга в замешательстве, но все же с медлительностью, ясно указывавшей на жесткий и тяжелый характер полковника Пинчеона. – Мой господин отдал очень четкий приказ, и, как известно вашей милости, он не прощает непослушания тем, кто обязан ему своим жалованием. Пусть кто угодно откроет ту дверь, я не смею, хотя одного голоса губернатора достаточно было бы убедить меня это сделать!

– Вздор, вздор, господин старший шериф! – воскликнул лейтенант-губернатор, который услышал этот разговор и чувствовал свое высокое положение достаточно сильно, чтобы не беспокоиться о недостатке почтения. – Я возьму это дело в собственные руки. Пришло время доброму полковнику выйти и поприветствовать друзей, иначе нам придется заключить, что он слегка увлекся канарской мальвазией, пытаясь выбрать, который бочонок лучше всего подойдет к столу в этот славный день! Но раз уж он настолько запоздал, я сам ему напомню о празднике!

С этими словами, так нарочито топая своими роскошными сапогами для верховой езды, что звук наверняка был слышен даже в самом дальнем из семи шпилей, он приблизился к двери, указанной слугой, и заставил новую панель завибрировать в ответ на громкий размашистый стук. Затем, с улыбкой обернувшись к зрителям, ждал ответа. Которого, однако, не последовало, и он постучал снова, все с тем же неутешительным результатом. После чего, поддавшись холерическому своему темпераменту, лейтенант-губернатор поднял тяжелую рукоять своего меча и принялся колотить ею по двери так громко, что присутствующие зашептались о том, что такой шум способен потревожить и мертвого. Как бы то ни было, разбудить полковника Пинчеона не удалось. Когда затихли отголоски шума, тишина, повисшая в доме, была глубокой, мрачной и давящей, несмотря на то что языки многих гостей уже изрядно распустились после украдкой выпитых пары-тройки кубков вина.

– Странно, поистине! Очень странно! – воскликнул лейтенант-губернатор, перестав улыбаться и тревожно нахмурившись. – Но, видя, как наш хозяин подает отличный пример пренебрежения правилами, я также отброшу их в сторону и позволю себе нарушить его уединение.

Он попытался открыть дверь, которая поддалась под его рукой, а затем широко распахнулась от внезапного порыва ветра, который с громким вздохом пронесся от входной двери по всем коридорам и комнатам нового дома. Он прошелестел шелковыми одеяниями дам, всколыхнул кудряшки на париках джентльменов, встряхнул занавеси и тюль в окнах спален, заставил все живое напрячься и в то же время застыть. Тень потрясения и почти испуганного предвкушения – никто не знал причин того и другого – одновременно накрыла всех присутствующих.

Они тянулись, однако, к уже открытой двери, заставляя лейтенанта-губернатора войти в нее первым под натиском их любопытства. С первого взгляда они не заметили ничего необычного: красиво обставленная комната среднего размера, слегка затененная занавесями, книги на полках, большая карта на стене, весьма похожий портрет полковника Пинчеона, а под портретом в дубовом кресле с подлокотниками – сам полковник с пером в руке. Письма, пергаменты и чистые листы бумаги лежали на столе перед ним. Он, казалось, смотрел на любопытную толпу, во главе которой стоял лейтенант-губернатор, с удивлением, если не с возмущением той наглостью, с какой они нарушили пределы его личного кабинета.

Маленький мальчик – внук полковника, единственное человеческое существо, которое когда-либо осмеливалось проявить к нему фамильярность, – пробрался между гостями и побежал к сидящей фигуре, но на полпути остановился и закричал от ужаса. Общество, дрожащее, как лист на ветру, в едином порыве шагнуло ближе и осознало, как неестественно застыл взгляд полковника и что на его воротнике – кровь, пропитавшая всю его седую бороду. Слишком поздно было пытаться помочь. Пуританин с железным сердцем, неустанный обвинитель, хваткий и волевой полковник был мертв! Мертв, в своем новом доме! Остались слухи, достойные упоминания лишь для того, чтобы придать сверхъестественного ужаса сцене, и без того достаточно мрачной. Предание той поры гласило, что среди гостей прозвучал голос, похожий на голос старого Мэттью Мола, казненного колдуна: «Господь напоил его кровью!»

Итак, самым первым был гость – единственный гость, который рано или поздно, но неизменно находит путь в любое человеческое жилище, – и в этом случае Смерть рано переступила порог Дома с Семью Шпилями.

Внезапная и таинственная кончина полковника наделала много шума в тот день. Возникло множество слухов, и некоторые из них смутно доносятся и до наших дней: о том, что призрак совершил злодеяние, о том, что на горле полковника были следы пальцев и кровавая ладонь отпечаталась на крахмальном воротнике и что подстриженная борода была взъерошена и скручена, словно ее яростно хватали и тянули. Ходил также слух, что решетчатое окно возле кресла полковника было распахнуто и всего за несколько минут до рокового открытия кто-то видел человеческую фигуру, спускавшуюся по садовой решетке позади дома. Но было бы слишком безрассудно полагаться на истории такого рода, что обязательно возникают вокруг подобных событий и которые, как в данном случае, порой живут еще много веков, словно поганки, продолжающие расти на месте, где давным-давно сгнил и растворился в земле древесный ствол. С нашей же стороны, мы признаем в них ровно столько правды, сколько и в упоминании руки скелета, которую лейтенант-губернатор якобы увидел на горле полковника и которая исчезла, стоило ему подойти ближе. Наверняка известно лишь то, что над телом покойного совещались и спорили доктора. Один – по имени Джон Суиннертон, – судя по всему, весьма образованный, придерживался мнения, если мы правильно растолковали его мудреные термины, что полковник скончался от апоплексического удара. Его собратья по профессии имели собственные гипотезы, той или иной степени уместности, но выражались столь запутанно и таинственно, что, это если и не вызывало вопросов у их коллег, наверняка приводило в полное замешательство необразованного слушателя их мнений. Члены коллегии при коронере, осмотрев тело и будучи разумными людьми, огласили неопровержимый вердикт: «Внезапная смерть!»

Поистине сложно было представить, что возникнут серьезные подозрения в убийстве или же малейшие основания для обвинения в содеянном любого отдельно взятого присутствующего. Положение, богатство и выдающаяся личность покойного должны были стать причиной тщательного расследования всех неясных обстоятельств. Однако в документах ни о каком расследовании не упоминается, а потому мы смело можем предположить, что оно не проводилось. Предания – которые порой доносят правду, упущенную историей, но куда чаще являются лишь нелепыми толками, которые раньше рассказывались у каминов, а в наше время наполняют газеты, – предания виновны во всех расхождениях фактов. В прощальной проповеди на похоронах полковника Пинчеона, которая была опубликована и дошла до наших дней, преподобный мистер Хиггинсон упоминает в числе множества добродетелей выдающегося покойного и счастливую своевременность его смерти. Полковник выполнил свой долг – достиг высочайшего успеха, род его и будущие поколения обрели достойную основу под ногами и надежную крышу над головой на много веков вперед; какой же шаг оставался столь доброму человеку, кроме последнего шага с грешной земли к золотым вратам Неба? Благочестивый священник наверняка выбрал бы иные слова, будь у него хоть малейшее подозрение в том, что полковник отошел в мир иной не по собственной воле, а по воле жестокого убийцы.

Семейство полковника Пинчеона на момент его смерти, казалось, было обеспечено состоянием, достаточным для безбедного существования при всей нестабильности человеческого положения. И можно было смело предположить, что течение времени скорее преумножит и укрепит их процветание, нежели истощит и уничтожит. Ведь его сын и наследник не только немедленно вступил в права владения богатым поместьем, но и, как было известно, благодаря своему мужеству в боях с индейцами получил в безвозмездный дар от законодательного собрания немалый, пока еще не исследованный и не измеренный участок восточных земель. Эти владения – которые вполне поддавались почти точному измерению – составляли большую часть того, что ныне известно как округ Уолдо в штате Мэн, и по европейским меркам превышали размеры герцогства, если не земель наследного принца. Когда непроходимый лес, в те времена все еще покрывавший его владения, уступил бы – а он неминуемо должен был уступить, пусть даже многие годы спустя, – золотому плодородию человеческой культуры, он стал бы источником неисчислимого богатства наследников Пинчеонов. Проживи полковник еще несколько недель, он наверняка употребил бы свое политическое влияние и мощные связи дома и за морем, чтобы завершить все необходимые приготовления для реализации этого плана. Однако, несмотря на поздравительную эпитафию доброго мистера Хиггинсона, то был единственный шаг, который полковник Пинчеон, расчетливый и дальновидный человек, не успел довести до конца. Для дела перспективной территории, он без сомнения, умер слишком рано. Сыну полковника не хватало не только выдающегося положения отца, но таланта и силы характера, чтобы достичь того же, потому он не представлял политического интереса, а чистая справедливость или законность притязаний после кончины полковника оказались не столь очевидны, как при его жизни. Некое связующее звено выпало из цепи событий, и его никто не сумел найти.

Пинчеоны искренне старались, не только тогда, но и в разные периоды практически всего следующего века, получить то, на что так упрямо продолжали заявлять свои права. Но с течением времени территория была частично пожалована более привилегированным людям, частично расчищена и освоена новыми поселенцами. Эти последние, заслышав о Пинчеонах, смеялись над самой мыслью о том, что человека можно наделить правом – силой лишь заплесневелых пергаментов, поблекшими подписями губернаторов и законников, давно почивших в забвении, – на земли, которые они или их отцы отвоевывали шаг за шагом своим собственным тяжким трудом. Эта неоправданная заявка, следовательно, существовала лишь в виде передающегося из поколения в поколение абсурдного заблуждения по поводу важности их семьи, крайне характерного для Пинчеонов. Самые бедные члены семейства могли благодаря этому чувствовать себя так, словно унаследовали дворянство и вскоре получат богатство принцев, способное подтвердить титул. В лучших представителях рода эта особенность проявлялась в поистине идеальной возвышенности над грубой материей жизни земной, при этом не лишая их истинно ценных качеств. У менее благородных собратьев упоминание о наследии лишь увеличивало склонность к зависимости и неповоротливости и заражало своих жертв тенью надежды избавиться от усилий в ожидании реализации их мечты. Заявление о правах уже стерлись из памяти общества, но еще годы и годы спустя Пинчеоны сверялись с древней картой полковника, на которой весь округ Уолдо был отображен в первозданной лесистой дикости. Там, где древний картограф нарисовал леса, озера и реки, они отмечали расчищенные участки, точками обозначали селения и города, подсчитывая постоянно растущую ценность всей территории, словно все еще было возможно сформировать для себя королевство.

Почти в каждом поколении, однако, случался один потомок, одаренный порцией острого ума, жесткости и той самой практической энергии, которой так отличался достойный предок. Его характер можно было проследить в той же четкости и мере, словно сам полковник, пусть и слегка измельчавший, был награжден своего рода прерывистым бессмертием на земле. В две или три эпохи, когда состояние семьи истощалось, подобное проявление наследных качеств в представителе их рода возбуждало традиционные слухи в обществе и среди своих: «Вот снова ожил старый Пинчеон! Теперь Дом с Семью Шпилями поменяет черепицу!» От отца к сыну Пинчеоны все так же наследовали странную преданность родовому поместью. Однако по тем или иным причинам и по соображениям, которые слишком плохо обоснованы, чтобы предать их бумаге, писатель искренне верит, что многие, если не большинство, владельцев этого особняка страдали от моральных сомнений в праве им обладать. С точки зрения закона право было безупречно, однако страх перед Мэттью Молом тяжкими шагами следовал из прошлого в грядущее, вызывая муки совести у Пинчеонов. Если так, то нам не остается ничего иного, как задаться жутким вопросом: не каждый ли наследник владений – знающий о плохом и не желающий исправить его, – совершал заново великий проступок своего предка, навлекая на себя те же последствия? А если предположенное нами – правда, то не искренней было бы сказать, что семейство Пинчеон унаследовало великое несчастье вместо богатства?

Мы уже намекали, что не будем отслеживать всю историю семейства Пинчеон и его непрерывной связи с Домом с Семью Шпилями; не будем также показывать, словно в волшебном фонаре, как ветшал и поддавался течению лет сам почтенный их особняк. Что же касается внутренней его жизни, то большое мутное зеркало раньше висело в одной из комнат и, по преданиям, таило в своих глубинах тени всех, кто когда-либо в нем отражался, – и самого старого полковника, и многих его правнуков; некоторых – в старинных детских платьицах, иных – в расцвете женской красоты и мужской силы или же покрытых морщинками зимней поры жизни. Знай мы секрет этого зеркала, то с удовольствием сели бы перед ним, перенося откровения на страницы книги. Но было и предание, для которого крайне сложно найти основание: о том, что наследники Мэттью Мола также обладают связью с загадкой зеркала и что каким-то волшебным образом они могут извлечь из глубин стекла все образы покойных Пинчеонов, но не такими, как видел их мир, и не в лучшие и самые счастливые их часы, но совершающими вновь и вновь какое-то грешное дело или в период самых жестоких своих страданий. Без всяких сомнений, воображение общества долго не могло отвлечься от дел старого пуританина Пинчеона и колдуна Мола, проклятье которого слетело с эшафота в людскую память и, что не менее важно, стало частью наследия Пинчеонов. Стоило одному из семьи всего лишь прочистить горло, и рядом стоящий скорее всего тут же шептал, отчасти серьезно, отчасти в шутку: «Он будет напоен кровью Мола!» Внезапная смерть Пинчеона, случившая сотню лет назад при таинственных обстоятельствах, лишь усилила общее мнение по данному вопросу. Более того, считали зловещим и мерзким то, что портрет полковника Пинчеона – согласно, как говорили, его завещанию, – так и остался висеть в комнате, где он погиб. Жесткие, неумолимые черты покойника, казалось, оказывали злобное влияние на его потомков, и столь темной была его тень, что никакие благие мысли и цели не могли расцвести у его портрета.

Внимательный ум не обманется суевериями, если мы метафорически скажем, что призрак почившего предка – и, возможно, это является частью его наказания – зачастую обречен становиться злым гением для своей семьи.

Иными словами и вкратце, Пинчеоны почти два века были подвержены внешним невзгодам куда меньше, чем большинство иных семей Новой Англии в течение того же периода времени. Обладая крайне выраженными родовыми чертами, они все же переняли и общие свойства маленького сообщества, в котором обитали: города, известного своими скромными, прямыми, порядочными и любящими свой дом жителями, симпатии которых отличались некоторой ограниченностью, но все же охватывали время от времени крайне странных людей и куда более странные обстоятельства, чем в иных краях. Во время Революции Пинчеон той эпохи принял сторону короля, стал беглецом, но был прощен и вернулся как раз вовремя, чтобы спасти Дом с Семью Шпилями от конфискации. За последние семьдесят лет самым выдающимся событием в семейной хронике Пинчеонов стала самая большая беда, которая только может постичь семью: жестокая смерть – как было решено – одного члена рода от руки другого. Определенные обстоятельства этого фатального события неизменно указывали на племянника убитого. Юношу допросили и обвинили в убийстве, но либо случайная природа доказательств, либо, возможно, неопределенные сомнения одного из обвинителей, либо – аргумент, который в республике обрел больший вес, чем когда-либо при монархии, – высокое положение и политическое влияние знакомых преступника позволили заменить смертную казнь пожизненным заключением. Говорят, что это случилось примерно за тридцать лет до начала нашего повествования. А позже пошли слухи (которым верили немногие, но которыми очень интересовались несколько человек) о том, что этот давно почивший преступник по той или иной причине был возвращен живым из могилы.

Необходимо отметить парой слов и жертву того почти позабытого убийства. Он был старым холостяком и обладателем большого состояния помимо дома и родового поместья, включавшего остатки старинной собственности Пинчеонов. Постоянно пребывая в эксцентричном или меланхоличном расположении духа и много времени проводя за изучением старых записей и прослушиванием семейных легенд, он, по свидетельствам очевидцев, пришел к заключению, что Мэттью Мола, колдуна, совершенно несправедливо лишили владений и жизни. А раз уж он, старый холостяк, оказался владельцем нечестно нажитого участка земли – запятнанного старой, глубоко въевшейся кровью, которую все еще может учуять совесть, – возник вопрос, не нужно ли ему, пусть даже с сильным запозданием, возместить Молам нанесенные убытки. Для человека, настолько живущего в прошлом и так мало в настоящем, как этот одинокий старый холостяк, любящий древности, полтора века не казались таким уж значительным периодом, чтоб помешать исправлению причиненного зла. Те, кто лучше всего его знал, искренне верили, что старик действительно решился на крайне эксцентричный шаг – отдать Дом с Семью Шпилями потомку Мэттью Мола, к невыразимому ужасу собственных родственников, заподозривших в старике эту решимость. Их усилия возымели свой эффект, и старик на время забыл о своем решении, но все боялись, что после смерти, в своем завещании он выполнит обещание, которому так успешно мешали при его жизни. Но не бывает человеческого поступка более редкого, несмотря на все несправедливости и провокации, чем лишение собственных родственников наследства. Люди могут любить других куда сильней, чем почитать родственников, – к последним они могут питать отвращение вплоть до ненависти, – и все же на пороге смерти оживает сильнейшее ощущение родства, которое заставляет завещателя отписывать свое владение следующему в роду, согласно привычке столь древней, что она кажется ровесницей самой природы. Во всех Пинчеонах это чувство жило почти с одержимой силой. Честность старого холостяка была не в силах одолеть традиции, и, соответственно, после его смерти семейный дом и большая часть богатств перешла во владение следующего в роду.

То был племянник, кузен несчастного юноши, которого обвинили в убийстве дяди. Новый наследник в период своего вступления в права считался крайне безалаберным юнцом, однако после он смог превратиться в чрезвычайно респектабельного члена общества. Поистине, он воплотил больше наследных качеств и поднялся в свете гораздо выше, нежели удавалось любому из их рода со времен прародителя-пуританина. В расцвете своих сил он посвятил себя изучению закона и проявил врожденную расположенность к государственной службе, впечатленный ситуацией в давнем неправедном суде, что позволило ему получить, пусть и не самым честным путем, крайне желанное звание судьи. Позже он занялся политикой и прослужил два созыва Конгресса, став выдающейся фигурой в обеих палатах законодательных органов штата. Судья Пинчеон, без сомнения, был гордостью своего рода. Он выстроил себе усадьбу в нескольких милях от родного города и проводил бóльшую часть времени, свободного от служения обществу, в образцовой добродетели и благочестии – так, по крайней мере, описывали его жизнь газеты накануне выборов, – как пристало христианину, доброму горожанину, садоводу и джентльмену.

В свете процветания судьи поблекли все немногие оставшиеся Пичнеоны. В отношении естественного прироста его род не преуспел, скорее уж казалось, что семейство вымирает. Оставшимися живыми его представителями были, во-первых, сам судья, единственный его выживший сын, путешествующий по Европе, затем узник, упомянутый ранее, уже тридцать лет пребывающий в тюрьме, и сестра последнего, которая обитала, крайне уединенно, в Доме с Семью Шпилями, полученном в пожизненное пользование согласно воле старого холостяка. Ее считали очень бедной, но это, казалось, был ее добровольный обет, поскольку ее богатый кузен, судья, неоднократно предлагал ей все жизненные блага – и в старом доме, и в его собственном новом жилище. Последним и самым младшим представителем рода Пинчеонов была деревенская девушка семнадцати лет, дочь еще одного кузена судьи, который женился на юной женщине без рода и собственности и рано скончался в полной бедности. Его вдова недавно снова вышла замуж.

Что же касается наследников Мэттью Мола, то его род считался уже вымершим. Довольно долгий период времени после гонений на ведьм Молы продолжали жить в городе, где их прародитель встретил столь несправедливую смерть. Судя по всему, они были тихими, честными, добропорядочными людьми и не таили зла ни на отдельных людей, ни на общество, причинившее им столько горя, и, даже если у семейного камина от отцов к детям передавалась враждебность воспоминаний о судьбе колдуна и утраченном наследии, открыто и на людях Молы ни разу ее не выражали. Они вели себя так, словно забыли, что Дом с Семью Шпилями тяжело опирается на основание, когда-то по праву принадлежавшее им. Было нечто настолько массивное, стабильное и почти непреодолимо располагающее к себе во внешней демонстрации высокого положения и богатства, словно само их существование обеспечивало им все необходимые права; столь убедительна была подтасовка права, что мало кто из бедных и незнатных находил в себе моральные силы сомневаться в нем, пусть даже в глубине души. То же происходит и в наше время – при том, что множество древних предрассудков уже отброшено, а в предшествовавшие Революции дни никто не сомневался, что аристократия победит, а чернь снова будет унижена. Следовательно, Молы так или иначе хранили свое недовольство в глубинах сердца. Они в целом были крайне бедны, равны в своем плебейском происхождении и прозябании, работали с безуспешным усердием мастеровыми, нанимались на верфи, ходили в море мачтовыми матросами, жили в разных местах города, работая за аренду жилья, и заканчивали свои дни в приютах для неимущих. И наконец, долго ковыляя по краю прозрачной лужи забытья, они погрузились в последнюю обитель, которая рано или поздно ждет членов любой семьи, не важно, богатой или нищей. Спустя тридцать лет ни городские записи, ни могильный камень, ни воспоминания и знания людей не сохранили и следа потомков Мэттью Мола. Его кровь могла еще где-то существовать, но медленное ее течение, столь видимое в далеком прошлом, совершенно не нарушало границ настоящего.

Поскольку истинный род не подавал о себе вестей, Молами начали называть иных людей – не по прямой линии семьи, но больше по эффекту, который можно было скорее ощутить, нежели облечь в слова: по врожденной сдержанности. Их компаньоны или те, кто стремился стать таковыми, вскоре отмечали этот словно бы магический круг, ограждавший Молов, защиту или заклятие отстраненности, которые, вне зависимости от внешней искренности и способности к доброй дружбе, было невозможно переступить другим. То была невыразимая словами странность, которая, изолируя их от людской помощи, способствовала постоянным жизненным лишениям. Свою роль в этой отстраненности определенно сыграло их единственное наследие – чувство отвращения и суеверного ужаса, с которым горожане, даже очнувшись от безумия, продолжали относиться к памяти о тех, кого заклеймили колдунами. Рваный плащ старого Мэттью Мола упал на его детей. По слухам, все они унаследовали таинственные способности, и глаза членов их семейства, по тем же слухам, обладали странной силой. В числе прочих бесполезных владений и привилегий, которыми их награждали сплетни, была способность влиять на людские сны. Если эти слухи не врали, Пинчеоны, столь надменно прогуливающиеся по улицам родного города при свете дня, стоило им погрузиться в суматошные области сна, превращались в рабов плебеев Молов. Современная психология, возможно, низвела бы эти таинственные чары до обычной своей системы, не отрицая их как совершенную выдумку.

Еще немного описаний, посвященных современной поре особняка Пинчеонов, – и эта вступительная глава подойдет к концу. Улица, которая когда-то заканчивалась его величественными шпилями, давно перестала быть фешенебельной частью города. Пусть старое здание и было окружено менее древними обиталищами, все они были маленькими, деревянными и крайне типичными для трудолюбивой бедноты. Однако, без сомнения, история человеческого существования велась и в них, лишь без картинности, без внешних проявлений, которые могли бы привлечь к ним симпатию или воображение. Что же до старого здания, стоящего в центре нашей истории, его доски, черепица, осыпающаяся штукатурка и даже огромный составной дымоход посредине, казалось, содержали в себе самые худшие и низкие элементы бытия. Столько различного человеческого опыта дом хранил – столько страданий и столько радостей, – что сами бревна его казались скользкими, как плачущее сердце. Дом и был похож на большое человеческое сердце, он жил собственной жизнью, полный богатых и мрачных воспоминаний.

Глубокая тень второго этажа придавала дому настолько медитативный вид, что невозможно было пройти мимо него и не задуматься, сколько же секретов там скрыто, сколько поучительных историй произошло. Перед домом, на самом краю грунтовой тропинки, рос Вяз Пинчеонов, который, как и положено подобным деревьям, мог с полным правом носить название гигантского. Он был посажен праправнуком первого Пинчеона и, хоть возраст его и насчитывал уже восемьдесят лет, а то и приближался к веку, до сих сохранял силу и ширину густой кроны, которая затеняла улицу от края до края и нависала над семью шпилями, подметая крышу резными листьями. Вяз украшал старое здание, словно делая его частью самой Природы. Улица за прошедшие сорок лет стала шире, и шпиль над фронтоном теперь оказался на самой ее оси. По обе стороны тянулись изломанные остатки деревянного забора, в прорехи которого можно было увидеть заросший травой двор и, в особенности по краям здания, огромное количество лопухов с листьями длиной в два или три фута. За домом, похоже, был сад, когда-то, без сомнения, обширный, но теперь потесненный другими участками или отрезанный пристройками и домами с другой стороны улицы. Было бы ошибкой, легкой, но непростительной, забыть о зеленом мхе, который давно уже собирался вокруг окон и на склонах крыш, и о том, что читателю стоило бы направить свой взор на заросли не сорняков, но цветущих растений, которые колыхались в воздухе неподалеку от общей трубы, в углублении между двумя шпилями. Их называли Букетом Эллис. Предания гласили, что некая Эллис Пинчеон шутки ради бросала туда семена и что уличная пыль на прогнившей крыше со временем образовала своего рода грунт, в котором они расцвели, когда Эллис давно уже отдыхала в могиле. Однако цветы могли попасть туда по печальной милости матери Природы, усыновившей этот одинокий, разлагающийся, грязный и потрепанный старый дом семейства Пинчеонов, и теперь вечно возвращающееся лето изо всех сил старалось сгладить печаль старого дома своей нежной красотой.

Была еще одна черта, крайне важная для повествования, которую мы пока не сообщали, чтобы не нарушать чудесного и романтического впечатления от величия дома, какое так хотелось бы передать в этом наброске. Под первым шпилем и хмурой бровью второго этажа, развернутыми к улице, располагалась дверь лавочки, разделенная горизонтальной чертой так, что верхняя ее половина становилась окном, – подобное часто можно увидеть в старых зданиях. Именно эта дверь вызывала у нынешней обитательницы дома Пинчеонов немалый ужас, унаследованный от некоторых предшественников.

Материя эта была крайне тонкой и деликатной, но раз уж читателя нужно посвятить в этот секрет, то он поймет, что около века назад глава семейства Пинчеон внезапно столкнулся с серьезными финансовыми затруднениями. Тот человек (именовавший себя джентльменом) едва ли обладал талантами в торговле, но вместо того, чтобы искать должности и обратиться к милости короля или правящего губернатора, либо пытаться получить наследственные восточные земли, он не придумал лучшего пути к богатству, нежели прорезать торговую дверь в стене своего старинного обиталища. То было обычаем времени: купцы тоже складировали товар и вели торговлю в собственных домах. Однако было что-то жалкое и мелочное в том, как этот старый Пинчеон пытался наладить свои коммерческие дела. Шептались, что собственными руками, не сняв пышных манжет, он отсчитывал сдачу с шиллинга и вертел в пальцах полупенни, убеждаясь, что монета не фальшивая. Вне всяческих сомнений, в жилах его текла кровь мелкого лавочника, каким бы странным путем она туда ни попала.

Немедленно после его смерти дверь магазина была заперта, заколочена гвоздями и брусьями, и вплоть до периода нашей истории наверняка ни разу не открывалась. Старая конторка, полки и другой интерьер маленькой лавочки оставались такими же, какими они были при прежнем владельце. Говорили, что в любую ночь года покойного хозяина магазина, в белом его парике, поблекшем бархатном кафтане и переднике на талии, с аккуратно подвернутыми на запястьях рукавами, можно увидеть сквозь щели ставней и проследить, как он подсчитывает прибыль или заполняет грязные страницы доходной книги. По выражению немыслимого горя на его лице можно было понять, что он обречен всю вечность пытаться тщетно свести баланс своих счетов.

И теперь – крайне осторожно, как вы увидите, – мы перейдем к изложению нашей истории.

2

Витрина маленькой лавки

До рассвета оставалось еще полчаса, когда мисс Хепизба Пинчеон – мы не скажем «проснулась», поскольку сомнительно было, что бедная леди смогла сомкнуть веки в эту краткую ночь середины лета, – но, так или иначе, поднялась со своей одинокой подушки и начала то, что назвать облачением стало бы скорее насмешкой. Сколь непристойно было бы с нашей стороны присутствовать, даже мысленно, при туалете старой девы! Наша история вынуждена подождать момента, когда мисс Хепизба переступит порог своей комнаты; упомянем лишь, что несколько тяжких вздохов вырвались из ее груди, ничуть не сдерживаемых ни в печали, ни в громкости, поскольку никто, кроме нас, бестелесных слушателей, не мог их услышать. Старая дева была одна в старом доме. Одна, если не считать некого респектабельного и воспитанного юноши, дагерротиписта, уже примерно три месяца обитавшего в отдаленном шпиле, который сам по себе был достойным домом – с замкáми, защелками и дубовыми засовами на всех имеющихся дверях. Следовательно, он не мог услышать тяжкие вздохи бедной мисс Хепизбы. И расслышать скрип ее закостенелых колен, когда она опустилась в молитвенной позе возле кровати. Столь же неслышной смертному уху, но ясной для всепоглощающей любви и жалости далеких Небес была ее почти лихорадочная молитва – то шепот, то стон, то приглушенная тишина, – с которой она просила божественной помощи в этот день! Очевидно, что этот день был крайне необычен для мисс Хепизбы, которая уже больше четверти века жила в полнейшем уединении, не касаясь повседневных забот жизни, столь же мало знакомая с ее удовольствиями. Не с такими лихорадочными молитвами апатичной отшельнице надлежит встречать холодный, мрачный, замерший в своем спокойствии день, так похожий на бесчисленные предыдущие.

Старая дева завершила свою молитву. Переступит ли она теперь порог нашей истории? Еще нет, еще несколько мгновений. Вначале каждый ящик высокого старомодного комода будет открыт – с трудом, несколькими судорожными рывками, а затем вновь закрыт, с той же суетливой неохотой. После раздастся шорох плотного шелка, звук шагов, перемещающихся по комнате. Можно даже предположить, что мисс Хепизба поднялась на стул, чтобы рассмотреть себя со всех сторон и в полный рост в овальном зеркале с выцветшими краями, висевшем над ее туалетным столиком. Поразительно! Ведь правда, кто бы мог подумать! Зачем тратить столько времени на украшение себя престарелой леди, которая никогда не выходит в общество, которую никто не посещает и на которую, при всех ее усилиях, можно взглянуть лишь из жалости?

Теперь она почти готова. Простим ей еще одну паузу, вызванную чистейшей сентиментальностью или, выражаясь точнее, возвышенной печалью, которую уединенный образ жизни превратил в страсть. Мы слышим, как ключ поворачивается в маленьком замке: это наша леди открывает потайной ящичек секретера, чтобы взглянуть на некую миниатюру, выполненную в идеальном стиле Мальбона[25], с портретом, вполне достойным его великой кисти. Нам посчастливилось увидеть этот портрет. На нем изображен юноша в шелковом старомодном костюме, с крайне мечтательным выражением лица, черты которого, в особенности нежные губы и прекрасные глаза, намекали на то, что мечтательность связана не столько с полетом мысли, сколько с мягкостью натуры и чувственностью. О том, кто является обладателем подобных черт, мы не осмелимся спрашивать, мы только желали бы, чтобы он прошел по трудной дороге жизни, сохранив свою улыбку. Возможно ли, что он в юности был возлюбленным мисс Хепизбы? Нет, у нее никогда не было возлюбленного – бедняжка, да и как она могла? – и она даже не узнала, что именно означает любовь. И все же бессмертная вера, живость воспоминаний и бесконечная преданность изображенному на этой миниатюре была единственной пищей ее иссушенного сердца.

Она, похоже, отложила миниатюру и снова остановилась у зеркала на туалетном столике, теперь – чтобы вытереть слезы. Еще несколько неспокойных шагов, и вот, наконец, с очередным горестным вздохом, похожим на порыв холодного и сырого ветра, вырывавшегося из давно закрытого склепа, дверь которого внезапно распахнули настежь, – выходит мисс Хепизба Пинчеон! Она шагает вперед по сумрачному и потемневшему от времени коридору, высокая фигура, облаченная в черный шелк платья с длинной зауженной талией, и осторожно подходит к лестнице, как близорукая персона, какой она на самом деле и является.

Солнце в этот час если еще не поднялось над горизонтом, то подбиралось все ближе к его краю. Облака, парящие в вышине, отразили первые его лучи и бросили золотой отсвет на окна и дома улицы, не забыв и Дом с Семью Шпилями, который – сколько бы рассветов он ни встречал – в данном буквально расцвел. Отраженный свет сумел показать довольно ясно всю обстановку комнаты, в которую мисс Хепизба вошла, спустившись по лестнице: низкий потолок, который пересекала балка, панели из темного дерева и большой камин, облицованный расписной плиткой, но теперь закрытый железным экраном, сквозь который тянулся дымоход современной печи. На полу комнаты лежал ковер изначально богатой расцветки, но за минувшие годы настолько истершийся и поблекший, что ранее отчетливые узоры слились в один неопределенный оттенок. Что же касается мебели, там стояли два стола: один, вырезанный с поразительной фантазией и способный поспорить количеством ножек с сороконожкой, и второй, более тонкой работы, с четырьмя длинными ножками, которые выглядели такими тонкими, что казалось удивительным, как этот древний чайный столик сумел выстоять на них столь длительное время. Полдюжины стульев расставлено в комнате, прямых и жестких, словно их специально создали для доставления неудобств сидящему, и это было видно невооруженным взглядом и вызывало самые неприятные подозрения относительно нравов общества, для которого они были созданы. Единственным исключением было антикварное кресло с высокой спинкой, отличавшееся просторной глубиной, заменявшей ему недостаток удобных изгибов, присущих современным образцам.

Украшений в комнате было лишь два, если их можно назвать таковыми. Первое – это карта земель Пинчеонов на востоке, не гравированная, но изготовленная вручную неким талантливым рисовальщиком, украсившим ее гротескными фигурами индейцев и диких животных, в числе которых можно увидеть и льва: природа того региона была столь же мало изучена, как и его география, что приводило к самым фантастическим ошибкам. Вторым украшением был портрет старого полковника Пинчеона в две трети его роста, в мягкой шапочке, кружевном воротнике, поверх которого легла седоватая борода; в одной руке он держал Библию, другой приподнимал железную рукоять меча. Последний предмет удался художнику лучше прочих и изображен был с куда большей выразительностью, нежели святая книга. Мисс Хепизба Пинчеон остановилась, оказавшись лицом к лицу с этим портретом, и наградила его странным взглядом из-под нахмуренных бровей, который люди, незнакомые с ней, определили бы как выражение горькой злости и недовольства. Однако ничего подобного в нем не было. На самом деле к изображенному на портрете давнему предку наша истрепанная временем леди испытывала истинное почтение, а странно нахмуренные брови и сузившиеся глаза являлись лишь невинным следствием ее близорукости и попыток заставить свое зрение сменить расплывчатые очертания объектов на четкие линии.

Нам стоит задержаться на миг на этом несчастном выражении лица бедной мисс Хепизбы. Ее сердитый взгляд – так утверждали те, кто время от времени видел ее в окне, – сослужил мисс Хепизбе очень плохую службу, закрепив за ней славу злобной старой девы; вполне вероятно, что, разглядывая себя в мутном зеркале, она постоянно видела нахмуренные брови отражения, и это привело ее к почти такой же несправедливой мысли. «Сколь отвратительно сварливой я выгляжу!» – часто шептала она себе и верила своим словам. Но сердце ее никогда не хмурилось. Оно по природе своей было нежным, чувствительным, полным тончайшей дрожи и трепета и не теряло этих качеств, пока ее лицо привыкало хмуриться и щуриться, становясь упрямым, а то и яростным. Но упрямство не было свойственно Хепизбе, за исключением тех случаев, которые имели отношение к самым нежным ее пристрастиям.

Однако все это время мы слишком малодушно медлим на пороге нашей истории. По правде говоря, довольно неловко раскрывать суть того, что собралась сегодня сделать мисс Хепизба Пинчеон.

Как уже было замечено, на первом этаже развернутого к улице шпиля недостойный предок почти век назад устроил свою лавку. С тех пор как старый джентльмен оставил дела и упокоился под крышкой своего гроба, не только дверь лавочки, но и внутренняя ее обстановка оставались без изменений, и вековая пыль собралась дюймовым слоем на полках и прилавке, частично заполнив чаши старых весов, словно единственная ценность, которой они достойны. Та же пыль набилась в приоткрытый ящик для денег, в котором до сих пор валялся фальшивый шестипенсовик: цена наследной гордости, которая была здесь посрамлена. Таким было состояние лавочки во времена детства старой мисс Хепизбы, когда она и ее брат играли в прятки в этом забытом закутке. Таким оно и оставалось до совсем недавнего прошлого.

Однако теперь, хоть витрина лавочки и была все еще надежно закрыта шторой от взглядов прохожих, внутри произошли значительные перемены. Пышные и тяжелые фестоны паутины, на сотворение которых ушла жизнь не одного поколения пауков, были аккуратно сметены с потолка. Прилавок, полки и пол были отчищены, а последний даже посыпан свежим речным песком. Бурые весы также являли следы безуспешных попыток привести их в порядок и стереть ржавчину, которая, увы, въелась в саму их суть. Вдобавок маленькая лавочка уже не пустовала. Любопытный взгляд, получи он возможность провести ревизию за прилавком, обнаружил бы бочонок, два, а то и три – в одном пшеничная мука, в другом яблоки, а в третьем, возможно, мука кукурузная. Стоял там также и сосновый ящик, заполненный мылом в брусках; другой, того же размера, содержал сальные свечи, десяток на фунт. Небольшой запас коричневого сахара, немного белой фасоли и лущеного гороха, еще несколько видов таких же недорогих и всегда востребованных товаров составляли бóльшую часть ассортимента. Все это могло показаться призрачным или фантасмагорическим отражением убого заставленных полок старого лавочника Пинчеона, за исключением того, что некоторые товары обладали свойствами и формой, едва ли известными в его время. К примеру, там была стеклянная ваза, заполненная «гибралтарскими камешками», не подлинными, конечно же, осколками каменного фундамента знаменитой крепости, а вкусными конфетами, тщательно обернутыми в белую бумагу. Джим Кроу[26] – правда, пряничный – исполнял свой знаменитый танец. Рота оловянных драгун галопом неслась по одной из полок, их оружие и униформа были свойственны новым временам, а еще имелись сахарные фигурки, мало похожие на людей какой бы то ни было эпохи, но все-таки больше напоминающие о наших временах. Другим явлением, еще более отчетливо современным, были коробки серных спичек, которые в старые добрые времена непременно назвали бы адским изобретением из-за скорости их возгорания.

Одним словом, все это неопровержимо свидетельствовало о том, что кто-то завладел лавкой и движимым имуществом давно почившего и забытого мистера Пинчеона, собираясь возобновить предприятие покойного с иным поколением покупателей. Кто же мог стать столь смелым предпринимателем? И почему из всех мест мира он выбрал именно Дом с Семью Шпилями для своей коммерческой деятельности?

Мы возвращаемся к старой деве. Спустя продолжительное время она отвела взгляд от мрачного портрета полковника, испустила вздох – поистине, в то утро ее грудь превратилась в пещеру Эола[27], – и пересекла комнату на цыпочках, что давно стало привычкой престарелой женщины. Пройдя по прилегающему коридору, она открыла дверь, соединявшую его с лавочкой, совсем недавно нами описанной. Выступ верхнего этажа и еще более густая тень Вяза Пинчеонов, который рос прямо перед первым шпилем, до того сгущали здесь сумерки, что невозможно было отличить утро от ночи. И вновь раздался тяжкий вздох мисс Хепизбы! Минуту постояв на пороге, разглядывая витрину близоруко сощуренными глазами, отчего казалось, что леди хмуро смотрит на злейшего врага, она внезапно шагнула в лавку. С такой поспешностью и, судя по всему, с таким количеством вложенной в движения силы, что казалось действительно странным.

Нервно – можно даже сказать, лихорадочно – она начала переставлять некоторые детские игрушки и другие мелочи на полках и в витрине. Внешность этой бледной, одетой в черное старой дамы казалась столь трагичной, что контраст с нелепостью ее занятия был просто невероятен. Казалось истинной аномалией то, что столь угрюмая и мрачная личность способна взять в руки игрушку, и чудом то, что игрушка не исчезала от ее прикосновения; абсурдом казалась мысль о том, что ее мрачный и сухой интеллект задается вопросом: как привлечь маленьких мальчиков в свои владения? И все же цель ее была очевидна. Вот она кладет напротив витрины пряничного слона, но руки ее так дрожат, что фигурка падает на пол, лишаясь трех ног и хобота и превращаясь в обломки имбирного теста. А вот она переворачивает банку с мраморными шариками, которые раскатываются во всех направлениях, и каждый, словно сам дьявол указывает ему дорогу, ищет себе самое труднодоступное место. Храни Небо нашу бедную старую Хепизбу и прости нас за то, что стали свидетелями столь курьезного ее положения! Когда ее закостенелая и жесткая фигура опустилась на четвереньки, сердце наше склонилось к искренним слезам сострадания к ней. Поскольку здесь – и если мы не смогли дать читателю правильное впечатление об этом, то это лишь наша вина, но не намерение, – проявилась крайне печальная тема современной жизни. То была агония старой аристократии. Мисс Хепизба – с детства воспитанная в понятиях о своей важности и богатстве, искренне верящая, что рука дамы неминуемо запятнает себя попыткой добыть хлеб насущный, – эта прирожденная леди после шестидесяти лет жизни в стесненных обстоятельствах вынуждена была сойти с пьедестала своего мнимого ранга. Бедность, всю жизнь наступавшая ей на пятки, наконец догнала ее. И ей пришлось искать себе пропитание, чтобы не погибнуть от голода! А мы застали мисс Хепизбу Пинчеон в то самое время, когда благородная леди вынужденно превращалась в плебейку.

В этой республиканской стране в бурных волнах нашей общественной жизни кто-то всегда находится на грани того, чтобы утонуть. Эта трагедия повторяется с регулярностью и непрерывностью популярных драм и все же никогда не ощущается так глубоко, как в том случае, когда наследственная знать вынуждена поступаться своим положением. И, следовательно, раз уж нам пришлось представить нашу героиню на столь неутешительном жизненном перепутье, мы будем стремиться создать должное впечатление у наблюдателей ее судьбы. Давайте же видеть в бедной Хепизбе, прирожденной леди – с двумя веками истории рода по эту сторону океана и втрое большим количеством лет по другую, с ее антикварными портретами, происхождением, гербовыми щитами, хрониками и традициями, а также правом, как сонаследницы, на ту огромную восточную территорию, которая больше не была глушью, превратившись в процветающие земли, рожденную на улице Пинчеон, под Вязом Пинчеонов, в доме Пинчеонов, где прошли все ее дни, – давайте видеть в ней униженную жертву. Теперь в этом самом доме ей придется стать торговкой в грошовой лавочке.

В те времена грошовые лавочки были едва ли не единственным источником дохода для женщин, оказавшихся в том же положении, что и наша несчастливая отшельница. С ее близорукостью и дрожащими пальцами, одновременно тонкими и неловкими, она не могла стать вышивальщицей, хотя ее шитье лет пятьдесят назад было поистине образцовым. Часто она задумывалась о том, чтобы открыть школу для маленьких детей и когда-то даже пыталась читать букварь, чтобы подготовиться к выполнению учительского долга. Однако любовь к детям и тогда не трогала сердце Хепизбы, а теперь оно впало в оцепенение, едва ли не смертное; она наблюдала за окрестными ребятишками из окна своей спальни и сомневалась в том, что выдержит более близкое общение с ними. К тому же в наши дни сама азбука стала наукой столь сложной для понимания, что ей уже не обучали простым указанием на буквы. Современные дети могли научить старую Хепизбу большему, чем старая Хепизба могла бы научить дитя. А потому – хоть сердце ее не раз леденело от одной только мысли о том, что придется войти в столь жуткий контакт с миром, которого она так долго избегала, в то время как каждый новый день отшельничества подпирал новым камнем резную дверь ее уединения, – бедняжка приговорила себя к старому окошку витрины, ржавым весам и пыльному денежному ящику. Она могла бы медлить еще немного дольше, но было еще одно обстоятельство, пока остающееся тайной, которое заставило ее поторопиться с решением. И потому в свое время были сделаны скромные приготовления, и теперь ее предприятие ожидало открытия. В ее родном городе уже существовало несколько подобных лавочек, и некоторые из них были расположены в домах столь же древних, что и Дом с Семью Шпилями, а в одной или двух, возможно, за прилавком стояла не менее благородная старая леди, с родословной, не уступавшей родословной Хепизбы Пинчеон.

Однако стоит честно признаться, что было нечто крайне забавное в том, как старая леди готовила лавочку к появлению в ней публики. Она на цыпочках подкралась к витрине – так осторожно, словно кровожадный злодей мог наблюдать за ней из-за старого вяза, готовясь немедленно лишь ее жизни. Вытянув длинную сухощавую руку, она клала бумажный сверток с перламутровыми пуговицами, варган или любую другую мелкую безделушку на надлежащее место и тут же отступала в сумрак, словно стремясь никогда больше не появляться на свет. Можно было даже представить, что леди желала встречать своих покупателей невидимкой, как бестелесное привидение или колдунья, призрачной рукой подавая товары пораженным и напуганным покупателям. Но Хепизба не позволяла себе подобных мечтаний. Она хорошо знала, что вынуждена будет выйти вперед и показаться людям такой, какая она есть, но, подобно другим чувствительным персонам, оттягивала этот момент до последнего.

Но его нельзя было оттягивать бесконечно. Солнце уже озарило фасад противоположного здания, окна которого отражали свет, пробивавшийся сквозь густые ветви вяза и проникавший в лавочку, подсвечивая ее интерьер. Город, похоже, просыпался. Тележка пекаря уже протарахтела по улице, прогоняя остатки ночной тишины нескладным перезвоном колокольчиков. Молочник носил свои бидоны от дома к дому, а вдали слышался рожок рыбака. Все эти мелочи не укрылись от внимания мисс Хепизбы. Момент настал. Дальнейшее промедление могло лишь продлить ее страдания. Других занятий у нее не осталось, нужно было лишь снять засов с двери лавочки, оставив проход свободным и, более того, приглашающим, словно старых друзей дома, всех прохожих, чей взгляд могли привлечь товары на витрине. Последнюю задачу мисс Хепизба выполнила, позволив засову упасть с оглушительным, как показалось ее напряженным нервам, грохотом. Затем – словно теперь, когда последний барьер между нею и внешним миром оказался разрушен, поток несчастий готов был хлынуть на нее в тот же миг, – она убежала за прилавок, рухнула в древнее кресло и зарыдала.

Наша бедная старая мисс Хепизба! Сколь тяжело автору, который стремится отобразить натуру во всем разнообразии ее проявлений и обстоятельств, как можно более четкими линиями и истинными оттенками, видеть настолько мрачное и абсурдное состояние, безнадежно смешанное с чистейшим надрывом, который придала ему сама жизнь! Каким трагическим достоинством, к примеру, можно было бы украсить эту сцену! Как выиграло бы наше повествование от упоминания какого-нибудь давнего прегрешения, однако наш главный персонаж – не юная прекрасная девушка и даже не леди с остатками былой красоты, истрепанной штормами печали, но сухопарая, пожелтевшая, измученная артритом старая дева в шелковом платье с длинной талией и в ужасающем подобии тюрбана на голове! Ее обличье даже не ужасно. От полной невыразительности ее спасают лишь близоруко нахмуренные брови. И, наконец, самым выдающимся событием ее жизни, похоже, является то, что спустя шестьдесят лет безделья она нашла необходимым заработать себе на хлеб, устроив крошечную лавочку. И все же, если мы посмотрим на все героические похождения человечества, мы можем найти в них подобное переплетение низкого и тривиального с высочайшими пиками радости или печали. Жизнь наша создана из мрамора и грязи. И, без глубочайшей веры в бесконечное понимание и симпатию силы, наблюдающей за нами с Неба, мы могли бы заподозрить в том недобрую насмешку, неумолимо нахмуренные брови на суровом лике нашей судьбы. То, что называют поэтическим озарением, является даром увидеть в этой сфере странно переплетенных элементов подлинную красоту и величие, вынужденное облачаться в столь унылое рубище.

3

Первый покупатель

Мисс Хепизба Пинчеон сидела в дубовом кресле, закрыв лицо руками, и предавалась самому глубокому отчаянию, которое испытывали наверняка почти все, кто ощущал свинцовую тяжесть надежды, основывая предприятие одновременно столь же сомнительное, сколь и судьбоносное. Ее внезапно спугнул звонкий сигнал тревоги – резкий, громкий, прерывистый звук крошечного колокольчика. Старая дева поднялась на ноги, побледнев, как призрак, заслышавший крик петуха, поскольку дух ее был прикован к означенному талисману и вынужден его слушаться. Маленький колокольчик – выражаясь более простыми словами – висел над дверью лавочки на стальной пружине, и, согласно задумке, его должно было быть слышно даже внутри дома, когда возможный покупатель пересекал порог. Пронзительный и злорадный звон (раздавшийся впервые с тех пор, как предок Хепизбы в своем напудренном парике отошел от дел) мгновенно заставил каждый нерв ее тела беспокойно завибрировать в ответ. Надвигался великий кризис! Первый покупатель перешагнул порог!

Не дав себе времени передумать, она заторопилась в лавку, бледная, взбудораженная, с отчаянными жестами и выражением лица, яростно хмурясь, так что вид ее скорее подходил для сражения со взломщиком, нежели для улыбок за прилавком и обмена полезных мелочей на медное вознаграждение. Любой обычный покупатель, вне всякого сомнения, немедленно развернулся бы и сбежал. Но в бедном старом сердце Хепизбы вовсе не было ничего яростного, и у нее не было в тот момент ни единой плохой мысли ни о мире в целом, ни об отдельных его обитателях. Она желала всем только добра, но не менее того желала прекратить все общение с ними и упокоиться в тихой могиле.

Посетитель к этому времени уже вошел в лавку. Явившись из яркого солнечного утра, он словно принес с собой в лавочку свет и радость нового дня. То был стройный молодой человек, не старше двадцати одного или двух лет, однако с крайне серьезным и задумчивым для своего возраста выражением лица, не чуждого, впрочем, юношеской живости и силы. Эти качества были не только видимы физически в его лице и движениях, они немедленно чувствовались и в его характере. Каштановая бородка, не слишком мягкая, обрамляла, но не скрывала полностью его подбородок, к тому же он носил короткие усы, которые крайне шли его смуглому лицу с резкими чертами. Что же до его платья, оно являло собой пример простоты: летняя куртка из простой дешевой материи, тонкие клетчатые штаны и соломенная шляпа не самого аккуратного плетения. Вся его одежда, похоже, была куплена в «Оак Холле»[28]. Джентльмена в нем выдавала – если, конечно, он желал заявить о себе как о таковом – крайняя аккуратность и белизна его чистой сорочки.

Хмурый взгляд старой Хепизбы не вызвал у него ни малейшего замешательства, поскольку он ранее не раз видел это ее выражение и находил его вполне безобидным.

– Итак, милая мисс Пинчеон, – сказал дагерротипист (а это был именно он, второй обитатель опустевшего особняка с семью шпилями). – Рад видеть, что вы не отступили от своих добрых намерений. Я лишь зашел пожелать вам всяческой удачи и спросить, не нужна ли вам моя помощь в дальнейших приготовлениях.

Люди, попавшие в сложное и бедственное положение, способны выдержать резкое обращение и, возможно, лишь стать от него сильнее, в то время как простое выражение искренней симпатии буквально выбивает почву у них из-под ног. Так случилось и со старой Хепизбой, когда она увидела улыбку молодого человека – столь яркую на его задумчивом лице – и услышала его добрый голос. Старая леди издала истерический смешок и тут же расплакалась.

– Ах, мистер Холгрейв! – воскликнула она, когда вновь смогла говорить. – Мне никогда с этим не справиться! Никогда, никогда, никогда! Как жаль, что я не умерла и не лежу в фамильном склепе с моими пращурами! С моим отцом, и матерью, и сестрой! Да, и с моим братом, которому лучше видеть меня там, нежели здесь! Мир слишком холоден и жесток, а я слишком стара, слишком слаба и безнадежна!

– О, поверьте мне, мисс Хепизба, – тихо ответил ей молодой человек, – эти чувства перестанут вас беспокоить, как только вы действительно вникнете в дело. На данный момент они неизбежны, ведь вы долго жили в уединении и населяете мир отвратительными тенями. Однако вскоре вы найдете их столь же нереальными, как гигантов и людоедов из детских сказок. Я не нахожу в жизни ничего странного, все страхи теряют свою силу, как только человек действительно берется за дело. Так будет и с тем, о чем вы сейчас думаете с таким ужасом.

– Но я женщина! – сказала Хепизба жалобно. – Я хотела сказать, я леди, но это, пожалуй, уже в прошлом.

– Да и не важно, если оно в прошлом! – ответил художник, и странный блеск полускрытого сарказма мелькнул на его доброжелательном лице. – Отбросьте это! Вам будет лучше без титула. Я выражусь искренне, милая мисс Пинчеон, ведь разве мы не друзья? Я считаю этот день одним из самых удачных в вашей жизни. Он завершает одну эпоху и начинает новую. Доныне живая кровь постоянно стыла в ваших венах от бездействия в вашем родовитом кругу, в то время как остальной мир сражался со множеством трудностей. Отныне же вы хотя бы обретете чувство здорового и естественного усилия в достижении цели и примените собственные силы, сколько бы их у вас ни было, на пользу общей человеческой деятельности. Это успех – величайший из возможных!

– Вполне естественно, мистер Холгрейв, что вы разделяете подобные идеи, – ожила мисс Хепизба, выпрямляя согбенную спину от слегка уязвленной гордости. – Вы мужчина, вы молоды и заражены, как почти все в последнее время, жаждой создать свое состояние. Но я была рождена леди, я всегда жила как леди, и, как бы это меня ни ограничивало, я всегда таковой останусь.

– Но я не был рожден джентльменом и никогда не жил как таковой, – ответил Холгрейв, слегка улыбаясь. – А потому, моя милая мадам, вы едва ли найдете во мне сострадание к подобной тонкости чувств, хотя, если я себя не обманываю, я не вполне, но могу их понять. Эти звания – джентльмены и леди – в прошлой истории мира имели свое значение и несли с собой определенные привилегии, желанные или нет, для своих носителей. Однако сегодня – и тем более в будущем состоянии общества – они означают не привилегию, но ограничение!

– Эти новые взгляды, – сказала старая высокородная дама, качая головой, – я никогда не пойму и не желаю их понимать.

– Тогда мы не будем о них говорить, – ответил художник с куда более сердечной улыбкой, чем предыдущая, – и я оставлю вас проверить, не лучше ли быть истинной женщиной, нежели истинной леди. Вы действительно думаете, мисс Хепизба, что какая-то леди вашей семьи, со времен постройки этого дома, хоть когда-либо делала более героический шаг, чем сегодня совершаете вы? Никогда, и, если Пинчеоны всегда были столь заносчивы, сомневаюсь, что проклятие старого колдуна Мола, о котором вы мне рассказали, сыграло такую роль в их тягостной судьбе.

– Ах! Нет, нет! – сказала Хепизба, ничуть не расстроенная этой аллюзией на мрачное достоинство унаследованного проклятия. – Если бы старый Мол или его наследник мог увидеть меня сегодня за прилавком, он бы назвал это исполнением худших его пожеланий! Но я благодарю вас за вашу доброту, мистер Холгрейв, и постараюсь изо всех сил стать хорошей лавочницей.

– Прошу, постарайтесь, – ответил Холгрейв, – и разрешите мне иметь удовольствие стать вашим первым покупателем. Я собираюсь на прогулку по побережью, прежде чем возвращаться к себе в мастерскую, где использую благословенное солнце для воспроизведения человеческих черт с его помощью[29]. Нескольких этих печений, смоченных морской водой, отлично подошли бы мне на завтрак. Какова цена за полдюжины?

– Позвольте мне еще немного побыть леди, – ответила Хепизба с той старинной аристократической величественностью, которой грустная улыбка придала даже некое очарование. Она вложила бисквиты в его руку, но отказалась от компенсации. – Леди из рода Пинчеонов не должна, что бы ни происходило под крышей ее дома, брать деньги за кусок хлеба насущного со своего единственного друга!

Холгрейв ушел, оставив ее, и чувства ее почти утратили, пусть ненадолго, былую мрачность. Однако вскоре настроение леди вновь вернулось к безбрежному унынию. С бьющимся сердцем она прислушивалась к шагам ранних прохожих, которые все чаще доносились до нее с улицы. Несколько раз они даже медлили, эти незнакомцы или соседи, разглядывая игрушки и дешевые товары в витрине лавочки. Мучения Хепизбы удвоились, отчасти ощущением всепоглощающего стыда оттого, что на нее смеют глазеть чужие, возможно, недобрые взгляды, отчасти потому, что ее не оставляла назойливая мысль о том, что витрина составлена неумело и не оказывает должного впечатления. Ей казалось, что сама судьба ее лавочки может зависеть от того, как расставлены разные товары или от того, что она не заменила красивым яблоком то, которое показало подбитый бочок. А потому она еще раз переложила товары, тут же уверившись, что стало еще хуже, не понимая, что эти недостатки лишь мерещатся ей из-за нервозности переломного момента и собственной естественной брезгливости.

Вскоре прямо на пороге послышался разговор двух рабочих, чьи грубые голоса выдавали их общественный статус. После недолгой болтовни о собственных делах один из них заметил витрину и привлек к ней внимание второго.

– Смотри-ка! – воскликнул он. – Что скажешь об этом? Похоже, на улице Пинчеон начнется торговля!

– Ну-ну, на это уж стоит посмотреть! – откликнулся собеседник. – В старом доме Пинчеонов, под Вязом Пинчеонов! Кто бы мог подумать? Старая дева Пинчеон устроила грошовый магазин!

– А справится ли она, как думаешь, Дикси? – спросил его друг. – Место, скажу тебе, не слишком хорошее. Вон за тем углом еще одна лавка.

– Справится? – воскликнул Дикси с крайним пренебрежением, словно сама мысль об этом казалась ему невозможной. – Да ни за что! Да одного ее лица – я его видел, когда вскапывал ей огород, – достаточно, чтобы спугнуть самого Старого Ника[30], взбреди ему в голову с ней торговаться. Люди не выдержат, верно тебе говорю! Она так жутко хмурится, без малейшей на то причины, из чистой мерзости своего характера.

– Ну, это не так уж важно, – заметил второй. – Злобные ребята часто лучше всех ведут дела и прекрасно знают, чего хотят. Но, как ты и говоришь, не думаю, что она много заработает. Эти грошовые магазинчики слишком устарели, как и другие виды торговли, ремесленничество и черный труд. На своем опыте это знаю! Моя жена три месяца держала грошовую лавку и потеряла в итоге пять долларов!

– Плохое дело, – ответил Дикси таким тоном, словно качал головой. – Безнадежное дело.

По некой необъяснимой причине едва ли что-то иное заставило старую Хепизбу страдать сильнее, как этот подслушанный разговор. Замечание по поводу выражения ее лица показалось пугающе важным и столь отвратительным, что она не смела задумываться об этом. Ей было невероятно больно от того, сколь малый и мимолетный эффект возымело открытие ею лавки – событие, от которого у нее самой перехватывало дыхание, – на публику, ближайшими представителями которой оказались эти двое мужчин. Взгляд, пара слов, хриплый смех; и ее, без сомнения, позабыли, едва завернув за угол. Их ничуть не волновали ни ее достоинство, ни потеря оного. Затем, конечно же, предсказание ее неуспеха, произнесенное с надежной мудростью собственного опыта, рухнуло на едва живую надежду, как труп в могилу. Жена этого человека уже пыталась заняться подобным и потерпела крах! Как же прирожденная леди – полжизни добровольная затворница, совершенно незнакомая с миром, шестидесяти лет от роду, – как она могла мечтать об успехе, когда жесткая, вульгарная, хитроумная, деловитая обычная женщина Новой Англии потеряла пять долларов начальных вложений! Успех казался ей положительно невозможным, а надежда – всего лишь дикой галлюцинацией.

Какой-то злобный дух, изо всех сил стремившийся свести Хепизбу с ума, разворачивал в ее воображении своего рода панораму, представлявшую оживленную часть города, переполненную покупателями. Сколько же там было потрясающих лавок! Бакалейных, с игрушками, галантереей, с огромными витринами из цельного стекла, с восхитительными стойками, с безбрежным и разнообразным ассортиментов товаров, в которые было вложено целое состояние, с богатыми зеркалами позади каждой выставки, которые удваивали это богатство в сияющей глубине! По одну сторону улочки было это торговое чудо, где множество надушенных лощеных торговцев ухмылялись, улыбались и отвешивали товар. А по другую был сумрачный старый Дом с Семью Шпилями, и ветхая лавочная витрина под нависающим этажом, и сама Хепизба в платье из потертого черного шелка за прилавком хмурилась на весь окружающий мир! Этот могучий контраст представлялся ей истинным отражением ее шансов преуспеть в попытке заработать себе на пропитание. Успех? Нелепость! Она никогда больше не станет о нем думать! С тем же успехом этот дом мог теряться в вечном тумане, пока остальные дома освещало солнце, ни одна нога не переступит его порога, ни одна рука не попробует открыть дверь!

Но в тот же миг колокольчик лавочки над ее головой заметался, как зачарованный. Сердце старой леди совершило, словно привязанное к той же стальной пружине, несколько резких рывков в унисон со звоном. Дверь открывалась, хотя в верхней ее стеклянной части не было видно входящего. Хепизба застыла, сжав руки и глядя на дверь, словно призвала злобного духа, который пугал ее, но все же исполненная решимости выдержать испытание.

«Господи, помоги мне! – мысленно простонала она. – Пробил час моей нужды!»

Дверь, с трудом поворачивающуюся на скрипящих и ржавых петлях, наконец пересилил и открыл коренастый пухлый мальчуган со щеками алыми, как яблоки. Он был одет крайне небрежно (но, казалось, больше из-за беззаботности матери, нежели бедности отца), в синий передник, очень широкие и чересчур короткие брюки, растоптанные ботинки не по размеру и соломенную шляпу, столь потрепанную, что в щели ее пробивались его курчавые волосы. Под мышкой он нес книгу и маленькую дощечку, которые явно указывали, что мальчик был на пути в школу. Несколько мгновений он разглядывал Хепизбу, как полагалось бы более взрослому покупателю, не зная, что решить по поводу ее трагичной мины и странного хмурого взгляда, которым она его наградила.

– Итак, дитя, – сказала она, слегка оживившись при виде настолько безобидного персонажа, – итак, дитя, чего же ты желаешь?

– Того Джима Кроу из окошка, – ответил мальчишка, протягивая цент и указывая на имбирный пряник, который привлек его внимание на пути в школу. – Того, у которого нога не отломана.

– Можешь оставить деньги, – сказала она, слегка подталкивая мальчишку к двери и содрогаясь от брезгливости при виде медной монетки, к тому же ей казалось жалким и подлым лишать ребенка карманных денег в обмен на черствый имбирный пряник. – Не нужен мне цент. Наслаждайся своим Джимом Кроу.

Мальчишка, глаза которого округлились от подобной щедрости, совершенно невиданной при всем его богатом опыте с грошовыми лавками, взял пряничного человечка и вышел на улицу. Не успел он дойти до тротуара (маленький голодный каннибал!), как голова Джима Кроу уже исчезла у него во рту. Мальчишка не потрудился закрыть дверь, и Хепизбе пришлось повозиться самой, отпуская замечания по поводу молодых людей, в частности маленьких мальчиков. Она едва успела выложить на витрину нового Джима Кроу, когда колокольчик вновь лихорадочно зазвенел и дверь снова начала открываться теми же неровными рывками, являя пухлого мальчугана, который ровно две минуты назад из нее вышел. Крошки и глазурь недавнего людоедского пира виднелись возле его рта.

– Что теперь, дитя? – нетерпеливо спросила старая дева. – Ты вернулся, чтобы закрыть дверь?

– Нет, – ответил сорванец, указывая на только что выложенную ею фигурку. – Я хочу вон того, второго Джима Кроу.

– Что ж, держи, – сказала Хепизба, протягивая пряник, но она уже понимала, что не избавится от настойчивого покупателя, пока в ее лавочке не переведутся пряничные человечки, а потому вернула руку назад. – А где же цент?

Мальчишка держал деньги наготове, но, будучи урожденным янки, предпочел бы повторить предыдущую удачную сделку. С легким разочарованием он вложил монету в ладонь Хепизбы и ушел, отправляя нового Джима Кроу догонять старого. Новоиспеченная лавочница уронил первый материальный результат своей торговли в ящик для денег. Свершилось! Низкую грязь медной монеты уже не смыть с ее рук. Маленький школьник, привлеченный вкусной фигуркой чернокожего плясуна, произвел невосстановимые разрушения. Структура древней аристократии оказалась унижена им так, словно своей детской ручонкой он снес с лица земли весь особняк с семью знаменитыми шпилями. Теперь же пусть Хепизба развернет старые портреты Пинчеонов лицом к стене и отправит карту восточных территорий в кухонную печь, раздувая пламя пустым дыханием древних традиций! Что теперь связывает Хепизбу с ее происхождением? Ничто, разве что будущие наследователи. Она больше не леди, а просто Хепизба Пинчеон, одинокая старая дева, владелица грошовой лавки!

Однако даже в то время, как в ее голове возникали все эти мрачные мысли, на нее снизошло внезапное спокойствие. Тревога и дурные предчувствия, мучившие ее и во сне, и наяву с тех самых пор, как ее план начал воплощаться в реальность, теперь совершенно покинули ее. Она ощущала новизну своего положения, но больше не боялась и не тревожилась. На смену страху пришла дрожь почти юной радости. То был живительный глоток свежего воздуха после долгой затхлости и монотонности ее затворничества. Так полезны бывают усилия! Так чудесна сила, которой мы не знаем! Самый здоровый свет, который знала Хепизба за все минувшие годы, снизошел на нее во время ужаснейшего из кризисов, поскольку впервые в жизни она протянула руку помощи самой себе. Маленький кружок медной монеты, оставленной школьником, стал настоящим талисманом с ароматом истинного добра, достойным быть оправленным в золото медальоном, который носят у сердца. Он обладал силой и, возможно, был наделен той же эффективностью, что гальваническое кольцо![31] Во всяком случае, именно его тонкому воздействию Хепизба была обязана приливом сил, которые дали ей возможность даже позавтракать, что еще больше укрепило ее решимость, а потому старая леди позволила себе добавить лишнюю ложку черного чая в заварочный чайник.

И все же ее первый день в роли лавочницы не обошелся без множества серьезных ударов. Как правило, Провидение редко удостаивает смертных поощрений свыше необходимого для того, чтобы подбодрить их и заставить вложить в свое дело все силы. В случае нашей старой леди, после того как радость первой попытки утихла, уныние прежней жизни то и дело грозило вернуться. Оно было похоже на тяжелые тучи, которые часто застилают небо, превращая наш день в сумерки, пока, незадолго до заката, не расступаются, позволив на время увидеть солнце. Но ревнивые тучи всегда стремятся собраться снова и заслонить полоску небесной голубизны.

Покупатели приходили по мере того, как шел день, но довольно редко; в некоторых случаях, стоит отметить, их визит завершался либо их же неудовольствием, либо же огорчением мисс Хепизбы; да и в целом денежный ящик не получил значительного пополнения. Маленькая девочка, отправленная матерью найти катушку по образцу хлопковой нити определенного оттенка, взяла то, что старая близорукая леди назвала крайне похожим, но вскоре прибежала обратно, передав грубые возмущенные слова о том, что тут не только цвет не подходит, но и нитки давно уже сгнили! Затем пришла бледная женщина с лицом, испещренным печальными морщинами, не старая, но истощенная, с прядями седины в волосах, похожими на серебристые ленты; одна из тех женщин, хрупких от природы, в которых сразу узнается измученная до полусмерти грубостью мужа – возможно, даже пьяной грубостью – мать как минимум девятерых детей. Ей нужно было несколько фунтов муки, и она предложила деньги, от которых престарелая леди молча отказалась, отмерив бедняжке куда больше товара, чем та могла оплатить. Вскоре после этого явился мужчина в синем хлопковом сюртуке, довольно грязном, и купил трубку, при этом наполняя весь магазин вонью крепкой выпивки, не только выдыхая ее пары, но, казалось, источая их каждой порой своего тела. Хепизба даже подумала, что это муж изможденной женщины. Он попросил табачных листьев, Хепизба же отказывалась торговать подобными вещами, а потому грубый покупатель швырнул на пол только что купленную трубку и вышел из магазина, бормоча некие крайне неразборчивые слова с яростью и горечью проклятий. Вследствие чего Хепизба возвела очи горе, неумышленно хмурясь в лицо Провидения!

В течение дня не менее пяти человек требовали имбирного пива, или корневого пива, или любой другой выпивки той же крепости и, не найдя ничего подобного, уходили в крайне недобром расположении духа. Трое из них оставили дверь открытой, двое других так злобно ее захлопнули, что маленький колокольчик сыграл дьявольскую трель на нервах Хепизбы. Затем румяная круглолицая громогласная домохозяйка из того же района вбежала, задыхаясь, в лавку и яростно затребовала дрожжи; когда же бедная леди в присущей ей холодной застенчивой манере объяснила разгоряченной покупательнице, что не располагает подобным товаром, эта крайне одаренная кухарка позволила себе вполне обоснованный упрек.

– Грошовая лавка, и нет дрожжей! – повторила она. – Так дело не пойдет! Да это просто неслыханно! Вашему доходу ни за что не подняться, как и моему сегодняшнему хлебу. Лучше уж вам немедленно закрыть эту лавку.

– Что ж, – ответила Хепизба, испуская глубокий вздох, – возможно, и так!

Еще несколько раз помимо упомянутых выше чувствительность старой леди была серьезно потрепана фамильярным, если не грубым тоном, которым к ней обращались. Люди явно считали себя не просто равными ей, но и патронами, вышестоящими. Хепизба подсознательно льстила себе идеей, что того или иного рода нимб окутывает ее персону, с рождения окруженную почтением, как минимум вызывая молчаливое уважение. С другой стороны, ничто не мучило ее столь невыносимо, как слишком ярко выраженное узнавание. На одно или два крайне официальных выражения симпатии она ответила чересчур кратко и язвительно, к тому же мы вынуждены с сожалением признать, что Хепизба пришла в совершенно нехристианское расположение духа, заподозрив, что одну из ее покупательниц в лавочку привела не потребность в товаре, но извращенное желание поглазеть на нее. Вульгарное создание решило само убедиться, какого рода фигура заплесневелой аристократии, утратившая цвет жизни и отказывавшаяся от встреч с миром, оказалась теперь за прилавком. В данном конкретном случае, каким бы механическим и безобидным он ни был в иные времена, хмурый взгляд Хепизбы сослужил ей хорошую службу.

– Да я в жизни так не пугалась, – рассказывала любопытная покупательница, описывая произошедшее одной из своих знакомых. – Она старая злобная лиса, попомни мое слово! Она мало говорит, это правда, но в глазах ее можно найти только зло!

В целом, новый опыт нашей престарелой леди привел ее к крайне неприятным заключениям о характере и манерах тех, кого она определяла как низшие классы и, следовательно, глядела на них с мягкой жалостью и любезностью, считая, что сама пребывает в сфере неоспоримого превосходства. Но, к несчастью, ей также пришлось испытать горькое чувство совершенно противоположного качества: мы говорим о злобе по отношению к бездельничающей аристократии, принадлежностью к которой Хепизба еще недавно так гордилась. Когда леди в тонком и дорогом летнем платье, с развевающейся вуалью, с грациозно колышущейся юбкой, которая позволяла взглянуть на ее ножки, чтобы проверить, действительно ли она идет по земле или парит в воздухе, – когда подобное видение проходило по этой улочке на задворках, оставляя за собой след нежного ускользающего аромата, как оставляет его свежий букет чайных роз, – тогда, боимся, сердитый взгляд старой Хепизбы снова выражал отнюдь не только попытку справиться с близорукостью.

«Ради чего, – думала она, позволяя себе прочувствовать ту враждебность, которую способно породить лишь унижение бедного при виде богатого, – ради чего, во имя Провидения, живет эта женщина? Неужто весь мир должен тяжко трудиться, чтобы она смогла сохранить свои руки белыми и нежными?»

Затем, полная стыда и раскаяния, она прятала лицо в ладони.

– Да простит меня Бог! – говорила она.

И Господь, без сомнения, ее простил. Но, подсчитывая доход и расход первой половины дня, Хепизба начала бояться, что лавка разрушит ее с моральной и религиозной точки зрения, не принеся почти ничего для обеспечения ее благосостояния.

4

День за прилавком

Ближе к полудню Хепизба увидела старого джентльмена, крупного и дородного, с крайне величественными манерами, который медленно проходил по противоположной стороне белой от пыли улочки. Оказавшись в тени Вяза Пинчеонов, он остановился и, сняв шляпу, чтобы вытереть пот со лба, похоже, с особенным интересом принялся осматривать обветшалый и потрепанный Дом с Семью Шпилями. Сам он был достоин внимания не меньшего, чем упомянутый дом. Лучшей модели не стоило и искать, по причине отсутствия таковой, для отражения крайней степени респектабельности, которую, словно по неизъяснимому волшебству, выражал не только облик его и жесты, но даже сам покрой его платья, идеально скроенного по фигуре. При том что одежда его ничем особенно не отличалась от одеяний других людей, она носила на себе печать какой-то особой важности, наверняка принадлежавшей самому владельцу, поскольку это впечатление нельзя было приписать ни покрою, ни материалу. Трость с золотым набалдашником – будучи полезной опорой из темного полированного дерева, – также обладала этими чертами, и, будь она способна сама отправиться на прогулку, ее бы где угодно опознали как адекватную представительницу хозяина. Этот характер – который так отчетливо выражал себя во всех присущих ему деталях и который мы желаем донести до читателя, – явственно говорил о его положении, жизненных привычках и внешних обстоятельствах. Его можно было принять за человека выдающегося влияния и авторитета, в особенности же ощущалось его богатство, столь ясно, словно он только что показал вам свой банковский счет или же вы увидели, как он, словно царь Мидас, одним прикосновением превращает ветви Вяза Пинчеонов в чистейшее золото.

В юности он, возможно, считался красивым мужчиной, но в нынешнем возрасте лицо его слишком отяжелело, голова облысела, а остатки волос поседели, глаза же стали слишком холодными, а губы слишком плотно сжатыми, чтобы иметь хоть какое-то отношение к красоте. Он мог бы послужить оригиналом для прекрасного выразительного портрета, теперь куда лучше, нежели на предыдущих этапах жизни, хоть внешность его, отраженная на холсте, огрубела бы еще сильнее. Художник наверняка бы пожелал исследовать его лицо и доказать себе, что оно способно на разные выражения, от суровости до улыбки.

Пока престарелый джентльмен стоял и разглядывал дом Пинчеонов, улыбка и хмурость последовательно сменяли друг друга на его лице. Глаза его задержались на витрине лавочки, и, подняв очки в золотой оправе, которые до того держал в руке, джентльмен скрупулезно оценил маленькую выставку игрушек и повседневных товаров, которую сделала там Хепизба. Вначале, похоже, это ему не понравилось – мало того, вызвало нарастающее неудовольствие, – и все же в следующий миг он улыбнулся. И, все еще улыбаясь, он заметил Хепизбу, которая непроизвольно подалась вперед, к окну, после чего его улыбка из кислой и недовольной стала яркой и благодушной. Он поклонился со смесью достоинства и куртуазной вежливости и продолжил свой путь.

– А вот и он, – сказала себе Хепизба, сглатывая крайне горькое чувство, от которого не могла избавиться, а потому пыталась загнать обратно в сердце. – Что, интересно, он думает? Нравится ли ему? Ах! Он оборачивается!

Джентльмен остановился на улице и обернулся, не сводя взгляда с витрины лавочки. Он даже полностью развернулся к ней и сделал пару шагов, словно собираясь войти; но случилось так, что его опередил первый покупатель Хепизбы, маленький пожиратель Джимов Кроу, который, стоя у витрины, не смог совладать с притяжением пряничного слона. Какой же огромный аппетит у столь маленького мальчика! Два Джима Кроу немедленно после завтрака, а теперь еще и слон, в качестве аперитива перед обедом. К тому времени, как последняя покупка была завершена, престарелый джентльмен уже шагал прочь и заворачивал за угол.

– Воспринимай, как хочешь, кузен Джеффри, – бормотала старая леди, возвращаясь в лавку после того, как осторожно выглянула из нее, осматривая улицу. – Воспринимай как хочешь! Ты видел витрину моей лавочки. Ну что ж! Что ты можешь сказать? Разве дом Пинчеонов не принадлежит мне, пока я жива?

После этого инцидента Хепизба вернулась в заднюю часть дома, где поначалу схватила недовязанный чулок и принялась набирать петли неровными рывками, но быстро обнаружила, что спутала все нитки, отбросила рукоделие и торопливо зашагала по комнате. Долгое время спустя она остановилась перед портретом сурового старого пуританина, своего предка, основателя рода. Картина эта поблекла почти до холста, сокрытая сумраком своего возраста, но Хепизба не могла не думать, что портрет становится все выразительнее и проступает куда ярче со времен ее раннего знакомства с картиной еще в детстве. Тогда как очертания лица и краски почти стерлись, сильный, жесткий и в то же время неясный характер оригинала словно бы обретал своего рода духовное возрождение. Подобный эффект можно иногда наблюдать у картин крайне старых. Они приобретают вид, который художник (если он обладал самоуверенностью нынешних своих собратьев) никогда и не мечтал представить заказчику как его собственные характерные черты, но который, однако, сразу же открывает зрителю неприглядную правду человеческой души. В подобных случаях глубинное восприятие художником внутренних черт его модели проникает в саму суть портрета и видится после того, как поверхностный слой сотрется временем.

Хепизба смотрела на портрет и дрожала под его взглядом. Ее наследственный почтительный страх не позволял ей судить о характере оригинала столь сурово, как требовала того истина. Но она продолжала смотреть, поскольку лицо на портрете позволяло ей – по крайней мере, так ей казалось – более точно и глубоко прочесть лицо того, кого она недавно видела на улице.

– Тот самый человек! – бормотала она себе. – Пусть Джеффри Пинчеон улыбается, как пожелает, но под улыбкой скрыто все то же! Надень на него шлем, пояс и черный плащ, дай Библию в одну руку и меч в другую – и, как бы ни улыбался Джеффри, никто не усомнился бы, что старый Пинчеон вновь ожил. Он доказал это тем, что построил новый дом! И, возможно, навлек на нас новое проклятие!

Так Хепизба пугала себя старыми легендами. Она слишком много времени провела в одиночестве – слишком долго прожила в Доме Пинчеонов, – и самый мозг ее пропитался тем же сухим разложением, что и бревна усадьбы. Чтоб сохранить рассудок, ей нужно было погулять по дневной улице.

Словно повинуясь заклятью противоположностей, иной портрет возник перед ее глазами, нарисованный с куда более открытой лестью, чем стоило позволять художнику, но при этом столь тонкой, что подобие черт оставалось идеальным. Миниатюра Мальборна, хоть и была срисована с того же оригинала, казалась гораздо менее точной по сравнению с образом в воображении Хепизбы, созданном печальными воспоминаниями и привязанностью. Мягкая, кроткая, светлая созерцательность, полные алые губы, готовые сложиться в улыбку, и глаза, что, казалось, сияли веселым огнем! Женственность черт, неразрывно сплавленных с истинно мужественными! Миниатюра обладала этим в полной мере, неизменно наводя на мысли, что оригинал наверняка был больше похож на мать, милую и очаровательную женщину, возможно, обладавшую чудесной мягкостью характера, отчего и общаться с ней, и любить ее было предельно просто.

«Да, – думала Хепизба с горем, от которого слезы всегда поднимались от ее сердца к самым глазам. – Они преследовали в нем его мать! Он никогда не был Пинчеоном!»

Но в этот момент зазвенел колокольчик лавки, долетая, словно из дальних далей, – так глубоко опустилась Хепизба в мрачные подземелья своих воспоминаний. Войдя в лавочку, она увидела там старика, скромного обитателя улицы Пинчеон, которого еще много лет назад привыкла считать кем-то вроде домашнего духа. То был невероятно древний персонаж, который, казалось, всегда был сед, покрыт морщинами и практически беззуб. Будучи далеко не молодой, Хепизба не могла припомнить, когда дядюшка Веннер, как называли его соседи, не ковылял по улицам, приволакивая ноги по гравию и брусчатке. И все же было в нем нечто сильное и живое, что не только позволяло жить и дышать, но и давало возможность занять местечко, в котором некому было его заменить при всей густонаселенности мира. Отправляться с посланиями, так медленно волоча ноги, что возникали сомнения, дойдет ли он куда-нибудь; распилить небольшому семейству пару футов дров, или порубить на куски старую бочку, или расщепить сосновую доску на лучины; летом вскопать несколько ярдов огорода, принадлежащего бедному арендатору, и поделить пополам плоды своего труда; зимой же расчистить лопатой снег с тротуара, проложить тропинки к дровяному сараю или площадке для сушки белья – таковы были маленькие, но важные труды дядюшки Веннера, которыми он радовал как минимум десяток семей. В их узком кругу он пользовался теми же своеобразными привилегиями и, возможно, получал столько же тепла и интереса, сколько обычно священник испытывает в кругу своих прихожан. Не то чтобы он требовал десятину, однако каждое утро отправлялся в обход семей, собирая объедки завтраков и остатки ужинов на собственное пропитание.

В более молодом возрасте – в конце концов, сохранились смутные свидетельства о том, что он был когда-то пусть не молод, но чуть моложе, – дядюшка Веннер был общеизвестен не столько мудростью, сколько полнейшим ее отсутствием. По правде говоря, основной причиной подобного мнения было то, что он едва ли стремился к успеху, как полагалось в то время мужчинам, и довольствовался лишь скромной и достойной частью вознаграждения. Однако теперь, в его крайне почтенном возрасте, либо долгая и тяжелая жизнь просветила его, либо же старику понравилось претендовать на мудрость и наслаждаться ее признанием. Временами в нем проглядывало даже нечто поэтическое, схожее со мхом или цветком у дороги его невеликого ума, и это придавало некое очарование тому, что в иные времена его жизни могло показаться вульгарным и грубым. Хепизба хорошо относилась к нему, поскольку он происходил из древнего рода, из семейства, которое ранее пользовалось почетом в городе. Не меньшего почитания был достоин тот факт, что дядюшка Веннер сам являлся наиболее древним из существующих ныне людей и вещей, за исключением разве что Дома с Семью Шпилями и затеняющего его вяза.

Теперь упомянутый патриарх стоял перед Хепизбой, одетый в старое синее пальто, когда-то бывшее щегольским и наверняка доставшееся ему из обносков какого-то модного клерка. Брюки старика были сшиты из грубой холстины, не доставали до щиколоток и странно провисали на заду, но при этом шли его фигуре как ни одна другая деталь гардероба. Шляпа ни в чем не соответствовала его наряду, разве тем, что, как и прочие детали одежды, совершенно не подходила ему по размеру. Иными словами, дядюшка Веннер был очень пестрым старым джентльменом, словно сшитым из разных частей, разных эпох, как выжимка минувших эпох и моды.

– Так вы действительно начали торговлю, – сказал он. – Действительно начали! Что ж, рад это видеть. Молодым людям не следует бездельничать, равно как и старым, если только ревматизм их к тому не вынудит. Меня он уже предупредил, что через два или три года мне стоит оставить дела и отправиться на ферму. Она вон там, большое кирпичное здание, знаете ли, работный дом[32], как многие его называют, и я отправлюсь туда жить в праздности в свое удовольствие, когда закончу все другие дела. И как я рад видеть, что вы тоже начали работать, мисс Хепизба!

– Благодарю, дядюшка Веннер, – сказала Хепизба, улыбаясь, поскольку всегда была расположена к простому и разговорчивому старику. Будь он старушкой, вольность его замечаний могла бы оттолкнуть Хепизбу, но от старика та же вольность воспринималась как благодушие. – Самое время мне приступать к работе! Ведь я начала ее в годы, когда пристало все бросить.

– О, никогда так не говорите, мисс Хепизба! – ответил старик. – Вы еще молоды. Ведь я был немногим моложе, чем сейчас, и так недавно видел вас играющей у двери старого дома, совсем малышкой! Хотя гораздо чаще вы сидели на пороге и мрачно смотрели на улицу, вы всегда были серьезным ребенком – совсем как взрослая, хоть ростом вы доставали мне до колена. Я как сейчас вижу вашего деда, в его красном плаще и белом парике, в треуголке и с тростью, вижу, как он выходит из дома и величаво шагает по улице! Те старые джентльмены, которые выросли до Революции, всегда имели важный вид. В пору моей юности главного в городе человека называли Королем, а его жену, конечно же, не Королевой, но Леди. Сегодня же никто не смеет назваться Королем и, если чувствует себя выше обычного народа, сутулится, чтоб походить на низших. Я встретил вашего кузена, судью, десять минут назад, и при виде меня, вот такого, в старых холщовых штанах, он приподнял шляпу, здороваясь! Судья поклонился мне и улыбнулся!

– Да, – сказала Хепизба, и в ее тоне проскользнула горькая нотка, – у моего кузена Джеффри очень приятная улыбка!

– О да, – ответил дядюшка Веннер. – Что крайне необычно для Пинчеонов, вы уж простите меня, мисс Хепизба, но ваша семья никогда не считалась ни сговорчивой, ни веселой. Никто не мог с вами сблизиться. Но теперь, мисс Хепизба, если простите старика за такой вопрос, почему же судья Пинчеон, при всем его богатстве, не сделает шаг навстречу и не велит вам немедленно закрыть лавочку? Вы в своем праве начинать это дело, но судья-то не должен вам этого позволять!

– Давайте оставим эту тему, дядюшка Веннер, – холодно ответила Хепизба. – Но, вынуждена признаться, судья Пинчеон не виноват в том, что я должна сама добывать свой хлеб. И не стоит его в этом винить, – добавила она мягче, вспомнив о почтенном возрасте и старом знакомстве с дядюшкой Веннером. – Равно как и в том, если б я решила отправиться вместе с вами на ферму.

– И не такое уж плохое место – эта моя ферма! – воскликнул старик радостно, словно услышав о крайне приятной перспективе. – Не такое уж плохое место – этот большой кирпичный дом, в особенности для тех, кто найдет там множество старых дружков, как вот я, например. Меня уж давно к ним тянет, в особенности зимними вечерами, поскольку скучно такому одинокому старикану, как я, не иметь иных собеседников, кроме старой забитой плиты. Лето или зима, а про мою ферму можно много хорошего сказать! А появись ты там осенью, и можно целый день проводить на солнечной стороне амбара или поленницы, болтать с кем-то столь же старым или бездельничать за компанию с каким-нибудь простаком, который знает, как надо бездельничать, потому что даже наши занятые янки не придумали, чем его занять. По правде говоря, мисс Хепизба, сомневаюсь, что в жизни мне было когда-то уютней, чем станет на той моей ферме, которую большинство ребят называют работным домом. Но вы, вы еще молодая женщина, и вам не нужно туда отправляться! У вас все еще наладится. Я в этом уверен!

Хепизбе почудилась некая странность в лице и тоне почтенного друга, а потому она начала вглядываться в него с удвоенным тщанием, пытаясь разгадать то тайное значение, которое могло скрываться в его чертах. Люди, которых постигает полное отчаяние и кризис, почти всегда питают волю к жизни лишь надеждами, тем более воздушными и чудесными, чем меньше остается в их распоряжении плотной материи, из которой можно создать фундамент для благополучного исхода. А потому все то время, что Хепизба выстраивала планы на свою маленькую лавочку, она тешила себя надеждой на помощь какого-нибудь кульбита немыслимой удачи, который повернет дела в ее пользу. К примеру, дядюшка, который отплыл в Индию пятьдесят лет назад и о котором с тех пор никто не слышал, вернется и удочерит ее, чтобы найти утешение в своем преклонном возрасте, украсит ее жемчугами и бриллиантами, восточными шалями и тюрбанами, а затем завещает ей все свои неисчислимые богатства. Или член парламента, ныне глава английской ветви семьи, – с которой ветвь по эту сторону Атлантики не поддерживала связи уже два века, – сей выдающийся джентльмен может предложить Хепизбе оставить старый Дом с Семью Шпилями и прибыть для соединения с родственниками в Пинчеон Холл. Однако по крайне важным причинам она не сможет откликнуться на его просьбу. И тогда, скорее всего, наследники Пинчеонов, эмигрировавшие в Вирджинию в прошлом веке и ставшие там богатыми плантаторами, услышав о бедственном положении Хепизбы и побуждаемые прекрасной щедростью характера, которой обогатило их кровь смешение Вирджинии с Новой Англией, пришлют ей денежный перевод в тысячу долларов, пообещав повторять эту услугу ежегодно. Или – что наверняка было бы уже за гранью разумного предвкушения, – запрос на наследования графства Уолдо наконец разрешится в пользу Пинчеонов, после чего вместо грошовой лавки Хепизба построит дворец и будет смотреть с самой высокой его башни на холмы, долины, леса, поля и город, на собственную долю наследной территории.

Таковы были фантазии, которыми она давно утешала себя, а оттого обычная попытка дядюшки Веннера ободрить ее, смешавшись с воображением, засияла странной праздничной радостью в бедных, пустых, меланхоличных областях ее разума, словно весь внутренний мир ее внезапно осветился газовыми рожками. Но либо он ничего не знал о ее воздушных замках – да и откуда ему было знать? – либо ее отчаянно сведенные брови лишили старичка присутствия духа, что было бы не странно и для более храброго человека. Вместо того чтобы продолжить эту серьезную тему, дядюшка Веннер решил поделиться с Хепизбой тайной премудростью ведения грошовой лавки.

– Не давайте в долг. – Таковы были некоторые его золотые максимы. – Не берите бумажных денег. Внимательно считайте сдачу! Серебро проверяйте на звон и полновесность! Отдавайте назад все английские полупенсы и медную мелочь, их у нас в городе много. В свободные часы вяжите детские шерстяные носки и варежки! Заквасьте собственные дрожжи и сами делайте имбирное пиво!

И пока Хепизба силилась переварить горькие пилюли его мудрости, он перешел к последнему, самому важному совету:

– Перед покупателями старайтесь выглядеть веселой и улыбайтесь, протягивая им нужный товар! Порченый товар, украшенный доброй, теплой, солнечной улыбкой, расходится лучше, чем добрый товар, над которым вы хмуритесь.

Последнее изречение заставило Хепизбу вздохнуть так тяжко и глубоко, что дядюшку Веннера чуть не сдуло, как сухой лист – на который он так походил – порывом осеннего ветра. Придя в себя, однако, он поклонился и с самым благостным выражением лица поманил Хепизбу к себе.

– Когда вы его ожидаете? – прошептал он.

– О ком вы? – спросила она, побледнев.

– Ах! Вы не любите об этом говорить, – сказал дядюшка Веннер. – Ладно, ладно! Не будем же больше, хотя весь город только о том и шумит. Я помню его, мисс Хепизба, еще по тем временам, когда он учился ходить!

Остаток дня бедная Хепизба провела, еще больше убеждаясь в своей неспособности вести торговлю. Она словно бродила во сне, или, что вернее, воображаемая жизнь и реальность владели ее эмоциями столь полно, что внешние обстоятельства казались ей несущественными, словно фантазмы, которые посещают людей в полудреме. Она механически отвечала на частые призывы колокольчика, на требования покупателей, рассеянно обводила близорукими глазами лавочку и предлагала один товар за другим, за исключением – умышленным, как полагало большинство покупателей, – того, что они просили. Такое печальное замешательство поистине случается, когда дух уходит в прошлое, или в более мрачное будущее, или тем или иным образом пересекает невидимую границу между миром настоящего и вымышленного, оставляя тело справляться в одиночку, простым своим механизмом животной жизни. Это похоже на смерть, но без свойственной ей молчаливой привилегии – свободы от земных забот. Хуже того, текущие обязанности, столь мелочные, как в лавке, досаждали теперь погруженной в раздумья старой леди. И, словно сама судьба ополчилась на нее, после полудня покупателей стало гораздо больше. Хепизба допускала ошибку за ошибкой в своем крошечном деле, совершала неслыханные нелепости: вот она подает двенадцать, а вот семь сальных свечей вместо десяти за фунт; продает имбирь вместо нюхательного табака, булавки вместо иголок, иголки вместо булавок, ошибается со сдачей, иногда в ущерб покупателю, но гораздо чаще себе, и продолжает все тоже, по мере сил множа вокруг себя хаос, пока в конце рабочего дня, к собственному изумлению, не обнаруживает, что в ящике почти не осталось денег. После всех ее жутких мучений доход составил десять медяков и сомнительный девятипенсовик, который совершенно явно блестел медью.

Но, несмотря на цену, какой бы та ни была, Хепизба радовалась тому, что день закончился. Никогда еще время от рассвета до заката не тянулось для нее столь мучительно и долго, никогда оно не было заполнено презренной утомительностью труда и не оставляло уверенности, что лучше будет лечь в угрюмой покорности и позволить жизни со всеми ее трудами и неприятностями спотыкаться о лежащее тело как угодно! Последним покупателем Хепизбы стал маленький пожиратель Джимов Кроу и слона, собравшийся проглотить и верблюда. В своем замешательстве она вначале подала ему деревянного солдатика, а затем пригоршню мраморных шариков, что никоим образом не удовлетворило его – в остальном всеядного – аппетита, и потому она поспешно протянула мальчишке все оставшиеся пряники и вытолкала его из лавки. Затем обернула колокольчик недовязанным чулком и заперла дверь на дубовый засов.

Именно в этот момент под ветками старого вяза остановился омнибус, и сердце Хепизбы едва не выпрыгнуло из груди. Отдаленным и сумрачным, не знавшим с давних пор лучей солнца был тот регион Прошлого, в котором она ожидала единственного своего гостя! Неужто она встретит его теперь?

Как бы то ни было, кто-то уже пробирался из дальнего конца омнибуса к выходу. Вышел джентльмен, но, как оказалось, лишь для того, чтобы подать руку стройной молодой девушке, которая, ничуть не нуждаясь в подобной опоре, быстро сбежала по ступенькам и легко спрыгнула с последней на тротуар. Она наградила своего кавалера улыбкой, искренний свет которой его лицо сохраняло, пока он возвращался на свое место. Девушка же повернулась к Дому с Семью Шпилями, к двери которого – но не к лавочке, а к старинному порталу, – водитель омнибуса уже отнес легкий сундучок и шляпную коробку. Постучав по двери старым железным дверным молотком, он оставил свою пассажирку и ее багаж на ступенях и уехал.

«Кто бы это мог быть? – подумала Хепизба, изо всех сил разглядывая прибывшую своими близорукими глазами. – Девушка наверняка ошиблась домом».

Мягко прокравшись в коридор, невидимая снаружи, она разглядела в свете пыльных фонарей у входа юное, прелестное и крайне приветливое лицо девушки, которая явилась на порог мрачного старого особняка. То было лицо, перед которым любая дверь готова была распахнуться сама по себе.

Юная девушка, свежая, чуждая условностям и в то же время послушная порядку общепринятых правил, как вы мгновенно могли бы заключить по ее поведению, на тот момент представляла собой огромный контраст всему, что ее окружало. Мрачная и неприглядная пышность гигантских сорняков, росших на углах дома, тяжелая тень верхних этажей, изъеденная временем рама двери – все это совершенно с нею не сочеталось. Однако, как солнечный луч, падающий на любое мрачное место, немедленно создает себе полное право там находиться, так и девушка на пороге производила на зрителя тот же эффект. Казалось не менее очевидным, что дверь должна распахнуться перед нею. Сама старая дева, упрямо неприветливая изначально, вскоре почувствовала, что нужно открыть ей дверь, отперев проржавевшим ключом заедавший замок.

– Неужто это Фиби? – спросила она себя. – Это, должно быть, малышка Фиби, больше некому, – и как же она похожа на своего отца! Но что ей нужно здесь? И это вполне в духе деревенских кузенов – свалиться вот так, словно снег на голову, не предупредив за день и не спросив, могут ли ее принять! Что ж, ей, видимо, придется остаться на ночь, а завтра дитя отправится домой, к матери.

Здесь нужно отметить, что Фиби принадлежала к слегка заблудшей ветви семейства Пинчеон, о которой мы уже упоминали как об обитателях деревенской части Новой Англии, где еще частично сохранились старые обычаи и отношения. В ее собственных кругах никоим образом не осуждались родственные визиты без приглашений или же предварительного церемонного уведомления. И все же, учитывая затворничество мисс Хепизбы, на сей раз письмо с сообщением о грядущем визите Фиби было написано и отправлено. Это послание уже три или четыре дня лежало в кармане грошового почтальона, у которого не было иных адресатов на улице Пинчеон, а потому он так и не удосужился доставить его в Дом с Семью Шпилями.

– Нет, ей можно остаться лишь на одну ночь, – сказала Хепизба, отпирая дверь. – Если Клиффорд найдет ее здесь, ему это не понравится!

5

Май и ноябрь

В ночь своего приезда Фиби Пинчеон спала в комнате, окна которой выходили в сад старого дома. Окна смотрели на восток, а потому в должный час алые лучи рассвета хлынули в комнату, раскрасив грязный потолок и выцветшие обои богатством собственного оттенка. Кровать Фиби была занавешена старым темным балдахином с изумительными фестонами. Когда-то он был роскошен и поражал воображение, но теперь нависал над девушкой, как мрачная туча, сохраняя ночь в дальнем углу, в то время как в остальной комнате уже воцарилось утро. Утренний свет, однако, вскоре пробрался в изножье кровати, проникнув в щель между поблекшими занавесками. Обнаружив там новую гостью – с румянцем на щеках, столь схожим с утренним румянцем неба, слегка шевелящуюся во сне, как шевелятся листья от нежного утреннего ветерка, – рассвет поцеловал ее в лоб. То была ласка небесной девы, бессмертной богини Эос, подаренная спящей сестре отчасти как порыв необоримого восхищения, отчасти как ясный намек на то, что пора открывать глаза.

От поцелуя света Фиби тихонько проснулась и в первый миг не поняла, где находится и отчего вокруг нее задернуты тяжелые фестоны полога. Ей было совершенно ясно лишь одно: настало раннее утро, и, что бы оно с собой ни несло, прежде всего нужно встать и помолиться. Тягу к молитвам подхлестывала и сама обстановка мрачной комнаты с ветхой мебелью, в особенности высокие строгие стулья, один из которых стоял у ее изголовья и выглядел так, словно старомодный персонаж сидел над нею всю ночь и исчез лишь за миг до того, как мог быть на нем обнаружен.

Тихонько одевшись, Фиби выглянула в окно и увидала в саду розовый куст. Довольно высокий и сильно разросшийся, он подпирал стену дома и был буквально усыпан очень красивыми белыми бутонами довольно редкого вида. Бóльшая часть цветков, как потом обнаружила девушка, была изнутри попорчена плесенью, однако издали могло показаться, что весь этот розовый куст буквально этим летом был пересажен из райского сада вместе с питающей его почвой. На самом же деле его посадила Эллис Пинчеон – прапрапратетушка Фиби – в грунт, который подходил лишь цветущим растениям, но за минувшие два века стал жирным и липким от сгнивших на нем овощей. Однако цветы, питавшиеся истощенной старой землей, все так же посылали Творцу свежую благоуханную благодарность, ничуть не уменьшившуюся из-за того, что ныне ею дышала Фиби, в окно которой долетал аромат роз. Торопливо сбежав по скрипучей, не покрытой ковром лестнице, она нашла тропинку в сад, собрала самые лучшие розы и принесла в свою комнату.

Юная Фиби принадлежала к тому типу людей, которых природа одарила, как исключительным правом, способностью преображать все вокруг. Это своего рода врожденное волшебство, владеющие которым способны извлекать из окружающих вещей скрытые в них возможности и создавать вокруг себя уют и домашнюю атмосферу, в каком бы месте и на какое бы время они не останавливались. Даже кривой шалаш из ветвей кустарника, сложенный путниками посреди лесной чащи, стал бы уютным домом после того, как в нем переночевала бы подобная женщина, и сохранял бы уют еще долгое время после того, как ее молчаливая фигурка растворилась бы в окружающих сумерках. Заброшенной, мрачной и сумрачной комнате Фиби, столь долго никем не востребованной – кроме пауков, мышей, возможно, крыс и призраков, – требовалась изрядная доля ее волшебства, поскольку долгое отсутствие обитателей имеет свойство стирать все следы более радостных дней. Как именно Фиби с подобным справлялась, понять невозможно. У нее, похоже, не было никакого изначального плана, но парой прикосновений то здесь, то там, сдвинув часть мебели к свету и убрав другую в тень, подвязав или опустив занавеску, за полчаса она сумела придать жилищу гостеприимный вид. Не так давно, всего лишь прошлой ночью, ее спальня более всего напоминала сердце старой девы, в котором не было ни солнца, ни домашнего тепла, одни лишь призраки и призрачные воспоминания; в течение многих лет ни один гость не переступал порога ни комнаты, ни сердца.

Этому непостижимому волшебству была свойственна еще одна характерная черта. Спальня, без сомнения, была свидетельницей множества сцен человеческой жизни: здесь пролетали радости брачных ночей и новые бессмертные души сходили в мир, совершая первый свой вздох; здесь умирали старики. Но – либо благодаря белым розам, либо же иному незримому влиянию – обладающий тонкими чувствами человек сразу бы понял, что отныне девичья спальня очищена от всего былого зла и печалей – одним лишь ее дыханием и счастливыми мыслями. Сны прошлой ночи были настолько радостны, что навсегда изгнали из комнаты прежние горести.

Расставив вещи по своему вкусу, Фиби вышла, собравшись снова спуститься в сад. Помимо розового куста она заметила и другие дикорастущие цветы, мешающие друг другу развиться (как часто случается и в человеческом обществе). Однако у лестницы Фиби столкнулась с Хепизбой, которая, поскольку час был еще слишком ранним, пригласила девушку в комнату, которую называла бы своим будуаром, будь ей известно это французское слово. В комнате можно было увидеть несколько старых книг, корзину для рукоделия и пыльный письменный стол, а с другой ее стороны располагался большой темный предмет мебели довольно странного вида, который старая леди называла клавикордом. Более всего он напоминал гроб, и, поскольку на нем не играли и даже не открывали его много лет, он содержал в себе немало мертвой музыки, которая задыхалась в нем. Человеческие пальцы не касались его клавиш со дней Эллис Пинчеон, которая обучалась чудному искусству музицирования в Европе.

Хепизба пригласила юную гостью присесть и сама опустилась на ближайший стул, глядя на стройную фигурку Фиби так пристально, словно намеревалась разглядеть ее самые тайные мотивы.

– Кузина Фиби, – сказала она наконец, – я действительно не вижу возможности вас здесь оставить.

Эти слова, однако, не содержали враждебной грубости, как могло показаться читателю, поскольку две родственницы, поговорив перед сном, достигли определенной степени взаимопонимания. Хепизба знала достаточно, чтобы понять обстоятельства (ставшие следствием второго брака матери юной девушки), которые заставили Фиби искать для себя новый дом. И верно понимала характер Фиби, в котором преобладала живая активность – одна из самых ценных черт истинной уроженки Новой Англии, – подталкивавшая Фиби вперед, искать, если можно так выразиться, свое счастье, но при этом сохраняя как самоуважение, так и попытки достичь всей возможной для себя пользы. Будучи близкой родственницей Хепизбы, Фиби, вполне естественно, отправилась к ней, но не думая просить о протекции, а лишь с визитом на пару недель, которые можно было бы продлевать бесконечно, если то будет в радость обеим.

А потому на резкое замечание Хепизбы Фиби ответила столь же честно, но куда более веселым тоном.

– Дорогая кузина, я не могу сказать, как именно это будет, – сказала она. – Но я думаю, что мы с вами уживемся куда лучше, чем кажется поначалу.

– Ты милая девушка, я это вижу, – продолжила Хепизба. – И, поверь, меня заставляет медлить отнюдь не общение с тобой. Но, Фиби, этот дом – слишком мрачное место для такой молодой девушки. Он пропускает внутрь ветер и дождь, а зимою и снег, на чердак и в верхние комнаты, но никогда не впускает солнечный свет. Что до меня, ты видишь, какой я стала, – унылая и одинокая старая женщина (я сама начинаю звать себя старой, Фиби), чей характер, боюсь, не из лучших и чей дух пребывает в ужасном упадке. Я не могу сделать твою жизнь приятной, кузина Фиби, равно как не могу предоставить тебе пропитание.

– Вы найдете во мне веселую компаньонку, – ответила Фиби, улыбаясь, но с мягкой гордостью. – А хлеб насущный я собираюсь добыть сама. Вы же знаете, меня растили не как Пинчеонов. В деревеньках Новой Англии девушка учится многим вещам.

– Ах! Фиби! – вздохнула Хепизба. – Твои знания едва ли здесь пригодятся! И мне не нравится мысль о том, что ты должна проводить свою юность в подобном месте. Месяц или два – и твои щеки потеряют свой румянец. Посмотри на меня! – Контраст в самом деле был разителен. – Взгляни, как я бледна! Мне кажется, что пыль и гниль старого дома вредят нашим легким.

– Здесь есть сад, а в нем цветы, о которых нужно заботиться, – заметила Фиби. – Я поддержу свое здоровье занятиями на свежем воздухе.

– И, в конце концов, дитя! – воскликнула Хепизба, внезапно поднимаясь, словно с намерением закрыть тему. – Не мне решать, кто может быть гостем или же обитателем старого дома Пинчеонов. Возвращается его хозяин!

– Вы имеете в виду судью Пинчеона? – удивленно спросила Фиби.

– Судью Пинчеона? – со злостью переспросила кузина. – Пока я жива, он не переступит порог этого дома! Нет, нет! Но, Фиби, ты должна видеть лицо того, о ком я тебе говорю.

Она отправилась за уже упомянутой нами миниатюрой и вскоре вернулась, сжимая ее в руке. Отдав портрет Фиби, она сощурилась, с некоторой ревностью наблюдая за восхищением, которое вызвала у девушки эта картина.

– Как ты находишь его лицо? – спросила Хепизба.

– Оно прекрасно! Он так красив! – восхищенно ответила Фиби. – Он так красив, как только может, как должен быть красив мужчина. И у него немного детское выражение – но не ребяческое, – которое буквально сразу располагает к нему! В его жизни, наверное, не было страданий. Любой был бы готов на многое, лишь бы избавить его от печалей. Кто это, кузина Хепизба?

– Ты когда-нибудь слышала, – шепнула кузина, наклоняясь к ней, – о Клиффорде Пинчеоне?

– Никогда. Я думала, Пинчеонов уже не осталось, помимо нас и нашего кузена Джеффри, – ответила Фиби. – И все же, кажется, я слышала имя Клиффорда Пинчеона. Да! Мой отец или мама упоминали его, но разве он не умер давным-давно?

– Что ж, дитя, возможно, и умер! – ответила Хепизба с пустым холодным смешком. – Но в старые дома вроде этого, знаешь ли, мертвые люди вполне способны вернуться! Увидим. И, кузина Фиби, раз уж после всех моих слов мужество тебя не покинуло, наше расставание может быть не столь скорым. Добро пожаловать, дитя, на эти дни в тот дом, который может предложить тебе твоя родственница.

С этим умеренным, но отнюдь не холодным подтверждением своего гостеприимства Хепизба поцеловала ее в щеку.

Затем они спустились под лестницу, где Фиби – не столько беря на себя дела, сколько притягивая их естественным магнетизмом своей внутренней деловитости, – приняла самое деятельное участие в приготовлении завтрака. Хозяйка дома тем временем, как обычно свойственно персонам ее сухого и сдержанного склада, в основном стояла в стороне, желая помочь и все же понимая, что врожденная неспособность к подобным занятиям скорее всего заставит ее только мешать. Фиби и огонь, на котором закипал чайник, отличались одинаковой яркостью и весельем. Хепизба наблюдала за ними, скованная собственной неторопливостью – неизбежным следствием долгого отшельничества. Однако она не могла не интересоваться и даже восхищаться готовностью, с которой ее юная сожительница подстраивалась под обстоятельства и приводила дом и его устаревшую утварь в полное соответствие своим потребностям. Все занятия явно давались ей без всякого усилия, она то и дело начинала напевать, и песни ее оказались крайне приятны для слуха. Эта естественная музыкальность делала Фиби похожей на птичку в кроне тенистого дерева и наводила на мысль о том, что жизненный поток журчит в ее сердце, как журчит ручей, пробираясь по прелестной маленькой долине. Она обладала веселым живым характером и находила удовольствие в своей живости, тем самым наделяя прелестью все свои занятия, – то была черта Новой Англии, золотая нить в мрачной старой паутине пуританизма.

Хепизба достала старые серебряные ложки с фамильным гербом и чайный сервиз китайского фарфора, раскрашенный гротескными фигурами людей, птиц и чудовищ на столь же гротескном ландшафте. Эти нарисованные фигуры жили, по-видимому, очень ярко в своем нарисованном мире, поскольку цвета их до сих пор не поблекли, хотя чайничек и чашки были столь же древними, как и само искусство чаепития.

– Твоя пра-пра-пра-прабабушка привезла их с собой, когда вышла замуж, – сказала Хепизба Фиби. – Она была из Девенпортов, из хорошей семьи. Это были едва ли не первые чашки в нашей колонии, и, если одна из них разобьется, с ней разобьется и мое сердце. Хотя и абсурдно говорить так о хрупкой чашке после всех ужасных событий, которые я смогла пережить.

Чашки – которыми не пользовались, возможно, со времен юности Хепизбы, – хранили немалое количество пыли, которую Фиби смыла с такой осторожностью и тонкостью, что владелица этого бесценного фарфора была вполне удовлетворена.

– Какая же ты чудесная хозяюшка! – воскликнула последняя, улыбаясь и в то же время так усиленно хмурясь, что эта улыбка казалась полоской солнца под тяжелой грозовой тучей. – А обладаешь ли ты и другими талантами? А с книгой ты столь же хорошо управляешься, как с чашками?

– Боюсь, не настолько. – Фиби рассмеялась над простодушным вопросом Хепизбы. – Но прошлым летом я была школьной учительницей для младших детей нашего округа и могла бы ею оставаться.

– Ах! Это просто прекрасно! – заметила старая дева, выпрямляя спину. – Но это ты наверняка унаследовала от матери. Ни один Пинчеон никогда не стремился к учению.

То было очень странное, но от этого не менее искреннее подтверждение того, что люди гордятся недостатками куда больше, чем талантами, поскольку Хепизба обладала врожденной неспособностью, можно сказать, всех Пинчеонов приносить хоть какую-то пользу. Она считала это наследственной чертой, и так, возможно, это и было, однако чертой нездоровой, свойственной семействам со слишком богатой родословной, которые мнят себя выше общества.

Не успели они встать из-за стола, как резко зазвенел колокольчик лавки, и Хепизба отставила свою недопитую чашку с таким безбрежным отчаянием, что на нее больно было смотреть. В нелюбимых делах второй день зачастую бывает хуже первого. Мы возвращаемся, словно на дыбу, а все конечности еще хранят память о предыдущей пытке. Так или иначе, Хепизба была совершенно уверена, что никогда не привыкнет к этому назойливому шумному колокольчику. Особенно отвратительным он казался теперь, когда ее окружали антикварный фарфор и серебряные ложечки с семейными гербами и можно было наслаждаться мыслями о тонких материях, к которым совершенно не относились встречи с грубыми покупателями.

– Не утруждайтесь, дорогая кузина! – радостно вскинулась Фиби. – Сегодня я буду заправлять лавочкой.

– Ты, дитя! – воскликнула Хепизба. – Что может деревенская малютка знать о подобных вещах?

– О, я занималась всеми покупками для семьи в лавке нашей деревни, – ответила Фиби. – И торговала с лотка на ярмарке, продав куда больше, чем все другие. Подобным вещам нельзя научиться, они зависят от дара, который, полагаю, – добавила она с улыбкой, – достался мне со стороны матери. Вы увидите, что лавочница из меня столь же расторопная, как и хозяюшка.

Старая леди прокралась следом за Фиби и выглянула из коридора в лавочку, чтобы понаблюдать, как девушка сможет справиться со своими обязанностями. Дело было довольно хитрое. Очень старая женщина в коротком белом платье и зеленой кофте, с нитью золотых бусин на шее и некоем подобии ночного колпака на голове, принесла немного пряжи, чтобы обменять ее на товар. Она, наверное, была последней в городе умелицей, которая до сих пор сама пряла шерсть на почтенного возраста прялке. Было весьма интересно слушать, как хриплый дрожащий голос старой леди и звонкий приятный голосок Фиби сплетаются в нить разговора; и еще больший контраст создавали их фигуры – легкая и грузная, полная сил и дряхлая, – которые разделял не только прилавок, но и более шестидесяти лет разницы в возрасте. Что же до сделки, то здесь опытная хитрость и плутоватость столкнулись с врожденной искренностью и смышленостью.

– Ну как, неужели я плохо справилась? – спросила Фиби, смеясь, когда покупательница ушла.

– Поистине хорошо, дитя! – ответила Хепизба. – Мне ни за что с тобой не сравниться. Как ты и сказала, для этого нужен дар, который перешел тебе по материнской линии.

То было искреннее восхищение, которое люди слишком стеснительные или неловкие в делах этого суетного мира испытывают к тем, кто способен играть ведущие роли в волнующей пьесе жизни. Это восхищение, однако, является сильным ударом по их самолюбию, а оттого они принимаются уверять себя, что эти сильные качества несовместимы с тем, что считается материями более важными и тонкими. Так и Хепизба полностью признала превосходство Фиби над собой в торговле и смиренно выслушивала предложения девушки о разнообразных методах, которые помогут сделать предприятие прибыльным, без риска потерять вложенные в него средства. Она согласилась с деревенской кузиной в том, что следует готовить свои дрожжи, как жидкие, так и в брусках, и нужно варить определенный вид пива, особенно вкусный и полезный для желудка, и, более того, стоит печь и выставлять на продажу особые пряные кексы, которые все, кто попробуют, будут требовать снова и снова. Все эти доказательства живости ума и расторопности девушки были крайне приятны для Хепизбы, покуда можно было шептать себе с мрачной улыбкой и почти искренним вздохом, в котором смешались изумление, жалость и растущее восхищение:

– Что за милая юная девушка! Если бы только она была леди – но это невозможно! Фиби не Пинчеон. Она во всем пошла в свою мать!

Что же до утверждения, что Фиби была не леди, нам сложно решать, но едва ли подобное суждение могло возникнуть у здравомыслящего человека. Вне Новой Англии невозможно встретить подобный сплав аристократических черт со множеством иных, не столь необходимых аристократии (и едва ли с ней сочетающихся). Она не нарушала законов вкуса, ее поведение было достойно восхищения, и она никогда не отступала перед окружающими обстоятельствами. Ее хрупкая, почти детская фигурка была такой гибкой, что все ее движения давались ей так же легко, как и неподвижность. Ее лицо, обрамленное каштановыми кудряшками, с острым носиком, ярким румянцем и отчетливым загаром, равно как и десяток веснушек – дружеских подарков апрельского ветра и солнца, – несомненно, давали нам право назвать эту девушку красавицей. Ее глаза были глубокими и лучились светом. Она была очень хороша, грациозна, как птичка, и столь же прелестна; ее присутствие в доме было похоже на луч солнца, пробивающийся сквозь тень колышущейся листвы, или на отсвет камина, который падает на стену, пока вечер уступает место ночи. Вместо того чтобы обсуждать ее право на место среди истинных леди, лучше воспринимать Фиби как образец женственной грации и разнообразных талантов, принадлежащий обществу – будь таковое реальным, – где леди не существует. Где женскими талантами считались бы настоящие дела, которые она, от сложных до самых простых, будь то даже чистка котлов и чайников, совершала в ореоле радости и прелести.

Такова была Фиби. С другой стороны, что касается прирожденных и образованных леди, нам стоит опять присмотреться к Хепизбе, одинокой старой деве в шелестящих ветхих шелках, с ее глубокой и абсурдной верой в собственную родословную, с ее наивными надеждами получить достойные принцессы территории и воспоминаниями о немногочисленных достижениях в ее жизни, когда она, в далеком прошлом, играла на клавикорде, танцевала менуэт, вышивала на пяльцах гобеленные стежки. Так выглядят в сравнении новый век плебеев и старый век аристократии.

Наверное, даже вечно насупленная физиономия Дома с Семью Шпилями вдруг прояснилась, испуская из окон радостный свет, когда мимо них шагала Фиби. А иначе никак не объяснить того, что соседи очень скоро узнали о присутствии этой девушки. Поток покупателей не прерывался с десяти часов и до самого полудня, немного стихнув в обеденные часы, но вскоре возобновился и наконец иссяк за полчаса до заката. Самым верным клиентом оказался маленький Нед Хиггинс, пожиратель Джимов Кроу, который сегодня доказал истинную всеядность, проглотив двух одногорбых верблюдов и локомотив. Фиби смеялась, записывая сегодняшние продажи на грифельной доске, а в это время Хепизба, надев шелковые перчатки, пересчитывала внушительную горку медных монет из конторки, в которых даже блеснуло несколько серебряных.

– Мы должны обновить наш запас, кузина Хепизба! – воскликнула маленькая лавочница. – Имбирные пряничные фигурки уже закончились, как и голландские деревянные молочницы и бóльшая часть игрушек. К тому же у нас постоянно спрашивают дешевый изюм, а еще – свистки и барабаны, а также варганы, и как минимум десяток мальчишек интересовались сегодня паточными леденцами. Нам нужно побольше красных яблок, как раз наступает их сезон. Но, дорогая кузина, взгляните на эту огромную кучу меди! Это же, без сомнения, целая медная гора!

– Отлично! Отлично! Отлично! – провозгласил дядюшка Веннер, который уже несколько раз в течение дня забредал в лавочку и опять покидал ее. – Вот девчушка, которой не придется завершить свои дни на моей ферме! Благословенны мои глаза, что за бодрая малышка!

– Да, Фиби милая девушка! – сказала мисс Хепизба, выражая свое хмурое ободрение. – Но, дядюшка Веннер, вы ведь знаете нашу семью много лет. Не скажете ли, в кого из Пинчеонов она могла такой уродиться?

– Не думаю, что таковой действительно был, – ответил почтенный старик. – Как бы то ни было, мне не посчастливилось до сих пор увидеть подобное ни среди них, ни в ином месте. А я повидал немало, и не только кухни и задние дворы, я был и на верфи, и в других местах, куда звало меня дело, и смею сказать, мисс Хепизба, что никогда еще не встречал человека, который работал бы столь же рьяно, как эта малышка Фиби. Она словно ангел Господень.

Хвалебная речь дядюшки Веннера могла показаться слишком напыщенной в этих обстоятельствах, однако несла в себе тонкий и истинный смысл. В деятельности Фиби действительно преобладало духовное. Длинный и полный хлопот день – проведенный в занятиях, которые могли считаться неопрятными и отталкивающими, – стал светлым и радостным благодаря прирожденной грации, с которой она выполняла все домашние обязанности, и, похоже, за какой бы труд она ни бралась, он тут же обретал легкость игры. Ангелы не трудятся, в их присутствии добрые дела вершатся из самой их сути, так было и с Фиби.

Две родственницы – юная девушка и старая дева – еще до заката, в промежутках между торговлей, сумели довольно быстро проникнуться доверием и восхищением друг к другу. Отшельницам наподобие Хепизбы свойственна предельная честность и способность улыбаться даже в таком безнадежном положении, без возможности отступить, а потому она, словно ангел, с которым боролся Иаков, готова была благословить соперницу за ее победу.

Старая леди испытывала мрачную гордость и удовлетворение, проводя Фиби из комнаты в комнату и рассказывая семейные предания, которые, можно сказать, траурными фресками покрывали стены. Она показывала углубления, оставленные рукоятью меча лейтенанта-губернатора на деревянной двери кабинета старого полковника Пинчеона, почившего хозяина, который встретил своих перепуганных гостей мертвым взором. Сумрачный страх перед его взглядом, рассказывала Хепизба, до сих пор витает в этом коридоре. Она предложила Фиби встать на высокий стул и изучить древнюю карту владений Пинчеонов на востоке. На участке земли, к которому она прижимала палец, располагалась серебряная шахта – ее точное местонахождение указано в заметках самого полковника Пинчеона, однако его нельзя открывать до тех пор, пока притязания семьи не будут признаны правительством. А потому ради всей Новой Англии семейство Пинчеон должно получить свои земли. Она рассказала также об огромном кладе английских гиней, спрятанном в самом доме, или в подвале, или же, возможно, в саду.

– Если найдешь его, Фиби, – говорила Хепизба, глядя на девушку с грустной, но доброй улыбкой, – мы навсегда избавимся от колокольчика в лавке!

– Да, дорогая кузина, – ответила Фиби, – но пока что я слышу, как кто-то в него звонит!

Когда покупатель ушел, Хепизба начала туманный и долгий рассказ о некой Эллис Пинчеон, красота и достижения которой сто лет назад считались выдающимися. Ее аромат до сих пор витал в комнатах, словно запах розового бутона, остающийся в ящике после того, как бутон в нем засохнет. Эта прекрасная Эллис страдала от ужасной и таинственной болезни, от которой она все бледнела и таяла, пока и вовсе не покинула этот мир. Но даже сейчас призрак ее посещает Дом с Семью Шпилями – в особенности перед смертью одного из Пинчеонов, – и многие слышали, как она играет на клавикорде чудесные мелодии. Одна из таких мелодий, рожденных ее призрачным прикосновением, была записана любителем музыки и оказалась настолько печальной, что никто до этого дня не мог выдержать ее звуков; лишь те, кто сам пребывал в бедственном положении, могли познать ее истинную сладость.

– То был тот самый клавикорд, который вы мне показали? – поинтересовалась Фиби.

– Тот самый, – ответила Хепизба. – Он принадлежал Эллис Пинчеон. Когда я училась музыке, отец запрещал мне его открывать. И, поскольку мне было позволено играть лишь на инструменте учителя, я давным-давно позабыла всю нотную грамоту.

Оставив старинные предания, старая леди начала рассказывать о дагерротиписте, который показался ей воспитанным и порядочным молодым человеком, пребывающим в стесненных обстоятельствах, а потому она позволила ему обитать в одном из семи шпилей. Но, присмотревшись поближе к мистеру Холгрейву, она уже не знала, что о нем думать. Его посещали самые странные гости: мужчины с длинными бородами, одетые в парусиновые рубахи и тому подобные новомодные, плохо сидящие платья, реформаторы, проповедники умеренности, разнообразные, но не менее странные филантропы, сторонники порядка и радикалы, которые не готовят пищи насущной сами, но живут, принюхиваясь к чужим кухням и выискивая себе пропитание. Что же касается самого дагерротиписта, она читала о нем в дешевой газете статью, где его поносили за дикие идеи и возмутительные речи, а также за похожих на бандитов товарищей. Со своей стороны, у нее были причины верить, что он практикует животный магнетизм и, если подобное сегодня в моде, наверняка изучает темные искусства в своей одинокой комнате.

– Но, дорогая кузина, – сказала Фиби, – если этот юноша настолько опасен, зачем же вы позволили ему остаться? Он может поджечь весь дом, а то и учинить что похуже!

– О, иногда я всерьез задаюсь вопросом, не стоит ли его отослать, – ответила Хепизба. – Но при всех своих странностях он очень спокойный человек, с весьма интересным складом ума, и, хотя я слишком мало знаю этого юношу, я пожалею, если совершенно избавлюсь от его общества. Когда женщина столь долго живет в одиночестве, ей простительно радоваться и таким знакомствам.

– Но что, если мистер Холгрейв вне закона? – запротестовала Фиби, которая была очень законопослушной особой.

– О! – беззаботно воскликнула мисс Хепизба; при всей ее сдержанности жизненный опыт заставлял ее скрежетать зубами при одном упоминании о человеческих законах. – Полагаю, что он сам себе закон.

6

Родник Молов

После утреннего чая деревенская девушка отправилась в сад. Когда-то огромный, теперь он сократился до маленького пятачка, огражденного высокими деревянными заборами и пристройками домов, стоящих на другой улице. В центре его находилась лужайка, окружающая руины небольшого строения, в котором можно было узнать летний домик. Побеги хмеля, растущие из прошлогодних корней, уже начали оплетать его, но понадобится еще немало времени, чтобы зеленая мантия прикрыла дырявую крышу. Три из семи шпилей прямо или искоса глядели в мрачном смирении на этот сад.

Черная жирная почва долгое время кормилась разложением: опавшими листьями, лепестками цветов, стеблями и семенными коробочками беззаконных сорняков, куда более полезных после своей гибели, нежели при жизни.

Злые семена прошлых лет вполне естественным образом прорастали снова и снова (что символично перекликается с дефектами общества), стремясь укорениться как можно ближе к людским домам. Однако Фиби заметила в саду и следы неустанного труда. Белый близнец розового куста был заново подвязан у дома ранней весной; грушевое дерево и три тернослива, единственные плодоносящие растения помимо красной смородины, похоже, были недавно подрезаны и избавлены от чересчур разросшихся или больных ветвей. Обнаружила она также несколько старинных сортов цветов, передававшихся здесь по наследству, не в самом лучшем состоянии, но тщательно прополотых; словно кто-то, в проявлении любви или любопытства, стремился придать им все возможное великолепие. В остальной части сада росли разнообразные овощи. Летние тыквы почти распустили свои золотые цветы, огурцы широко раскинули свои плети, два или три ряда стручковой фасоли вились по опорам; томатам отвели весьма уютное и солнечное местечко, и стебли их превратились в настоящих великанов, обещая ранний и щедрый урожай.

Фиби раздумывала, чьему же труду и заботе могут быть обязаны все эти овощи, кто содержит сад в чистоте и порядке. Наверняка не кузина Хепизба, у которой вовсе не было склонности к разведению цветов, хотя это занятие считалось пристойным для леди, и – учитывая ее затворничество и привычку прятаться в мрачных тенях дома, – она едва ли вышла бы под открытое небо, чтобы выпалывать сорняки и окучивать грядки с бобами и тыквами.

Фиби впервые в жизни оказалась вдали от привычной деревенской обстановки, поэтому она нашла неожиданное очарование в этом уголке среди травы, кустарников, благородных цветов и плебейского огорода. Словно само Небо глядело на них с мягкой доброй улыбкой, радуясь тому, что природа, которую успели вытеснить из пыльного города, смогла найти себе этот уютный уголок. Который обрел немного дикой красоты, невероятно нежной, благодаря паре малиновок, устроивших гнездо на грушевом дереве; они деловито и радостно порхали в переплетении темных ветвей. К тому же пчелы, как ни странно, считали, что это местечко достойно их внимания, и прилетали сюда от фермерских ульев за много миль. Как далеко они путешествовали по воздуху со своей сладкой ношей, не раз возвращаясь в сад с рассветного до закатного часа! Вечер уже настал, однако одна или две пчелы приятно жужжали над тыквенными цветами, в глубинах которых вершили свой золотой труд.

Был и еще один объект в саду, который по праву мог бы принадлежать самой Природе, как бы люди не стремились присвоить его себе. То был фонтан с круглой кромкой из старых замшелых камней, с чашей, выложенной мозаикой из разноцветных камешков. Легкое волнение воды, бившей из фонтана, творило волшебство с искусно выложенной галькой, создавая постоянно меняющиеся образы странных фигур, которые появлялись и исчезали, не позволяя себя рассмотреть. Затем, выливаясь на кромку замшелых камней, вода убегала куда-то за забор по каналу, который мы с сожалением вынуждены назвать канавой. Не стоит также забывать о курятнике крайне почтенного возраста, который стоял в дальнем углу сада, неподалеку от фонтана. В последние дни там обитал лишь петух, две его жены и их единственный цыпленок. Все они были чистокровными наследниками вида, который передавался по наследству поколениями Пинчеонов, и были слухи, что когда-то представители этой породы могли достигать едва ли не размеров индюшки, а мясо их было настолько нежным, что подошло бы и королевскому столу. В доказательство истинности этой легенды Хепизба могла показать скорлупу от яйца столь огромного, что не посрамило бы даже страуса. Как бы то ни было, современные куры были едва ли больше голубей; пыльные и растрепанные, они слонялись по двору, издавая сонные и меланхоличные звуки. Очевидно, порода их выродилась, как произошло с большинством знати из-за чересчур тщательного и последовательного стремления сохранить чистоту крови. Пернатое семейство слишком долго существовало обособленно от других и, судя по виду и поведению этого поколения, знало об этом. Они, несомненно, выживали, даже откладывали яйца и выводили цыплят, но не ради собственного удовольствия, а лишь затем, чтобы мир не утратил когда-то столь выдающийся род пернатых. Отличительным их признаком в новые времена стал прискорбно маленький гребень, так странно и непристойно похожий на тюрбан Хепизбы, что Фиби, – зная, что отягчает свою совесть, но не в силах сдержаться, – не смогла не провести аналогии между этими жалкими пернатыми и своей уважаемой родственницей.

Девушка побежала в дом, чтобы собрать крошки хлеба, холодный картофель и другие объедки, которые могли прийтись по вкусу курам. Вернувшись, она издала некий звук, который они совершенно четко узнали. Цыпленок выбрался сквозь дыру в стене курятника и подбежал с необычной для него живостью к ее ногам, а петух и его леди наградили девушку странными косыми взглядами, после чего заквохтали, словно обмениваясь мнениями о ее характере. Облик у кур был столь важным и древним, что это наводило Фиби на мысль: перед нею не просто наследники славного старинного рода – они словно существовали здесь с самого дня постройки Дома с Семью Шпилями и были определенным образом связаны с его судьбой. Возможно, то были духи-хранители или баньши[33], пусть они и отличались от прочих ангелов-хранителей крыльями и перьями.

– Вот, пернатое создание! – сказала Фиби. – Вот тебе вкусные крошки!

При этих словах цыпленок, хоть и казавшийся таким же дряхлым, как его матушка, сумел проявить достаточную живость, чтобы взлететь вверх, на самое плечо Фиби.

– Эта маленькая пташка свидетельствует вам свое высшее почтение! – раздался голос из-за спины Фиби.

Резко обернувшись, она с удивлением увидела молодого человека, который, видимо, вышел в сад через нижнюю дверь шпиля, соседствовавшего с тем, из которого вышла она сама. В руке он держал мотыгу; пока Фиби ходила за крошками, он уже начал окучивать корни томатов.

– Цыпленок ведет себя с вами так, как будто вы давно знакомы, – продолжил он спокойно, с улыбкой, которая сделала его лицо намного более приятным, нежели Фиби показалось на первый взгляд. – Эти почтенные персоны в курятнике, кажется, тоже к вам расположены. Вам посчастливилось быстро добиться их расположения! Меня они знают гораздо дольше, но так и не удостоили подобного отношения, хотя не бывало ни дня, чтобы я не носил им еды. Мисс Хепизба, полагаю, добавит этот факт в свои предания и всем расскажет, что куры узнали в вас Пинчеона!

– Секрет в том, – ответила Фиби с улыбкой, – что меня научили разговаривать с курами и цыплятами.

– Да, но эти куры, – откликнулся молодой человек, – эти родовитые куры наверняка с презрением отказались бы понимать вульгарный язык простых деревенских кур. Я предпочту думать, – как и мисс Хепизба, – что они узнали фамильный голос. Вы же из Пинчеонов?

– Меня зовут Фиби Пинчеон, – сказала девушка с некоторой сдержанностью, поскольку уже поняла, что ее новый знакомый – не кто иной, как дагерротипист, чьи беззаконные склонности старая дева так красочно ей описала. – Я не знала, что садом моей кузины Хепизбы занимается кто-то другой.

– Да, – ответил Холгрейв. – Я копаю, окучиваю, избавляю от сорняков эту черную старую землю, стремясь освежиться той простотой и естественностью, которые сумели здесь сохраниться после долгих веков человеческого труда. Я возделываю эту землю для развлечения. Мое скромное занятие, покуда оно у меня есть, не требует тяжких трудов. Если вкратце, я создаю картины из солнечного света, и, чтобы не ослепнуть от этой профессии, я упросил мисс Хепизбу пустить меня пожить в одном из этих мрачных шпилей. Стоит в него войти, и на глаза словно опускается повязка. Но не хотите ли вы взглянуть на образец моего производства?

– На дагерротип, вы имеете в виду? – спросила Фиби с куда меньшей сдержанностью, не смотря на предубеждения, поскольку ее юность стремилась навстречу ему. – Я не слишком люблю картины такого сорта – они жесткие и застывшие, к тому же ускользают от взгляда, словно знают о том, как неприветливо выглядят, а оттого не любят, чтобы их рассматривали.

– Если вы мне позволите, – сказал художник, глядя на Фиби, – я бы с удовольствием проверил, может ли дагерротип придать эти спорные черты лицу, исполненному совершенной прелести. Однако в ваших словах есть доля истины. Большая часть моих дагерротипов выглядят неприветливо, но лишь по той причине, что то же свойственно их оригиналам. Сами Небеса даруют изумительные открытия благодаря простому солнечному свету. В то время как мы оцениваем изображение лишь поверхностно, солнце раскрывает тайны характера с такой силой и искренностью, которой не позволит себе ни один художник, даже если заметит их. Однако мой род искусства, по крайней мере, чужд лести. Взгляните на изображение, которое я делал снова и снова, но так и не добился лучшего результата. При том, что оригинал его в глазах общества выглядит совершенно иначе. Я хотел бы услышать ваше суждение об этом человеке.

Он протянул ей миниатюрный дагерротип в сафьяновом футляре. Фиби лишь мельком взглянула на изображение и тут же вернула его назад.

– Я знаю это лицо, – ответила она. – Его суровый взгляд преследовал меня весь день. Это мой предок, пуританин, портрет которого висит у нас в кабинете. Вы, видимо, отыскали какой-то способ изобразить его без бархатной черной шляпы и седой бороды, одеть в современное пальто и шелковый галстук вместо пояса и плаща. Не думаю, что эти изменения пошли ему на пользу.

– Вы заметили бы и иные отличия, если бы посмотрели подольше, – со смехом сказал Холгрейв. – Заверяю вас, это лицо нашего современника, и вы наверняка должны были его видеть. Однако самое примечательное кроется в том, что оригинал в глазах мира – и, насколько я знаю, даже в глазах самых близких друзей – отличается крайне приятным выражением лица, и внешность его свидетельствует о добросердечии и открытости, о солнечном юморе и иных достойнейших качествах подобного рода. Однако солнце, как видите, рассказывает нам иную историю и не собирается сглаживать правду, даже после десятка терпеливых повторов с моей стороны. Перед нами человек мелочный, хитрый, властный и вдобавок холодный как лед. Взгляните в его глаза! Разве можно полагаться на его благосклонность? А этот рот! Умеет ли он улыбаться? И все же оригинал можно часто заметить с улыбкой! К несчастью, это весьма влиятельная особа, желающая сделать гравировку из этого дагерротипа.

– Что ж, я больше не хочу его видеть, – заметила Фиби, отворачиваясь. – Он очень похож на старый портрет. Однако у моей кузины Хепизбы есть еще одно изображение, миниатюра. Если оригинал все еще жив в этом мире, мне кажется, солнце не сумело бы сделать его грубым и суровым.

– Так вы видели тот портрет! – с интересом воскликнул художник. – Я никогда его не видел, как бы мне этого ни хотелось. И вы нашли изображенного привлекательным?

– Никогда не видела подобной красоты, – ответила Фиби. – Его лицо даже слишком мягкое и нежное для мужчины.

– И в его глазах нет ничего дикого? – продолжил Холгрейв с таким жадным любопытством, что Фиби слегка смутилась, как и от той свободы, с которой он воспринял их столь недавнее знакомство. – Неужели в нем нет ничего темного и мрачного? Неужто вам не показалось, что оригинал виновен в жутком преступлении?

– Это абсурд, – чуть раздраженно ответила Фиби. – Говорить так о картине, которой вы никогда не видели! Вы наверняка перепутали ее с какой-то другой. Преступление, да неужто! Раз уж вы друзья с моей кузиной Хепизбой, попросите ее показать вам этот портрет.

– Мне куда больше хотелось бы увидеть оригинал, – дерзко ответил дагерротипист. – Поскольку его характер бессмысленно обсуждать – его уже определил наш законный суд, по крайней мере тот, который считает себя законным. Но не спешите! Прошу, останьтесь еще на минуту! Я хочу сделать вам предложение.

Фиби, уже собравшаяся уходить, обернулась, слегка помедлив, потому что не вполне понимала его выражения, хотя, при ближайшем рассмотрении, отсутствие манер казалось лишь недостатком церемонности, но не намеренной грубостью. В дальнейших словах художника звучала странная властность, словно сад принадлежал ему, а не Хепизбе, по милости которой молодой человек сумел в нем оказаться.

– Если вы не против, – заметил он, – я бы с радостью передал эти цветы и этих древних почтенных кур вашему попечению. Вы недавно оставили деревенский воздух и привычные занятия и вскоре почувствуете потребность в работе вне старого дома. Мне с цветами не справиться. Вы можете подвязывать их и подрезать, как желаете, а я лишь время от времени буду просить у вас немного цветов в обмен на все добрые, честные овощи, которыми я предлагаю обогатить трапезы мисс Хепизбы. И у нас с вами будет совместный труд, своего рода общественная система.

Молча и немало удивляясь собственной сговорчивости, Фиби занялась сорняками на цветочной грядке, но куда больше ее занимали размышления об этом молодом человеке, с которым она так внезапно для самой себя оказалась почти на грани фамильярности. При этом молодой человек ей не нравился. Его характер сбивал с толку простую сельскую девушку и вполне мог бы сбить с толку куда более опытного наблюдателя, поскольку тон его беседы, хоть и оставался игривым, но при этом производил впечатление важности, даже суровости, когда молодость говорившего не сглаживала этот эффект. Фиби протестовала против своего рода магнетизма в природе художника, который пытался привлечь ее, возможно, без ведома своего обладателя.

Спустя некоторое время сумерки стали гуще из-за теней фруктовых деревьев и близлежащих домов, мешая работе в саду.

– Все, – сказал Холгрейв, – пора завершать работу! Последним ударом мотыги я перерезал стебель фасоли. Доброй ночи, мисс Фиби Пинчеон! В любой ясный день, если только пожелаете, украсьте одной из роз свои волосы и приходите в мою мастерскую на центральной улице. Я укрощу самый чистый солнечный луч и создам изображения цветка и его носительницы. – Он зашагал к своему шпилю, но затем, у двери, обернулся и обратился к Фиби голосом, в котором определенно звенел смех, хотя отчасти тон его оставался серьезным: – Будьте осторожны и не пейте из родника Молов! Не пейте и не умывайте лицо его водой!

– Родник Молов! – ответила Фиби. – Это тот, что в кольце замшелых камней? Я и не думала пить оттуда, но почему нет?

– О, – продолжил дагерротипист, – потому что, как говорит старая леди, вода его заколдована!

Он исчез, и Фиби, задержавшись ненадолго, заметила мерцание, а затем ровный свет лампы в окне шпиля. Вернувшись в комнаты Хепизбы в старом доме, она обнаружила, что в приемной с низким потолком так темно, что глаза не могли различить предметов. Однако Фиби сумела почувствовать, что согбенная фигура старой леди сидит на одном из неудобных стульев с прямой спинкой, неподалеку от окна, тусклый свет из которого придавал ее щекам еще большую резкость и бледность.

– Мне зажечь лампу, кузина Хепизба? – спросила она.

– Делай что хочешь, милое дитя, – ответила Хепизба. – Но поставь ее на углу стола, в коридоре. Мои глаза слабы и редко выдерживают прямой свет лампы.

Что за чудесный инструмент – человеческий голос! Как изумительно он откликается на переживания нашей души! В тоне Хепизбы в тот миг звучали богатая глубина и мягкость, отчего в самых обычных словах проступало тепло ее сердца. На кухне, зажигая лампу, Фиби услышала, что кузина вновь обращается к ней.

– Сейчас, сейчас! – откликнулась девушка. – Эти спички лишь искрят и сразу гаснут.

Но вместо ответа Хепизбы ей почудилось бормотание незнакомого голоса. Он был странно неясен, скорее неверный звук, нежели четкое слово, скорее выражение чувств и симпатий, чем порождение интеллекта. Он был настолько неразборчив, что Фиби сочла его эхом или игрой воображения. Она решила, что наверняка приняла за человеческий голос сплетение других звуков.

Оставив лампу в коридоре, она вернулась в приемную. Очертания Хепизбы, хоть и сливались с сумерками, но перестали быть полностью неразличимыми. Дальние части комнаты, благодаря неспособности стен отражать свет, погрузились в непроглядную тьму.

– Кузина, – спросила Фиби, – вы обращались сейчас ко мне?

– Нет, дитя! – ответила Хепизба.

Меньше слов, чем раньше, но то же странное эхо! Меланхоличный, мягкий, однако не грустный тон, который долетал словно из самых недр сердца ее кузины, пропитанный глубинным волнением. В голосе была дрожь, которая, – поскольку все сильные чувства электризуют, – частично передалась и Фиби. Несколько мгновений девушка сидела молча. Но вскоре чувства ее обострились и она различила смутный силуэт в самом темном углу комнаты. Телесная ее организация, будучи тонкой и здоровой, послужила практически духовным медиумом, сообщив о присутствии рядом кого-то чужого.

– Моя дорогая кузина, – спросила она, пересилив непонятное сопротивление. – Нет ли кого-то еще в этой комнате с нами?

– Фиби, милая моя малышка, – ответила Хепизба после паузы, – ты рано сегодня встала и целый день была занята. Прошу, отправляйся в постель, тебе просто необходим отдых. А я пока посижу в приемной, соберусь с мыслями. Этой моей привычке больше лет, чем ты, дитя, живешь на свете! – И, подобным образом отпуская ее, старая дева шагнула вперед, поцеловала Фиби и прижала к своему сердцу, биение которого показалось девушке сильным, резким и лихорадочным. Сколько же любви таило это старое сердце, которое теперь позволило ей бесконечно литься через край?

– Доброй ночи, кузина, – сказала Фиби, странно тронутая поведением Хепизбы. – И, если я начала вам нравиться, я очень рада!

Она ушла к себе в комнату, однако сон пришел к ней не сразу и не был слишком глубоким. В некий неопределенный период ночи сквозь тонкую вуаль сна она услышала тяжелые шаги, поднимавшиеся по лестнице, но в звуках не было силы и решительности. Голос Хепизбы, старательно приглушенный, следовал за шагами, и вновь в ответ на слова кузины Фиби слышала странное неразличимое бормотание, которое вполне можно было списать на неразборчивое эхо.

7

Гость

Когда Фиби проснулась – под ранний щебет супружеской пары малиновок на старой груше, – она различила передвижения под лестницей и, торопливо спустившись, нашла Хепизбу уже на кухне. Та стояла у окна, поднеся книгу к самому носу, словно надеясь по запаху определить содержимое, недоступное ее близоруким глазам. Если бы существовали книги, способные передавать свою мудрость подобным образом, то лучшей их представительницей стала бы та, которую держала Хепизба, и кухня в этом случае уже наполнилась бы ароматами оленины, индюшатины, каплунов, шпигованных куропаток, пудингов, тортов и рождественских пирогов, во всем разнообразии и сочетании. То была кулинарная книга, полная бесчисленных рецептов традиционных английских блюд и иллюстрированная гравюрами, изображавшими такие банкетные столы, которые пристало бы накрывать старым лордам в главных залах фамильного замка. И среди этих богатых и пышных изобретений кулинарного искусства (ни одно из которых, наверное, не готовилось и на памяти наших прадедов) бедная Хепизба искала рецепт чего-то простого, что могло бы, при всех ее малых талантах и скудном выборе припасов, сойти за завтрак.

Вскоре с глубоким вздохом она отложила почтенный том и осведомилась у Фиби, не снесла ли вчера Пеструшка хоть одно яйцо. Фиби пообещала проверить, но вернулась без ожидаемого сокровища. В тот миг, однако, послышался свисток рыбака, сопровождающий его движение по улице. Энергично распахнув окно лавочки, Хепизба позвала его внутрь и купила то, что он назвал лучшей макрелью во всей тележке, самой жирной из всех, что попались ему так рано в этом сезоне. Попросив Фиби поджарить кофе – и мимоходом заметив, что это настоящий мокко, а зерна так хорошо выдержаны, что каждое из них стоит золота по своему весу, – старая дева скормила огромному камину такое количество дров, что вскоре сумерки совершенно покинули кухню. Деревенская девушка, изо всех сил желая помочь, предложила испечь индейский пирог по рецепту своей матушки, который, будучи предельно простым, при правильном приготовлении обладал таким богатым вкусом, что затмевал все другие виды утренних пирогов. Хепизба радостно согласилась, и вскоре кухня стала местом кулинарных таинств. Возможно, среди немалого количества дыма, вырывавшегося из старого дымохода, скользили призраки прежних кухарок, с любопытством приглядывавшихся к готовке, оценивавших количество дров, осуждавших простоту готовящегося блюда и безуспешно пытавшихся запустить бестелесные руки в каждый ингредиент. А вот голодные крысы уж точно выглядывали из своих закутков, поднимались на задние лапки, принюхиваясь к кухонным ароматам, и с нетерпением ожидали возможности поживиться.

Хепизба не обладала кулинарным талантом и, по правде говоря, усугубила свою природную худобу, предпочитая оставаться без обеда, но не браться за вертел или котел. Рвение, с которым она разжигала очаг, было героической попыткой проявить заботу. Фиби могла бы прослезиться (если бы не была так занята более приземленными делами), видя, как она перемешивает свежие угли и принимается жарить макрель. Ее обычно бледные щеки теперь пылали от огня и суеты. Она наблюдала за жарящейся рыбой с такой заботливостью и внимательностью, словно – мы не найдем тому лучшего сравнения, – само ее сердце было распластано на решетке и бессмертное счастье зависело от того, сумеет ли она вовремя ее перевернуть!

В домашней жизни мало что может сравниться с приятностью правильно подготовленного и разнообразного завтрака. Мы выходим к нему свежими, на заре нового дня, когда наши чувственные и духовные элементы настроены куда тоньше, чем в более позднее время, и материальные радости утренней трапезы можно вкушать в полной мере, без мрачной укоризны желудка или сознания того, что мы слишком поддались животной части нашей природы. К тому же мысли наши с утра обладают остротой, а зачастую и искренностью, которую редко способны сохранить до обеда. Маленький ветхий столик Хепизбы на тонких и грациозных ножках, накрытый скатертью из богатейшего дамаска, был достоин стать центром и сценой самой радостной трапезы. Запах жареной рыбы витал вокруг, как испарения из храма варварского идола, а тонкость кофейного аромата могла бы порадовать ноздри самого семейного лара[34] или некой иной силы, которая наблюдает за современными завтраками. Лучшим угощением стали индейские пироги Фиби, своим происхождением напоминавшие о невинности золотого века, – будучи ярко-желтыми, они походили на тот хлеб, который превратился в чистое золото, когда царь Мидас попытался его съесть. Масло также не было забыто – масло, которое Фиби взбивала сама, еще у себя дома, а затем привезла кузине в качестве подарка, – пахнущее клевером и привносящее очарование пасторали в обитую темным деревом залу. Все это, в окружении роскошного древнего фарфора китайских чашек и блюдец, фамильных серебряных ложек и серебряной же масленки (помимо ложек, это был единственный предмет столового серебра, выглядевший, впрочем, как самая обычная миска), было расставлено в порядке, который одобрили бы самые важные гости старого полковника Пинчеона. Но пуританин хмурился с портрета, словно ничто на столе не могло соответствовать его вкусам.

По привычке привносить в окружающую обстановку всю возможную красоту, Фиби собрала букет роз и других цветов, расположив их самым выгодным образом, и поставила в стеклянный графин, давным-давно потерявший ручку, а потому вполне подходивший на роль вазы. Раннее солнце, столь же свежее, как во времена первого завтрака Адама и Евы, проникало сквозь крону старой груши и прекрасно освещало весь стол. Все было готово. Расставлены стулья и тарелки на троих. Стул и тарелка для Хепизбы, то же для Фиби, но кто же он, долгожданный гость старой кузины?

Все время приготовлений Хепизба постоянно дрожала, в ней проявлялось волнение столь сильное, что Фиби даже видела, в свете пламени камина и лучей солнца, как дрожит ее тень на полу и кухонной стене. Проявления этого волнения были столь разнообразны и противоречивы, что девушка не знала, что и думать. Иногда оно казалось чистым экстазом легкости и счастья. В такие моменты Хепизба порывисто обнимала Фиби, покрывая ее щеки материнскими поцелуями, словно нежность так распирала ее грудь изнутри, что Хепизба не могла вздохнуть, не выпустив хоть часть своего счастья наружу. Но в следующий же миг, без всякой причины, непривычная радость стихала, отступала в страхе, словно кутаясь в плащ печали и убегая в твердыню сердца, где столь долго лежала, скованная; и холодная призрачная тоска занимала место плененной радости, которая боялась своей свободы, – тоска столь же черная и глубокая, сколь яркой была раньше радость. Хепизба то и дело срывалась на нервный истерический смех, способный растрогать не меньше, чем слезы, словно пытаясь понять, что ей выбрать для большего впечатления – потоки слез или смех либо то и другое одновременно; волнение окутывало нашу бедную Хепизбу своего рода поблекшей радугой. К Фиби, как мы уже говорили, она была расположена еще больше, чем раньше, – ведь раньше, если не считать поцелуя предыдущей ночью, она почти не проявляла подобных чувств, – но постоянно срывалась к придирчивости и раздражительности. Хепизба резко говорила с ней, затем, отбросив всю сдержанность своих обычных манер, просила прощения, чтобы в следующую минуту обновить едва прощенное оскорбление.

В конце концов их общий труд был окончен, и она взяла Фиби за руку своей дрожащей рукой.

– Потерпи меня еще минутку, дитя, поскольку сердце мое полно до краев! – воскликнула она. – Будь же снисходительна, Фиби, ведь я люблю тебя, хотя и говорю грубости. Не обращай внимания, милое дитя! Отныне я буду лишь нежной и только нежной!

– Милая кузина, не объясните ли, что происходит? – спросила Фиби с полным солнца и слез сочувствием. – Что так встревожило ваше сердце?

– Тише! Тише! Он идет! – прошептала Хепизба, поспешно вытирая глаза. – Пусть первой он увидит тебя, Фиби, ты молода и красива и то и дело улыбаешься без причины. Он всегда любил веселые лица! А мое теперь постарело, и слезы еще не высохли. Он никогда не терпел слез. Вот, нужно немного задернуть занавеску, чтобы затенить его сторону стола! Но и впустить солнце, он никогда не любил мрака, как любят некоторые люди. В его жизни было так мало солнца – о, бедный Клиффорд! – и ах, так много черной тени. Бедный, бедный Клиффорд!

Так бормоча себе под нос, словно обращаясь больше к своему сердцу, а не к Фиби, старая леди металась по комнате, поспешно делая мелкие исправления, будто готовилась к жуткой катастрофе.

А в это время на верхней площадке уже звучали шаги. Фиби узнала те самые шаги, которые слышала сквозь сон в ночи. Приближающийся гость, кем бы он ни был, казалось, задержался у лестницы, затем дважды или трижды замирал на ступенях и вновь остановился у самого подножия. Всякий раз задержка происходила без причины, гость словно забывал о цели, которая приводила его в движение, и ноги непроизвольно застывали, поскольку инерция их мотива была недостаточна для продвижения дальше. И наконец последовала долгая пауза на пороге залы. Он взялся за дверную ручку, затем отпустил, так и не повернув. Хепизба, судорожно сжав руки, не сводила глаз с этой двери.

– Дорогая кузина Хепизба, молю, не смотрите так! – сказала Фиби, дрожа, потому что эмоции родственницы при звуке неспешных шагов казались ей ожиданием призрака. – Вы меня пугаете! Неужели случится что-то плохое?

– Тише! – прошептала Хепизба. – Будь радостна! Что бы ни случилось, старайся изобразить только радость!

Последняя пауза на пороге была такой долгой, что Хепизба, не в силах вынести напряжения, рванулась вперед и распахнула дверь, чтобы ввести незнакомца за руку. Фиби увидела пожилого человека в старомодном платье из поблекшей камчи, с копной седых, почти белоснежных волос необычной длины. Волосы закрывали его лицо, если только он не отбрасывал их назад, обводя комнату тусклым взглядом. Стоило присмотреться к его лицу, и можно было с легкостью заключить, что неторопливость его шагов была того рода, с которой, медленно и безо всякой цели, дитя совершает свои первые прогулки по полу. И все же не было очевидных признаков того, что ему не хватало физической силы на эту прогулку. Дело было в духе человека, который не мог ходить. Выражение его лица, несмотря на то что его озарял свет разума, казалось, колебалось, мерцало, почти гасло, чтобы вновь слабо забрезжить. То было похоже на пламя, которое можно заметить в почти потухшем камине; мы приглядываемся к нему внимательней, чем в тот момент, когда огонь живо стремится вверх, внимательней, но с нетерпением, а пламя словно пытается решить, разгореться ли в полную силу или совсем погаснуть.

Войдя в комнату, гость на миг застыл, инстинктивно цепляясь за руку Хепизбы, как дитя цепляется за материнское платье. Однако он увидел Фиби и обрадовался ее юной прелести, которая придавала комнате очарование, как круг света, отбрасываемый стеклянной вазой с цветами, сияющей на солнце. Он приветствовал ее поклоном или, выражаясь ближе к истине, неопределенным и нелепым подобием книксена. При всех своих недостатках, однако, это движение несло в себе намек на врожденную грацию, которой нельзя научиться. Невозможно было определить момент, но после, в воспоминаниях, казалось, что именно этот поклон совершил в нашем госте великую перемену.

– Дорогой Клиффорд, – заговорила Хепизба тоном, которым принято увещевать непослушных детей, – это наша кузина Фиби, маленькая Фиби Пинчеон, единственное дитя Артура. Она приехала из деревни и останется с нами на время, потому что в этом старом доме стало слишком одиноко.

– Фиби? Фиби Пинчеон? Фиби? – повторял гость со странной медлительностью и неопределенным выражением лица. – Дитя Артура! Ах, я забыл! Не важно. Ей здесь очень рады!

– Идем, милый Клиффорд, садись вот сюда, – сказала Хепизба, подводя его к стулу. – Фиби, прошу, опусти еще немного занавеску. И давайте начнем завтрак.

Гость сидел на отведенном ему месте и оглядывался по сторонам. Он, очевидно, пытался осознать окружающую его действительность, понять, оценить, убедить себя в ее ясности. Он будто желал увериться, по крайней мере, в том, что находится здесь, в комнате с низким потолком и тяжелыми балками под ним, в зале, обшитом дубовыми панелями, а не в каком-то другом месте, которое слишком надежно впечаталось в его чувства. Но усилие было слишком велико, а успех лишь частичен. То и дело, если можно так выразиться, он словно покидал это место, или, иными словами, его разум и сознание покидали его, оставляя дряхлую, бесцветную печальную фигуру – материальную пустоту, призрака во плоти, – занимать его место за столом. И снова, спустя миг пустоты, в его глазах начинала светиться мысль, свидетельствуя о том, что духовная часть вернулась и вновь пытается поддержать огонь в очаге сердца, зажечь светильники интеллекта во тьме заброшенного особняка, где обречен существовать одинокий житель.

В один из подобных моментов пусть недостаточного, но оживления Фиби убедилась в том, от чего поначалу отмахнулась как от слишком абсурдной и поразительной мысли. Она увидела, что перед ней оригинал миниатюры, хранившейся у кузины Хепизбы. Обладая истинно женским взглядом на одежду, она немедленно узнала ту же ткань платья, которое было на нем, и тот же фасон, который столь тщательно был отражен на портрете. Этот старый выцветший костюм, при всем своем изначальном изяществе, казалось, отображал теперь все несчастье своего обладателя, производя гнетущее впечатление на смотрящего. Вся внешность его подчеркивала тот факт, что красота и грация, когда-то переданные талантливым художником, отныне износились и одряхлели не менее старого платья. Возможно выразиться точнее: душа этого человека была ужасно искалечена своим земным существованием. Он сидел за столом, и в то же время вуаль разложения и дряхлости отделяла его от мира, однако сквозь эту вуаль то и дело проглядывало то самое выражение мягкой возвышенной задумчивости, которую Мальбон – затаив дыхание при работе – столь точно воплотил в миниатюре! То выражение было врожденным, а потому все мрачные годы и тяготы жутких трагедий так и не сумели стереть его окончательно.

Хепизба, наполнив чашечку чудесным ароматным кофе, предложила ее гостю. Встретившись с ней взглядом, он взволновался и растревожился.

– Это ты, Хепизба? – печально пробормотал он, а затем, более четко и, возможно, не сознавая, что говорит вслух, произнес: – Как изменилась! Как изменилась! И неужели она злится на меня? Почему она так нахмурилась?

Бедная Хепизба! Ее хмурый взгляд, который время и ее близорукость, а также внутреннее беспокойство сделали столь привычным, что он проявлялся в любые моменты сам по себе! Однако от неразборчивого бормотания гостя ее лицо просветлело и стало почти красивым из-за грустной нежности, резкость покинула ее черты, и стал заметен скрытый в ней теплый рассеянный свет.

– Злюсь? – повторила она. – Злюсь на тебя, Клиффорд!

Тон этого восклицания был умоляющей и поистине музыкальной трелью, и все же нечуткий слушатель мог перепутать его с суровостью. Словно музыкант извлек душераздирающую трель редкой прелести из растрескавшегося инструмента, и в эфемерную гармонию вплелся скрип его физических недостатков – столь глубоки были чувства, которые попытался выразить голос старой Хепизбы.

– Здесь нет ничего, кроме любви, Клиффорд, – добавила она. – Только любовь! Ты дома!

Гость ответил ей улыбкой, которая не сумела полностью осветить его лицо. При всей своей слабости и мимолетности улыбка его обладала, впрочем, очарованием редкой красоты. Однако ее сменило более грубое выражение, поскольку свет разума снова покинул его черты. Теперь его лицо отражало только лишь аппетит. Он оказался практически ненасытен и словно забыл себя, Хепизбу, юную девушку и все остальное, отдавшись чувственным удовольствиям, которые предлагал столь щедро уставленный стол. В его природе, при всей ее тонкости и возвышенности, немалое место занимала любовь к наслаждению трапезой. Находясь под контролем сознания, эта любовь могла превратиться в достижение, в одну из тысяч вариаций разумного увлечения, достаточно было лишь обратить эту жадность в гурманство. Однако в нынешнем своем состоянии она производила впечатление настолько болезненное, что Фиби отвернулась, не в силах смотреть.

Довольно скоро гостя привлек аромат еще не испробованного кофе. Он жадно поглотил напиток. И тонкая суть его подействовала, как чудесное зелье, заставив матовую субстанцию животного бытия просветлеть, стать прозрачной и выпустить наружу свет сознания, который от воздействия кофе стал ярче.

– Еще, еще! – воскликнул он с нервной поспешностью, словно не в силах удержать столь необходимое ему просветление разума. – Вот что мне нужно! Налейте еще!

Под тонким, но мощным воздействием кофе он выпрямился, и стало заметно, что взгляд его приобретает осмысленность. Дело было не только в том, что выражение его изменилось, что, впрочем, внесло свою лепту, но стало не самым ярким эффектом. И даже не в том, что свойство, известное нам как мораль, вынужденно проснулось в нем. Но некая тонкая черта характера теперь, хоть не в полную силу, заявила о собственном присутствии: та часть, которая отвечает за восприятия всех прекрасных и приятных вещей. Будучи главной в характере, эта черта наделяет своего обладателя изысканным вкусом и весьма завидной восприимчивостью к счастью. Красота становится его жизнью, сам дух его стремится к красоте, и, подчиняясь такому стремлению, его физическое тело также приобретает красоту. Подобным людям не пристало печалиться, они не умеют бороться, не знают мученичества во всей бесконечности его форм, которые ждут всех иных, у кого есть и сердце, и воля, и разум, толкающие на борьбу с нашим миром. Для тех героических характеров подобные муки – едва ли не главная похвала их врожденному дару. Но для того, кто сидит сейчас перед нами, любая жизненная сложность могла принести лишь горе и усилить страдания пропорционально жестокости столкновения с реальностью. Он не имел права быть мучеником, но, будучи столь расположенным к счастью и столь хрупким во всех иных отношениях, там, где щедрая, сильная и благородная душа могла бы пожертвовать задуманным для себя удовольствием ради высшего блага, Клиффорд терял надежды и падал духом от одной лишь мысли о лишениях, впадал в уныние – так, словно холодные ветры мира должны были его пощадить.

Не выражаясь более грубо и резко, скажем, что по природе своей Клиффорд был сибаритом[35]. И эта природа проявлялась даже там, в темной старой зале; глаза его стремились к дрожащей игре солнечных лучей, пробиравшихся сквозь листву. Похоже, он с удовольствием отметил вазу с цветами, запах которых вдыхал с жадностью. Ту же природу выдавала его непроизвольная улыбка, которой он наградил Фиби, – чья девичья фигурка была прекраснее солнечного света и цветов. Не менее очевидна была его любовь и стремление к прекрасному в том, с какой инстинктивной осторожностью он избегал смотреть на хозяйку, как поспешно отводил от нее взгляд и рассматривал что угодно, только не ее. То было несчастье Хепизбы – но не вина Клиффорда. Как мог он – при желтизне ее кожи, морщинах, унылой мине и странным подобии тюрбана на голове, ее ужасно нахмуренных бровях, – как мог он желать посмотреть на нее? Но неужели же он не в долгу перед ней за то обожание, которым она бессловесно его окружала? Нет, он ничего ей не должен. Натуры вроде Клиффорда не могут обладать подобными глубинами сердца. Дело в том – скажем это без цензуры, чтобы не приуменьшить значимости заявления о неотъемлемом свойстве подобных натур, – что такие люди глубоко эгоистичны по самой своей природе, и с этим ничего не поделать, возможно лишь смириться и разве что длить безнадежную и безответную к ним любовь, не надеясь ни на какие награды. Бедная Хепизба знала эту истину или, по крайней мере, чувствовала ее инстинктивно. Будучи так долго лишен созерцания прекрасного, Клиффорд теперь наслаждался более яркими объектами, нежели ее неприглядная внешность, – и она радовалась этому, радовалась не без тайного вздоха и не без намерения пролить слезы в уединении своей спальни. Ей никогда не было свойственно очарование, а если бы и было, оплакивая судьбу Клиффорда, Хепизба давно уничтожила бы его.

Гость откинулся на спинку стула. В выражении его лица мечтательная отстраненность мешалась с беспокойством и усилием. Он пытался лучше почувствовать окружающую реальность или, возможно, боялся, что все это просто сон, игра воображения, а потому стремился избавиться от внутренней борьбы, добавить красоты и продлить эту возможную иллюзию.

– Как мило! Как приятно! – бормотал он, ни к кому не обращаясь. – Надолго ли это? Как прелестен запах из открытого окна! Открытое окно! Сколь прекрасна игра солнечного света! Эти цветы, какие они ароматные! Лицо этой девушки, какое милое, какое свежее! Словно бутон в росе, на которой играют рассветные лучики! Ах! Все это, наверное, сон! Сон! Сон! Но как редко бывает он в этих каменных стенах!

Затем его лицо потемнело, будто тень пещеры или темницы затмила его, и не было больше света, который мог бы пробиться сквозь железо решеток на окне тюремной камеры, – разум покидал его, словно погружаясь в темные глубины. Фиби (будучи обладательницей живого и деятельного характера, она редко отказывалась от возможности взять на себя часть, и немалую, доброго дела) почувствовала, что пора обратиться к этому незнакомцу.

– Вот новый вид розы, который я нашла этим утром в саду, – сказала она, выбирая маленький алый бутон из стоявшего в вазе букета. – В этом году их появится только пять или шесть. А эта была самой красивой из них, нетронутая болезнью и плесенью. А как она пахнет! Ни одна роза с ней не сравнится! Подобный аромат невозможно забыть!

– Ах! Дайте взглянуть! Дайте мне подержать ее! – воскликнул гость, жадно разглядывая цветок, который, благодаря волшебному свойству ароматов, вызвал бесчисленное количество воспоминаний. – Спасибо! Это пошло мне на пользу. Я помню, как ценил эти цветы, – давно, полагаю, очень давно! – или это было вчера? От этого аромата я снова чувствую себя молодым! Молод ли я? Или это воспоминания странно обострились, или сознание мое удивительно затуманено? Но как мило с вашей стороны, юная леди! Благодарю! Благодарю!

Благоприятное впечатление, произведенное крошечной алой розой, стало для Клиффорда лучшим моментом за этим утренним столом. Он мог бы длиться и дольше, однако его взгляд спустя несколько минут остановился на портрете старого пуританина, который из своей поблекшей рамы наблюдал за происходящим, как призрак, довольно суровый и явно не расположенный к ним. Гость сделал нетерпеливый жест рукой и обратился к Хепизбе с тем, что вполне узнавалось как раздражительность избалованного члена семьи.

– Хепизба! Хепизба! – воскликнул он с немалой силой и отчетливостью. – Почему ты держишь эту отвратительную картину на стене? Да, да! Это исключительно в твоем вкусе. Я говорил тебе тысячу раз, что это злой гений нашего дома! И мой, лично мой злой гений! Сними ее немедленно!

– Милый Клиффорд, – печально сказала Хепизба, – ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

– Тогда, ради всего святого, – продолжил он все с той же энергичностью, – молю, накрой ее алой занавесью, достаточно широкой, чтобы уложить складки и украсить золотой тесьмой и кистями. Я не могу этого выносить! Пусть он не смеет смотреть мне в лицо!

– Да, милый Клиффорд, мы, конечно же, закроем картину, – успокаивала его Хепизба. – В сундуке наверху была красная штора, боюсь лишь, слегка полинявшая и побитая молью, но мы с Фиби сотворим с ее помощью чудо.

– Сегодня же, запомни, – сказал он и затем добавил, словно самому себе: – И почему мы вообще должны жить в этом ужасном доме? Почему не отправиться на юг Франции? В Италию? Париж, Неаполь, Венецию, Рим? Хепизба скажет, что у нас нет денег. Какая глупая идея!

Он улыбнулся сам себе и затем с тонкой насмешкой развернулся к Хепизбе.

Но быстрая смена настроений и чувств, сколь слабо они не проявлялись бы, очевидно, истощила незнакомца. Он наверняка привык к печальной монотонности жизни, а не к такому потоку событий, пусть медленному, как застоявшийся пруд. Вуаль забытья снова скрыла его сознание и создала, образно выражаясь, тот эффект естественной тонкости и элегантности, который свойственен непроглядному туману, скрывающему от нашего взгляда ландшафт. Гость отяжелел почти до неповоротливости. Если интерес к красоте – даже поблекшей – раньше был виден отчетливо, то теперь зритель мог бы начать сомневаться в нем и обвинять свое воображение в обмане, в попытке придать этим грубым чертам разумность, а тусклым глазам – особенный свет.

Но прежде, чем он совершенно ушел в себя, раздался резкий пронзительный звон колокольчика. Нестерпимый для слуха Клиффорда и присущей ему нервной чувствительности, этот звук заставил его снова выпрямиться на стуле.

– О господи, Хепизба, что за жуткое беспокойство теперь-то настигло нас в доме? – воскликнул он, изливая свое отвращение и раздражение – словно между делом, по старой своей привычке, – на единственного в мире человека, который его любил. – Никогда не слышал настолько мерзкого шума. Почему ты подобное позволяешь? Что это такое?

Стоит отметить, что это пустячное беспокойство явственно показало – словно поблекшее изображение шагнуло на свет из картинной рамы – характер Клиффорда. Секрет был в том, что люди его характера всегда руководствуются чувством прекрасного и гармоничного, порой забывая о сердце. Возможно даже, – поскольку подобное тоже случалось, – что Клиффорд в своей предыдущей жизни столь тщательно культивировал свои вкусы и их идеальность, что более тонкие черты его личности были пожраны или бежали под натиском этой страсти. Стоит ли продолжать, утверждая, что чаша его долгих страданий не содержала на дне милосердного покаяния?

– Милый Клиффорд, я сожалею, что не могу защитить твой слух от этого звука, – терпеливо сказала Хепизба, покраснев, однако, от болезненного удушающего стыда. – Он крайне неприятен даже мне. Но я должна признаться тебе, Клиффорд, услышь меня. Этот ужасный шум… Фиби, прошу, посмотри, кто пришел! – этот отвратительный звон издает колокольчик нашей лавки!

– Колокольчик лавки? – повторил Клиффорд с озадаченным видом.

– Да, нашей лавки, – сказала Хепизба со спокойным врожденным достоинством, но с примесью глубоких чувств и готовностью отстаивать свое мнение. – Тебе следует знать, дорогой Клиффорд, что мы очень бедны. И не было иных способов выжить, кроме как принять помощь из рук, которые я оттолкнула бы (как и ты!) даже умирая от голода, – или же зарабатывать пропитание своим собственным трудом! Будь я одна, я предпочла бы голодать. Но ты вернулся ко мне! Или ты считаешь, милый Клиффорд, – добавила она с кривой улыбкой, – что я навлекла несмываемый позор на наш старый дом, открыв в его шпиле грошовую лавочку? Наш прапрапрадед сделал то же, когда нуждался в деньгах гораздо меньше! Или ты стыдишься меня?

– Стыд! Позор! И ты говоришь это мне, Хепизба? – ответил Клиффорд, уже беззлобно, поскольку его сокрушенный дух мог позволять ему брюзжать по поводу мелочей, однако более серьезные вопросы не вызывали в нем возмущения. А потому в его голосе прозвучала лишь грусть. – Не нужно так говорить, Хепизба. Какой еще позор способен меня запятнать?

А затем обессиленный человек – рожденный для удовольствий, но ставший жертвой столь прискорбной судьбы, – разразился слезами, которые больше пристали чувствительным женщинам. Однако слезы были недолгими и вскоре прекратились, не оставив по себе видимого душевного неудобства. Он даже немного приободрился и посмотрел на Хепизбу с улыбкой почти ироничной, что крайне ее удивило.

– Неужто мы так бедны, Хепизба? – спросил он.

В конце концов он заснул в своем кресле, глубоком и мягком. Слушая ровное дыхание спящего (которое, однако, не отличалось глубиной и выдавало недостаток жизненных сил), отмечая иные признаки крепкого сна, Хепизба воспользовалась возможностью изучить его лицо внимательнее, чем осмеливалась доныне. Сердце ее утопало в слезах, дух же издал тихий стон, мягкий, но невероятно печальный. Пребывая в подобных глубинах тоски и жалости, она поначалу не считала чем-то непочтительным подобное изучение его постаревших, поблекших и исказившихся черт. Однако вскоре совесть упрекнула ее за это, и Хепизба, поспешно отведя взгляд, закрыла шторой солнечное окно, позволяя Клиффорду подремать.

8

Пинчеоны сегодняшних дней

Фиби, войдя в лавку, увидела уже знакомое лицо маленького пожирателя – если деяния его перечислены нами верно – Джима Кроу, слона, верблюда, одногорбых верблюдов и локомотива. Истратив за два предыдущих дня все свои карманные деньги на приобретение упомянутой неслыханной роскоши, юный джентльмен находился здесь по поручению матери, желая приобрести три яйца и полфунта изюму. Фиби обеспечила его необходимыми товарами и, в благодарность за покупательскую верность и в качестве небольшой добавки к завтраку, вложила ему в руку еще и пряничного кита! Огромное морское животное немедленно двинулось по тому же пути, что и предыдущий разномастный караван. Этот замечательный мальчишка поистине воплощал древнего Отца Время, обладая равной всеядностью относительно людей и вещей, а также из-за того, что он, как и Время, благодаря своему аппетиту выглядел вечно юным, словно каждый раз рождался заново.

Прикрыв дверь, мальчик обернулся и с набитым ртом пробормотал Фиби что-то совсем неразборчивое.

– Что ты сказал, мой маленький дружок? – спросила она.

– Матушка интересуется, – более отчетливо повторил юный Нед Хиггинс, – как поживает брат старой мисс Пинчеон? Люди говорят, он вернулся домой.

– Брат моей кузины Хепизбы? – воскликнула Фиби, потрясенная этим неожиданным объяснением отношений Хепизбы и ее гостя. – Ее брат! А где же он был?

Мальчик лишь приложил большой палец к курносому носу с тем проницательно-лукавым видом, который дети, проводящие много времени на улице, так скоро учатся напускать на себя, какими бы невежественными они ни были на самом деле. А затем, поскольку Фиби продолжала смотреть на него, не отвечая на вопрос его матери, мальчик ушел.

Пока он спускался по ступеням, по ним же поднимался некий джентльмен, который направлялся непосредственно в лавку. Он обладал полной достоинства осанкой, которая была бы более величественной, будь он повыше ростом, и производил впечатление респектабельного мужчины, чей расцвет уже остался позади. Прибывший был одет в черный костюм из какого-то тонкого материала, который искренне стремился выглядеть дорогим сукном. Трость из редкого экзотического дерева, украшенная золотым набалдашником, шейный платок немыслимой белизны и блеск добросовестно начищенных сапог придавали веса его респектабельной внешности. Мрачные, грубые черты его лица с глубоко посаженными глазами обладали прирожденной выразительностью и придавали бы владельцу довольно суровый вид, если бы джентльмен не ставил перед собой задачу смягчить впечатление, усердно демонстрируя легкий нрав и доброжелательность. Впрочем, в нижней части его лица таилось столько животной сути, что общий вид его казался скорее пафосным, чем одухотворенным, с неким чувственным блеском, и совершенно не производил того приятного впечатления, какого джентльмену, несомненно, хотелось. Искушенному наблюдателю все это предоставило бы очень мало доказательств той душевной доброты, которую столь явно пытались перед ним проявить. А если бы этот наблюдатель оказался не только проницательным, но и недобрым, он бы, скорее всего, заметил, что улыбка на лице джентльмена была сродни блеску его начищенных сапог, и обладатель ее, как и чистильщик сапог, тратил немало сил для достижения и сохранения нужного эффекта.

Когда незнакомец вошел в крошечную лавку, где тень второго этажа, густая крона вяза и закрывавшие окно витрины товары создавали серый полумрак, его улыбка сделалась столь ослепительной, словно пыталась рассеять всю мрачность этого места (не считая уныния, присущего Хепизбе и ее жильцам) одним лишь своим сиянием. Увидев юную цветущую девушку на месте сухопарой старой девы, он не сдержал удивления. Сначала он нахмурился; затем заулыбался еще доброжелательнее прежнего.

– Ах, вижу, вижу! – произнес он звучным низким голосом, который показался бы грубым, если бы принадлежал не столь воспитанному мужчине, однако последствия усердных тренировок сделали его довольно приятным – Я и не знал, что мисс Хепизбе Пинчеон оказывают такое любезное содействие. Полагаю, вы ее помощница?

– Определенно, – ответила Фиби и добавила с присущей леди легкой надменностью (ведь, несмотря на свое воспитание, джентльмен определенно принял ее за молодую прислугу, работающую за жалование): – Я кузина мисс Хепизбы и гощу у нее.

– Ее кузина? Из деревни? Тогда прошу простить меня, – сказал джентльмен, кланяясь и улыбаясь Фиби так, как ей еще никто никогда не кланялся и не улыбался. – В этом случае нам стоит познакомиться поближе; ведь, если я не ошибаюсь, вы приходитесь мне кровной родственницей! Дайте вспомнить… Мэри? Долли? Фиби? Да, точно, Фиби! Возможно ли, что вы – Фиби Пинчеон, единственная дочь моего дорогого кузена и одноклассника Артура? Ах, теперь я узнаю черты вашего отца в линии рта! Да, да! Нам следует лучше узнать друг друга! Я ваш родственник, моя милая. Вы, несомненно, слышали о судье Пинчеоне?

Пока Фиби приседала в ответном реверансе, судья подался вперед с оправданным и даже похвальным намерением – учитывая кровное родство и разницу в возрасте – наградить юную родственницу семейным поцелуем, выразив естественную симпатию. К несчастью (без умысла или же с инстинктивным умыслом, который остается порой незамеченным разумом), в критический момент Фиби отпрянула, так что ее высокоуважаемый родственник, перегнувшийся через прилавок и вытянувший губы, оказался в довольно абсурдном и затруднительном положении человека, пытающегося поцеловать воздух. Он являл собой современное подобие Иксиона, обнимающего облако[36], и это было тем более забавно, учитывая, что судья неизменно гордился умением избегать легкомысленных ситуаций и никогда не путать иллюзию с реальностью. Правда же заключалась в том – и это единственное оправдание Фиби, – что, хоть сияющее добронравие судьи Пинчеона и было в чем-то приятно женскому взгляду, если смотреть с другой стороны улицы или даже с противоположного конца небольшой комнаты, но становилось слишком интенсивным, когда его упитанная красная физиономия (вдобавок плохо выбритая, так как придать ей гладкость было не по силам ни одной бритве) стремилась к фактическому контакту с объектом его внимания. Так или иначе, в проявлениях такого рода было слишком много от самого судьи как мужчины. Фиби опустила глаза и, не понимая почему, почувствовала, что заливается румянцем под его настойчивым взглядом. Пусть ее целовали и раньше по меньшей мере полдюжины разных кузенов, как младше так и старше этого елейно-благожелательного судьи с черными бровями и неприятной неопрятной бородкой, но с ними она не чувствовала ни малейшей неловкости! Почему же с ним так не получилось?

Подняв глаза, Фиби была испугана переменой, произошедшей на лице судьи Пинчеона. Она была столь же поразительной и явной, как разница между пейзажем, согреваемым лучами солнца, и им же в преддверии бури. Однако выражение его было лишено эмоционального накала последней, став холодным, жестким и безжалостным, словно нависшая грозовая туча.

«Боже мой! Что же теперь делать? – подумала деревенская девушка. – У него такой вид, словно душа его тверже камня и безжалостнее восточного ветра! Я не хотела его обидеть! Ведь он и вправду мой кузен, и следовало позволить ему поцеловать себя!»

Затем Фиби внезапно и с удивлением осознала, что этот самый судья Пинчеон и был оригиналом изображения, которое дагерротипист показал ей вчера в саду. И это жесткое, безжалостное выражение, появившееся на его лице, было копией того, навеки запечатленного солнцем. Значило ли это, что оно являлось не результатом минутного настроения, а искусно скрываемым подлинным нравом? И более того, было наследственным и перешло как фамильная ценность от того бородатого предка, чье выражение и внешность в исключительной степени предсказали черты современного судьи?

Философ более искушенный, чем Фиби, нашел бы эту идею крайне ужасной. Подобная мысль подразумевала, что слабости и пороки, губительные страсти, дурные наклонности и нравственные болезни, приводящие к преступлению, передаются от одного поколения другому куда вернее, чем это признает человеческий закон, склонный считать, что потомство наследует лишь ценности и добродетели.

Но как только Фиби взглянула судье в лицо, вся эта уродливая жестокость исчезла, сменившись удушливой, словно летний зной, благожелательностью, которую этот прекрасный человек изо всех сил излучал в окружающую атмосферу, – словно змея, что наполняет воздух своим специфическим запахом, прежде чем загипнотизировать жертву.

– Мне это нравится, кузина Фиби! – воскликнул он, одобрительно кивая. – Очень нравится, моя маленькая кузина! Вы доброе дитя и знаете, как себя подать. Юной девушке – особенно если она очень красива – никогда не стоит быть щедрой на поцелуи.

– Несомненно, сэр, – сказала Фиби, пытаясь обратить все в шутку, – я не хотела показаться суровой.

Однако, то ли благодаря неудачному началу их знакомства, то ли по иной причине, она все же чувствовала определенную сдержанность, совершенно чуждую ее открытой и доброй натуре. Ее не оставляла фантазия, что в магазин вошел тот настоящий пуританин, о котором она слышала так много мрачных преданий, – прародитель всех Пинчеонов в Новой Англии, основатель Дома с Семью Шпилями, так странно погибший в нем. В нынешние времена это было довольно просто устроить. Прибывшему из иного мира полковнику достаточно было найти четверть часа для посещения цирюльника, который подрезал бы густую бороду пуританина и пару его седых усов, а затем навестить заведение, торгующее готовой одеждой, и сменить бархатный камзол и мрачный плащ с пышным шейным платком на белый воротничок, галстук, пиджак, жилет и панталоны; а напоследок отложить свой широкий меч со стальной рукояткой и взять в руки трость с золотым набалдашником. И двухсотлетний полковник наверняка бы сошел за нынешнего судью!

Фиби, конечно же, была слишком благоразумной девушкой, чтобы рассматривать эту идею без улыбки. Возможно также, что, окажись оба этих персонажа одновременно перед ее глазами, она нашла бы в них больше различий, чем общих черт. Разделявшее их долгое время, изменившийся климат, столь непохожий на тот, что был привычен старому англичанину, наверняка привели к значительным изменениям организма его потомка. По количеству мышц судья едва ли мог сравниться со старым полковником, различался и вес их тел. Хоть судья и считался дородным мужчиной среди своих современников, а нижняя часть его торса была откровенно фундаментальна, соответствуя массивному судейскому креслу, однако, если взвешивать современного судью Пинчеона на одних весах с его предком, потребуется как минимум одна старая гиря весом в пятьдесят шесть фунтов, чтобы уравновесить чаши весов. К тому же лицо судьи потеряло красноватый английский румянец, который смягчал мрачные черты и загрубевшие от ветров щеки полковника, приобретя взамен сероватый оттенок, свойственный его землякам. Если мы не ошибаемся, то и определенная нервозность проступала на лице обсуждаемого потомка непоколебимого пуританина. Одним из ее проявлений была подвижность, несвойственная старому англичанину, и оживленность, пришедшая на смену суровости, и эти обретенные новшества воздействовали на наследственные черты, словно растворяющая их кислота. Данный процесс, насколько нам известно, является следствием великой системы человеческого прогресса, который с каждым своим восходящим шагом уменьшает потребность в животной силе, истончая наши черты настолько, что со временем мы можем стать исключительно духовными сущностями, лишенными грубых плотских материй. Если так, то судье Пинчеону для подобного изменения могло бы потребоваться на пару веков больше, нежели большинству людей.

Сходство судьи Пинчеона с его предком в сферах интеллекта и морали проявлялось даже сильнее, чем можно было бы предположить, основываясь на схожести физиономии и поведения. В надгробной проповеди над старым полковником Пинчеоном священник живописал своего покойного прихожанина практически как святого, открывая тем самым портал в крыше церкви, сквозь который небесные сферы показывали полковника сидящим с арфой в руках в числе избранных музыкантов духовного мира. На его надгробии выбили предельно хвалебную эпитафию, да и история, на страницах которой он был отмечен, не отрицает постоянства и твердости его характера. То же было верно для нынешнего судьи Пинчеона: ни священник, ни законный критик, ни гравировщик могильных камней, ни историк общей или местной политики не сказали бы ничего плохого об этом добром христианине, почтенном муже, строгом судье, храбром и верном представителе своей политической партии. Однако помимо этих холодных, пустых формальностей, достойных гравировки, провозглашения и записей в интересах грядущего поколения, – которые неизменно теряют большую часть правды и свободы выражения от одной мысли о публичном их назначении, – о предке сохранились легенды, а о судье ходили эфемерные слухи крайне нелестного толка. Зачастую полезнее доверять женскому, домашнему и частному мнению о публичной персоне, поскольку нет ничего интереснее огромной разницы между парадным портретом для публики и карандашным наброском, который передается из рук в руки за спиной оригинала.

К примеру: семейные предания приписывали пуританину жажду обогащения, о судье же, при всей его показной либеральной щедрости, говорили как о предельно скаредном человеке. Предок отличался мрачным добросердечием, грубой честностью в обращении и манерах, которые большинство людей приписывали искренней теплоте его натуры, что пробивалась сквозь толстый защитный слой его крайне мужественного характера. Его потомок, в соответствии с требованиями более мягких времен, превратил свою грубую доброжелательность в широкую сердечную улыбку, которая сияла полуденным солнцем на улицах или, как яркое пламя, в гостиной его особняка. Пуританин – если верить некоторым странным историям, которые по сей день передаются рассказчиками вполголоса, – был склонен к определенным грехам, которые люди со столь сильным животным началом склонны, вне зависимости от веры и принципов, оправдывать слабостью плоти. Не будем пятнать страницы многочисленными современными скандалами того же толка, которые шепотом приписывались судье. Пуританин, будучи домашним тираном, пережил трех жен, и с неизменной жестокостью и твердостью своего характера, проявляемого в браке, затем искренне оплакивал их похороны. Но здесь заканчивается эта своего рода параллель. Судья женился лишь раз и потерял жену на третий или четвертый год брака. Были, однако, слухи – которые не столь уж маловероятны и нетипичны, учитывая манеры судьи Пинчеона, – о том, что леди получила смертельный удар еще во время медового месяца и с тех пор больше ни разу не улыбалась, потому что муж заставлял ее прислуживать себе, по утрам требовал подать ему кофе – в доказательство того, что он ее господин и повелитель.

Однако тема семейного сходства слишком обширна – и частое повторение черт поистине неисчерпаемо, если оценивать их накопления за минувший век или два. А потому мы добавим лишь только, что пуританин – по крайней мере, так свидетельствуют семейные разговоры у камина, которые часто сохраняют предельно точные воспоминания о человеке, – был грубым, властным, упорным; цели его были глубинны, и следовал он им без отдыха и угрызений совести, шагая по головам слабых и используя все свои связи для убеждения сильных. В какой степени судья смог унаследовать эти его черты, расскажет дальше наша история.

Едва ли хоть одна упомянутая выше параллель была очевидна Фиби, родившейся и выросшей в деревенском доме, не знавшей большинства семейных преданий, которые вились вместе с паутиной и дымом в комнатах и уголках Дома с Семью Шпилями. И все же было одно обстоятельство, само по себе несерьезное, которое привело ее в ужас. Она слышала о проклятии Мола, которое казненный колдун наложил на полковника Пинчеона и всех его потомков, – о том, что Господь напоит их кровью, – а также расхожее мнение, что эта таинственная кровь может время от времени бурлить у них в горле. Последнее утверждение – как положено человеку разумному, в особенности члену семейства Пинчеон, – Фиби отбросила как совершенно абсурдное. Но древние суеверия, угнездившиеся в сердцах людей и проникнувшиеся их дыханием, переходящие из уст в уста на протяжении нескольких поколений, обладают крайне сильным влиянием на человека. Столь долгое время смешиваясь с очевидными фактами, они и сами приобретают подобие правды, настолько привычной и незаметной, что их власть над нами становится куда сильнее, чем кажется. А потому, когда Фиби услышала некое бульканье в горле судьи Пинчеона – вполне обычное для него, хоть и не вполне добровольное, но при этом указывающее разве что на легкое раздражение бронхов, или, как намекали некоторые, на приближающуюся апоплексию, – когда девушка услышала это странное и неприятное клокотание (которого автор не слышал, а потому не берется сейчас описать), она всплеснула руками и диким взором уставилась на судью.

Конечно же, было глупо так сильно пугаться обычной безделицы, и непростительно показывать свое замешательство человеку, который его вызвал. Но произошедшее слишком странно укладывалось в ее предыдущие размышления о полковнике и судье, которые в тот миг казались ей слитыми воедино.

– Что с вами, юная дева? – спросил судья Пинчеон, одарив ее одним из своих жестких взглядов. – Вы чего-то боитесь?

– Ах нет, сэр, ничего на свете! – ответила Фиби, со смехом досадуя на свою несдержанность. – Но, возможно, вы хотели поговорить с моей кузиной Хепизбой. Мне позвать ее?

– Задержитесь на миг, прошу, – сказал судья, снова светясь благодушием. – Вы, похоже, немного нервничаете этим утром. Городской воздух, кузина Фиби, пришелся вам не по вкусу? Или нечто иное встревожило вас? Нечто, связанное с семейством кузины Хепизбы? Возможно, гость? Так я и думал. Неудивительно, что вы немного не в себе. Явление подобной персоны не может не встревожить невинную юную девушку!

– Вы крайне озадачили меня, сэр, – ответила Фиби, вопросительно глядя на судью. – В доме нет никакого страшного гостя, только бедный, слабый, впавший в детство мужчина, который приходится братом мисс Хепизбе. Боюсь (но вам, сэр, это известно лучше меня), что он немного не в себе, однако он настолько мягок и спокоен, что даже мать могла бы доверить ему своего ребенка. Мне кажется, он играл бы с ребенком, как будто они ровесники. Пугает ли он меня? О, ничуть!

– Рад слышать такое искреннее и доброе мнение о моем кузене Клиффорде, – сказал добродушный судья. – Много лет назад, во времена нашего детства и юности, я относился к нему с крайней теплотой и до сих пор интересуюсь его делами. Вы говорите, кузина Фиби, что он кажется слабоумным. Наконец-то Небо дало ему хоть слабое подобие интеллекта, чтобы заплатить за грехи прошлого!

– Мне кажется, что никто, – заметила Фиби, – не обладает столь малым количеством этих грехов.

– Возможно, дорогая, – продолжил судья с сочувствующей миной, – вы никогда не слышали о Клиффорде Пинчеоне? Вы незнакомы с его историей? Ну что ж, нет ничего плохого в попытке вашей матери сохранить доброе имя семьи, с которой она породнилась. Можете думать о нем самое лучшее и на лучшее же надеяться! Этому правилу стоит придерживаться всем христианам в суждениях друг о друге, в особенности это и мудро, и истинно в отношении близких родственников, от характера которых мы неизбежно взаимно зависим. Но где же Клиффорд, в приемной? Я хотел бы зайти и поговорить с ним.

– Возможно, сэр, мне лучше позвать кузину Хепизбу, – сказала Фиби, не зная, однако, стоит ли препятствовать настолько добродушному родственнику в попытке семейного воссоединения. – Ее брат, похоже, заснул после завтрака, и я думаю, она не захочет, чтобы его беспокоили. Прошу вас, сэр, позвольте мне ее позвать!

Однако судья выказывал полнейшую решимость войти без предупреждения, а когда Фиби, обладавшая живым характером человека, чьи движения согласуются с мыслями, отступила к двери, он совершенно бесцеремонно отстранил ее.

– Нет, нет, мисс Фиби, – сказал Пинчеон, и в тоне его прозвучал раскат грома, а брови нахмурились, как грозовая туча. – Вы оставайтесь здесь! Я знаю дом и знаю мою кузину Хепизбу, я знаю ее брата Клиффорда, а потому маленькой деревенской кузине не стоит утруждаться и представлять меня! – С этими последними словами его внезапная суровость тут же сменилась прежним благодушием. – Я здесь дома, Фиби, насколько вы помните, а вы лишь в гостях. А потому я войду, проверю, в каком состоянии Клиффорд, и засвидетельствую ему и Хепизбе мои теплые чувства и наилучшие пожелания. И я рад, что они оба одновременно услышат, насколько я желаю им помочь. Ха! А вот и сама Хепизба!

Да, это была она. Раскаты громкого голоса судьи донеслись до гостиной, где старая леди сидела, отвернувшись, рядом со спящим братом. Теперь же она рванулась вперед, готовая защищать дверь, и, нужно признаться, разительно напоминала дракона из сказок, который не пропускает героя к зачарованной красавице. Привычно нахмуренные брови приобрели необычную суровость, слишком явную, чтобы пытаться оправдать ее невинной близорукостью, а взгляд, которым она наградила судью Пинчеона, был полон силы и глубочайшей антипатии, что должно было заставить судью если не обеспокоиться, то переосмыслить свои представления о ее моральных силах. Рукой она сделала отстраняющий жест и застыла идеальным воплощением запрета, выпрямившись в полный рост в темном проеме двери. Но мы должны выдать секрет Хепизбы и признаться, что врожденная робость характера даже теперь выдавала себя быстрой дрожью, от которой, как казалось самой Хепизбе, все суставы ее тела вошли в диссонанс.

Возможно, судья и знал, сколь мало истинной суровости скрыто в этом внушительном порыве. Однако, будучи джентльменом не из пугливых, он вскоре овладел собой и не побоялся приблизиться к кузине с протянутой рукой, сохраняя, однако, разумную предупредительность и сглаживая свое наступление улыбкой, настолько широкой, радостной и солнечной, что и половины подобной яркости хватило бы, чтобы заставить немедленно вызреть зеленый виноград. Возможно, он задался целью расплавить Хепизбу, словно фигурку из желтого воска.

– Хепизба, возлюбленная моя кузина, я так рад! – самым сердечным тоном воскликнул судья. – Теперь, после всех этих лет, тебе есть ради кого жить. Да и у всех нас, позволь сказать, всех твоих друзей и родственников теперь в жизни появится еще один смысл. Я решил без промедления предложить сделать все, что в моих силах, чтобы Клиффорду было удобно. Он ведь наш общий родственник. Я знаю, сколь многое ему нужно, – как много он требовал раньше, – с его тонким вкусом и любовью к прекрасному. Все в моем доме – картины, книги, вина, роскошные блюда – в его распоряжении! Я был бы несказанно рад увидеть его! Могу ли я сейчас же войти?

– Нет, – ответила Хепизба, голос которой слишком дрожал для пространных ответов. – Он не принимает посетителей.

– Посетителей, дорогая кузина? Это меня ты называешь посетителем? – воскликнул судья, чьи чувства, похоже, наконец были задеты холодным приемом. – Нет уж, позволь мне назваться хозяином твоего дома, и Клиффорда тоже. Переезжайте ко мне. Деревенский воздух и все другие удобства – я бы даже сказал, роскошества, – которые я собрал, сотворят с ним чудо! А ты и я, дорогая Хепизба, вместе будем решать, наблюдать и трудиться над тем, чтобы Клиффорд отныне был счастлив. Переезжайте! К чему тратить слова на то, что одновременно мой долг и моя радость? Переезжайте ко мне немедленно!

Услышав подобное гостеприимное предложение, такое щедрое признание силы родства, Фиби почувствовала, что готова подбежать к судье Пинчеону и лично наградить его поцелуем, от которого недавно отвернулась. С Хепизбой, однако, все было иначе, и улыбка судьи воздействовала на ее сердце, как солнце на уксус, в десятки раз повышая его едкие свойства.

– Клиффорд, – сказала она, до сих пор слишком взволнованная для долгих фраз, – Клиффорд живет здесь!

– Не гневи Небеса, Хепизба, – сказал судья Пинчеон, благоговейно закатывая глаза к потолку, заменявшему высший суд. – Ты позволяешь давней враждебности вмешиваться в настоящее. Я стою перед тобой с открытым сердцем, готовый принять в него и тебя, и Клиффорда. Не отказывайся от моих добрых услуг – я искренне предлагаю вам благополучие! Мои намерения продиктованы исключительно родственными чувствами. И будет крайне тяжкой твоя ответственность, кузина, если ты решишь запереть нашего брата в этом мрачном доме со спертым воздухом, в то время как восхитительная свобода моего загородного особняка полностью в его распоряжении.

– Он никогда не подойдет Клиффорду, – так же кратко ответила Хепизба.

– Женщина! – Судья дал волю своему возмущению. – Что ты имеешь в виду? У тебя есть другие ресурсы? Нет, не думаю. Берегись, Хепизба, берегись! Клиффорд находится на краю пропасти! Но почему я говорю с тобой, глупой женщиной? Пропусти! Я должен увидеть Клиффорда!

Хепизба закрыла своей сухопарой фигурой дверь и словно увеличилась в размерах, приняв еще более угрожающий вид, поскольку в сердце ее царили еще большее волнение и ужас. Но очевидное желание судьи Пинчеона проложить себе путь встретило неожиданное препятствие в виде голоса, раздавшегося из внутренних комнат: слабого, дрожащего, умоляющего голоса, полного беспомощности и тревоги, как у ребенка, который испуган и знает, что не в силах себя защитить.

– Хепизба! Хепизба! Упади перед ним на колени! Целуй ему ноги! Упроси его не входить! О, пусть он сжалится надо мной! Сжалится! Сжалится!

Последовал миг сомнения в том, решит ли судья отодвинуть Хепизбу в сторону и шагнуть через порог в гостиную, откуда доносились эти прерывистые и жалкие мольбы. Отнюдь не жалость остановила его, поскольку при первых же звуках слабого голоса в его глазах зажглось алое пламя и последовал шаг вперед, столь быстрый, словно нечто невыразимо свирепое и зловещее рвалось из него наружу. Чтобы узнать настоящего судью Пинчеона, нужно было увидеть его в этот момент. И после такого прозрения все солнечные улыбки, какие он только мог изобразить, скорее бы заставили виноград поспеть и позолотили тыкву, нежели расплавили железное впечатление, вечным клеймом впечатанное в память очевидца. И лицо его становилось более, а не менее страшным оттого, что не выражало ни гнева, ни ненависти, лишь некое неудержимое стремление, способное уничтожить все, кроме себя самого.

И все же не клевещем ли мы на совершенно замечательного и благодушного человека? Взгляните на судью Пинчеона! Он внезапно осознал, что ошибся, столь энергично настаивая на том, чтобы выразить свою любовь и доброту к людям, которые не могли оценить его усилий. И решился подождать, когда они окажутся в лучшем расположении духа, готовый помочь им в любой момент. Пока же он отступил от двери, и всеобъемлющая доброта сияла на его лице, означая, что он принимает в свое огромное сердце Хепизбу, малышку Фиби, и невидимого Клиффорда – всех троих, вместе со всем остальным миром, позволяя им купаться в теплом потоке своей привязанности.

– Ты слишком несправедлива ко мне, дорогая кузина Хепизба! – сказал он, вначале вежливо предложив ей руку, а затем вновь натягивая перчатку, готовясь к уходу. – Слишком несправедлива! Но я прощаю тебя и постараюсь исправить твое ко мне отношение. И раз уж наш Клиффорд пребывает в столь плачевном состоянии сознания, я не могу настаивать на немедленном с ним разговоре. Но я буду следить за его благополучием, как если бы он приходился мне родным братом, и не отчаиваюсь, моя дорогая кузина, заставить вас обоих признать, что вы были несправедливы ко мне. Когда же подобное произойдет, я не стану искать мести, только того, чтобы вы приняли мои услуги, призванные обеспечить вам лучшую жизнь.

Поклонившись Хепизбе и на прощание отвесив отеческий поклон в сторону Фиби, судья вышел из лавочки и с улыбкой зашагал прочь. Как свойственно богачам, которые стремятся к признанию в республике, он извинялся перед людьми за свое богатство, процветание и высокое положение – свободным и сердечным отношением к тем, кто его знал, удерживаясь от проявлений собственного достоинства и унижая себя до ранга всех тех, с кем здоровался, тем самым доказывая прекрасную осведомленность в своих преимуществах, которые не нуждались в свите лакеев, которые расчищали бы ему путь. В тот ясный день такая исключительная теплота изливалась вокруг него, что (по крайней мере, такие в городе впоследствии распространились слухи) потребовалась целая процессия телег водоносов, чтобы прибить иссушенную сиянием судьи уличную пыль!

Едва он исчез из виду, как Хепизба смертельно побледнела и, спотыкаясь, подошла к Фиби, чтобы уткнуться лбом в плечо молодой девушки.

– О, Фиби! – пробормотала она. – Этот человек всегда был ужасом моей судьбы! Неужто я никогда, никогда не наберусь смелости, неужто мой голос никогда не перестанет дрожать и я не смогу рассказать ему, что он из себя представляет?

– Разве он так ужасен? – спросила Фиби. – Его предложения были очень добрыми.

– Не говори о них – у него железное сердце! – продолжила Хепизба. – Иди же, поговори с Клиффордом. Развлеки его и успокой! Он очень расстроится, если увидит меня в таком взволнованном состоянии. Иди, милое дитя, а я попытаюсь управиться с лавкой.

Фиби послушалась, размышляя на ходу о том, что могла означать сцена, свидетельницей которой она только что стала, и о том, способны ли судьи, священники и прочие выдающиеся и респектабельные члены общества в отдельных случаях проявлять себя образом неправедным и нечестным. Сомнения подобного рода, особенно получившие подтверждение, оказывают тревожное воздействие на разум ограниченных людей, послушных и простодушных любителей четких границ, к которым относилась и наша деревенская малышка. Более созерцательные персоны могут извлечь некое жестокое удовольствие из откровения, что, раз уж в мире существует зло, высокородные персоны подвержены ему ничуть не меньше черни. Более широкий взгляд и глубокий разум может увидеть, что ранг, достоинство и положение суть лишь иллюзорные притязания на человеческое почтение, и не думать при этом, что мир перевернулся с ног на голову, приходя в полный хаос. Но Фиби, стремясь удержать Вселенную на старом месте, была вынуждена до некоторой степени сглаживать свои догадки касательно характера судьи Пинчеона. Что же до заявлений Хепизбы, которые этому противоречили, она заключила, что эти суждения являются лишь следствием ожесточенности, порожденной какой-то семейной враждой, которая порой вызывает в людях ненависть, тем более страшную, что с нею сплетается мертвая и давно разложившаяся любовь к своему роду.

9

Клиффорд и Фиби

Поистине было нечто высокое, щедрое и благородное в характере нашей бедной старой Хепизбы! Или же – что вполне могло оказаться истинной причиной – ее характер был удобрен бедностью, развит печалью, взращен сильной и единственной страстью ее жизни, а оттого наделен героизмом, которого нельзя было ожидать от нее в так называемых более счастливых обстоятельствах. Все мрачные годы Хепизба смотрела вперед, всегда с отчаянием, лишенная оснований надеяться, но всегда сознавая, что лучший исход для нее – то самое положение, в котором она теперь оказалась. К ее чести стоит отметить, что она никогда не просила у Провидения ничего, кроме возможности посвятить себя брату, которого она так любила, – так восхищалась тем, кем он был или мог бы стать, – и в которого она одна во всем мире хранила веру, цельную и нерушимую, каждый миг своей жизни. И вот, достигнув преклонных лет, потерянный вернулся и оказался вверен ее заботе, не только в том, что касалось физического существования, но и всего того, что должно было сохранить его личность. И она откликнулась на зов. Она шагала вперед – наша бедная согбенная Хепизба в старом шелковом платье, со скрипучими суставами, с печально известным хмурым взглядом, – готовая сделать все, что в ее силах, с такой страстью, которой хватило бы, чтобы сделать в сто раз больше! По правде говоря, едва ли существовало зрелище трагичнее – и пусть простят нам Небеса возможную улыбку при виде подобного! – нежели поведение Хепизбы в тот день.

Как терпеливо она окутывала Клиффорда своей огромной теплой любовью, стремясь создать из нее весь его мир, чтобы он не ощутил мучительной холодности и уныния! Каковы были ее попытки развеселить его! Как жалки и при этом как великодушны были они!

Припомнив его прошлую любовь к поэзии и литературе, она отперла книжный шкаф и вынула несколько книг, для своего времени довольно неплохих. То были «Похищение локона» Александра Поупа[37], выпуск «Болтуна»[38] и случайный выпуск «Разностей» Драйдена[39], с поблекшей позолотой на переплетах и со столь же поблекшей остротой мыслей внутри. У Клиффорда они не вызвали интереса. Эти, как и иные подобные общественные писатели, чьи новые работы сияли богатством текстуры, как только что сотканные ковры, очаровывая всех читателей, век или два спустя потеряли свою остроту, поскольку новые поколения не способны оценить их иронию. Затем Хепизба принялась за «Историю Расселаса, принца Абиссинии»[40], с момента в Счастливой долине, смутно надеясь, что некий секрет изображенной там жизни может хоть как-то помочь ей и Клиффорду в этот печальный день. Но Счастливую долину затянули тучи. Хепизба тревожила своего слушателя бесконечными огрехами в выразительности чтения, которые он замечал, к тому же, он, судя по всему, не слишком вникал смысл того, что она читала, и тяготился монотонностью чтения, ничуть им не интересуясь. Голос сестры, по природе своей грубый и еще более охрипший от тягот ее жизни, казался похожим на карканье, которое, единожды пробравшись в тон человеческого голоса, неискоренимо, как грех. У обоих полов это карканье, сопровождающее все слова радости или печали, является симптомом укоренившейся меланхолии и сообщает своим кратким звуком всю историю горестей и лишений своего обладателя. Эффект таков, словно голос был выкрашен в черный, или – если нужно использовать более умеренное сравнение, – это жалкое карканье пронизывает все модуляции голоса, как черная шелковая нить, на которую нанизывают хрустальные бусины разговора, и затемняет его сердцевину. Подобные голоса горюют по мертвым надеждам, хотят замолчать и быть похороненными вместе с ними!

Видя, что Клиффорда не радуют ее усилия, Хепизба попыталась придумать более веселое времяпровождение. Однажды ее взгляд даже задержался на клавикорде Эллис Пинчеон. То был момент великой муки, поскольку – несмотря на страшные семейные легенды, связанные с этим музыкальным инструментом, и печальные арии, которые играли на нем призрачные пальцы, – преданная сестра всерьез задумалась о том, чтобы развлечь Клиффорда, аккомпанируя себе на клавикорде. Бедный Клиффорд! Бедная Хепизба! Бедный клавикорд! Все трое наверняка страдали бы вместе. Но благодаря доброму вмешательству – возможно, даже тонкому проявлению давно почившей Эллис – надвигающаяся катастрофа не состоялась.

Однако худшей бедой – самым сильным ударом судьбы для Хепизбы и, возможно, для Клиффорда, – было его непоколебимое отвращение к ее внешности. Черты лица, никогда не обладавшие прелестью, а теперь огрубевшие от возраста и горя в отшельничестве, ее платье и в особенности ее тюрбан, странные и старомодные манеры, которые она приобрела во время долгого одиночества, – таковы были внешние особенности старой леди, и неудивительно, что ценитель Прекрасного старался на нее не смотреть. И невозможно было этого исправить. То был последний импульс, который мог бы в нем умереть. В последний свой час, когда последний же вздох сорвется с губ Клиффорда, он, без сомнения, сожмет руку Хепизбы с искренней благодарностью и признанием ее щедрой любви и закроет глаза – но не столько от близости смертного сна, сколько для того, чтобы не видеть больше ее лица! Бедная Хепизба! Она серьезно раздумывала о том, что можно сделать с собой, думала даже украсить тюрбан лентами, чем вспугнула нескольких ангелов-хранителей, удержавших ее от эксперимента, который мог бы оказаться фатальным для возлюбленного объекта ее тревоги.

Помимо недостатков внешности Хепизбы, была еще некая неуклюжесть, которая сопровождала все ее дела, мешала во всех начинаниях и портила все задумки. Она была горем для Клиффорда и знала об этом. Будучи в крайне затруднительном положении, старая дева обратилась к Фиби. В сердце ее не было ревности. Если бы Небо короновало героическую верность всей ее жизни, сделав проводником счастья для Клиффорда, это стало бы достаточной наградой за все мучения прошлого, радостью неяркой, но глубокой и истинной, достойной тысячи других экстазов. Но это было невозможно. А потому она обратилась к Фиби и перепоручила задачу всей своей жизни заботам молодой девушки. Последняя приняла ее радостно, как и другие задания, не ощущая всей важности миссии и преуспев с привычной ей простотой.

И вскоре Фиби стала совершенно необходима для ежедневного комфорта, если не самой жизни, двух одиноких людей. Мрак и убожество Дома с Семью Шпилями словно исчезли после ее появления, постоянная сухая гниль прекратила подтачивать бревна, пыль перестала собираться толстым слоем на старинных потолках, полах и мебели нижних комнат – или, по крайней мере, появилась маленькая хозяюшка, легконогая, словно ветер, который подметает дорожки сада, и стала регулярно вытирать пыль. Тени мрачных событий, населявшие пустующие апартаменты, тяжелый и душный запах смерти, давно застывший во многих спальнях, – они были бессильны перед очистительным влиянием, пропитавшим атмосферу дома вместе присутствием юного, свежего, цельного сердца. Будь у Фиби хоть какой-то порок, старый дом Пинчеонов стал бы самым подходящим местом для того, чтобы взрастить из него неизлечимую болезнь. Но пока что по силе своей ее дух походил на эфирное розовое масло, хранившееся в одном из огромных, окованных железом сундуков Хепизбы и наделявшее своим ароматом самые разные вещи: простыни и кружева, носовые платки, чепчики, чулки, сложенные платья, перчатки и прочие сокровища. И, как каждая вещь в огромном сундуке становилась лучше благодаря розовому аромату, так мысли и эмоции Хепизбы и Клиффорда, при кажущейся мрачности, приобретали тонкий налет счастья благодаря присутствию с ними Фиби. Ее подвижное тело, живой ум и юное сердце постоянно побуждали ее совершать уйму всяческих дел, которых словно ждали ее руки, а также своевременно проявлять сочувствие – порой живое, как у щебечущих на груше малиновок, порой глубокое, насколько это было возможно для мрачной тревоги Хепизбы и смутных стенаний ее брата. Такая способность к адаптации является одновременно признаком доброго здоровья и лучшим его хранителем.

Подобные Фиби личности часто оказывают то же влияние, но редко вознаграждаются по заслугам. Однако ее духовные силы в какой-то степени поддерживались тем фактом, что она нашла свое место даже в мрачных обстоятельствах, которые окружали хозяйку дома, а также ее влиянием на характер, намного уступавший ей по силе. Возможно, в моральном отношении эта девушка и старая леди отличались столь же разительно, как сухопарая и долговязая фигура Хепизбы отличалась от стройной и легкой Фиби.

Гостю, брату Хепизбы, или кузену Клиффорду, как Фиби уже начала его называть, она была особенно необходима. Не то чтобы он мог признать это в разговоре или же выразить любым другим конкретным способом, но его чувство прекрасного оживало в присутствии Фиби. И если она слишком долго отсутствовала, он становился капризным и нервным, бродил по комнате с растерянностью, которая была свойственна каждому его движению, или же мрачно сидел в своем огромном кресле, положив голову на руки и подавая признаки жизни лишь редкими всплесками раздражения, которые вызывала у него Хепизба. Присутствия Фиби и соприкосновения ее свежей жизни с его собственной, поблекшей, обычно было ему достаточно. Конечно же, природная живость и игра ее настроений не могла ни угаснуть, ни затаиться, подобно фонтану, который не прекращает плескаться и журчать. Она обладала еще и певческим талантом, настолько естественным, что спрашивать о его происхождении и о том, кто ее научил, было все равно что спрашивать об этом птичку, в чьей певучести голос Создателя различим столь же ясно, как в раскатах грома. Пока Фиби пела, ей позволялось свободно ходить по дому. Клиффорд был спокоен, пока до него долетали эти песни – то с верхних комнат, то из коридора, ведущего в лавку, то сквозь крону старой груши из сада, прилетая вместе с солнечными лучиками. Он был спокоен, и мягкое удовольствие светилось на его лице – то яркое, то бледнеющее, в зависимости от того, приближалась ли песня или же удалялась. Больше всего ему нравилось, когда Фиби сидела на пуфике у его ног.

Возможно, стоит отметить, учитывая характер девушки, что печальные песни Фиби выбирала гораздо чаще радостных. Но молодые и счастливые люди порой и сами не против присутствия в их жизни временной и прозрачной тени. Более того, трогательный голос Фиби, просочившись сквозь золотое плетение ее духа, каким-то образом приобретал способность облегчать страдания сердец, о которых она плакала. Живая радость была неуместна в присутствии темного несчастья, которое мрачной симфонией звучало, как фон, в жизни Хепизбы и ее брата. А потому Фиби мудро выбирала грустные песни, но пела их так, что грусть практически исчезала.

Привыкнув к ее обществу, Клиффорд с готовностью показал, сколько в нем сохранилось приятных оттенков и бликов радостного света, изначально присущего его натуре. Он молодел, когда Фиби сидела поблизости. Красота – не вполне реальная даже в самом ярком своем проявлении, та самая, которую когда-то запечатлел в миниатюре известный художник, – утраченная с тех пор, но все же не иллюзорная, иногда проступала в чертах его лица. И не просто освещала его, но меняла само выражение, которое можно было принять за свет вполне выдающегося счастливого характера. Его седые волосы и серые брови – которые хранили память о бесконечной печали, клеймом запятнавшей его лоб, хмурившийся в тщетной попытке рассказать свою историю, не поддающуюся описанию, – на миг как будто вновь становились каштановыми. Глаза внимательного и чуткого наблюдателя могли увидеть в нем тень человека, которым он мог бы стать. Но вскоре возраст, как грустные сумерки, снова окутывал его фигуру, отчего хотелось поспорить с Судьбой, заявить, что либо это создание не должно было родиться, либо смертному существованию следовало быть добрее к нему. Казалось, ему не нужно даже дышать, что сам он не нужен миру; а раз уж он все же дышал, ему полагался самый приятный из летних ветров. И та же уверенность неизменно преследует нас в отношении тех натур, которые стремятся питаться одним только Прекрасным, надеясь лишь на снисходительность судьбы.

Фиби, возможно, обладала крайне неполным восприятием характера, столь подвластного ее очарованию. Да это было ей и не нужно. Огонь камина способен порадовать всех собравшихся у него, тепло не требует знания каждой согретой личности. Определенно, в чертах Клиффорда было нечто настолько тонкое и неуловимое, что его не могла понять особа, чьей сферой жизни была лишь Реальность, как в случае с Фиби. Для Клиффорда, однако, реальность и простота, равно как совершенная практичность девичьей натуры, обладали той же силой очарования, что и иные ее черты. Красота, в своем особом стиле почти совершенная, была для него крайне важна. Обладай Фиби резкими чертами, нескладной фигурой, грубым голосом и прочими недостатками внешности, сохранив при этом все остальные свои таланты, покуда она носила личину женщины, она бы шокировала Клиффорда и угнетала его дух отсутствием красоты. Но в мире не было более прекрасной – или, по крайней мере, очаровательной – девушки, чем Фиби. А следовательно, для этого человека – чьи воспоминания о женщинах давно потеряли тепло и суть, замерзли, словно картины забытых художников, в ледяном идеале, – для него эта маленькая фигурка веселой хозяюшки стала именно тем, что могло возвратить его к жизни. Люди, которые надолго выпали или были изгнаны из общего течения времени, пусть даже в лучшие сферы, больше всего желают вернуться к жизни. Они дрожат от одиночества на вершине своей горы или башни.

И, наконец, присутствие Фиби создавало вокруг нее ощущение дома – ту самую атмосферу, к которой изгнанник, узник, монарх, сломленный человечеством, изгнанный человечеством, вознесенный над ним, инстинктивно стремится. Дом! Она была реальна! Держа ее за руку, можно было уловить крайне тонкое, крайне теплое ощущение: и покуда длилось это прикосновение, сохранялась уверенность в том, что вы надежно включены в общечеловеческую цепь симпатий. Мир переставал быть иллюзией.

Проследив это направление чуть дальше, мы можем предположить, что объяснение находится в сфере часто обсуждаемой тайны. Почему поэты столь склонны выбирать себе пару не по сходству склонности к поэзии, но за качества, которые способны сделать счастливым как грубого представителя рабочего класса, так и мастера духовных идей? Потому, возможно, что в высшей точке своего полета поэту не нужны человеческие отношения, его слишком пугает возможность спуститься и ощутить себя чужаком среди людей.

Было нечто прекрасное в отношениях, которые развивались в этой паре, столь близко и постоянно связанной и все же разделенной пропастью мрачных загадочных лет, составляющих разницу в возрасте Клиффорда и Фиби. Со стороны Клиффорда то было ощущение, присущее любому мужчине, обладающему чувствительностью к влиянию женственности. Но он никогда не знал страстной любви и понимал, что для него уже слишком поздно. Он осознавал это той инстинктивной проницательностью, которая пережила истощение мозга. А потому его чувства к Фиби, не будучи отеческими, все же обладали той же чистотой, что отцы испытывают к своим дочерям. Но он был мужчиной и осознавал в ней женщину. Для него она была единственной представительницей женского рода. Он, без сомнения, замечал все прелести, присущие ее полу, он видел полноту ее губ и девственное развитие ее груди. Все женские качества, которые украшали ее, как цветы украшают молоденькое фруктовое деревце, не оставляли его равнодушным и иногда заставляли его сердце сжиматься в тончайшей дрожи удовольствия. В такие моменты – поскольку этот эффект редко длился больше секунды – почти полностью оцепеневший мужчина вновь наполнялся гармонией жизни, как давно замолчавшая арфа наполняется звуком, когда ее струн касаются пальцы музыканта. Но, в конце концов, то казалось больше восприятием, нежели чувством, свойственным ему как личности. Он читал Фиби, как читал бы милую и простую историю, он слушал ее, как слушал бы семейную поэзию, которую Господь, в качестве воздаяния за блеклый унылый жребий, позволил кому-то из ангелов, жалостливому больше прочих, исполнить в его доме. Она была для Клиффорда не столько реальным фактом, сколько интерпретацией всего, чего не хватало ему для восприятия теплого дома, который был символом, изображением, но все же не совсем реальностью.

Однако мы тщетно пытаемся облечь эту идею в слова. Нам не найти адекватного отображения всей красоты и надрыва, которые вызывает упомянутое ощущение. Это существо, созданное для счастья и столь глубоко страдающее от его отсутствия, – чувства его пребывали в таком жутком замешательстве, что некоторое время назад нежные побеги его характера, никогда не обладавшего ни моральной, ни интеллектуальной силой, пожухли, превратив его практически в идиота, – этот бедный одинокий странник с Островов Блаженных, в утлой лодке брошенный в штормовое море, был подхвачен последней могучей волной, сокрушившей его суденышко, и выброшен в тихую гавань. И там, лежа полумертвым на берегу, он ощутил аромат розового бутона, который, как положено ароматам, вызывал воспоминания и видения всей живой и дышащей красоты, среди которой он должен был обитать. С присущей ему подверженностью счастливым влияниям он вдыхает легкий, эфемерный восторг и угасает!

А как же Фиби относилась к Клиффорду? Девушка была не из тех, кто тянется к странным и исключительным человеческим характерам. Больше всего ей подходил ровный тракт накатанной и обычной жизни, и компаньоны, которым она радовалась бы, встречались на каждом шагу. Тайна, которой был окутан Клиффорд, не производила на нее ни малейшего впечатления, разве что вызывала досаду вместо пикантного очарования, которое могла бы найти в ней иная женщина. Однако ее врожденная доброта проявлялась не столько благодаря мрачному очарованию его судьбы и тонкостям его характера, сколько благодаря простому сочувствию к столь одинокому сердцу, на которое не могло не откликнуться ее собственное живое сердечко. Она относилась к Клиффорду с ласковой заботой, поскольку он так нуждался в любви и так мало ее получал. С исключительным тактом, результатом немеркнущей и всеобъемлющей чувствительности, она всегда определяла, что следует для него сделать. Всю болезненность его разума и прошлого Фиби игнорировала, тем самым сохраняя здоровыми их отношения, при всей своей неосторожности, но с дарованной Небом свободой, из которой она состояла. Слабые разумом и, возможно, телом тем безнадежнее и ужаснее заболевают, чем больше видят в окружающих отражение собственного недуга, а потому вынуждены вдыхать яд собственного заразного дыхания, бесконечно ходя по кругу. Но Фиби позволила своему бедному пациенту вдохнуть чистый воздух. Она напоила этот воздух ароматом не дикого цветка – поскольку дикость не была ей присуща, – но благоуханием садовых роз, гвоздик и других столь же сладко пахнущих растений, которые природа и люди выращивали из года в год, из века в век. Подобным цветком для Клиффорда стала сама Фиби, и так же радовал его глоток ароматного воздуха.

И все же нужно заметить, что порой ее лепестки опускались под гнетом мрачной окружающей атмосферы. Она чаще бывала задумчивой. Наблюдая за лицом Клиффорда и видя поблекшую элегантность почти угасшего интеллекта, она пыталась уяснить, что же произошло в его жизни. Или он всегда был таким? И эта вуаль накрывала его с рождения? Вуаль, под которой его дух больше прятался, чем проявлялся, и сквозь которую он столь смутно видел реальный мир, – была ли эта серая материя сплетена из еще более темных страданий? Фиби не любила загадок и с радостью избавилась бы и от этой. И все же ее размышления о характере Клиффорда были полезны, поскольку в своих непроизвольных умозаключениях, а также благодаря очень странному обстоятельству, достойному отдельной истории, она постепенно привыкла к его ужасному состоянию. И при всей жестокости мира, она слишком хорошо знала кузена Клиффорда – или же думала, что знает, – чтобы содрогнуться от прикосновения его тонких и хрупких пальцев.

Спустя несколько дней после появления этого замечательного жильца повседневная жизнь старого дома, о котором ведется этот рассказ, обрела поразительную размеренность. По утрам, вскоре после завтрака, Клиффорд обычно засыпал в своем кресле – беспокойно, то и дело выныривая из густой тучи дремы в более тонкие туманы, которые наполняли его сознание, – и так проводил время до полудня. Эти часы дремоты рядом с братом проводила старая леди, в то время как Фиби занималась лавкой, и люди быстро привыкли к этому расписанию, предпочитая ходить за покупками к юной лавочнице именно по утрам. После обеда Хепизба откладывала вязание – длинных чулок из серой пряжи, которые готовила брату на зиму, – и, со вздохом нахмурившись на прощание Клиффорду, отправлялась за прилавок. Наступала очередь девушки быть сиделкой, хранительницей и подругой по играм – все эти названия ей подходили – седовласого старика.

10

Сад Пинчеонов

Клиффорд, если Фиби активно не вмешивалась, обычно был склонен к апатии, которая поглощала все его способы бытия и которая неспешно советовала ему проводить в утреннем кресле все время до самого вечера. Но девушка редко терпела поражение, когда увещевала его перейти в сад, где дядюшка Веннер и дагерротипист проделали столько работы над крышей беседки, что та отныне являлась вполне достойным укрытием от палящего солнца и частых дождей. Хмель так пышно разросся по бокам небольшого строения, что превратил его интерьер в зеленое убежище с бесчисленным количеством окошек и щелок, сквозь которые можно было созерцать сад – такое же убежище, но чуть большего размера.

Здесь, в этой зеленой игровой комнате солнечных зайчиков, время от времени Фиби читала Клиффорду. Ее знакомый, художник, который оказался любителем литературы, поставлял ей книги и памфлеты, в том числе несколько томиков поэзии, отличавшейся как стилем, так и вкусом от тех, что Хепизба выбрала для развлечения брата. Однако книги принесли мало пользы, поскольку в искусстве чтения девушка ненамного превосходила свою престарелую кузину. Голос Фиби всегда был музыкальным и мог как оживить Клиффорда радостью и весельем тона, так и успокоить непрерывным потоком щебета, похожим на журчание ручья. Однако романы – в которые деревенская девушка, непривычная к работам подобного рода, порой чересчур погружалась, – либо крайне мало интересовали ее странного слушателя, либо не интересовали вообще. Картины жизни, сцены страсти или сентиментальности, игра ума, юмора, пафоса – все это было впустую потрачено на Клиффорда. И даже хуже, чем просто потрачено, – либо по той причине, что ему не хватало опыта, чтобы оценить их правдивость, либо потому, что его собственные печали стали краеугольным камнем его реальности, с которой вымышленные переживания не выдерживали никакого сравнения. Когда чтение вызывало у Фиби жемчужный смешок, он иногда смеялся с ней вместе, но чаще отвечал недоуменным вопросительным взглядом. Если слеза – светлая девичья слеза над вымышленным несчастьем – падала на печальную страницу, Клиффорд либо принимал ее за выражение истинного страдания, либо же становился капризен и раздраженным жестом приказывал закрыть книгу. Что ж, это мудро! Разве мир недостаточно печален сам по себе, без поддельного горя?

С поэзией было немного лучше. Клиффорда радовали взлеты и падения ритма в радостном сочетании рифм. К тому же он был способен проникаться словами поэзии – возможно, не самими глубинами и высотами смысла, но той ускользающей эфемерностью, которая в нем таилась. Невозможно было предсказать, в какой отточенной фразе сокрыта сила, способная его пробудить, однако, поднимая взгляд от страницы к лицу Клиффорда, Фиби убеждалась, что лицо это озаряет свет разума, который куда тоньше ее собственного мог проникнуться сиянием только что прочитанного. Но подобное озарение часто сменялось длительными часами мрака, поскольку, когда свет оставлял его, разум Клиффорда терял все силы и пытался отыскать их наощупь, как слепой мог бы искать свое зрение.

Его настроению и внутреннему благополучию куда больше способствовали простые разговоры с Фиби, ее замечания и живость ее ума, которая проявлялась в описаниях и ремарках. Жизнь сада предлагала достаточно тем для разговоров, которые так подходили Клиффорду. Он не забывал интересоваться, какие цветы расцвели со вчерашнего дня. Его любовь к цветам поражала, и коренилась она не столько в изысканном вкусе, сколько к эмоциях; он любил вертеть цветы в руках, внимательно рассматривая и то и дело переводя взгляд с лепестков на лицо Фиби, так, словно девушка и садовый цветок были сестрами. Он наслаждался не только тонкостью аромата, красотой формы или яркостью оттенка, радость его была связана с восприятием жизни, его характером и индивидуальностью, которые наделяли его такой любовью к садовым цветам, словно те были мыслящими и чувствующими созданиями. Подобное восхищение и симпатия ко всему цветущему обычно свойственны женщинам. Мужчина, наделенный той же чертой, вскоре теряет, забывает, учится презирать ее в контакте с более грубым миром. Клиффорд и сам давно позабыл о ней, но вновь обрел, медленно избавляясь от своей холодной апатии.

Просто удивительно, сколько всего замечательного происходило в этом закрытом саду, что Фиби умела обнаружить. Еще в первый день она слышала и видела там пчел. И часто – почти постоянно – с тех пор пчелы продолжали прилетать сюда, Бог знает по какой причине желая столь отдаленных нектаров, в то время как гораздо ближе к дому маленьких тружениц расположились пышные клеверные поля и самые разнообразные сады. Однако пчелы летели сюда, ныряли в цветы тыквы так радостно, словно иных цветущих лоз не было на расстоянии дневного полета или словно сама земля сада Хепизбы даровала растениям те самые компоненты, которых недоставало маленьким волшебницам, чтобы придать ароматы Имитоса[41] всему урожаю меда Новой Англии. Когда Клиффорд слышал их солнечное деловитое жужжание в сердцевине больших желтых цветов, он оборачивался на звук и острее ощущал тепло, голубизну неба, зелень травы и вольный господень воздух повсюду, от земли до самых небес. В конце концов, не важно было, почему эти пчелы так стремились в зеленый уголок посреди пыльного города. Господь посылал их обрадовать бедного Клиффорда. Они приносили с собой тепло лета, унося взамен немного меда.

Когда расцвели бобовые лозы на подпорках, среди них особенно выделялся некий вид с большими алыми цветками. Эти бобы дагерротипист нашел на чердаке одного из семи шпилей, они были спрятаны в старом комоде одного из Пинчеонов давно минувших дней, который в свое время увлекался садоводством и явно собирался посадить их на следующий год, но вместо этого сам оказался колоском под косой Смерти. Холгрейв посадил часть найденных семян, чтобы проверить, есть ли в них еще жизнь, и в результате этого эксперимента появилась чудесная грядка фасоли, быстро обвившая столбики опор и покрывшая каждый виток спиралями алых соцветий. Стоило распуститься бутонам, как ими заинтересовалось огромное количество колибри. Временами казалось, что на каждую сотню цветов приходится одна крошечная птичка размером не больше пальца, в своем разноцветном оперении парящая и дрожащая над опорами для фасоли. Клиффорд наблюдал за колибри с неописуемым интересом и искренней детской радостью. Он даже выглядывал из беседки, чтобы лучше их видеть, жестом приказывал Фиби молчать и замечал ее ответную улыбку, от которой его радость лишь возрастала. В такие минуты он не просто молодел, он возвращался в детство.

Хепизба, видя эти проявления энтузиазма, качала головой со странным смешением материнской и сестринской любви, удовольствия и печали. Она говорила, что Клиффорд всегда был таким, когда прилетали колибри, – всегда, с младенчества, – и что восхищение этими птичками стало самым ранним признаком его увлечения всем прекрасным. Старая леди считала лучшим из совпадений то, что художник посадил эти цветущие алым бобы, – которые так привлекали колибри и которых сад Пинчеонов не помнил уже сорок лет, – в тот самый год, когда Клиффорд вернулся домой.

А затем глаза бедной Хепизбы наполнялись слезами, и, если ей не удавалось сдержать их поток, она стремилась забиться в самый дальний уголок, чтобы Клиффорд не увидел ее расстройства. Все радости того периода жизни вызывали у нее слезы. Он пришел так поздно, что казался своего рода бабьим летом, когда с солнечными лучами смешивается туман, а в самом веселом из дней сокрыты смерть и разложение. Чем больше Клиффорд познавал радостей детства, тем печальнее становилась видимая разница – с загадочным и ужасным Прошлым, которое уничтожило его память, с печальным Будущим, которое ждало его впереди. Он обладал лишь неосязаемым видением Настоящего, которое, стоило лишь присмотреться, было поистине ничем. Сам он, что проявлялось во множестве симптомов, мрачно отстранялся от собственного удовольствия и считал все происходящее детской игрой, которой можно забавляться, но в которую нельзя искренне верить. Возможно, Клиффорд видел, в зеркале своего подсознания, что является примером и представителем того огромного класса людей, который необъяснимое Провидение постоянно противопоставляет миру: ломая то, что кажется его же подарком их природе, не подпуская к единственной их пище, угощая ядом на банкете, и тем самым, – когда, казалось бы, человек создан был совершенно для иного, – делая их существование странным, одиноким и мучительным. Всю свою жизнь он учился быть сломленным, как учатся иностранному языку, и теперь, надежно усвоив урок, с трудом воспринимал свое эфемерное счастье. Довольно часто его глаза туманила тень сомнения.

– Возьми меня за руку, Фиби, – говорил он тогда. – И ущипни посильней своими пальчиками! Дай мне розу, чтобы я мог сжать пальцы на ее шипах и доказать себе этой острой болью, что я не сплю!

Очевидно, он желал этого укола мимолетной боли, чтобы уверить себя единственным ощущением, в реальности которого он не сомневался, что сад, и потемневшие от погоды шпили дома, и хмурый взгляд Хепизбы, и улыбка Фиби так же реальны. Без телесного подтверждения он не мог считать их более существенными, нежели пустые забавы воображения, которыми он пытался подпитывать свой дух, пока даже этот источник пищи для ума не истощился.

Автору нужна великая вера в симпатию его читателей, чтобы описывать мелкие инциденты этой садовой жизни. То был Эдем для сокрушенного громом Адама, который бежал искать там укрытия от мрака и страданий дикого мира, в который он был изгнан.

Одним из доступных ему развлечений, которые в основном придумывала для Клиффорда Фиби, были куры, порода которых, как мы уже говорили, с незапамятных времен передавалась в семье Пинчеонов по наследству. Повинуясь капризу Клиффорда, которому не нравилось видеть их в загородке, кур выпустили на свободу, и теперь они свободно бродили по саду, делали мелкие пакости, однако сбежать им не позволяли три дома, огораживавшие сад, и деревянный забор с четвертой его стороны. Бóльшую часть своего досуга они проводили на краю источника Молов, который был местом обитания неких улиток, очевидно, считавшихся среди кур деликатесом; а солоноватая вода, какой бы тошнотворной она ни была для всего остального мира, судя по всему, высоко ценилась данным куриным семейством, поскольку их часто видели запрокидывающими головы и смачивающими горло с таким видом, с каким дегустаторы вин собираются у испытуемой бочки. Их в целом тихое, но крайне разнообразное общение, а иногда и монологи – во время выкапывания червяков из жирного чернозема или пощипывания растений, отвечавших их вкусам, – велись таким домашним тоном, что заставляло задуматься, не пересекаются ли хозяйственные идеи людей и кур. Все куры обладают достойными изучения манерами, но не бывало в природе других птиц столь удивительного вида и поведения, как у этого древнего семейства. Они наверняка унаследовали традиционные странности долгой череды предыдущих поколений, передаваемые в непрерывной последовательности отложенных яиц; или же именно этот петух и две его женушки уродились шутниками, а вдобавок слегка помешались от долгого уединения и симпатии к Хепизбе, своей покровительнице.

Как же странно они выглядели! Сам петух, хоть и смотрел на всех с высоты своих длинных тонких ног и не менее длинной родословной, размером был не больше обычной куропатки, а две его женушки – не больше перепелок, что же до единственного цыпленка, он все еще мог без труда поместиться в яйце и в то же время был вполне взрослым, оперившимся, умудренным и опытным, чтобы основать собственный род. Вместо того чтобы быть в семье младшим, он словно собрал в себе все минувшие годы не только представителей своей семьи, но и всех прародителей, чьи особенности проявились в его маленьком теле. Мать относилась к нему как к единственному в мире цыпленку, необходимому для того, чтобы этот мир существовал. Этим отношением мать оправдывала защиту своего цыпленка, раздувая свою крошечную персону буквально вдвое и бросаясь в лицо тому, кто осмелился хотя бы посмотреть на ее бесценное дитя. Не меньшая ревность прослеживалась в истинном фанатизме, с которым она копалась вокруг избранных цветов и овощей в поисках самого толстого червя у его корней. Нервное квохтание, когда цыпленок скрывался из глаз в траве или под листьями тыквы, мягкие звуки одобрения, когда он прятался под ее крылом, вопли плохо скрытого страха и воинственности, когда она видела главного своего врага, соседского кота, сидящего на высоком заборе, – эти звуки можно было слышать во дворе на протяжении всего дня. И со временем наблюдатели начинали испытывать почти столько же интереса к цыпленку из почтенного семейства, сколько испытывала его мать-курица.

Фиби, подружившейся со старой курицей, порой позволялось брать цыпленка в руку, и маленький ее кулачок практически полностью скрывал его тельце. Когда она с любопытством изучала наследственные черты – едва заметный гребешок, забавную кисточку на голове, шпоры на лапках, – пернатый наследник, как позже она уверяла, вполне разумно ей подмигнул. Дагерротипист однажды шепнул ей, что эти признаки принадлежат к числу странностей семейства Пинчеон и что цыпленок является символом жизни старого дома, необъяснимым и загадочным. То была пернатая загадка, тайна, проклюнувшаяся из яйца, и столь же необъяснимая, как если бы яйцо было тухлым!

Вторая жена петуха со дня прибытия Фиби находилась в состоянии тяжкого уныния по причине, как оказалось позже, своей неспособности снести яйцо. Однако настал день, когда ее полное собственного достоинства поведение, гордые повороты головы, косые взгляды, которыми она оценивала разные уголки сада, – произнося непрерывный монолог с невероятным самодовольством, – сделали очевидным, что именно эта курица, столь недооцененная человечеством, несет в себе нечто столь достойное, что невозможно оценить ни золотом, ни драгоценными камнями. Вскоре последовали громкое квохтание и поздравительные песни петуха и всего его семейства, включая тощего цыпленка, который, похоже, осознавал происходящее не хуже отца, матери и тетки. В тот день Фиби нашла крохотное яйцо – не в обычном гнезде, поскольку яйцо было слишком драгоценным для этого места, – а в тайнике под смородиновым кустом, на сухой подушке прошлогодней травы. Хепизба, узнав об этом, немедленно завладела яйцом и приготовила его Клиффорду на завтрак, рассчитывая на определенную нежность вкуса, которой, по ее заверениям, славились эти яйца. Так беззастенчиво старая женщина принесла в жертву непрерывность древнего пернатого рода: и лишь для того, чтобы угостить брата мелочью, которая едва ли могла заполнить чайную ложку! Стоит отметить ярость старого петуха, который на следующий же день в компании безутешной жены предстал перед Фиби и Клиффордом и разразился бранью, прерванной смехом Фиби. С этой минуты оскорбленный пернатый вышагивал на длинных ногах, полностью игнорируя Фиби и весь род людской, пока девушка не помирилась с ним, задобрив пряным хлебом, который помимо улиток был самым любимым лакомством старого аристократа.

Но мы, без сомнения, слишком уж медлим у этого мелкого ручейка жизни, текущего в саду дома Пинчеонов. Перечисление маленьких происшествий и радостей простительно лишь потому, что они довольно заметно пошли Клиффорду на пользу. В них был аромат земли, который придал ему здоровья и твердости. Однако некоторые места влияли на Клиффорда намного хуже. У него была странная привычка, к примеру, склоняться над родником Молов и наблюдать за постоянно меняющейся фантасмагорией картин, которые создавала водная рябь над галечной мозаикой дна. Он утверждал, что видит обращенные к нему лица – прекрасные лица с завораживающими улыбками, – и каждое из них столь красиво и румяно, каждое так солнечно улыбается, что исчезновение образа воспринимается как потеря, пока то же мимолетное волшебство не сотворит нового лица. Но иногда он внезапно вскрикивал: «Темное лицо смотрит на меня!», после чего остаток дня проводил в унынии. Фиби, заглядывавшая в фонтан рядом с Клиффордом, ничего подобного не видела: ни красоты, ни уродства, лишь цветные камешки, которые вода словно встряхивал и перемещала. А темное лицо, столь беспокоившее Клиффорда, было всего лишь тенью, отброшенной веткой сливового дерева на светлую гальку дна. Однако истина заключалась в том, что его воображение – оживая прежде воли и разума и всегда превосходя их по силам – создавало прелестные формы, символизировавшие присущий ему характер, и время от времени придавало образам жуткую форму, олицетворявшую его судьбу.

По воскресеньям, после того как Фиби возвращалась из церкви, – поскольку девушка была прилежной прихожанкой и совесть не давала ей покоя, стоило ей пропустить молитву, пение, проповедь или благословение, – то есть только после окончания службы в саду собиралась небольшая компания. Помимо Клиффорда, Хепизбы и Фиби туда входили еще два человека. Первым был Холгрейв, который, несмотря на свои связи с реформаторами и иные странные и спорные черты, продолжал занимать высокое место среди тех, к кому была расположена Хепизба. Вторым, почти со стыдом вынуждены мы признать, был почтенный дядюшка Веннер, в чистой сорочке, в пальто из приличной ткани, куда более респектабельном, чем его обычный наряд, несмотря на тщательно обметанные заплаты на каждом локте и легкую неровность брючин. Клиффорд даже несколько раз, похоже, получил удовольствие от бесед со стариком, голос которого отличался негромким, но радостным тоном, схожим со сладковатым привкусом подмороженного яблока, которое можно найти под деревом в декабре. Старик находился в самом низу общественной лестницы и тем самым становился для падшего джентльмена куда лучшим собеседником, нежели представители среднего класса. Более того, поскольку молодость Клиффорда была давно утеряна, он наслаждался возможностью почувствовать себя молодым по сравнению с преклонными годами дядюшки Веннера. Подчас казалось, что Клиффорд почти намеренно прячет от собственного сознания свои года и дорожит видениями земного будущего, которое все еще возможно, однако образы эти неминуемо приводили к разочарованию – и, без сомнения, к депрессии, – когда воспоминание или какой-нибудь случай вновь заставляли его почувствовать себя увядшим листом.

Это странное разношерстное общественное собрание проходило, как правило, в старой беседке. Хепизба – как всегда, величественная и снисходительная – выказывала вполне любезное гостеприимство. Она вежливо общалась с бродячим художником, с достоинством истинной леди принимала мудрые советы пильщика деревьев и посыльного по мелким делам, иными словами, философа в заплатках. Дядюшка Веннер, который изучал мир на перекрестках и других столь же подходящих для наблюдений местечках, был готов делиться своей мудростью так же щедро, как городской насос делится водой.

– Мисс Хепизба, мадам, – сказал он однажды после откровенного разговора, – как меня радуют эти тихие воскресные встречи! Они так похожи на то, что я ожидал получить только после ухода на ферму!

– Дядюшка Веннер – заметил Клиффорд сонным отрешенным тоном, – всегда говорит о своей ферме. Но у меня для него куда лучшие планы. Еще увидим!

– Ах, мистер Пинчеон! – сказал обладатель заплат. – Вы можете планировать для меня что угодно, но и я не откажусь от собственного плана, даже если не сумею его воплотить. Мне кажется, что люди совершают ошибку, пытаясь накопить как можно больше собственности. Делай я так, и я чувствовал бы, что Провидение уже не заботится обо мне, и уж точно не стал бы заботиться город! Я из тех, кто верит, что вселенная достаточно велика, чтобы вместить нас, а вечность – достаточно длительна.

– Но ведь так и есть, дядюшка Веннер, – заметила Фиби после паузы, поскольку ей требовалось время, чтобы осознать глубину и величие этого заключительного изречения. – Однако в нашей короткой жизни хочется иметь свой дом и небольшой участок земли рядом с ним.

– Мне кажется, – сказал дагерротипист, улыбаясь, – что в основе мудрости дядюшки Веннера лежат принципы Фурье[42], вот только они не столь упорядочены, как у этого француза.

– Пойдем, Фиби, – сказала Хепизба. – Пора подавать смородину.

И затем, когда желтое богатство заходящего солнца все еще заливало открытый сад, Фиби принесла буханку хлеба и фарфоровую миску со смородиной, недавно собранной с кустов и перетертой с сахаром. Это, и еще вода – но не из печально известного источника, расположенного поблизости, – составляло все угощение. В это время Холгрейв пытался беседовать с Клиффордом, побуждаемый, как могло показаться, исключительно вежливостью, чтобы хоть немного развеселить бедного отшельника. И все же в глубоких, проницательных и все замечающих глазах художника то и дело появлялось выражение не спокойствия, но вопроса, словно в его поведении был иной резон, не только лишь интерес незнакомого, юного и ничем не связанного с происходящим искателя приключений. Внешне его настроение то и дело менялось, он стремился оживить собрание и добивался такого успеха, что даже мрачная Хепизба стряхивала с себя часть меланхолии и, насколько могла, смягчала оставшуюся грусть. Фиби говорила себе: «Каким же милым он может быть!» Что же до дядюшки Веннера, то в качестве знака дружбы и одобрения он с готовностью предоставил молодому человеку всевозможную поддержку – в частности, позволил дагерротиписту вывесить его образ, столь знакомый всем в городе, у входа в студию Холгрейва.

Клиффорд, по мере того как компания пировала, становился едва ли не самым радостным из них. Либо то был один из тех взлетов духа, которым так подвержены люди в смятенном состоянии разума, либо же художник мягко задел в нем струну, породив живую мелодию. Что бы ни было в том приятном летнем вечере и симпатиях маленького круга добрых душ, восприимчивая натура Клиффорда не могла не оживиться и не прислушаться к беседе. Он и сам озвучивал свои мысли, легкие и воздушные настолько, что они буквально мерцали в беседке, прежде чем вылететь в одну из щелей в ее зеленых стенах. Он был, без сомнения, столь же радостен и в компании одной только Фиби, но никогда еще не проявлял знаков острого, хоть и частично разрушенного интеллекта.

Но когда солнечный свет покидал шпили старого дома, исчезало и веселье в глазах Клиффорда. Он оглядывался смутно и печально, словно потерял нечто ценное, и потеря была еще горестнее оттого, что он не мог ее определить.

– Я желаю собственного счастья! – пробормотал он наконец, хрипло и неразборчиво, едва выговаривая слова. – Много, много лет я ждал его! Уже поздно! Уже поздно! Я хочу своего счастья!

Увы, бедный Клиффорд! Ты стар, истрепан бедами, которые неминуемо тебя находили. Ты почти сошел с ума, ты руина, ты неудачник, как почти все остальные, – пусть в меньшей степени, не столь явно, как их товарищи. Судьба не предполагала для тебя счастья, разве что покой в старой семейной резиденции с верной Хепизбой, длинные летние вечера в компании Фиби и эти воскресные сборы с дядюшкой Веннером и дагерротипистом достойны называться счастьем! Почему бы нет? Если не само счастье, то нечто чудесно на него похожее, а то и превосходящее то нереальное и непостижимое качество, которое исчезает, стоит лишь к нему присмотреться. Так наслаждайся же им, пока можешь. И не ропщи, не сомневайся, а впитывай каждый миг!

11

Арочное окно

По инерции (можно так назвать его растительное существование) Клиффорд, пребывая в обычном своем настроении, предпочитал проводить день за днем – по крайней мере, в летнее время – в бесконечном повторении того, что описано на предыдущих страницах. Считая, однако, что ему пойдет на пользу разнообразие, Фиби иногда предлагала ему взглянуть на жизнь улицы. Для этого они вместе поднимались по лестнице на второй этаж, где в конце широкой площадки находилось арочное окно необычайно огромных размеров, затененное парой штор. Оно располагалось над крыльцом, где ранее был балкон, балюстрада которого давно сгнила и была убрана. У этого арочного окна, открыв его, но оставаясь за занавеской, Клиффорд мог наблюдать за фрагментом жизни большого мира, протекавшей на одной из самых дальних улочек не слишком густонаселенного города. Однако они с Фиби представляли собой зрелище, достойное взглядов не меньше, чем иные городские достопримечательности. Бледный, седой, впавший в детство, старый и грустный, но столь же часто простодушно веселый и понимающий Клиффорд наблюдал из-за полинялой алой занавески за монотонностью повседневной жизни с безбрежным интересом и серьезностью, и всякий раз, когда увиденное задевало его чувствительную натуру, обращал взгляд к ярким глазам юной девушки, ища сочувствия!

Вид из окна на улицу Пинчеон, в прошлом не такую скучную и пустынную, все же предоставлял Клиффорду немало объектов для созерцания, если не восхищения. Вещи, с детства знакомые новым поколениям, поскольку окружали их с самого рождения, для Клиффорда были внове. Забитые людьми кэбы и омнибусы, то тут, то там подбиравшие и высаживающие пассажиров, олицетворяя тем самым бесконечность движения и мира, – такие объекты он провожал завороженным взглядом, но забывал прежде, чем поднятая колесами и копытами пыль успевала осесть на дорогу. Что касается новшеств (в число которых входили упомянутые кэбы и омнибусы), его разум, похоже, терял способность их воспринимать и запоминать. Дважды или трижды, к примеру, в солнечный полдень бочка водовоза, предназначенная для поливки улиц, проезжала по улице Пинчеон, оставляя за собой широкий след влажной земли вместо белой пыли, которая поднималась столбом даже от легких женских шагов. Это было похоже на летний дождь, который городское управление поймало и приручило, сделав самой привычной рутиной всех дневных проявлений. К поливальной бочке Клиффорд так и не привык, она всякий раз удивляла его, словно впервые. Его разум воспринимал резкое впечатление, а затем полностью терял воспоминания об этом самоходном душе до следующего с ним столкновения, так же быстро, как теряла воспоминания сама улица, которую вскоре снова иссушала жара. То же самое было с железной дорогой. Клиффорд мог услышать громкий вопль парового свистка и, слегка высунувшись из арочного окна, заметить череду вагонов, проносившуюся мимо дальнего конца улицы. Мысль о чудовищной энергии, которую сумели таким образом обуздать, всякий раз заставала его врасплох и вызывала столько же изумления в сотый раз, сколько и в первый.

Ничто не создает более печального ощущения разложения, нежели потеря возможности справиться с непривычными вещами, умения идти в ногу с быстрым течением времени. Вероятно, это лишь потеря жизненных сил, поскольку, если подобная способность действительно может исчезнуть, бессмертие души потеряло бы всякий смысл. Мы были бы хуже призраков, случись с нами подобное после смерти.

Клиффорд, несомненно, относился к самым закоренелым из консерваторов. Он дорожил всеми старыми чертами этой улочки, даже теми, чья грубость естественным образом покоробила бы его утонченные вкусы. Он любил дребезжание старых телег, древние пути которых сохранились в его давно позабытых воспоминаниях и оживали, как ожили накатанные древними колесницами дороги у Геркуланума[43]. Повозка мясника с белоснежным навесом была приемлема для его тонкой натуры, равно как тележка рыбака, который возвещал о себе протяжным свистом рожка, и телеги с овощами, запряженные терпеливыми лошадьми, которые двигались от двери к двери, надолго замирая, в то время как возница продавал свою репу, морковь, летние кабачки, фасоль, горох и молодой картофель, торгуясь с половиной хозяюшек квартала. Телега пекаря, сопровождаемая резким звоном колокольчиков, производила на Клиффорда самое приятное впечатление, поскольку разномастный ее звон был точно таким же, как множество лет назад. Однажды вечером точильщик ножей установил свое колесо под Вязом Пинчеонов, на который выходило арочное окно. Дети бежали к нему с материнскими ножницами, кухонными ножами и отцовскими бритвами, со всем прочим, чему недоставало остроты (кроме разве что бедного разума Клиффорда) и что точильщик мигом прикладывал к своему волшебному колесу, возвращая обновленным. Колесо станка, приводимое в движение ногой точильщика, соприкасалось с потерявшей остроту сталью и производило шипение столь яростное, словно сатана и все его демоны были втиснуты в его маленький круг. То был мерзкий, тонкий, ядовитый, словно змея, шум, крайне отвратительный для людского уха. Но Клиффорд вслушивался в него с жадностью. Звук, при всей своей невыносимости, нес в себе саму жизнь и, вместе с любопытными детишками, наблюдавшими за вращением колеса, давал Клиффорду более живое, активное, яркое ощущение бытия, нежели все иные доступные ему способы. Хотя все очарование точильного колеса принадлежало давно прошедшему детству, в котором Клиффорд слышал похожие звуки.

Иногда он печально жаловался, что в нынешние дни не осталось почтовых дилижансов. И спрашивал уязвленным тоном, что случилось со всеми старыми квадратными фаэтонами с бортиками, в которые раньше запрягали плуговых лошадей, чтобы фермерские жены и дочери могли привозить в город чернику и ежевику. Исчезновение фаэтонов, признавался он, заставило его сомневаться, не перестали ли эти ягоды расти на широких пастбищах и вдоль тенистых проселочных дорог.

Однако все, что имело хоть какое-то отношение к красоте, пусть даже самое малое, не требовало поддержки подобных старых ассоциаций. Это стало заметно, когда один из итальянцев (представлявший собой довольно новую особенность наших улиц) появился под старым вязом и остановился в его прохладной тени. Быстрым наметанным взглядом оценив лица, глядящие на него из арочного окна, он, открыв свой инструмент, начал извлекать из него мелодии. На плече его сидела обезьянка, одетая в шотландский плед; кроме того, взорам почтенной публики он представил целое собрание фигурок, обитавших в деревянном ящике шарманки и приводимых в движение музыкой, которой итальянец зарабатывал себе на жизнь. При всем своем разнообразии – там были сапожник, кузнец, солдат, леди с веером, пьяница с бутылкой, молочница рядом с коровой – это веселое маленькое общество по-настоящему наслаждалось гармонией существования и превращало жизнь в танец. Итальянец поворачивал ручку, и – смотрите! Все эти маленькие человечки забавно оживлялись. Сапожник трудился над ботинком, кузнец ковал свое железо, солдат размахивал блестящим мечом, леди создавала ветерок своим веером, пьяница жадно прикладывался к бутылке, ученый открывал книгу и, влекомый жаждой знаний, водил головой из стороны в сторону над страницей, молочница деловито доила корову, скупец пересчитывал золото – и все это происходило одновременно. И та же ручка приказывала влюбленному припасть к устам своей любимой! Возможно, какой-нибудь циник, одновременно веселый и недобрый, решил показать этой пантомимой, что все смертные, вне зависимости от дел и развлечений, танцуют под одну мелодию и, несмотря на всю забавную суету, не создают ничего серьезного. Самым же примечательным было то, что стоило музыке прекратиться, как все мгновенно замирали: сапожник с незаконченным башмаком, кузнец с бесформенным железом, и в бутылке пьяницы не уменьшалось бренди, ни капли молока не было в ведерке молочницы, ни одной дополнительной монетки не появлялось в сундуке скупца, и ученый ни на страницу не продвинулся в своей книге. Все застывали в том самом состоянии, с которого началась их забавная суета, не прибавив себе ни радости, ни золота, ни мудрости. Печальнее всего было то, что влюбленный не сделался счастливее даже после поцелуя своей любимой! Но, вместо того, чтобы проглотить этот последний горький ингредиент, мы отрицаем всю мораль зрелища.

Обезьянка с несообразно длинным хвостом, торчавшим из-под ее пледа, в это время занимала свой пост у ног итальянца. Ее морщинистая уродливая физиономия обращалась к каждому прохожему и к каждому из ребятишек, которые вскоре собирались вокруг, и к двери лавочки Хепизбы, и даже вверх, к арочному окну, откуда выглядывали Клиффорд и Фиби. То и дело обезьянка снимала свой горский берет и раскланивалась перед публикой. И еще чаще она отправлялась попрошайничать лично, протягивая черную ладошку и иными не менее ясными знаками показывая, что жаждет получить любое вознаграждение, завалявшееся у кого-нибудь в кармане.

Низкое и гадкое, но крайне похожее на человеческое выражение морщинистой физиономии, пытливый хитроумный взгляд, свидетельствовавший о готовности воспользоваться любым, самым мелким преимуществом; длинный хвост (слишком длинный, чтобы спрятаться под габардиновой юбочкой) и плутовская природа, которая давала о себе знать, – все это делало эту обезьянку ярким воплощением Мамоны[44], символом самой отвратительной любви к деньгам. И не было возможности удовлетворить этого алчного маленького дьявола. Фиби бросила вниз целую пригоршню медных центов, которую обезьянка собрала с безрадостной жадностью, передала итальянцу на хранение и немедленно изобразила пантомиму, требуя еще.

Без сомнения, многие уроженцы Новой Англии – или любой другой страны, вовсе не в этом дело, – проходили мимо, замечали обезьянку и шагали дальше, даже не представляя, насколько точно она отображает их же моральное состояние. Клиффорд, однако, был образцом иной природы. Он по-детски радовался музыке и улыбался движению фигурок. Но при взгляде на длиннохвостого чертенка он был шокирован ужасной мерзостью, как физической, так и моральной, настолько шокирован, что начал плакать; то была слабость, которой тонкие натуры, лишенные мощной, глубокой и трагичной силы иронии, едва ли могут избежать, когда перед их глазами возникают худшие и самые гадкие аспекты жизни.

Улицу Пинчеон иногда оживляли и более внушительные зрелища, которые привлекали больше зрителей. Дрожа от отвращения при мысли о личном контакте с миром, Клиффорд был все же подвержен мощному импульсу, который появлялся всякий раз, когда он слышал шум и движение прилива людской толпы. Однажды это стало очевидно, когда политическая процессия с сотнями развевающихся флагов, барабанами, дудками, рожками и цимбалами, маршируя по всему городу, прошагала мимо обычно тихого Дома с Семью Шпилями. Ничто не сравнится в живописности с процессией, которая движется по узким улочкам. Зритель чувствует себя обманутым, когда может различить скучные знакомые лица, вспотевшие и уставшие от собственной важности, может ощутить неудобный покрой собственных штанов, жесткость или неряшливость собственного воротника, пыль на черном плаще. Чтобы процессия обрела величие, ее нужно наблюдать с возвышения, глядеть на общий план медленных перекатов людского потока или же наблюдать за действом среди высокопоставленной публики, издали, когда все отдельные мелкие личности, составляющие толпу, сливаются в одну субстанцию, в одну огромную жизнь общего тела, оживленного безбрежным духом единообразия. Но, с другой стороны, если впечатлительная личность, стоя поблизости от такой процессии, увидит ее не как собрание составляющих, но как общность, – эту могучую реку жизни, мощный ее прилив, темную ее тайну, взывающую из глубин к глубинам родственной души, – тогда родство лишь усилит эффект. И может заворожить настолько, что личность с трудом удержится от того, чтобы не нырнуть в бурлящий поток просто из человеческой симпатии.

Так было и с Клиффордом. Он содрогнулся, он побледнел, он бросил умоляющий взор на Хепизбу и Фиби, которые стояли рядом с ним у окна. Они не разделяли его эмоций и полагали, что он всего лишь обеспокоен непривычным шумом. В конце концов Клиффорд, дрожа всем телом, поднялся и поставил ногу на подоконник. Еще секунда, и он шагнул бы на ничем не огороженный балкон. В тот миг члены процессии могли увидеть его изможденную фигуру, его седые локоны, развевавшиеся на ветру, подобно их флагам. Одинокое существо, отчужденное от собственной расы, но желающее вновь почувствовать себя человеком, ведомое непреодолимым инстинктом, который завладел всем его существом. Если бы Клиффорд выбрался на балкон, он наверняка прыгнул бы на улицу, ведомый либо ужасом, который часто устремляет жертву к тому, чего она так страшится, либо естественным магнетизмом, который влек его к большому собранию людей. Сложно было сказать. Возможно, оба импульса завладели им одновременно.

Но его компаньонки, перепуганные этим жестом, который явно свидетельствовал о том, что человек не в себе, схватили Клиффорда за одежду и удержали. Хепизба кричала. Фиби, которой все необычное внушало лишь ужас, разразилась рыданиями.

– Клиффорд, Клиффорд! Ты с ума сошел? – воскликнула его сестра.

– Я не знаю, Хепизба, – ответил Клиффорд с долгим вздохом. – Не бойся, все уже кончено… Но если бы я прыгнул и выжил, мне кажется, я стал бы совершенно новым человеком!

Возможно, в некотором смысле Клиффорд был прав. Ему необходим был шок или, возможно, требовалось как можно глубже нырнуть в океан человеческой жизни, утонуть, захлебнуться его безбрежностью, а затем снова всплыть, протрезвевшим и оживленным, восстать в мире самим собой. Возможно, однако, ему требовалось нечто иное, как последнее средство, – смерть!

То же стремление обновить разорванные связующие звенья с человечеством иногда являло себя в более мягкой форме, а однажды приобрело прекрасные черты благодаря вере, лежащей еще глубже подобных стремлений. В происшествии, которое мы сейчас опишем, проявилось трогательное осознание Клиффордом господней любви и заботы – обращенной к этому бедному покинутому человеку, который, из всех смертных, мог быть достоин прощения за то, что осознал себя брошенным, забытым, оставленным на милость врага, наслаждающегося возможностью причинять вред.

То было утро воскресенья, один из тех ярких спокойных дней, атмосфера которых сама обретала святые свойства, когда Небо отражалось на лице земли торжественной улыбкой, и торжественность эта не умаляла радости. В такие воскресные утра, будь мы достаточно чисты, чтобы служить проводниками, мы ощутили бы, как естественно земля прославляет Небо, и молитва ее возносится ввысь, миновав наши смертные оболочки, с того места, на котором мы стоим. Церковные колокола на разные голоса, но с одинаковой гармонией перекликались друг с другом: «Это воскресенье!» «Воскресенье!» «Да, воскресенье!» – и над всем городом рассыпались благословенные звуки. То медленно, то с оживленной радостью, то один колокол, то несколько вместе искренне провозглашали: «Воскресенье!» – и посылали звуки таять в воздухе далеко-далеко, пропитав атмосферу святым словом. Воздух, пронизанный самым нежным и сладким Божьим светом, люди вдыхали в самое свое сердце и выдыхали его со словами молитвы.

Клиффорд сидел у окна с Хепизбой, наблюдая за соседями, выходящими на улицу. Все они, какими бы приземленными ни казались в иные дни, преобразились под влиянием воскресенья, и даже сама их одежда – будь то пиджак старика, в тысячный раз почищенный щеткой, или первые куртка и штаны малыша, лишь вчера сшитые матерью, – становилась похожа на одеяния Вознесения. Вперед, с крыльца старого дома, шагнула и Фиби с маленьким зеленым зонтом от солнца и с улыбкой взглянула вверх, вежливо прощаясь с лицами в арочном окне. Она излучала уже знакомые им радость и благочестие, впрочем, как и в любой иной день. Она сама была как молитва, вознесенная знакомым с детства родным языком. Фиби была свежа, и свежим было ее одеяние, словно ни один предмет одежды – ни платье, ни соломенную шляпку, ни косынку, ни белоснежные чулки – она еще ни разу не надевала или же освежила специально ради такого случая, пропитав ароматом роз.

Девушка махнула рукой Клиффорду и Хепизбе и вышла на улицу, как воплощенная вера – теплая, простая, истинная, облеченная плотью, которая могла ходить по земле, и наполненная духом, который способен парить в небесах.

– Хепизба, ты никогда не ходишь в церковь? – спросил Клиффорд, когда Фиби скрылась за углом.

– Нет, – ответила она. – Не бывала разу за много-много лет!

– Если бы я пошел туда, – продолжил он, – я, кажется, снова смог бы молиться, если бы меня окружили иные молящиеся.

Она взглянула в лицо Клиффорда и увидела влагу на его щеках, словно сердце его переполнилось и хлынуло из глаз в радостном стремлении к Богу и мягкой любви к своим человеческим собратьям. Это чувство передалось и Хепизбе. Ей захотелось взять его за руку, пойти и опуститься вместе на колени – вдвоем, так долго отделенным от мира и, как она теперь понимала, столь же отделенным от Бога, – опуститься на колени среди других людей и вновь быть принятыми Богом и людьми.

– Дорогой брат, – искренне сказала она, – пойдемте же! Нам уже не достанется места, где можно было бы преклонить колени, но пойдемте же в какую-нибудь церковь, пусть нам придется стоять позади скамей. Мы бедны и покинуты, нам могут даже отворить дверцу и позволить присесть![45]

Затем Хепизба и ее брат подготовились – насколько могли, выбрав лучшие из своих старомодных одежд, которые висели на вешалках или были отложены в сундуки так давно, что пропитались сыростью и запахом заплесневелого прошлого, – подготовились изо всех оставшихся им сил, чтобы отправиться в церковь. Они вместе спустились по лестнице – сухопарая пожелтевшая Хепизба и бледный, изможденный, одряхлевший Клиффорд! Они открыли парадную дверь и переступили порог, ощутив оба в один миг, что стоят, открытые всему миру, и великое жуткое око человечества направленно на них одних! Божье око, похоже, отвернулось от них, не придав сил. Теплый воздух солнечной улицы заставил их задрожать. Их сердца трепетали от одной мысли о том, что придется шагнуть дальше.

– Это невозможно, Хепизба! Слишком поздно! – с глубокой печалью сказал ей Клиффорд. – Мы призраки! У нас нет права ходить среди людей, нет права ни на что, кроме нашего старого дома, на котором лежит проклятие, приковавшее нас к нему! К тому же, – продолжил он со свойственной ему капризной презрительностью, – таким некрасивым особам нечего там делать! Мне отвратительна мысль о том, что я могу испугать своих собратьев, что дети будут при виде меня цепляться за платья своих матерей!

Они вернулись обратно в сумрачный коридор и закрыли дверь. Но, снова поднимаясь по лестнице, почувствовали, что весь дом изнутри стал в десять раз печальней, что воздух кажется еще более спертым и тяжелым по сравнению с глотком свободы, который они только что получили. Они не могли сбежать, их тюремщик словно в насмешку держал дверь открытой и стоял за ней, наблюдая, как они выглядывают наружу. Но на пороге они ощутили безжалостность его хватки. Поистине, не бывает тюрьмы темнее собственного сердца! И нет тюремщика надежней, чем мы сами!

Однако было бы нечестно по отношению к Клиффорду показывать состояние его рассудка как постоянно или большую часть времени поврежденное. Наоборот, осмелимся утверждать, что не было в городе иного человека, пусть даже вдвое младше его, кто мог бы столь полно постичь радость и печаль каждого мгновения. На него не давило бремя забот, он не мучился вопросами и представлениями о будущем, которые так изматывают всех нас, – он считал их слишком затратными, а потому не нужными. В данном аспекте он был ребенком – ребенком на протяжении всей жизни, сколько бы ему ни было отведено лет. Да и жизнь его, похоже, застыла в период, следующий сразу за детством, все его воспоминания были связаны с той порой; как бывает после сильного удара, когда человек приходит в себя и помнит лишь то, что было незадолго до несчастного случая. Иногда он рассказывал Хепизбе и Фиби свои сны, в которых неизменно бывал либо ребенком, либо юношей. Сны были для него настолько реальны, что однажды он даже поспорил с сестрой по поводу рисунка или вышивки на коленкоровом утреннем платье, которое видел во сне на их матери. Хепизба, отличавшаяся женской щепетильностью в подобных вопросах, помнила рисунок немного иным, не таким, как описывал Клиффорд, но стоило ей достать из старого сундука упомянутое платье, как выяснилось, что рисунок идентичен его воспоминаниям. Если бы Клиффорд, пробуждаясь столь оживленным, каждый день переживал превращение из мальчишки в старого сломленного человека, дневные часы стали бы для него слишком большим шоком. То была бы непрестанная агония, начинавшаяся с утренней зарей и длящаяся весь день до самого отхода ко сну, который тоже омрачался бы непостижимой тягучей болью и мертвящим контрастом с воображаемым расцветом юности в его снах. Но лунный свет вплетался в утренний туман, окутывал Клиффорда, словно плащ, который редко пропускал уколы реальности; он не всегда пробуждался до конца и спал с открытыми глазами, возможно, не прекращая воображать себя юным, как во сне.

А потому, пребывая на самой границе детства, он симпатизировал детям и сердце его не теряло свежести, как чаша фонтана, которая наполняется бьющими вверх струями. Оставшиеся понятия о приличии не позволяли ему водиться с детьми, но мало что доставляло ему такую радость, как увидеть в окне маленькую девочку, катящую обруч по дорожке, или школьников за игрой в мяч. Их голоса были приятны его слуху; услышанные издали, они жужжали и кружились, как мухи в залитой солнцем зале.

Клиффорд, несомненно, был бы рад присоединиться к их играм. Однажды вечером он испытал непреодолимое желание запускать мыльные пузыри; это развлечение, как поведала Хепизба Фиби, в детстве было у них одной из любимых игр. Посмотрим же на него, сидящего у арочного окна с глиняной трубочкой во рту! Увидим его седые волосы и бледную улыбку на лице, еще не утратившем остатков былой красоты, которую даже злейший враг вынужден был бы признать духовной и бессмертной, раз уж она дожила до сих дней! Увидим, как он рассыпает воздушные сферы из окна на улицу! Маленькие неуловимые миры в этих мыльных сферах отражали большой мир вокруг, раскрашивая его яркими оттенками воображения на своей пустотелой поверхности. Забавно было смотреть, как прохожие реагируют на яркие фантазии, которые спускаются вниз и оживляют собой скучный вечер. Некоторые останавливались поглазеть и, возможно, доносили приятное воспоминание о мыльных пузырьках до ближнего угла, некоторые злобно поглядывали вверх, словно бедный Клиффорд оскорбил их, отправив шарик красоты парить столь близко к их пыльному пути. Многие протягивали к пузырям пальцы или трости и получали странное удовольствие, когда пузырь, со всеми красочными оттенками земли и неба, исчезал, как будто его и не было.

Некоторое время спустя, как раз когда пожилой джентльмен крайне величественного вида проходил внизу, большой пузырь, как по волшебству, нырнул вниз и лопнул у него прямо перед носом! Тот посмотрел вверх – вначале суровым пронзительным взглядом, которому не помешал мрак за арочным окном, – а затем с солнечной улыбкой, которая словно вызвала полуденный зной в радиусе нескольких ярдов вокруг него.

– Ага, кузен Клиффорд! – воскликнул судья Пинчеон. – Надо же! До сих пор пускает мыльные пузыри!

Тон его, казалось, был ласковым и успокаивающим, и все же в нем звучала горечь сарказма. Что же до Клиффорда, тот совершенно окаменел от страха. Помимо некой причины, кроющейся в прошлом, он испытывал врожденный и изначальный ужас перед превосходством судьи, как и пристало слабым, тонким, восприимчивым натурам в присутствии грубой силы. Сила кажется слабому непостижимой, а оттого пугает вдвойне. И нет более ужасной силы, нежели родственник с железной волей и многочисленными связями.

12

Дагерротипист

Не стоит полагать, что жизнь человека столь активной натуры, какая свойственна была Фиби, могла полностью проходить в стенах старого дома Пинчеонов. Требования Клиффорда относительно ее присутствия обычно удовлетворялись и заканчивались задолго до заката в те долгие летние дни. При всем спокойствии его дневного существования жизнь все же выпивала из него все соки. Но не физические нагрузки изматывали его – он лишь изредка брался за мотыгу или шагал по дорожкам сада, либо, в дождливую погоду, бродил по огромной нежилой зале, стремясь в основном к неподвижности, чего требуют любые одряхлевшие конечности и мышцы. Нет, то был всепоглощающий огонь внутри, питающийся жизненной энергией, ибо монотонность, которая оказала бы свой отупляющий эффект на разум, будь обстоятельства немного иными, для Клиффорда не была монотонностью. Возможно, он находился в состоянии нового роста и восстановления и постоянно требовал подпитки своего духа и интеллекта видами, звуками и событиями, которые вовсе не требовали присутствия персон, более знакомых с этим миром. Для детского разума вся активность обязательно сменяется отдыхом, так и для разума, который пережил второе рождение после долгого отсутствия жизни, требовалось то же чередование.

Вне зависимости от причины, Клиффорд часто уходил на покой, совершенно измотанный, когда солнечные лучи все еще просачивались сквозь задернутые шторы или освещали последним заревом стены комнат. Он рано отходил ко сну, как свойственно иным детям, и во сне снова становился ребенком. Фиби же получала в полное свое распоряжение остаток дня и весь вечер.

То была свобода, совершенно необходимая для здоровья даже такого устойчивого к мрачным влияниям характера, как у Фиби. Старый дом, как мы уже говорили, был пропитан сухой и мокрой гнилью, а воздух его никому не мог бы пойти на пользу. Хепизба, несмотря на некоторые свои ценные качества, почти сошла с ума, заточив себя на столь долгий срок в этом месте, где не имела иной темы для размышлений, кроме своей единственной привязанности и горькой обиды. Клиффорд, как читатель уже вполне себе представляет, был слишком инертен для морального взаимодействия с иными людьми, в каких бы близких и исключительных отношениях с ним они не состояли. Но симпатия между людьми относится к материям более тонким и универсальным, чем можно подумать, она существует и в иных формах организмов и резонирует с нами. Цветок, к примеру, как замечала сама Фиби, в руке Клиффорда всегда начинал вянуть быстрее, чем в ее собственной, и, повинуясь тому же закону, жизнь самой девушки, будучи ароматом цветка для двух старых измученных душ, неминуемо бы поблекла и увяла куда раньше, чем если бы оказалась на груди более молодой и счастливой. Если бы она то и дело не поддавалась кратким импульсам подышать деревенским воздухом на прогулке за городом или океанским бризом, гуляя по побережью, если бы не подчинялась тому же зову Природы, который побуждает девушек Новой Англии посещать метафизические или философские лекции, или наслаждаться обширными пейзажами, или слушать концерты, если бы не отправлялась за покупками в город, обыскивая целые склады прекрасных товаров и принося домой только ленточку… Если бы не выкраивала немного времени для чтения Библии в своей комнате и мыслей о матери и родной деревне… В общем, если бы не перечисленные духовные лекарства, мы увидели бы нашу бедную Фиби похудевшей и побледневшей, утратившей целостность и унаследовавшей те странные черты, которые прочат молодым особам судьбу старой девы и крайне безрадостное будущее.

И все же перемена становилась заметна – перемена, отчасти достойная сожаления, хоть истончившиеся черты заменялись другими, возможно, еще более ценными. Она не всегда оставалась веселой, ей свойственна стала задумчивость, которую Клиффорд в целом ценил куда больше прежней простодушной радостной прямоты, поскольку теперь она лучше понимала его, иногда помогая ему самому осознать себя. Ее глаза стали больше, темнее, глубже, стали настолько глубокими, что в моменты молчания они казались артезианскими скважинами, уходящими в бесконечность. В ней осталось меньше черт девочки, которую мы наблюдали выходящей из омнибуса, но появились черты более женственные.

Единственным юным разумом, с которым Фиби удавалось столкнуться, был дагерротипист. Неизбежно, повинуясь давлению изоляции, они привыкли к обществу друг друга. Если бы им довелось встретиться в иных обстоятельствах, ни один из них даже не задумался бы о другом, если только их крайняя непохожесть не послужила бы основой взаимного притяжения. Оба они были истинными уроженцами Новой Англии, обладали одной основой во внешнем своем развитии, но их внутренний мир разнился так сильно, словно они родились на разных концах Земли. В начале их знакомства Фиби сдерживалась сильнее, чем свойственно было ее прямым и простым манерам, и старалась не слишком сближаться с Холгрейвом. И до сих пор она не считала, что хорошо его знает, хотя они почти каждый день встречались и разговаривали как близкие знакомые или даже друзья.

Художник, пусть и отрывочно, посвятил Фиби в свою историю. Будучи совсем юным, он уже достиг пика своей карьеры, и в его жизни было столько приключений, чтобы заполнить даже краткими их описаниями целый том автобиографии.

Однако романтическая история, изложенная в стиле «Жиля Бласа»[46], адаптированная к американскому обществу, уже не будет романтической историей. Множество людей пережили тот же опыт, что в ранние годы выпал на долю испанца[47], однако едва ли считают его достойным рассказа, в то время как успех, к которому они стремятся, способен затмить даже то, что придумал для своего героя рассказчик. Холгрейв поведал Фиби почти с гордостью, что не может похвастаться происхождением, более чем скромным, или образованием, не слишком глубоким, – оно ограничивалось несколькими месяцами учебы в местной школе. Рано лишившись поддержки родных, он с детства привык себя обеспечивать, чему немало способствовала его врожденная сила воли. Хотя ему было только двадцать два года (без нескольких месяцев, которые равнялись годам при подобной жизни), однако он успел побывать вначале деревенским школьным учителем, затем продавцом сельской лавки и в тоже время или чуть позже – редактором политической колонки в сельской газете. Он путешествовал по Новой Англии и центральным штатам в качестве торговца вразнос, нанявшись на мануфактуру Коннектикута, производившую одеколоны и прочие эссенции. Время от времени он изучал и практиковал стоматологию, причем крайне успешно, в особенности в городах-фабриках, расположенных вдоль рек внутри страны. Он нанимался помощником на пакетботы и посетил Европу, где нашел возможность увидеть Италию, часть Франции и Германии. В более поздний период он провел несколько месяцев в поселении фурьеристов[48]. Совсем недавно он стал выступать с публичными лекциями о месмеризме[49] – науке, в которой он обладал весьма замечательными способностями, что он доказал Фиби, погрузив в сон копавшегося поблизости петуха.

Нынешнее свое занятие – дагерротипы – он считал совершенно неважным и наверняка не более постоянным, чем предыдущие. Он взялся за это искусство с беспечной готовностью любителя приключений, которому нужно заработать на хлеб. И он готов был отбросить это занятие с той же легкостью, как и прочие, достаточно было решиться получать тот же хлеб иными способами. Но самым примечательным и, возможно, ярче всего свидетельствующим о необычайной уравновешенности молодого человека был тот факт, что при всей этой постоянной изменчивости он никогда не терял самого себя. Будучи бездомным, постоянно меняя место жительства и, следовательно, не заботясь ни о мнении общества, ни о мнении отдельных людей, снимая одну маску, натягивая другую и готовясь сменить ее третьей, он никогда не переставал быть самим собой и не забывал о своей совести. Невозможно было узнать Холгрейва и не признать этого факта. Хепизба это заметила. Фиби вскоре тоже заметила это свойство надежных натур, которое располагало к своему обладателю. Однако ее не раз поражало, а то и отталкивало не столько его сомнение в человеческих законах, сколько чуждость этих законов его природе. Рядом с ним Фиби чувствовала себя неуверенно, неуютно из-за отсутствия в нем почтения ко всем общепринятым нормам, разве что эти нормы доказывали свое право на существование.

Более того, она едва ли считала художника впечатлительным. Он был слишком спокойным и холодным наблюдателем. Фиби часто ощущала его взгляд, но почти никогда не чувствовала его сердца. Он внимательно изучал своих соседей и не позволял ни малейшей черте их характеров ускользнуть от своего взгляда. Он был готов сделать для них любое посильное доброе дело, но все же не сближался с ними и ни разу не демонстрировал, что, узнавая их лучше, начинает теплее к ним относиться. В своих отношениях с ними художник словно искал пищи для ума, но не привязанности для сердца. Фиби не могла понять, что же так интересует его холодный разум в ней самой и ее друзьях, раз уж они ему безразличны или почти безразличны в качестве объектов привязанности.

При этом в разговорах с Фиби художник всегда осведомлялся о здоровье Клиффорда, которого, за исключением воскресных собраний, почти не видел.

– Он все еще кажется счастливым? – спросил он однажды.

– Как ребенок, – ответила Фиби. – Но его, как и ребенка, очень легко расстроить.

– Как расстроить? – продолжал допытываться Холгрейв. – Внешними лишениями или внутренними размышлениями?

– Я же не читаю его мысли! Откуда мне знать? – отвечала Фиби простодушной остротой. – Очень часто его настроение меняется без причины, словно облака набегают на солнце. В последнее время, когда я узнала его получше, я чувствую, что не стоит слишком присматриваться к его настроениям. Он пережил такое огромное горе, что сердце его омрачено. Когда он рад и рассудок его светел, я могу заглянуть в его душу, но не дальше, чем позволяет внутренний свет. Сокрытое тенью его души – священно!

– Как чудно вы выражаете свои чувства! – сказал художник. – Я могу понять, что вы чувствуете, даже не ощущая того же. Будь у меня ваши возможности, никакие угрызения совести не помешали бы мне измерить полную глубину его разума свинцовой гирькой!

– Какие странные у вас желания! – непроизвольно отметила Фиби. – Что для вас значит кузен Клиффорд?

– О, ничего, конечно, ничего! – ответил Холгрейв с улыбкой. – Но мы с вами живем в таком странном и непостижимом мире! Чем больше я смотрю на него, тем в большее замешательство он меня приводит, и я начинаю подозревать, что замешательство может быть мерилом мудрости. Мужчины, женщины и дети настолько странные создания, что никто не может быть уверен в том, что поистине их знает и способен хотя бы догадаться, чем они могут являться на самом деле. Судья Пинчеон! Клиффорд! Какую сложную загадку, сложнейшую из головоломок они собой представляют! И, чтобы ее разгадать, нужна ваша интуиция. Простой наблюдатель, вроде меня (никогда не обладавший интуицией, лишь остротой ума), будет наверняка сбит ею с толку!

Затем художник менял тему разговора. И он, и Фиби были молоды, хотя Холгрейв, вынужденный рано повзрослеть и набраться опыта, уже утратил тот прекрасный дух, который бьет ключом из юного сердца и воображения, раскрашивая всю вселенную в яркие цвета, свойственные ей в первый день творения. Юность человека – это юность мира, по крайней мере, так он ее чувствует, и гранит реальности кажется еще не застывшим, способным принять любую форму согласно его желанию. Так было и с Холгрейвом. Он мог глубокомысленно рассуждать о древних веках, но искренне не верил в свои слова, он был еще молод, а потому смотрел на мир – на этого седобородого морщинистого распутника, одряхлевшего, но не набравшегося мудрости, – как на нежного юношу, способного улучшить свою натуру сотней различных способов, но не выказывающего к тому желания. Он обладал особым пониманием, внутренним пророчеством – с которым не должны рождаться мальчишки, а взрослым лучше сразу умереть, чем пытаться его исполнить, – что мы не приговорены навек плестись по старым плохим дорогам, что именно сейчас мы стоим на пороге золотой эры, которая наверняка наступит еще в течение его жизни. Холгрейву казалось – так же бесспорно, как казалось многим во всякий век со времени Адамовых внуков, – что именно в эту эпоху, и ни в какую иную, можно сбросить замшелое и прогнившее Прошлое, безжизненные институты общества нужно смести с пути, похоронить навсегда и начать все с чистого листа.

Что до основной темы – пусть мы не доживем до тех дней, когда возможны будут сомнения! – до того, что грядут лучшие времена, художник определенно был прав. Его ошибка заключалась в предположении, что этой эпохе, как никаким иным минувшим или будущим, суждено сменить потрепанные одеяния Древности на новый костюм, вместо того чтобы обновлять заплаты; и в том, что именно свою крошечную жизнь он избирал мерилом подобного беспредельного достижения, более того, воображал, что для великого итога важно то, решит ли он взяться за подобное дело или же помешать ему. Впрочем, хорошо, что он так думал. Подобный энтузиазм, просочившись сквозь общее спокойствие его характера и тем самым приобретя вид устоявшейся мысли и мудрости, хранил его юность чистой, а побуждения истинно высокими. И когда годы лягут на художника тяжким бременем, а эта земная вера будет подорвана неизбежно накопленным опытом, перемена не сломит его и не приведет к потере подобных чувств. Он все еще будет верить в счастливую судьбу человечества и, познав свою беспомощность, сможет простить ее миру, а высокомерная вера, с которой он начал свой жизненный путь, сменится более скромной: он разглядит, что человек в лучшем случае может создать мечту, в то время как Бог работает над реальностью.

Холгрейв очень мало читал, и эта малая толика знаний, почерпнутых из книг, обязательно смешивалась с шумным голосом общества, отчего и теряла любой вложенный изначально смысл. Он считал себя мыслителем и определенно обладал необходимыми мыслителю чертами, однако на своем собственном пути открытий едва ли достиг точки, в которой образованный человек начинает мыслить сам. Истинная ценность его характера заключалась в глубоком осознании внутренней силы, благодаря которому он менял свои образы, как одежду, и в энтузиазме, настолько спокойном, что едва ли юноша осознавал его существование. Энтузиазм придавал тепло всему, с чем он соприкасался. И были еще личные стремления, скрытые – от него, равно как и от остальных, – среди прочих его, более щедрых побуждений, но определенно сильные настолько, что со временем этот теоретик мог превратиться в победителя совершенно практического свойства. При всей его культуре и стремлении к культуре, при всей его сырой и туманной философии, а также практическом опыте, который противоречил некоторым ее тенденциям, при великодушном стремлении к общему благополучию, при бесшабашности, которая в любые времена свойственна юношам, при вере и неуверенности, при всем, что было в нем и чего недоставало, – художник мог бы выступать представителем и образцом для множества своих сверстников на родной земле.

Сложно было предсказать его будущее. В Холгрейве были качества, свойственные жителям стран, где все доступно руке, способной это ухватить, и едва ли данная рука упустит пользу, оказавшуюся в пределах досягаемости. Однако эти качества были, к счастью, не слишком выражены. Почти на каждом шагу нашей жизни мы встречаемся с ровесниками Холгрейва, от которых ожидаем великих свершений, но о которых, даже после самых тщательных расспросов, больше не слышим ни слова. Порывы юности и страсти, свежий блеск молодого ума и воображения придают им фальшивое великолепие, заставляя обманываться их самих и всех, кто их окружает. Как определенные ткани – ситец, коленкор, крашеная пряжа, – они прекрасны в своей новизне, но не выдерживают солнца и дождей, а после стирки приобретают крайне печальный вид.

Но нам интересен Холгрейв, каким мы видим его в этот конкретный день, в беседке сада Пинчеонов. А с этой точки зрения он предстает приятным молодым человеком, полным веры в себя, довольно красивым и полным сил, не поврежденным многочисленными испытаниями, которые лишь закалили его. И разговор художника с Фиби вполне приятен. Мысленно она едва ли отдавала ему должное, считая холодным, хотя в этот день он слегка потеплел. Без умысла с ее стороны и незаметно для него самого Фиби сделала Дом с Семью Шпилями истинным домом для художника, равно как и знакомый сад. Гордясь своей прозорливостью, он считал, что может видеть Фиби насквозь, как и все окружающее, читать ее мысли, словно страницы книги для детей. Но подобные прозрачные натуры зачастую таят в себе обманчивую глубину, и камешки на дне фонтана лежат куда глубже, чем нам кажется. А потому художник, что бы он ни думал о способностях Фиби, попал под ее молчаливое очарование и начал свободно рассказывать о том, чем задумал заняться в мире. Он словно изливал душу самому себе. Вполне вероятно, он забывал о Фиби, когда говорил с ней, и подчинялся естественному стремлению мысли, которая, встретившись с симпатией и ответной эмоцией, стремится в первый же попавшийся безопасный резервуар. Но, если бы вы увидели их сквозь щелки в заборе сада, искренность и раскрасневшиеся щеки юноши вполне могли заставить вас предположить, что он признается юной девушке в любви!

Некоторое время спустя фраза, произнесенная Холгрейвом, позволила Фиби вполне уместно поинтересоваться, что привело его к знакомству с ее кузиной Хепизбой и почему он решил остаться в старом заброшенном доме Пинчеонов. Не отвечая ей прямо, художник вернулся от Будущего, которому до сих пор посвящал разговор, к теме влияния Прошлого. Тема сменилась буквально зеркально.

– Неужели мы никогда не избавимся от Прошлого? – воскликнул он с прежней искренностью. – Оно давит на Настоящее, словно гигантский труп непогребенного предка. И в самом деле, можно сравнить Настоящее с юным гигантом, который вынужден тратить все свои силы на то, чтобы нести на себе труп своего деда, который умер давным-давно и достоин лишь надлежащих похорон. Подумайте над этим, и вы поразитесь, осознав, что мы рабы давно минувших времен – рабы Смерти, если говорить откровенно!

– Но я так не считаю, – заметила Фиби.

– К примеру, скажем, – продолжил Холгрейв, – мертвец, если успел написать завещание, распоряжается богатством, которое ему больше не принадлежит, а если погибает без завещания, наследство распределяют согласно воле более древнего мертвеца. Мертвецы сидят во всех судебных креслах, живые судьи лишь ищут и повторяют их решения. Мы читаем книги мертвецов! Мы смеемся над шутками мертвецов и плачем над их трагедиями! Мы болеем болезнями мертвецов, физическими и моральными, и умираем от тех же лекарств, которыми мертвые врачи убивали своих пациентов! Мы поклоняемся Живому Богу согласно книгам и вероучениям мертвецов. Что бы мы ни пытались сделать по собственной воле, ледяная рука мертвеца тут же нам запрещает! Куда ни обрати взгляд, обязательно увидишь бледное ледяное лицо мертвеца, которое заставит тебя содрогнуться от холода! И мы сами должны умереть, прежде чем получим должное влияние на этот мир, который к тому времени уже не будет нашим, он будет принадлежать следующему поколению, влиять на которое у нас нет и тени права. И, должен еще заметить, что мы живем в домах мертвецов, таких, как этот Дом с Семью Шпилями.

– А почему бы нет, – сказала Фиби, – если нам в этих домах удобно?

– Но я верю, мы доживем до дней, – продолжал художник, – когда человеку не придется строить дом для потомства. Да и к чему? С тем же успехом он мог бы заказывать прочную одежду, чтобы его правнуки продолжали ее носить, тщательно его копируя. Если бы каждому поколению позволяли и даже требовали от него строить собственные дома, одной этой перемены, сравнительно незначительной, хватило бы для воплощения в жизнь реформ, которых теперь так недостает нашему обществу. Сомневаюсь, что даже общественные здания – здания Конгресса, ратуши, суды, муниципалитеты, церкви – стоит возводить из столь долговечных материалов, как кирпичи и камни. Лучше бы они разрушались раз в двадцать лет или около того, становясь намеком для людей, исследующих и реформирующих институты, которые эти здания символизируют!

– Как же вы ненавидите все старое! – испуганно сказала Фиби. – У меня голова кружится от одной мысли о таком неустойчивом мире!

– Я определенно не люблю плесень, – ответил Холгрейв. – А этот старый дом Пинчеонов! Разве благоразумно жить в таком месте, с прогнившей кровлей и зеленым мхом, свидетельствующим о сырости? В этих темных комнатах с низкими потолками – мрачных и унылых, где на стенах слоями кристаллизовалось человеческое дыхание, полное страданий и недовольства? Этот дом следовало бы очистить огнем – и очищать, пока не останется только пепел!

– Так почему же вы в нем живете? – спросила Фиби с легким упреком.

– О, здесь я провожу некоторые исследования, не связанные, впрочем, с книгами, – ответил Холгрейв. – Сам дом, с моей точки зрения, и выражает то мерзкое и жуткое прошлое, со всеми его плохими влияниями, против которого я только что свидетельствовал. Пожив здесь некоторое время, я научусь горячее его ненавидеть. К слову, вы слышали когда-нибудь историю о колдуне Моле и о том, что произошло между ним и вашим невероятно далеким прадедом?

– Да, конечно! Я слышала эту историю давным-давно, от отца, а затем два или три раза от кузины Хепизбы, в первый месяц моего пребывания здесь. Кажется, она считает, что все беды Пинчеонов начались с того спора с Молом, колдуном, как вы его называете. А вы, мистер Холгрейв, судя по всему, тоже так думаете! Как странно, что вы поверили в такой абсурд, отрицая куда более важные и достойные вещи!

– Я верю в это, – серьезно ответил художник, – не как в предрассудок, а как в доказанную неопровержимыми фактами иллюстрацию моей теории. Вот, взгляните: под теми семью шпилями, на которые мы сейчас смотрим – и которые старый полковник Пинчеон возводил как дом для своих потомков, полный процветания и счастья до самого далекого будущего, – под этой крышей почти три столетия неизменно обитают лишь угрызения совести, потеря надежд, вражда между родственниками, разнообразные тайны, странные смерти, темные подозрения, невыразимый позор и прочие страдания. А причина тому – неуемное желание старого пуританина основать и продолжить свой род. Основать род! Эта идея порождает самые гадкие и отвратительные дела человеческие. Поистине, раз в полвека как максимум семье необходимо смешиваться с безбрежной массой человечества и забывать о своих предках. Людская кровь, чтобы сохранить свежесть, должна бежать скрытыми руслами, как вода акведука бежит по подземным трубам. В семейной истории этих Пинчеонов, к примеру, – простите, Фиби, но я не могу считать вас одной из них, – краткого их существования в Новой Англии все же оказалось достаточно, чтобы заразить род безумием!

– Вы крайне бесцеремонно отзываетесь о моих родственниках, – сказала Фиби, раздумывая, стоит ли обижаться.

– Я выражаю честные мысли честного разума! – ответил Холгрейв с яростью, которой Фиби раньше в нем не замечала. – Я говорю истину! Более того, изначальный виновник и отец всего зла до сих пор расхаживает по улице – по крайней мере, образ его, как разума, так и тела, – и имеет возможность оставить после себя столь же богатое и испорченное наследство, какое получил в свое время сам! Помните дагерротип и его сходство со старым портретом?

– Как странно и страстно вы заговорили! – воскликнула Фиби, глядя на него с удивлением и замешательством, отчасти встревожившись, отчасти едва сдерживая смех. – Вы говорили о сумасшествии Пинчеонов, неужели оно заразно?

– Я понял вас! – Художник покраснел и рассмеялся. – Кажется, я действительно немного не в себе. Эта тема слишком сильно завладела моим сознанием с тех пор, как я поселился в том старом шпиле. Чтобы отчасти избавиться от нее, я изложил один инцидент из семейной истории Пинчеонов в форме легенды и собираюсь напечатать его в журнале.

– Вы пишете для журналов? – заинтересовалась Фиби.

– А вы не знали? – воскликнул Холгрейв. – Вот она, цена литературной славы! Да, мисс Фиби Пинчеон, среди множества моих чудесных талантов есть и писательский, и мое имя, заверяю вас, появлялось на обложках Грэхема и Годи[50] в списке не менее респектабельных имен, которыми они так славятся. В разделе юмора я хорошо себя показал, а что до трагичности, я выжимаю слезы не хуже лука. Но не прочитать ли вам мою историю?

– Да, если она не слишком длинная, – ответила Фиби, добавив со смехом: – И не слишком скучная.

Последнего дагерротипист не мог определить и сам, однако он достал свернутую рукопись и, пока поздние солнечные лучи золотили семь мрачных шпилей, начал читать.

13

Эллис Пинчеон

Однажды молодой Мэттью Мол получил сообщение от почтенного Гервазия Пинчеона, который желал немедленно увидеть его в Доме с Семью Шпилями.

– И чего от меня хочет твой хозяин? – спросил плотник у черного слуги мистера Пинчеона. – Его дому нужен какой-то ремонт? К нынешнему времени он может понадобиться, и не по вине моего отца, который построил тот дом! Я не позднее прошлого воскресенья читал надписи на надгробии старого полковника, и, судя по датам, дом простоял уже тридцать семь лет. Неудивительно, что крыша требует моего внимания.

– Не знаю, чего хочет масса, – ответил Сципион. – Дом довольно хорош, и старый полковник Пинчеон тоже считал его хорошим – иначе с чего бы ему болтаться призраком в комнатах и пугать бедного старого негра?

– Ладно, ладно, друг Сципион, передай своему хозяину, что я приду, – со смехом ответил плотник. – Для честной работы я подхожу как никто. А дом, значит, одержим призраком? Чтобы изгнать духов из Семи Шпилей, понадобится работник иного толка. Даже если полковник угомонится, – добавил он, бормоча себе под нос, – мой старый дед, колдун, наверняка останется с Пинчеонами, покуда стоят эти старые стены.

– Что ты там бормочешь, Мэттью Мол? – спросил Сципион. – И почему так мрачно на меня смотришь?

– Неважно, уголек, – ответил плотник. – Неужели никому, кроме тебя, не позволено выглядеть мрачным? Иди к своему хозяину, скажи, что я приду, и, если увидишь госпожу Эллис, его дочь, передай ей нижайший поклон от Мэттью Мола. Она вернулась из Италии такой красавицей, – чудной, мягкой, гордой, – но осталась Эллис Пинчеон!

– Он говорит о госпоже Эллис! – восклицал Сципион, отправляясь выполнять задание. – Этот простой плотник! Да ему позволено разве что наблюдать за ней издалека!

Этот юный плотник, Мэттью Мол, стоит отметить, был человеком непонятым и не слишком любимым в собственном городе, хоть против его характера, умений и честности в работе свидетельств и не было. Антипатия (ибо это чувство называлось именно так), которую питали к нему столь многие, была отчасти результатом его собственной отстраненности, а отчасти связана с происхождением.

Он был внуком старого Мэттью Мола, одного из первых поселенцев города, который прославился в свое время как ужасный колдун. Этот нечестивец завершил свой путь, когда Коттон Мезер и его собратья священники, образованные судьи и иные мудрецы, равно как сэр Уильям Фиппс, прозорливый губернатор, приложили все усилия, чтобы ослабить великого врага всех душ, отправив множество его последователей по каменистому пути к Висельному Холму. С тех пор, однако, по причине излишнего рвения в этом крайне полезном деле, преследование ведьм оказалось не столь приемлемо для Всевышнего, сколь приятно врагу рода человеческого, которого этим действом пытались ослабить и полностью одолеть. Несомненными были потрясение и ужас в воспоминаниях о тех, кто был казнен за ужасное преступление – колдовство. Их могилы в разломах скал оказались неспособны удержать в себе поспешно сброшенные туда тела. Старый Мэттью Мол в особенности отличался тем, что без промедления и затруднений поднимался из гроба, как обычный человек поднимается с постели, и зачастую показывался по ночам, столь же явственно видимый, как обычные люди при свете дня. Сей зловредный колдун (на которого наказание совершенно не произвело должного впечатления) имел привычку навещать особняк, именуемый Домом с Семью Шпилями, с владельцами которого у призрака было нерешенное дело о землевладении. Призрак, похоже, – с упрямством, которое было самой выдающейся его характеристикой еще при жизни, – настаивал, что именно он по праву является собственником участка земли, на котором построили дом. И требовал, чтобы ему либо заплатили за пользование землей с того самого дня, когда начали рыть погреб, либо же отдали сам особняк, иначе он, призрачный кредитор, будет вмешиваться во все дела Пинчеонов и будет причинять вред и тысячу лет спустя. То была жуткая история, возможно, но она не казалась такой уж невероятной тем, кто помнил непоколебимое упорство старого колдуна Мола.

Внук колдуна, юный Мэттью Мол, герой нашей истории, по слухам, унаследовал некоторые сомнительные черты своего предка. Просто поразительно, сколько абсурдных пересудов велось относительно этого юноши! Ему, к примеру, приписывали странную власть проникать в чужие сны и менять их согласно собственному желанию, как режиссер в театре. Было множество разговоров среди соседей и в особенности соседок о том, что называлось «черным глазом Молов». Некоторые считали, что он способен читать мысли, другие рассуждали о волшебной силе его взгляда, которым он может втянуть человека в свое воображение или отправить, если пожелает, к своему деду в мир иной. Были и те, что рассуждали о «злом глазе», который обладает невероятной способностью сжигать урожай и в мгновение ока высушивать детей, словно мумии. Но главный вред юному плотнику наносили, во-первых, его сдержанность и суровость, а во-вторых, тот факт, что он не ходил в церковь, а оттого его начинали подозревать в еретических наклонностях как относительно веры, так и политики.

Получив сообщение от мистера Пинчеона, плотник поспешно завершил мелкую работу, которой до того занимался, и отправился к Дому с Семью Шпилями. Упомянутый особняк, пусть стиль его уже слегка устарел, до сих пор оставался респектабельной семейной резиденцией, достойной лучших джентльменов города. Нынешний владелец, Гервазий Пинчеон, поговаривали, разлюбил этот дом вследствие шока, пережитого в раннем детстве, когда он нашел своего внезапно скончавшегося дедушку. Подбежав, чтобы вскарабкаться на колено полковника Пинчеона, мальчик увидел вместо любимого дедушки труп. Достигнув зрелости, мистер Пинчеон посетил Англию, где женился на состоятельной леди, после чего провел немало лет, путешествуя между родной землей и разными городами континентальной Европы. В тот период семейный особняк был отписан его родственнику, который получил право в нем проживать в обмен на заботу о доме. Родственник так тщательно выполнял свой контракт, что теперь, пока плотник приближался к дому, его наметанный глаз не мог обнаружить ни малейшей потребности в ремонте. Пики семи шпилей гордо поднимались к небу, крыша выглядела совершенно надежной, а внешние стены покрывала блестящая штукатурка, которая в свете октябрьского солнца выглядела совсем новой.

С первого взгляда можно было заметить, что в доме обитает большая семья. Огромная поленница тянулась от ворот к задней части дома, толстая кухарка – или, возможно, домоправительница – стояла у боковой двери и торговалась с фермером, который привез на продажу кур и индюшек. То и дело либо служанка в безупречной униформе, либо довольное лицо раба мелькали за окном в нижней части дома. А у открытого окна комнаты на втором этаже, над горшками с чудесными нежными цветами – экзотическими, но никогда не знавшими иных лучей, кроме осеннего солнца Новой Англии, – застыла фигурка юной леди, столь же экзотической, как цветы, и столь же прекрасной и тонкой. Ее присутствие придавало всему дому флер легкого волшебства и неописуемой грации. Во всем же остальном то был основательный и торжественный особняк, подходящее обиталище для патриарха, который мог расположиться в главном шпиле и отписать оставшиеся шесть своим детям, в то время как огромная каминная труба в центре символизировала гостеприимное сердце старика, который согревал и объединял их.

На главном шпиле были установлены солнечные часы, и плотник, проходя под ними, отметил время.

– Три часа! – сказал он себе. – Отец говорил мне, что их установили всего за час до смерти полковника. И как же четко они показывают время все эти тридцать семь лет! Тень ползет и ползет, все так же отбрасываемая стрелкой!

Мастеровому, такому как Мэттью Мол, пристало бы входить в особняк джентльмена через заднюю дверь, вместе со слугами и рабочими, или же через боковой вход, куда допускались чуть более почтенные торговцы. Но плотнику были свойственны немалая гордость и непокорность, а в тот момент сердце его еще и сжималось от наследственной горечи, поскольку он считал, что великий Дом Пинчеонов стоит на земле, которая должна принадлежать ему. На этом самом месте, у источника вкусной воды, его дед повалил старые сосны и построил коттедж, где родились его дети, и вырвать право собственности полковнику Пинчеону удалось лишь из мертвых пальцев. Таковы были причины, по которым юный Мол отправился прямо к парадному входу под порталом из резного дуба и так загрохотал дверным молотком, словно сам старый колдун явился на этот порог.

Черный Сципион ответил на призыв с изумительной скоростью, но лишь удивленно выпучил глаза при виде простого плотника.

– Господь милосердный, ну и сильный же парень этот плотник! – бормотал Сципион себе под нос. – Кто угодно решил бы, что он колотит по двери огромной дубиной!

– Я пришел, – дерзко заявил ему Мол. – Проводи меня в кабинет своего хозяина.

Когда он перешагнул порог, нота нежной и грустной музыки задрожала и завибрировала в коридорах, доносясь из комнат над лестницей. То был клавикорд, который Эллис Пинчеон привезла с собой из-за моря. Прекрасная Эллис большую часть своего девичьего досуга посвящала цветам и музыке, хотя первые были склонны вянуть, а мелодии часто бывали печальными. Она получила образование за морем и была не в силах привыкнуть к стилю жизни Новой Англии, в котором прекрасное просто не могло проявиться.

Поскольку мистер Пинчеон с нетерпением ожидал прибытия Мола, черный Сципион, конечно же, без промедления пригласил плотника к хозяину. Комната, в которой этот джентльмен устроил свой кабинет, была невелика, окна ее выходили в сад за домом и были частично затенены кронами фруктовых деревьев. То были личные апартаменты мистера Пинчеона, что доказывала сама мебель, элегантная и дорогая, явно вывезенная из Парижа; пол был покрыт ковром искусного и богатого плетения, благодаря которому тот словно светился, как живой цветок на солнце. В одном углу стояла мраморная скульптура женщины, единственным одеянием которой служила ее красота. Несколько картин – которые выглядели старыми, подернутых мягкой пеленой времени, – висело на стенах. У камина стоял большой и очень красивый комод из черного дерева, инкрустированный слоновой костью: антикварная вещь, купленная мистером Пинчеоном в Венеции для хранения медалей, древних монет и прочих мелких и ценных диковинок, собранных им в путешествиях. При всем разнообразии обстановки, однако, комната не утратила изначальных своих черт. Низкий потолок, балки под ним, каминная труба со старомодными голландскими плитками – обстановка отражала разум, совершенно чуждый иностранным идеям, и никакие новшества и искусственные тонкости не делали ее более элегантной.

В комнате, обставленной с редким вкусом, два предмета казались совершенно неуместными. Первым была большая карта или топографический план участка земли, начертанный давным-давно и успевший потемнеть от дыма и копоти, стереться там и тут от прикосновений пальцев. Вторым был потрет старого сурового человека в пуританском одеянии, нарисованный грубо, но выразительно, и крайне удачно передающий сильное впечатление от характера оригинала.

За маленьким столиком, у камина с морским углем, сидел мистер Пинчеон, попивая кофе, к которому пристрастился еще во Франции. То был человек средних лет и приятной наружности, его парик ниспадал на плечи сюртука из синего бархата, борта и отверстия для пуговиц которого были отделаны кружевами. Отблески камина играли на его жилетке, расшитой чистым золотом. При появлении Сципиона, который приглашал плотника войти, мистер Пинчеон слегка обернулся, а затем принял прежнее положение, явно решив допить кофе, намеренно не замечая гостя, которого сам же звал. Он не хотел быть грубым или негостеприимным – от подобного обвинения он покраснел бы первым, – просто не представлял, что человек такого положения, как Мол, достоин вежливых расшаркиваний или способен обеспокоиться их отсутствием.

Плотник, однако, немедленно подошел к камину и повернулся, глядя в лицо мистера Пинчеона.

– Вы посылали за мной, – сказал он. – Будьте добры объяснить ваше дело, чтобы я мог вернуться к своим.

– Ах, простите! – тихо ответил мистер Пинчеон. – Я не собирался безвозмездно отнимать у вас время. Вас зовут, полагаю, Мол – Томас или Мэттью Мол, и вы сын или внук строителя этого дома?

– Мэттью Мол, – ответил плотник, – внук законного владельца этой земли.

– Мне известен спор, на который вы намекаете, – заметил мистер Пинчеон с прежней невозмутимостью. – Я прекрасно осведомлен, что мой дед вынужден был прибегнуть к законному разбирательству, чтобы обосновать свое право владения данным участком. Мы не будем, если позволите, возобновлять этот спор. Все было решено в свое время вполне компетентными законниками – беспристрастными, надо полагать, – и решение их окончательно. И все же довольно примечательно, что именно эта тема связана с тем, что я желал вам сказать. И эта самая укоренившаяся враждебность – простите, я не желал вас оскорбить, – эта раздражительность, которую вы сейчас продемонстрировали, тоже связана с моим делом.

– Если вы можете извлечь нечто полезное, мистер Пинчеон, – сказал плотник, – из естественного отвращения человека к сотворенному с его родом злу, можете начинать.

– Я ловлю вас на слове, глава семьи Молов, – с улыбкой ответил владелец Семи Шпилей, – и продолжу предположением, что ваше фамильное отвращение – обосновано оно или нет – все же связано с моим делом. Вы слышали, полагаю, что род Пинчеонов со времен моего деда ведет продолжительную тяжбу за право владеть обширной территорией на востоке?

– Очень часто, – ответил Мол, и улыбка скользнула по его губам, – очень часто слышал от моего отца!

– Эта тяжба, – продолжил мистер Пинчеон после паузы, словно пытаясь понять, что же значила эта улыбка плотника, – на момент кончины моего деда была практически завершена в нашу пользу. Общеизвестно, что в своих делах он не терпел ни сложностей, ни проволочек. Едва ли следует говорить, что полковник Пинчеон был человеком практичным, довольно сведущим в личных и общественных делах, и не относился к тем, кто тешит себя несбыточными надеждами или готов следовать необоснованным планам. Следовательно, логично предположить, что у него были основания, неизвестные наследникам, уверенно ожидать успеха в своем деле о восточных территориях. Иными словами, я верю – и мои советники по правовым вопросам разделяют эту веру, которая в некотором роде подтверждается семейными преданиями, – что мой дед располагал неким фактом или же документом, необходимым для завершения тяжбы, однако утраченным с его смертью.

– Очень вероятно, – сказал Мэттью Мол (и снова, стоит отметить, мрачная улыбка озарила его лицо), – но какое отношение к великим делам Пинчеонов может иметь бедный плотник?

– Возможно, никакого, – ответил мистер Пинчеон. – Возможно же – самое прямое!

Затем Мэттью Мол и владелец Семи Шпилей обменялись множеством слов, связанных с уже упомянутой темой. Казалось (хоть мистер Пинчеон и не спешил делиться историями, крайне абсурдными на первый взгляд), что они озвучивают народное поверье, указывающее на таинственную связь между семейством Молов и огромными и недостижимыми владениями Пинчеонов. Часто говорилось, что старый колдун, будучи повешен, совершил выгодную сделку с полковником Пинчеоном, получив огромные восточные владения в обмен на пару акров садовой земли. Очень старая женщина, недавно усопшая, в разговорах у камина пользовалась более метафорическим выражением: многие мили земель Пинчеонов были отправлены лопатами в могилу старого Мола, неглубокую яму меж двух камней у подножия Висельного Холма. Стоит отметить также, что, когда законники искали пропавший документ, к слову, так и не найденный, многие поверили, что его забрала рука скелета. И столь сильна была вера законников в эти сказки, что они тайно обыскали могилу колдуна (о чем мистер Пинчеон не счел нужным сообщать плотнику). И ничего не обнаружили, кроме странного факта: у скелета непостижимым образом исчезла правая рука.

И теперь, что было немаловажно, в части этих популярных слухов можно было проследить, пусть сомнительно и неочевидно, намеки и оговорки сына казненного колдуна, отца нынешнего Мэттью Мола. К ним мистер Пинчеон мог добавить и личные свидетельства. В ту пору он был ребенком, но помнил или же думал, что помнил, как отец Мэттью выполнял в доме какие-то работы в то самое утро, когда полковник скончался, – и разговаривал с полковником в том кабинете, где его затем постигла смерть. Внук полковника Пинчеона смутно помнил, что в тот день на столе были разбросаны личные бумаги полковника Пинчеона.

Мэттью Мол понял намек.

– Мой отец, – сказал он со все той же мрачной усмешкой, которая не позволяла прочесть выражение его лица, – мой отец был куда честнее проклятого старого полковника! Он не унес бы тех бумаг, даже чтобы вернуть свои права!

– Я не стану ввязываться в перебранку с вами, – надменно заметил воспитанный в иной стране мистер Пинчеон. – И меня не оскорбят грубые высказывания обо мне и моем предке. Джентльмен, прежде чем искать разговора с человеком вашего положения и привычек, вначале обдумывает, стоит ли цель подобных неприятных средств. В данном случае она того стоит.

И он возобновил беседу, сделав плотнику множество выгодных финансовых предложений в обмен на то, что последний поделится информацией, которая может привести к утраченному документу, а впоследствии к успеху судебной тяжбы по поводу восточных земель. Впервые за долгое время Мэттью Мол не прислушался к звону золота. Однако в конце разговора он со странным смешком поинтересовался, не отдаст ли мистер Пинчеон старый участок земель колдуна вместе со стоящим на нем Домом с Семью Шпилями в обмен на столь необходимое документальное доказательство.

Легенда, которую рассказывали у каминов (и которой в общем и целом следует мой рассказ), в данном случае отмечает странное поведение портрета полковника Пинчеона. Эта картина, стоит заметить, считалась настолько связанной с судьбой дома, что волшебным образом вросла в его стены, и если снять ее, особняк осядет пыльной кучей обломков. Во время всего предыдущего разговора мистера Пинчеона и плотника портрет хмурился, сжимал кулаки и подавал множество знаков крайнего недовольства, но не привлекал, однако, внимания двух собеседников. И, наконец, после того, как Мэттью Мол озвучил предложение передать ему здание с семью шпилями, мрачный портрет, похоже, утратил всяческое терпение и был готов вырваться из своей рамы. Но о подобных невероятных происшествиях следует упоминать лишь косвенно.

– Отдать этот дом? – пораженно воскликнул мистер Пинчеон. – Если я сделаю нечто подобное, моему деду не найти покоя в своей могиле!

– Он и так не нашел покоя, если слухи не лгут, – сдержанно заметил плотник. – Но в данном случае дело касается внука Мэттью Мола, а не старого колдуна. У меня нет иных предложений.

И хотя никак нельзя было согласиться с условиями Мола, мистер Пинчеон обдумал их снова и пришел к заключению, что они достойны обсуждения. Сам он не питал никакой личной привязанности к этому дому, с ним не были связаны приятные воспоминания о детстве. Наоборот, даже спустя тридцать семь лет присутствие мертвого деда все еще тяготило его, как в то утро, когда перепуганный мальчик увидел застывшее в кресле тело. Долгое пребывание в иных странах, знакомство с замками и родовыми поместьями Англии, мраморные дворцы Италии заставили его иначе взглянуть на Дом с Семью Шпилями, заново оценив его уют и великолепие. То был особняк, совершенно неподходящий для жизни, которую мистер Пинчеон собирался вести, реализовав свои права на восточные территории. Подобный дом подошел бы дворецкому, но ни в коем случае не владельцу огромных земель. В случае успеха он собирался вернуться в Англию, которую недавно вынужден был покинуть, как и более пристойное обиталище, потому что его состояние, равно как состояние его покойной жены, было близко к полному истощению. В случае удачного завершения тяжбы, оказавшись законным владельцем территорий, мистер Пинчеон мог бы даже купить дворянство у британского монарха. Лорд Пинчеон! Или граф Уолдо! Как мог такой магнат обитать в жалком здании с семью черепичными шпилями?

Иными словами, после оценки перспектив условия плотника показались мистеру Пинчеону настолько выполнимыми, что он едва удержался от смеха. Он даже почувствовал стыд, исходя из вышеописанных представлений, что предлагает столь малую компенсацию за свое безграничное величие.

– Я согласен на ваше предложение, Мол! – воскликнул он. – Передайте мне документ, необходимый для установления моих прав, и Дом с Семью Шпилями будет принадлежать вам!

Согласно некоторым версиям этой истории, был заключен контракт, заверенный подписями и печатью в присутствии свидетелей. Иные говорили, что Мэттью Мол удовлетворился соглашением, в котором мистер Пинчеон делал свою честь и благородство залогом выполнения означенных условий. Затем джентльмен потребовал вина, которое выпил вместе с плотником, подтверждая сделку. Во время всего предыдущего разговора и последующих формальностей старый пуританин на портрете настойчиво демонстрировал призрачное недовольство, но тщетно. Разве что мистер Пинчеон, отставляя опустевший бокал, мельком подумал, что дед на портрете хмурится.

– Этот шерри для меня слишком крепок и уже начал воздействовать на сознание, – заметил он, глядя на картину. – По возвращении в Европу я буду пить лишь тонкие сорта вин Италии и Франции, лучшие из которых не переносят даже перевозки.

– Милорд Пинчеон может пить любое вино, когда пожелает, – ответил плотник, словно догадавшийся об амбициях мистера Пинчеона. – Но вначале, сэр, если желаете получить потерянный документ, я должен просить о небольшом разговоре с вашей прекрасной дочерью Эллис.

– Ты обезумел, Мол! – надменно воскликнул мистер Пинчеон, теперь, наконец, позволив ярости смешаться с гордостью. – Какое отношение моя дочь может иметь к подобным делам?

Поистине, это новое требование плотника поразило владельца Дома с Семью Шпилями куда сильнее спокойного предложения отдать свой дом. В первом требовании был хотя бы приемлемый мотив, последнее же не обладало ничем подобным. И все же Мэттью Мол упорно настаивал на том, чтобы позвать юную леди, и даже дал понять ее отцу таинственным намеком, что получить верные сведения о документе можно только посредством такого чистого ума, каким обладала прекрасная Эллис.

Не станем подробно рассказывать здесь о колебаниях мистера Пинчеона, была ли их причиной совесть, гордость или отцовская любовь. Некоторое время спустя он все же приказал позвать к нему дочь. Он прекрасно знал, что она находится в своей комнате и не занята ничем, чего нельзя было отложить, поскольку с тех пор, как прозвучало имя Эллис, ее отец и плотник слышали чудесные и печальные мелодии клавикорда, аккомпанирующего ее голосу.

Итак, позвали Эллис Пинчеон, и она явилась. Портрет этой юной леди, написанный венецианским художником и оставленный ее отцом в Англии, по слухам, попал в руки нынешнего герцога Девоншира и ныне хранился в Чатсуорте[51] – не по причине знакомства с оригиналом, но благодаря ценности его как художественного произведения и выдающейся красоте, воплощенной в нем. Если когда-то и рождалась леди, столь отстраненная от грубого мира холодным величием, то это была Эллис Пинчеон. И все же в ней присутствовали женственные черты, нежность или как минимум способность к нежным чувствам. За это искупительное качество любой человек щедрой натуры готов был простить ей всю гордость и смириться, лечь под ноги, чтобы Эллис ступила своей изящной ножкой на предложенное ей сердце. Взамен он желал бы лишь одного: признания, что он – мужчина, такой же человек, как она, созданный из тех же материалов.

Когда Элис вошла в комнату, она увидела в ее центре плотника, одетого в зеленую шерстяную куртку, пару свободных бриджей до колен, с длинным карманом для рулетки, которую он носил у пояса как знак своей принадлежности к ремеслу, подобно тому, как мистер Пинчеон носил при парадном одеянии свой меч, демонстрируя принадлежность к аристократии. Лицо Эллис Пинчеон просветлело от восхищения, которое она даже не пыталась скрыть, – восхищения изумительной привлекательностью, силой и энергией Мола. Но этого восхищенного взгляда (которым большинство иных мужчин наверняка дорожили бы до конца своих дней) плотник не понял и не простил ей. Должно быть, сам дьявол спутал его мысли.

«Эта девушка видит во мне грубого зверя? – подумал он, стиснув зубы. – Что ж, я докажу ей, что у меня душа человека, и тем хуже для нее, если эта душа окажется сильнее ее собственной!»

– Отец, вы посылали за мной, – сказала Эллис своим мелодичным глубоким голосом. – Но если у вас дела с этим молодым человеком, прошу вас вновь отпустить меня. Вы знаете, я не люблю эту комнату, несмотря на все ваши попытки сменить ее обстановку, призвав милые моему сердцу воспоминания.

– Прошу уделить нам минутку, юная леди! – сказал Мэттью Мол. – Мое дело с вашим отцом закончено. Теперь у меня дело к вам.

Эллис взглянула на отца с удивлением.

– Да, Эллис. – Мистер Пинчеон был немного встревожен и сбит с толку. – Этот молодой человек – его зовут Мэттью Мол – заявляет, насколько я его понимаю, что может с твоей помощью обнаружить определенную бумагу или пергамент, потерянный задолго до твоего рождения. Важность этого документа не позволяет мне отказаться от всех возможных и невозможных методов его получения. А потому ты крайне обяжешь меня, дорогая Эллис, ответив на его вопросы и подчинившись обоснованным и достойным требованиям, поскольку они должны выявить указанный предмет. Я останусь в комнате, чтобы предотвратить любое грубое поведение со стороны молодого человека, и ты по первому же желанию вольна прервать это расследование, если его можно так назвать.

– Госпожа Эллис Пинчеон, – отметил Мэттью Мол предельно уважительно, но все же с плохо скрытым сарказмом во взгляде и голосе, – без сомнения, будет в безопасности в присутствии своего отца и под его надежной защитой.

– Я совершенно ничего не опасаюсь в присутствии моего отца, – сказала Эллис с девичьей гордостью. – И не считаю, что леди, если она истинная леди, может бояться кого-либо при любых обстоятельствах!

Бедная Эллис! Что за несчастное побуждение заставило ее бросить вызов силе, которую она не могла оценить?

– Тогда, госпожа Эллис, – сказал Мэттью Мол, придвигая ей стул жестом, довольно грациозным для плотника, – не соблаговолите ли сесть и не окажете ли услугу (превосходящую все ожидания бедного плотника), взглянув мне прямо в глаза!

Эллис подчинилась. Она была очень горда. Отбросив все преимущества своего ранга, девушка все же сознавала свою силу – сочетание красоты, высокой незапятнанной чистоты и защищавшую ее женственность, – которая была необорима без внутреннего предательства своей сути. Она инстинктивно знала, что некая мрачная или злобная воля стремится нарушить ее защиту, и все же согласилась на эту битву. Эллис поставила женскую силу против мужской, а подобные схватки не всегда бывают равны.

Ее отец в это время отвернулся и, похоже полностью ушел в созерцание написанного Клодом ландшафта, где тени и солнце столь изощренно переплетались в кронах древнего леса, что вполне могли зачаровать воображение и заставить человека потеряться в глубине полотна. Но, по правде говоря, в тот миг картина занимала его не больше голой стены, на которой висела. В его памяти всплыло множество странных историй, которые он слышал о таинственных сверхъестественных силах Молов, которые проявлялись и присутствующем здесь плотнике, и в его предках. Мистер Пинчеон долго жил за границей, он был знаком с мудрецами различного толка, в том числе свободными мыслителями крайне практического склада, и почти избавился от мрачных предрассудков пуритан, которых ни один уроженец Новой Англии того времени не мог избежать. Но, с другой стороны, разве не то же общество считало деда этого Мола колдуном? Разве его преступление не было доказано? Разве колдун не заплатил за него жизнью? И разве не завещал он свою ненависть к Пинчеонам своему единственному внуку, который, как казалось, стремился обрести влияние на дочь своего врага? Не это ли влияние когда-то было названо колдовством?

Обернувшись, он заметил в зеркале отражение Мола. Тот стоял в нескольких шагах от Эллис с поднятыми руками, которыми плотник совершал странные движения, словно медленно опуская на девушку невидимую огромную тяжесть.

– Остановись, Мол! – воскликнул мистер Пинчеон, шагнув ближе. – Я запрещаю тебе продолжать!

– Отец, молю вас, не мешайте молодому человеку, – сказала Эллис, не меняя своего положения. – Заверяю вас, его действия совершенно безвредны.

И вновь мистер Пинчеон отвернулся к картине. Его дочь сама решила продолжать эксперимент. Следовательно, с этого момента он не будет ни препятствовать, ни помогать. Разве не ради нее самой он так сильно желал успеха в этом деле? Как только потерянный пергамент вернется к нему, прекрасная Эллис Пинчеон, с богатым приданым, которое он обеспечит, сможет выйти за английского герцога или немецкого принца, а не за юриста или чиновника Новой Англии! И амбициозный отец почти согласился в сердце своем, что для достижения великой цели Мол может призвать хоть дьявола. Чистота Эллис ее защитит.

И в этот миг мистер Пинчеон, разум которого был заполнен воображаемым величием, услышал бессвязное восклицание своей дочери. Звук был слабым и тихим, таким неразборчивым, словно злая воля не позволяла ему оформиться в осмысленную фразу. И все же то был призыв о помощи – его совесть в том не сомневалась, – почти неразличимый ухом, но долгий и отчаянный крик, отразившийся эхом в его сердце! Однако в этот раз отец не стал оборачиваться.

После долгой паузы заговорил Мол.

– Взгляните на свою дочь, – сказал он.

Мистер Пинчеон поспешно шагнул к ней. Плотник стоял перед стулом Эллис и указывал пальцем на девушку. Лицо его выражало такой безбрежный триумф, что границы его терялись в бесконечности. Эллис сидела совершенно спокойно, ее длинные ресницы были сомкнуты.

– Вот она! – сказал плотник. – Поговорите с ней!

– Эллис! Дочь моя! – воскликнул мистер Пинчеон. – Милая моя Эллис!

Она не откликнулась.

– Громче! – сказал Мол, улыбаясь.

Мистер Пинчеон в ужасе склонился к ее ушку, которое всегда было так чувствительно к любому диссонансу. Но было ясно, что она ничего не слышит. Словно огромное расстояние возникло между ними, и отец не мог до нее докричаться.

– Лучше коснитесь ее! – сказал Мэттью Мол. – Встряхните девушку, сильнее! Мои руки слишком огрубели от топора, пилы и стамески, иначе бы я вам помог.

Мистер Пинчеон взял ее за руку и испуганно сжал. Он поцеловал ее с таким исступлением, что не почувствовать это было невозможно. Затем в порыве злости он встряхнул ее с такой силой, что затем боялся об этом вспоминать. А когда убрал свои руки, Эллис, гибкая, но совершенно пассивная, приняла ту же позу, в которой сидела, когда он только начал пытаться ее разбудить. Мол шагнул в сторону, и лицо девушки развернулось к нему, словно и во сне она была ему послушна.

Ужасно было видеть, как мистер Пинчеон, сдержанный, надменный джентльмен, приверженный условностям, забыл о своей гордости, как слетала пудра с его парика, а расшитый золотом жилет мерцал в свете пламени камина, пока он содрогался от ярости, ужаса и горя.

– Злодей! – кричал мистер Пинчеон, потрясая кулаком перед Молом. – Ты сговорился с дьяволом и отнял у меня дочь! Верни мне ее, отродье старого колдуна, или пойдешь на Висельный Холм по стопам своего деда!

– Мягче, мистер Пинчеон! – насмешливо ответил плотник. – Спокойнее, ваша милость, иначе вы испортите кружева на своих манжетах! Разве я виноват, что вы продали свою дочь за одну лишь надежду получить пожелтевший пергамент? Госпожа Эллис просто заснула. А теперь позвольте Мэттью Молу испытать, будет ли она столь горда, как была до сегодняшней встречи с плотником!

Он говорил, и Эллис отвечала с тихим, смиренным вынужденным согласием и тянулась к нему, как пламя факела тянется вслед дуновению ветра. Он сделал жест рукой, и она поднялась со стула – в слепом, но очевидном порыве приблизиться к нему. Гордая Эллис подошла к нему. Он отмахнулся, и, отступив, девушка снова упала на стул.

– Она моя! – сказал Мэттью Мол. – Моя, по праву более сильного духа!

Далее легенда рассказывает о длинных и чудовищных заклинаниях плотника (если их можно так назвать), при помощи которых он пытался отыскать потерянный документ. Похоже, он стремился превратить разум Эллис в своего рода телескопический проводник, посредством которого мистер Пинчеон и он сам могли бы заглянуть в мир духовный. И ему удалось установить и удержать некий контакт с одним из покойников, обладавших знанием о потерянном секрете и унесших его с собой в могилу. Во время транса Эллис описывала три фигуры, явившиеся ее духовному восприятию. Первой был почтенного возраста суровый и надменный джентльмен, одетый в мрачные, хоть и праздничные и дорогие одежды, но с большим кровавым пятном на богато расшитом шарфе; вторым был старик в бедном платье с темным и злобным лицом, шея его показалась ей сломанной; а третьим был человек не столь преклонного возраста, но явно уже не юный, одетый в грубую шерстяную тунику и кожаные штаны, с линейкой плотника, торчащей из кармана. Все три видения обладали знаниями о потерянном документе. Один из них – старик с кровавым пятном на шарфе, – если только жесты его были истолкованы верно, казалось, обладал искомым документом, но двое других посвященных в тайну не позволяли ему избавиться от тягостного секрета. Наконец, когда он выказал решимость рассказать свою тайну так, чтобы ее услышали живущие, его компаньоны начали с ним бороться, зажали ему руками рот, и – словно он подавился тайной или она сама была алого цвета – свежая кровь проступила на его шарфе. После чего две бедно одетые фигуры начали насмехаться над посрамленным старым сановником, указывая пальцами на пятно.

В этот момент Мол развернулся к мистеру Пинчеону.

– Этого они никогда не позволят, – сказал он. – Хранение этого секрета, способного обогатить потомков, является частью искупления для вашего деда. Он должен давиться тайной, пока та не потеряет своей ценности. Оставьте себе Дом с Семью Шпилями! Слишком высокой ценой куплено это наследство, слишком тяжело лежащее на нем проклятие, чтобы избавить потомков полковника от наказания.

Мистер Пинчеон попытался заговорить, но – от страха или от ярости – смог издать лишь несколько булькающих звуков. Плотник ухмыльнулся.

– Ага, почтенный сэр! Вот и вы напились крови старого Мола! – весело заметил он.

– Враг в человечьем обличье! Зачем тебе власть над моим ребенком? – вскричал мистер Пинчеон, когда снова смог говорить. – Верни мне мою дочь. А затем отправляйся куда захочешь, я не желаю больше с тобой встречаться!

– Вашу дочь! – сказал Мэттью Мол. – Теперь она полностью принадлежит мне! И все же, не будучи слишком жестоким к чудесной мисс Эллис, я оставлю ее на вашем попечении, но не обещаю, что она больше не вспомнит плотника Мола!

Он несколько раз взмахнул рукой снизу вверх, и прекрасная Эллис Пинчеон вышла из своего странного транса. Она пришла в себя, ничего не помня о своем медиумическом опыте, но, как любой человек, очнувшись от минутной задумчивости, вернулась к осознанию реальности с той же быстротой, с которой опавшее пламя вновь вскидывается в камине. Увидев Мэттью Мола, она напустила на себя холодную, но мягкую надменность, тем более что на лице плотника мелькала какая-то непонятная улыбка, подавлявшая ее врожденную гордость. Так и завершился поиск потерянного документа, который мог подтвердить права Пинчеонов на восточные территории, и, хотя поиски время от времени возобновлялись, до наших дней ни один представитель рода так и не увидел упомянутого пергамента.

Но сколь же велик был ущерб, нанесенный прекрасной, нежной, но слишком высокомерной Эллис! Сила, которой она даже не представляла, завладела ее девичьей душой. Воля, не схожая с ее собственной, захватила ее в плен. Ее отец, как было рассказано, заставил бедную девушку стать медиумом, пожертвовав ею в своем стремлении измерять свои земли в милях, а не акрах. С тех пор как Эллис Пинчеон появилась на свет, она оставалась рабыней Мола, что было в тысячу раз унизительнее, чем если бы она была закована в цепи. Сидя у своего скромного очага, Мол мог взмахнуть рукой, и, где бы ни находилась гордая леди – в своей комнате, или у порога дома, встречая почтенных гостей своего отца, или в церкви, – дух ее склонялся перед волей плотника. «Эллис, смейся!» – говорил у своего камина Мол или просто желал этого, не произнося ни слова. И тогда, даже во время церковной службы или похорон, Эллис разражалась диким смехом. «Эллис, грусти!» – и в тот же миг из глаз ее лились слезы, гасившие любое веселье вокруг нее, как внезапный дождь гасит пламя костра. «Эллис, танцуй!» – и она танцевала, но без грации, выученной за границей, какую-то быструю джигу или ригодон, более привычные девушкам грубого сословия. Казалось, Мол стремился не сломать Эллис, не нанести ей огромный урон, который короновал бы ее печали трагическим венцом, но навлечь на нее низкий и мелочный позор. Все достоинство ее жизни было потеряно. Она чувствовала себя слишком униженной и готова была поменяться местами с любым червяком!

Однажды вечером, подчиняясь невидимому деспоту, бедная Эллис торопилась на свадьбу (не собственную, поскольку из-за потери контроля над собой она считала грехом выходить замуж); в белом шелковом платье и атласных туфлях, оскальзываясь на уличной грязи, она устремилась к грязному рабочему кварталу. Там было много смеха и поздравлений, поскольку Мэттью Мол женился на дочери чернорабочего и призвал гордую Эллис Пинчеон поздравить его невесту. Она подчинилась и, когда двое стали одним, ощутила, что проснулась от зачарованного сна. Уже не с гордой – смиренной и грустной улыбкой она поцеловала жену Мола и отправилась домой. То была ненастная ночь, юго-восточный ветер хлестал снегом и дождем ее едва прикрытую грудь, атласные туфли промокли насквозь на грязной улице. На следующий день последовала простуда, затем долгий кашель и вскоре чахотка, с которой она продолжала сидеть у клавикорда и наполнять мрачный дом музыкой! Музыкой, которой вторил небесный хор! О радость! Эллис пережила свое последнее унижение! И еще большая радость! Эллис избавилась от единственного своего греха и больше не была горда!

Пинчеоны устроили ей пышные похороны. Родные и близкие собрались на них вместе со всей знатью города. Однако последним в процессии шагал Мэттью Мол и так скрежетал зубами, словно готов был разгрызть собственное сердце, – самый темный и хищный из всех людей, кто когда-либо шел за гробом! Он желал унизить Эллис, но не убить ее, однако слишком сильно сжал трепетную девичью душу своей грубой рукой, пытаясь играть с нею, – и вот теперь она была мертва!

14

Прощание Фиби

Холгрейв увлекся чтением своей истории с энергией, свойственной юным авторам; он полностью растворился в ней, сопровождая свою речь выразительными жестами. Дочитав до конца, он заметил, что Фиби погрузилась в странную сонливость, совершенно не свойственную увлеченному читателю. Без сомнения, то был эффект таинственных жестов, которыми он пытался проиллюстрировать для Фиби действия колдующего плотника. Фиби слегка подалась к нему, веки ее опускались, чтобы затрепетать, подняться на миг и вновь опуститься, словно свинцовые, – а дыхание, похоже, совпадало по ритму с его дыханием. Холгрейв глядел на девушку, сворачивая свою рукопись, и узнавал начальную стадию того интересного физического состояния, вызывать которое, как он сам рассказывал Фиби, художник, несомненно, умел. Вокруг нее начинала смыкаться вуаль, которая заставила бы Фиби видеть только его, жить лишь его мыслями и эмоциями. Его взгляд, остановившись на юной девушке, непроизвольно становился более сосредоточенным, во внешности его сквозило сознание собственной силы, придававшее его едва ли зрелой фигуре достоинство, которого не хватало физическому сложению. Было очевидно, что одним движением руки в сочетании с собственной волей он может окончательно завладеть пока еще свободным и нетронутым духом Фиби; может получить влияние на это чистое, доброе и простое дитя, влияние столь же опасное и столь же катастрофическое, что и влияние плотника из истории о несчастной Эллис.

Для характеров, подобных Холгрейву, одновременно созерцательных и действующих, нет искушения сильнее, чем возможность получить власть над человеческим духом, а для молодого человека нет идеи более соблазнительной, чем власть над девической судьбой. Давайте же – при всех дефектах его природы и образования, несмотря на его отвращение к законам и институтам, – припишем дагерротиписту редкое высокое качество почтения к чужой индивидуальности. Поверим в честность, которая отныне навеки будет приписана ему, поскольку он запретил себе создавать последнее звено, превратившее бы его власть над Фиби в нерушимую.

Он сделал рукой легкий жест, поднимая ее снизу вверх.

– Ах, милая мисс Фиби, вы меня так обижаете! – воскликнул он, улыбаясь ей не без сарказма. – Бедная моя история, теперь очевидно, что ей не суждено попасть на страницы Годи или Грэхема! Подумать только, вы заснули над тем, что, как я надеялся, газетные критики провозгласят самым ярким, мощным, образным и трагичным сюжетом! Что ж, рукописью можно зажигать лампы, – если только, пропитанные такой скукой, ее страницы еще способны гореть!

– Я заснула? Как вы можете такое говорить? – ответила Фиби, не зная об ужасе, на грани которого побывала, как дитя не знает о пропасти, на краю которой играет. – Нет, нет! Мне кажется, я была очень внимательна, хоть и не точно помню детали сюжета, однако у меня создалось впечатление великих бед и страстей, – а потому не сомневайтесь, история покажется читателям привлекательной!

К этому часу солнце уже садилось, раскрашивая облака в зените теми яркими оттенками, которые можно заметить только на закате, когда горизонт уже утратит свою яркость. Луна, которая давно уже взбиралась на небосвод, ненавязчиво скрывая свой диск в лазури – как амбициозный демагог прячет свою истинную суть за сентиментальными фразами, – уже начинала светиться, широкая, овальная, в середине своего пути. Серебряные лучи ее обрели достаточно силы, чтобы изменить оттенки последнего света дня. Они смягчили и приукрасили внешность старого дома, хоть тени и залегли глубже в углах многочисленных шпилей, сгустились под нависающим этажом и за полуоткрытой дверью. С каждой новой секундой сад становился все выразительнее: фруктовые деревья, кусты, клумбы цветов окутала мрачноватая таинственность. Самые обычные черты, – которые в полдень, казалось, накапливали в себе столетия мрачной жизни, – приобрели романтическое очарование. Сотни миновавших лет перешептывались среди листьев всякий раз, когда легкий морской бриз пробирался в сад и тревожил их. Сквозь кроны деревьев, нависавших над маленькой беседкой, серебрился лунный свет, бледные лучи скользили по темному полу, столу, круговой скамье, играли и менялись согласно движению ветвей, которые открывали и закрывали от зрителей лунное серебро.

После жаркого дня повеяло прохладой, и летний вечер можно было сравнить с брызгами росы и жидким лунным светом, в которые добавили льда из серебряной вазы. Несколько капель подобного нектара свежести падали на сердце человека и возвращали ему юность и симпатию с вечной юностью природы. Это живительное влияние коснулось и нашего художника. Заставило его ощутить то, о чем он порой почти забывал, слишком рано привыкший к грубой мужской борьбе с другими, – ощутить, насколько он молод.

– Мне кажется, – заметил он, – что я никогда еще не видел такого прекрасного вечера и не был так счастлив, как в этот миг. А ведь мы с вами живем в чудесном мире! Чудесном и добром! Он еще молод, в нем ничто еще не истрепано возрастом и не начало увядать! Этот старый дом, к примеру, от запаха гниющих бревен которого у меня порой перехватывает дыхание! И этот сад, где черная жирная земля всегда липнет к лопате, отчего я чувствую себя могильщиком на кладбище! Если б я мог сохранить чувство, которое теперь овладело мной, и местная почва каждый день была бы нетронутой, сохранила первозданную свежесть во всем, что на ней растет… А дом! Он был бы райским приютом, увенчанным первыми сотворенными Богом розами. Лунный свет и откликающееся на него чувство в наших сердцах являются величайшими реформаторами и реставраторами. И все иные изменения и обновления, полагаю, не справятся с делом лучше лунного света!

– Я бывала счастливее, чем сейчас, по крайней мере, куда веселее, – задумчиво сказала Фиби. – И все же я чувствую очарование этого яркого лунного света, и мне нравится наблюдать, как усталый день неспешно уходит, словно не хочет так быстро называться днем вчерашним. Что же, интересно, сделало эту ночь столь прекрасной?

– И вы никогда раньше этого не чувствовали? – спросил дагерротипист, разглядывая девушку в наступающих сумерках.

– Никогда, – ответила Фиби. – И теперь, когда я это ощутила, жизнь уже не кажется мне прежней. Мне представляется, что раньше я смотрела на все в ярком свете дня или в веселом мерцании очага, который ярко освещает комнату. Ах, бедная я! – добавила она с почти грустным смешком. – Мне никогда уже не стать той веселой девушкой, которой я была до знакомства с кузиной Хепизбой и бедным Клиффордом. Я стала гораздо старше за очень короткое время. Старше и, надеюсь, мудрее; наверняка во мне осталась лишь половина былой легкости! Я отдала им свой солнечный свет и рада была его отдать, но невозможно одновременно отдавать что-то и сохранять в себе. Впрочем, я готова делиться с ними!

– Вы ничего не потеряли, Фиби, ничего достойного хранения или способного сохраниться, – ответил Холгрейв после недолгой паузы. – Наша первая юность не столь ценна, поскольку мы не осознаем ее, пока она не минует. Но иногда – почти всегда, я думаю, если только не случится крайней беды, – появляется чувство второй юности, которое стремится из нашего сердца, родившись в потоке радости, влюбленности или иного счастья в нашей жизни, если возможно иное. Подобное оплакивание беззаботного и неглубокого веселья миновавшей первой юности и величайшая радость обретения новой – куда более сильной и глубокой, чем та, которую мы потеряли, – необходимы для развития души. В некоторых случаях два этих состояния приходят к нам одновременно, смешивая печаль и счастье в одно загадочное ощущение.

– Едва ли я вас понимаю, – сказала Фиби.

– Неудивительно, – с улыбкой ответил Холгрейв. – Поскольку я рассказал вам секрет, который едва осознал, начиная о нем говорить. Однако не забывайте его и, когда истина станет вам очевидна, вспомните наш разговор в лунном свете!

– А свет действительно только лунный, лишь на западе между домами осталась полоска алого заката, – заметила Фиби. – Мне пора в дом. Кузина Хепизба плохо разбирается с цифрами, от них у нее может разболеться голова.

Но Холгрейв задержал ее.

– Мисс Хепизба сказала мне, – заметил он, – что через несколько дней вы возвращаетесь в деревню.

– Да, но лишь ненадолго, – ответила Фиби. – Поскольку мой дом теперь здесь, и я вернусь только чтобы закончить некоторые дела и сообщить об окончательном отъезде матушке и друзьям. Приятно жить там, где нам рады и где мы полезны, а здесь я могу почувствовать и то, и другое.

– Можете, и даже больше, чем вам кажется, – сказал художник. – Все здоровье, весь уют и вся жизнь этого дома заключены в вас. Они пришли сюда с вами и исчезнут, как только вы переступите этот порог. Мисс Хепизба, оградившись от общества, потеряла всякое к ним отношение и, поистине, все равно что мертва, пусть и заставляет себя двигаться в подобии жизни, стоит за прилавком, глядя на мир своим угрюмым взглядом. Ваш бедный кузен Клиффорд – еще один давно погребенный человек, которого наш губернатор со своим советом решили поднять из могилы. Не удивлюсь, если после вашего отъезда однажды утром я обнаружу, что от него осталась лишь горстка пыли. И это разобьет сердце мисс Хепизбы. Они оба живы лишь благодаря вам.

– Мне не следовало бы так думать, – мрачно ответила Фиби. – Но ведь они действительно нуждаются в моих скромных способностях, и я весьма забочусь об их благополучии – своего рода материнской заботой, – и я бы не хотела, чтобы вы над этим подшучивали! Позвольте признаться, Холгрейв, я иногда не понимаю, добра вы им желаете или зла.

– Несомненно, – сказал дагерротипист, – я испытываю интерес к этой измученной нищетой старой деве и к сломленному слабоумному джентльмену, неудачливому любителю красоты. Добрый интерес, поскольку они лишь беспомощные старые дети! Но вы даже не представляете себе, насколько мое сердце отличается от вашего. Я не испытываю желания ни помогать, ни вредить этим двоим, хочу лишь наблюдать, анализировать, искать объяснения некоторых материй и размышлять о драме, которая уже почти двести лет медленно разыгрывается на том самом участке земли, на котором мы с вами стоим. Мне позволено наблюдать за ней вблизи и извлекать из нее мораль, каким бы ни было само течение событий. Я почему-то уверен, что конец этой драмы уже близок. Но, раз уж Провидение отправило вас сюда помогать, а меня лишь смотреть на происходящее издали, я решил, со своей стороны, также обеспечить двоим несчастным всю возможную помощь.

– Мне хотелось бы, чтобы вы выражались более ясно! – воскликнула Фиби, недовольная и сбитая с толку его словами. – А еще больше хотелось бы, чтобы вы научились чувствовать, как должно христианину и просто человеческому существу! Как можно видеть оказавшихся в беде и не желать помочь им и успокоить их? Вы говорите так, словно этот старый дом для вас лишь театр, а Хепизба и Клиффорд, равно как предыдущие поколения их семейства, кажутся вам лишь актерами трагедии, вроде тех, что я видела в залах деревенских гостиниц, вот только эта, похоже, разыгрывается специально для вашего развлечения! Мне это не нравится. Слишком дорого обходится актерам эта пьеса, и слишком холодна их аудитория!

– Вы чересчур строги ко мне, – сказал Холгрейв, признавая, что это язвительное описание его характера в некоторой степени правдиво.

– К тому же, – продолжила Фиби, – что вы имели в виду, утверждая, что конец трагедии уже близок? Вам известно о новой беде, нависшей над моими несчастными родственниками? Если так, скажите немедленно, и я их не покину!

– Простите меня, Фиби! – сказал дагерротипист, протягивая руку, к которой девушка была вынуждена протянуть свою. – Должен признаться, что я отчасти мистик. Склонность к мистике у меня в крови, как и предрасположенность к месмеризму, за который в старые добрые времена меня вполне могли отправить на Висельный Холм как колдуна. Поверьте, если бы я действительно знал какой-то секрет, который мог бы помочь вашим друзьям, – ведь они и мои друзья также, – я посвятил бы вас в него перед расставанием. Но мне он неизвестен.

– Вы что-то скрываете! – сказала Фиби.

– Ничего, никаких секретов, кроме собственных. Хотя я могу подсказать, что судья Пинчеон до сих пор присматривается к Клиффорду, в бедах которого принял немалое участие. Однако его мотивы и намерения мне неизвестны. Он упорный и целеустремленный человек, прирожденный инквизитор, и если бы он мог извлечь какую-то пользу, вздернув Клиффорда на дыбе, не сомневаюсь, он вывернул бы своему кузену все суставы. Но при всем своем богатстве и ранге – он силен и собственной силой, и всесторонней поддержкой общества, – чего судья Пинчеон может бояться или на что надеяться в отношении слабоумного, заклейменного, едва живого Клиффорда?

– И все же, – настаивала Фиби, – вы говорили, что надвигается несчастье!

– О, лишь потому, что я мрачен! – ответил художник. – Мой разум слегка извращен, как и все, кроме вашего. Более того, мне довольно странно находиться в этом старом доме Пинчеонов, сидеть в его саду – только послушайте, как журчит источник Мола! Одного этого достаточно для впечатления, что Судьба готовит пятый акт этой катастрофы.

– Вот! – воскликнула Фиби с новой досадой, поскольку сама ее природа была враждебна таинственности, как солнце – тьме в дальнем углу. – Вы снова сбиваете меня с толку!

– Тогда давайте расстанемся друзьями! – сказал Холгрейв, пожимая ей руку. – Или если не друзьями, то хотя бы не врагами. Вы ведь любите всех людей в этом мире!

– Что ж, прощайте, – искренне ответила Фиби. – Я не могу долго на вас злиться, и мне жаль, что вы так подумали. Кузина Хепизба стоит в сумерках за дверью уже четверть часа! Ей кажется, что я слишком задержалась в этом сыром саду. А потому доброй ночи и до свидания.

Минул еще один день, и наутро Фиби, в своей соломенной шляпке, с шалью в одной руке и маленьким полотняным саквояжем в другой, прощалась с Хепизбой и Клиффордом. Ей предстояла поездка на поезде, который готовился унести ее в родную деревню, расположенную в шести милях от города.

В глазах Фиби стояли слезы, на губах дрожала улыбка любви и сожаления. Она размышляла: как же вышло, что несколько недель, проведенных в старом суровом доме, так изменили ее, так захватили, что казались теперь центром ее воспоминаний, затмив все, что было до этого? Как могла Хепизба – угрюмая, молчаливая, неспособная ответить на сердечную привязанность, – завоевать столько ее любви? И Клиффорд – в своем разрушенном состоянии, с тайной жуткого преступления, с привычкой к тюремному воздуху, который порой прорывался в его дыхании, – как он мог превратиться в дитя, к которому Фиби привязалась, присматривая за ним и оберегая в часы его беспамятства? Во время прощания все эти мелочи стали ясны ее внутреннему взору. Куда бы она ни взглянула, к чему бы ни прикоснулась, объект отвечал ей взаимностью, словно живой.

Она выглянула из окна в сад и еще сильнее пожалела о том, что уезжает, оставляя этот лоскут черной земли, удобренный многими поколениями сорняков, а затем обрадовалась, что скоро почувствует ароматы родных сосновых лесов и свежих полей клевера. Она позвала петуха, двух его жен и их почтенного наследника, бросила им крошки, оставшиеся после завтрака. Крошки были немедленно склеваны, цыпленок вспорхнул на подоконник рядом с Фиби, мрачно взглянул ей в лицо и выразил свои эмоции хриплым звуком. Фиби попросила его вести себя хорошо во время ее отсутствия и пообещала привезти ему небольшой мешочек гречихи.

– Ах, Фиби! – заметила Хепизба. – Ты уже не так привычно улыбаешься, как в первое время по прибытии! Тогда улыбка сияла сама по себе, теперь же ты решаешь, когда улыбнуться. Как хорошо, что ты ненадолго вернешься в родные места! Здесь слишком многое портит тебе настроение. Дом слишком мрачен и одинок, в лавочке постоянно случаются досадные происшествия, а я сама не обладаю способностью делать вещи ярче, чем на самом деле. Лишь милый Клиффод был тебе хорошим собеседником!

– Подойди сюда, Фиби, – внезапно позвал ее кузен Клиффорд, необычайно молчаливый с утра. – Ближе! Ближе! Взгляни мне в глаза!

Фиби положила изящные ладошки на подлокотники его кресла и склонилась к Клиффорду, чтобы он мог разглядеть ее лицо. Возможно, в тот момент проснулись спавшие в нем эмоции, ожили давно надломленные качества. Так или иначе, Фиби вскоре почувствовала, что он смотрит на нее не для того, чтобы запомнить, – в его взгляде, который достиг самого ее сердца, светилось восхищение ее женской прелестью. За миг до этого она и не думала что-то скрывать. Теперь же, словно переняв у него какой-то секрет, она опустила веки под взглядом Клиффорда. И покраснела – тем сильнее, чем больше старалась скрыть румянец, а брови ее непроизвольно сдвинулись вместе.

– Достаточно, Фиби, – сказал Клиффорд с печальной улыбкой. – Когда я впервые увидел тебя, ты была самой милой девушкой в мире, но теперь твоя прелесть стала настоящей красотой. Девичество сменилось женственностью, бутон расцвел! Иди же. Теперь мое одиночество станет глубже.

Фиби оставила одинокую пару и прошла через лавочку, пытаясь сдержать слезы, – она ведь собиралась так быстро вернуться, что не было смысла их проливать. Она не осознавала, что слезы уже текут, не вытирала их платочком. На пороге она столкнулась с маленьким сорванцом, чьи потрясающие способности наслаждаться гастрономией мы описали в начале нашего рассказа. Фиби взяла с витрины некоего представителя животного мира – впрочем, сквозь слезы она не могла разобрать, кролик то был или гиппопотам, – вложила в ладонь мальчишки в качестве прощального подарка и зашагала прочь. Старый дядюшка Веннер как раз выходил из соседской двери, с пилой и козлами на плече, и, шагая по улице, присоединился к Фиби, покуда им было по пути. Несмотря на его заплатки, потертую шляпу и крайне странный покрой штанов, у Фиби не возникало желания обогнать этого спутника.

– Мы будем скучать по тебе до следующего воскресенья, – заметил уличный философ. – Непривычно так быстро привязываться к кому-то, чтоб этот кто-то стал необходим, – уж простите меня, мисс Фиби, такой старик, как я, ни за что не пожелал бы вас обидеть, – необходим, как дыхание, а вы такой для меня стали! Я долго прожил на этом свете, а ваша жизнь только начинается, и все же вы мне знакомы так, словно я знаю вас с детства, словно вы, как лоза, с тех пор оплетали мой жизненный путь. Возвращайтесь скорее, иначе я отправлюсь на ферму, моя спина все хуже справляется с пилкой дров!

– Очень скоро, дядюшка Веннер, – ответила Фиби.

– Уж как можно быстрее, Фиби, ради этих двух несчастных душ, – ответил ее сопровождающий. – Они не справятся без вас теперь, и никогда бы не справились, Фиби. Вы для них словно ангел Божий, посланный жить в их доме, делая его милым и уютным! Как бы, по-вашему, печалились люди, если б однажды приятным летним утром ангел расправил крылья и улетел домой? Вот это они и чувствуют, глядя, как вы отправляетесь на поезд! Они не вынесут разлуки, мисс Фиби, так что возвращайтесь!

– Я не ангел, дядюшка Веннер, – ответила Фиби с улыбкой, пожимая ему руку на прощание. – Но, полагаю, люди ближе всего к ангелам, когда посвящают свои силы добрым делам. Я обязательно вернусь!

Так распрощались старик и цветущая девушка, и Фиби вскоре унеслась прочь с такой скоростью, словно ее действительно несли крылья ангелов, столь галантно упомянутых дядюшкой Веннером.

15

Угрюмость и улыбка

Несколько дней прошли в Доме с Семью Шпилями в мрачной давящей атмосфере. Стоит отметить (чтобы не приписывать всю угрюмость неба и земли только лишь отъезду Фиби), что ветер принес восточный шторм, и тот неустанно трудился над тем, чтобы стены и крыша старого дома выглядели еще более угрюмыми, чем обычно. И все же снаружи было и вполовину не так мрачно, как внутри. Бедный Клиффорд оказался мгновенно отрезан от всех скудных источников своей радости. Фиби не было рядом, солнечные лучи не падали на пол. Сад, с размокшими дорожками, холодом, каплями, падающими с листвы на беседку, являл собой жуткое зрелище. Ничто уже не цвело в промозглой, влажной, безжалостной атмосфере, принесенной солоноватыми порывами морских ветров, кроме разве что мха в местах соединения черепицы и довольно большого островка растений, которые в последнее время страдали от засухи в выемке между шпилями.

Что до Хепизбы, она, казалось, была не только одержима восточным ветром, но и по сути своей являлась лишь иным проявлением этого серого и безрадостного заклятия погоды: олицетворением восточного ветра, мрачным, безутешным, в старом черном шелковом платье и тюрбане цвета свинцовых туч на голове. Поток покупателей иссяк, поскольку разнеслись слухи, что пиво и все иные портящиеся продукты скисли под хмурым взглядом Хепизбы. Впрочем, люди порой обоснованно жаловались на ее отстраненность, однако по отношению к Клиффорду она не была ни сварливой, ни недоброй, и в сердце ее не стало меньше тепла, которым она пыталась согреть своего брата. Однако тщетность лучших ее усилий делала старую леди беспомощной. Она мало что могла, кроме как молча сидеть в углу комнаты, когда ветви грушевых деревьев хлестали по маленьким окнам, даже днем создавая сумерки, которые Хепизба неосознанно сгущала своим безрадостным видом. То была не ее вина. Все, даже старые столы и стулья, выглядело таким же сырым и холодным, словно ныне настал худший из возможных дней. Портрет старого пуританина дрожал на стене. Сам дом дрожал, от чердака с семью шпилями до кухонного камина, который служил прекрасным олицетворением сердца старого дома, поскольку был построен ради тепла, но ныне был холоден и пуст.

Хепизба попыталась улучшить положение, разведя огонь в приемной. Но демон шторма внимательно наблюдал за ней, и всякий раз, когда огонь разгорался, направлял дым обратно, заставляя каминную трубу поперхнуться собственным дыханием. И все же, на протяжении четырех дней мрачного шторма, Клиффорд, заворачиваясь в свой старый плащ, занимал привычное место в кресле. На пятое утро он ответил лишь жалобным ропотом в ответ на призыв к завтраку и выразил решимость не покидать постели. Сестра не пыталась его переубедить. При всей своей любви к брату Хепизба едва ли могла нести непосильную ношу – слишком ограничены и немногочисленны были ее способности, – подыскивая занятия для этого все еще чувствительного, но разрушенного создания, придирчивого и капризного, лишенного силы и воли. И то, что она могла посидеть, дрожа, в одиночестве, не мучаясь от постоянных новых печалей и угрызений совести при каждом печальном вздохе ее страдающего брата, слегка уменьшило ее отчаяние.

Но Клиффорд, похоже, хоть и не спустился вниз, все же решил поискать себе развлечений. Незадолго до полудня Хепизба услышала музыкальную ноту, которую (ибо в Доме с Семью Шпилями не было иных музыкальных инструментов) наверняка издал клавикорд Эллис Пинчеон. Она знала, что в юности Клиффорд обладал изысканным музыкальным вкусом и некоторым навыком игры. Сложно, однако, было оценить, насколько восстановились его навыки без необходимых ежедневных упражнений, по нежной, воздушной, тонкой, но крайне печальной ноте, которая донеслась до ее слуха. Не меньшим чудом казалось то, что так долго молчавший инструмент еще был способен издавать мелодии. Хепизба непроизвольно задумалась о призрачных гармониях, предвещавших смерть в семье, которые приписывались легендарной Эллис. Но в доказательство того, что теперь клавиш касаются пальцы не столь призрачные, после нескольких аккордов инструмент задребезжал сам по себе, и музыка прекратилась.

Однако вслед за таинственными нотами последовали еще более грубые звуки, поскольку полный восточного ветра день не мог не отравить существование Хепизбы и Клиффорда, самым приятным звуком для которых до сих пор было жужжание колибри. Последнее эхо мелодии Эллис Пинчеон (или Клиффорда, если именно он играл на клавикорде) спугнул не менее грубый диссонанс колокольчика над дверью лавки. Стало слышно, как кто-то очищает подошвы ботинок на пороге, а затем громко топочет по полу. Хепизба замешкалась на миг, укутываясь в поблекшую шаль, которая уже сорок лет служила защитным доспехом против восточного ветра. Характерные звуки, однако, – не кашель и не хмыканье, но вибрирующий спазм в чьей-то обширной груди – заставили ее поспешить вперед с яростным и жалким выражением лица, свойственным женщинам на пороге жуткой опасности. Мало кто из прекрасного пола в подобных случаях выглядел столь ужасно, как наша несчастная угрюмая Хепизба. Однако посетитель тихо прикрыл за собой дверь лавки, поставил зонт у прилавка и развернулся с миной спокойного достоинства к тревоге и ужасу, которые вызвало его появление.

Предчувствия не обманули Хепизбу. То был не кто иной, как судья Пинчеон, который после долгих безуспешных попыток открыть парадную дверь решил войти через лавку.

– Как поживаешь, кузина Хепизба? И как эта крайне суровая погода сказывается на нашем бедном Клиффорде? – начал судья, демонстрируя, что его солнечная улыбка ничуть не пострадала от восточного шторма и дождя. – Я так тревожился, что не могу не спросить еще раз, нет ли способа с моей стороны улучшить его или твое собственное существование.

– Ты ничего не можешь сделать, – сказала Хепизба, изо всех сил сдерживая раздражение. – Я посвятила себя Клиффорду. И обеспечила его всем возможным в его состоянии комфортом.

– Но позволь предположить, дорогая кузина, – продолжил судья, – что ты не права. При всей своей доброте, привязанности и, несомненно, благих намерениях ты все же совершаешь ошибку, удерживая брата в одиночестве. Почему ты изолируешь его от симпатий и доброты? Клиффорд, увы, слишком долго был в одиночестве. Позволь же ему насладиться обществом – обществом, скажем так, родственников и старых друзей. Позволь мне, к примеру, увидеть Клиффорда, и я докажу тебе чудесный эффект подобных бесед.

– Ты не можешь его увидеть, – ответила Хепизба. – Клиффорд со вчерашнего дня в постели.

– Что? Как? Неужели он заболел? – воскликнул судья Пинчеон, с неким подобием раздражения и тревоги, которые сделали его особенно похожим на старого пуританина. – Нет, в таком случае я просто обязан его увидеть! Что, если он умрет?

– Смерть ему не грозит, – сказала Хепизба и добавила с горечью, которую больше не в силах была сдержать: – Если только его не приговорит к смерти тот самый человек, который пытался сделать это в прошлый раз!

– Кузина Хепизба, – ответил судья с предельной искренностью, которая приобретала все больше слезливого пафоса по мере того, как он продолжал, – неужто ты не понимаешь, что это несправедливо, невежливо и не по-христиански – так долго питать ко мне враждебность за то, что я был скован долгом и совестью, силой самого закона и вынужден был поступить подобным образом? Чего из сделанного мной Клиффорду можно было избежать? Разве могла бы ты, его сестра, – если бы знала то, что я сделал, – проявить большую мягкость? Неужто ты думаешь, кузина, что меня это никак не задело? Что я не страдал с того дня и до самого этого момента, несмотря на подаренное мне Небом благополучие? Или что я сейчас не рад тому, что справедливость и требования нашего общества позволили нашему родственнику, нашему старому другу, натуре столь тонкого и прекрасного склада, – столь несчастливому и, воздержимся от уточнений, столь виновному, – вернуться к жизни и возможным ее удовольствиям? Ах, ты плохо знаешь меня, кузина Хепизба! Ты не знаешь моего сердца! Оно трепещет при мысли о встрече с ним! Нет в мире человека (кроме тебя самой, да и ты не превосходишь меня в этом), который пролил бы так много слез над страданиями нашего Клиффорда. Сейчас ты видишь эти слезы, Хепизба! Никто сильнее меня не желает помочь ему вновь испытать счастье! Проверь же меня, Хепизба! Испытай, кузина! Испытай человека, которого называешь своим врагом и врагом Клиффорда, испытай Джеффри Пинчеона, и ты поймешь, что сердце мое искренно!

– Да Бога ради! – воскликнула Хепизба, негодование которой лишь усилилось от этих проявлений неожиданной нежности со стороны суровой натуры. – Во имя Бога, которого ты оскорбляешь и в силе которого я почти сомневаюсь, раз уж он слышит от тебя столько фальшивых слов и до сих пор не вырвал тебе язык, – прошу, прекрати изображать передо мной сочувствие к своей жертве! Ты ненавидишь его! Скажи это как мужчина! Ты в этот самый момент лелеешь в сердце какие-то темные планы! Так выскажись сразу! Или, если ты надеешься на изменения к лучшему, прячь свою злобу до самой победы! Но никогда больше не говори о любви к моему бедному брату. Я этого не вынесу! Я забуду присущее леди достоинство! Я сойду с ума! Прекрати! Больше ни слова! Иначе я тебя пну!

В этот раз ярость Хепизбы придала ей храбрости. Она заговорила, но, в конце концов, разве это несокрушимое недоверие к судье Пинчеону, это полное отрицание самого факта, что ему могут быть свойственны человеческие чувства, – разве они имели подтверждение в демонстрируемом им характере? Или всего лишь были порождением необоснованных женских предубеждений и рождались на пустом месте?

Судья, несомненно, был крайне уважаемым человеком. Это признавали и Церковь, и штат. И не отрицал никто. В очень широком кругу тех, кто его знал по общественным или личным делам, не было никого – кроме Хепизбы, некоторых беззаконных мистиков вроде дагерротиписта и, возможно, нескольких политических оппонентов, – кто мог бы оспорить его право занимать в этом мире высокое и почетное место. Да и сам (нам стоит это справедливо заметить) судья Пинчеон редко сомневался в том, что его завидная репутация соответствует его деяниям. А оттого его совесть, обычно выступающая самым надежным свидетелем человеческой честности, если и оживала на краткие пять минут в сутки или даже на целый день в течение особо темного года, – его совесть пребывала в совершенном согласии с голосом общества. И все же, как бы ни были сильны доказательства, нам не стоит спешить с заключением, что судья и согласный с ним мир были правы, а бедная Хепизба, одиноко осуждающая его, ошибалась. Спрятанная от человечества – и забытая им самим или похороненная глубоко под объемной и пышной горой его нарочитых благих деяний повседневной жизни, – в нем могла таиться некая злобная и жуткая черта. Нет, мы осмелимся шагнуть еще дальше – его вина могла ежедневно являть себя и постоянно обновляться, как зачарованное кровавое пятно на убийце, вне зависимости от того, знает он о своей метке или нет.

Люди сильного ума и характера, не отличающиеся эмоциональностью, склонны совершать подобные ошибки. Это самые обычные люди, для которых форма важнее содержания. Их поле действия лежит во внешних проявлениях жизни. Они обладают выдающейся способностью воспринимать, создавать и накапливать вокруг себя большие, тяжелые, надежные понятия, такие как золото, земельные владения, важные и доходные должности, официальные почести. Из этих материалов и благодаря приличному поведению на публике человек подобного рода выстраивает высокое и величественное здание, в котором, с точки зрения людей и с точки зрения его самого, и заключен его характер, если не сама суть. Так узрите же этот дворец! Его чудесные коридоры и просторные апартаменты выложены мозаикой драгоценного мрамора, его окна, в полную высоту каждой комнаты, пропускают солнечный свет сквозь самые прозрачные из возможных стекол, высокие карнизы его позолочены, потолки восхитительно расписаны, а высокий купол – сквозь который, стоя в центре мозаики, вы можете видеть небо, словно ничем от вас не отделенное, – завершает образ. Разве может существовать более прекрасная и благородная эмблема для отображения человеческого характера? Ах! Но в каком-то дальнем и скрытом уголке – в узком шкафу на нижнем этаже, закрытом, запертом и заколоченном, ключ от которого давно выброшен прочь, или под мраморным полом, в застоявшейся луже, сокрытой прекрасной мозаикой, – может лежать труп, почти разложившийся и еще разлагающийся, так, что его отвратительное удушающее зловоние пропитывает весь дворец! Обитатель не обращает внимания на запах лишь потому, что дышит им каждый день! И посетители могут его не заметить, поскольку владелец пропитывает дворец благовониями и ладаном, которые воскуряют все вокруг него! Однако иногда может войти провидец, чей печально одаренный взор заставит все здание раствориться в воздухе, оставив лишь тайный уголок – запертый шкаф с фестонами паутины на двери или же могилу под помостом и гниющий в ней труп. А потому нам стоит искать истинное отображение человеческого характера и те деяния, которые вплетены в фундамент его реальной жизни. И таящаяся под красивым мраморным полом лужа зловонной воды, наполненная нечистотами, а то и приправленная кровью, – та самая скрытая мерзость, над которой он может произносить молитвы, не вспоминая о ней самой, – она и будет истинной жалкой душой этого человека!

Чтобы немного сильнее привязать аналогию к судье Пинчеону, мы можем сказать (по крайней мере, не приписывая преступлений персонажу столь выдающейся респектабельности), что в его жизни было достаточно сверкающего хлама, чтобы прикрыть и парализовать даже более тонкую и чувствительную совесть, нежели та, которой природа отяготила судью. Непогрешимость его действий во время заседаний, верное служение обществу, преданность своей партии, упорное постоянство, с которым он отстаивал ее принципы или, по крайней мере, шагал в ногу с их изменением, выдающееся рвение в качестве президента библейского общества, безупречная честность хранителя фондов для вдов и сирот, его успехи в садоводстве и сельском хозяйстве, которые заключались в том, что ему удалось вывести два крайне плодовитых сорта груш и вырастить знаменитого Быка Пинчеонов, многолетняя чистота его морального облика, суровость, с которой он порицал и наконец изгнал своего транжиру-сына, простив его лишь на пороге зрелости; утренние и вечерние молитвы, манеры за столом, практически трезвый образ жизни, когда после очередного приступа подагры он ограничил себя пятью ежедневными бокалами старого шерри, снежная белизна постели, блеск начищенных ботинок, красота трости с золотым набалдашником, просторный покрой его пальто, тонкость материала и продуманная тщательность образа и манер, безупречность, с которой он отвечал на улице – поклоном, приподнятой шляпой, кивком, жестом руки – всем, кто его приветствовал, бедным и богатым; широкая добродушная улыбка, которой он радовал целый мир, – разве было место для темных пятен на этом портрете? Даже в зеркало он смотрел с той же миной. Эта тщательно выстроенная жизнь и была его сознательным путем. Разве мог он, в итоге и результате, не говорить себе и обществу: «Узрите же судью Пинчеона»?

Даже если предположить, что много-много лет назад, во времена ранней и бесшабашной юности он мог совершить нечто плохое или что даже теперь неотвратимая сила обстоятельств заставила его совершить одно спорное деяние вместо тысячи достойных или хотя бы невинных, – разве стали бы характеризовать судью по этому одному вынужденному поступку? Что в этом деле столь тяжелого, чтобы оно перевесило всю массу достойных дел на второй чаше весов? Эти весы и их баланс очень любят люди, похожие на судью Пинчеона. Жесткий, холодный человек, очутившийся в такой печальной ситуации, редко или никогда не заглядывающий в себя и исходящий в оценках своих действий из образа, созданного им в зеркале общественного мнения, едва ли может достичь истинного самопознания, разве что потеряв всю собственность и репутацию. Даже болезнь не всегда помогает ему увидеть себя, даже смертный час!

Но сейчас нас интересует судья Пинчеон, которому пришлось столкнуться с яростным прорывом гнева со стороны Хепизбы. Порыв был неумышленным, он удивил и испугал ее саму, поскольку впервые она позволила себе дать выход ненависти, укоренившейся в ее душе тридцать лет назад.

До сих пор лицо судьи выражало мягкое терпение – грустное и почти нежное порицание неуместной жестокости кузины, свободное христианское всепрощение любого вреда, причиненного ее словами. Но когда слова прозвучали, лицо его приобрело суровость, властность, неумолимую решимость, и перемена была так естественна и незаметна, что, казалось, железный человек стоял перед ней с самого начала, а добродушия в нем и не было. Подобный эффект можно наблюдать, когда легкие воздушные облака нежных оттенков внезапно исчезают, раскрывая суровый лик каменной горы, который кажется вечным и нерушимым. Хепизбе едва не померещилось, что она излила свою горечь на своего предка-пуританина, а не на судью. Никогда еще фамильное сходство со старым портретом не проступало так сильно в чертах судьи Пинчеона.

– Кузина Хепизба, – сказал он очень спокойно, – пришло время покончить с этим.

– Совершенно согласна! – ответила она. – Так почему ты до сих пор меня задерживаешь? Оставь в покое бедного Клиффорда и меня. Никто из нас не желает ничего иного!

– Я намерен увидеть Клиффорда, прежде чем покину этот дом, – продолжил судья. – Не стоит вести себя столь безумно, Хепизба! Я его единственный друг и обладаю связями. Разве тебе не приходило в голову – неужто ты так слепа? – что без моего согласия, без моих усилий, моих ходатайств, без всего моего влияния, политического, судебного, личного, Клиффорд никогда бы не вышел на свободу? Ты считала его освобождение победой надо мной? Это не так, дорогая кузина, совершенно не так! Совершенно наоборот! То было достижение моей давней цели и результат моих же усилий. Я освободил его!

– Ты? – ответила Хепизба. – Никогда этому не поверю! Ты посадил его в тюрьму, а свободу ему подарило лишь божье провидение!

– Я освободил его, – повторил судья Пинчеон с непоколебимым спокойствием. – И я пришел сюда, чтобы решить, достоин ли он свободы. Все зависит от него самого. И ради этого я должен его увидеть.

– Никогда! Это сведет его с ума! – воскликнула Хепизба, однако ее нерешительность была очевидна для судьи, поскольку, совсем не веря в его благие намерения, она не знала, что ужаснее: покориться или продолжить сопротивление. – И зачем тебе видеть этого сломленного, искалеченного человека, который едва ли находится в своем уме и прячет остатки разума от взглядов, в которых нет любви?

– В моем взгляде он увидит достаточно любви, если это понадобится! – сказал судья, уверенный в собственной доброжелательности. – Но, кузина Хепизба, ты сказала много важного для достижения моей цели. А теперь послушай: я честно объясню причины, по которым настаиваю на разговоре. После смерти нашего дядюшки Джеффри тридцать лет назад выяснилось – не знаю, привлекло ли это обстоятельство твое внимание в числе печальных событий того времени, – выяснилось однако, что его реальное благосостояние куда меньше, чем любые его предыдущие оценки. Предполагалось, что он безмерно богат. Никто не сомневался, что он входил в число богатейших людей своего времени. Однако одной из его эксцентричных черт – вполне разумной, к слову, – была привычка скрывать свою собственность, вкладывая средства далеко за границей, возможно, даже под другими именами и множеством способов, известных капиталистам и не нуждающихся в уточнении. Согласно завещанию и последней воле дяди Джеффри, насколько ты знаешь, вся его собственность перешла мне, с единственным исключением, которое касалось твоего пожизненного проживания в родовом особняке и владения остатками земли у дома.

– И ты собрался лишить нас этого? – спросила Хепизба, не в силах сдержать горькое пренебрежение. – Это твоя цена за то, что ты прекратишь обвинять бедного Клиффорда?

– Конечно же нет, моя дорогая кузина! – ответил судья с добродушной улыбкой. – Наоборот, если бы ты была справедлива ко мне, я постоянно выражал бы готовность удвоить или утроить ваши средства, лишь бы ты согласилась принять подобного рода помощь из рук своего родственника. Нет, нет! Но именно в этом лежит суть разговора. Из несомненно огромных владений моего дяди, как я уже говорил, осталась не половина, едва ли треть, я уверен. И у меня есть весьма серьезные основания полагать, что твой брат Клиффорд может намекнуть мне на то, как вернуть остальное.

– Клиффорд? Клиффорд знает о скрытом богатстве? Клиффорд способен сделать тебя богатым? – воскликнула старая леди, пораженная абсурдностью идеи. – Невозможно! Ты сам себя обманываешь! Это же просто смешно!

– Это столь же верно, как то, что я стою сейчас здесь! – сказал судья Пинчеон, ударяя своей тростью в пол и в то же время топая ногой, словно подтверждая свою убежденность всей своей впечатляющей фигурой. – Клиффорд сам мне сказал!

– Нет, нет! – пораженно воскликнула Хепизба. – Ты бредишь, кузен Джеффри.

– Я не отношусь к тем, кто живет мечтами, – тихо ответил судья. – За несколько месяцев до смерти дяди Клиффорд похвалялся, что узнал секрет невероятного богатства. Он хотел поддразнить меня, возбудить мое любопытство. Я это знаю. Но, прекрасно запомнив детали того разговора, я убедился, что он говорил правду. Клиффорд в данный момент может – и должен! – сообщить мне, где найти план, документы, доказательства, в какой бы форме они не существовали, потерянной собственности дядюшки Джеффри. Он знает секрет. Его хвастовство не было пустым. Он доказал мне реальную основу своих таинственных высказываний!

– Но с чего бы Клиффорду так долго скрывать эту тайну? – спросила Хепизба

– То был один из порывов, свойственных падшей натуре, – ответил судья, отводя взгляд. – Он видел во мне врага. Он считал меня причиной своего сокрушительного позора, своего смертного приговора, необратимого краха. А потому не было шанса, что он, сидя в темнице, поделится со мной информацией, способной поднять меня еще выше по лестнице благосостояния. Однако настало время, когда он обязан раскрыть свой секрет.

– А что, если он откажется? – поинтересовалась Хепизба. – Или – в чем я искренне уверена, – что, если он не знает об этом богатстве?

– Моя дорогая кузина, – сказал судья Пинчеон со спокойствием, которое было убедительнее любой жестокости, – с момента возвращения твоего брата я принял меры предосторожности (оправданные для родственника человека, находящегося в подобной ситуации), и за ним тщательно наблюдали. Ваши соседи следили за всем, что происходит в саду. Мясник, пекарь, торговец рыбой, некоторые покупатели вашей лавочки и множество любопытных старых леди рассказали мне о деталях происходящего в доме. Еще более широкий круг, включая меня самого, может подтвердить его странное поведение у арочного окна. Тысячи людей видели, как неделю или две назад он едва не спрыгнул оттуда на улицу. Исходя из этих свидетельств, я могу заключить – с неохотой и глубокой печалью, – что несчастья Клиффорда так повредили его интеллект, и без того не слишком сильный, что он не может оставаться среди людей. В качестве альтернативы, должен вас уведомить, – а это будет зависеть целиком и полностью от моего решения, – в качестве альтернативы будет предложено поместить его, скорее всего, пожизненно, в общественный приют для персон, находящихся в смутном состоянии рассудка.

– Ты не можешь этого сделать! – закричала Хепизба.

– Если мой кузен Клиффорд, – продолжил судья Пинчеон совершенно бесстрастно, – из чистой злобы и ненависти к тому, кто питает к нему естественную симпатию, то есть страстей, которые чаще иных указывают на психическое заболевание, откажется сообщить мне столь важную информацию, которой он наверняка обладает, я сочту это последним нужным мне доказательством его сумасшествия. Ты, кузина Хепизба, прекрасно знаешь, что, единожды выбрав путь, я не склонен с него отступать.

– О Джеффри, кузен Джеффри! – горестно, а не яростно, воскликнула Хепизба. – Это ты сошел с ума, не Клиффорд! Ты забыл, какой женщиной была твоя мать! Что у тебя самого есть сестры, братья, дети! О том, что в этом мире существует привязанность между людьми, жалость друг к другу! Иначе как бы ты мог придумать это? Ты уже не молод, кузен Джеффри! Ты не человек средних лет, ты уже старик! Волосы на твоей голове поседели! Сколько лет тебе осталось? Неужели твоего богатства не хватит на эти годы? Неужто тебе не хватит еды, одежды и крыши над головой до конца твоих дней? Нет! С половиной того, чем ты владеешь, ты можешь купаться в дорогих винах, построить дом вдвое прекрасней твоего нынешнего обиталища, посмотреть мир – и затем завещать богатство своему единственному сыну, который благословит час твоей смерти! К чему тебе эта ужасная жестокость? Настолько безумная, что я даже не знаю, как ее назвать? Увы, кузен Джеффри, этот алчный и жестокий дух живет в нашей крови уже две сотни лет. Ты снова собрался совершить то, что несколько иначе сотворил наш предок, навлечь на свое потомство полученное нами проклятие!

– Бога ради, Хепизба, не мели чепухи! – воскликнул судья с раздражением, свойственным разумным персонам, вынужденным выслушивать всякий абсурд вместо разговоров о деле. – Я высказал тебе свое решение. И не собираюсь его менять. Клиффорд должен выдать мне тайну или познать последствия отказа. И пусть решается быстрее, у меня на это утро запланировано еще несколько дел, а затем ждет важный обед с политическими союзниками.

– Клиффорд не знает никакого секрета! – ответила Хепизба. – И Господь не позволит тебе совершить задуманное!

– Увидим, – ответил непоколебимый судья. – А тем временем решайся: или ты позовешь Клиффорда и позволишь нам уладить дела при помощи родственной беседы, или вынудишь меня к более резким мерам, оправданность которых меня только обрадует. Ответственность же будет лежать на тебе.

– Ты сильнее меня, – сказала Хепизба после недолгого размышления. – И ты безжалостен в своей силе! Клиффорд сейчас не безумен, но разговор, на котором ты настаиваешь, может свести его с ума. И все же, зная тебя так, как знаю я, я верю, что лучше позволить тебе самому убедиться в том, что он не обладает никакими ценными секретами. Я позову Клиффорда. Будь милосерден в разговоре с ним! Милосерднее, чем подсказывает тебе сердце! Ибо Господь смотрит на тебя, Джеффри Пинчеон!

Судья последовал за кузиной из лавочки, где проходил их разговор, в приемную и тяжело опустился в кресло своих предков. Множество Пинчеонов былых времен сидели в этом широком кресле: румяные малыши, отдыхая после игр, молодые люди, мечтательные в своей влюбленности; взрослые мужи, утомленные заботами; старики, отягощенные годами, – они молчали, дремали или крепко засыпали в нем. То была долгая традиция, хоть и сомнительная, поскольку в этом самом кресле сидел первый предок Пинчеонов Новой Англии – тот, чей портрет висел на стене, – и именно в нем он мрачно и сурово принял в последний раз своих выдающихся гостей. С того часа и до нынешнего дня, возможно, – хоть мы и не знаем секретов его сердца – ни разу еще в кресло не опускался столь печальный и усталый человек, как судья Пинчеон, которого мы только что видели неумолимым, жестоким и решительным. Наверняка подобное ожесточение души далось ему непростой ценой. Такое спокойствие требует больше энергии, нежели даже насилие над слабыми. А перед ним все еще стояла сложная задача. Разве это безделица, к которой можно подготовиться за мгновение и через миг уже забыть, – встретиться через тридцать лет с родственником, восставшим из подобия могилы, и выпытать у него тайну или же снова осудить на погребение заживо?

– Ты что-то сказал? – спросила Хепизба, глядя на него с порога приемной, поскольку ей показалось, что судья издал некий звук. – Мне показалось, что ты зовешь меня назад.

– Нет, нет, – хрипло ответил судья Пинчеон, мрачно хмурясь, а лицо его побагровело настолько, что слилось с сумраком комнаты. – К чему мне звать тебя назад? Время летит! Убеди Клиффорда прийти ко мне!

Судья достал свои часы из кармана жилета и теперь держал их в руке, словно отсчитывая минуты до появления Клиффорда.

16

Комната Клиффорда

Никогда еще старый дом не казался бедной Хепизбе таким мрачным, как в тот миг, когда она отправилась выполнять ужасное поручение. Дом приобрел странный вид. Шагая по истертым за долгое время проходам, открывая одну покосившуюся дверь за другой, поднимаясь по скрипящей лестнице, она с тоской и тревогой оглядывалась вокруг. Было бы неудивительно, если бы ее возбужденный мозг заставлял ее слышать раздающийся сзади или сбоку шелест одежды давно почивших людей, видеть бледные лица на верхней площадке лестницы. Ее нервы были все еще напряжены после только что пережитой сцены ярости и ужаса. Разговор с судьей Пинчеоном, так безупречно похожим – и внешностью, и поведением – на основателя рода, призвал к жизни мрачное прошлое. Оно тяжко сдавило сердце Хепизбы. Все рассказы тетушек и бабушек об удачах и несчастьях Пинчеонов – истории, согретые в памяти светом камина, с которым ассоциировались, – теперь окутали ее, мрачные, сырые, холодные, как большинство семейных историй, порожденных меланхолией. Все семейные предания казались чередой несчастий, которые повторялись из поколение в поколение, мало чем различаясь, кроме мелких деталей. Но Хепизба чувствовала сейчас, что она, судья, Клиффорд – все трое – оказались на грани того, чтобы заполнить новую страницу в летописи этого дома, в которой будет столько боли и зла, что она затмит остальные. Таково было горе текущего момента, захватившее ее личность полностью и достигшее своего пика, но некоторое время спустя оно должно было схлынуть и поблекнуть в сером саване могилы. Лишь на миг, по сравнению с долгой историей рода, все стало выглядеть странным и страшным, явив горечь и сладость истины.

Но Хепизба не могла избавиться от ощущения, что нечто невероятное происходит именно в этот миг и скоро закончится. Ее нервы были на пределе. Инстинктивно она помедлила у арочного окна и выглянула на улицу, пытаясь успокоить разум привычным зрелищем и справиться с внутренним потрясением. Вид из окна, ничуть не изменившийся за все бесчисленные минувшие дни, за исключением того, что солнце закрыли тучи, буквально встряхнул ее и придал сил. Взгляд Хепизбы скользил по улице, от двери к двери, по пустым мокрым тротуарам, где то здесь, то там под лужами скрывались привычные выбоины. Она прищурилась, пытаясь заставить свои глаза различить за одним из окон фигуру, в которой угадывалась швея за работой. Хепизбу тянуло к компании неизвестной женщины, пусть даже такой далекой. А затем ее внимание привлекла карета, быстро проезжающая внизу и поблескивающая мокрой крышей, плеск колес по лужам, который скоро стих за углом, словно не желая и дальше потворствовать ее промедлению. Когда карета исчезла, Хепизба позволила себе подождать еще немного, глядя на дядюшку Веннера, который медленно шагал по улице, хромая от ревматизма, которым восточный ветер терзал его суставы. Хепизбе хотелось, чтоб он шагал еще медленнее, чтобы он ненадолго избавил ее от дрожи одиночества. Все, что могло отвлечь ее от мрачного настоящего, встать между ней и тем, что ей предстояло, – отсрочить неизбежный момент сделки, к которой ее вынудили, – все промедления были ей в радость. Сердце, которому тяжело, куда сильнее сердца веселого стремится себя развлечь.

Хепизбе не хватало смелости справиться со своей бедой, не говоря уж о боли, которую ее вынуждали причинить Клиффорду. Будучи тонкой натурой, сокрушенной прошлыми страданиями, он наверняка бы не выдержал столкновения лицом к лицу с жестоким непреклонным человеком, который всю жизнь олицетворял для него злой рок. Даже если бы не было никаких горьких воспоминаний, не было враждебного интереса, ради которого все затевалось, естественное отвращение к грузному и толстокожему судье могло стать фатальным для состояния Клиффорда. Так фарфоровая ваза, в которой уже есть трещина, разбивается о гранитную колонну. Никогда раньше Хепизба не могла настолько верно оценить характер своего кузена Джеффри – мощный интеллект, силу воли, давнюю привычку управляться с людьми и, как ей казалось, беспринципность в преследовании эгоистичных целей всеми возможными методами. Все еще более усложнялось тем, что судья Пинчеон пребывал в заблуждении относительно секрета, которым мог обладать Клиффорд. Если люди сильные и упорные в преследовании своей цели обретают ошибочную уверенность в неком практическом вопросе, которая укореняется в их сознании среди других истин, выкорчевать эту уверенность так же сложно, как старый дуб. А потому, учитывая, что судья требовал от Клиффорда невозможного, последний, не в силах исполнить требование, обязательно пострадает. Что же случится с мягкой поэтической натурой Клиффорда, не способной справиться с задачами сложнее наслаждения красотой и извлечения музыки из старого инструмента, попади эта натура в жестокую хватку судьи? Что с ним случилось, когда он в прошлый раз попал в эту хватку? Он был сломлен! Разрушен! Почти уничтожен, и вскоре это уничтожение станет полным!

На миг Хепизбу посетила мысль о том, не мог ли Клиффорд действительно обладать подобным знанием о собственности покойного дядюшки, как утверждал судья. Она припомнила смутные намеки со стороны брата, которые – если предположение было не совсем абсурдным – можно трактовать подобным образом. Он планировал отправиться за границу, мечтал о чудесной жизни дома, строил воздушные замки, воплощение которых требовало бесконечного богатства. Будь у нее подобные средства, с какой радостью Хепизба отдала бы их своему жестокому родственнику, выкупив у него свободу Клиффорда и одиночество в этом старом доме! Но она считала планы своего брата лишь детскими мечтами о будущем, не имеющими под собой ни малейшей реальной основы. Клиффорд не имел этого волшебного золота, и ему нечем было откупиться от судьи Пинчеона!

Неужели их положение безнадежно? Странно, что никто в этом городе не мог ей помочь. Было бы так просто распахнуть окно, закричать от боли и знать, что все немедленно поспешат ей на помощь, прекрасно понимая, что их зовет человеческая душа, оказавшаяся в крайне бедственном положении! Но как дико, как смешно было неизбежное, – что постоянно, как думала Хепизба, происходило в этом безумном мире, – любой, кто пришел бы на помощь с самыми благими намерениями, наверняка оказал бы эту помощь сильнейшей стороне! Сила и зло, сочетаясь, как магнит и железо, наделены непреодолимым притяжением. С одной стороны окажется судья Пинчеон – личность крайне достойная с точки зрения общества, занимающий высокую должность богач, филантроп, член Конгресса и сын Церкви, обладающий всем, что надлежит иметь человеку с добрым именем, – он так располагал к себе в этом выгодном свете, что даже Хепизба с трудом сомневалась в его честности. А кто же с другой стороны? Преступник Клиффорд! Когда-то его имя было у всех на слуху, но затем, униженный, он был совершенно забыт!

И все же, несмотря на понимание того, что помощь получит лишь судья, Хепизба совершенно не умела действовать сама по себе, без советов, которые могли подтолкнуть ее к любого рода деятельности. Маленькая Фиби Пинчеон немедленно осветила бы всю сцену если не разумным предложением, то хотя бы теплым своим присутствием и живостью характера. Хепизба подумала о художнике. Юный и никому неизвестный искатель приключений, по мнению Хепизбы, мог бы прекрасно справиться с любой сложностью. С мыслью о нем Хепизба отворила дверь, покрытую паутиной, которой давно не пользовались, но которая ранее служила проходом из ее части дома в шпиль, где располагалось временное обиталище бродячего дагерротиписта. Его там не оказалось. На столе лежала раскрытая книга страницами вниз, сверток рукописи, наполовину исписанный лист бумаги, газета, некоторые инструменты его нынешнего занятия и несколько забракованных дагерротипов, отчего создавалось впечатление его присутствия. Но в этот час дня, как могла бы догадаться Хепизба, художник находился в своей городской студии. Поддавшись импульсу пустого любопытства, которое еще мерцало среди ее мрачных мыслей, она взглянула на один из дагерротипов и встретилась взглядом с суровым судьей Пинчеоном. Сама Судьба глядела ей в лицо. С горьким разочарованием она отказалась от своих бесполезных поисков. За все годы своего затворничества она никогда еще так остро не чувствовала своего одиночества. Казалось, что дом стоит посреди пустыни или какое-то заклятие делает его невидимым для всех прохожих, так что никакое несчастье или преступление в нем не дождутся ни свидетелей, ни помощи. В своем горе и уязвленной гордости Хепизба всю жизнь провела, отказываясь от дружбы, она сознательно отрицала любую поддержку, которую Госполь посылал ей руками других людей, и теперь она была наказана за это: они с Клиффордом стали легкой добычей своего родственника.

Вернувшись к арочному окну, она подняла взгляд – бедная близорукая Хепизба подняла взгляд к небесам! – и вознесла искреннюю молитву плотным серым тучам. Их туман сгустился, словно символизируя огромную бурлящую массу человеческих бед, сомнений, замешательства, холодного равнодушия земли и мира иного. Ее вера была слишком слаба, а молитва слишком тяжела, чтобы вознестись к небу. Свинцовым грузом она рухнула обратно на сердце Хепизбы. Разрушила его отчаянной убежденностью в том, что Провидение не станет вмешиваться в мелкие ссоры одних людей с другими и не станет бальзамом для столь незначительной боли одинокой души. Оно проявляет свою справедливость и милосердие, как солнечный свет, широко по всему миру. Его безбрежность делала его неочевидным. Хепизба не видела, что, подобно солнечному лучу, согревающему каждое окно, любовь и милосердие Бога касаются каждой отдельной души.

В конце концов, больше не находя предлогов откладывать пытку, на которую она вынужденно обрекала Клиффода, – а именно ради этого она медлила у окна, искала художника и даже неумело молилась – и боясь услышать суровый голос судьи Пинчеона с нижнего этажа, который пристыдит ее за задержку, медлительная, бледная, скованная горем фигура согбенной женщины, чьи суставы были почти неподвижны, приблизилась к двери брата и постучала!

Ответа не было.

Да и как он мог ответить? Ее рука, дрожащая от недостатка уверенности, едва коснулась двери, а звук не был слышен и в коридоре. Она постучала снова. И вновь без ответа! И снова неудивительно. Она стучала изо всех сил, вложив в стук весь свой ужас перед грядущим. Клиффорд наверняка бы уткнулся лицом в подушку и спрятался под одеялом, словно испуганное дитя. Она постучала в третий раз, тремя размеренными ударами, мягкими, но вполне слышными, полными значения.

Клиффорд опять не ответил.

– Клиффорд! Милый брат! – сказала Хепизба. – Могу я войти?

Тишина.

Снова и снова Хепизба впустую повторяла его имя, а затем, решив, что брат крепко заснул, она открыла двери и вошла, чтобы обнаружить комнату пустой. Как он мог выйти, когда, почему она этого не услышала? Вполне возможно, что, несмотря на дождливый день и устав от скуки внутри, он по привычке отправился в сад и теперь дрожал в неуютной мокрой беседке? Она поспешно распахнула окно и высунулась из него по пояс, тщательно осматривая весь сад, насколько позволяли близорукие глаза. Она смогла разглядеть беседку и сиденья, влажные из-за протекающей крыши. Внутри никого не было. Клиффорда не было в саду, разве что он решил спрятаться (и на миг Хепизба так и подумала) под огромным мокрым сплетением тыквенных стеблей с широкими листьями, там, где они взбирались на старую деревянную решетку, прислоненную к забору. Но его там не было, поскольку, пока Хепизба наблюдала, оттуда вынырнула странного вида кошка и начала красться по саду. Дважды кошка останавливалась, чтобы понюхать воздух, а затем возобновляла свой путь в сторону окна приемной. Возможно, то была обычная осторожность, присущая кошачьему роду, или же действительно именно эта кошка задумала особенную пакость, но старая леди, несмотря на свои заботы, вдруг испытала желание прогнать ее прочь и бросила вниз оконную подпорку. Кошка взглянула на нее, как застигнутый врасплох вор или убийца, и в следующий миг убежала прочь. В саду не осталось ни единой живой души. Петух и его семейство либо не покидали курятник, пребывая в унынии из-за бесконечного дождя, либо попытались выйти, но вернулись назад. Хепизба закрыла окно.

Но где же был Клиффорд? Возможно, узнав о присутствии своего злого гения, он тихонько спустился по лестнице, пока Хепизба и судья Пинчеон вели разговор в лавочке, неслышно отпер внешнюю дверь и сбежал на улицу? При этой мысли она почти увидела его серое, морщинистое, но такое детское лицо и старомодную домашнюю одежду, которую он носил, воображая себя прежним человеком, на которого смотрит весь мир. Эта фигура ее несчастного брата будет брести по городу, привлекая все взгляды, всеобщее удивление и отвращение, как призрак, еще более жуткий оттого, что появился в полдень. Вызывая насмешки молодых людей, которые его не знали, – и куда более сильное презрение и осуждение немногих стариков, которые могли припомнить его когда-то знакомые черты! Быть забавой для мальчишек, достаточно взрослых для того, чтобы бегать по улице, но не испытывающих ни малейшего почтения к святости и красоте, не знающих жалости к тому, что печально, не чувствующих благословения мученичества – так, словно они дети самого Сатаны! Подгоняемый их насмешками, их громкими пронзительными криками, жестоким смехом, испачканный дорожной грязью, которую они будут бросать в него, или, возможно, пребывающий в замешательстве только из-за странного положения, в которое он попал, пусть даже никто не обратится к нему с грубым словом, – что, если Клиффорд сотворит нечто такое, что будет воспринято как поступок безумца? Тогда дьявольский план судьи Пинчеона будет завершен!

Затем Хепизба вспомнила, что город почти полностью окружен водой. Верфи, которые тянулись к центру гавани, во время такой непогоды были оставлены обычной толпой купцов, работников, моряков. У каждого причала мрачно покачивались одинокие суда, скрытые туманом. Что, если бесцельные шаги ее брата направились туда и он хоть на миг склонился над глубокой темной водой, – разве он не подумал бы, что нашел путь истинного побега, что одно движение навсегда избавит его от жесткой хватки родственника? О искушение! Завершить свои бесконечные страдания! Утонуть в этих свинцовых водах и никогда больше не подниматься со дна!

Ужаса последнего предположения Хепизба уже не вынесла. Она была согласна даже на помощь Джеффри Пинчеона. Хепизба бросилась к лестнице со словами:

– Клиффорд исчез! Я не могу найти моего брата. Помоги мне, Джеффри Пинчеон! С ним произошло нечто ужасное!

Она распахнула дверь в приемную. Но густые ветви за окнами, закопченный потолок, темные деревянные панели на стенах создавали такую темноту в комнате, что близорукая Хепизба не могла рассмотреть фигуру судьи. Она была уверена, однако, что он сидит в кресле предков, примерно в центре комнаты, и лицо его развернуто к окну. Судья Пинчеон обладал настолько крепкими нервами, что, возможно, ни разу не вздрогнул с момента ее ухода, оставшись в той самой позе, в которой решил ее ждать.

– Говорю тебе, Джеффри, – нетерпеливо воскликнула Хепизба, разворачиваясь на пороге, чтобы идти обыскивать другие помещения, – моего брата нет в его комнате! Ты должен помочь мне его найти!

Но судья Пинчеон был не из тех, кого женская истерика может заставить подняться из удобного кресла и выполнять действия, не совместимые с его достоинством. И все же, учитывая его личный интерес в этом деле, он мог бы проявить большую оживленность.

– Ты слышишь меня, Джеффри Пинчеон? – крикнула Хепизба, снова вернувшись к двери приемной после безуспешных поисков в иных комнатах. – Клиффорд пропал.

В этот миг на пороге возник, вынырнув из сумерек комнаты, сам Клиффорд! Его лицо было неестественно бледным, мертвенно бледным – настолько, что Хепизба могла различить его черты, поскольку лишь они виднелись в темноте. Сильная страсть словно освещала его изнутри, вместе с угрюмой насмешкой. Стоя на пороге вполоборота, он вытянул руку вперед и медленно поманил пальцем – не только Хепизбу, но словно бы и весь мир, приглашая взглянуть на нечто крайне забавное. Этот жест, неуместный и странный, как и радость на его лице, заставили Хепизбу с испугом подумать, что визит жестокого родственника довел ее брата до полного сумасшествия. Никак иначе она не могла объяснить неподвижность судьи: он отстраненно наблюдал, как Клиффорд демонстрирует это безумие.

– Тише, Клиффорд! – шепнула ему сестра, знаком призывая его к осторожности. – О, Бога ради, веди себя тише!

– Пусть он теперь тихо себя ведет! Только на это он и способен! – ответил Клиффорд, еще более безумным жестом указывая на комнату, из которой вышел. – Мы же, Хепизба, мы можем теперь танцевать! Мы можем петь, смеяться, играть и делать то, что пожелаем! Нет больше нашего бремени, Хепизба! Он покинул этот скучный старый мир, и мы теперь можем быть радостными, как наша малышка Фиби!

И в подтверждение своих слов он рассмеялся, все еще показывая пальцем на то, что Хепизба не могла различить во тьме приемной. Внезапно она ощутила, что произошло нечто ужасное. Обогнув Клиффорда, она бросилась в комнату, но почти сразу же вернулась, давясь криком. Испуганно поглядев на брата, она увидела, что Клиффорд дрожит с головы до ног, однако среди ужаса и тревоги все еще брезжит его мрачная веселость.

– Господи! Что с нами будет? – ахнула Хепизба.

– Пойдем! – сказал Клиффорд решительным тоном, который был совершенно ему не свойственен. – Мы слишком долго здесь оставались! Оставим этот старый дом кузену Джеффри! Он о нем хорошо позаботится!

Хепизба только сейчас заметила, что Клиффорд одет в плащ – старый плащ из минувших дней, – в который обычно кутался во время восточного шторма. Он поманил ее рукой, подчеркивая, насколько она его понимала, свою решимость оставить этот дом вместе с ней. В жизни людей слабохарактерных случаются моменты хаоса, слепоты или опьянения – моменты испытаний, в которых необходима храбрость, – но в эти моменты люди, предоставленные собственной воле, бесцельно плетутся дальше или бездумно слушаются любого другого, кто скажет им, что делать, пусть даже то будет дитя. Указание, неважно, насколько нелепое и безумное, становится для них Откровением. Хепизба дошла до такого момента. Непривыкшая к действиям и ответственности, полная ужаса от того, что увидела, боясь спросить или даже представить, как это произошло, испуганная катастрофами, которые словно преследовали ее брата, пораженная тусклой, плотной, удушающей атмосферой ужаса, что наполняла дом запахом смерти, стирая способность связно мыслить, – она мгновенно и беспрекословно подчинилась воле, которую выказал Клиффорд. Ей казалось, что она спит, и воля ее спала вместе с ней. Клиффорд, обычно лишенный этого качества, обрел его в напряжении кризиса.

– Что ты так медлишь? – резко воскликнул он. – Надевай свой плащ и чепец, или что там тебе захочется! Неважно, тебе все равно не выглядеть красивой и неотразимой, моя бедная Хепизба! Возьми же сумочку с деньгами и пойдем!

Хепизба подчинилась его наставлениям так, словно ничего больше нельзя было сделать или придумать. Она начала удивляться тому, почему еще не проснулась от этого жуткого сна, предполагая, что не стоит пытаться выбраться из этого странного лабиринта, – вскоре она очнется и поймет, что ничего подобного не было. Конечно же, это был сон: не было темного штормового дня, судья Пинчеон не говорил с ней, Клиффорд не смеялся, не указывал пальцем, не звал ее с собой. Ее всего лишь посетил, – как часто бывает с одинокими спящими, – вызванный многими печалями утренний кошмар!

«Сейчас, сейчас я обязательно проснусь! – думала Хепизба, ходя взад-вперед и готовясь к отъезду. – Я не вынесу больше, я должна проснуться сейчас же!»

Но пробуждения не было! Она не проснулась даже тогда, когда, прежде чем выйти из дома, Клиффорд остановился у порога приемной и попрощался с одинокой фигурой внутри.

– Как же глупо он сейчас выглядит! – прошептал он Хепизбе. – В тот самый миг, когда думал, что поймал меня! Давай, давай, поторопись! Иначе он встанет, начнет преследовать нас, как Великан Отчаянья преследовал Христианина и Уповающего[52], и может догнать!

Когда они вышли на улицу, Клиффорд привлек внимание Хепизбы к одной из опор у парадной двери. Именно там, еще в детстве, он, со свойственным ему изяществом, вырезал свои инициалы. Брат и сестра ушли, оставив судью Пинчеона в древнем доме своих предков, в полном одиночестве. Лучше всего сравнить его с кошмаром, который прервался на самом своем пике и рухнул обмякшим трупом на грудь того, кого мучил, чтобы быть отброшенным навсегда!

17

Полет двух сов

Было лето, но восточный ветер заставил бедную Хепизбу стучать оставшимися зубами, пока они с Клиффордом шли по улице Пинчеон в сторону центра города. То была не просто дрожь, безжалостно пронизывавшая ее тело (хотя ее ступни и особенно руки никогда еще не испытывали такого смертельного холода), но моральное ощущение, смешанное с физическим холодом, которое заставляло ее трепетать больше духом, чем телом. Безрадостная атмосфера внешнего мира оказалась такой неуютной! Таково, безусловно, впечатление любого начинающего путешественника, пусть даже он ныряет в мир, когда в его жилах бурлит горячая молодая кровь. Как же оно повлияло на Хепизбу и Клиффорда – старых годами и совершеннейших детей по их жизненному опыту, – когда они покинули свой порог и вышли из-под защитного полога Вяза Пинчеонов! Они двинулись в путь, как порой отправляются в путешествие дети, мечтая о крае мира, но всего лишь с шестипенсовиком и печеньем в кармане. Несчастная Хепизба почти потеряла сознание. Она утратила способность руководить своими поступками, но, столкнувшись с трудностями, не желала и, более того, не видела смысла ее возвращать.

По мере того, как они продвигались дальше, она то и дело искоса поглядывала на Клиффорда и не могла не заметить, что он испытывает сильное возбуждение. Эта сила вернула ему давно позабытый контроль над своим телом. Его возбуждение походило на опьянение, или же можно подобрать более красивое сравнение: с радостной мелодией, которую кто-то с живостью исполнял на расстроенном инструменте. Надтреснутая нота диссонанса отчетливее всего слышна на взлете мелодии, и точно так же постоянная дрожь сотрясала Клиффорда, несмотря на его торжествующую улыбку, отчего его походка была неровной.

Прохожих им встречалось мало, даже когда они вышли из уединенного района Дома с Семью Шпилями в самую многолюдную и шумную часть города. Блестящие от влаги неровные тротуары, усеянные лужами; зонты, демонстративно выставленные в витринах, словно жизнь и торговля теперь вращались лишь вокруг дождя; влажные листья конских каштанов и вязов, сорванные штормовым ветром и разбросанные вокруг; неприглядные кучи грязи посреди улиц, которым постоянный полив совершенно не шел на пользу, – таковы были определяющие черты крайне мрачной картины. Что до проявлений человеческой жизни, то слышалось поспешное тарахтение кэбов или карет, чьи возницы кутались в непромокаемые плащи; одинокий старик, мокрый и грязный, словно только что вынырнул из канавы, брел вдоль нее и шевелил палкой мокрый мусор в поисках ржавых гвоздей; два торговца у двери почты ждали, в компании издателей и разных политиков, запоздавших писем; отставные капитаны выглядывали из окон страховой компании, глядели пустыми глазами на опустевшую улицу, проклинали погоду, возмущались дефицитом, обменивались новостями и местными сплетнями. Какое сокровище досталось бы этим сплетникам, догадайся они о секрете, который уносили с собой Хепизба и Клиффорд! Но два их силуэта привлекли меньше внимания, чем юная девушка, которая слишком высоко приподняла юбки, шагая по лужам. Если бы день был солнечным и радостным, им не удалось бы пройти по улицам без оскорбительных комментариев. Но они словно сливались с мрачной сырой погодой, а оттого не притягивали взгляды, а таяли в сером мраке забвения, как только исчезали из вида.

Бедная Хепизба! Если бы она могла это осознать, ей стало бы чуть спокойнее, поскольку среди всех иных забот, как ни странно, ее терзала совершенно женская печаль старой девы, вызванная ощущением неприглядности своей внешности. А потому она пыталась еще больше сжаться и сгорбиться, словно в надежде, что люди увидят лишь плащ с капюшоном, потрепанный и ужасно полинявший, который плывет в штормовых ветрах сам по себе!

Они шагали, а чувство нереальности и непонятности все продолжало сгущаться вокруг нее, настолько пропитывая все ее тело, что Хепизба едва ощущала свои руки. Уверенность в чем угодно была бы лучше этого ощущения. Она шептала себе снова и снова: «Я не сплю? Я не сплю?» – и иногда подставляла лицо холодному ветру, чтобы хлесткие его порывы подтвердили, что она не спит. Либо то была цель Клиффорда, либо простое совпадение, но они оказались под арочным входом в большое здание из серого камня. Широкое пространство под высоким потолком было частично заполнено дымом и паром, которые поднимались вверх, подобно тяжелым тучам в небе. Поезд уже готовился отойти, локомотив фыркал и испускал пар, как застоявшийся жеребец, готовый сорваться с места; звонок призывал поторопиться, как чудесный призыв жизни, ускоряющей свой бег. Без вопросов и промедлений, с неодолимой решительностью, если не безрассудностью, которая так странно им завладела, охватив и Хепизбу, Клиффорд подвел ее к вагонам и помог войти. Прозвучал сигнал, двигатель задышал чаще и короче, поезд тронулся, и, в числе сотен других пассажиров, два непривычных к движению путешественника понеслись прочь со скоростью ветра. В конце концов, после столь долгой отстраненности от всех действий и радостей мира, их захватило великое течение человеческой жизни и смыло, согласно велению самой судьбы.

Все еще одержимая мыслью о том, что ни одно происшествие, включая визит судьи Пинчеона, не было реальностью, отшельница из Дома с Семью Шпилями пробормотала брату на ухо:

– Клиффорд! Клиффорд! Это не сон?

– Сон, Хепизба? – переспросил он, едва не рассмеявшись ей в лицо. – Наоборот, вся моя предыдущая жизнь была сном!

Взглянув в окно, они могли наблюдать, как мимо проносится мир. За полями внезапно возникала деревня, но стоило им сделать пару вдохов, и она исчезала, как будто проглоченная землетрясением. Шпили церквей словно плыли над фундаментами, за ними скользили пологие холмы. Все пребывало в движении, лишившись векового покоя и обретя скорость урагана, который несся в противоположную поезду сторону.

В вагоне текла обычная для всех поездов внутренняя жизнь, мало чем привлекательная для других пассажиров, но полная новизны для двух странным образом освободившихся узников. Для них было изрядным новшеством уже то, что пятьдесят человек оказались так близко к ним, под одной длинной узкой крышей, увлекаемые той же могучей силой, которая подхватила их самих и унесла прочь. Казалось буквально чудом, что все эти люди тихо сидят на своих местах, в то время как ради них трудится шумная мощь парового двигателя. Некоторые, прикрепив билеты к шляпам (эти путешествовали давно, и им еще предстояло одолеть сотни миль железной дороги), погрузились в глубины английских приключенческих романов и памфлетов, пребывая в воображаемой компании герцогов и графов. Другие, чей путь лежал не так далеко, коротали время за чтением дешевых газет. Компания из нескольких девушек и одного молодого человека, сидящих друг напротив друга, развлекалась игрой в мяч. Они перебрасывали его друг другу, сопровождая каждый бросок взрывами жемчужного смеха, который мог бы измеряться милями, поскольку поезд летел вперед куда быстрее мячика, оставляя за собой след их радости и унося конец игры далеко от ее начала, под совершенно иное небо. Мальчишки с яблоками, печеньем, конфетами, свертками с разнообразными леденцами – всем, что напомнило Хепизбе ассортимент оставленной лавочки, – появлялись на каждой остановке, стараясь как можно быстрее продать свой товар и сойти, чтобы не унестись вместе с ним в далекие края. Постоянно входили новые люди. Старые знакомые, – которые успевали стать таковыми, учитывая безумную скорость событий, – постоянно убавлялись. То тут, то там, посреди суеты и гама, кто-нибудь обязательно засыпал. Сон, игра, торговля, веселое или мрачное чтение, общее неизбежное продвижение вперед! То была сама жизнь!

От природы тонкие чувства Клиффорда обострились еще больше. Он ловил оттенки происходящего и отражал их в своей душе еще более живыми, но смешанными, однако, с бледными и зловещими красками. Хепизба же, наоборот, ощущала себя еще более отстраненной от человечества, нежели в уединении, которое так недавно покинула.

– Ты несчастлива, Хепизба, – сказал он сестре доверительным тоном. – Ты думаешь о том мрачном старом доме и о кузене Джеффри, – при звуке этого имени Клиффорд содрогнулся, – о кузене Джеффри, который сидит там совсем один! Прислушайся к моему совету, следуй моему примеру, позволь всем этим вещам уйти прочь. Мы здесь, мы в мире, Хепизба, – посреди кипящей жизни! – в кругу человеческих собратьев! Позволь себе и мне ощутить счастье! Стань счастливой, как те милые юные девушки, которые играют в мяч!

«Счастливой… – думала Хепизба с мрачным осознанием того, как тяжело у нее на сердце, как же оно замерзло от боли. – Счастливой. Он обезумел, и, если бы я могла почувствовать, что проснулась, я тоже сошла бы с ума!»

Если навязчивая идея была безумием, то Хепизба не так уж и ошибалась. Как бы быстро они не уносились в грохочущем железном вагоне, мысленно Хепизба продолжала шагать по улице Пинчеон. Многие мили разнообразных ландшафтов не могли спасти ее от семи старых шпилей, от их мха, от сорняков по краям, от витрины лавочки, дверь которой трясет покупатель, заставляя колокольчик оглушительно звенеть, не тревожа, впрочем, судью Пинчеона! Этот старый дом был повсюду! Его мрачная громада мчалась со скоростью, опережающей поезд, и флегматично окутывала любую точку, на которую Хепизба могла взглянуть. Ее разум слишком закостенел, чтобы воспринимать новое с той же готовностью, что и Клиффорд. Тот обладал крылатой природой, она же была похожа на растение, которое не может долго жить оторванным от корней. А потому отношения, до сих пор существовавшие между ней и братом, внезапно изменились. Дома она была его хранительницей, здесь же Клиффорд стал ее защитником и, похоже, воспринял это новое положение вещей со свойственной ему тонкостью чувств. Его интеллект благодаря стрессу приобрел мужество и остроту или, по крайней мере, крайне похожие на них качества, которые, впрочем, могли оказаться болезненными или временными.

Кондуктор явился проверить их билеты, и Клиффорд, забравший у Хепизбы сумочку с деньгами, вложил банкноту в протянутую руку кондуктора, поскольку заметил, что именно так поступали другие.

– Для вас и для леди? – спросил кондуктор. – И как далеко?

– Так далеко, насколько это возможно, – сказал Клиффорд. – Не имеет значения. Мы путешествуем просто для удовольствия.

– Вы выбрали для этого очень странный день, сэр! – заметил старый джентльмен с пронзительным взглядом, сидящий напротив и разглядывающий Клиффорда и его спутницу, словно не зная, как на них реагировать. – Удовольствие в этом восточном дожде можно найти лишь в собственном доме, у доброго очага!

– Я не вполне согласен с вами, – ответил Клиффорд, вежливо кланяясь старому джентльмену и немедленно хватаясь за возможность завести разговор, которую тот предоставил. – Я лишь недавно обнаружил, что, наоборот, это потрясающее изобретение, железная дорога, предназначена для того, чтобы увезти нас от устоявшихся мыслей о доме и камине, заменив их на нечто лучшее.

– Во имя здравого смысла, что может быть лучше собственной гостиной и теплого очага? – крайне раздраженно спросил старый джентльмен.

– Упомянутые вещи не обладают той ценностью, которую им приписывают многие добрые люди, – ответил Клиффорд. – Они, выражаясь кратко, плохо служат негодной цели. Я считаю, что наши улучшившиеся и продолжающие улучшаться способы передвижения предназначены для того, чтобы вернуть общество к кочевой жизни. Вы знаете, добрый сэр, – вы наверняка испытали это на собственном опыте, – что весь прогресс человечества идет по кругу или, используя более точное и прекрасное сравнение, по восходящей спирали. Пока мы представляем, что движемся вперед и на каждом шагу совершаем новые открытия, на самом деле мы возвращаемся к тому, что уже давно было использовано и забыто, но теперь найдено снова, улучшено и доведено до идеала. Прошлое является всего лишь грубым пророчеством настоящего и будущего. Но применим эту истину к теме нашей беседы. В ранние века человечество обитало во временных пристанищах, в шалашах из веток, которые строились с той же легкостью, что и птичьи гнезда, – если это можно назвать строительством, ведь эти милые дома на одно лето скорее росли, нежели были сделаны руками, – и сама Природа поддерживала нас там, где изобильно росли фрукты, рыбы и дичи было вдоволь и, главное, ощущение красоты питалось прекраснейшими видами озер, лесов и холмов. Та жизнь несла в себе очарование, которое, с тех пор как человечество о ней забыло, исчезло навеки. Но родилось нечто лучшее. У прошлого были свои недостатки: голод и жажда, суровая непогода, палящее солнце, утомительные и изматывающие походы по бесплодным и мерзким дорогам, которые пролегали меж очагов плодородия и красоты. Однако на нашем витке восходящей спирали мы избавлены от этого. Железные дороги, – если только сделать их звуки более музыкальными и избавиться от грохота и тряски, – станут величайшим нашим благословением за все минувшие века. Они даруют нам крылья, они избавляют путников от пыли и грязи, одухотворяют путешествие! При столь легком способе передвижения к чему человеку обрекать себя на жизнь в одном месте? К чему строить громоздкое обиталище, а не обходиться лишь тем, что он может унести с собой? К чему становиться пожизненным узником кирпича и камня, источенного червями дерева, если можно просто нестись в каком-то смысле в никуда, а в ином смысле – в любое место, где красота и удобство станут нам приютом?

Лицо Клиффорда светилось, пока он излагал свою теорию, юношеский характер проступал в нем, превращая морщины и старческую бледность в почти прозрачную маску. Веселые девушки, оставив свой мяч на полу, смотрели на него. И говорили себе: «Возможно, что прежде чем волосы его поседели, а морщины избороздили лицо, этот человек покорил немало женских сердец». Но увы! Ни одна женщина не видела его лица, пока оно было красиво.

– Едва ли я могу назвать улучшением подобное положение вещей, – заметил новый знакомый Клиффорда. – Жить везде и нигде!

– Разве нет? – воскликнул Клиффорд со странной энергией. – Для меня это ясно, как солнечный свет, – пусть его и нет сейчас на небе, – совершенно ясно, что величайшим камнем преткновения на пути к человеческому счастью и лучшей жизни являются эти груды кирпича и камней, склеенные раствором, или же бревна, скрепленные гвоздями, которые люди в муках возводят, чтобы именовать своим домом! Душе нужен воздух, вольный воздух и постоянная его перемена. Нездоровые тенденции, в тысячелетнем своем разнообразии, портят жизнь обитателей старых домов. Нет более вредной атмосферы, нежели атмосфера старого дома, пропитанного ядом покойных предков и родственников. Я знаю, о чем говорю. Есть некий дом в моих воспоминаниях – один из тех, которые строили со шпилями (у этого дома их семь), в несколько этажей, такие еще можно увидеть в старых городах, – прогнивший, безумный, скрипучий, полный сухой гнили, темный и жуткий старый донжон, с арочным окном над входом и маленькой лавочкой сбоку, с огромным печальным вязом у крыльца! Должен отметить, сэр, что когда бы я мысленно ни вернулся к этому особняку с семью шпилями (и это довольно забавно, должен я вам сказать), меня посещает видение старого человека крайне сурового вида, сидящего в дубовом кресле, мертвого, как камень, с отвратительным пятном крови, виднеющимся на его рубашке! Мертвый, с открытыми глазами! Он портит весь дом, который я помню. Я никогда не мог жить там, быть счастливым, заниматься чем-либо и радоваться тому, что посылал мне Господь.

Его лицо потемнело и словно съежилось, постарело в единый миг.

– Никогда, сэр! – ответил он. – Я ни разу не вздохнул там свободно.

– Я полагаю, что нет, – ответил старый джентльмен, глядя на Клиффорда скорее пристально, нежели с сочувствием. – Я думаю, что нет, с вашим-то восприятием мира.

– Конечно нет, – продолжил Клиффорд, – и я испытал бы облегчение, если б этот дом был снесен или сожжен, чтобы земля избавилась от него и буйные травы покрыли его фундамент. Ни за что я больше не вернусь в то место! Поскольку, сэр, чем дальше я от него уезжаю, тем больше радости, легкости и свежести, сердечного трепета и танца мыслей, иными словами, юности – да, моей юности, моей юности! – возвращается ко мне. Не далее чем сегодня утром я был стариком. Я помню, как смотрел в зеркало и удивлялся своим седым волосам, своим морщинам, многочисленным и глубоким, что избороздили мой лоб, щеки, от глаз протянулись к вискам! Это случилось слишком быстро! Я не мог этого вынести! Старость не имела права прийти! Я еще не жил! Но неужели сейчас я кажусь вам старым? Если да, то моя внешность странно лжет обо мне, потому что великое бремя покинуло мой разум и я чувствую себя в расцвете юности, весь мир и лучшие мои дни лежат передо мной!

– Я верю, что вы способны так думать, – сказал старый джентльмен, казавшийся смущенным и явно желающий избежать заключений, к которым безумная болтовня Клиффорда подталкивала их обоих. – И желаю вам всего наилучшего.

– Бога ради, милый Клиффорд, замолчи! – прошептала его сестра. – Они подумают, что ты сумасшедший!

– Сама помолчи, Хепизба, – ответил ей брат. – Неважно, что они подумают! Я не безумен. Впервые за тридцать лет мои мысли льются потоком и я нахожу слова, в которые могу их облечь! Я должен говорить и буду говорить!

Он снова повернулся к старому джентльмену и возобновил беседу.

– Да, мой добрый сэр, – сказал он. – Я искренне убежден и надеюсь, что понятия «крыши над головой» и «домашнего очага», которые долго считались святыми, вскоре исчезнут из нашего обихода и будут забыты. Только представьте на миг, сколько зла человеческого исчезнет при одной этой перемене! То, что мы называем недвижимостью – надежная земля под нашими домами, – разве это не основа почти всех бед этого мира? Люди готовы на любое зло, готовы накопить огромное количество пороков, лишь бы построить большой мрачный особняк с темными комнатами и умереть в нем, оставив его наследникам, чтобы и те в нем страдали. Человек кладет свой собственный труп в основание дома, он вешает хмурый портрет на стене и затем, сделав все, чтобы навлечь на себя злой рок, ожидает, что его праправнуки будут там счастливы. Нет, я не несу дичь. Я знаю такой дом!

– Тогда, сэр, – сказал старый джентльмен, которому не терпелось оставить эту тему, – вы не виноваты в том, что его покинули.

– В течение жизни нынешнего поколения, – продолжал Клиффорд, – все это будет уничтожено. Мир становится слишком духовным и утонченным, чтобы нести подобное бремя и дальше. Довольно долгое время я провел в основном в одиночестве, зная о жизни куда меньше других, но даже для меня предзнаменования лучшей эры человечества очевидны. Подумайте о месмеризме! Разве он никак не способствует смягчению человеческих нравов?

– Все это чепуха! – прорычал старый джентльмен.

– А эти шумные дýхи, о которых недавно рассказывала нам Фиби, – сказал Клиффорд, – кто же они, как не вестники мира духовного, которые стучатся в двери материального? Эту последнюю дверь следует распахнуть!

– Вновь чепуха! – воскликнул старый джентльмен, все больше раздражаясь. – Я бы прошелся доброй палкой по пустым головам дураков, распускающих подобные абсурдные слухи!

– И есть еще электричество – демон, ангел, могучая сила физики, всепоглощающий разум! – воскликнул Клиффорд. – Это тоже чепуха? Это факт – или же я придумал, что с помощью электричества мир станет единым великим нервом? Наш шар земной, возможно, – это огромная голова, мозг, инстинкт и разум! Или, можно сказать, что он сам по себе мысль, лишь чистая мысль и не имеет субстанции, которую мы ему приписали!

– Если вы о телеграфе, – сказал старый джентльмен, глядя на провода, которые тянулись вдоль железнодорожного пути, – то это отличная вещь, если, конечно, хлопковые спекулянты и политики им не завладеют. Отличная вещь, поистине, сэр, и очень способствует поиску грабителей банков и убийц.

– С этой точки зрения он мне не нравится, – ответил Клиффорд. – Грабители банков и те, кого вы назвали убийцами, имеют свои права, на которые человечество просветленного сознания должно смотреть более мягко, поскольку нынешнее общество и вовсе не признает их существования. Будучи почти что духовным медиумом, электрический телеграф должен сосредоточиться на возвышенных, глубоких, радостных и святых миссиях. Влюбленные день за днем, час за часом, если столь часто им это потребуется, могут посылать свои послания из Мэна во Флориду: «Я люблю тебя навек!», «Сердце мое переполняет любовь!», «Я люблю тебя больше жизни», а затем еще: «Я прожил еще один час и люблю тебя вдвое сильней!» Или, если добрый человек покинет наш мир, его дальний друг узнает об этом благодаря дрожи электрического провода, которая, словно из лучшего мира, донесет ему весть: «Твой милый друг в обители блаженства!» Или отсутствующему мужу придет послание: «Бессмертная душа, которой ты стал отцом, в сей миг пришла в Божий мир!», и тут же голос младенца словно бы настигнет его вдали и эхом откликнется в сердце. Но эти несчастные мошенники, грабители банков, которые, в конечном счете, честны ровно настолько же, что и девять из десяти наших сограждан, разве что отрицают некоторые формальности и предпочитают вести дела по ночам, эти убийцы, как вы их назвали, которых часто оправдывает мотив их деяний, а результат в итоге идет на пользу обществу… Я никак не могу аплодировать нематериальной и чудесной силе, которая пустит весь мир их по следам!

– Так уж и не можете? – воскликнул старый джентльмен с суровым взглядом.

– Конечно же, нет! – ответил Клиффорд. – Для них это очень плохо. К примеру, сэр, в темной, обшитой деревянными панелями комнате старого дома, где низкий потолок пересекают балки, предположим, в своем кресле сидит мертвец с кровавым пятном на груди. Представим также другого человека, выходящего из дома, чтобы избавиться от давящего присутствия покойника, представим, что он бежит бог знает куда, уносится с ураганной скоростью по железной дороге! А теперь, сэр, предположим, что этот беглец сходит с поезда в далеком городе и вдруг понимает, что все вокруг болтают о том самом мертвеце, от вида которого и мыслей о нем он так стремился сбежать. Разве его естественные права не нарушены? Он беглец, и ему, по моему скромному мнению, нанесен серьезный вред!

– Странный вы человек, сэр! – сказал старый джентльмен, сверля глазами Клиффорда, словно пытаясь проделать в нем дыру. – Никак вас не пойму!

– Нет уж, бьюсь об заклад, не поймете! – воскликнул Клиффорд, смеясь. – И все же, добрый сэр, я прозрачен, как вода в роднике Молов! Но пойдем, Хепизба! Мы уже достаточно далеко заехали. Давай же вспорхнем, как птицы, и сядем на ближайшую ветку, чтобы обсудить наш дальнейший полет!

В тот момент поезд как раз достиг очередной станции. Воспользовавшись краткой паузой, Клиффорд вышел из вагона, увлекая за собой Хепизбу. Миг спустя поезд – со всей его внутренней жизнью, в которой Клиффорд стал такой заметной фигурой, – уже исчезал вдали, быстро превращаясь в точку, которая миг спустя растаяла окончательно. Весь мир ускользнул от двух путешественников. В отдалении стояла деревянная церковь, почерневшая от времени, совершенно разрушенная, с разбитыми стеклами, большой трещиной в центре строения и обвалившимися балками главной квадратной башни. Дальше виднелся фермерский дом, построенный в старом стиле, такой же черный, как и церковь, с трехъярусной крышей, просевшей до высоты человеческого роста. Дом, похоже, был необитаем. У двери лежали остатки поленницы, но трава уже проросла между щепок и разбросанных бревен. Мелкие капли косого дождя падали на них, ветер был не сильным, но промозглым, полным холодной влаги.

Клиффорд дрожал с головы до ног. Возбужденное состояние, в котором у него появлялось столько мыслей и фантазий и в котором он говорил просто из необходимости дать выход кипящему пару идей, полностью миновало. Возбуждение придавало ему живость и энергию. Но все прошло, и с этого момента он обессилел.

– Теперь ты веди меня, Хепизба! – пробормотал он устало. – Делай со мной что хочешь!

Она опустилась на колени и молитвенно протянула руки к небу. Мрачная серая громада туч скрывала небеса, но то было не время проявлять неверие и не место сомневаться в том, есть ли над ними небо и есть ли на небе Всемогущий Отец!

– О Господи, – выдохнула бедная изможденная Хепизба и замолчала на миг, подбирая правильные слова. – О Господи, Отец наш, разве мы не дети твои? Смилуйся над нами!

18

Губернатор Пинчеон

Судья Пинчеон, пока его родственники бежали прочь с подозрительной поспешностью, все еще сидел в старой приемной, приглядывая за домом, как надлежит родственнику в отсутствие постоянных обитателей. Наша история, заблудившаяся, как сова в дневном свете, должна вернуться опять в свое сумрачное дупло.

Судья так и не переменил своего положения. Он не вытянул руку или ногу, не отвел взгляда ни на дюйм от дальнего угла комнаты – с тех самых пор, как шаги Хепизбы и Клиффорда прошуршали по коридору, а внешняя дверь осторожно закрылась за ними со стороны улицы. В левой руке он держал часы, но сжимал их так, что разглядеть циферблат было невозможно. Как глубока его задумчивость! Или, если предположить, что он уснул, как по-детски чиста его совесть, как неподвижна его грудь! И сон его столь спокоен, что его не тревожат ни дрожь, ни бормотание, ни храп, ни неровное дыхание! Нужно затаить свое, дабы убедиться, что он вообще дышит. Можно услышать тиканье его часов, но не дыхание. Без сомнения, это освежающий сон! И все же судья не может спать. Его глаза открыты! Старый политик, каким он является, никогда не засыпает с открытыми глазами, чтобы какой-нибудь враг или недоброжелатель, застав его в беспомощном состоянии, не заглянул в эти окна сознания и не сделал странных открытий среди воспоминаний, проектов, надежд, слабостей и сильных сторон, которые до этого хранились втайне от всех. Осторожный человек, как гласит поговорка, спит вполглаза. И в этом его мудрость. Но не с двумя открытыми глазами, поскольку это безрассудство! Нет, нет! Судья Пинчеон не может спать.

Однако странно, что джентльмен, столь занятый делами – и известный к тому же своей пунктуальностью, – так медлит в старом особняке, который никогда не любил посещать. Дубовое кресло наверняка зачаровало его своей вместительностью. Оно было просторным и, хотя и старым, но вполне удобным, поскольку дородный судья мог разместиться в нем с комфортом. Человек и более плотного сложения мог свободно расположиться на сиденье. Его предок, чей портрет сейчас висел на стене, обладал чисто английским плотным телосложением, но даже его живот не возвышался над подлокотниками, а широкий таз не полностью занимал сиденье. Но были кресла гораздо лучше – из красного дерева, черного ореха, палисандра, с новыми сиденьями и узорчатыми подушками, изогнутыми спинками, в которых можно с удобством раскинуться без риска чрезмерно расслабиться и уснуть, – и всеми этими креслами мог воспользоваться судья Пинчеон. Да! Существовало множество гостиных, в которых ему были бы рады. Матери семейства торопились бы встретить его, протягивая руки, юные дочери взбивали бы для него подушки и изо всех сил стремились бы обеспечить ему уют. Ведь судья был весьма состоятелен. К тому же он дорожил своими планами, как многие другие, и был куда веселее этих других; по крайней мере, утром, едва проснувшись, он планировал свои дела на день и оценивал вероятности на следующие пятнадцать лет. С его крепким здоровьем и возрастом, который едва ли ослабил его, пятнадцать или двадцать – а то и двадцать пять лет! – были в его полном распоряжении. Двадцать пять лет комфортной жизни в своих поместьях в городе и за ним, владея и распоряжаясь железной дорогой, банком, долей акций в страховых конторах и государственных предприятиях – иными словами, своим богатством и всеми своими вложениями, которые он уже сделал или еще планировал, наслаждаясь почетом и властью, которая еще только ждала его впереди! Это хорошо! Это замечательно! И этого достаточно!

И он все еще медлит в старом кресле! Если у судьи появилось немного свободного времени, почему он не посетил страховую контору, как часто делал это раньше, и не уселся там в набивном кожаном кресле, прислушиваясь к сегодняшним сплетням и то и дело роняя тщательно продуманные намеки, которые наверняка станут слухами завтрашнего дня? Почему не посетил собрание директоров, на котором собирался председательствовать? Встреча наверняка уже началась в час, указанный на карточке, которая должна лежать в правом кармане его жилета. Пусть же идет туда, пусть потрясет эти денежные мешки! Хватит ему отдыхать в старом кресле!

Этот день был расписан по минутам. Вначале разговор с Клиффордом. Получаса, по мнению судьи, достаточно для этого, а то и меньше, но, – учитывая, что сначала придется иметь дело с Хепизбой, а эти женщины всегда болтают вдвое больше необходимого, – лучше отвести на разговор целых полчаса. Полчаса? Судья, уже прошло два часа, согласно вашему предельно точному хронометру! Взгляните на циферблат и увидите! Ах, но он не собирается ни склонять голову, ни поднимать руку, чтобы часы оказались в поле его зрения! Время, похоже, совершенно утратило для судьи всякое значение!

Неужели он забыл все прочие пункты своего плана? Закончив дела с Клиффордом, он собирался увидеться с брокером на Стэйт-стрит, который обещал обеспечить лучшие проценты для пары свободных тысяч, которые судья намеревался во что-то вложить. Но морщинистый ростовщик впустую путешествовал по железной дороге. Еще полтора часа спустя на соседней улице должен был состояться аукцион недвижимости, где выставлялась часть старой собственности Пинчеонов, изначально относившейся к саду Молов. Эта часть была отчуждена уже сорок лет, но судья приглядывал за ней и стремился вновь присоединить к небольшому участку вокруг Семи Шпилей; а теперь, по причине своей странной забывчивости, пропустил момент, когда молоток судьбы опустился, передавая древнее наследие в чужие руки. А возможно, аукцион отложили по причине плохой погоды. Если так, решит ли судья сделать свою ставку в ближайшее время?

Затем он собирался купить лошадь. Его любимый жеребец споткнулся этим самым утром по дороге в город, и его следовало немедленно заменить. Судья Пинчеон слишком высоко ценил свою шею, чтобы рисковать ею, разъезжая на спотыкающемся жеребце. По завершении перечисленных выше дел он мог посетить встречу благотворительного общества, название которого он позабыл, поскольку был членом многих подобных обществ, а потому это собрание можно было и не посещать без всякого вреда для своей репутации. Если останется время после всех этих срочных дел, стоило бы обновить могильный камень миссис Пинчеон, поскольку, по словам могильщика, мраморная плита рухнула и раскололась пополам. Судья Пинчеон считал покойную вполне достойной женщиной, несмотря на ее нервозность, частые слезы и глупое поведение; а потому, раз уж она своевременно покинула этот мир, он решил не скупиться на второе надгробие. Лучше уж два, чем ни одного! Затем он должен был заказать несколько фруктовых деревьев редкой породы, которые доставили бы в его загородные владения этой осенью. Конечно, покупайте их, судья Пинчеон, персики очень вкусны! После нужно было заняться более важным делом. Собрание его политической партии умоляло выдать сотню или две долларов, вдобавок к предыдущим его взносам, на ведение осенней кампании. Судья был патриотом, а судьба страны решалась на выборах в ноябре, к тому же, как станет ясно в дальнейшем, у него имелись свои интересы в этой большой игре. Он готов был сделать все, чего попросит общество, быть щедрым, превосходя все ожидания, и выписать чек на пятьсот долларов, а то и больше, если понадобится. Что затем? Дряхлая вдова, чей муж был давним другом судьи Пинчеона, в крайне трогательном письме сообщила о своей нищете. Она и ее красавица-дочь едва наскребали денег на хлеб. Судья почти решил навестить их сегодня – может быть, да, а может, и нет, в зависимости от наличия у него свободной минуты и мелкой банкноты.

Еще одно дело, на которое он, однако, не слишком рассчитывал (поскольку заботился о своем здоровье, но не тревожился о нем), – консультация с семейным врачом. О чем, Неба ради? Описать симптомы было довольно сложно. Легкое помутнение перед глазами и головокружение? Или неприятное сдавливание, ощущение удушья, бульканье и хрипы в грудном отделе, как сказал бы анатом? Или довольно сильное и болезненное сердцебиение, которое судья считал подтверждением того, что он вовсе не бессердечен? Не важно, что это было. Врач наверняка улыбнется подобным мелочам, а судья улыбнется в ответ, они встретятся взглядами и вместе рассмеются от всего сердца! Плевать на медицинские советы. Судье они никогда не понадобятся.

Молись, молись, судья Пинчеон, взгляни на свои часы, сейчас же! Но – ни единого взгляда. А ведь до обеда осталось всего десять минут! Из вашей памяти наверняка не могло ускользнуть значение сегодняшнего обеда, последствия которого куда важней, чем у всех предыдущих банкетов! Да, самое важное событие текущей вашей выдающейся карьеры: вас посадят во главе стола, уставленного изысканными кушаньями, и собрание станет внимать вашему звучному внушительному голосу. Однако это не публичный обед, а всего лишь встреча десятка друзей из разных областей штата; людей выдающихся характеров и влияния, которые собрались, почти неофициально, в доме общего друга, также высокопоставленного, пригласившего их отметить некоторое улучшение своего благосостояния. Банкету далеко до французской кухни, и все же он будет чудесен. Настоящая черепаха, лосось, губан, говяжьи копчености, свинина, английская баранина, добротный ростбиф или другие подобные лакомства, достойные аппетитов государственных мужей, коими и являлись большинство приглашенных. Кушанья, редкие в это время года, будут поданы в сочетании со старым сортом мадеры, который великолепен в любые времена. То была марка «Джуно», знаменитое вино, ароматное, мягкой крепости; закупоренное в бутылки счастье, золотая жидкость, ценой превосходящая жидкое золото, столь редкий и восхитительный сорт, что старые любители вин отсчитывали эпохи своих жизней по возможности его попробовать! Оно уносило сердечные боли, не оставляя похмелья! Если бы судья Пинчеон мог выпить бокал этого вина, он наверняка бы стряхнул непривычную летаргию, которая (уже на пятнадцать минут) заставила его опоздать на столь важный обед. Способный на все, кроме оживления мертвых! Не желаете ли вина, судья Пинчеон?

Увы, обед был пропущен. Неужели вы действительно забыли истинную его цель? Тогда позвольте нам ее напомнить, чтобы вы сразу же вскинулись из дубового кресла, которое словно действительно зачаровано, как кресло Комю[53] или то, к которому Молл Питчер[54] приковывала своих жертв. Амбиции являются талисманом, который куда сильней всякого колдовства. Поднимайтесь же, торопитесь по улицам, присоединяйтесь к компании, прежде чем все окончательно испортится. Они ждут вас, и не в ваших интересах испытывать их ожиданием. Эти джентльмены – нужно ли вам напоминать? – не просто так приехали сюда из всех городов штата. Они опытные политики, они привыкли принимать меры заблаговременно, определяя вместо людей и без их ведома того, кто станет следующим правителем. Голос общества на следующих выборах губернатора будет грохотать, как гром, однако станет лишь эхом тех слов, которые тихо произнесут упомянутые джентльмены за дружеским банкетом. Они собрались, чтобы выбрать своего кандидата. Эта кучка тонких интриганов будет контролировать Конгресс, тем самым диктуя партии свои условия. А есть ли более достойный кандидат, более мудрый и образованный, известный своей щедростью, преданный принципам безопасности, неоднократно испытанный владелец публичных доверительных фондов, безупречный в личных отношениях, обладающий бо́льшим количеством акций и более давней родословной, – кто может выдвинуть свою кандидатуру, сочетающую в себе все перечисленные качества, кроме как сидящий перед нами судья Пинчеон?

Так поспешите! Сделайте свой шаг! Награда, к которой вы так стремились, ползли, шагали, теперь на расстоянии вытянутой руки! Придите на этот обед! Выпейте пару бокалов благородного вина! Сделайте свое заявление хотя бы шепотом, если пожелаете! И вы подниметесь из-за стола губернатором великого старого штата! Губернатор Массачусетса Пинчеон!

Разве ваше сердцебиение не ускоряется от подобной перспективы? Вы всю жизнь стремились достичь этой цели. Теперь же, когда от вас требуется лишь проявить свое согласие, почему вы так безвольно осели в дубовом кресле прапрадеда, словно предпочитая его губернаторской должности? Вы прекрасно знаете историю Короля Бревна[55], но в наши бурные времена едва ли можно выиграть выборный пост губернатора, уподобившись ему.

Что ж, на обед вы уже опоздали! Черепаху, лосося, губана, фазанов, вареную индейку, баранину, свинину, ростбифы уже почти доели, теплый картофель и подливки подернулись застывшим жиром. Судья, если не занимался чем-то другим, творил чудеса ножом и вилкой. Это о нем, знаете ли, ранее говорили, описывая его аппетиты, что Создатель сотворил его крупным животным, но час обеденный превращает его в чудовище. Люди его предпочтений должны молить о снисхождении других во время трапезы. Впервые судья Пинчеон опоздал на обед! Опоздал даже для того, чтобы присоединиться к компании за вином! Гости уже веселы, они забыли о судье и, заключив, что он отправился к Партии Свободной Земли, решили выбрать другого кандидата. Появись наш друг среди них, с этим жутким застывшим взором, его зловещее присутствие развеяло бы их радость. Да и судья Пинчеон, обычно столь аккуратный, не показался бы за обеденным столом с кровавым пятном на груди. Кстати, откуда оно там взялось? Выглядит оно отвратительно, и лучше судье как следует застегнуть пальто, взять своего коня из платной конюшни и как можно быстрее мчать к дому. Там, после бокала бренди с водой, бараньей отбивной, бифштекса, жареной птицы или иного обеда, собранного на скорую руку, который станет и ужином, ему стоит провести вечер у своего камина. Ему придется долго согревать ноги, чтобы избавиться от промозглого холода этого мерзкого старого дома, от которого кровь стыла в жилах.

Вставайте же, судья Пинчеон, вставайте! Вы потеряли весь день. Но завтрашний день скоро наступит. Подниметесь ли вы, чтобы выжать из него все возможное? Следующий день, и следующий, и следующий. Для нас, живых, всегда есть возможность проснуться на следующий день. Для умершего сегодня утро становится воскрешением.

А пока что сгустившаяся тьма выползает из углов комнаты. Тени высокой мебели становятся глубокими, поначалу более четкими, а затем расширяются до той степени, когда очертания их теряются в сером приливе забвения, который медленно поглощает один предмет за другим, а вместе с ними и сидящую в центре фигуру. Мрак не появился из ниоткуда, он собирался весь день, а теперь, ощутив свой час, решил воцариться над всем. Лицо судьи, застывшее и неестественно бледное, отказывалось погружаться во тьму. Все слабее становился свет. Серые сумерки сменились тьмой. Лишь в окне слабо брезжило не мерцание, а лишь намек на него, если не ощущение, что в той стороне находится окно. Или и оно исчезло? Нет! Да! Не совсем! И осталась темная белизна – мы позволим себе использовать столь противоречивое описание – темная белизна лица судьи Пинчеона. Черты его растворились: осталась лишь бледность. Как теперь рассмотреть его? Нет больше окна! Нет больше лица! Бесконечная, непроницаемая чернота затмила зрение! Где же наш мир? Весь исчез в темноте, и мы дрейфуем в хаосе, под звуки порывов бездомного ветра, который вздыхает и бормочет в попытках найти прежний мир!

А есть ли иные звуки? Один, который внушает страх. Это тиканье часов судьи, которые, с тех пор как Хепизба оставила комнату в поисках Клиффорда, он так и сжимает в руке. По неизвестной причине этот тихий, почти незаметный, но не умолкающий пульс Времени в застывшей руке Пинчеона навевает наибольший ужас во всей этой сцене.

Но слушайте! Этот порыв ветра был громче. И стон его не так необычайно мрачен и уныл, как тот, который пятый день навевал отчаяние на все человечество. Ветер сменил направление! Теперь он летит с северо-запада, трясет дряхлый Дом с Семью Шпилями, словно пытаясь его сломать. Один яростный порыв за другим ударяются в дом! И старый особняк снова скрипит, громко, но неразборчиво жалуясь закопченным горлом (иными словами, простуженной глоткой широкой каминной трубы), – отчасти на грубый ветер, но больше на полтора века знакомства и противостояния с этой погодой. За каминной доской что-то ревет и грохочет. Хлопает дверь наверху. Окно, возможно, было оставлено не закрытым или же распахнулось от непогоды. Нет смысла скрывать, какими потрясающими духовыми инструментами являются старые деревянные дома, одержимые самыми странными звуками: они немедленно начинают петь, вздыхать, плакать и кричать, и колотить молотками, эфемерными, но оттого не менее оглушительными, в какой-нибудь дальней комнате раздаются шаги, шелестит таинственный шелк – стоит лишь доброму порыву ветра ворваться в открытое окно. Как тут не поверить в призраков? Все слишком жутко. Этот беснующийся в покинутом доме ветер, и молчаливый судья, невидимый для нас в этой комнате, и неутомимое тиканье его часов!

Что же до невидимости судьи Пинчеона, она скоро исчезнет. Северо-западный ветер очистил небо. Теперь уже можно ясно различить окно. А сквозь стекло мы смутно видим, как бьются темные ветви деревьев, пребывая в постоянном и хаотичном движении, а меж них то и дело мерцают звезды. Их свет озаряет лицо судьи Пинчеона. А вот и более яркий свет. Взгляните на серебристый танец в ветвях грушевого дерева! Лунный свет становится все сильнее, пока лучи его не проникают в комнату. Они играют на фигуре судьи, показывая, что он так и не пошевелился. Лучи играют в догонялки с тенями на неподвижном его лице. Блестят на часах. Пальцы судьи скрывают от нас циферблат, но мы знаем, что стрелки на нем сошлись, поскольку городские часы бьют полночь.

Человек с крепкими нервами, наподобие судьи Пинчеона, относится к полуночи с тем же равнодушием, что и к полудню. На предыдущих страницах мы проводили некоторые параллели между судьей Пинчеоном и его предком-пуританином, но на этой они заканчиваются. Пинчеон, живший два века назад, как и все его современники, обладал прочной верой в существование духов, хоть и считал их пагубными по своей природе. Пинчеон этой ночи, сидящий перед нами в кресле, не верил в подобную чушь. По крайней мере, таково было его кредо еще несколько часов назад. А потому волосы не шевелились на его голове от историй, которые – во времена, когда у каминов стояли скамейки и люди вглядывались в пепел прошлого, вороша тлеющие угли преданий, – рассказывались в этой самой комнате дома его предков. На самом деле те истории были настолько абсурдны, что не испугали бы и ребенка. Какой смысл, значение или мораль, к примеру, может нести забавная легенда о том, что в полночь в этой приемной собираются все почившие Пинчеоны? И ради чего же? Чтобы посмотреть на портрет своего предка, проверить, висит ли он на стене, согласно строкам его завещания! Неужто лишь ради этого они покидают свои могилы?

Но мы позволим себе слегка поиграть с этой мыслью. Истории о призраках едва ли принимаются всерьез в наши дни. Семейное собрание покойных Пинчеонов, полагаем, выглядело бы так.

Первым вышел бы сам основатель рода, в своем черном плаще, мягкой шапочке и прямых бриджах, с широким кожаным поясом, на котором висит его меч со стальной рукоятью. В руке у него длинный посох, который носили пожилые джентльмены того времени как знак их высокого положения и как опору при ходьбе. Он смотрит на портрет, бесплотный облик смотрит на материальное свое отражение! Все в порядке. Картина висит на положенном месте. Достигнута цель, которая была важна для него даже после того, как тело его погребли под могильной травой. Смотрите! Он поднимает руку и касается рамы. Все в безопасности. Но разве он улыбается? Нет, он хмурится, и суровая тень заботы искажает его черты. Грузный полковник недоволен! Столь очевидно его недовольство, что лицо его обретает крайнюю четкость, однако сквозь суровые черты проникает лунный свет, сияя на дальней стене за ним. Что-то странно волнует предка! Мрачно покачав головой, он отворачивается. И появляются новые Пинчеоны, целая семья – все пять поколений, толкаясь локтями, стремятся коснуться картины. Мы видим престарелых джентльменов и дам, священника с пуританской строгостью лица и платья, офицера старой французской войны в красном камзоле, а вот появился и лавочник, живший сто лет назад, – манжеты подвернуты у него на запястьях, – а за ним джентльмен в парике и парче, описанный дагерротипистом, и с ним прекрасная мечтательная Эллис, оставившая гордость в своей девичьей могиле. Все прикасаются к раме портрета. Что же ищет этот призрачный род? Мать приподнимает свое дитя, чтобы ручки его могли коснуться рамы! В картине явно сокрыта тайна, которая волнует этих бедных Пинчеонов настолько, что они не способны обрести покой. В углу же в это время стоит пожилой человек в кожаной куртке и бриджах, и плотницкая линейка торчит из его кармана, пока он указывает пальцем на бородатого полковника и его потомков, кивая, улыбаясь, насмехаясь и, наконец, разражаясь беззвучным смехом.

Простим нашему воображению эту странность, поскольку мы частично потеряли контроль над ним. В нашей выдуманной сцене появилась непредвиденная фигура. В числе древних предков возник юноша, одетый вполне современно: в темный фрак почти без фалд, серые панталоны, сапоги из тонкой гофрированной кожи. На груди его – тонкого плетения золотая цепочка, а в руке – трость из китовой кости с серебряным набалдашником. Встреть мы его на улице в полдень, и он показался бы нам юным Джеффри Пинчеоном, единственным выжившим сыном судьи, который последние два года путешествовал заграницей. Если он все еще жив, почему же здесь его тень? Если он мертв, какое несчастье! Собственность старых Пинчеонов, в сочетании с богатством, которое накопил отец этого юноши, – кому же они достанутся? Бедному полубезумному Клиффорду, изможденной Хепизбе, юной простушке Фиби! Однако нас ждет еще большее потрясение. Поверим ли мы своим глазам? Суровый пожилой человек появляется в комнате, внешность его лучится респектабельностью, одет он в черное пальто и панталоны, просторная одежда подобрана с крайней скрупулезностью, но широкое алое пятно на белоснежном воротнике и груди его рубашки портит все впечатление. Неужто это судья Пинчеон? Мы ведь можем увидеть его фигуру так же ясно, как и все иные предметы, на которые падает лунный свет! Он сидит в дубовом кресле. Однако призрак его подходит к картине, чтобы потрогать раму и попытаться за нее заглянуть, а затем отворачивается, мрачно хмурясь, как хмурился его предок.

Фантастическую сцену, которую мы здесь набросали, ни в коем случае не следует считать настоящей частью нашей истории. Нас обмануло краткое волшебство дрожащих лунных лучей, вьющихся в танце рука об руку с тенями и отражающихся в зеркалах, которые, как вы наверняка знаете, всегда считались окном или дверью в мир духов.

Нам нужно было отвлечься от слишком долгого наблюдения за неподвижной фигурой в кресле. Это дикий ветер смешал наши мысли и ввел в странное замешательство, заставив отвлечься от главного объекта – неподвижного судьи, который все так же сидит в кресле, отчего у нас тяжело на душе. Неужели он больше никогда не встанет? Мы с ума сойдем, если он не пошевелится! Лучше уж оценивать его неподвижность с бесстрашием маленькой мышки, которая сидит на задних лапках в луче лунного света у ног судьи, словно раздумывая, не прогуляться ли по его неподвижной громаде. Но что же спугнуло маленькую мышку? Видение старой кошки, которая внимательно изучает комнату из-за окна. Старая кошка выглядит поистине жутко. Кошка ли это следит за мышью, или сам Дьявол явился сюда за человеческой душой? Если б мы только смогли отогнать его от окна!

Слава Небесам, ночь уже закончилась. Лунные лучи потеряли серебряный блеск, и контраст между ними и чернотой теней уже не настолько силен. Все стало бледнее, и сумерки выглядят скорее серыми, чем черными. Яростный ветер утих. Который час? Ах! Часы прекратили тикать, поскольку пальцы судьи их не завели, как обычно, в десятом часу, примерно за полчаса до отхода ко сну, – и впервые за пять лет они остановились. Однако Время на великих часах мира продолжало идти. Мрачная ночь – о, какой жуткой кажется ее одержимая чернота, которая теперь позади! – уступила место свежему, прозрачному, безоблачному утру. Благословенно его сияние! Луч светлого дня, проникший в эту вечно сумрачную приемную, казался частью всемирного благословения, уничтожающего зло и возглашающего все возможное добро и достижимое счастье. Поднимется ли судья Пинчеон со своего кресла? Пойдет ли вперед, подставляя лицо этим ранним лучам? Начнет ли он новый день, в котором сияет улыбка Бога, подаренная человечеству, – начнет ли его с благими намереньями, которых так не хватало его прошлым дням? Или все глубоко скрытые планы вчерашнего дня все так же владеют его сердцем и разумом?

Если верно второе, ему предстоит много дел. Станет ли судья все еще требовать от Хепизбы разговора с Клиффордом? Приобретет ли он спокойного, подходящего престарелому джентльмену коня? Станет ли убеждать покупателя старой собственности Пинчеонов уступить ему? Посетит ли семейного врача, возьмет ли лекарство, которое сохранит его на долгие годы? Прежде всего, станет ли судья Пинчеон извиняться перед компанией почтенных друзей, убеждать, что его отсутствие за банкетным столом было неизбежно, вернет ли их расположение и убедит ли, что он достоин стать губернатором Массачусетса? Добившись же этих великих целей, будет ли он все так же ходить по улицам с ослепительной улыбкой деланной доброжелательности, столь медоточивой, что способна привлечь к себе мух? Или, после могильного заточения прошлого дня и ночи, поднимется посрамленным и раскаявшимся, жалостливым, мягким, не ищущим прибыли, отринувшим мирские почести и едва смеющим любить Господа, но полным любви к людям, которым он станет помогать по мере своих сил? Возникнет ли на его лице не одиозная ухмылка притворной доброты, отвратительная в своей фальши, но мягкая печальная улыбка кающегося сердца, разбитого тяжестью своего греха? Поскольку мы уверены: какой бы массой достоинств он не скрывал свою суть, в основе его природы лежал глубочайший грех.

Просыпайтесь, судья Пинчеон! Утреннее солнце проникло сквозь ветки, но прекрасный небесный свет не может сгладить резкость вашего лица. Поднимайтесь, жалкий, тщеславный, эгоистичный лицемер, и решитесь либо оставаться таким же тщеславным лицемером, либо вырвать эти грехи из своей природы, для которой они привычны, как живая кровь! Настал ваш судный час! Поднимайтесь, пока не поздно!

Что? Вас не тронула даже последняя просьба? Нет, ни на йоту! И теперь мы видим муху, одну из привычных домашних мух, которые вечно жужжат у окна. Она села на судью Пинчеона и потопталась на его лбу, а вот спустилась на подбородок и – Господи, помоги нам! – ползет по переносице прямо к широко раскрытым глазам будущего члена магистрата! Неужто вы, судья, ее не смахнете? Неужели вы так ленивы? Вы, человек, который вчера составлял так много важных планов! Неужто вы, столь сильный вчера, сегодня настолько слабы? Не можете смахнуть муху? Что ж, тогда мы сдаемся!

И слушайте! Звенит колокольчик лавки. Как приятно после тяжелой ночи услышать звук живого мира, с которым связан даже этот старый одинокий особняк! Можно вздохнуть свободно и удалиться от судьи Пинчеона на улицу перед Домом с Семью Шпилями.

19

Букет Эллис

Дядюшка Веннер, толкая перед собой тачку, первым появился на улице после завершения шторма.

Улица Пинчеон перед Домом с Семью Шпилями являла собой куда более приятное зрелище, чем близлежащие переулки, скованные неряшливыми заборами и деревянными стенами домов низшего класса. Природа в то утро с лихвой возместила урон, нанесенный пятью ненастными днями. Само благословенное небо, насколько оно было видимо между домами, вновь пропиталось солнцем и жаждой жизни. Каждый предмет был прекрасен, как в сочетании с общим видом, так и при более тщательном рассмотрении. Чудесны были чисто вымытые камешки и гравий на дорожках, даже зеркальные лужицы в центре улицы и пышная, чисто вымытая трава, росшая вдоль заборов, в щели которых можно было увидеть буйную зелень садов. Всевозможные овощи выглядели откровенно счастливыми, напоенными теплотой и жизненной силой. Вяз Пинчеонов, при всей своей необъятности, тоже ожил и наполнился утренним солнцем и нежной свежестью ветерка, который заставлял тысячи листьев его кроны шептать в унисон. Это почтенное дерево ничуть не пострадало от непогоды. Оно сохранило всю пышную крону и каждый ее листочек в идеальном радостном состоянии, за исключением одной ветки, которая, как свойственно иногда вязам, уже пророчила осень, окрасившись в золотой цвет. Она была похожа на золотую ветвь, позволившую Энею и Сивилле проникнуть в Гадес.

Эта таинственная ветка нависала над главным входом в Дом с Семью Шпилями так низко, что любой прохожий мог приподняться на цыпочки и сорвать ее. И, предъявив у двери этот символ, дающий право войти, он мог бы ознакомиться со всеми секретами старого дома. Внешний вид старинного здания производил приветливое впечатление, порождая мысли о том, что история его наверняка была полна красоты и радости, как сказка, рассказанная у камина. Окна особняка сияли, отражая солнце. Линии и пятна зеленого мха словно провозглашали близость и родство с Природой, как будто это человеческое обиталище, в силу своего древнего возраста, обрело почетный титул дома изначального, как вековечные дубы или иные подобные вещи, обласканные нескончаемым долголетием.

Человек живого воображения, проходя мимо дома, оглянулся бы не раз и не два, чтобы как следует его рассмотреть: множество шпилей, которые окружали составной дымоход камина, глубокую тень нависающего этажа, арочное окно, придававшее зданию вид если не роскошный, то по-старинному элегантный, и сломанный навес, на который оно выходило, гигантские лопухи у порога. Он заметил бы все эти особенности и почувствовал бы, что под ними сокрыто нечто более глубокое, недоступное взгляду. Он решил бы, что особняк был прибежищем упрямого старого пуританина, который умер много лет назад, благословив перед смертью все его залы и комнаты. Благословение это проявлялось в религиозности, честности, умеренности или даже полной аскезе, а также в полнейшем счастье, которое было завещано всем потомкам вплоть до сегодняшнего дня.

И один объект более всех остальных закрепился бы в памяти впечатлительного наблюдателя. То было множество цветов – сорняков, как вы назвали бы их всего неделю назад, – а теперь настоящая клумба с алыми цветами, возникшая в углублении между двумя шпилями. Старожилы привычно называли их Букетом Эллис, в память о красавице Эллис Пинчеон, которая якобы привезла их семена из Италии. Теперь же они потрясали своей красотой, распустившись под утренним солнцем, и завершали таинственное выражение сокрытой в этом доме тайны.

Дядюшка Веннер, о котором мы уже упомянули, появился со своей тачкой сразу же после рассвета. Он совершал свой утренний обход, собирая капустные листья, обрезки репы и картофельные очистки, равно как и разнообразные остатки обедов, которые бережливые хозяюшки этого квартала привыкли откладывать для свиней. Свинья дядюшки Веннера питалась исключительно этими благотворительными взносами, в обмен на которые заплатанный философ обещал, что до отъезда на ферму устроит знатный пир и пригласит всех соседей отведать ребрышек и ножек хрюшки, растолстевшей благодаря их доброте. Хозяйственные дела мисс Хепизбы Пинчеон значительно улучшились с тех пор, как Клиффорд стал членом семьи, поскольку во времена одиночества леди питалась куда как скромнее. Дядюшка Веннер был немало разочарован, не найдя большого глиняного котла, полного объедков и очисток, который оставляли к его приходу у задней двери Дома с Семью Шпилями.

– Никогда не считал мисс Хепизбу настолько забывчивой, – сказал старик сам себе. – Она же наверняка вчера обедала, это несомненно! В эти дни обедов она не пропускает. Так где же отвар и картофельные очистки? Или мне постучать, может, она еще готовит их? Нет, нет, так не пойдет. Если бы малышка Фиби была в доме, я постучал бы, но мисс Хепизба наверняка будет хмуриться на меня из окна и выглядеть возмущенно, пусть даже настроение у нее хорошее. Так что вернусь-ка я в полдень.

С этими словами старик запер калитку маленького заднего дворика. Та заскрипела петлями, как и положено любой старой калитке и двери, и звук достиг ушей обитателя северного шпиля, боковые окна которого выходили как раз во двор.

– Доброе утро, дядюшка Веннер! – сказал дагерротипист, высовываясь из окна. – Вы не слышали, в доме никто не проснулся?

– Ни души, – ответил дядюшка. – Да и неудивительно. Едва ли полчаса прошло с рассвета. Но я рад видеть вас, мистер Холгрейв! С этой стороны дом выглядит странно и одиноко, и, если сердце меня не обманывает, кажется, что в нем уже никто не живет. Фронтон же дома намного радостней, и Букет Эллис так красиво расцвел, что, будь я юношей, мистер Холгрейв, я бы рискнул своей шеей, чтобы моя любимая могла носить те цветы на своей груди! Вас ветер вчера не тревожил?

– Воистину помешал мне спать, – с улыбкой ответил художник. – Если б я верил в призраков, – а я уже не столь уверенный скептик, – я бы решил, что все старые Пинчеоны бушуют в комнатах нижнего этажа, особенно в той части дома, где живет мисс Хепизба. Но теперь все довольно тихо.

– Да, мисс Хепизба после такого ночного шума наверняка проспала рассвет, – сказал дядюшка Веннер. – Но, может, судья увез своих родственников за город? Я вчера видел, как он входил в лавочку.

– В котором часу? – уточнил Холгрейв.

– О, задолго до полудня, – ответил старик. – Ну ладно. Нам с моей тачкой пора продолжать обход. Но я вернусь к обеду, потому что свинке моей обед нравится не меньше завтрака. Без провианта в обед моя свинка всегда расстраивается. Доброго вам утра! И, мистер Холгрейв, будь я молод, как вы, я бы сорвал часть Букета Эллис и поставил в воду к прибытию мисс Фиби.

– Я слышал, – сказал дагерротипист, возвращаясь в комнату, – что вода из родника Молов лучше всего им подходит.

На этом разговор прекратился, и дядюшка Веннер продолжил свой путь. Еще полчаса ничто не тревожило покоя Дома с Семью Шпилями, не было посетителей, кроме мальчишки-разносчика, который, проходя мимо крыльца, бросил на него газеты для Хепизбы, которая в последнее время начала их выписывать. Некоторое время спустя на улице появилась некая толстушка; она мчалась со всех ног к двери лавочки, спотыкаясь на бегу. Лицо ее раскраснелось, а сама она вся горела из-за жара только что оставленной печи, теплого летнего утра и скорости, с которой несла свое пышное тело. Она подергала дверь лавочки: та была заперта. Она попыталась снова, в раздражении дернув так сильно, что колокольчик внутри разразился звенящей бранью.

– Черт бы побрал эту старую деву из Пинчеонов! – пробормотала сердитая домохозяйка. – Подумать только, сделала вид, что открыла грошовую лавочку, а сама себе спит до полудня! И не иначе как считает это благородной привычкой! Но я либо собью с нее эту спесь, либо сломаю ей дверь!

С этими словами она снова загрохотала в последнюю, и колокольчик, обладавший премерзким характером, заметался так беспокойно, что его протесты достигли слуха, – но не тех ушей, которым предназначались, а доброй леди, живущей напротив. Она открыла окно и обратилась к нетерпеливой покупательнице:

– Вы никого там не найдете, миссис Габбинс.

– Но я должна, и обязательно здесь кого-нибудь найду! – воскликнула миссис Габбинс, вновь приводя колокольчик в неистовство. – Мне нужно полфунта свиного жира, чтобы поджарить мистеру Габбинсу к завтраку первоклассную камбалу! И, леди она или нет, а эта старая дева поднимется и продаст мне нужное!

– Но выслушайте же, миссис Габбинс! – ответила леди напротив. – Она вместе с братом отправилась в загородный дом их кузена, судьи Пинчеона. В доме нет никого, кроме юного дагерротиписта, который спит в северном шпиле. Я видела, как старая Хепизба и Клиффорд вчера уходили, шлепали по лужам, как парочка странных уток! Их нет, уверяю вас.

– А откуда вам знать, что они направлялись к судье? – спросила миссис Габбинс. – Он богатый человек и с Хепизбой давно в раздоре, поскольку отказался давать ей деньги на жизнь. Потому-то она и открыла грошовую лавочку.

– Это мне прекрасно известно, – сказала соседка, – Но их нет, это наверняка. А кто, кроме кровного родственника, которому не отвертеться, кто, я вас спрашиваю, решит приютить эту мрачную старую деву и ее ужасного брата? Только он, поверьте мне на слово.

Миссис Габбинс ушла, все еще кипя жгучей яростью в отношении отсутствующей Хепизбы. Еще полчаса, а то и гораздо дольше, вне дома стояла такая же тишина, как и внутри. Только вяз испускал приятные, радостные, полные солнца вздохи, отвечая ветру, который не тревожил ничто иное, и насекомые довольно жужжали в его тени, превращаясь в искры света, когда вылетали на солнце; кузнечик несколько раз подал голос из своего убежища у корней, и одинокая птичка с плюмажем цвета бледного золота порхала над Букетом Эллис.

И вот наконец наш маленький старый знакомец Нед Хиггинс показался на улице по пути в школу, и вышло так, что впервые за две недели в его кармашке появился цент. С последним он ни за что не смог бы пройти мимо лавки Дома с Семью Шпилями. Но дверь не открылась. Снова, снова, еще полдюжины раз, с непреклонной настойчивостью ребенка, желающего получить вожделенный предмет, он повторял свои попытки войти. Его сердце, без сомнения, очаровал слон; или же сорванец, по примеру Гамлета, намеревался съесть крокодила[56]. В ответ на самые яростные его атаки колокольчик то и дело звякал, но никаких детских сил не хватало, чтобы заставить его подать голос. Держась за ручку, мальчишка заглянул в щель между занавесок и увидел внутреннюю дверь, которая вела в коридор и приемную. Дверь была закрыта.

– Мисс Пинчеон! – закричал мальчишка, колотя по стеклу. – Я хочу слона!

Ответа не последовало и на несколько повторных призывов, отчего Нед начал терять терпение, а поскольку маленький котел его страстей было легко вскипятить, вскоре он поднял камень с хулиганским намерением бросить его в окно, дав волю своей бурлящей ярости. Но мужчина – один из двоих, которые как раз в это время шагали мимо, – поймал сорванца за руку.

– Что случилось, старина? – спросил он.

– Мне нужна старая Хепизба или Фиби, кто угодно из них! – ответил Нед, всхлипывая. – А они не открывают дверь, и я не могу получить своего слона!

– Отправляйся в школу, сорванец! – ответил ему прохожий. – Там за углом еще одна грошовая лавочка. Очень странно, Дикси, – добавил он, обращаясь к своему спутнику, – что-то случилось со всеми этими Пинчеонами! Кузнец, владелец платной конюшни, сказал мне, что вчера судья Пинчеон оставил у него коня, сказал, до обеда, и до сих пор его не забрал. А один из наемных рабочих судьи сегодня спрашивал про него. Судья, говорят, не из тех людей, которые не приходят домой ночевать.

– О, он вернется в полном порядке! – сказал Дикси. – А что до старой девы Пинчеон, ручаюсь, она влезла в долги и сбежала от своих кредиторов. Я предсказал, помнишь, в то первое утро, когда она открывала лавку, что ее дьявольский прищур распугает всех покупателей. Они такого не выдержат!

– Я никогда и не думал, что у нее получится, – ответил его друг. – Эти грошовые лавки слишком переоценены дамами. Моя жена пыталась такую открыть и потеряла пять долларов на издержках!

– Плохо дело! – сказал Дикси, качая головой. – Плохо дело!

В течение утра предпринимались разнообразные попытки достучаться до обитателей этого молчаливого и неприступного дома. Приезжал поставщик корневого пива в своем тщательно выкрашенном фургоне, привез несколько десятков полных бутылок, чтобы обменять их на опустевшие, затем приходил пекарь со множеством печений, которые Хепизба заказала у него, чтобы продать в розницу, мясник с прекрасной вырезкой, которую, как он полагал, Хепизба просто не сможет не выкупить ради Клиффорда. Если бы любой из этих наблюдателей знал об ужасном секрете, сокрытом в доме, его сковал бы странный ужас от мысли о том, что вся эта жизнь вьется бурным водоворотом вокруг невидимого мертвого тела!

Мясник был так восхищен своей ягнячьей вырезкой или каким-то другим лакомством, которое он привез, что попробовал стучать во все двери Дома с Семью Шпилями, вернувшись в итоге к лавочке, с которой начал свои обычные призывы.

– Это отличное мясо, и я знаю, что старая леди его непременно купит, – говорил он себе. – Не могла же она уйти! За те пятнадцать лет, которые я вожу тележку по улице Пинчеон, ни разу не слышал, чтобы она покидала дом, хоть часто можно было стучать весь день, так и не дождавшись ее у двери. Но то было в те времена, когда она заботилась только о себе.

Заглянув в ту же щель между занавесками, куда немногим ранее смотрел сорванец с огромным желанием съесть слона, мясник обнаружил внутреннюю дверь, но не закрытую, как видел мальчик, а отворенную почти настежь. Каким бы образом это ни случилось, то был факт. Коридор казался темным проходом в более светлую, но все же окутанную сумерками приемную. Мясник вдруг понял, что очень четко различает крепкие ноги в черных панталонах, – в большом дубовом кресле сидел человек, часть фигуры которого закрывала спинка. Высокомерное спокойствие обитателя дома, которым тот отвечал на неустанные попытки мясника привлечь внимание, так уязвили последнего, что он решил отступить.

«Значит, – думал он, – чертов братец старой девы Пинчеон сидит себе, пока я изо всех сил пытаюсь его дозваться! Ну что ж, если свинья не умеет себя вести, она достойна палки! Я считаю унизительным вести торговлю с такими людьми, и с этого часа, если они захотят колбасы или унцию печени, им придется самим бежать за моей тележкой!»

Он раздраженно бросил вырезку обратно в тележку и двинулся прочь.

Довольно скоро после этого из-за угла раздалась музыка, которая иногда прерывалась паузами тишины, а затем возобновляясь все ближе. Толпа детей двигалась вместе с ней или останавливалась, словно подчиняясь звуку, который доносился из ее центра: похоже было, что музыка их пленила и тонкие трели мелодии диктуют каждое их движение. То и дело из дверей или калитки выбегал очередной малыш в фартуке и соломенной шляпе. Достигнув тени Вяза Пинчеонов, музыкант-итальянец, который со своей обезьянкой и шоу марионеток уже однажды вертел свою шарманку под арочным окном, остановился. Милое лицо Фиби – и, без сомнения, слишком щедрое вознаграждение, которое она ему бросила, – все еще жили в его памяти. Его выразительные черты потеплели, как только он узнал место, где произошел столь чудный эпизод его бродячей жизни. Он вошел в заброшенный двор (теперь еще более дикий благодаря разросшимся сорнякам и лопухам), остановился у ступеней, ведущих к парадному входу, открыл шарманку и начал играть. Все фигурки тут же принялись за работу согласно назначенному заданию; обезьянка, сняв свой горский берет, кланялась и с раболепным видом обходила публику, выпрашивая у каждого наличный цент, сам же юный иностранец, вертя ручку своей шарманки, посматривал вверх, на арочное окно, в надежде увидеть ту, чье присутствие делало его мелодию более живой и приятной. Толпа детей расположилась рядом с ним; некоторые на тротуаре, некоторые во дворе, а двое или трое забрались на крыльцо, один даже уселся на порог. В огромном старом Вязе Пинчеонов пел свои песни сверчок.

– В доме никого не слышно, – сказал один мальчишка другому. – Мартышка тут ничего не получит.

– Есть там кто-то внутри, – заявил сидящий у порога. – Я слышал шаги!

А молодой итальянец все так же смотрел вверх, и казалось, что его искреннее и тонкое чувство проникает в бездушный механизм его шарманки. Подобные бродяги всегда с готовностью откликаются на любое добро – будь то лишь улыбка, слово, пусть непонятное, но сказанное с искренней теплотой, – которое встречается им на долгом и сложном пути. Они запоминают подобные случаи, поскольку в этих мгновениях скрыто волшебство, которое на миг – столь же недолговечный, как отражение на поверхности мыльного пузыря, – создает им дом. А потому итальянца не расхолаживала тяжелая тишина, которой старый дом желал заглушить звуки его инструмента. Он настойчиво взывал своей мелодией и смотрел вверх, веря, что его темные заморские черты вскоре просветлеют после солнечного появления Фиби. К тому же он не желал уходить, не увидев Клиффорда, чья чувствительность, как и улыбка Фиби, говорила с ним на языке, понятном его сердцу. Он повторял свою мелодию снова и снова, пока его слушатели не устали. Устали и маленькие деревянные человечки в его шарманке, а больше всех – обезьянка. А единственным ответом было пение сверчка.

– В этом доме нет детей, – сказал ему школьник. – Там никто не живет, кроме старика со старухой. И ты тут ничего не получишь! Так почему не идешь дальше?

– Дурак, зачем ты ему рассказываешь? – зашептал прагматичный маленький янки, которому не было дела до музыки, если она не была бесплатной, как все это время. – Пусть играет, сколько хочет! А если ему никто не заплатит, это его собственная промашка!

Однако итальянец еще раз повторил все свои мелодии. Обычный зритель – который не заметил бы ничего, кроме музыки и солнца, согревавшего закрытую дверь, – мог бы посмеяться, наблюдая за упрямством уличного музыканта. Добьется ли тот своего? Откроется ли в итоге эта упрямая дверь? Выбежит ли из дома толпа веселых детей, которые начнут танцевать, кричать и смеяться на вольном воздухе, собираясь возле шарманки и с острым любопытством разглядывая ее марионеток; бросят ли они медяки длиннохвостому Мамоне – мартышке, которая их собирала?

Но мы с вами знаем о сердце Дома с Семью Шпилями не меньше, чем о его доступном фасаде, поэтому в повторении веселых популярных мелодий на его пороге для нас есть нечто жуткое. Как было бы страшно, если бы судья Пинчеон (которого и в наилучшем расположении духа не трогали даже творения Паганини) показался на пороге в своей окровавленной рубашке и с хмурым мертвенно-бледным лицом, чтобы прогнать заграничного бродягу прочь от дома! Звучала ли когда-нибудь такая заводная смесь джиги и вальсов, под которую никто не желал танцевать? Да, такое случается довольно часто. Смешение подобных контрастов, трагедии и радости, происходит каждый день, каждую секунду. Мрачный и обветшалый старый дом, покинутый всеми живыми, с отвратительным ликом Смерти, которая осталась сидеть в одиночестве, мог стать символом множества человеческих сердец.

Прежде чем итальянец закончил свое выступление, на улице появились двое прохожих, направлявшихся на обед.

– Эй, французишка! – окликнул его один из шагавших. – Отойди от этой двери и неси свою чепуху куда-нибудь подальше! Там живет семья Пинчеон, и в это время они оказались в беде. Сегодня им не до музыки. Весь город гудит, что судья Пинчеон, владелец этого дома, убит, а городской маршал берется расследовать это дело. Так что убирайся отсюда немедленно!

Сворачивая свою шарманку, итальянец увидел на ступенях карточку, которая все утро была прикрыта газетой, – ее бросил курьер, но теперь она оказалась на виду. Он поднял ее, заметил нечто, написанное карандашом, и отдал прохожему прочитать. То была резная визитная карточка судьи Пинчеона со своего рода наметками планов разнообразных дел, которые судья поставил себе задачей в минувший день. День обещал стать критическим для истории, вот только ему не суждено было закончиться согласно продуманным планам. Карточка наверняка выпала из кармана судьи во время его предыдущей попытки войти через парадный вход. Она изрядно вымокла под дождем, однако надписи были вполне различимы.

– Ты погляди, Дикси! – воскликнул прохожий. – Это явно связано с судьей Пинчеоном! Видишь, тут напечатано его имя, а это, я полагаю, написано его собственной рукой!

– Давай отнесем ее городскому маршалу! – сказал Дикси. – Может, это та самая улика, которой ему не хватает. В конце концов, – шепнул он своему компаньону на ухо, – было бы неудивительно, если бы судья вошел в эту дверь и уже никогда оттуда не вышел! Некий его кузен вполне мог взяться за старое. А мисс Пинчеон влезла в долги со своей грошовой лавкой – у судьи-то карман был куда как полон, – а плохая кровь в их роду уже не раз проявлялась! Стоит сложить эти вещи вместе, и сразу понятен итог!

– Тихо, тихо! – прошептал второй. – Грешно первым о таком заговаривать! Но я согласен с тобой, лучше сразу отправиться к городскому маршалу!

– Да, да! – согласился Дикси. – Ну что ж! Я всегда говорил, что в прищуре этой женщины есть нечто дьявольское!

И друзья торопливо зашагали прочь по улице. Итальянец тоже отправился дальше, на прощание бросив взгляд на арочное окно. Что до детей, они стайкой упорхнули прочь, словно великан или людоед погнались за ними, а затем, отбежав на немалое расстояние, так же резко остановились. Их впечатлительные натуры пришли в немалый ужас от того, что они только что подслушали. Оглядываясь назад, на гротескные шпили и тенистые углы старой усадьбы, они представляли, как мрак, неподвластный солнечному свету, сочится из дома наружу. Воображаемая Хепизба щурилась и грозила им пальцем из нескольких окон одновременно. Воображаемый Клиффорд, который (он крайне расстроился бы, если б узнал об этом) всегда наводил ужас на всех малышей, стоял за фантомной Хепизбой в своей полинявшей пижаме и делал устрашающие жесты. Дети гораздо сильнее взрослых подвержены приступам заразительной паники. Остаток дня самые боязливые из них провели, обходя Дом с Семью Шпилями по самым далеким улицам города, а самые смелые подтверждали свое звание таковых, подбивая друзей пробежать мимо дома как можно быстрее.

Не прошло и получаса после исчезновения итальянца с его неумолкающими мелодиями, как на улицу выехал кэб. Он остановился под Вязом Пинчеонов, кэбмен снял чемодан, холщовую сумку и шляпную коробку с крыши своего транспортного средства и выставил на пороге дома, в то время как из кэба показалась вначале соломенная шляпка, а затем и прелестная девичья фигурка. Это была Фиби! Хоть и не столь цветущая, как в момент первого своего появления в нашей истории, – поскольку опыт минувших недель сделал ее чуть более мрачной и женственной, глаза ее стали глубже, как отражение сердца, которое лишь начало сознавать, какие в нем скрыты глубины. И все же солнечный свет ее характера не исчез. Не утратила она и способности делать реальным все, к чему приближалась. Однако, в свете известных нам обстоятельств, решимость Фиби переступить порог не может не вызвать у нас сомнений. Хватит ли силы ее здорового влияния на то, чтобы выгнать прочь скопище бледных, ужасных, грешных фантомов, которые завладели Домом с Семью Шпилями за время ее отсутствия? Или она и сама побледнеет, угаснет, поблекнет, изменится до неузнаваемости и станет еще одним бледным фантомом, беззвучно скользящим по лестницам дома, пугая детей из окна? По крайней мере, мы с радостью предупредили бы ни о чем не подозревающую девушку, что в доме ее не встретит ни одно живое существо, лишь фигура судьи Пинчеона, который все так же сидит в дубовом кресле.

Вначале Фиби попыталась открыть дверь лавки. Та не поддалась под ее рукой, да и белая занавеска, задернутая за окошком в верхней части двери, сразу же удивила Фиби. Не пытаясь больше войти через лавку, она отправилась к главному входу под арочным окном. Обнаружив, что тот закрыт, она постучала. В ответ лишь гулко отдалась пустота внутри. Фиби постучала снова и снова, прислушиваясь изо всех сил в надежде, что скрипнет пол под ногами Хепизбы и та привычной крадущейся походкой выйдет ее встречать. Однако воображаемые звуки терялись в такой мертвой тишине, что Фиби невольно задалась вопросом, не ошиблась ли она домом, хотя не узнать его не могла.

Ее внимание привлек детский голос, доносящийся издалека. Голос звал ее по имени. Взглянув в направлении звука, Фиби увидела маленького Неда Хиггинса, который с другого конца улицы топал ногами и яростно мотал головой, делая запрещающие жесты обеими руками и крича во всю силу своих легких:

– Нет, нет, Фиби! Не входи туда! Там что-то страшное! Не надо, не надо, не входи!

Но, поскольку маленький мальчик отказывался подходить и объясняться, Фиби заключила, что во время одного из своих визитов в лавку он испугался кузины Хепизбы, ведь поведение старой леди, говоря откровенно, вполне могло напугать детей до полусмерти, равно как и вызвать у них неподобающий смех. И все же после этого она лишь сильнее почувствовала, каким необъяснимо тихим и неприступным стал старый дом. Следующей целью Фиби стал сад; тот был теплым и ярким сегодня, и она не сомневалась, что Клиффорд и, возможно, Хепизба найдутся именно там, в тени беседки. Стоило ей войти в калитку, как семейство кур рванулось ей навстречу, то и дело взлетая в воздух; а странная старая кошка, которая охотилась под окном приемной, помчалась прочь, торопливо взобралась на забор и исчезла. Беседка была пуста, а на полу, стуле, столе и круговой скамейке все было мокрым, усыпанным листьями и ветками, которые разбросал вчерашний шторм. Растения в саду выросли невероятно, а сорняки воспользовались отсутствием Фиби и длительной непогодой, чтобы занять свое место среди цветов и зреющих овощей. Вода в колодце Молов хлынула через каменную окантовку и создала обширный пруд в углу сада.

Все это лишь подчеркивало, что за минувшие дни – возможно, что с самого отъезда Фиби, – нога человека не ступала в этот сад. Девушка нашла свою заколку под столом беседки, куда та упала в последний день, который они провели там с Клиффордом.

Фиби знала, что оба ее родственника способны на странности куда большие, нежели закрыться в старом доме, что они, похоже, и сделали. И все же, с неясным ощущением какой-то пропажи, с предчувствием, которое никак не могло обрести форму, она приблизилась к двери, через которую обычно входили и выходили в сад. Дверь была заперта изнутри, как и две предыдущие. Однако Фиби все равно постучала, и тут же, словно ее ожидали, дверь открылась с чьей-то невидимой помощью, не широко, но достаточно, чтобы Фиби могла протиснуться внутрь. Поскольку Хепизба, не желая показываться посторонним взглядам с улицы, открывала дверь именно так, Фиби заключила, что за дверью ее встречает кузина.

И без промедления переступила порог, а дверь мгновенно закрыли за ней.

20

Райский цветок

Внезапно оказавшись в густоте теней, обитающих в коридорах старого дома, Фиби после яркого света на мгновение ослепла. Вначале она не знала, кто встретил ее и впустил. И, прежде чем ее глаза смогли привыкнуть к полумраку, руку девушки уверенно, но тепло и надежно сжали чужие пальцы, заставив ее сердце затрепетать от неизъяснимой радости. Фиби почувствовала, что ее ведут за собой, однако не в направлении приемной, а в большой нежилой зал, ранее служивший главной гостиной Дома с Семью Шпилями. Яркий солнечный свет свободно проникал в ничем не прикрытые окна залы, заливая давно запылившийся пол, и Фиби теперь ясно видела – впрочем, это не было для нее секретом с того самого мига, как теплые пальцы коснулись ее руки, – что не Хепизба, не Клиффорд, а Холгрейв встретил ее на пороге. Тонкое интуитивное ощущение или, точнее, смутное и неопределенное впечатление, что он сейчас скажет ей нечто важное, заставило Фиби поддаться его импульсу. Не отнимая руки, она вглядывалась в его лицо, сознавая, что за время ее отъезда положение семьи изменилось, пусть и не самым ужасным образом. А потому Фиби жаждала объяснений.

Художник выглядел бледнее, чем обычно, и меж его бровей залегла глубокая складка мрачной суровой задумчивости. И все же улыбка его была исполнена искреннего тепла, даже радости – едва ли не самое живое из выражений его лица, которые Фиби когда-либо видела. Улыбка светилась сквозь новоанглийскую сдержанность, которой Холгрейв по привычке скрывал все чувства, переполнявшие его сердце. Такое выражение лица бывает у человека, который слишком долго пробыл наедине с ужасной мыслью в каком-нибудь мрачном лесу или иссушающей пустыне и вдруг увидел знакомые черты самого драгоценного друга, отражающие мирные мысли, домашний уют и плавное течение повседневных дел. И все же, стоило ему почувствовать необходимость ответа на вопросительный взгляд Фиби, он перестал улыбаться.

– Мне не стоило радоваться вашему приходу, Фиби, – сказал он. – Мы с вами встретились в странный момент.

– Что произошло? – воскликнула она. – Где Хепизба и Клиффорд?

– Ушли! И я не представляю куда, – ответил Холгрейв. – Мы с вами одни в этом доме.

– Хепизбы и Клиффорда нет? Но это же невозможно! И почему вы привели меня сюда, а не в приемную? Ах, случилось нечто ужасное! Я должна бежать туда и все увидеть!

– Нет, нет, Фиби, – сказал Холгрейв, удерживая ее. – Все точно так, как я вам сказал. Они ушли, и я не знаю куда. Непоправимое действительно произошло, но не с ними и, я в этом абсолютно и полностью уверен, отнюдь не по их вине. Если я верно понял ваш характер, Фиби, – продолжил он, глядя ей в глаза со странной смесью тревоги и нежности, – при всей своей мягкости и приверженности к обычному порядку вещей, вы наделены немалой силой. Вы потрясающе уравновешены и, думаю, сможете в смутное время доказать свою способность справляться с из ряда вон выходящими событиями.

– О нет, я очень слаба! – ответила Фиби, дрожа. – Но скажите же мне, что случилось?

– Вы сильны, – настаивал Холгрейв. – Вам нужно быть сейчас сильной и мудрой, поскольку я полностью сбит с толку и нуждаюсь в вашем совете. Надеюсь, вы сможете подсказать мне, что делать!

– Скажите же мне! Скажите! – Фиби все дрожала. – Меня гнетет, меня ужасает эта таинственность! Со всем остальным я сумею справиться!

Художник медлил. Несмотря на сказанные им с полной искренностью слова об умении уравновешивать все вокруг, которым Фиби так его впечатлила, ему казалось неправильным сообщать ей ужасный секрет минувшего дня. Он чувствовал себя так, словно должен вытащить ужасное мертвое тело на чистое место у домашнего очага, где труп продемонстрирует самые отвратительные свои черты, пятная весь уют и тепло вокруг. И все же он не мог скрывать от нее происшедшее, она должна была знать.

– Фиби, – спросил он, – вы помните это? – И он вложил в ее ладонь дагерротип, тот самый, который показывал во время первого их разговора в саду и который так явно отображал всю жесткость и все неприглядные черты своего оригинала.

– Какое это имеет отношение к Хепизбе и Клиффорду? – спросила Фиби с нетерпением, изумляясь тому, что Холгрейв решил отвлечь ее на такие мелочи в настолько серьезный момент. – Это судья Пинчеон! Вы уже показывали мне его раньше!

– А вот то же самое лицо, заснятое около получаса назад, – ответил художник, протягивая ей вторую миниатюру. – Я только закончил его проявлять, когда услышал вас у двери.

– Но это смерть! – содрогнулась Фиби, внезапно бледнея. – Судья Пинчеон мертв!

– Как видно по дагерротипу, – сказал Холгрейв, – он сидит в соседней комнате. Судья мертв, а Клиффорд и Хепизба исчезли! Большего я не знаю. Все остальное лишь догадки. Возвращаясь вчера вечером в мою одинокую комнату, я не заметил света ни в приемной, ни в комнатах Хепизбы и Клиффорда, в доме царила тишина, и этим утром тоже. Из окна я услышал, как соседка утверждала, что ваши родственники покинули дом во время вчерашнего шторма. Затем до меня дошли слухи, что пропал судья Пинчеон. Чувство, которого я не могу описать, – неопределенное ощущение катастрофы – заставило меня пройти в эту часть дома, и я обнаружил то, на что вы сейчас смотрите. В качестве свидетельства в пользу Клиффорда и ради важности, которую произошедшее имеет для меня самого, – поскольку, Фиби, у меня есть странные наследственные связи с судьбой этого человека, – я использовал имеющиеся в моем распоряжении средства, чтобы запечатлеть для истории смерть судьи Пинчеона.

Несмотря на все свое волнение, Фиби не могла не восхититься спокойствием Клиффорда. Он, казалось, полностью осознавал весь ужас смерти судьи, однако сей факт принимался его разумом без малейшего удивления, с полным пониманием неизбежности произошедшего, а то и с предвидением, основанным на неоднократных подобных случаях в прошлом.

– Почему же вы не открыли двери и не позвали свидетелей? – спросила она, содрогаясь от боли. – Ведь так жутко находиться здесь в одиночестве!

– Но Клиффорд! – напомнил художник. – Клиффорд и Хепизба! Нужно обдумать и сделать для них все возможное. Как несвоевременно они вдруг исчезли! Их побег придает всему происшествию худший из возможных оттенков. А ведь как просто все объясняется для тех, кто их знает! Ужаснувшись этой смерти и ее схожести с той, которая имела для Клиффорда столь катастрофические последствия, они не знали, что можно сделать, а потому решили сбежать! Какое неудачное решение! Если бы Хепизба закричала, если бы Клиффорд распахнул двери и объявил о смерти судьи Пинчеона, – как бы ни было это ужасно, но последствия для них обоих сложились бы куда лучше. Насколько я понимаю, это помогло бы смыть черное пятно с репутации Клиффорда.

– Как же подобный ужас может иметь добрые последствия? – спросила Фиби

– По той причине, – ответил художник, – что при разумном рассмотрении и непредвзятой интерпретации стало бы очевидно, что судья Пинчеон скончался своей смертью от естественных причин. Подобная смерть характерна для членов его семьи на протяжении множества поколений и, пусть случается не так часто, но если уж и случается, то с персонами примерно того же возраста, что и судья, в момент напряжения, умственного кризиса или, возможно, в приступе ярости. Старое пророчество Мола наверняка основывалось на знании этой физической предрасположенности, свойственной Пинчеонам. К тому же есть определенное и практически точное совпадение всех примет вчерашней смерти судьи со смертью дядюшки Клиффорда тридцать лет назад. Впрочем, тогда обстоятельства были некоторым образом изменены, учтено совершенно неважное, подчеркнуто и выставлено так, чтобы увидевший эти приметы заподозрил или даже уверился, что старый Джеффри Пинчеон был убит, и убит рукой Клиффорда.

– Каким же образом изменились обстоятельства? – воскликнула Фиби. – Клиффорд невиновен, мы знаем, что он невиновен!

– Все было подстроено, – ответил Холгрейв, – по крайней мере, я давно уже убежден в этом, – подстроено после смерти дядюшки и до того, как тело было открыто публике, человеком, который сидит сейчас в приемной. Его собственная смерть, так похожая на предыдущую, но лишенная подозрительных обстоятельств, кажется карой Господней, наказанием за его грехи, подтверждением невиновности Клиффорда. Но этот побег – он все портит! Возможно, Клиффорд укрылся где-то неподалеку. Если бы мы могли вернуть его до того, как объявим о смерти судьи, все зло можно было бы исправить!

– Мы не должны скрывать эту смерть ни минуты дольше! – сказала Фиби. – Это ужасно – хранить ее так близко к сердцу. Клиффорд невиновен. И Господь засвидетельствует его невиновность! Давайте же откроем двери и позовем всех соседей, чтобы они увидели правду!

– Да, Фиби, – согласился Холгрейв. – Без сомнения, так и следует поступить.

И все же художник не чувствовал ужаса, который пристало чувствовать нежной Фиби, с ее любовью к порядку, обнаружив себя в разногласии с обществом и в контакте с событием, которое совершенно не вписывалось в рамки общепринятых правил. Художник не торопился, как она, вернуться в границы привычной жизни. Наоборот, он испытывал удовольствие – словно собирал цветы небывалой красоты, росшие в странном месте, открытые всем ветрам, в букет быстротечного счастья, которое видел в своем положении. Случившееся отделило его и Фиби от мира, связало их друг с другом общим знанием о загадочной кончине судьи Пинчеона и тайной, которую они вместе должны были сохранить. Тайной, которая окутывала их словно кольцом заклятия, удерживала в стороне от человечества, отдаленными и отделенными от всех, как остров среди океана. Стоило выдать ужасный секрет, и океан хлынет между ними, заставив стоять на разных его берегах. Пока же обстоятельства сводили их только ближе; они, словно дети, держались за руки и прижимались друг к другу, бредя по сумрачному коридору. Образ ужасной Смерти, наполнявшей весь дом, сжимал их в единое целое окостеневшей хваткой.

Подобное влияние ускорило развитие эмоций, которые иначе могли бы угаснуть, не разгоревшись. Возможно также, что Холгрейв боялся уничтожить зарождавшееся в нем чувство.

– Почему мы так медлим? – спросила Фиби. – Этот секрет не дает мне дышать! Давайте же распахнем двери!

– За всю нашу жизнь может больше не случиться ни единого подобного мига! – сказал Холгрейв. – Фиби, неужели вы чувствуете только ужас? Ничего, кроме ужаса? Неужели не ощущаете, как и я, радости, которая придает смысл самой жизни?

– Мне кажется грехом, – ответила Фиби, дрожа, – даже думать о радости в этот ужасный час!

– Если бы вы только знали, Фиби, каков для меня был час до вашего появления! – воскликнул художник. – То был темный, холодный, ужасный час! Присутствие этого мертвеца непроницаемой тенью окутало дом, весь мир для меня оно сделало сценой одной лишь вины и ее искупления, которое оказалось страшней, чем вина. Это ощущение лишило меня юности. Я и не надеялся снова почувствовать себя молодым! Мир выглядел странным, злобным, враждебным, вся моя прошлая жизнь – одинокой и крайне унылой, а будущее – бесформенным мраком, который я должен был воплотить в такие же мрачные формы! Но вы, Фиби, переступили порог этого дома, и вместе с вами вошли надежда, тепло и радость! Миг мрака сменился блаженством! И он не должен пройти бессловесно. Я люблю вас!

– Как можете вы любить такую простушку, как я? – спросила Фиби, которой искренность его признания придала сил. – У вас так много, слишком много мыслей, которым я тщетно пыталась симпатизировать. И я… Я тоже наделена свойствами, которые не могут вызвать у вас симпатии. Но даже и это не самое важное. Я недостаточно хороша, чтобы сделать вас счастливым!

– Вы моя единственная возможность счастья! – ответил Холгрейв. – Я не верю в него, лишь вы даете мне веру.

– И еще… я боюсь! – продолжила Фиби, прижимаясь к Холгрейву, которому искренне признавалась в своих сомнениях. – Вы уведете меня прочь от моего тихого пути. Заставите шагать по бездорожью. Я не смогу. Это чуждо моей природе! Я заблужусь и погибну!

– Ах, Фиби! – воскликнул Холгрейв почти со вздохом, и та же задумчивая улыбка вновь осветила его лицо. – Все будет с точностью наоборот! Мир побуждает к бродяжничеству и свободе лишь одиноких людей. Счастливый же человек неизбежно стремится остаться в старых границах. Я предвижу, что отныне мой жребий – сажать деревья, возводить заборы, возможно даже, со временем построить дом для будущих поколений, иными словами, подчиниться законам и мирным занятиям общества. Ваша уравновешенность будет сильнее моих стремлений меняться.

– Но мне это не нужно! – искренне ответила Фиби.

– Вы любите меня? – спросил Холгрейв. – Если мы любим друг друга, все остальное в данный момент неважно. Давайте же ограничимся этим моментом. Вы любите меня, Фиби?

– Вы ведь читаете в моем сердце, – ответила Фиби, потупив взор. – Вы знаете, что я люблю вас!

И в этот миг, исполненный сомнений и потрясений, соткалось единое чудо, без которого меркнет существование всякого человека. Блаженство, которое делает все вокруг истинным, прекрасным, священным, окутало нимбом нашу юную пару. Они не ведали ни о чем печальном и старом. Они преобразили землю, вновь воссоздав на ней райский сад и сделавшись первыми его обитателями. Мертвец, сидящий в соседней комнате, был позабыт. В подобных моментах нет места смерти, бессмертие в них открывается заново, окутывая все вокруг своей священной атмосферой.

Но слишком скоро тяжкий земной кошмар напомнил им о своем существовании.

– Слушайте! – прошептала Фиби. – Кто-то подходит к двери со стороны улицы!

– Давайте же выйдем навстречу миру! – сказал Холгрейв. – Слухи о том, что судья приходил сюда, и о побеге Хепизбы и Клиффорда уже, несомненно, распространились и привели к нам расследование от властей. У нас нет способа этого избежать. Давайте же отворим им дверь!

Но, к их общему удивлению, прежде чем они дошли до парадного входа, – даже прежде чем вышли из комнаты, в которой произошел предыдущий их разговор, – они услышали шаги в дальнем коридоре. Следовательно, дверь, которую они считали надежно закрытой – а Холгрейв даже видел ее закрытой, в то время как Фиби безуспешно пыталась войти, – наверняка была открыта снаружи. Звуки шагов не были резкими, громкими, решительными и настойчивыми, как полагалось бы чужакам, которые силой проникают в жилища, где их не ждут, но не смеют перечить. Шаги были едва слышны, как свойственно персонам ослабленным или усталым, и слышалось также бормотание двух голосов, знакомых обоим слушателям.

– Возможно ли это? – прошептал Холгрейв.

– Это они! – ответила Фиби. – Слава Богу! Слава Богу!

И затем, словно в ответ на искреннее облегчение Фиби, они более четко расслышали голос старой Хепизбы:

– Слава Богу, брат мой, мы с тобой дома!

– Ну что ж! Да! Слава Богу! – ответил Клиффорд. – Жуткий дом, Хепизба! Но ты правильно сделала, что привела меня сюда. Стой! Дверь в приемную открыта. Я не могу мимо нее пройти! Позволь мне уйти и отдохнуть в беседке, где раньше я – о, какими же давними кажутся те времена после всего, что на нас обрушилось! – где раньше я был так счастлив с маленькой Фиби!

Но дом был не настолько мрачен и ужасен, как представлялось Клиффорду. Они не успели разойтись – по правде говоря, они так и застыли в проходе, с усталостью после достижения прежней цели, но без уверенности в своей следующей, – когда Фиби выбежала им навстречу. Увидев ее, Хепизба разразилась слезами. Все это время она спотыкалась под бременем невыносимой ответственности и боли, и вот наконец могла передать свою ношу в другие руки. Впрочем, у нее не осталось сил что-либо передать, она лишь перестала сгибаться под ношей, вернув управление Фиби. Клиффорд оказался более стойким.

– Это же наша малышка Фиби! Ах! И Холгрейв с ней! – воскликнул он, глядя на них с добротой и глубоким пониманием, и улыбкой, чудесной, милой, но все же грустной. – Я думал о вас обоих, когда мы шагали по улице и заметили, что Букет Эллис уже цветет. И райский цветок расцвел в этом старом и мрачном доме!

21

Отъезд

Внезапная смерть столь выдающегося представителя общества, каким был почтенный судья Джеффри Пинчеон, стала сенсацией (по крайней мере, в кругах, близких к покойному), шум которой не стихал целую неделю.

Стоит, однако, заметить, что в числе всех событий, составляющих биографию человека, едва ли есть одно, по крайней мере, обладающее такой же важностью, с которым общество примиряется так же полно, как со смертью. В большинстве остальных случаев и ситуаций человек, живущий среди нас, существует в ежедневном круговороте дел и потому вызывает бесконечное количество мнений и оценок. После его кончины остается лишь пустота, крошечное завихрение – очень маленькое, в сравнении с широтой всепоглощающей воронки мирских дел, – и пара пузырьков, которые вырываются из темных глубин на поверхность. Что касается судьи Пинчеона, то способ и обстоятельства его кончины, с первого взгляда столь странные, могли обеспечить ему куда более долгую память, чем удостаиваются иные выдающиеся люди. Но когда стало ясно и подтверждено высокими чинами, что смерть его была совершенно естественной и – за вычетом маловажных мелочей, вроде врожденного характера его болезни, – ничем выдающимся не отличалась, публика со свойственной ей поспешностью поспешила забыть, что он вовсе существовал. Иными словами, тема смерти почтенного судьи устарела еще до того, как газеты округа нашли время поместить на своих страницах колонки с соболезнованиями или даже напечатать хвалебный некролог.

И все же в сумерках мест, где этот выдающийся человек появлялся при жизни, тек тайный ручеек разговоров, шокирующим подробностям которых не место на шумных улицах. Довольно странно, как факт человеческой смерти зачастую дает людям лучшее представление о его характере, добром или же злом, нежели все его деяния при жизни среди тех же знакомых людей. Смерть является столь искренним фактом, что обличает любую фальшь, выдает всю пустоту характера, это пробирный камень[57], который доказывает чистоту золота и обнаруживает позор простого металла. Если бы покойный, каким бы он ни был при жизни, вернулся через неделю после своей смерти, он неминуемо обнаружил бы, что его место на шкале общественного восприятия неминуемо стало выше или ниже по сравнению с прежним его положением. Но пересуды или скандалы, которых он когда-то избежал, теперь свелись к событиям тридцати-или сорокалетней давности, ко времени предполагаемого убийства дяди покойного судьи Пинчеона. Медицинское заключение о его собственной недавней и прискорбной кончине почти полностью уничтожило саму мысль о том, что тогда произошло именно убийство. И все же, как показали записи, некоторые обстоятельства старого дела безошибочно указывали на присутствие некоего человека в частных апартаментах старого Джеффри Пинчеона в момент его смерти или сразу же после него. Его стол и личные ящики в комнате, прилегающей к спальне, были обысканы, деньги и ценные веши пропали, а на простынях старика обнаружился след окровавленной ладони. Благодаря крепко скованной цепи умозаключений вина за ограбление и убийство была возложена на Клиффорда, который жил тогда вместе с дядюшкой в Доме с Семью Шпилями.

Откуда бы она ни возникла, теперь воцарилась теория, пересмотревшая минувшее дело и полностью исключившая мыль об участии и вине Клиффорда. Многие утверждали, что сама история и новое объяснение фактов, так долго считавшихся крайне таинственными, были получены дагерротипистом от одного из месмерических провидцев, которые в наши дни столь странным методом смотрят на дела человеческие, однако могут посрамить любое острое зрение теми чудесами, которые видят, не открывая глаз.

Согласно новой версии, судья Пинчеон, столь безупречный во времена нашей истории, в юности отличался неисправимым разгильдяйством. Грубая природа, животные инстинкты, как часто это бывает, опередили в развитии все интеллектуальные качества и силу характера, которыми он так отличался впоследствии. Он показал себя как дикий, распутный, пристрастившийся к низким удовольствиям, едва ли не законченный хулиган, безрассудный транжира, у которого не было иных источников средств, кроме щедрости дядюшки. Его поведение привело в итоге к тому, что привязанность старого холостяка, когда-то столь сильная, охладела. Затем утверждалось – однако, насколько подобное свидетельство отвечает требованиям суда, мы не беремся судить и расследовать, – что в одну из ночей сам дьявол подбил юношу обыскать комнаты своего дяди, к которым он мог подобраться, не вызывав ничьих подозрений. Во время этого преступного занятия его вспугнула открывшаяся дверь спальни. За ней стоял старый Джеффри Пинчеон в своей пижаме! Изумление от такого открытия, возбуждение, испуг и ужас привели к удару – болезни, к которой старый холостяк имел наследственную предрасположенность; он словно подавился своей кровью и рухнул на пол, ударившись виском об угол стола. Что было делать? Старик наверняка был мертв! Помощь подоспела бы слишком поздно! Какое несчастье, что смерть пришла слишком рано, но ведь вернувшееся к старику сознание могло принести с собой воспоминания об унизительном ограблении, за которым он застал своего собственного племянника!

Однако сознание к старику не вернулось. С хладнокровной жесткостью, которая всегда была ему свойственна, молодой человек продолжил свой обыск, нашел завещание, написанное совсем недавно в пользу Клиффорда, и уничтожил его, а затем отыскал более старое, в свою пользу, которое пожелал сохранить. Однако перед уходом Джеффри напомнил себе о разоренных им ящиках, которые свидетельствовали о том, что некто являлся сюда с явно недобрыми целями. Подозрение, если не принять меры, могло бы пасть на истинного виновника. Само присутствие мертвеца подсказало ему план, который помог бы избавиться от соперника, Клиффорда, к характеру которого он питал одновременно презрение и отвращение. Впрочем, столь же вероятно, что в тот момент он не ставил перед собой цели обвинить Клиффорда в убийстве. Зная, что смерть дяди была не насильственной, он мог просто не подумать, в спешке и возбуждении, что возможно провести подобную связь. Однако, когда следствие началось и события приняли самый мрачный из оборотов, ничего изменить уже было нельзя. Все улики он организовал так тщательно, что во время суда над Клиффордом ему не пришлось лжесвидетельствовать, разве что избегать признания, в том, что сам он сделал и чему был свидетелем.

Такова была тайна преступной натуры судьи Пинчеона, который поистине стал черным проклятием Клиффорда, в то время как внешние показные его добрые дела едва ли могли искупить столь огромный грех. Однако такую вину человек выдающейся респектабельности способен легко позабыть. Она поблекла в его памяти, или же он перестал считать ее чем-то серьезным, когда многие годы спустя оглядывался на свою биографию. Он отмахнулся от этой вины, как от забытых и давно прощенных слабостей своей юности, и редко о ней вспоминал.

Оставим судью в его вечном покое. Его нельзя было считать удачливым в час его смерти. Сам того не зная, он оказался бездетным человеком в то самое время, когда стремился добавить новые богатства к наследию своего сына. Не прошло и недели после его кончины, как один из пароходов Кунарда привез известие о том, что сын судьи Пинчеона скончался от холеры незадолго до возвращения в родные места. Это несчастье сделало Клиффорда богачом, равно как и Хепизбу, и деревенскую девушку, а также, благодаря ей, одного заклятого врага богатства и консерватизма – реформатора Холгрейва!

Для Клиффорда было уже слишком поздно беспокоиться о добром мнении общества и защищаться от злых пересудов прошлого формальными доказательствами. Больше всего он нуждался в любви немногих избранных, но никак не в признании или даже уважении неизвестного большинства. Последнее возможно было бы получить, если бы хранители его благополучия сочли разумным подвергнуть Клиффорда неминуемому воскрешению прежних страданий, однако для комфорта ему требовались лишь спокойствие и забвение. Долгие мучения, выпавшие на его долю, невозможно было ничем компенсировать. Ничтожные попытки исправить прошлое зло, которые мог бы предложить Клиффорду мир, явились с большим запозданием после того, как агония закончила свою ужасную работу над ним, и теперь могли вызвать лишь смех, настолько горький, что бедному Клиффорду так уже не рассмеяться. Правда заключается в том (и это очень жестокая правда, но дающая нам надежду на высшую справедливость), что ни одна великая ошибка, совершенная нами или по отношению к нам, в нашем смертном мире никогда не бывает исправлена. Время, постоянное изменение обстоятельств, неотвратимость смерти делают компенсацию невозможной. Если спустя немалое количество лет правда все-таки торжествует, мы не находим места, где можно было бы применить эту справедливость. Наилучшим лечением для страдальца является смерть, при которой он сбрасывает свою ранее казавшуюся неотъемлемой испорченную оболочку.

Шок от смерти судьи Пинчеона оказал устойчивое, живительное и крайне полезное влияние на Клиффорда. Этот сильный и грозный человек являлся для Клиффорда кошмаром. Он не мог свободно вздохнуть, заключенный в сферу столь злоумышленного влияния. Первый эффект свободы, который мы наблюдали в бесцельном побеге Клиффорда, оказался лишь болезненным оживлением. Отдохнув от него, Клиффорд уже не погрузился в былую апатию. Впрочем, он так и не получил возможности в полную силу раскрыть свои качества. Однако он достаточно восстановил их, чтобы оживить свой характер, показать свойственное ему природное изящество и стать человеком почти что прежней глубины личности, но менее меланхоличным, чем раньше. Он был вполне очевидно счастлив. Если бы мы могли позволить себе паузу для того, чтобы описать очередную картину его повседневной жизни, со всеми доступными ему отныне возможностями удовлетворить свою инстинктивную тягу к Прекрасному, прежние сцены в саду, столь милые его сердцу, стали бы выглядеть жалкими и тривиальными в этом сравнении.

Довольно скоро после того, как изменилось их благосостояние, Клиффорд, Хепизба и малышка Фиби – с полного согласия своего художника – решили оставить старый разрушенный Дом с Семью Шпилями и поселиться в новом обиталище, в элегантном загородном доме покойного судьи Пинчеона. Почтенный петух и его семейство уже переехали туда, после чего две курицы начали непрерывно откладывать яйца с явным намерением, следуя долгу их чести и совести, продолжить свой великолепный род отпрысками, которые превзойдут поколения прошлого века. В назначенный день отъезда главные персонажи нашей истории, включая доброго дядюшку Веннера, собрались в приемной.

– Загородный дом определенно весьма хорош, насколько можно судить по плану, – заметил Холгрейв, когда компания обсуждала свое будущее. – Однако меня удивляет, что наш покойный судья – будучи столь богатым и собираясь передать свои накопления собственному потомству – создал свой чудесный образец домашней архитектуры из дерева, а не камня. Юные поколения его рода могли бы менять интерьер согласно собственным вкусам и представлениям об удобстве, в то время как его внешний вид с течением лет становился бы все более почтенным, тем самым создавая впечатление постоянства, которое я считаю необходимым для всякого счастья во все времена.

– Надо же! – воскликнула Фиби, глядя на художника с бесконечным изумлением. – Как поразительно изменились ваши идеи! Каменный дом, надо же! А две или три недели назад вы, кажется, желали, чтобы люди обитали в чем-то столь же хрупком и временном, как птичьи гнезда!

– Ах, Фиби, я же говорил вам, как это будет! – ответил художник с почти печальным смехом. – Вы уже находите меня консервативным! А я и не думал, что однажды могу таким стать. В особенности это непростительно для тех, кто видел портрет старого Пинчеона, образцового консерватора, ставшего проклятием для всех своих наследников!

– Этот портрет! – сказал Клиффорд, съежившийся под суровым взглядом полковника. – Всякий раз, когда я смотрю на него, он вызывает у меня странное воспоминание, которое мне все никак не удается оформить в слова и мысли. Он словно говорит о богатстве! Безмерном богатстве! Непредставимом богатстве! Мне кажется, что во времена моего детства или юности потрет говорил со мной и поведал великий секрет – записи о спрятанном сокровище. Но эти воспоминания так поблекли сегодня! Что бы мог означать этот сон?

– Возможно, я смогу вам напомнить, – ответил Холгрейв. – Смотрите! В данном случае ставлю сто к одному, что человек, незнакомый с этим секретом, никогда не коснется этой пружины!

– Тайной пружины! – воскликнул Клиффорд. – Ах, я теперь вспоминаю! Я обнаружил ее однажды летним вечером, когда бродил по дому в мечтательном настроении и полусне. Но тайна от меня ускользает.

Художник прижал палец к устройству, которое упомянул. В былые дни эффект, возможно, заставил бы картину сдвинуться в сторону. Но за все эти годы механизм наверняка насквозь разъела ржавчина, а оттого в ответ на нажатие Холгрейва потрет вместе с рамой внезапно рухнул на пол плашмя. В стене за ним обнаружилось углубление, в котором лежал предмет, покрытый таким толстым слоем пыли, что в нем не сразу можно было узнать сложенный лист пергамента. Холгрейв открыл его и показал старинное соглашение, подписанное иероглифами нескольких вождей индейских племен, которое навсегда отдавало в распоряжение полковника Пинчеона и его наследников огромные территории на востоке.

– Это тот самый пергамент, за попытку найти который прекрасная Эллис Пинчеон заплатила своим счастьем, а затем жизнью, – произнес художник, намекая на свою легенду. – Именно его тщетно искали все Пинчеоны, пока договор имел ценность, а теперь, когда они нашли сокровище, пергамент давно уже потерял всякий смысл.

– Бедный кузен Джеффри! Так вот что его обмануло! – воскликнула Хепизба. – Когда они оба были молоды, Клиффорд, наверное, намекнул ему или рассказал о своем открытии. Он всегда о чем-то мечтал в этом доме, раскрашивая темные углы прекрасными историями. А бедный Джеффри, который все принимал на веру, подумал, что брат нашел богатства его дядюшки. И умер, так и пребывая в своем заблуждении!

– Но откуда вы можете знать этот секрет? – сказала Фиби, обращаясь к Холгрейву.

– Моя дорогая Фиби, – ответил тот, – как вам понравится принять фамилию Мол? Что до секрета, он всего лишь перешел мне по наследству от предков. Вы должны были узнать раньше (вот только я слишком боялся вас испугать), что в этой долгой драме зла и воздаяния за него я представляю старого колдуна и, возможно, являюсь таким же колдуном, как и он. Сын казненного Мэттью Мола, когда строил этот дом, воспользовался возможностью и создал этот тайник для договора с индейцами, от которого зависело право на владение огромными территориями. Так Пинчеоны и променяли восточные земли на небольшой огород Молов.

– И теперь, – сказал дядюшка Веннер, – полагаю, что все их претензии не стоят и моей доли в той ферме!

– Дядюшка Веннер! – воскликнула Фиби, хватая заплатанного философа за руку. – Вы больше не должны говорить о своей ферме! Вам не придется туда уходить до конца ваших дней! В нашем новом саду есть коттедж – самый чудесный желто-коричневый коттедж из всех, которые вы когда-либо видели, такой прелестный, словно имбирный пряник, – и мы обустроим его, обставим по вашему вкусу и только для вас. Вам не придется делать того, чего вы не захотите, от вас потребуется лишь оставаться счастливым и наделять нашего кузена Клиффорда духом вашей доброты и мудрости!

– Ах, милое дитя! – Дядюшка Веннер задохнулся от этой нежданной радости. – Если бы вы говорили с юношей, как говорите сейчас со стариком, шансы уберечь свое сердце от вас не стоили бы и пуговиц на моей жилетке! И – живая душа моя! – от вздоха, который вы заставили меня сделать, последние пуговицы с нее отлетели! Но это не важно! То был самый счастливый вздох в моей жизни, и я словно чую в нем запах рая! Чудесно, чудесно, мисс Фиби! Тут наверняка будут скучать без меня, без моей помощи в саду и визитов к задним дверям; и улица Пинчеон, боюсь, едва ли останется прежней без старого дядюшки Веннера, который помнит ее с пышным лугом с одной стороны и садом Семи Шпилей с другой. Но либо я должен отправиться к вам за город, либо же вы приезжать на мою ферму, одно из двух наверняка, я вам предоставлю решать, что будет!

– О, дядюшка Веннер, езжайте же с нами, прошу! – сказал Клиффорд, которому нравился простой, незамысловатый и спокойный характер старика. – Я хочу, чтобы вы всегда были рядом, как советник у моего кресла. Вы единственный из всех известных мне философов, чья мудрость не содержит на дне жуткой горечи!

– О боже! – воскликнул дядюшка Веннер, лишь отчасти начиная понимать, что он за человек. – А все же народ привык считать меня дураком, как во времена моей юности! Но, полагаю, я как коричное яблоко, которое тем вкуснее, чем дольше оно пролежит. Да и мои мудрые слова, о которых говорите вы с Фиби, они как золотые одуванчики, никогда не растут в жаркие месяцы, но блестят среди жухлой травы и под сухими листьями, порой даже в декабре! И вы можете, друзья, срывать эти одуванчики, сколько вам угодно!

Простая, но очень красивая темно-зеленая четырехместная коляска остановилась перед разрушенным порталом у входа в их ветхий особняк. Компания вышла к ней и (за исключением доброго дядюшки Веннера, который должен был выехать через несколько дней) расселась по местам. Они весело переговаривались и смеялись, к тому же – как часто бывает в моменты, которые заставляют наши сердца биться быстрее, – Клиффорд и Хепизба навсегда попрощались с домом своих прадедов, но едва ли с большим чувством, чем если бы собирались вернуться обратно к вечернему чаю. Стайка мальчишек прибежала к дому, привлеченная необычным видом коляски и пары серых лошадей. Узнав среди них маленького Неда Хиггинса, Хепизба сунула руку в карман и подарила сорванцу, своему самому первому и самому прожорливому покупателю, горсть серебра, которого было достаточно, чтобы наполнить сказочную пещеру его утробы любыми четвероногими, какие только смогут пройти в арку входа.

Двое прохожих явились на улицу как раз в тот миг, когда коляска тронулась с места.

– Ну, Дикси, – сказал один из них, – что ты об этом думаешь? Моя жена три месяца держала грошовую лавку и потеряла пять долларов на издержках. Старая дева Пинчеон торговала примерно столько же, а теперь разъезжает в своей коляске, имея сотни тысяч, а если сложить ее долю с долями Клиффорда и Фиби, получится вдвое больше! Если решишь назвать это удачей, я соглашусь, но если считать это волей Провидения, я ничего в этом мире не понимаю!

– Очень хорошее дело, – ответил мудрый Дикси. – Очень хорошее дело!

Колодец Молов все это время, хоть и оставленный в одиночестве, показывал череду калейдоскопических картин, в которых одаренный зритель мог бы прочесть и предсказать будущее богатство Хепизбы и Клиффорда, а также наследника легендарного колдуна и деревенской девушки, на которую он набросил любовную сеть колдовства. Вяз Пинчеонов, густую листву которого сентябрьский шторм пощадил, шептал неразборчивые пророчества. И мудрый дядюшка Веннер, медленно проходя мимо разрушенного крыльца, вдруг услышал звуки музыки и представил себе милую Эллис Пинчеон, которая, став свидетелем всех деяний, минувших бед и нынешнего счастья своих родственников, на прощание исторгла радостный вздох из своего клавикорда, свободно воспаривший к небесам от Дома с Семью Шпилями.

Примечания

1

Элиас Хаскет Дерби – купец из города Салема, штат Массачусетс. Возможно, являлся первым американским миллионером, а в свое время за богатство заслужил прозвище Король Дерби. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Квартердек – приподнятая часть верхней палубы в кормовой часта судна.

3

Политическая партия США, существовавшая в 1832–1856 годах. Партия возникла как оппозиция демократии Эндрю Джексона.

4

Амос Бронсон Олкотт был членом клуба трансценденталистов во главе с Ральфом Уолдо Эмерсоном и Генри Дэвидом Торо.

5

Имеется в виду Французская революция.

6

Река забвения в греческой мифологии.

7

Трава забвения в греческой мифологии, лекарство от грусти.

8

Пророк Нафан возвестил божий суд Давиду после того, как Давид совершил прелюбодеяние с Вирсавией.

9

Джон Баньян – английский писатель, баптистский проповедник пуританских взглядов. Написал аллегорическое произведение «Путь Пилигрима», которое в свое время считалось самым читаемым после Библии. В данном случае имеется в виду Дверь в потусторонний и одновременно внутренний мир грешника.

10

Деяния 2:1–4.

11

Энн Хатчинсон (1591–1643) – пуританка, религиозный деятель, сыгравшая важную роль в конфликте, сотрясавшем колонию Массачусетского залива в 1636–1638 годах.

12

Тонкий намек на излишнее пристрастие дьяконов к освященному вину.

13

Инкрис Мэзер был священником и в то же время самым влиятельным политиком Массачусетса. Известен тем, что стал организатором салемского «ведьминского» процесса.

14

«Алая буква» – главный роман Натаниэля Готорна, изданный в 1850 году и ставший краеугольным камнем американской литературы. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

15

«Американские блокноты» содержат отрывки из дневника Н. Готорна, его писем, черновиков.

16

Американская революция – политические события в британских колониях Северной Америки в 1775–1783 годах, закончившиеся образованием США. Они были вызваны нежеланием колоний подчиняться интересам метрополии.

17

Дэниел Уэбстер – американский политический деятель, юрист. Дважды был государственным секретарем, избирался в Конгресс, а позже – в Сенат США. (Примеч. пер.)

18

Герман Мелвилл (1819–1891) – американский писатель и моряк, автор классического романа «Моби Дик».

19

Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель.

20

Оливер Уэнделл Холмс-старший (1809–1894) – американский врач, поэт и писатель.

21

Джеймс Расселл Лоуэлл (1819–1891) – американский поэт, педагог, эссеист и дипломат.

22

Эдвин Перси Уиппл (1819–1886) – американский поэт, эссеист и литературный критик

23

Фредрика Бремер (1801–1865) – шведская писательница, путешественница, влиятельная феминистка, педагог-просветитель.

24

Джеймс Томас Филдс (1817–1881) – американский издатель и писатель.

25

Эдвард Грин Мальбон (1777–1807) – американский художник-миниатюрист. (Примеч. пер.)

26

Джим Кроу – чернокожий персонаж популярного представления, которое показывали на подмостках американских ярмарок.

27

В древнегреческой мифологии бог Эол держал в пещере ветры и бури. (Примеч. пер.)

28

Салемский магазин готового платья. (Примеч. пер.)

29

При изготовлении дагерротипа, предшественника фотографии, яркий солнечный свет использовался в качестве проявителя изображений. (Примеч. пер.)

30

Старый Ник – иносказательное название дьявола.

31

Кольцо из двух металлов, которое, будучи надето на палец, создает электрический ток между слоями. Считалось полезным для здоровья. (Примеч. пер.)

32

Богадельня для стариков, детей и тех, кто не мог сам о себе позаботиться.

33

Баньши – персонаж ирландского фольклора, женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обреченного на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

34

Римские божества лары были хранителями домашнего очага и семейной трапезы, равно как и семейных традиций. (Примеч. пер.)

35

Сибарит – праздный, избалованный роскошью человек. (Примеч. пер.)

36

В греческой мифологии Зевс обманул Иксиона, предоставив ему вместо Геры облако, наделенное ее чертами. (Примеч. пер.)

37

Александр Поуп – английский поэт XVIII века, «Похищение локона» – его комическая поэма. (Примеч. пер.)

38

Английский сатирический нравоучительный журнал, издаваемый Р. Стилом и Дж. Аддисоном. (Примеч. пер.)

39

Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт. «Разности» выпускались в виде сборника не связанных между собой стихотворений. (Примеч. пер.)

40

Роман Сэмюэля Джонсона (1709–1784). Расселасу, сыну царя Абиссинии, наскучила Счастливая долина, и он вместе с сестрой, служанкой и другом-поэтом отправился на поиски счастья. (Примеч. пер.)

41

Гора Имитос (Гимет) находится в Греции, возле Афин. С античных времен известна как «медоточивый Гимет» благодаря ароматному тимьяновому меду местных пчел. (Примеч. пер.)

42

Франсуа Мария Шарль Фурье (1772–1837) – французский философ, социолог, один из представителей утопического социализма. (Примеч. пер.)

43

Город у подножия Везувия, погребенный его извержением. (Примеч. пер.)

44

Демон стяжательства. (Примеч. пер.)

45

Ряды скамей в церкви закрывались дверцами по бокам. (Примеч. пер.)

46

Роман «История Жиль Бласа из Сантильяны» считается последним шедевром плутовского жанра. (Примеч. пер.)

47

Герой романа родился в бедной семье, но в семнадцать лет, надеясь на блестящее будущее, отправился поступать в университет Саламанки. Однако мечтам не суждено было сбыться: он попал в тюрьму, после которой начались новые злоключения, и сменил множества профессий. В итоге, благодаря тяжелой работе и собственному уму, он попадает в высшее общество. (Примеч. пер.)

48

Социалистические трудовые общины, основанные на учении Фурье. Сам Готорн некоторое время жил в такой общине и даже вложил в нее свой капитал.

49

Месмеризм – концепция в медицине, предложенная австрийским врачом Ф. Месмером в XVIII веке. В основе месмеризма лежит понятие о животном магнетизме, посредством которого якобы можно изменить состояние организма, в том числе излечивать болезни. (Примеч. пер.)

50

«Журнал Грэхема», и «Дамский журнал» Луиса А. Годи были одними из первых американских журналов, ориентированных на женскую аудиторию, и самыми успешными в этом плане. (Примеч. пер.)

51

Один из самых пышных «домов-сокровищниц» Англии. (Примеч. пер.)

52

Персонажи книги «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» Джона Буньяна. (Примеч. пер.)

53

Комю – псевдоним Николя-Филиппа Ледрю, известного физика, фокусника и иллюзиониста конца XVIII столетия. (Примеч. пер.)

54

Молл Питчер (1736–1813) – происходившая из давнего рода «колдунов» ясновидящая и пророчица штата Массачусетс. (Примеч. пер.)

55

В классической английской басне лягушки хотели избрать своего короля, и Юпитер послал им бревно. (Примеч. пер.)

56

Отсылка к словам Гамлета «Напиться уксуса иль крокодила съесть?» из пьесы Шекспира «Трагедия Гамлета, принца Датского» (пер. В. Рапопорт).

57

Используется для анализа благородных металлов. (Примеч. пер.)

Content

Натаниэль Готорн
Алая буква

Об авторе

Алая буква

Примечание редактора

Таможня

1 Дверь тюрьмы

2 Рыночная площадь

3 Узнавание

4 Допрос

5 Эстер и ее игла

6 Перл

7 Дом губернатора

8 Эльфийское дитя и священник

9 Лекарь

10 Лекарь и его пациент

11 Сокрытое в сердце

12 Бдение священника

13 Еще один взгляд на Эстер

14 Эстер и лекарь

15 Эстер и Перл

16 Лесная прогулка

17 Пастор и его прихожанка

18 Поток солнечного света

19 Дитя на берегу ручья

20 Священник в смятении

21 Выходной день в новой Англии

22 Процессия

23 Разоблачение алой буквы

24 Заключение

Дом с семью шпилями

Вступительный очерк

Предисловие

1 Старое семейство Пинчеон

2 Витрина маленькой лавки

3 Первый покупатель

4 День за прилавком

5 Май и ноябрь

6 Родник Молов

7 Гость

8 Пинчеоны сегодняшних дней

9 Клиффорд и Фиби

10 Сад Пинчеонов

11 Арочное окно

12 Дагерротипист

13 Эллис Пинчеон

14 Прощание Фиби

15 Угрюмость и улыбка

16 Комната Клиффорда

17 Полет двух сов

18 Губернатор Пинчеон

19 Букет Эллис

20 Райский цветок

21 Отъезд

Примечания