Давид Босс, Александр Ли

Вышибала

© Босс Д., Ли А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая

1

По средам и пятницам в баре «Глубокая глотка» идет стриптиз-шоу. Сегодня пятница, и мне опять всю ночь стоять у входа. В подмышечной кобуре – девятимиллиметровая «беретта», на поясе – наручники, электрошокер и газовый баллончик. Грудь прикрывает бронежилет.

Мистер Джулиан Демпси, хозяин «Глубокой глотки», настаивает, чтобы я обязательно брал с собой и резиновую дубинку. Два года назад парень, который служил тут вышибалой до меня, ткнул шокером одного зарвавшегося ублюдка, и тот мгновенно скопытился. Если бы наглец просто получил дубинкой по голове, то наверняка выжил бы. Старый дурак Демпси пожалел денег на взятку полиции, в результате беднягу вышибалу посадили, а я получил его место.

До открытия остается минут пять, и я занимаю привычное место. Сквозь стеклянную дверь видна Стейт-стрит, затянутая мутной пеленой дождя. В глянцевом черном асфальте отражаются бесчисленные фонари и огни рекламы. Мчат мокрые машины, с шипением вспарывая длинные лужи.

В перспективе улицы едва угадывается угловатое здание с высокой трубой – крематорий Первого городского кладбища, расположенного чуть поодаль. Дождливая мгла полнится прелой сыростью улицы, бензиновой гарью и, как мне кажется, едва уловимым смрадом сжигаемой плоти.

Я привычно осматриваю свое отражение в зеркалах фойе. Для завсегдатаев «Глубокой глотки» я наверняка выгляжу устрашающе. Выпирающий квадратный подбородок, широкие скулы, бритый наголо череп в мелких шрамах. Шесть с половиной футов роста, триста фунтов живого веса и кулаки чуть меньше баскетбольных мячей. Все-таки двенадцать лет профессионального бокса накладывают свой отпечаток. Если бы на том проклятом поединке в «Мэдисон-холле» промоутер турнира не подложил мне такую свинью, то я наверняка боксировал бы и поныне.

Тем временем к входу подкатывают первые машины.

– Черт тебя дери, Фил!

– Фил, привет!

– Как ты всех нас затрахал, Фил!

Публика у нас – законченные подонки без прошлого, настоящего и будущего. Бездельники, существующие на вэлфер. Этого пособия, которое им выплачивает штат, вполне хватает не только на жизнь, но и на визиты в «Глубокую глотку». Наблюдая стриптиз в окружении таких же неудачников, они ощущают себя вполне успешными джентльменами, а не тем законченным дерьмом, каковым на самом деле и являются. Да и алкоголь тут едва ли не самый дешевый во всем Бейсин-сити.

А вот и наша Кейт, двадцативосьмилетняя девушка с силиконовой грудью и уставшими глазами. В стриптизе она с пятнадцати лет, премудрости этого ремесла знает не хуже, чем я – тонкости бокса. Кейт никогда не начинает шоу раньше чем через полтора часа после открытия заведения. Ни один мужчина, придя с промозглой улицы в тепло бара, не начнет сразу засовывать в трусики танцующей стриптизерши свои захватанные пятерки и десятки. Для этого ему необходимо как следует пропитаться атмосферой порока, тягучей и сладкой, как облако сливочного мороженого.

Сегодняшний вечер начинается так же, как и сотни подобных. Негромкий, пока еще трезвый гомон мужчин, мелодичное позвякивание посуды, дружеские похлопывания по плечам, вопросы, восклицания…

Я по-прежнему стою у входа, контролируя одновременно улицу и бар, который мне прекрасно виден через зеркала фойе. Публика потихоньку наливается спиртным. Реплики звучат громче, шутки становятся все раскованней, жесты – развязней.

Наконец динамики на стенах тяжко вздрагивают, и замкнутое пространство заполняется щемящим золотым блюзом. Томно вздыхает тенор-саксофон, чувственно вздрагивает перкуссия, вкрадчивый контрабас шелестит, словно шелковое белье девственницы.

На танцполе появляется Кейт. Она в стильном атласном платье с золотистым отливом. Кейт с грациозностью газели движется в такт музыке. Ее улыбка обворожительна, а виляние упругого зада возбуждает даже меня. Мужчины отставляют недопитое пиво, немигающе пялятся на красотку и причмокивают языками.

Я могу в деталях рассказать, что произойдет дальше. Минут семь-восемь Кейт будет снимать с себя платье. Затем минуты четыре – кружевной бюстгальтер. Потом, артистически улыбаясь этим скотам, она пройдется между столиками. Мужчины начнут слюнявить эти бумажки и наперебой совать их ей в прозрачные трусики, стремясь прикоснуться потными руками к выбритому лобку. Лишь после полуночи в наш бар набегут проститутки из Старого города. Разомлевших клиентов проще всего укатать между часом и двумя ночи.

Тут боковым зрением я фиксирую нечто странное. К подъезду бара важно причаливает огромный черный лимузин с наглухо задернутыми занавесками. В нашем районе такие машины появляются нечасто. Выбегает водитель в ливрее, раскрывает зонтик, почтительно распахивает дверку…

Сперва из лимузина выходит щеголеватый брюнет в светлом плаще, напоминающий одновременно и гангстера, и лакея. Его хищное бледное лицо с тонкими усиками под горбатым носом кажется мне знакомым. Он склоняется к открытой дверце, подает руку спутнице.

Я не верю своим глазам. Наверное, это голливудская кинозвезда, не иначе. Античный профиль, золотые волосы, роскошное вечернее платье, бриллиантовое колье. В фигуре, движениях, в каждой складке платья ощущается женщина высшей пробы. Такие особы иногда выходят из «Роллс-Ройса» и шагают по алой ковровой дорожке к освещенному подъезду здания, где начинается кинофестиваль. Под руку их поддерживают мужчины в смокингах. За плечами этих дам развевается едва различимый шлейф духов.

Что эта парочка собирается делать в нашей забегаловке? Главное – кто они?

Похоже, молодая леди в ссоре со своим спутником. Они о чем-то ожесточенно спорят, но о чем именно, я так и не слышу из-за двери, лишь пытаюсь угадать по жестам и мимике. Кажется, женщина хочет прогнать щеголя. Дождь струится по огромному черному зонту, который водитель удерживает над их головами.

Лимузин отъезжает, парочка приближается к дверям. Я открываю. Они проходят, даже не взглянув на меня.

Неожиданно блондинка оборачивается к спутнику и произносит с вызовом:

– Кто вместо Джеки? Да хоть первый встречный! Я обязательно это сделаю! Только не забудь потом рассказать своему подлецу брату!

Похоже, она немного пьяна. А вот спутник ее сосредоточен и напряжен, словно взведенная пружина. Я почти физически ощущаю, что сорваться мужчина может в любой момент, всматриваюсь в его лицо. Однако он узнает меня первым:

– Как же ты, Фил Роули, низко пал! До вышибалы докатился, не так ли?! – Он тычет пальцем мне в грудь.

Этот жест я не выношу органически и с трудом сдерживаюсь, чтобы не зарядить ему своим коронным апперкотом в подбородок. Алекс Донован – конечно же, это он. Промоутер того злосчастного турнира в «Мэдисон-холле», человек, поломавший мне жизнь.

В заключительном поединке с никому не известным новичком ставки на мою победу были семнадцать к одному. Но выиграл новичок. Так захотели боссы подпольного тотализатора. Снотворное в сок перед боем, грязный бокс соперника и еще более мерзкое судейство. В результате я выстоял лишь четыре раунда. И жизнь моя покатилась по наклонной. За этим стоял он, Алекс Донован. Я узнал обо всем слишком поздно.

– Шоу уже началось, – отвечаю я абсолютно индифферентно.

Кейт плывет между столиками, то и дело присаживается на колени мужчин. Те постепенно заводятся. Минут через сорок появятся проститутки.

– Оставь в покое этого парня, – произносит блондинка спокойно и властно. – По крайней мере, он честно зарабатывает свой хлеб. В отличие от твоего братца.

Пружина, взведенная в Доноване, срабатывает мгновенно. Он с оттягом бьет женщину по лицу. На ее щеке тут же вспыхивает алое пятно.

Ненавижу, когда бьют женщин. Особенно красивых и при мне. Тем более если это делают такие ублюдки, как Алекс. В подобных случаях сознание мое отключается, кулаки начинают жить собственной жизнью.

Хук левой приходится точно в скулу. Алекс коротко вскрикивает, распяливает рот, выпучивает глаза и тут же получает мощный джеб в шею. Он инстинктивно поднимает руку, пытается отступить, и я добиваю его коронным апперкотом. Этот удар приходится точно в висок.

Донован лежит на полу, ногами к входу. Кровь, стекающая из уголка рта, расползается на лацкане его пижонского плаща. Левая рука нелепо подвернута назад. Глаза немигающе смотрят в заплеванный угол.

– Ты убил его, – тихо произносит леди.

– Превышение необходимой обороны, – непослушными губами шепчу я, пытаясь собраться с мыслями.

– Его старший брат – сам Джеки Донован. Он найдет тысячу способов отправить тебя на электрический стул. Этот Джеки – страшный человек и… мой муж.

Тут передо мной наплывом появляется лицо леди. Она прекрасна настолько, что я на секунду забываю, что только что убил человека. В ее глазах нет затравленности и страха – только тоска и боль.

– На улице не было ни единого человека, так что нас никто не видел, – произносит она на удивление ровным и ясным голосом. – Публика в зале пялилась на стриптизершу, им было не до нас. Подними его и затащи в какую-нибудь каморку. Я тебе помогу.

2

Чрево печи крематория злобно гудит раскаленным газом. По шершавым стенам и переплетениям труб пляшут кровавые блики пламени. В антрацитной полутьме белеет лицо оператора печи – маленького горбуна с печальными глазками и удивительно широкими ладонями. Он ловко укладывает в гроб тело Алекса Донована и толкает его на резиновую ленту транспортера.

Левая часть головы Алекса перемазана кровью. Наверное, я раздробил ему височную кость. Мистер Джулиан Демпси зря настаивает на резиновой дубинке как на безопасном оружии. Я могу отправить человека на тот свет одним ударом кулака. Я ведь сам по себе оружие.

– Вот деньги. – Миссис Донован протягивает горбуну пачку купюр.

Выглядит она очень спокойно – словно всю жизнь только тем и занималась, что сжигала убитых в крематории Первого городского кладбища. После моего рокового удара в голову Алекса она действовала весьма хладнокровно. Побежала под дождь, поймала такси и куда-то уехала.

Не успел я затащить мертвеца в подсобку и утереть пятна крови в углу, как у служебного входа встал автокатафалк с горбуном за рулем. Теперь, спустя каких-то полчаса, то, что недавно было мистером Алексом Донованом, лежит в деревянном ящике, который сейчас отправится в жерло газовой печи.

Котельная полнится плотным, шершавым смрадом сгораемого газа. Он причудливо переплетается с ароматом духов моей спутницы, сладковатым и дурманящим, словно у тропических цветов.

Горбун ловко пересчитывает деньги, кивает и нажимает кнопку на пульте. Зловеще скрипят катки, хищно урчит двигатель, и безразмерная лента с гробом медленно вползает в двухстворчатый шлюз.

– Надеюсь, это останется между нами, – ровным голосом напоминает миссис Донован.

– Я бы сделал для вас это и без денег, – отвечает горбун, внимательно наблюдая за тем, как гроб исчезает в разверзшемся жерле. – Я обязан вам тем, что еще жив.

Я ощущаю легкое головокружение, будто пропустил хук. Атмосфера в котельной невыносима. Зловоние сжигаемой плоти забивает мне ноздри. Надо срочно глотнуть свежего воздуха, иначе я сдохну.

Миссис Донован смотрит на часы.

– Ты отсутствуешь на работе уже более получаса, – констатирует она спокойно и властно. – В «Глубокой глотке» могут хватиться в любой момент. Тогда у тебя не будет алиби.

Мы выходим во двор крематория. Слева, за забором, темнеют огромные кресты, удивительно похожие на виселицы. Справа, по Стейт-стрит, проносятся табуны автомобилей.

Дождь усиливается. Мутные потоки несутся по тротуару, с ревом исчезают в решетках канализационных сливов. Холодные крупные капли лупят по моей бритой голове, стекают за шиворот.

– Вот тебе зонтик. – Миссис Донован протягивает мне тяжелый черный цилиндрик в шелестящем чехле, неуловимо напоминающий пистолетный глушитель. – Не надо, чтобы у тебя на работе знали, что ты мок на улице.

– Как я смогу его вернуть?

Она протягивает мне визитку и говорит:

– Позвони завтра вечером, если будешь свободен.

На визитке значится: «Алиса Донован, психоаналитик».

3

Я честно стою у входа в «Глубокую глотку» до самого утра и думаю о ней, Алисе Донован. О ее прекрасном профиле, золотых волосах, трогательной ямочке на подбородке. Я пытаюсь воскресить в памяти аромат ее духов, шелест платья и тембр голоса. Я пытаюсь понять, что же привело ее в «Глубокую глотку» вместе с Алексом, почему она так спокойно отреагировала на смерть брата своего мужа и решила помочь мне? Что же, черт возьми, означают загадочные слова о первом встречном?

Тем временем все вокруг меня происходит по привычному сценарию. После окончания стриптиза в бар слетаются проститутки из Старого города. Они все на одно лицо, молодые хищницы с накладными ресницами, в разноцветных париках. Затем появляются девочки-подростки – торговки презервативами, энергетиками и виагрой. Они завистливо смотрят на проституток, обсуждают их косметику, платья и ежедневные заработки.

У Кейт сорок пять минут отдыха. Она идет в свою раздевалку, по пути спешно достает из сумочки коктейльную трубочку. Кейт – кокаинистка со стажем. Говорит, что без этого давно бы сошла с ума.

Вскоре появляется наш босс, Джулиан Демпси – улыбчивый лысый толстяк, в прошлом помощник шерифа. Он профессиональным взглядом оценивает зал, прикидывая, сколько сегодня оставил тут каждый посетитель.

– Как дела, Фил? – Демпси с подчеркнуто простецкой улыбкой похлопывает меня по плечу. – Много сегодня челюстей поломал?

– Как обычно, мистер Демпси. – Я дежурно улыбаюсь в ответ. – Все как обычно.

Кажется, моего получасового отсутствия тут никто не заметил. Я даже успел вытереть голову, сменить рубашку с брюками. Свеж и чист, будто бы никуда и не выходил.

Тяжелее всего приходится после трех часов ночи, когда клиенты и проститутки покидают комнаты свиданий на втором этаже. Кто-нибудь обязательно отказывается платить, кто-то норовит сунуть фальшивую купюру, а кто-то – и вовсе удрать, оставив девушку без заработка. Так что без мордобоя или даже пистолетной пальбы обычно не обходится.

Проститутки из Старого города – боевые девчонки. Каждая умеет за себя постоять. Иначе им не выжить. У любой в сумочке как минимум один ствол.

Вот тут мне и приходится покидать свой пост и подниматься в номера, чтобы утихомирить самых буйных. На этот раз все обошлось относительно спокойно. Я всего лишь пару раз врезал в скулу одному обдолбанному наркоману.

А внизу меня уже ждет Джулиан Демпси. Вид у него такой сосредоточенный, будто бы он потерял всю сегодняшнюю выручку.

– Фил, у меня в кабинете двое копов. Они очень хотят переговорить с тобой о чем-то важном. За то время, что я отсутствовал, у нас тут ничего не случилось?

– Все как обычно, мистер Демпси, – отвечаю я с успокоительной интонацией. – Все как обычно.

Копы выглядят явно встревоженными. Один, гориллоид угрюмого вида, сидит в кресле хозяина, механически помешивая ложечкой чай. Второй, невзрачный ушлепок, примостился на подоконнике в позе детектива из дурацкого сериала.

Гориллоид протягивает мне две фотографии. На одной – Алекс Донован, на другой – Алиса.

– Эти люди сегодня были у вас. Мы знаем это наверняка. Вы их видели?

Не стоит отрицать очевидное. Ведь это может подтвердить водитель лимузина. Наверное, он и рассказал полицейским, что отвез пассажиров именно в «Глубокую глотку».

– Да, сэр. Они подъехали на огромной черной машине.

– Что они тут делали?

– Машину с водителем отпустили, затем постояли в фойе, немного посмотрели стриптиз, вызвали такси и куда-то уехали. Наверное, им не понравилось.

– Они о чем-то говорили?

– Да, сэр.

– О чем именно?

– Я не прислушиваюсь к разговорам наших клиентов, сэр.

С подоконника поднимается невзрачный ушлепок.

– А почему это у тебя костяшки пальцев так сбиты? – Он подозрительно щурится на мои руки. – И кровь совсем свежая.

– Я работаю тут вышибалой, сэр. Публика не всегда адекватна. Иногда приходится прибегать к насилию, как, например, только что. Но все в рамках закона!

– Ладно, мы тебе верим. – Гориллоид складывает фотоснимки в папку. – Но скажи, ты не заметил ничего подозрительного?

– Эта парочка вела себя адекватно и ничего предосудительного не совершала, – отвечаю я как можно спокойней. – Что-то случилось, сэр?

– Случилось! – В его взгляде проступает интеллект малолетней торговки виагрой.

Этот коп даже взяток не берет, чего явно нельзя сказать о его напарнике.

– Еще как случилось. Это жена и брат Джеки Донована, председателя Верховного суда нашего штата. Они должны были вернуться домой еще полтора часа назад. Телефоны отключены, на связь не выходят. Получается, ты был последним, кто видел их живыми. Сам знаешь, что у нас за район. Сюда очень легко попасть, но вот выбраться обратно можно не всегда. Ладно, парень. Если что-нибудь вспомнишь – не сочти за труд, сообщи нам в участок.

4

Жаркий вечер, почти ночь. Я сижу в своей старенькой машине. Кондиционер давно сломан. Чертовски хочется пить. Я не могу даже выскочить в ближайшую лавочку за минералкой, чтобы не разминуться с миссис Донован, хочу увидеть ее как можно быстрее.

Я позвонил ей полтора часа назад. Она назначила встречу на набережной, напротив второго пирса. Место малолюдное, с множеством темных переулков. Из одного из них и должна появиться Алиса.

Вечерняя набережная безлюдна. Камни, нагретые за день, источают жар. За темными деревьями слева светится Бельвю – единственный приличный район нашего города. Наверное, она живет именно там. Человеку, обитающему в любом другом районе нашего поганого Бейсин-сити, не на что надеяться в жизни. Справа, у пирса, белеет списанный теплоход, до которого давно никому нет дела.

Я прекрасно понимаю, что наша встреча не ограничится возвращением зонтика. Его запросто можно было отослать и по почте или вовсе не отдавать – у нее таких зонтиков сотни. Никакая женщина не станет назначать встречу в половине девятого вечера, чтобы забрать такую мелочь. А тем более в темном и малолюдном месте.

Алиса опаздывает на пятнадцать минут, выходит из такси на остановке, поспешно поправляет волосы. Ее прекрасный профиль хорошо освещен. Спустя минуту она усаживается в мою машину.

– Поехали, – произносит женщина торопливо, даже не поздоровавшись.

– Куда?

– На пирс, к теплоходу.

Удивительно, но я повинуюсь, не спрашиваю, почему именно к теплоходу, даже не напоминаю о зонтике. В теперешней ситуации любые мои реплики прозвучат просто нелепо.

Сходни уже спущены. Нас встречает какой-то вертлявый малый, по виду – сторож. Ни слова не говоря, он проводит нас на палубу, дает Алисе ключи от каюты и незаметно удаляется.

Теплоход давно стоит на вечном приколе, но каюта ухожена. В ней хорошая мебель, свежее белье, букет цветов в вазочке. Сквозь мутноватый иллюминатор видна набережная. Волны ритмично бьются о камни. Водяная пыль распахивается радужными веерами в лучах прожекторов, осыпается на блестящую гальку.

Я смотрю на нее, а она – на меня. Пристально, не мигая. Ее голова чуть склонена налево, матовая кожа источает манящее тепло, золотые волосы небрежно раскиданы по плечам. Я явственно ощущаю аромат ее духов, сладкий, дурманящий, гипнотический.

Она быстро подходит почти вплотную ко мне. Я переживаю момент естественной неловкости, почему-то вспоминаю о зонтике, но он остался в машине. Хочу рассказать о визите копов в «Глубокую глотку», расспросить ее о многом.

Но Алиса не дает произнести ни слова, обнимает меня за шею и говорит:

– Ты нужен мне. Я хочу тебя. Ты мой первый встречный!

5

У меня было немало женщин. У спортсменов их всегда много, а у боксеров – особенно. Женщины любят проявления грубой физической силы. Рельефные бицепсы, оголенные торсы, огромные кулаки. Женщины любят победителей. У меня сорок две победы, из них тридцать девять – чистым нокаутом. Мне было из кого выбирать.

Одни мои женщины были красивы, другие – умны, третьи – богаты, четвертые – доступны. Однако их всегда выбирал я, Фил Роули. Никогда прежде не было, чтобы женщина поманила меня пальцем и я пошел за ней безоглядно, ни о чем не задумываясь.

Мы лежим на огромной кровати в центре каюты. Глубокая вечерняя тишина ощущается во всем огромном корабле. Мы полностью обессилены, у нас не осталось сил даже пошевелиться. Мы любили друг друга яростно, щедро и будем заниматься этим еще, до самого утра. Только надо немного прийти в себя.

– А я знаю, что ты хочешь спросить, – произносит Алиса тихим и ясным голосом. – Что значит «первый встречный», правильно?

– Да.

Алиса приподнимается на локте. Тень накрывает половину ее лица словно козырек.

– За Джеки я вышла замуж в девятнадцать. Я не хотела этого брака, настояли мои родители. Я никогда не любила этого жестокого, мстительного и продажного скота. Иногда он даже поднимает на меня руку. Но я смирилась бы даже с этим, если бы он мне не изменял с проститутками последнего пошиба. Об этом знали все, даже Саманта, наша дочь. Но я не верила в его измены… до вчерашнего дня. Пока случайно не узнала, что он постоянно встречается с проститутками из Старого города. В «Башне», ты наверняка знаешь это место. Я вспылила, пообещала ему переспать с первым же встречным, хлопнула дверью и ушла из дома. Алекс бросился меня догонять. Я хотела оказаться в самом гнусном притоне самого отвратительного района. Остальное ты знаешь.

– Но почему именно я?

– У тебя честные глаза. Открытый лоб. В тебе ощущается надежность и уверенность, а еще – первобытная мощь, не растраченная для любви. Я ведь не просто женщина. Я еще и психоаналитик. Я очень хорошо разбираюсь в таких вещах, поверь мне.

Я смотрю на часы: уже половина третьего. Неужели мы любили друг друга так долго?

– Твой муж может искать тебя.

– Я сказала, что хочу немного пожить отдельно. Мол, нам надо отдохнуть друг от друга. Он не возражал. Но, наверное, его люди все равно будут отслеживать каждый мой шаг. Сейчас им, правда, не до меня. Все они ищут Алекса. Пусть!..

– Кто тот горбун в крематории?

– Мой друг, один из немногих в этом городе. Четыре года назад его обвинили в убийстве, которого он не совершал. Мне удалось по своим каналам замять дело. Он поклялся мне в верности и никому ничего не расскажет.

– Но почему бы тебе не развестись с мужем?

– Долго рассказывать. И вообще, я не хочу о нем говорить сегодня. Иди лучше ко мне.

Мы спускаемся со сходней в половине седьмого утра. Над заливом клубится туман – серый, словно живой. Алиса бледна, движения ее заторможены, на лице застыла странная улыбка.

– Не надо меня никуда подвозить, я вызову такси, – произносит она.

– Мы еще встретимся?

– Наверное.

– Когда?

– Завтра… или послезавтра. Как получится. Только ты не ищи меня. Я сама тебе позвоню.

6

Она не звонит мне ни завтра, ни послезавтра, ни в течение всей следующей недели. Я несколько раз хочу позвонить ей первым, но тут же вспоминаю свое слово. Не надо нарушать обещания, особенно те, которые даны после ночи любви. Да и навязывать себя тоже не стоит.

Прекрасная и загадочная Алиса всецело завладевает мною. Я хожу словно во сне, теряю аппетит и ощущение времени. Вскоре я начинаю подумывать, не принял ли за действительность один из своих фантастических снов. Я даже еду на набережную, ко второму пирсу, чтобы убедиться в существовании старого теплохода.

Я живу только воспоминаниями о той ночи, воскрешаю в памяти мельчайшие детали и самые незначительные подробности. Вскоре эти воспоминания становятся для меня навязчивой потребностью. Я думаю об Алисе днем, ночью, утром, вечером, на дежурстве в «Глубокой глотке», по дороге домой, в придорожном кафе, где обычно обедаю. Я пытаюсь воскресить в памяти ее лицо, запах, интонации. Мне кажется, что иногда у меня это получается.

Тем временем вокруг моей персоны начинают происходить странные вещи. Мой почтовый ящик кто-то взламывает, хотя там никогда ничего не бывает, кроме рекламных буклетов. Я нахожу открытой свою машину, хотя прекрасно помню, что запирал ее накануне.

Однажды, вернувшись домой, я обнаруживаю, что там все перевернул вверх дном какой-то ублюдок. Створки шкафа раскрыты и сорваны с петель, вещи разбросаны, на столе – груда старых счетов да засаленная записная книжка. Попадись мне на месте тот, кто это сотворил, – его дурная башка треснула бы в моих руках, как перезрелая тыква.

Как-то утром, после пятничного стриптиза, Кейт приглашает меня в раздевалку – мол, на пару слов. Вид у нее значительный и серьезный. Мы давние друзья. Я знаю, что Кейт никогда не станет морочить мне голову понапрасну.

Она плотно закрывает за собой дверь, садится напротив и произносит шепотом:

– Фил, я никогда не стала бы тебе говорить, но тобой вроде интересуются копы.

– С чего бы вдруг?

– Тебе видней. Сегодня утром ко мне ввалился детектив. Довольно мерзкий тип, такой блондин с рваным шрамом на щеке. Ты его наверняка видел у нас. Он долго расспрашивал о тебе.

– И что же его интересовало?

– Абсолютно все. Где живешь, с кем дружишь, кого трахаешь, употребляешь ли наркоту, а если да, то какую. Я его, конечно, послала подальше, но будь осторожен.

– Я всегда осторожен.

– Фил, скажи честно – ты опять вляпался в какое-то дерьмо?

– Я вляпался в дерьмо уже в тот самый момент, как появился на свет.

– Смотри. Я тебя предупредила. Может случиться всякое. Ты сам знаешь, какая у нас тут полиция.

Копы в нашем городе – законченные негодяи. Все как один. А уж тот блондин со шрамом – вообще закоренелая мразь. Год назад он проходил по делу о растлении шестилетнего мальчика, но скандал замяли.

Тут наверняка не обошлось и без Джеки Донована. Председатель Верховного суда – самый могущественный человек штата. И самый богатый. В Бейсин-сити он имеет процент со всего, что приносит доход. С мафии, с наркоторговли, с проституток, с подростковых банд. Даже с полиции. На суде тот блондин наверняка мог сдать Джеки набежавшим репортерам. Дешевле было отмазать этого подонка, подкупив присяжных и прокурора.

На следующий день я и впрямь замечаю за собой слежку. Выхожу из подъезда и натыкаюсь на колющий взгляд, устремленный в меня. Конечно, это не блондин. У того слишком приметная внешность для соглядатая. Этот совсем неприметный, встретишь на улице и через минуту забудешь. Голова, косо срезанная черным беретом, серая куртка, потертые джинсы. Только взгляд у него очень запоминающийся, острый и цепкий, словно собачьи клыки.

Вечерние сумерки наливаются мазутной темнотой. Тускло отсвечивает влажный асфальт, горячий ветер несет по переулку бумажный мусор и опавшие листья. Я иду к своей машине. В бликующем лобовом стекле отражается арка позади, и на ее фоне – выразительный силуэт соглядатая.

Я не просто спокоен, но даже рад. Значит, Алиса Донован действительно мелькнула в моей жизни. Ее визит в «Глубокую глотку», крематорий, восхитительная ночь на теплоходе – все это не было сном. Иных причин следить за мной у копов и быть не может.

Я завожу двигатель, разворачиваюсь и неторопливо выезжаю с паркинга. Следом за мной катит желтый фургон, в каких обычно развозят пиццу. За рулем – тот самый тип в берете. Рядом блондин, который у них наверняка старший.

Главное сейчас – не показать преследователям, что я засек слежку. Я спокойно выезжаю на Рейнджерс-стрит, кое-где перечеркнутую неоновой рекламой, пристраиваюсь за огромной фурой и еду так несколько миль, то и дело посматривая в зеркало заднего вида. Желтый фургон не отстает, но и не обгоняет, держится ярдах в тридцати позади меня. Я выкатываю на горб путепровода, проскакиваю под грохочущей аркой железнодорожного моста.

Улицы пустынны. В такое время люди обычно сидят по домам, опасаясь уличных банд. Лишь кое-где на фоне серых стен вздыбливаются огромные тени, да изредка в переулках чиркают проблесковые маячки полицейских машин.

Вскоре преследователи начинают раздражать меня. Нет смысла изображать, что я ничего не вижу. Поэтому я вжимаю в пол педаль газа, закладываю вираж на площади, рву через узкий переулок и выскакиваю на Стейт-стрит. Фургон преследует меня неотрывно. На подъезде к Первому городскому кладбищу я включаю левый поворот, но резко сворачиваю направо, в темный узкий переулок. Водитель фургона не покупается на уловку – катит за мной словно приклеенный.

Я не знаю, что им от меня надо. Может, копы просто хотят отследить мои маршруты, похитить и пытать, просто убить? Мне во что бы то ни стало надо нанести упреждающий удар и выяснить, что у них на меня есть.

7

Я стою в темной грязной комнате на последнем этаже давно заброшенного дома. Сквозь разбитое окно прекрасно просматривается ночная панорама Старого города. Несколько кварталов аккуратных домиков позапрошлого века, с чистыми улицами, горящими фонарями и ухоженными клумбами. Из-за гребенчатых крыш со стороны Луна-парка доносится легкая музыка. Крутятся карусели, украшенные гирляндами разноцветных лампочек, аттракционы манят переливчатым неоном рекламы. Ветер колышет огромные надувные шары на высоких шестах.

Я не зря привел сюда своих преследователей. Старый город – самое жуткое и отвратительное место Бейсин-сити. Тут обитают исключительно проститутки, которым и принадлежит в районе вся власть. Мафии и полиции сюда соваться не стоит. Их в лучшем случае перестреляют. Если копы осмелились преследовать меня до Старого города – значит, у них действительно есть что-то серьезное.

Я подхожу к окну, осторожно выглядываю вниз. Желтый фургон пристроился неподалеку от моей колымаги. Ни блондина, ни малого в берете рядом нет. Значит, они уже где-то в здании. Подняться на последний этаж незамеченными нельзя. Лестницы и площадки усеяны кирпичным крошевом и битой штукатуркой. Каждый шаг отдается эхом под потолком.

Я на всякий случай осматриваюсь, поднимаю обрезок тяжелой водопроводной трубы. То, что надо. Не хочется марать кулаки о таких негодяев. Вдобавок с массивной трубой в руках я чувствую себя много уверенней, готов выстоять даже против пистолетов.

А внизу уже слышны приглушенные голоса:

– Ты уверен, что он тут?

– А куда ему еще деться?!

Голоса все громче, шаги все отчетливей. Кажется, они уже этажом ниже. Или совсем рядом?

Я занимаю место слева от пустого дверного проема и прижимаюсь спиной к стене. Рука сжимает железо до хруста в суставах. Капля пота медленно стекает по лбу, но я не вытираю ее, боюсь пошевелиться. Кровь ритмично приливает к вискам. Незримый насос выбрасывает в нее шипящую струю адреналина. Мне не стыдно за свое волнение. Бесстрашные герои обычно и гибнут по-дурацки. Я не из таких.

Серебристая луна освещает сквозь окно кирпичную стену напротив. Внезапно на ее светлом фоне вырастает отчетливая тень головы, срубленной беретом, и ниже – револьвера, зажатого в обеих руках. Кажется, это «магнум» сорок пятого калибра.

Я знаю, как работают копы в подобных случаях. Сейчас он ворвется в комнатку и резко поведет своим «магнумом» во все стороны, готовый выстрелить в любую секунду. Блондин будет следовать за ним, прикрывая со спины. Главное – вырубить первого, в берете. Если блондин растеряется, то совладать с ним будет раз плюнуть.

Тень на кирпичной стене неотвратимо разрастается. Из соседней комнаты доносятся вкрадчивые шаги, тихое похрустывание битого кирпича под подошвами.

Едва из дверного проема появляется рука с револьвером, я что есть силы бью по запястью обрезком трубы. Оружие летит на пол. Коп даже не успевает вскрикнуть, потому что я выскакиваю и наношу ему трубой сокрушительный удар прямо в ухо. Краем глаза замечаю блондина.

Выстрел!.. Пуля свистит в каком-то миллиметре от моего плеча и с сухим хрустом вонзается в стену за спиной. Я в один прыжок оказываюсь на расстоянии вытянутой руки от лица блондина. Апперкот в скулу отбрасывает его к стене, он судорожно направляет на меня оружие, пытается выстрелить, но не успевает. Несколько хуков в челюсть и длинный прямой в корпус отправляют копа в глубокий нокаут.

Я забираю из его руки пистолет, сую в карман, усаживаюсь рядом и жду. Проходит минут пять, прежде чем блондин приходит в себя. Я встряхиваю копа, поднимаю, прислоняю к стене и что есть силы сжимаю его шею.

– Что вы от меня хотите? – шиплю я ему в лицо.

Блондин очень испуган. Рассчитывать на помощь не приходится. Напарник лежит ничком в дверном проходе, вокруг его головы расползается темная лужица крови. Я все сильнее сжимаю шею врага, ощущая, как под рукой нервно дергается хрупкий шершавый кадык.

– Зачем вы меня преследуете?

– Отпусти, – хрипит блондин. – Я скажу.

Я чуть-чуть ослабляю хватку, однако продолжаю контролировать ситуацию.

– Ну?!..

– Мистер Джеки Донован…

– Что?.. Он приказал за мной следить? Давно? Погром в моей квартире – тоже ваших рук дело?

– Донован попросил отследить все твои контакты.

– Какие контакты? С кем? Зачем я ему понадобился?

– Я не знаю.

Короткий резаный удар в ухо заставляет блондина дернуться словно от разряда электротока. Он понимает, что я шутить не намерен, и отводит глаза.

– Ты полицейский! – вбиваю я в него слова словно гвозди. – Ты выполняешь незаконный приказ. Судья не имеет права просить тебя отслеживать контакты частного лица без соответствующей санкции. Зачем я понадобился судье?

– Его жена Алиса…

– Что?!

– Мистер Донован в чем-то подозревает жену.

– В чем именно?

– Он нам не говорил.

Я изо всех сил сжимаю горло подонка и тут же ослабляю хватку.

– Не заставляй меня тебя пытать!

– Судья подозревает Алису в убийстве своего брата Алекса. Они давно уже не ладили меж собой – все трое. Алекс исчез, и Джеки Донован приказал нам проследить за Алисой. Вас видели утром у старого теплохода на втором пирсе.

Собственно, нечто подобное я и предполагал. Я не мог лишь предвидеть, что за Алисой начнут следить сразу же, как только она уйдет из дома.

– Зачем вы полезли в Старый город?

– Мы должны были похитить тебя, допросить с пристрастием и сообщить мистеру Доновану о результатах.

– А потом отправить меня на тот свет? Да?

– Судья наверняка не оставил бы тебя в живых. Это все, что я знаю. Честно. Я все сказал. Отпусти меня, пожалуйста!

Блондин смотрит на меня с мольбой. Он очень-очень хочет жить. Я его почти обнадежил. Но оставлять в живых этих мерзавцев никак нельзя. Если они выберутся отсюда, то меня можно считать покойником.

Я наконец-то отпускаю его шею. Рука медленно скользит в карман куртки. Рифленая рукоять «магнума» удобно ложится в ладонь. Предохранитель опущен. Палец на спусковой скобе.

Выстрел звучит куда громче, чем я ожидаю. Блондин вскрикивает и отлетает к стене. Для надежности я стреляю ему в голову. На кирпичной кладке позади копа мгновенно расцветает клякса из крови и мозга.

Я склоняюсь над типом в берете и вижу, что он мертв. Удар обрезком трубы раздробил ему заднюю часть черепа.

Трупы можно не прятать – в ближайшее время их все равно не найдут. Да и вряд ли кто-нибудь будет искать вообще. Копы не сунутся в Старый город даже под прикрытием полицейского спецназа. Смерть коллег они наверняка спишут на проституток. Мол, покойники нарушили неписаное правило, влезли на чужую территорию.

Уже не таясь, я спускаюсь к своей машине, при этом не испытываю никаких угрызений совести. Мне совершенно не жаль убитых подонков. Над ними наверняка есть кому плакать. А вот надо мной рыдать будет некому.

Я усаживаюсь за руль, и тут в кармане звонит телефон. Номер Алисы.

– Алло…

Мне звонит какая-то девочка и просит, чтобы я срочно подъехал в южный пригород. Мол, так хочет мама.

– Твоя мама – Алиса Донован?

– Да.

– Почему звонишь ты, а не она?

– Я не могу рассказать обо всем по телефону.

– Что-то стряслось?

– Вы все узнаете на месте. Мы ждем. Второй коттедж слева от главной дороги, белый дом под черепичной крышей. Я встречу.

Моя первая мысль – это подстава. Джеки Донован вполне мог запугать дочь, заставить ее позвонить мне с мобильника матери и назвать адрес, по которому меня будет ждать с дюжину головорезов. О дальнейшем лучше не думать.

Однако голос девочки вроде бы прозвучал искренне. Она действительно чем-то испугана. Проверять ее слова нет ни времени, ни возможности. Да и какого черта?! Ведь даже в городе пороков хочется хоть кому-нибудь верить!

8

Утопив педаль газа в пол, я мчусь по ночному Старому городу. На такой скорости я доберусь до назначенного места минут за пятнадцать-двадцать. Этого времени вполне достаточно, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Но размышлять нечего. Если звонок дочери Алисы подстава, то действовать придется по обстоятельствам, полагаться на быстроту реакции и силу.

На обочинах мелькают тусклые огни фонарей, похожие на уставших светлячков. На улицах ни души. Тихо. Моросит мелкий противный дождь. Колеса с шумом рассекают лужи, рассыпая по сторонам сверкающие брызги.

Южный пригород – район относительно спокойный, насколько это вообще возможно в городе пороков. Конечно, до Бельвю, единственного приличного островка безопасности, ему далеко. Но здесь у тебя все-таки есть шансы уцелеть, не быть убитым ради праздного любопытства. Ради того, чтобы понаблюдать, как стекленеет твой взгляд.

Погруженные в полумрак трущобы и сверкающие карусели Старого города закончились. Здания, ветхие и крошащиеся, словно зубы героинщика, остались позади. Еще одна затяжка сигаретой, и они растворяются во мраке.

Я смотрю в зеркальце заднего вида – позади лишь пятна мерцающего неона и блеск асфальта, омытого дождем. В южном пригороде я был всего раза два или три. Но фотографическая память творит чудеса. Вот нужный поворот налево, поодаль виден второй коттедж. Я резко торможу на перекрестке, не доезжая пары сотен метров. Предосторожность не помешает. Особенно если твоя жизнь не стоит ни гроша.

Я глушу мотор и минуту сижу в полной тишине, оценивая обстановку. Хвоста за мной нет. На пустынной дороге трудно было бы остаться незаметным. Опытным взглядом осматриваю периметр – все чисто. Вдоль дороги тянется ряд аккуратных коттеджей с ровным пунктиром деревьев у обочины и лужайками перед фасадами. В голливудских фильмах в таких домах обычно проживают люди с достатком. Небольшим, но позволяющим считать себя достигшими хоть чего-то в жизни.

Я выхожу из машины, не спеша приближаюсь к забору, окружающему второй коттедж, стараюсь держаться в тени пышных крон. В отличие от Старого города здешний муниципалитет не скупится на освещение. Да и подростковые банды сюда особо не суются. Это территория мафии, ее вотчина.

Люди с деньгами – отличный материал для обложения данью. Мир и спокойствие в городе – не просто слова. За них нужно платить точно так же, как за воду, газ или электричество.

Я оглядываюсь по сторонам, хватаюсь за верхний край забора, подтягиваюсь и бесшумно приземляюсь по ту сторону. Надо мной возвышается двухэтажное здание. Газон перед ним расчерчен ровными ломтями теней от проходящих рядом электропроводов и высоких деревьев. Крыльцо освещено одинокой лампой. В доме горят лишь окна второго этажа. Дверь приоткрыта.

Я нащупываю за поясом рукоять пистолета. Палец на предохранителе. Тело напряжено, адреналин впрыскивается в кровь. Словно дикий зверь, я пытаюсь уловить малейшее движение, любой шорох поблизости. Если это ловушка Джеки Донована, то замаскирована она искусно. Я в несколько прыжков пересекаю расстояние от забора до дома, проскальзываю внутрь.

На первом этаже ни души. Я стою в просторном холле. Вверх ведет широкая деревянная лестница, оттуда брезжит мягкий свет. Слышен приглушенный женский голос. Это она, Алиса. Я узнал бы ее тембр среди миллиона других.

Медленно поднимаюсь. Одна из ступеней предательски скрипит. Будь здесь засада, я как пить дать уже лежал бы на полу с простреленным животом, корчась от боли. Я поднимаюсь на второй этаж, оказываюсь в узком коридоре. Из-за приоткрытой двери в его конце пробивается полоса света. Я подхожу, прислоняюсь к стене и резко открываю дверь.

– Фил, это ты? Я знала, что так и будет. Все в порядке, расслабься.

Я вытираю капли пота со лба. Мои опасения оказались ложными. Наконец-то я вижу перед собой ту женщину, которая совсем недавно казалась мне лишь сном. Алиса лежит на широкой кровати, укрытая одеялом. Лампа на ночном столике горит матовым приглушенным светом. Длинные тени, похожие на мазки черной краски, лежат на полу.

– Это хорошо, что все в порядке. Вот только зачем я оказался срочно нужен?

Мой вопрос остается без ответа. Женщины любят выдерживать паузу.

Рядом с кроватью в кресле сидит девушка. Видимо, это и есть ее дочь. Она совсем еще молода. Цветок, только-только начинающий распускать лепестки. Смугловатая кожа с детским пушком на щеках. Голубые глаза смотрят на меня с невинной чистотой, но во взгляде читается опыт и внутренняя зрелость. Она уже знает все, что положено взрослой женщине. Жизнь в городе пороков быстро делает людей взрослыми, избавляет их от лишних иллюзий.

– Это твоя дочь?

– Да. Знакомься, ее зовут Саманта.

Девушка, не произнося ни слова, делает легкий кивок, с нескрываемым любопытством осматривает меня с головы до ног так, будто собирается снять на ночь, оценивает, подхожу я ей или нет. Она сидит у самого ночника, отчего рассмотреть ее внимательно не составляет труда.

Саманте лет семнадцать, может, чуть больше, но выглядит она немного старше из-за яркого макияжа. Стройная гибкая фигура, узкие ладони с длинными пальцами пианистки. Густые черные ресницы, бросающие тень на слегка выступающие скулы. На щеках у нее едва заметные ямочки. Пухлые губы с блестящей яркой помадой, выдающие ее желание выглядеть взрослой и раскованной. Но при всем этом выражение лица серьезно и сосредоточенно.

Я смотрю на Саманту, не в силах оторваться от этой притягательной красоты. Мужчины слетаются на таких очаровашек, как мухи на мед. Приглашают их в рестораны, покупают дорогие подарки, делают непристойные предложения, страстно целуют и обнимают. А девушки продолжают вести свою коварную игру. Бросают томные взгляды, скромно опускают глаза. Улыбаются обворожительно, робко, в то же время призывно и сбегают в конце вечера, не оставив ни адреса, ни телефона.

Саманта таинственна и проста так же, как сама природа. В ней угадывается божественность Алисы. Королева-мать, принцесса-дочь. Черт возьми, все-таки на моем пути продолжают попадаться шикарные представительницы женского пола. Не каждый может похвастаться таким хоть раз в жизни, а мне вот повезло.

Я нащупываю на стене слева от двери выключатель. Раздается щелчок. Яркий электрический свет заливает комнату.

– Нет, не нужно! Выключи! – Алиса резким движением натягивает одеяло на голову.

Но я успеваю заметить ссадины на ее лице, в один прыжок оказываюсь у края кровати, осторожно отбираю у обессилевшей женщины одеяло и осматриваю ее. Синяки на шее, руках и ногах. Похоже, ей крепко досталось.

Во мне поднимается волна возмущения и ненависти, прямо как на ринге. Будь сейчас рядом тот ублюдок, который сотворил такое с моей женщиной, я голыми руками разорвал бы его пополам.

Я сжимаю кулаки и рычу, еле сдерживая себя:

– Кто с тобой такое сделал? Просто назови имя этого негодяя! Я вышибу из него все дерьмо! – Гнев переполняет меня до краев.

Ненавижу, когда бьют женщин. Тот, кто пользуется их беспомощностью, – мразь, достойная самого жестокого наказания. Алиса снова натягивает одеяло до самых глаз и тяжело вздыхает. Даже сейчас, избитая и униженная, она невыразимо прекрасна. Я тону в ее глубоких, полных грусти и боли глазах.

– Это все сукин сын Джеки! Его рук дело. Не думала, что он на такое способен. На меня никогда и никто не смел поднимать руку. Да, я знала, что он подонок, но не подозревала, что Джеки Донован способен так низко поступить со мной. Я его законная жена, он еще очень о многом пожалеет. – Алиса сердито бьет кулачком о край кровати, по ее щеке медленно катится крупная слеза.

Я хватаю женщину в объятия, глажу ее по голове, пытаясь успокоить.

Она вскрикивает от боли, но когда я ослабляю хватку, говорит мне в ухо:

– Держи меня крепко, Фил. Всегда.

По моим венам проносится электрический разряд, и я страстно впиваюсь в эти губы, способные проклинать и дарить высшее в мире наслаждение. Спустя мучительно долгое мгновение мы останавливаемся, чтобы отдышаться. Алиса без сил опускается на кровать.

Я присаживаюсь рядом, беру ее за руку. Взгляд мой падает на лицо девушки. Ее щеки заливает жаркий румянец, синие глаза возбужденно горят. Внезапно она вскакивает со стула и поворачивается лицом к окну.

– Я ненавижу своего отца! Не-на-ви-жу! – с жаром и отвращением по слогам роняет дочь.

– Саманта, дорогая… – лепечет обескураженная Алиса.

– Ты удивлена, что он тебя ударил?! Я долго скрывала, но больше не буду молчать. Этот кусок дерьма несколько месяцев назад начал ко мне грязно приставать!

– Что ты говоришь?! – Признание дочери застало Алису врасплох.

Она с испугом смотрит на нее и спрашивает:

– Почему ты сразу мне не сказала?

Саманта поворачивается к нам. Ее бьет нервная дрожь, злость, обида, жалость к себе и матери. Но она не дает выхода эмоциям, опускает голову, отворачивается к окну. Ей хочется быть сильной. Вся в мать!

Меня разрывает на части от желания отомстить Джеки Доновану. Я готов сейчас же сорваться с места, найти этого урода и забить до смерти. Двух ударов, думаю, хватило бы.

– Не нужно спешить, Фил, – говорит Алиса, словно читая мои мысли. – Я тебе еще не все сказала. Нас видели вместе на пирсе, у теплохода. Джеки подослал своих людей следить за мной, как только я хлопнула дверью и ушла от него. Глупо все вышло. – В ее голосе слышна досада. – Теперь он подозревает меня в измене. Его самолюбие задето.

– Шансов, что все это закончится хорошо, изначально было мало. Рано или поздно он узнал бы о нас.

– Фил, это тоже еще не все. Муж вдобавок к этому подозревает, что я каким-то образом причастна к таинственному исчезновению Алекса. Я, конечно, сочинила на ходу, что мы после «Глубокой глотки» разъехались по домам. Но он так посмотрел, что у меня холодок по шее пробежал. Я боюсь Джеки. Если правда всплывет на поверхность, нам обоим конец.

– Не стоит драматизировать ситуацию. На любое действие существует ответ. – Я пытаюсь ее успокоить, но и сам понимаю, что наши жизни теперь в смертельной опасности.

Будь это кто-нибудь другой, поводов для беспокойства не существовало бы. Избавиться от человека в городе порока – нет задачи проще. Но председатель Верховного суда способен на многое. Добраться до него не так легко. Он осторожен, всегда окружен охранниками-головорезами.

– Извини меня за эту слабость. Я совсем расклеилась. – Алиса отворачивается от меня.

Я больше не вижу этих прекрасных глаз – только крупную слезу, которая скатилась по щеке к подбородку. Она вытирает ее незаметно, делая вид, будто поправляет прическу. Женщина с трудом поднимается с кровати, затягивает пояс роскошного атласного халата. Шипя от боли, расправляет плечи и делает несколько шагов.

– Тебе лучше отлежаться, – пытаюсь я остановить ее.

– Расхожусь и буду как новая. Не люблю выглядеть слабой. Несколько ударов кулаком, пусть и крепких, – не самое худшее, что могло со мной произойти.

Я поражен ее стойкостью и силой воли. Не каждый мужчина способен на такое.

Алиса подходит к подоконнику, достает из серебряного портсигара сигарету, глубоко затягивается и выпускает белое облако дыма. Шторы задернуты, между ними лишь узкая полоска. В просвет видны безлюдные окрестности. Если бы Марлен Дитрих снималась в цветном кино, то сцена с ее участием выглядела бы именно так.

Шикарная женщина задумчиво смотрит через окно куда-то вдаль. По стеклу стекают бесконечные струи, размытый свет фонаря бросает на лицо глубокие тени. С улицы едва слышен отдаленный вой полицейских сирен.

Я провожу рукой по безупречной скуле. Она морщится от боли, но прижимается лицом к моей ладони.

– Даже не знаю, почему попросила Саманту позвонить именно тебе. Впрочем, кому еще? Ты мой первый встречный. Наверное, фортуна в тот вечер забросила меня в эту дыру. Как она называется, кстати?

– «Глубокая глотка», – ответил я внезапно севшим голосом и добавил: – Правильно сделала, что позвонила.

– «Глубокая глотка», – мечтательно протянула Алиса, все так же глядя в окно. – Знаешь, я не могу забыть ту нашу ночь. Кажется, я была счастлива впервые в жизни. Если бы мой муж вдруг исчез, мы были бы самой счастливой парой в этом городе.

Одно из двух: она читает мои мысли либо наши мозги настроены на одну и ту же волну.

Я вдруг вспоминаю о Саманте. Стоит ли ей слышать все эти интимные подробности? По всей видимости, Алису ее присутствие нисколько не смущает. Да и сама Саманта, кажется, мыслями отнюдь не с нами.

Я же задумался и даже смутился. Меня переполняет тревога за Алису. Возвращаться к мужу ей никак нельзя. У меня тоже дела – хуже некуда. Люди председателя Верховного суда уже наверняка рыщут по городу в поисках моей шкуры. Так что ни в «Глубокую глотку», ни тем более домой мне возвращаться нельзя.

Единственный выход из скверной ситуации – смерть Джеки Донована. Других вариантов просто нет и быть не может. От этой мысли становится легче. Задача определена. Остается лишь придумать способ ее осуществления.

Любимая женщина и ее дочь требуют моей защиты. Враг не дремлет. Он всесилен и чрезвычайно опасен. Но я должен справиться. Иначе всех нас ждет незавидная судьба.

– Ладно, мне пора. Я займусь твоим мужем.

– Будь осторожен. – В голосе Алисы чувствуется беспокойство за меня.

– Обязательно.

За окном поднимается ветер. Он воет словно дикий койот. Деревья машут мокрыми ветками, напоминают стаю оголодавших призраков. Дождь хлещет по стеклу. Мерзкая погода. Поганый город.

Пора уходить. Я целую Алису, полной грудью вдыхаю аромат ее волос. Запах духов на какое-то мгновение заполняет мои легкие, всего меня, кружит голову. Я прижимаю ее к себе и не хочу отпускать. Теперь это моя женщина. От этого мне хочется скакать по лужам дурным щенком, одновременно – остаться тут до утра. Я отгоняю от себя соблазн поддаться этому желанию, прощаюсь с Алисой и Самантой и покидаю дом.

9

Мне пришлось загнать за бесценок свой добрый старый «Форд» знакомому автомеханику из мастерской на Стетсон-роуд. Машина пойдет на запчасти. Ведь она уже засвечена у парней Донована. Теперь на ней передвигаться – это как вырядиться в балахон ку-клукс-клана и проповедовать превосходство белых в негритянском квартале. Да и наличка нужна. Ничего, перебьемся.

Я прячу деньги во внутренний карман плаща и поднимаю воротник. Паскудная погода. От мастерской до Первого городского кладбища всего несколько сот метров. По обе стороны – глухие стены складских помещений, больничный забор, редкие фонари отражаются в бесконечных лужах.

Вот и нужное место. Я прыгаю, подтягиваюсь на руках и оказываюсь по ту сторону мира живых. Включаю фонарик и быстро пробираюсь к склепу между могилами с крылатыми ангелами и распятиями. Что-то большое и черное внезапно срывается с подножия статуи, торчащей на могиле какой-то старой ведьмы, и со стоном исчезает в ночи. Но я даже не останавливаюсь.

Скажу без ложного хвастовства: любой другой на моем месте уже обделался бы от страха. Я же к местным совам давно привык. Была у меня в прошлой жизни девочка из Бельвю. Красивая, как кукла Барби. Но вот ей почему-то не нравилось заниматься любовью нигде, кроме этого кладбища. Не буду распространяться на этот счет. Скажу одно: хорошо, что эти мраморные ангелы не могут говорить.

Я прохожу несколько поворотов и оказываюсь в нужном месте. Здесь, в сухом теплом склепе жены бывшего начальника городской полиции, я и скоротаю остаток ночи. Место, что надо, – никто никогда сюда не ходит. Да и покойница вроде не против. Нигде мне так спокойно не спалось, как на Первом городском кладбище.

Просыпаюсь я от звонка Кейт:

– Черт побери, Роули, ты где?

– На кладбище, – честно отвечаю я.

– Не рановато ли? – язвит подруга, но я смотрю на часы и понимаю причину ее недовольства. Мы должны были встретиться пятнадцать минут назад.

– Припоздал, каюсь. Тут рядом такая женщина! От нее просто никак нельзя оторваться. – Я кошусь в сторону мраморной гробницы столетней покойницы.

В телефоне раздаются гудки. Спустя две минуты я уже на дороге. Кейт ждет в рассветных сумерках, привстав на своем мотоцикле. В старых джинсах и линялой майке она напоминает не столько стриптизершу, сколько младшую сестру, которой у меня никогда не было. Под глазами темные круги, руки дрожат.

– Значит, так. Второго шлема у меня нет, потерпишь. Будешь лапаться – сброшу к чертовой матери.

– Что, тяжелая выдалась ночка, Кейт?

– Ты даже представить не можешь, – отвечает она и остервенело срывается с места.

Мы едем в Старый город. Конечно, я мог бы и сам пойти туда прошлой ночью, попытаться расспросить девочек о том о сем. Если бы у меня не имелось мозгов. Скорее всего, их остатки были бы уже разбрызганы по стене подвала, которую никто никогда не покрасит в жизнерадостный цвет.

Поэтому я дождался Кейт. Я не соврал ей вчера, когда сказал, что меня ищут, поэтому мне и надо залечь там, куда даже полиция не сунется. Я просто не открыл всей правды. А это разные вещи. Ведь я не люблю врать.

Кейт селит меня в доме на окраине Старого города. Здесь живет Нэнси, ее подруга. Кейт нас представляет и катит домой спать. Я же начинаю делать то, зачем сюда и приехал.

Для начала я осматриваю дом от подвала до чердака. Его окна выходят на объект, который меня очень и очень интересует. Когда-то это была обычная водонапорная вышка. Но в последние лет десять-пятнадцать ее называют не иначе как Башня. Именно так, с большой буквы. О том, что там творилось, ходили легенды.

Но когда я заговорил о ней с Кейт, та со скучающим видом заявила, что ничего особенного там нет. Обычный бордель. Очень, правда, дорогой. Но на вопрос о том, не была ли она там, Кейт ответила, что она не дура, ей, мол, хочется еще пожить, и быстро ушла. Так что я нахожу старый ящик из-под сигар, устраиваюсь поудобнее и начинаю наблюдение.

После ночного дождя над землей поднимается серый туман. Наступает самая тяжелая для бодрствования часть утра, когда сырость пробирает до костей, больше всего на свете хочется уснуть и не проснуться. Я не замечаю, как веки мои склеиваются сами собой, но вдруг просыпаюсь, как от толчка.

Лает собака. Кто-то в костюме, с фигурой, больше напоминающей букву «О», чем «X», садится в машину возле Башни. Под мышкой у него тявкает что-то мелкое, отсюда не разглядеть. Дорогой длинный автомобиль чихает и исчезает в утренней дымке.

Спустя несколько минут из дверей Башни выходит девушка и движется в сторону Старого города. Корявая неуверенная походка свидетельствует о том, что ее ноги за ночь, возможно, так ни разу и не сдвинулись. Она идет так медленно, что мне хочется выскочить из своего укрытия и подтолкнуть ее. Но я только спускаюсь вниз и останавливаюсь за дверью.

Когда проститутка равняется со мной, я понимаю причину ее медлительности. Профессиональный костюм из кожаных шорт и короткого топика не скрывает длинных алых ссадин и порезов на теле. Кое-где на них выступила свежая кровь, некоторые успели покрыться коричневой коркой. Особенно страшно выглядит внутренняя сторона бедер. На груди алеют аккуратные красные точки. Похоже, о девушку тушили сигареты. Она еле движется, каждый шаг причиняет ей нестерпимую боль.

Я скрежещу зубами от бессильного негодования. Какие подонки могли такое сотворить?! Но сейчас мне остается лишь тенью двигаться следом. Улицы пустынны и мертвы, но это ведь не обычный район с нормальными жителями, которые выставляют за дверь пустые бутылки, чтобы честный молочник заменил их на полные. Это Старый город, где любая девица может выстрелить тебе в глаз только потому, что ей показалось, будто ты похож на ее насильника-отчима.

Внезапно колени девушки подгибаются, она приваливается к стене и сползает вниз. Я успеваю подхватить ее под руки, пытаюсь поднять. Дохлый номер – она в отключке.

– Эй, милая! – Я легонько хлопаю ее по щекам, пытаясь привести в чувство. – Скажи, где ты живешь? Давай я помогу тебе дойти домой. – Мне удается поставить ее на ноги, но глаза несчастной никак не открываются.

На вид ей лет двадцать, в обычной жизни она мила, может, даже красива. Но сейчас!.. Губы распухли, на скуле наливается фиолетовым тоном свежий синяк. Похоже, бедняга под кайфом. Я шлепаю ее по щеке чуть сильнее, пытаясь привести в чувство, но напрасно.

Глаза девушки внезапно распахиваются и фокусируются на мне. В следующее мгновение раздается крик, от которого у меня закладывает уши. Я автоматически пытаюсь зажать ей рот рукой, спустя еще мгновение слышу глухой удар. Больше ничего. Темнота.

Бесчувствие прерывается болью. Саднит все – руки, стянутые за спиной, ноги, затекшие в петлях у ножек стула. Тупо ноет затылок, по которому, похоже, кто-то здорово приложился чем-то весьма тяжелым. Такую гору, как я, – и уложить с первого раза! Уважаю. Во рту вкус крови, скула болит. Это уже от последнего удара, приведшего меня в сознание.

– Так, ублюдок, отвечай: что тебе сделала Сэнди? Почему ты ее разукрасил, как майское дерево?

Мои кисти стянуты за спиной в кожаном подобии рукавов со шнуровкой так, что я не могу пошевелить и пальцем. Высокая валькирия в красном латексном мини наотмашь бьет меня по лицу. У нее хороший удар. Я сплевываю кровь ей под ноги, чертовски красивые, надо заметить. Их тут не одна пара. Вокруг меня собралось около полудюжины живописно раздетых и очень злых шлюх.

Теперь она бьет в живот. Железный пресс выдерживает, не дрогнув. Но вслед за этим я снова получаю отличный удар в челюсть.

– Мы будем бить тебя, пока не превратишься в котлету, в кровавое месиво, чтобы и ты, и твои дружки поняли, как надо обходиться с дамами.

Среди этого сборища я знаю только Нэнси и ожидаю от нее хоть какой-то помощи.

Она танцующим шагом подходит к моему стулу, вставляет ботинок с остро отточенным каблуком мне в промежность и шипит прямо в лицо:

– Думаешь, если ты коп под прикрытием в «Глубокой глотке» и сумел втереться в доверие к Кейт, то можешь запросто разгуливать здесь и калечить девочек?! – Каблук угрожающе движется вперед.

Я глотаю комок в горле и нарочито беспечно говорю:

– Да ты акробатка, как я погляжу. А вот с логикой у вас, девочки, слабовато. Если бы я, как вы говорите, избил ту бедняжку, неужели же принес бы ее сюда, в Старый город, на собственном горбу, чтобы красотка вроде Нэнси превратила в фарш самые нежные мои места, а?

Красная валькирия вздергивает подбородок и спрашивает:

– Доказательства где?

Нэнси чуть отодвинула ногу.

Я наконец-то перевел дыхание и сказал:

– А вы у самой девочки спросите, кто ее избил до полусмерти.

– Она еще не пришла в сознание.

– И это повод меня убить? Подождите, пока придет и расскажет. Заодно позвоните Кейт. Она меня тут спрятала от копов и от людей Джеки Донована.

Ботинок Нэнси опускается и замирает рядом со стулом. Это меня обнадеживает.

– Кстати, Нэнси, я должен покаяться перед тобой. Я не пошел спать после нашего знакомства, залез на чердак и следил за Башней. Я видел, как какое-то жирное ничтожество уезжало оттуда утром с мелкой визгливой собакой под рукой. Минут за пять до того, как из тех же дверей вышла ваша избитая подруга.

– Кендис! – умильно пролепетала одна из девушек.

– Этого хмыря зовут Кендис? Да вы спятили, дамы! Можете меня ударить.

– Так ведь не пятница. – Нэнси не обращалась ни к кому, но все ее поняли.

Кроме меня.

– Кендис – собачка Донована. Померанский шпиц. Такой милый! Он без него просто никуда…

Я не успеваю дослушать сладкого лепета. В комнату входит Кейт в сопровождении девушки в красном латексе.

– Вы тут совсем ополоумели, что ли? Я же за него поручилась!

– Его нашли на улице с избитой до полусмерти Сэнди. Он продолжал ее бить. А когда бедняжка закричала – закрыл ей рот рукой. Я сама видела, у меня под домом. Ну и…

– А ты, Роули! Не надо было тебя с кладбища забирать – целее был бы.

– Я и сейчас могу туда отправиться. Почти готов. Можно врезать мне по морде еще пару раз, но я не настаиваю. А почему не пятница, дамы?

– По пятницам у нас праздник. – Красная валькирия многозначительно закатывает глаза и показывает пальцами кавычки.

Как я узнал из ее рассказа, по пятницам, в любую погоду, к Башне обычно подкатывает длинный лимузин Донована. Внутри сам Джеки и его собака. Они проходят в комнату для свиданий, отделанную очень роскошно. С кучей разных интересных приспособлений для того, чтобы один человек мог всласть поиздеваться над другим.

Кстати, я узнал, что кожаный корсет для рук, выворачивающий плечи из суставов, в который меня упаковали, называется дыба. Век живи – век учись. Спасибо, что не показали, как она работает. Девочкам, похоже, показывали.

Дважды одних и тех же девочек на свои развлечения в Башню Джеки берет редко. Он любит, когда кожа без изъяна, а после него таким похвастаться не может ни одна из местных обитательниц.

Красная валькирия расстегивает высокий ворот. Мне вдруг до дрожи хочется закурить. Вокруг шеи, по острым смуглым ключицам, корявится надпись – похоже, сделанная когда-то не очень острым ножом: «Я потаскуха».

Затянувшись и переведя дух, я вслух удивляюсь:

– Как вы его до сих пор не убили?!

– Никак. Там ты пребываешь под действием странного наркотика, заставляющего испытывать адский коктейль из животного, всепоглощающего страха и возбуждения. Веришь, я стонала от удовольствия, пока он резал меня, подвешенную на дыбе. Это потом ты в течение нескольких месяцев просыпаешься от собственного крика. – Красная валькирия застегивает молнию и закуривает сигаретку, вставленную в янтарный мундштук.

– Опять же, в Башне Джеки не жадный, – говорит она. – За одну ночь можно заработать столько, что хватит оплатить годичное содержание ребенка в хорошем месте. Если выживешь. Это останавливает девочек от ответных карательных мер. Ну и в-последних. Если с Донованом что-нибудь случится и следы приведут в Старый город, то нам крышка. Мы и так вынуждены бесплатно обслуживать его дружков из полицейского управления «для поддержания добрососедских отношений». Так они говорят. Уроды! Если бы кто-нибудь расквитался с Джеки Донованом, я поставила бы за упокой его души самую толстую в мире свечу. Потому что этот человек не жилец, хоть и герой.

– Эй, дамы, полегче! А почему Донован приезжал в Башню сегодня, в среду?

Кейт хмыкнула, закатила глаза и заявила:

– Похоже, ты один не в курсе, что его жена бросила. Да еще, говорят, и рога наставила. Бесится он. Так что, девочки, будьте начеку.

10

Тихая звездная ночь за открытым настежь окном. Влажная жара. Мы лежим на кровати после бурного секса. Приятная нега разливается по всему телу, каждая мышца расслаблена, как после хорошего массажа.

Впрочем, так оно отчасти и было. Несмотря на свое состояние, Алиса демонстрировала чудеса акробатики. У меня было ощущение, что мы сливаемся в каком-то первобытном экстазе, где нет понятий о морали, благопристойности или чопорности. Мы в другом, свободном и счастливом мире. Любое действие, которое приносит радость и удовольствие тебе и любимому человеку, здесь прекрасно и оправданно. Мне кажется, Бог придумал секс, чтобы иногда напоминать нам, что такое рай.

Голова Алисы покоится на моем плече. Я слышу стук ее сердца. Сейчас есть только мы. Два человека, которых свел случай в этом проклятом, забытом Богом городе.

После небольшого перерыва мы продолжаем. Удивительно, но после стольких побоев эта женщина способна самозабвенно отдаваться страсти. Ее стоны, уж поверьте, не от боли. Обессиленные и опустошенные, мы на какое-то время проваливаемся в блаженное забытье.

Я открываю глаза с первыми лучами солнца. Алиса лежит рядом и смотрит на меня. Знакомый момент. Почти все женщины по утрам вот так пялятся на своего мужчину. Они это называют «любоваться». Мы продолжаем лежать, не произнося ни слова. Близкий человек – это тот, с кем есть о чем помолчать.

Алиса берет с ночного столика сигарету, закуривает. Белая змейка дыма поднимается к потолку. Любовница прижимается ко мне словно кошка.

Внезапно в комнату без стука заходит Саманта.

– Доброе утро. Не спите? – спрашивает она как ни в чем не бывало.

Алиса абсолютно не стесняется дочери и даже не поворачивает головы в ее сторону. Я изумленно и смущенно смотрю на Саманту, поражаясь ее бесцеремонности. Мы лежим голые. Все, что я успеваю, – прикрыть бедра шелковой простыней, которая валялась у кровати.

Видимо, у них в семье принято относиться к подобным вещам без лишнего смущения. Все-таки я старомоден в интимных вопросах.

– Тебя будто поймали на воровстве, – с улыбкой произносит Алиса. – Расслабься, Саманта тебя не съест.

В прямом смысле, конечно, не съест. Но я замечаю, с каким восхищением и интересом она рассматривает мое тело. Я, признаться, успел отвыкнуть от такого.

Ее глаза блестят. Шестнадцатилетняя девочка с восхищением рассматривает рельеф моих бицепсов, кубики на торсе. Достаточно одного женского взгляда, чтобы понять, насколько она видит в тебе мужчину. То, что Саманта позитивно оценила мои физические данные, – слабо сказано. Мне не по себе от этого взрослого взгляда, хочется накрыться одеялом с головой. Такой взгляд я встречал лишь у опытных женщин, профессионалок из Старого города. Причем девушку нисколько не смущает, что рядом лежит ее мать и что мы с ней… Вы поняли.

Я покосился на Алису – ноль реакции, ни малейшей толики ревности. Лежит, прикрыв глаза. В руке догорает сигарета.

Я аккуратно беру окурок, тушу в пепельнице, не выдерживаю и спрашиваю как можно раскованнее:

– Ну что, долго еще будешь стоять? Скоро дыру на мне прожжешь.

Алиса лениво проводит пальцем по моим выступающим мышцам и протягивает:

– Ах, как ты мил в своей наивности, Роули. Ты нравишься девочкам. Пора бы привыкнуть. Тебе должно быть лестно ее внимание. Как психоаналитик говорю: то, что она заинтересовалась таким мужчиной, как ты, куда лучше, чем если бы она восхищалась женщиной. Явная гарантия, что не вырастет лесбиянкой. В последнее время в городе пороков царит увлечение однополой любовью среди молодых девушек. Похотливых самцов хватает, а настоящие мужчины в дефиците. Их понять можно, но все-таки…

Саманта улыбается и спрашивает, принести ли кофе. Она подмигивает мне от двери и уходит. Алиса грубо притягивает мое лицо к себе и жадно целует. Моя кровь начинает быстрее бежать по венам, дыхание учащается. Что делает со мной эта женщина!

Я хочу, чтобы этот поцелуй длился и длился, но в мозгу зажигается красная лампочка. Стоп, есть куда более насущные проблемы! Нужно избавляться от Джеки.

Я мягко отстраняюсь, целую Алису в ухо.

– Хочу у тебя кое-что спросить. По делу.

Женщина приподнимается на локте и внимательно смотрит на меня.

– Короче, есть небольшая проблемка. Где можно найти баллон сжиженного газа? Лучше, конечно, два.

Дверь открывается без стука. Саманта заносит поднос с тремя чашками дымящегося напитка.

Я замолкаю, но Алиса как ни в чем не бывало продолжает начатый разговор:

– Зачем они нужны? Впрочем, тебе видней.

– Это касается нашего общего плана. – Я не хочу вдаваться в подробности при девочке, но она пьет кофе и смотрит в окно.

Алиса массирует мне плечи и произносит:

– Прекрасно. Я знала, что ты что-нибудь придумаешь.

Она встает с постели, подходит к окну. Передо мной рядом стоят две идеальные женщины. Одна – красавица в пору расцвета, другая только обещает ею стать. Нет ничего совершеннее женского тела, этих грациозных изгибов бедер, плеч, шеи! Моя семья.

Алиса потягивается, оборачивается ко мне и говорит:

– Я знаю, где достать баллоны. Помнишь горбуна из крематория? Он тебе точно поможет.

11

В моем логове в Старом городе на удивление тихо. Если, конечно, не считать периодического воя полицейских сирен где-то вдалеке. Но, проведя всю жизнь в редкостной дыре, таких звуков уже не замечаешь. Полная темнота.

Неожиданно для самого себя я проспал весь день. Хотя чему тут удивляться? Предыдущая бессонная ночь с Алисой изрядно истощила мои силы. На часах почти полночь. Пора. Я быстро одеваюсь, выхожу на улицу.

К крематорию пробираюсь на старом арендованном «Бьюике» безлюдными и темными улочками. Несмотря на поздний час, неоновые рекламы призывно светятся всеми цветами радуги. У шлюх Старого города рабочий день, точнее ночь, в самом разгаре. Мужики, залившись алкоголем, снимают приглянувшихся ночных бабочек в стрип-клубах, барах, прямо на улице. Ее величество похоть царит здесь, и никому не улизнуть от ее липких чар.

Я подгоняю машину к заднему двору крематория. В предыдущий свой визит сюда я думал, что это мое первое и последнее посещение данного заведения. Но, как говаривала моя мама, никогда не знаешь, где тебя найдет судебный исполнитель.

Уже на подходе в нос мне ударил тяжелый, прибивающий к земле запах. Лилии, ладан и что-то еще. Сладковатое, приторное, внушающее почти животный ужас. Смрад подгнившей плоти, замаскированный «тяжелой артиллерией» церковных ароматов.

Я прикрываю рукавом нос и краем глаза замечаю, что у джипа, припаркованного рядом, на водительской дверце опущено ветровое стекло. В салоне пусто. Будь это авто горбуна, он поставил бы его на территории крематория. Значит, у него гости.

Это меня настораживает. Подхожу к ограде, пролезаю внутрь сквозь дыру в сетке, сливаюсь с шершавой кирпичной стеной. Недалеко отсюда «Глубокая глотка». Люди Джеки Донована рыщут в поисках моей шкуры. Не исключено, что они могут прямо сейчас прочесывать ближайшие кварталы.

Я продвигаюсь к служебному входу. У мусорных баков слышен шорох и писк. Это крысы. Их тут развелось видимо-невидимо. Истреблять грызунов некому, да и плодятся они в геометрической прогрессии.

Я останавливаюсь у двери и прислушиваюсь. Внутри тишина. Дергаю ручку – дверь бесшумно открывается. В конце узкого темного коридора – лестница, ведущая вниз.

Я бесшумно спускаюсь и попадаю в комнату техперсонала. Горит ночник. На деревянном столе в углу тарелка с остатками супа. В другом – продавленный диван. Видимо, горбун здесь и живет. Незавидная судьба – всю жизнь провести рядом с мертвецами. Хотя, впрочем, от них значительно меньше проблем, чем от живых.

Дверь в просторное помещение крематория приоткрыта. Жерло огромной печи урчит, как желудок голодного зверя. Двухстворчатый шлюз открыт, в нем мелькает адское пламя.

На транспортере стоит гроб, в нем лежит девушка, связанная по рукам и ногам. Она неподвижна. Блузка разорвана. Я замечаю идеальную, главное – хорошо знакомую силиконовую грудь. Внутри меня все холодеет: это же Кейт, черт побери!

Я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться с места и не побежать туда. Неужели она мертва? Я делаю глубокий вдох, считаю до трех и беру себя в руки. Спокойно, Роули, не наделай глупостей. Присмотревшись, замечаю, как грудная клетка Кейт тихонько вздымается и опускается. Жива! Но как она здесь оказалась?

Я слегка надавливаю на дверь, щель становится шире. Теперь мне понятно, что происходит на самом деле. В нескольких метрах от печи на полу лежит горбун. Его лицо, превращенное в кровавое месиво, повернуто в мою сторону. Вокруг головы растеклась большая темная лужа. Сполохи огня пляшут на крови и на лице мертвеца, придавая им некое адское подобие жизни.

Откуда-то сбоку слышны шаги. Я прижимаюсь к стене, нащупываю за поясом рукоять пистолета и кладу палец на предохранитель. К гробу, в котором лежит несчастная Кейт, подходят двое мужчин. Высокий брюнет с пижонскими усиками и бритый боров, фунтов четыреста весом. Оба в темных брюках на подтяжках, белые рубашки в крови. Само собой, у каждого по «магнуму».

Я узнаю подонков Джеки Донована. За этими головорезами в городе давно ходит дурная слава садистов, готовых мать родную пристрелить, лишь бы угодить боссу.

– Эй ты, грязная шлюха, очнись! – Усатый негодяй с размаху бьет Кейт по щеке.

Девушка вздрагивает и вскрикивает от боли.

– В последний раз спрашиваем. Больше шанса ответить у тебя не будет. – Он приказывает своему напарнику: – Покажи ей, что мы не шутим.

Толстяк подходит к пульту, нажимает кнопку, и лента с гробом приходит в движение. Дикий крик Кейт разносится эхом по крематорию. Усатый делает знак, и его напарник останавливает транспортер.

– Как видишь, становится жарковато, дорогуша. Нам хорошо известно, что вы с Филом Роули близкие друзья. Не сомневаюсь также, что ты знаешь, где его искать. Боюсь, если не скажешь – тебе будет очень больно.

– Поджаришься, как пирожок с мясом, – с ухмылкой произносит толстяк.

– Сначала мы пустим ленту очень медленно. Ты будешь чувствовать, как поднимается температура воздуха, как твоя прекрасная кожа покрывается волдырями. Потом ты почуешь запах собственной жареной плоти. Нет, ты умрешь не сразу, будешь мучиться, громко молить о пощаде.

Я больше не могу слушать эти мерзости в адрес несчастной Кейт, достаю пистолет и направляю на усатого типа. Грохочет выстрел. Он падает на пол, хватается за живот, громко стонет от боли и матерится. Я распахиваю дверь, делаю пару шагов и шарю взглядом в поисках толстого поганца. Но тот словно сквозь землю провалился.

– Фил, это ты! – облегченно произносит Кейт, приподняв голову. – Осторожно!

Едва я успеваю развернуться, как сбоку на меня налетает огромная туша и сбивает с ног. Мой пистолет отлетает футов на пять. Я не успеваю подняться, как толстяк наваливается всем весом. Похоже, я переоценил свои силы.

Мой противник оказался опытным бойцом. Он достает пистолет, но мне удается выбить оружие, и оно отлетает к противоположной стене. Мы обмениваемся ударами, но боров давит мне на грудь, не дает дышать, и я чувствую, что теряю силы. Удары ногами, коленями по почкам – все тщетно. Такое ощущение, что он сделан из железа или чистого жира.

– Этот гад меня подстрелил! – вопит усатый бандит в другом конце огромной комнаты. – Черт, как же больно! Кончай его и вези меня к врачу. Кровь хлещет, как из свиньи!

Руки толстяка все сильнее сжимают мое горло. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сознание начинает мутнеть, и в этот миг я вспоминаю про нож. Изловчившись, достаю его из чехла, прикрепленного к голени, и несколько раз с силой вонзаю борову в спину. Его зрачки вспыхивают от боли и ужаса. Он кричит, хватка слабеет.

Я сбрасываю его с себя, встаю на четвереньки, жадно хватаю воздух, поднимаюсь, делаю пару шагов к пистолету. Внезапно мою ногу кто-то с силой хватает и тянет назад. Оборачиваюсь – это толстяк. Он стоит на коленях, за ним тянется кровавый след.

– Ты куда-то собрался, Фил? По-моему, мы еще не закончили.

При каждом слове из его рта вырывается фонтанчик крови. Живучий гад! Он дергает меня еще сильнее.

Я наотмашь бью ножом по пухлым пальцам, мизинец белым червем падает на пол. Я отскакиваю и оказываюсь еще дальше от пистолета, чем раньше. Толстяк прячет раненую руку за спину и поднимается. Он стоит в нескольких футах от меня, расставив ноги. В здоровой руке увесистая труба – против моего ножика.

Внезапно раздается выстрел. Пуля свистит в дюйме от моего уха. Мы поворачиваем головы. Бандит, раненный в живот, плашмя лежит на полу. Рядом его «магнум» пятого калибра. Он хрипит. Потом тело обмякает, взгляд стекленеет.

Теперь мы с толстяком остаемся один на один. По стенам пляшут кровавые блики. Печь крематория нагревает воздух, становится душновато.

Краем глаза замечаю, как Кейт тщетно пытается освободиться от пут, осторожно делаю небольшой шаг в сторону, где лежит мой пистолет. В то же мгновение толстяк делает выпад, целясь трубой мне в голову. Я уворачиваюсь. Мой противник, ошалевший от боли, наступает, бешено размахивая своим оружием.

Вскоре я чувствую, что уперся в щиток пульта управления. Дальше отступать некуда. Толстяк торжествующе рычит и замахивается трубой. Я проскальзываю у него под рукой и резким движением перерезаю ему подколенное сухожилие левой ноги.

Толстяк оглушительно орет, теряет равновесие и падает на пульт. Видимо, он задевает кнопку пуска, потому что лента транспортера снова начинает двигаться, увозя гроб с Кейт в пасть печи, пышущую огнем. Я бросаюсь к ней, беру на руки, стаскиваю с ленты и разрезаю веревки.

– Спасибо, Фил. – Кейт плачет, потирая затекшие запястья.

Я поднимаю свой пистолет, не спеша подхожу к усатому головорезу и носком ботинка переворачиваю его на спину.

– Этот готов.

– Он еще угрожал меня изнасиловать.

– Теперь его самого поимеют в преисподней по полной программе.

В этот момент гроб, где минуту назад лежала Кейт, въезжает в разверстое пекло. Я останавливаю ленту, спокойно подхожу к толстяку. Боров, истекающий кровью, пытается подползти к своему пистолету, лежащему у дальней стены. За ним тянется вязкий кровавый след. Силы постепенно покидают его.

– Ну что, урод? Теперь моя очередь ставить тебе мат.

Я подкатываю к нему металлическую тележку. Видимо, на ней возят гробы с усопшими. Затаскиваю на нее толстяка, связываю ему руки, привожу к транспортеру и перекладываю его на ленту. Он сопротивляется. Я перерезаю ему сухожилие на другой ноге, после чего он ведет себя смирнее. Рядом с ним кладу и напарника.

– Не хочешь сама отправить их в печь? – спрашиваю я Кейт.

– С радостью. Счастливого путешествия в ад, мрази!

Кейт нажимает на кнопку, и лента медленно увозит в ад людей Джеки Донована.

– Нет! Я не хочу умирать! Пощадите!

Жирный боров орет, по стенам прыгают зловещие тени. Кейт злорадно улыбается. Она берет у меня нож, подходит к толстяку и вонзает лезвие ему в гениталии. Месть – блюдо, в приготовлении которого с женщинами не сравнится никто. Разве что только сам дьявол.

Кейт поворачивает ко мне раскрасневшееся лицо и говорит:

– Пора отсюда убираться, Фил. Скоро их хватятся.

– Подожди, мне нужно кое-что здесь забрать.

Я иду к неприметной железной двери в дальнем углу, открываю ее, щелкаю выключателем. В небольшой подсобке рядами стоят здоровенные деревянные ящики. В них лежат газовые баллоны. Я кладу три штуки на тележку для гробов, и мы с Кейт покидаем это мрачное место.

У входа в крематорий припаркован похоронный катафалк. Я кладу баллоны в кузов, закрепляю их ремнями, предусмотренными конструкцией машины, усаживаю Кейт в кабину. Первый шок у нее проходит, и несчастную начинает трясти в ознобе. До девушки потихоньку доходит весь ужас произошедшего. Вряд ли она когда-нибудь могла подумать, что отправит живого человека в огонь.

Я сажусь за руль, и мы трогаемся. Меня никак не покидает вопрос: почему тут оказались люди Джеки Донована? Как они вышли на Кейт? Если бы девушка сломалась – вполне вероятно, что в печи были бы не эти головорезы, а я сам. Видимо, они плотно сидели у меня на хвосте. Ей-богу, меня спасло только чудо. Нужно благодарить своего ангела-хранителя за то, что я все еще жив. Ну и сестренку Кейт.

Пропетляв узкими улочками, я выезжаю на широкое шоссе. Мимо проносятся машины. Мелькают неоновые огни реклам. Теперь можно немного расслабиться. А завтра – очередь самого Джеки отправиться в ад.

Вдруг раздается пронзительный вой полицейской сирены. Я смотрю в зеркало заднего вида – на хвосте машина копов. Она приближается и таранит мой катафалк. Скрежещет металл. Я чуть не теряю контроль над управлением.

– Фил Роули, приказываем вам остановиться или мы будем вынуждены применить оружие! – кричит коп в громкоговоритель.

Я опускаю стекло, вытягиваю руку и показываю средний палец. Звучит выстрел, и заднее стекло покрывается мелкими трещинами. Я приближаюсь к перекрестку, резко торможу, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и мчусь в обратную сторону. Маневр занимает несколько секунд. Копы неповоротливы.

Это дает мне небольшую фору во времени. Но все равно оторваться не выходит. Катафалк мало приспособлен к ночным гонкам. Копы висят на хвосте. Расстояние стремительно сокращается.

Их машина пытается прижать меня к тротуару. Черт, вот сволочи! Теперь все понятно. Донован пустил по моему следу копов. Видимо, они и нашли горбуна вместе с Кейт. А потом за дело взялись бандиты.

Наши машины мчатся дверца к дверце. Вижу в окно, как коп достает пистолет и направляет ствол в мою сторону. В салоне их всего двое: водитель и этот, с оружием. Я давлю педаль газа до упора и вырываюсь вперед на пару десятков футов. Нужно что-то придумать – на такой колымаге я от них не отделаюсь.

Звучит несколько выстрелов, и катафалк начинает вилять по дороге из стороны в сторону.

– Кейт, пристегнись!

Девушка перепуганно защелкивает ремень безопасности. Я тоже успеваю сделать это за мгновение до того, как машина влетает в столб со светофором. Мы выползаем из машины. Кровь льется у меня из разбитого носа и лба. Эти чертовы подушки безопасности, конечно же, не сработали! Кейт отделалась несколькими ссадинами.

К нам тут же подбегают копы и наставляют на меня стволы. Я замечаю, что им очень хочется пристрелить нас прямо сейчас. Более того, именно за этим их и послали.

Я не успеваю опомниться, как Кейт бросается на ближайшего полисмена. Тот выпускает в нее чуть ли не всю обойму. Пользуясь моментом, я подскакиваю к нему, выхватываю пушку и мгновенно кладу обоих, использовав остаток патронов.

Только сейчас я чувствую, что мне задели плечо. Ничего страшного. Бросаюсь к Кейт. Она лежит на тротуаре, влажном после дождя. Пули попали ей в живот и грудь. Она стонет от боли. Светлая блузка пропитывается алой кровью. Я знаю, что ее уже не спасти.

Девочка, прости! Младшая сестра, которой у меня никогда не было. Я не смог тебя защитить, но обязательно отомщу Доновану за твою смерть.

12

Я добираюсь до своей комнатки в Старом городе, достаю аптечку, сажусь на кровать и зализываю раны. На душе погано, как никогда. Забота о теле отвлекает меня. Я раскладываю на столе перекись водорода, бинты, йод и прочие подобные мелочи. Иной раз в «Глубокой глотке» я так разбивал костяшки о лбы клиентов, что с трудом разгибал кулак.

Я стою у зеркала – губа разбита, кровоподтек под глазом, пара царапин на лбу. Мелочь, могло быть хуже. На плече след от пули. Повезло, прошла по касательной. Внезапно раздается стук в дверь. Я хватаю пистолет, прислоняюсь к стене у входа.

– Кто там?

– Это я, Саманта. Открывай.

Я набрасываю первую попавшуюся рубашку, поворачиваю ключ в замке. Девушка уверенно заходит, оглядывается. Что она здесь делает? Юная красавица в Старом городе, этом логове разврата?

Она смотрит на мое удивленное лицо и говорит:

– Успокойся. Ничего тут со мной не случится. Я пришла посмотреть, как ты. Вижу, досталось. Есть серьезные раны?

– Ай, пустяки.

– Дай я все сделаю. Садись.

Я обескураженно присаживаюсь на край кровати. Саманта начинает со знанием дела обрабатывать раны на моем лице.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

– Переживаю за тебя. Ты теперь моя семья. Мой долг заботиться о тебе, любить тебя не меньше, чем моя мама.

Я шокирован. Саманта застала меня врасплох этим откровением. Даже не знаю, как реагировать на ее слова.

– А ты, кажется, не впервой ухаживаешь за ранеными. Сколько тебе лет, дитя?

– Не поверишь. Восемнадцать, папочка. А насчет перевязки не бойся. У меня был парень в школе, жуткий драчун. Приходилось на нем отрабатывать навыки медсестры. Сними рубашку.

Я сижу с обнаженным торсом, чувствую, как она нежно и осторожно промывает рану, дезинфицирует порезы на спине. Ее нежные пальцы скользят по моей коже. Она медленно проводит ладонью по спине, дышит неровно и жарко. Как-то все это двусмысленно и немного стыдно. Словно девчонка заигрывает со мной…

Нет, что это я. Совсем помешался – такое бывает после стресса. Адреналин, все прочее. Она просто оказывает помощь. Обработав раны, Саманта принимается перевязывать бинтом мое плечо.

– Да, насчет того, зачем я пришла. Хотела предупредить, что папа послезавтра будет в Башне. Я случайно подслушала, когда он разговаривал по телефону. Еще мама просила передать, что завтра ждет тебя на старом теплоходе.

13

День проходит в мучительном ожидании встречи с Алисой. Наконец наступает вечер, в небе вспыхивают миллиарды звезд. Я поднимаюсь по деревянному трапу на палубу теплохода. Та же каюта – свечи, бутылка вина на столике, широкая кровать с белоснежной простыней. Алиса уже лежит в постели, полностью обнаженная, судя по очертаниям под тонкой тканью.

– Иди ко мне, Фил. Не могу больше ждать.

Я срываю одежду, бросаюсь на кровать, и мы принимаемся исступленно, жадно ласкать друг друга. Любовь затягивает нас в воронку темной страсти. Это как другой мир – без людей, интриг и грязи. Мир чувственности, дерзости и неги, когда поцелуи жалят, как пули, а укусы сладки, как сочные пряные плоды. Мир, в котором я полноправный повелитель нежнейшей кожи и самых податливых губ, которые знал. Мир для нас двоих.

Мы наслаждаемся друг другом всю ночь. Я смотрю на Алису. В косых лучах рассвета ее длинные волосы вспыхивают золотыми нитями, влажные губы блестят, в глазах еще мерцает искорка безумной страсти.

– Знаешь, Фил, мы идеальная пара. Мы просто обязаны быть вместе всю оставшуюся жизнь.

– Согласен.

– Жаль, что это лишь короткое свидание. Пока что. А вот когда ты избавишь меня… и весь Бейсин-сити от моего муженька, этого подонка и садиста Джеки Донована, мы будем счастливы каждый день.

– Не беспокойся. Завтра все будет сделано.

– Я люблю тебя! – Алиса обнимает и целует меня, потом отстраняется, заглядывает в глаза и говорит: – Я уже представляю, как все будет потом. Я единственная наследница миллионов Джеки. Так что беспокоиться о деньгах – это не про нас. Захочешь, сделаем тебя губернатором, шерифом, главой мафии. Что пожелаешь. А хочешь, уедем отсюда на какой-нибудь безлюдный остров, где будем только мы с тобой. Ну и прислуга.

Мне немного не нравится, что Алиса поднимает тему наследства. При чем здесь деньги, если я все делаю ради любви?

– Дорогая, забудь про деньги. Они всегда все портят. Да и уезжать никуда не нужно. Если кто-то родился в городе пороков, то просто обязан в нем и умереть.

– Как скажешь, Фил. – Алиса кладет голову мне на грудь и нежно поглаживает рукой по животу. – Я очень волнуюсь по поводу завтрашней операции. Хотелось бы, чтобы она прошла без накладок. Ты все хорошо продумал? Может, нужна моя помощь?

– Не беспокойся, план идеальный, иначе я не брался бы за него. Из Башни ему не выбраться живым.

Я целую Алису в лоб, чувствую свою ответственность за жизнь и будущее этой женщины и ее дочери Саманты. Нет, нашей дочери.

– Я знаю, чем могу помочь. Буду ждать тебя за рулем фургона неподалеку от Башни, заберу сразу, как только ты поквитаешься с Джеки.

– Хорошо. Так и сделаем.

14

Наступает решающая ночь. Девочки из Старого города приводят меня в Башню заранее, до того, как туда заявится Джеки, чтобы заняться жестокими играми. Я занимаю небольшую каморку по соседству с пыточной, обитой шелками и резиной, где Донован развлекается с очередной шлюхой, жадной до денег.

Я заношу в комнатку баллоны с газом, замечаю секретное отверстие в стене, приникаю к нему и вижу то, чего никогда раньше не замечал. Ну, разве что в порножурналах для озабоченных онанистов.

Комната оснащена садомазоинструментами по полной программе. К дальней стене прикреплен большой Х-образный крест с ремнями. Видимо, это для вечеров, когда Джеки хочется почувствовать себя римским легионером, распинающим свою жертву. На столике рядом разложено множество разнообразных игрушек и аксессуаров. Плетки, кнуты, кляпы, латексные маски, натянутые на головы манекенов, фаллоимитаторы, кожаные ошейники с шипами. В углу стоит угрожающего вида дыба, прямо как в кино про ведьм. Вот только здесь растягивают суставы не старым хрычовкам, а аппетитным цыпочкам. И главное, ведь эти несчастные знают, куда идут. Мне этого не понять.

В моей каморке царит полумрак. Она наполовину завалена коробками, швабрами, ведрами. Вероятно, здесь складывает свой инвентарь техперсонал. Та еще у них работенка.

Внезапно с лестницы долетает шум открывающихся дверей, пьяные голоса, шаги. Я припадаю к глазку в стене. Пара охранников осматривает комнату, затем туда вваливается пьяный в стельку Джеки. В одной руке – мерзкая маленькая собачонка, другой он тянет за собой Нэнси.

Я облегченно вздыхаю, так как эта особа являлась самой важной частью моего плана. Нэнси оставалась чуть ли не единственной из шлюх Старого города, кто еще не был в Башне. И это неслабо заводило Донована. Он периодически поднимал гонорар, но Нэнси была непреклонна.

– Ну вот, милая, наконец-то ты увидишь, от чего так долго бегала. Я тебя со всеми познакомлю. У моих игрушек есть имена. Это Кендис, моя любимица. Она обожает смотреть на девочек, правда, милая? – Он сажает собаку на алый стульчик.

Похотливый подонок выводит меня из себя. Джеки берет в руки кожаный кнут и несколько раз играючи хлещет сначала по бокам от Нэнси, потом как бы невзначай задевает по спине. Та мелко вздрагивает, но не отступает.

– Раздевайся. Обойдемся без прелюдий.

Нэнси беспрекословно повинуется, стягивает с себя короткий топик, шортики, трусики. На нее это не похоже. Видимо, она под действием какого-то наркотика. Ее лицо расплывается в бессмысленной улыбке, движения замедленные.

– Слушай, Джеки, а тебе всегда это нравилось? Ну, желание доставлять людям боль и самому ее испытывать – это как, врожденное? – спрашивает Нэнси.

Она сидит в мягком кресле и не спеша стягивает чулки. Один, потом второй. У Джеки при виде такой картины отвисает челюсть.

– А ты любопытная шлюха. Не скажу. Да и не твое это дело. Тебе положено пошире расставлять ноги и не прекословить, когда я начну забавляться. Странно, почему люди называют мои игры извращением. Боль – это жизнь, милая. – Джеки резко разворачивается и хватает со столика что-то черное.

Все дальнейшие события вспыхивают в моем мозгу набором отдельных мерзких сцен. Донован в латексном черном костюме, с плеткой и в кожаной маске. Нэнси с кляпом во рту и красных высоких сапогах перед ним на четвереньках. Он хлещет ее плетью. Следующий кадр: он в кресле, она лежит ничком на его коленях и вскрикивает от ударов плоской дубинкой по ягодицам.

Нэнси прикреплена ремнями к дыбе и дико кричит от боли в растягиваемых суставах. Глаза Донована блестят от наслаждения.

Ублюдок крепко связывает проститутке руки, перетягивает веревками все тело. Он подвешивает ее на крюк, прикрепленный к потолку. Нэнси раскачивается в воздухе. Ее тело исполосовано плетью, тушь растеклась по лицу. Пальцы ног едва касаются пола. Донован подходит к ней вплотную, смотрит в упор, явно получая удовольствие от ее мук. После чего он раздвигает Нэнси ноги и грубо насилует. Девушка кричит, потом начинает истерически смеяться.

Когда Донован делает небольшую паузу перед следующей пыткой, Нэнси сидит на полу, вытирает лицо салфеткой и говорит:

– Джеки, это были настоящие ощущения. Скажи, ведь тебя это заводит – не только бить самому, но переживать все свои удары? Держу пари, ты хочешь почувствовать, как это. Ты ведь хочешь, я знаю, вижу по глазам.

Донован стоит в задумчивости, стягивает с себя маску. Под ней красное мокрое лицо.

– Грязная любопытная шлюха. Ты мне нравишься. А почему бы и нет? Но смотри, не угодишь – порву напополам.

– Господин судья, ваше слово – закон. Если ты готов, начнем с дыбы.

Нэнси встает, но каждый шаг дается ей с трудом. Донован уже на месте.

– Ремни на ногах я затяну сам. Так. А теперь закрепи мне руки.

Нэнси послушно выполняет его приказания.

– Попробуй дернуться, Джеки.

Донован делает несколько рывков.

– Отлично!

– Фил, все готово, – слабым голосом кричит Нэнси.

– Тварь! – рычит ошарашенный Донован.

Спустя секунду я врываюсь в комнату и подбегаю к Нэнси:

– Как ты?

– Ты сам все видел. Ничего, через пару дней буду как огурчик.

Она идет к выходу. Подбирает со стула собаку и брошенную одежду. Останавливается в дверном проеме и поворачивает голову в мою сторону.

– Отправь его в ад, Фил, – говорит Нэнси. – Да, все девчонки Старого города теперь твои. Пока. Кендис, сделай папе лапкой.

Нэнси уходит. Донован понимает, что он по уши в дерьме, умоляет отпустить, сулит огромные деньги. Но есть вещи, которых не купишь ни за что. Я плотно закрываю двери и окна, законопачиваю простынями щели, подсоединяю к баллонам шланги, вывожу их через отверстие в стене в комнату и откручиваю краны до упора. Потом надеваю противогаз и захожу.

Донован плачет, дергается, пытаясь освободить руки от ремней. Я ставлю стул напротив верховного судьи, сажусь и молча наблюдаю. Газ быстро заполняет небольшую комнату. Джеки задыхается, что-то лепечет, но его не слышит никто. Ни я, ни Бог.

Убедившись в том, что подонок мертв, я покидаю Башню. Внизу в фургоне – мой приз.

– Боже, Фил, ты не представляешь, что я пережила, пока ждала тебя. – Алиса обнимает меня и покрывает лицо поцелуями.

Ее аромат снова сводит меня с ума.

– Тогда поехали подальше от этого гиблого места.

– Да, конечно! Только я немного выпила для храбрости. Ты знаешь, я не трусиха, но бояться за любимого не стыдно. Чувствую, руки дрожат, в голове мутится.

– Ладно, я поведу. Вылезай.

Алиса довольно резво для дамы навеселе перебирается на пассажирское сиденье. Я сажусь за руль, кладу руки на его кожаные ребра и чувствую свинцовую усталость в каждой мышце.

– Фил, ты как?

– Да, любимая. Сейчас. – Я откидываюсь на спинку, крепко зажмуриваю глаза, чтобы взбодриться, и в следующее мгновение чувствую холод металла на запястьях.

Не может быть! Наручники?

– Алиса, не глупи, нам надо ехать. – Я не могу поверить, что это не злая и глупая шутка.

Прекрасное лицо любимой женщины неуловимо меняется. Теперь это личина хищницы, увидевшей, что западня, устроенная ею, захлопнулась.

Она вынимает ключи из замка зажигания и произносит слова, которые разрывают мне сердце:

– Ты уже приехал, Фил Роули. Следующая остановка – тюрьма и электрический стул за убийство Джеки Донована, председателя Верховного суда штата.

– Алиса, ты же любишь меня, а я – тебя. Мы созданы друг для друга!

– Фил, я создана для богатства и роскоши, а не для тебя, боксера-неудачника. Хотя временами с тобой было очень даже забавно. Эти подавленные детские страхи, желание побыть папочкой и всех спасти. Я изучила тебя до мелочей, Фил. Время двигаться дальше. Теперь я очень даже богатая вдова. Так что здесь наши пути расходятся. Прощай! – С этими словами Алиса захлопывает дверцу.

Я сижу как громом пораженный. Вся тяжесть мира давит мне на плечи. Сквозь туман вижу, как возле Алисы тормозит полицейская машина. Выходят двое копов.

«Почему мне постоянно достаются одни и те же придурки – тупая горилла и мелкий прыщ?» – отстраненно думаю я.

Женщина вытирает слезы, показывает рукой в мою сторону и что-то объясняет. Мне это уже не интересно. Подъезжает еще одна машина. Похоже, сюда прибывает вся полиция города пороков.

– Что, Роули, допрыгался? Я знал, что с тобой что-то не так, еще когда пропал первый мистер Донован. А сейчас! Это же надо – выкрасть председателя Верховного суда штата! Хорошо, что он успел позвонить жене, а она оказалась из храброго десятка. – Мелкий ушлепок полицейской породы неприкрыто злорадствует.

Сквозь открытую дверь доносятся обрывки складной сказки о том, как этот мерзавец – то есть я – сговорился со шлюхами и заманил Донована в Башню. Следуют намеки на то, что я убивал полицейских и раньше, что на моей совести смерть горбуна, слезные мольбы пойти скорее в Башню. Может, удастся найти судью живым, хотя на звонки он уже и не отвечает. Играет Алиса превосходно.

Спустя минуту вся компания двинулась к Башне. Я пытаюсь оторвать руль – дохлый номер. Ноги свободны, но ими ничего нельзя сделать.

Я сдаюсь. Поганый город. Мерзкая жизнь. Я откидываюсь на сиденье и устало глазею в окно. Мне уже все равно, поджарят меня или повесят, лишь бы скорее кончился весь этот цирк.

На крыше дома, где я недавно обустроил себе наблюдательный пункт, мелькнул силуэт. Человек с оружием. Удивиться я не успеваю – раздается негромкий выстрел. За ним, прямо как в кино, верхушка Башни подпрыгивает, под ней расцветают широкие языки пламени. Слышен грохот, обломки летят вокруг.

Я зажмуриваюсь от яркого света и вдруг понимаю, что против меня не осталось ни одной улики, и отупело смотрю на браслеты, охватывающие мои кисти. Внезапно к ним протягивается рука с ключиком. Саманта!

– Так это ты?

– А то! Красиво, правда?

– Но как ты узнала, что Алиса?..

Саманта бросает наручники на заднее сиденье, туда же летит винчестер. Потом она по-детски шлепается на сиденье рядом и обнимает меня как плюшевого медведя.

– Я же ее дочь. А значит – умная. Плюс мама не скрывала от меня своих планов сделаться богатой и свободной вдовой. Тебя в них не было, извини.

– А баллоны?

– Роули, не тупи, вы же при мне это обсуждали.

– Извини, малышка.

– Скажи это еще раз.

– Извини?

– Малышка! Теперь ты мой, только мой, и я хочу это слышать каждый день, договорились?

– Малышка, давай обсудим это завтра.

Я давлю до упора педаль газа, и вскоре это поганое место остается позади. Вдали слышны полицейские сирены.

Часть вторая

1

Сегодня пятница, четырнадцатое августа. Десять долгих лет я ждал момента, когда окажусь на свободе, наконец-то вернусь в Бейсин-сити. Десять лет назад я был главой синдиката, то есть фактически отцом этого города. Точно так же, как до меня власть в нем контролировал старик Генри Крей по кличке Томпсон. Копы, районные авторитеты – всеми заправлял синдикат.

Что с ним сейчас? Кто занял мой пост, пока меня не было? Я пытался разузнать, но тюремная администрация строго фильтровала всю информацию, поступающую из внешнего мира.

Человек – это совокупность его привычек. Я никогда не пью виски из грязного стакана и не выхожу на улицу в непочищенной обуви. Первый день на воле – не исключение. На мне – костюм-тройка и блестящие двухцветные туфли с перфорацией. Солидный человек обязан выглядеть соответственно. По внешнему виду я безошибочно определяю – подонок передо мной или homo sapiens.

Большинство моих бывших соседей по камерам относилось к первой категории. У всех напрочь отсутствовала совесть, человеческое достоинство или честь. Безликое скопище отбросов, дегенератов и садистов. Я предельно осторожен в выборе людей, с которыми общаюсь. Уважающий себя гангстер строго следит за своей репутацией. Так что все эти долгие годы я провел в обществе единственного приличного человека здесь – себя. Занимался в спортзале, много читал, работал. Этого мне хватило, чтобы не свихнуться.

Я прохожу с охранником по длинному коридору. Тусклая лампочка горит вполнакала. Резкий лязг промежуточных дверей-решеток звучит почти как венский вальс. Ключи в связке, висящей у копа на поясе, позвякивают джазовой синкопой. Я смутно припоминаю свой путь в противоположном направлении – кажется, это было не так давно. На выходе мне выдают плащ, купленный как раз накануне ареста, светлую шляпу с полями и связку ключей. Я расписываюсь в получении вещей.

– Давай, Тони, до свидания, – с гаденькой улыбкой на деревенском лице произносит коп.

Он всем так говорит. Жители этого города надолго не выходят.

– Я, может быть, встречусь с тобой в аду, малыш. А здесь – не дождешься.

Лицо копа блекнет, но мне до него нет никакого дела.

Через минуту охранник с лязгом захлопывает за мной железные двери, ведущие на свободу.

Ворочаясь на жестком матрасе под вопли и ругательства человеческого отребья, я часто представлял себе, как выхожу на волю. Свет солнца, щедро бьющий в глаза, небо без решеток и облаков. Плащ, беззаботно перекинутый через руку. Так мне хотелось.

Но природа встречает меня, как сварливая жена. За воротами в лицо неожиданно летят плевки дождя, сырой промозглый ветер с непривычки пробирает до костей. Небо нависает серой тряпкой. Время от времени сплошную стену дождя разрывают молнии, полыхающие далеко на горизонте.

Я спешно набрасываю плащ, надеваю шляпу. Футах в ста замечаю автобусную остановку с небольшим навесом и бегу, перескакивая через лужи, стараясь не испортить обувь.

Меня должен встретить Вилли Монк по кличке Счастливчик, но поблизости его не видать. Сукин сын, даже сейчас умудряется опоздать. Впрочем, спешить мне некуда.

Я достаю из кармана пачку сигарет и закуриваю. Нет ничего лучше, чем затянуться табаком с мыслью о том, что ты наконец-то на свободе.

В тюрьме каждый – раб системы. Первое время меня это дико бесило. Но глупо нарываться на неприятности по сущим пустякам. Так что пришлось привыкать. Да и схлопотать карцер, а то и дополнительный срок в мои планы не входило.

Теперь же я вновь чувствую себя хозяином своей жизни. В какой-то книжке, взятой в тюремной библиотеке, я вычитал красивую фразу. Мол, за решеткой недостаток пространства компенсируется излишком свободного времени. В отличие от ее автора, меня эта глупость слабо утешала.

На территории тюрьмы есть небольшая мастерская. Вот там я и убивал это самое свободное время как мог – когда голова от книг пухла. Деньги платили небольшие, зато было чем руки занять. За десять лет мне удалось поднакопить несколько тысяч баксов. На первое время хватит.

Сквозь шум дождя наконец-то слышится нарастающий гул мотора. К остановке подъезжает старый добрый «Мерседес». Я запрыгиваю в салон.

– Извини босс, задержался. – Вилли виновато улыбается. – На трассе авария, в пробке застрял.

– Все в порядке, Счастливчик.

– Какой-то сопляк на «Плимуте» решил проскочить на перекрестке на красный свет, так его грузовик буквально впечатал в бетонный забор у обочины. Парень превратился в отбивную с кровью.

– Дьявол! Зачем все эти подробности?

Вилли – один из немногих, кто все эти годы поддерживал со мной связь, организовывал передачи, сообщал по возможности новости из города. Это хоть как-то облегчало мое пребывание в тюрьме. Правда, записки в большинстве случаев перехватывали надзиратели. Копы боялись, что я буду рулить своими людьми отсюда.

Я доверяю Лаки, которого сам подобрал на улице еще подростком и успел воспитать в старых гангстерских традициях. Кличку свою этот парень получил за феноменальную везучесть. То он попадает в авиакатастрофу и выживает, единственный из всех пассажиров. То падает в машине с моста и умудряется выплыть на поверхность с парой ссадин. Как говорится, человек в рубашке родился.

– Тони, держи. – Он протягивает мне бронежилет. – Надень.

– Это еще зачем?

– Теперь без этого никак. Многое изменилось за то время, пока тебя не было.

Пока мы не спеша катим по мокрой трассе, Счастливчик объясняет новый расклад в Бейсин-сити. Если вкратце – это уже не то место, которым я раньше управлял по мере сил. Не думал, что мой город способен так запаршиветь за несколько лет.

Оказывается, синдикат, который я возглавлял до ареста, погряз в жестоких междоусобицах. Все мочили всех. Из-за отсутствия четких правил и разумного руководства в городе воцарился хаос. Школы заполонили наркоторговцы. Педофилы и откровенные садисты вышли из тени. При покровительстве копов и бандитов они организовали закрытые клубы. При мне подобное было просто невозможно.

Мы въезжаем в южный пригород. Дождь закончился. Сквозь тучи тонко прорезаются косые лучи заходящего солнца, окрашивающие кровавыми полосами крыши домов. Все заливает несколько театральный и зловещий свет – вполнакала, как тюремная лампочка.

Вечереет. Мы пересекаем мост, приближаемся к центру. Кажется, что город живет прежней жизнью. У ночных клубов начинает собираться подвыпившая публика. Вдоль тротуаров туда-сюда меланхолично расхаживают уличные путаны в ожидании клиентов. На зданиях зазывно загораются разноцветные неоновые вывески.

Гостиница «Метрополь», казино «Палас». Я с грустью вспоминаю, как я цеплял там красоток в былые годы. Где они – белокурая Лилиан, рыжая Мерилин, платиновая Лоис? Что с ними сейчас? Вряд ли годы были к ним милосердны.

Может, некоторые из них благополучно вышли замуж и перебрались куда-нибудь на ферму или в пригород. Но большинство наверняка перебивается заработками в дешевых мотелях, ублажая дальнобойщиков, коммивояжеров и лысеющих отцов семейства. Увы, ночные бабочки быстро увядают и переходят в низшую лигу. Редко кому удается сколотить кое-какой капитал, прежде чем жизнь воткнет в них булавку и уложит в коробку высохшее тельце.

Счастливчик с добродушным выражением лица косится на меня, заметив, что я погружаюсь в воспоминания. Лимузин поворачивает на перекрестке и катит по Стейт-стрит. Мы останавливаемся у круглосуточного магазинчика, прихватить продуктов на ужин. После однообразной тюремной пищи мне хочется немного побаловать себя. Я беру бутылку хорошего виски, вино, овощи, пару фунтов ветчины, немного сыра, в соседней забегаловке покупаю жареную индейку.

Мы опять садимся в машину. Вилли сворачивает с основной дороги и начинает петлять зигзагами по каким-то темным переулкам.

– Насколько я помню, к моему дому дальше надо ехать по прямой, – говорю я.

– Не хочу портить тебе настроение, но теперь в том районе сущий ад. Его контролирует банда Пита Хирурга. Мерзкий тип. Чертовски опасный.

– Не слышал. Что он собой представляет?

– Лет восемь назад появился в городе. Уже тогда стало опасно появляться на улицах. Его ребята потрошат каждого, у кого есть в кармане хоть что-то. В живых жертв не оставляют. Грабят несчастных, а трупы бросают прямо в подворотнях. Так что обычные люди с наступлением темноты стараются передвигаться на своих машинах или заказывают такси. Правда, и это не всегда помогает.

Я шокирован тем, что слышу от Вилли. Во что они превратили это место, черт побери? Когда я был главой синдиката, за такое головорезов пускали на корм рыбам.

– У них что, мозги совсем отсохли? Или мама в детстве не учила не гадить там, где ешь? Куда подевался порядок, элементарные правила приличия?

– Тони, что ты говоришь! Забудь! Это не люди, а гиены. У них есть только инстинкты. Пит Хирург – зверь, каких мало. Когда все только начиналось, люди пытались возмущаться. Он выбивал деньги при помощи пыток. Привяжет какого-нибудь несчастного к стулу и начинает отрезать от него по кусочку. Еще Пит очень любит прибивать жертву к полу шестидюймовыми гвоздями – по одному в ладони и ступни. Человек беспомощно кричит от боли, а Хирург тем временем скальпелем снимает со спины лоскуты кожи. Да и цыпочка у него была под стать, Рыжая Кейт. Стерва и истеричка редкостная. Своего бывшего мужа напоила до беспамятства и бросила в ванну с кипятком. Не знаю, правда ли, но в городе ходил слух, что несчастный еще нашел силы выползти наружу. Так она достала пакет соли и высыпала на него. Правда, скверный характер вылез ей боком. Год назад Кейт с Питом повздорили, и тот ее выбросил с балкона десятого этажа.

– Грустные вещи ты мне говоришь, Счастливчик. Если так будет продолжаться, то город ждет скорый конец.

Мне очень даже не по душе эти перемены. Ярость клокочет, выжигая нутро. Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не сорваться и не начать орать на Вилли, делаю глубокий вдох.

Счастливчик здесь ни при чем. Город остался без моего руководства. В какой-то степени я сам виноват в происходящем. Мир, возвращения в который я ждал все эти годы, рушится на глазах. От прежнего порядка нет и следа. Синдикат, некогда влиятельный, объединявший глав различных группировок, остался в прошлом. Теперь каждый норовит урвать шмат пожирнее, не считаясь ни с чем и ни с кем.

Ладно, если бы все это закончилось взаимным уничтожением. Нет, эти гиены из-за своей алчности и глупости приведут к гибели сам город грехов. Ведь у федеральных властей в конце концов закончится терпение, и они введут сюда войска. Судя по рассказам Вилли, ждать этого осталось недолго.

Я настолько погружен в размышления, что не замечаю, как мы подъезжаем к высокому зданию на Парадайз-стрит. Лимузин останавливается у входа в подъезд.

– Приехали, босс. Я еще нужен?

– Ты никуда не спешишь? Может, поужинаешь со мной? Отметим мой первый день на воле.

Мы выходим из лимузина. Я на минуту задерживаюсь на тротуаре, задираю голову и смотрю вверх. Моя квартира – на десятом этаже. Нахожу взглядом свое окно. На улице горят тусклые фонари. Вдоль бордюра мутным бурлящим потоком бежит дождевая вода, унося с собой клочки газет, опавшие листья и размокшие бумажные пакеты. Я достаю из кармана ключи, и мы поднимаемся на крыльцо подъезда. Милый мой дом!..

2

Сегодня фраза «Мой дом – моя крепость» для многих утратила свою актуальность. Но только не в моем случае. Мы со Счастливчиком поднимаемся на мой этаж и выходим из лифта. Я пару минут вожусь с замками на входной двери. Даже самый виртуозный медвежатник бессилен против этой системы засовов и прочих запирающих механизмов.

Я захожу в прихожую и щелкаю выключателем. За то время, пока меня не было, здесь абсолютно ничего не изменилось. Счастливчик предлагал нанять уборщицу, которая приходила бы сюда время от времени вытирать пыль и все такое, но я отказался. Не люблю лишних людей. Вилли сам знает, что надо делать.

Я не спеша обхожу все комнаты. Странное ощущение, словно при встрече с близкой женщиной, которую давно не видел. Добротная дубовая мебель, венские стулья с виньетками, торшер в углу гостиной рядом с кожаным креслом. Кабинет с рабочим столом у окна.

Я подхожу к шкафу с книгами и достаю первую попавшуюся. Альбом репродукций Босха. Гениальный мастер, изобразивший ад в мельчайших подробностях. Теперь, в наши времена, весь ад в полном составе перетек с полотен на улицы.

– Тони, я пока накрою на стол! – кричит Вилли из кухни.

Мне грустно. Я возвращаюсь в гостиную и ставлю на проигрывателе пластинку Каунта Бейси. Джаз тридцатых годов будит воображение и успокаивает. Это музыка настоящих мужчин.

Вся эта современная техника лишена души, настоящего полета. Есть в ней что-то отталкивающее, как скрежет железа по стеклу. Сейчас по квартире разносится спокойная музыка. Ужин под джаз – мой давний ритуал, которому я никогда не изменяю. За исключением, конечно, последних десяти лет. Мои ребята часто называли меня старомодным. Что ж, если чувство вкуса и стиля теперь считается чем-то устаревшим и немодным, то мне жаль этот мир.

Вилли мои привычки не забыл. Скатерть тончайшего льна, белая, идеально отутюженная – где только он ее достал? Салфетки в кольцах, толстые стаканы для виски. Сервировка безукоризненная, и главное – мой хьюмидор, ящичек для сигар. Идеальный подарок от настоящего друга. После тюремного срока ничего так не хочется, как расслабиться в обществе хорошей сигары.

Но это удовольствие подождет. Прежде всего ужин! Теперь я хочу все делать не спеша и с удовольствием. Есть добротную пищу. Слушать хорошую музыку. Курить отборные сигары.

Мы со Счастливчиком садимся за стол. Я разливаю виски.

Внезапно идиллию Каунта Бейси прерывают крики за окном, переходящие в завывания боли и ужаса. Странно, сколько себя помню, в этом районе было достаточно тихо.

– Я же говорил, босс! Все сильно изменилось.

Я отодвигаю кресло, поднимаюсь из-за стола, подхожу к окну и отдергиваю портьеру. Напротив, через дорогу от моего дома, находится колледж. Там всегда училась приличная молодежь, имеющая четкие цели в жизни.

Я замечаю у входа подвыпившую компанию. За окном на верхнем этаже как раз происходит драка. Из здания выбегает рыдающая девушка. Следом за ней на крыльцо выходит детина внушительных размеров. Он достает из-за пояса пистолет и несколько раз стреляет беглянке в спину. Та взмахивает руками и падает посреди тротуара. Под ней растекается бурое пятно крови.

– Колледж шесть лет как закрыли, – комментирует происходящее Вилли, заметив мое недоумение. – Теперь там бордель с малолетками. Бывшие ученики, имевшие такую возможность, переехали с родителями в другие города. Остальные пошли в уличные банды. А девчонки оказались на панели. В первые годы среди старшеклассниц прокатилась волна самоубийств – не у всех выдерживала психика.

– И что, так каждый вечер?

– Нет, только раз в неделю. Это резвятся Сатанист Джек и его ребята. Они каждую пятницу приезжают и устраивают себе ночь веселья. Насилуют всех проституток без разбора. Пока не отключатся. Девчонки за это не получают совершенно ничего. Естественно, легавые имеют свою долю и закрывают глаза на все, что тут творится.

– Ты мне про него не рассказывал.

– Его легко узнать. У него нет левого глаза, поэтому Джек и носит черную повязку. Он и его банда контролируют этот район. Джек – больной на всю голову. Однажды, в приступе гнева, когда от руки Толстяка Билла в перестрелке погиб его брат, он разгромил целое кладбище, где были похоронены предки убийцы. Самого Билла Джек распял вверх ногами у входа, и тот мучительно умирал до самого рассвета. Когда утром приехали копы, они долго не могли прийти в себя. Могильные плиты разбиты и исписаны сатанинскими символами, часть могил разворочена. Из фамильных склепов Джек вытащил гробы и повытряхивал скелеты куда попало. Вся территория была усеяна костями, черепами, полуразложившимися телами покойников. После этого его и стали называть Сатанистом.

Во мне клокочет вулкан. Я готов сорваться с места и уложить всех этих ублюдков. Чтобы у меня под домом происходили такие мерзости – уму непостижимо! Ведь я выбрал этот район именно из-за его тишины и респектабельности. А тут такое! Стрелять в спину беззащитному человеку! Никогда не позволял подобной мерзости ни себе, ни своим людям, ни кому-либо еще в Бейсин-сити. Это был один из главных принципов синдиката – не опускаться до уровня первобытных дикарей.

Не удивлюсь, если эти новые хозяева жизни и руки после уборной не моют. Я глубоко убежден, что физическая и душевная гигиена неразрывно и тесно связаны. Человек, сморкающийся в рукав, при ближайшем знакомстве обязательно окажется сволочью и подлецом. Как же быстро опустилось наше общество до самого низшего уровня! Каких-то десять лет – и все достижения человеческой натуры, весь прогресс псу под хвост.

Я достаю из сейфа в кабинете старый добрый «кольт» «Анаконда» сорок четвертого калибра. Он меня ни разу не подводил.

– Не стоит кипятиться, Тони. Одному тебе с ними не справиться. – Вилли успокаивающе кладет мне руку на плечо. – Их здесь слишком много.

– Они посмеют стрелять в меня, Тони Денди, главу синдиката?

– Ты все еще живешь прошлым, босс. Нет уже никакого синдиката – он развалился чуть ли не сразу после того, как тебе огласили приговор. Эти люди не признают ничьего авторитета. Их бог – деньги и насилие.

Счастливчик прав. Идти на поводу у эмоций – большая ошибка. Нужно будет обдумать все завтра, на холодную голову. Но оставлять все как есть никак нельзя.

Мы возвращаемся к столу и принимаемся за индейку. За что я еще уважаю Вилли, так это за то, что из него вышел бы шикарный повар. Я разлил по стаканам виски.

Счастливчик переводит разговор на женщин. Эта тема далеко не столь болезненная для меня.

– Босс, хочу тебя как-нибудь познакомить со своей малышкой Джейн, – говорит он.

– Очередная блондинка с голубыми глазами? Не вижу смысла. Все равно через неделю будешь ходить уже с другой. Я прекрасно помню, что ты бабник похлеще меня.

– Тони, ты не поверишь. Я решил наконец остепениться и, как говорят моряки, бросить якорь. Мы уже полгода вместе. Я сам себе не верю. – Лицо Вилли озарила улыбка, полная счастья и юношеской мечтательности.

Никогда его таким не видел.

– Да ты влюбился, черт тебя побери. Поздравляю! Сколько еще сюрпризов и неожиданностей ждет меня в этом новом мире?

– Она тебе понравится.

Мы мирно беседуем. Давно я не общался с приятным человеком. В тюрьме в этом плане ощущается дефицит. В какой-то момент я замечаю, что крики и вопли на улице поутихли, снимаю с вертушки пластинку Каунта Бейси, ставлю альбом Гершвина и чувствую, что алкоголь слегка утихомирил мои нервы. Теперь можно расслабиться и раскурить сигару. Я иду в кабинет за любимым хьюмидором.

Внезапно раздается оглушительный взрыв. Облако пыли врывается из прихожей в гостиную. Чтобы вынести входную дверь, нужно немалое количество взрывчатки. Вилли мгновенно вскакивает из-за стола, в несколько прыжков пересекает комнату и оказывается рядом со мной, в кабинете.

Я пытаюсь сообразить, что происходит. Кому понадобилось врываться ко мне? Но времени на это нет. Нужно действовать.

– Босс, уходи, я прикрою! – кричит Вилли, захлопнув дверь и снимая пистолет с предохранителя.

Я прыгаю на стол, открываю раму и вылезаю на широкий бетонный карниз. Вилли закрывает за мной окно и завешивает его портьерой. С момента взрыва проходит секунд пятнадцать, и я слышу сквозь толщу стекла крики с требованием бросить оружие. Неужели копы? Что они тут забыли? Или, может, кто-то из новоиспеченных беспредельщиков решил поживиться моими скромными сбережениями?

Я сразу вспоминаю Сатаниста Джека – это его район. Я стою на карнизе лицом к стене, прижавшись к ней, как к горячей цыпочке на сеновале. Вниз не смотрю. Десятый этаж – это вам не шутки. Достаточно оступиться, и тело после удара об асфальт превратится в мешок с костями.

Я небольшими шажками продвигаюсь вдоль стены к окну гостиной, останавливаюсь и заглядываю в узкую щель между портьерами. Пыль в комнате немного осела, и я вижу семерых громил. Один из них – с черной пиратской повязкой на левом глазу. Сатанист Джек, сукин сын. Хватило у него наглости нагрянуть в мое логово.

Я двигаюсь дальше. Окно в кухне слегка приоткрыто, поэтому я слышу разговор, происходящий в квартире. Через дверной проем мне видно все, что там происходит. Я напряжен, как взведенный курок.

Если кто-нибудь решит выглянуть в одно из двух соседних окон, то у меня будет два варианта действий. Первый – выстрелить ему в голову и запрыгнуть внутрь, а там уже полагаться на удачу. Второй – оставаться на карнизе и рассчитывать на Вилли. Я задерживаю дыхание и прислушиваюсь.

– Эй, кто там? У вас есть минута на то, чтобы выйти с поднятыми руками. Иначе мы сначала вынесем эту чертову дверь, а потом угостим вас парочкой гранат. Не будьте дураками. Мы хотим просто поговорить.

– Вы хоть знаете, чья это квартира?! Имя Тони Тернера по кличке Денди ничего не говорит? – с вызовом кричит Вилли.

– Мне плевать на то, кто здесь живет. Я знаю лишь одно – этот тип не заплатил мне еженедельный взнос.

– Он только сегодня вышел на свободу. Да и не будет тебе Тернер ничего платить. Зря вы сюда вломились. Как бы не пожалели потом.

– Эй-эй, попридержи коней, сопляк! Это мой район. Я решаю, кто платит, а кто нет. А сегодня, между прочим, пятница – пора расчета. Этот день подходит к концу. Раз он живет здесь, то должен подчиняться моим правилам. В ином случае мы поселим тут другого человека. Я мог бы, конечно, простить на этот раз. Но сам пойми – порядок есть порядок. Если уступить сейчас – какой пример мы подадим всем остальным? Не исключено, что хозяину квартиры и дальше не захочется платить. А потом, того и гляди, пойдут слухи – мол, Сатанист Джек дал слабину, он уже не тот. Ладно, хватит разговоров. У тебя осталось полминуты.

Несколько секунд царит тишина.

– Я согласен, – звучит голос Вилли. – Выхожу.

Громилы синхронно снимают свои пушки с предохранителей и направляют стволы в сторону кабинета.

– Отлично. Только смотри, не вздумай хитрить.

Дверь медленно открывается, и в гостиную выходит Счастливчик с поднятыми руками. Один из головорезов быстро его ощупывает и делает Джеку знак, мол, все чисто.

– Руки на стол, ноги расставь пошире! – выкрикивает главарь.

Счастливчик не спеша подходит к столу и выполняет приказ.

– Эй, Фрэнки Красавчик, обыщи его, – приказывает Джек широкоплечему смуглому амбалу, лицо которого обезображено огромным шрамом, пересекающим его сверху вниз.

Порывшись в карманах Вилли, Фрэнки выкладывает на стол бумажник, ключи от лимузина и мобильник. Тем временем двое громил заскакивают в кабинет и через пару секунд выходят, разводя руками.

– Где второй?

– Тони вышел прогуляться, – отвечает Вилли. – Как-никак столько лет взаперти просидел.

– А вы случайно не педики с этим твоим Тони? – ехидно спрашивает главарь, косясь на идеально сервированный стол. – Ужин, бухло, салфетки. Еще бы свечи зажгли. Нормальные парни так вечера не проводят.

Громилы, торчащие рядом, громко гогочут. Счастливчик от подобного оскорбления стискивает зубы, но сдерживается и ничего не отвечает. Удивительная выдержка. Я знал, что Вилли – человек с железными нервами.

– Погоди!.. Вдруг ты мне лапшу вешаешь и нет никакого Тони Денди? – с сомнением в голосе спрашивает Сатанист Джек. – Может, ты и есть хозяин? Порезвился с какой-нибудь цыпочкой, выпроводил ее домой, а теперь пытаешься водить меня за нос? – Главарь банды подходит к Вилли вплотную, берет со стола нож и приставляет ему к горлу.

Я снимаю «кольт» с предохранителя и готов в любую секунду запрыгнуть в кухню. Пусть этот Сатанист только попробует сделать резкое движение.

Несколько секунд тот смотрит на Счастливчика в упор, потом говорит:

– А ты – крепкий орешек. Многие на твоем месте давно бы в штаны наложили. Ладно, некогда мне тут выяснять, что к чему. Вы двое остаетесь тут, – приказывает Джек паре головорезов. – Если через час никто не появится – пришьете этого смельчака. А мне пора обратно к девочкам. Да, и наденьте ему наручники, что ли. А то я вижу, что парень горячий, того и гляди башку снесет.

Бандиты заводят руки Вилли ему за спину и надевают на запястья железные браслеты. После чего они сажают его в кресло и приковывают лодыжки к ножкам.

– Вот так-то лучше.

Банда покидает квартиру. Счастливчик остается наедине с двумя головорезами. Оба как будто сошли со страниц дешевых криминальных комиксов. Короткие стрижки, низкие лбы, выпяченные массивные подбородки, маленькие свиные глазки.

Расклад сил меняется в нашу пользу. Эти новые хозяева города безжалостны, но непроходимо глупы.

Пока громилы уплетают индейку, успевшую остыть, запивая ее остатками виски, я осторожно приоткрываю окно кухни, пробираюсь внутрь и беру из мойки пару длинных вилок. Такими проверяют, достаточно ли прожарилось мясо. Открывать стрельбу опасно – на шум могут вернуться остальные.

Я делаю шаг назад, к стене, и задеваю бедром стул. Его ножка елозит по кафельному полу и издает противный звук. Я прижимаюсь к стене у дверного проема и держу наготове одну из вилок.

– Кажется, я что-то слышал из кухни. Иди, проверь, – доносится голос из гостиной. – А я присмотрю за ним.

Слышны громкие приближающиеся шаги. Видимо, у бандита подошвы башмаков подбиты железными пластинами. А я думал, что эта глупая деревенская мода давно прошла.

Громила заходит в кухню и не успевает даже вскрикнуть. Я резко всаживаю вилку прямо ему в глаз, подхватываю обмякшее тело, осторожно, чтобы не произвести шума, оттаскиваю его и кладу на пол у окна.

– Эй, Фил, ты где? – слышится через минуту встревоженный голос напарника. – У тебя все в порядке?

Я подхожу к холодильнику и громко хлопаю дверцей. Слышен звон бутылок с пивом и содовой, стоящих на ней.

– Ты что, нашел, чем еще заправиться? Не будь скотом, оставь и мне! Эй, отзовись!

Второй головорез держится осторожнее. Он идет бесшумно, мне видна лишь его длинная тень, падающая на светлый кухонный кафель. Я группируюсь и подготавливаюсь к удару. В дверном проеме показывается ствол пистолета. Я выбиваю оружие из руки бандита, хватаю его за запястье и вонзаю вилку ему в глаз. Кровь, смешанная с глазной жидкостью, брызгает на стену. Тело падает, как мешок с дерьмом.

Я спокойно включаю свет, отмываю от крови руки, потом роюсь в карманах покойников, нахожу ключи от наручников, освобождаю Вилли и говорю:

– Да, Счастливчик, я, конечно, не до конца верил твоим рассказам о том, что творится в городе. Но после всего этого вижу, что дело действительно дрянь.

Лишнего времени на разговоры у нас нет. Скоро Сатанист Джек хватится своих людей и нагрянет сюда снова, теперь со всей сворой. Увидев своих парней мертвыми, он не на шутку рассвирепеет. Поэтому нужно поскорее делать ноги. Я выгребаю из сейфа остатки наличных, коробку с сигарами, складываю в сумку оружие, патроны.

– Трупы забираем с собой, – говорю я Счастливчику.

– Это еще зачем?

– Получим фору по времени. Джек не сразу разберется, что к чему.

Кряхтя, мы заносим в лифт тела, завернутые в простыни. Время стоит позднее. На этаже и у подъезда нет ни души. Все уже давно сидят дома. Высовывать нос в темное время суток – весьма опасное для жизни занятие. Можно без этого самого носа остаться. Мы загружаем трупы в лимузин и уезжаем, выходим сухими из воды, хотя еще недавно я мысленно готовился к встрече со своими предками.

3

Церковь Привилегированного Прощения расположена в высотном здании, выстроенном в форме башни-пирамиды из зеркального пуленепробиваемого стекла. По периметру метровыми буквами вьется бегущая строка: «Только у нас! Ни один кающийся не останется без утешения. Акция месяца – одиннадцатый грех прощается бесплатно!» Эта же реклама крутится по всем телеканалам Бейсин-сити.

Да уж! Оптовая торговля отпущением должна приносить неплохой доход бизнесменам, живущим в нашем городе.

Рядом светится неоновое табло с подмигивающим Иисусом и надписью: «Хочешь выйти замуж невинной? Спроси меня как!» Ниже указан номер телефона.

Церковь стоит на холме и горит, как новогодняя елка. К парадному входу ведут широкие мраморные ступени. К боковым можно подъехать вплотную, что мы и сделали. Площадка в тени олеандров абсолютно пуста, над дверью горит корабельный фонарь.

Неизвестно откуда возникает юный служка. Он распахивает передо мной дверцу автомобиля, помогает выйти и напоминает, что парковка платная. Я не глядя даю ему купюру. В следующее мгновение крылья, нарисованные на спине, исчезают в темном проеме высоких дверей.

Вилли втаскивает падаль в зал по очереди, за ноги. Одна из вилок со звоном падает на каменный пол.

Из полутьмы зала бесшумно появляется дородная фигура. Это пресвитер, он же Силлаг Маккормак, Рыжий Сил, мой друг на протяжении первых семнадцати лет жизни, до моей стартовой отсидки. Я был единственным, кому он позволял себя так называть.

– Ты пришел покаяться, сын мой?

– Каюсь, отче.

– Ну и ладушки. Этих несчастных – в холодильник, мальчик покажет. – По мановению его руки из темноты выныривает тот же самый служка.

Они с Вилли тянут трупы куда-то вперед и вдаль.

– Впервые в нашем храме? Идем, я покажу тебе самый короткий путь к спасению.

– Я видел рекламу, отче. А как это действует на практике?

Вместо ответа пресвитер легким движением головы приглашает меня следовать за ним. В полутьме над алтарем на большом плазменном экране беззвучно идет фильм о страстях Христовых. Пресвитер хлопает в ладоши, и вдоль бокового придела зажигаются лампочки-свечи.

Это место больше всего напоминает старинный зал игровых автоматов. Только вместо «одноруких Джо» здесь стоят аккуратные белые терминалы с улыбающимся Иисусом. Между его рук, разведенных для объятий, светится надпись «Спасутся все». Из динамика льется тихая органная музыка.

На экране высвечивается перечень грехов. Напротив каждого – такса. Блуд и сквернословие обошлись бы мне по десять баксов за каждый. А вот убийство – сотня за одно тело.

На панели, огороженной от чужих взглядов, я нажимаю нужную комбинацию. Загорается надпись «Покаяться», и я сую две сотенных в приемник. Темный экран вспыхивает голубым светом, появляются облачка со щекастыми ангелами, дующими в трубы, и надпись «Мир тебе». Распечатку чека я отменяю – мало ли кто их проверяет.

Потом я еще раз просматриваю список грехов, недоуменно поднимаю глаза и спрашиваю:

– А как же грех Онана, Рыжий Сил? Где он, наш с тобой любимый с детства, самый невинный и приятный?

Пресвитер удивленно вглядывается в мое лицо, его рыжие брови ползут вверх. Потом огромные лапищи обхватывают меня, и я чуть не задыхаюсь в медвежьих объятиях, пахнущих дорогим табаком.

– Тони, старый ты пакостник! Вот уж разыграл! Давно в городе?

– Несколько часов. Но хотелось бы еще меньше. Однако ты не ответил, Сил.

Пресвитер печально махнул рукой:

– Не тот уже грешник пошел. А с появлением девочек из Старого города грех Онана можно считать уже добродетелью.

– Я всегда так и считал. В детстве.

– Да, веселые были деньки.

– Можно сказать и так.

– Не гневи Бога, Тони! Если бы тогда тебя впервые не упекли в тюрьму, кто знает, как сложилась бы твоя жизнь. А так ты стал легендой для всего города, главой синдиката. Мне вон двух лет не хватило, чтобы с тобой пойти. Помнишь ведь, что повязали-то нас вместе.

– Да, этот эпизод забыть трудно! Ведь почти получилось. Десять штук – как с куста! Если бы те легавые не проезжали мимо!.. Бог с ним, с прошлым. Ты как сюда попал? Место пресвитера церкви – последнее, где я мог бы представить себе Рыжего Сила.

– Ах, Тони! Так меня мог называть только ты, а теперь я прошу и тебя этого больше не делать. Попал я сюда по воле Божьей. Направили меня, малолетку, в церковь. Перевоспитываться, значит. Я прихожу, а дом Божий в полном запустении. Убого, тесно, как в конюшне. Священник – размазня. А люди мимо ходят солидные, и ведь за спасение все готовы делиться деньгами – только руку протяни. Главное – показать товар лицом. Пусть каждый думает, что именно он – лучший, единственный, достойный спасения. Так что я просек фишку, основал свою церковь, нашел последователей и помощников. Лет десять назад приехал сюда, возвел храм, поставил электронные боксы-исповедальни. И люди к нам потянулись. В воскресенье весь паркинг забит под завязку. Выездные проповеди с причастием, опять же. Клиника богоугодной хирургии очень популярна у цыпочек из Старого города. Да и у парней, которые родным лицом слишком засветились. Конференц-зал тоже не пустует. Тут очень серьезные люди стрелки забивают. Везде надо успеть, отовсюду процент капает. Так что, сын мой, добро пожаловать в храм. Кстати, что за покойники, из какой банды? Я должен знать.

– Да мутные какие-то. Напали на мою квартиру.

– И преставились в кухне, как я заметил, не так ли?

– Правильно заметил. Двух сотен зеленых хватит, чтобы отпеть и похоронить их?

– Сын мой, это плата за очищение твоей души от греха. А за утилизацию бренных тел такса другая.

– Узнаю старого доброго Сила Маккормака.

Пресвитер скромно опускает глаза и озвучивает сумму. Я плачу и интересуюсь, когда состоится отпевание и утилизация. Пресвитер с достоинством отвечает, что свято чтит сегодняшний день субботний, как и завещано в Святом Писании.

Насчет завтра он почти обиделся. Воскресная служба, проповедь, работа над спасением душ ближних своих, поддержанием их внутреннего спокойствия и равновесия. Так что не раньше понедельника.

Но оно и к лучшему. До понедельника прихожане еще тел подбросят. Пресвитер отпоет всех скопом. Да и договор с крематорием предусматривает скидки на оптовую поставку клиентов.

Насчет сохранности тел моих незваных гостей он просит не беспокоиться. Морозильная камера промышленная.

– Туда еще и мы с тобой поместимся! – Острит друг моего детства.

Потом он уже серьезно заглядывает мне в глаза и спрашивает, не хочу ли я поделиться чем-нибудь сокровенным, облегчить душу.

– Хочу, – с готовностью отвечаю я. – Желаю очутиться в надежном месте, принять ванну, слушать хорошую музыку, пить выдержанный виски и курить отборный табак. Это сильно облегчит мою душу, заодно порадует и тело.

– Сын мой, твои молитвы услышаны!..

– Насчет молитв. Я так и не понял про одиннадцатый бесплатный грех.

Пресвитер загадочно улыбается и говорит:

– Это и к лучшему, Тони. Бесплатных грехов не бывает.

4

Сил, бесспорно, гений. Только он сумел создать финансовую империю, не имеющую конкурентов, в самом Бейсин-сити! А ведь идея лежала на поверхности, приходи и бери. Но поднял ее он – друг моего детства. Церковь Привилегированного Прощения, созданная им, – единственная институция в городе, находящаяся в одинаково нейтральных отношениях со всеми группировками, грызущимися друг с другом, заодно и полицией.

Может, и мне податься к нему в дьяконы? Пресвитер, думаю, не откажет.

Я лежу в ванне, тону в пене и улыбаюсь про себя. Жизнь – женщина, причем изменчивая. Еще утром меня окружали заплеванные тюремные стены. Вечером я трясся на карнизе десятого этажа, потом вместо ужина возился с вонючими трупами. Только ночь принесла долгожданное успокоение.

Из кабинета доносится негромкий джаз. У Сила тут небольшой электроорган. Он утверждает, что музыка облагораживает душу. Наверное, так и есть.

Спустя некоторое время мы беседуем, расположившись в уютных кожаных креслах. Пьем скотч, выдержанный двадцать один год. Курим сигары. Жаль, мои остались в разгромленной квартире. Но и эти вполне хороши. Вспоминаем былое.

Кабинет Сила – просторное помещение с окном во всю стену – расположен прямо в церкви, на одном из верхних этажей. Под нами офис церкви Привилегированного Прощения и конгресс-холл. Над нами – колокольня с прозрачными полом и потолком. Туда почти никто не ходит, там все автоматизировано. Но сейчас, когда тучи немного расступились, в ограненном кристалле потолка виден маленький белый месяц и черные рты молчащих колоколов.

Сил рассеянно наигрывает «Квартирку наверху» Арти Шоу, когда откуда-то снизу раздается шум мотора, звук удара. Сразу за ним летит грязная брань.

Пресвитер, не отрывая пальцев от клавиш, меланхолично замечает:

– Могли бы и позвонить. Я посмотрел бы и сказал, есть ли у нас эти личности.

Я выглядываю в окно. Подо мной, у того самого бокового входа, которым мы с Вилли воспользовались несколько часов назад, раскорячился огромный джип. Рядом детина размером со шкаф сокрушенно пинает пробитую шину.

Доиграв пассаж, Сил оборачивается ко мне и объясняет, что это, наверное, приехали какие-то местные ребята. Они хотят заглянуть в общественный холодильник. Мол, из-за отсутствия у них хороших манер и неоднократной замены двери церкви ему пришлось принять некоторые меры.

Мы спускаемся в зал. Свет горит, в проходе стоит еще один громила с автоматом. Ругань и крики слышны и со стороны коридора, где, по моим предположениям, расположен рефрижератор. У колонны стоит служка с заряженным ружьем и молчит.

– Черт побери, пресвитер, что за шуточки?! Откуда взялись «ежи» на дороге? Это церковь или крепость?! Я две шины проколол – кто мне за них заплатит?

– Пит Хирург, выбирай выражения в доме Божьем! Пойди и покайся в сквернословии. За каждое ругательство отдельно. Позволь напомнить твой прошлый приезд. Вы тогда разворотили и вышибли дверь моей церкви. Ты покаялся и пообещал больше так не делать. Было такое, Пит Хирург?

– Да, отче.

– Каешься?

– Каюсь.

– Вот и ладушки. Шины я тебе предоставлю, разумеется, за отдельную плату. – По мановению его руки мальчик выходит.

Странно и удивительно видеть, как волосатый полуголый головорез типа Пита Хирурга в присутствии Сила внезапно становится покладистым и почти нормальным на вид. Пресвитер как ни в чем не бывало спрашивает, что его привело к дому Божьему в столь поздний час.

– Хотел спросить, Фил Вонючка у тебя?

– Это Джека Сатаниста парень?

– Ага.

– Там. – Пресвитер кивает в сторону коридора с холодильником.

Оттуда уже выходят двое мужиков лет по тридцать или чуть больше. Все видимые участки их тел покрыты татуировками, цепи при ходьбе звенят как сигнализация. Я бы таких не нанял даже газон стричь. Они молча тащат замерзшее как доска тело мимо нас к машине. Слышится звук открываемого багажника, почему-то собачий лай и визг.

Пит спокойно объясняет:

– Я обещал скормить этого гаденыша псам и сделал это. Мои парни еще утром подстрелили его у входа в эту дыру… Как ее? «Глубокая глотка», вот. Вернулись за покойником, а его и нет. Где ж еще искать, как не у вас?

В это время один из громил Пита возвращается и тихо говорит, что в холодильнике нарисовались еще двое парней Джека Сатаниста. Такие, с вилками в глазах. Может, забрать?

Пит радостно потирает руки и с надеждой смотрит на пресвитера. Тот снова молча кивает. Моих вечерних гостей уносят в тот самый бездонный багажник, где уже исчез неизвестный мне Вонючка. Оттуда снова слышится приглушенное рычание и лай.

Сил выжидательно, с отеческой укоризной смотрит на Пита. Тот подтягивает джинсы и идет к электронному боксу. Через некоторое время он возвращается и протягивает пресвитеру квитанции об оплате. Друг моего детства просматривает их, улыбается и благословляет бородача.

Когда тот уже подходит к двери, он внезапно вспоминает:

– Да, Пит, с вилками разберитесь, поглядите, чтоб собаки ничего себе не поранили. Тоже ведь твари Божьи.

– Без проблем, отче. Тем более у вилок хозяин есть, вернуть бы.

– Вряд ли он станет пользоваться ими впредь. Но на твоем месте я бы задумался над компенсацией их амортизации в трупах твоих врагов.

Пит на некоторое время зависает. На бородатом лице читается титаническая работа мысли. Потом он возвращается и с улыбкой кладет кучку мятых баксов на сиденье перед пресвитером:

– Тут и за колеса.

– Ступай с миром, сын мой. И впредь звони, если что.

– Теперь точно позвоню. – Пит уходит.

Вдалеке раздается рев двигателя, но и он скоро затихает. Служка запирает дверь. Я немного не в себе от недавно пережитой сцены. С другой стороны – какая церковь сможет выжить в Бейсин-сити? Только та, что найдет в себе силы если не возглавить их, то хотя бы контролировать по мере сил. Именно Силлаг Маккормак, плоть от плоти этого города и кровь от его крови, как никто другой, подходит на роль пастора этой церкви.

Сам же пресвитер задумчиво стоит минуту-другую, потом бьет себя по лбу и говорит:

– Надо проверить, как эти греховодники холодильник закрыли. Там у меня еще с десяток парней дожидаются упокоения и утилизации. Есть и не очень целые, не совсем свежие. Скидка за опт в крематории теперь пропадает. Ну да ладно. – Он поворачивается ко мне и сокрушенно произносит: – Ах, Тони, служение людям – это постоянный тяжкий труд.

Я не могу с этим не согласиться.

Мы проходим по неширокому коридору за алтарную часть. Ступени ведут вниз. Они обшиты каким-то резиновым покрытием. Оно и моется хорошо, и отлично заглушает шаги. Такое же покрытие и в подвале, где стоит холодильник. Он действительно огромен и наполовину вмурован в пол. Не надо высоко поднимать тела при загрузке и выгрузке.

Мрачное место. Лампа дневного света горит мертвенным голубоватым огнем, отчего лицо моего друга кажется мне жуткой мордой средневекового демона.

Мы здесь не задерживаемся. Пресвитер проверяет, все ли на месте в рефрижераторе. Потом мы возвращаемся к нашему скотчу и музыке.

Ночь длинна, но это самое начало моей свободы. Я хочу сполна ею насладиться. Не важно, увижу ли я луну в хрустальном куполе над собой или же по нему будет барабанить серый безликий дождь. Я наливаю два стакана хорошего виски, один подношу Силу, лениво перебирающему клавиши огромными пальцами, покрытыми рыжими волосами.

Потом я говорю первое, что приходит в голову:

– За свободу.

– Вот и ладушки, – отвечает пресвитер, не глядя на меня, и осушает стакан одним глотком.

5

Я наслаждаюсь своей свободой уже неделю. Все это время я прячусь в церкви своего друга пресвитера, единственном безопасном месте, где люди Джека Сатаниста меня не найдут. Оглядываясь назад, скажу, что за первый мой вечер в Бейсин-сити произошло больше событий, чем за семь последующих дней.

Я ошибался, считая, что у свободы вкус янтарного выдержанного виски. Вовсе нет. У нее вкус мелкого моросящего дождя, бессонных одиноких ночей, проведенных под прозрачным куполом в раздумьях о том, что годы кропотливой работы по разумному и справедливому обустройству родного города пошли насмарку. Вкус безнадежности от понимания того, что надо все начинать с нуля, и нет никаких гарантий, что это нужно еще хоть кому-нибудь, кроме меня.

Я честно пытаюсь осознать и принять ту новую жизнь, которая пришла в город после меня. Я все эти дни стремлюсь увидеть в новых порядках хоть каплю разумности или красоты и никак не могу.

Да, Бейсин-сити никогда не являлся раем. Но во времена синдиката он не был такой грязной клоакой, как сейчас. Я помню времена, когда гангстеры были законодателями мод, ценителями хорошей музыки и качественных автомобилей.

Да, мы грабили и убивали. Но имели и свой кодекс чести. Мы не причиняли зла женам и детям своих врагов, не стреляли в спину, не распространяли наркотики в школах. И главное – мы не договаривались с легавыми. Никогда!

Мы могли позволить себе пригласить выступить в главном концертном зале города того же Арти Шоу с оркестром – бесплатно для всех желающих. Люди произносили наши имена только шепотом, со страхом и благоговением.

Даже во внешности между нами и теперешними хозяевами города лежит пропасть. Я никогда не позволял себе выйти из дому без шитого на заказ костюма, запонок, начищенных брогов и шляпы-борсалино. А эти питы хирурги, джеки сатанисты – рванье, отбросы человечества в грязных майках и дырявых джинсах.

Новый Бейсин-сити вызывает у меня отвращение. Как я понял из рассказов Вилли и пресвитера Сила, сейчас власть в городе делят три группировки. Две из них возглавляли Пит Хирург, уже знакомый мне, и Джек Сатанист, который ищет меня по всему городу. В третью входила местная полиция.

Эти копы хуже проституток. Они грабят всех подряд, особенно мирное население. Так называемые стражи порядка не гнушаются принимать сторону одной из банд, как правило, той, где больше заплатят.

Есть еще дамы из Старого города, но они не в счет. Эти красотки имеют влияние лишь на своей территории и не посягают на чужое. С ними можно договориться. Я это ценю.

Каждый день мальчик-служка приносит мне свежие газеты, не только муниципальные. Я узнаю из них о новых зверствах, убийствах и ограблениях, совершенных в городе. Мы обсуждаем это с пресвитером, сидя в его кабинете, в удобных кожаных креслах.

Но все чаще мне кажется, что изнутри под обивкой спрятаны иглы. Так остро ощущается напряжение и ужас, сквозящий в скупых газетных сводках. Все чаще в статьях, описывающих разгул беззакония, содержится призыв к властям штата сделать что-нибудь. Раздаются крики о бездействии полиции.

Да, иногда преступников задерживают и судят по всей строгости. Вот, например, массовое изнасилование с отягчающими обстоятельствами в сиротском приюте. Пострадали пятнадцать воспитанниц, нянечка и даже ночной сторож, который умер в больнице, не приходя в сознание.

По горячим следам был задержан бездомный шестидесятипятилетний мужчина. Один! Полиция гордо отчиталась, что преступник во всем сознался.

Видел я и фото из зала суда – сутулое морщинистое существо, от силы пяти футов росту. Рука на перевязи. Виден гипс.

Мог он совершить то, в чем его обвиняют? Ответ очевиден не только мне. Я боюсь, что если оставить все как есть, то изменения к худшему начнут происходить на куда более высоком уровне. Каждое преступление может стать последней каплей, после которого на город пороков обрушатся все десять казней египетских. Или же федеральные власти просто введут к нам войска и устроят тотальную зачистку.

Вкус свободы!.. Теперь я знаю – он горек, как полынь. Это вкус бездействия, и мне он не по душе.

6

План действий по изменению ситуации в городе у меня в общих чертах готов. Единственный минус – для осуществления его нужно время и терпение. Что ж, тюрьма в этом отношении послужила хорошей школой.

А пока я работаю у пресвитера кем-то вроде помощника. По-моему, неплохое прикрытие для того, чтобы постоянно крутиться среди различной публики и не привлекать нежелательного внимания. Подогнать машину, прикупить очередную партию свечей, снять с церковных автоматов наличку. Дело непыльное.

Время от времени мы с ним выезжаем на нейтральную территорию между Бейсин-стрит, принадлежащей Сатанисту Джеку, и Старым городом, контролируемым проститутками. Несколько лет назад Сил прикупил для церкви мощный грузовик с огромным трейлером, расписанным крестами и прочей символикой. Он соответственно оборудовал его внутри и назвал передвижной часовней пресвитерианской церкви. В народе эту конструкцию сразу же прозвали молельней на колесах.

Сегодня среда – день, когда пастор проводит выездную службу. Сил, как обычно, просит меня прибрать в трейлере, загрузить в автоматы побольше свечей. Главное отличие подобных рейдов в том, что народ исповедуется не в кабинке-автомате, а непосредственно самому пресвитеру Маккормаку. Поэтому вдоль улицы выстраиваются огромные очереди.

Сегодняшний день – не исключение. Мы подъезжаем к небольшой стоянке, находящейся на границе районов, паркуемся. К трейлеру потихоньку начинает подтягиваться народ. Пока Сил выпивает из термоса чашечку кофе, преклоняет на минуту колено перед алтарем и забирается в кабинку исповедальни, к нему уже выстраивается очередь человек из двадцати. В основном это проститутки и мужчины с характерной бандитской внешностью. Добропорядочная публика сюда не суется, предпочитает посещать службу в самой церкви.

Я сижу в тени, в самом дальнем от входа конце молельни. На улице припекает августовское солнце, но здесь, внутри, вполне прохладно. Из-за алтаря, от двери, соединяющей кабину грузовика и трейлер-часовню, я от нечего делать рассматриваю сквозь тонированные окна людей, стоящих в очереди.

На исповедь пришел самый разношерстный сброд. Всю неделю, чуть ли не сутками, они нарушают все десять заповедей, самозабвенно, цинично, не задумываясь. Потом эти люди приходят и одним разом покупают себе избавление от адских мучений, очищение души от всех тех мерзостей, которые они натворили накануне.

Спустя какое-то время я замечаю, как, расталкивая толпу, ко входу пробирается мужик, волоча за волосы тощую заплаканную проститутку лет восемнадцати. Тут часто происходят потасовки, поэтому я не придаю значения шуму. Публика недовольна такой бесцеремонностью, но все равно пропускает нахала.

Когда он подходит поближе, я понимаю причину. Это один из людей Сатаниста Джека, его правая рука, Фрэнки Красавчик. Тот самый, который обыскивал Вилли у меня на квартире.

У меня было достаточно времени, чтобы навести справки о каждом из той компании, нагрянувшей вместе с Сатанистом в мое логово. По своей извращенности Фрэнки на голову выше всех этих персон. Его излюбленное развлечение – затаскивать шлюх в молельню и заниматься сексом при огоньках десятков свечей. Прямо на алтаре, в исповедальне. Естественно, в обмен на разрешение подобного кощунства пресвитер получает круглую сумму и хорошие отношения с бандой.

Иногда компанию Фрэнки составляет сам Джек, и тогда про отпущение грехов остальной публике можно забыть. В этих случаях оргия затягивается до следующего утра.

Головорез со шрамом через все лицо с шумом вваливается в часовню и захлопывает за собой дверь. Мне противно находиться здесь и наблюдать за происходящим. Неужели Господь не видит, что творится в его храме? Как Он может допускать такое? Да, я понимаю, милость к падшим, сострадание и все такое. Но Фрэнки и личности, подобные ему, давно потеряли право на милость Всевышнего.

Услышав ругань Красавчика, из кабинки выходит пресвитер Маккормак и молча покидает часовню. Фрэнки с девчонкой забираются в исповедальню. Я не в силах слушать похотливые стоны, меня мутит от омерзения, темнеет в глазах. Все вокруг словно в тумане.

Я поднимаюсь, выбираюсь в кабину, выхожу на улицу, стою в сторонке от трейлера, закуриваю. Внезапно из часовни с диким визгом и расширенными от ужаса глазами выбегает та самая тощая девчонка. В одних трусиках. Ее лицо забрызгано кровью. Вокруг нее тут же образуется толпа из проституток, стоявших в очереди, и просто зевак. Из любопытства подхожу поближе. Надо же узнать, в чем дело.

– Фрэнки там мертвый!.. Столько крови!..

Перепуганная девчонка рыдает. Ее хрупкие плечики трясутся. От слез тушь размазалась по лицу. Кто-то из подруг салфеткой вытирает ее мордашку.

– Мы даже ничего не успели. Он нагнул меня. Там было плохо видно. Я услышала хрип, обернулась, а у него из горла бьет фонтан. Какой-то псих ворвался и полоснул Красавчика бритвой. – Несчастная заходится в плаче с новой силой.

Ее можно понять. Сатанист Джек сгоряча, не разбираясь, запросто отправит ее на тот свет следом за своим товарищем.

Тем временем громилы из очереди врываются в часовню и через минуту уже вызванивают Джека. Мы с пресвитером подходим к исповедальне. Перед нами ужасающая картина. Красавчик сидит на полу, залитом бурой жидкостью. У громилы перерезана шея. Точнее, чуть ли не полностью отхвачена голова. Она упала набок и держится только на шейном позвонке.

– Да, чтобы сделать такое, нужно полоснуть с немалой силой. Восемнадцатилетняя проститутка явно на такое не способна, – произношу я вслух.

– Джек будет рвать и метать, – угрюмо комментирует громила, стоящий рядом, и почесывает затылок. – Не завидую я тому, кто осмелился пришить Красавчика.

Слышен резкий металлический запах крови. Она продолжает литься из сонной артерии ослабевающими толчками. Меня снова мутит. Видимо, годы без практики дают о себе знать. Раньше я не был настолько чувствителен к жестокостям. Ничего, привычка – дело наживное.

Отец Сэл подходит к убитому, закрывает ему глаза, потом принимается читать отходную молитву:

– Прими, Господи, душу грешного раба Твоего. Пусть покоится с миром…

7

Дождь. Мелкий, моросящий, серый, беспросветный. Ощущение, будто над городом пороков закрылось небо. Единственное, что нам теперь остается до скончания веков, – эта сочащаяся влага.

Мы петляем по южному пригороду, застроенному однотипными особняками. Старая асфальтированная дорога вся в выбоинах, автомобиль подбрасывает на ухабах, грязь разлетается веером. Машину любезно одолжил мне пресвитер Силлаг. Знал бы я, что у него такая колымага, – попросил Вилли угнать авто его бабушки. Шучу. Он знал, что я еду в такое место, где хорошую машину светить нельзя – иначе можно просто не добраться.

Дома освещены скупо. Я уже знаю, что местные жители боятся включать лишний свет, чтобы не показать уровень своего достатка и не стать жертвами любой из банд. Здесь никто никого не защищает, каждый сам за себя. Главное правило для слабых – не высовываться.

Уличные фонари горят редко, прохожих не видно совсем. Мои мысли темны, как небо над городом. Время приближается к полуночи. Я всегда любил этот час, когда жизнь настоящего Бейсин-сити только начинается.

Мы проезжаем мимо руин сгоревшего дома. Я помню, что тут когда-то жил местный судья. За ним еще один заброшенный участок. На развалинах живописно расползлись хмель и дикий виноград. Третий особняк – наш. Вернее, Пита Хирурга.

Мой водитель Вилли молчит. Он знает, зачем мы приехали в южный пригород, но не понимает, о чем мне можно говорить с рокером-отморозком. Его молчание красноречиво и осуждающе. Он вообще говорит редко, за что я его и ценю.

Мы остановились перед высоким дощатым забором, расписанным граффити и нецензурщиной. Из-за него доносится лай по меньшей мере полдюжины псов.

Вилли не выдерживает и спрашивает, не поворачивая головы:

– Ты уверен, босс?

– Я ни в чем не уверен, но попытаться стоит.

– Знаешь, где сейчас те, кто пытался до тебя?

– Об меня многие обламывали зубы, Вилли.

– Тогда удачи, и храни тебя Бог!

Я выхожу в ночь, направляюсь к калитке. Дождь прекратился, но мои ботинки с узорной перфорацией погружаются в жидкую грязь. В нос ударяет жуткая вонь, в которой смешаны смрад падали и тяжелый дух диких животных.

Я закрываю нос платком и нажимаю на кнопку звонка. Спустя некоторое время на освещенной террасе слышится топот. Из открытой двери доносятся звуки громкого застолья, тяжелый рок из динамиков и разнузданные крики.

Чей-то хриплый голос спрашивает, кого нелегкая принесла. Отвечаю, что есть разговор к Питу Хирургу.

– А, так ты ветеринар?

– Можно и так сказать.

– Сейчас, погоди – скажу Питу. У него эта сука полдня разродиться не может. Воет и воет, я уже хотел пристрелить ее. Но Пит пообещал прикончить сначала меня, а потом тебя. – Человек за забором громко икает. – Когда приедешь. Но сначала помоги ей.

Спустя минуту-другую калитка рывком распахивается, и меня без лишних слов втаскивают вовнутрь. Лай собак и вонь, от которой слезятся глаза, становятся ближе, но страха нет.

Мы общались недолго. Счастливчик Вилли даже не успел забеспокоиться по-настоящему. Как это часто бывало, насчет бандита-рокера он оказался прав. С этим самым Питом Хирургом действительно не о чем было говорить. Обычный громила без намека на наличие мозга.

Я быстро и бесшумно подхожу к машине, распахиваю дверцу и сажусь рядом с водителем. Вилли смотрит на меня. В его глазах читается страх.

– Со мной что-то не то?

– Кровь!.. У тебя руки испачканы.

– Обычное дело. Трудные роды у собаки Пита. Пришлось помочь.

Вилли молча достает из ящика под сиденьем темное полотенце и протягивает мне. Я благодарно киваю, и мы двигаемся назад в город.

О том, что еще видел в вольере, я ему не расскажу. Все равно узнает когда-нибудь.

Мы едем по улице, блестящей после дождя, золотистый свет фонарей радует глаз. Я улыбаюсь про себя.

Никогда не любил больших бойцовских собак, тем более бриндизских, как их назвал Пит Хирург. Злобные твари. Но эта даже лизнула мою руку, когда все закончилось.

Мне не жаль испорченного итальянского костюма и дорогих туфель. Есть ведь такие понятия, как сострадание и гуманизм. Для меня они не пустой звук.

8

Прошло уже три недели со дня, когда Бейсин-сити не на шутку всполошился после убийства Фрэнки Красавчика. Никого не удивило, что на следующее утро тело проститутки, которой довелось оказаться рядом с ним в момент убийства, нашли в реке. Вся местная желтая пресса разместила на первых страницах фотографии ее обезображенного трупа со следами жестоких пыток.

Я по-прежнему живу в гостевой комнате при церкви, любезно предоставленной мне пресвитером Силом. Здесь тихо, светло. Не скажу, что я чувствую себя прекрасно в этих четырех стенах. Мне тут нравится чуть больше, чем в тюрьме, но куда меньше, чем на улицах Бейсин-сити.

Церковь напоминает мне большой супермаркет. С одним лишь отличием – здесь торгуют не овощами, ветчиной и овсяными хлопьями, а надеждой. Люди верят, что за пару сотен зеленых способны купить себе билет в рай. Что их грехи – это грязь, от которой отмыться – раз плюнуть. Грабь, насилуй, убивай, сквернословь, лги, чревоугодничай. Все сойдет с рук. Ведь есть кабинка, а в ней автомат, который за пару купюр вновь сделает твою душу ангельски чистой.

За последнее время я пристрастился не только к утренним пробежкам для поддержания формы, но и к чтению местных газет. Нет, меня совсем не интересуют гороскопы, светские хроники, реклама публичных домов и казино, частные объявления киллеров и извращенцев всех мастей. Я внимательно просматриваю лишь криминальную хронику. По сути, это та сфера, которая лучше всего позволяет увидеть истинный лик города.

В больнице открылось новое хирургическое отделение. Дочь шерифа вышла замуж за известного банкира. Эти события никак не влияют на повседневную жизнь горожан. А вот если около вашего дома за последнюю неделю грабят десять человек или душат и насилуют старушку – уверен, вы обязательно задумаетесь над тем, стоит ли лишний раз покидать свою конуру.

Я изучаю эту жуткую хронику с хладнокровием, словно какой-то учебник к очередному экзамену. Сухие короткие заметки с мест ДТП, сводки пожаров, грабежей, убийств. Рядом с ними – огромные фотографии с мест событий и подробные описания очередных зверств, совершенных под покровом ночи.

Больше всего мое внимание привлекают новости про убийцу, недавно появившегося в городе, которого журналисты уже прозвали Психом с бритвой. В течение двух-трех последних недель он является бесспорной звездой прессы и главной темой для обсуждения у всех горожан, от мала до велика.

Этот неизвестный маньяк отличается от остальных убийц. Главная его особенность, конечно, не жестокость. Этим здесь трудно уже кого-нибудь удивить. Фишка в том, что его жертвами всегда становятся бандиты. Причем из обеих группировок, орудующих в городе. Джек Сатанист и Пит Хирург уже вне себя от ярости и жаждут крови. Все это выглядит как методичная расправа над преступниками.

Никто не знает имени этого таинственного незнакомца, какие цели он преследует – тоже никому не известно. Отсутствие информации порождает слухи. Город полнится ими, люди со скрытым удовольствием делятся в магазинах, на работе, по телефону очередными сообщениями прессы, приплетая к ним собственные догадки.

Но все это только были цветочки. Потом, как говорится, грянул гром, и произошло нечто из ряда вон выходящее. Маньяк решил играть по-крупному. Останки Пита Хирурга и двух его головорезов были найдены на территории особняка, в вольере с собаками. Все трое с аккуратно перерезанными бритвой шеями. Трупы частично обглоданы бойцовскими псами. Жуткие фото перепечатывает даже федеральная пресса.

Думаю, властей устраивает подобный расклад. Пауки в банке уничтожают друг друга – хороший подарок копам, меньше грязной работы придется делать.

Не успели горожане отойти от этой шокирующей сенсации, как на прошлой неделе приключилось очередное громкое убийство. На этот раз жертвой стал Сатанист Джек. Его и еще нескольких громил нашли на территории заброшенного лесопильного завода.

Двое охранников главаря лежали на пилораме с отрезанными по колени ногами и располосованными глотками. Голова Джека крепко зажата тисками. В глазах застыл ужас. Традиционный удар бритвой по шее был нанесен с такой силой, что туловище держится лишь на лоскуте кожи.

Журналисты наперебой цитировали слова копов, прибывших на место происшествия. Мол, такого они не видели никогда. Поговаривали, что одного судмедэксперта даже стошнило от жуткой картины. Скорее всего, это неправда.

Город на ушах, копы тоже. И ни одной зацепки. Двадцать смертей с одинаковым почерком, а криминалисты лишь руками разводят.

Естественно, в общении с пресвитером Маккормаком мы не можем обойти эти громкие убийства. Он считает, что кто-то нанял профессионального киллера и затеял кардинальный передел сфер влияния. Не исключено, что к этому приложили свои грязнее руки копы или даже федеральные агенты.

Но самое интересное не в этом. Пресвитер сообщает мне весьма любопытную информацию. После смерти главарей двух группировок на их место, естественно, заявляют претензии бывшие подчиненные. По меткому выражению Сила, они грызутся словно бешеные псы за право подняться на самый верх.

– Знаешь Тони, я общаюсь с ними и каждый раз при разговоре заглядываю в глаза. Как думаешь, что я там вижу? Ужас и неуверенность. Эти бравые ребятки с длинным шлейфом убийств за спиной деморализованы и не имеют ни малейшего понятия о том, что делать дальше. Их напарники гибнут один за другим. Фактически все они потенциальные жертвы. Судьба играет с ними злую шутку. Теперь эти ребята на своей собственной шкуре почувствовали, что значит жить в страхе.

Мне нравится то, что говорит Сил. Мрази дрожат, поджав хвост. Теперь над ними занесен карающий меч. Не важно, что пишут газеты и как журналюги это называют – справедливым наказанием или Божьим проклятием. Главное в том, что город потихоньку очищается от грязи.

9

Я не верю в сны и предзнаменования. Вдобавок, как говорят плохие писатели, ничто не предвещало. Утро этой пятницы выдалось на удивление ясным, что редко бывает в моем городе в последнее время.

Пуленепробиваемое стекло, из которого состоят потолок и стена моего временного пристанища, не было светочувствительным. Но я не щурюсь и даже не пытаюсь задернуть шторы. Слишком долго все мы ходили в полумраке, чтобы сейчас отворачиваться от солнца.

Церковь стоит на холме, так что из моего окна открывается чудесный вид. Издалека город грехов выглядит вполне обычно, даже красиво, особенно если не знать о мерзостях, которые здесь творятся. Я же пытаюсь просто ненадолго о них забыть, после обязательной зарядки и чашки кофе решаю заглянуть на утреннюю сигару к Силу.

Как оказалось, у него были гости.

– Ба, какая встреча! Тернер! Тони Денди! Я думал, тебя давно сгноили в тюряге, а ты вон как держишься, даже не скрипишь при ходьбе. Не ожидал снова увидеть, особенно в церкви. Твой инспектор по освобождению знает, что ты здесь?

Люк Лучано за прошедшие годы заметно изменился, отрастил брюхо, лысину и непомерное самомнение. Я знал его двадцатипятилетним продажным копом на подкормке у моего синдиката. С тех пор много воды утекло, похоже, не самой чистой.

– Люк Лучано! Рад видеть тебя во всей полноте твоих полномочий, тяжести, полновесности. В общем, ты понял. Я тут занимаюсь общественно-полезной работой. Помогаю своему другу пресвитеру спасать заблудшие и погрязшие в пороках души. Заодно и свои старые грехи искупаю. Ты же знаешь, я отошел от дел. – Потом я добавляю еще более невинным голосом: – А твоя мама все так же подвозит тебя на работу?

Вместо ответа Люк вскидывает ноги на стол, выпускает в потолок струю ароматного дыма и нагло ухмыляется. Черт побери, это мои сигары, мое любимое кожаное кресло в кабинете моего друга. Это прекрасное утро принадлежит мне! Бессознательная злоба клокочет во мне, но я не даю ей выхода. Пресвитер с милой улыбкой переводит взгляд с меня на шерифа и заверяет его, что с инспектором он все уладил.

– Тебе не к чему цепляться, Малыш Люк, – заявляю я. – Можно мне по старой дружбе звать тебя так? – Я не могу сдержаться от очередной колкости.

Ведь Малышом его прозвали во время работы на синдикат.

– Друзья зовут меня Шериф.

– Вот и ладушки. Вы тут поворкуйте. Мне еще несколько дел с паствой уладить надо. – С этими словами пресвитер оставляет нас одних.

Мы смотрим друг на друга, как два тигра-самца, сидящие в одной клетке. Еще немного, и воздух между нами начнет искрить. Ничего хорошего это не обещает, даже наоборот – начинает попахивать жареным.

Внезапно Люк снимает ноги со стола, улыбается и предлагает пройти ко мне. Он, мол, интересуется, как я обустроился на новом месте. Я мог бы, конечно, встать на дыбы и спросить ордер, но это лишь отсрочило бы обыск и еще больше обозлило бы Малыша. А прятать и скрывать мне нечего.

Мы проходим по освещенному солнцем коридору в мою маленькую комнату. Тут все просто до аскетизма. Узкая железная кровать. Над изголовьем – темное деревянное распятие. У противоположной стены – стол и кресло, небольшой гардероб. Еще одну стену полностью занимает окно. Вот и вся обстановка.

Люк сует свой нос во все уголки, заглядывает под кровать, роется в шкафу. При виде моих шестнадцати костюмов он издает легкий свист. А что поделать? Человек должен выглядеть респектабельно и солидно, чтобы его уважали. Не бегать же всю жизнь в одних засаленных штанах, над которыми нависает живот, и в рубашке с пятнами от кетчупа, как это делает Малыш Люк.

– Так, а это что у нас? – Шериф вытягивает из ящика моего стола коробку с бритвенными принадлежностями.

Глаза его загораются алчным блеском, когда он извлекает на свет божий опасную бритву фирмы «Тори Рейзер». На длинном, идеально отточенном лезвии яростно вспыхивает солнце. Бритва кажется настолько острой, что способна перерезать даже его лучи.

Я недоуменно смотрю на Люка. У каждого уважающего себя мужчины есть бритва. У меня – одна из лучших. Но шериф уже нафантазировал все без моего участия. Не успеваю я опомниться, как Люк защелкивает один браслет у меня на правом запястье, а другой – у себя на руке.

– Ты можешь хранить молчание, Тони Тернер, так как любое твое высказывание будет использовано против тебя!

– А в чем ты меня обвиняешь, Малыш Люк?

– В том, что ты убил два десятка законопослушных граждан нашего города вот этим орудием. Ты и есть тот самый Псих с бритвой. И не называй меня Малышом, черт тебя дери!

– Люк, Малыш, выбирай выражения! Ты же находишься в доме Божьем. Посмотри внимательно. Это чистая бритва, я пользуюсь ею. Если бы маньяк давил прохожих комбайном, то ты арестовал бы всех фермеров штата?

– Нет. Только тебя, Денди. Пошел! – Люк выталкивает меня из комнаты.

Мы проходим по коридору, спускаемся в молельный зал.

– Чистая бритва, говоришь? Сейчас мы это исправим. Где двадцать трупов – там и двадцать один.

Тут я понимаю, что задумал этот гнилой коп. Достаточно спуститься в холодильник, полоснуть моей любимой бритвой по шее какому-нибудь замороженному ублюдку – и дело в шляпе. Есть убийца, бывший крестный отец, отсидевший десять лет. Имеется орудие преступления со следами крови и тканей. Все как на ладони.

Меня поджарят на электрическом стуле. Люку с почестями вручат награду и повышение.

Он не взял в расчет, что мне его план не по душе. Малыш Люк забыл, что левой я владею еще лучше, чем правой. В узком проходе, где нам пришлось идти гуськом, я молниеносным движением бью его ребром ладони по шее и подхватываю, чтобы эта туша, потерявшая сознание, не оторвала мне руку, украшенную браслетом.

Я нашариваю ключи, освобождаюсь и защелкиваю наручники на шерифе. Потом оттягиваю тело в боковой притвор, к боксам-исповедальням. Теперь нас не видно от входа.

Пока я волоку его, Малыш приходит в себя и довольно резво пытается выхватить пистолет скованными руками. Мне приходится успокоить его, приложив головой о терминал. Сильный буйвол. Я бью еще и еще, давая выход накопившейся ярости.

Внезапно бокс оживает. Внутри него начинает играть ангельская музыка. Из узкой щели выползает белый язык квитанций об оплате. Мельком читаю: «Мир тебе. Мздоимство прощено», «Мир тебе. Лжесвидетельство прощено», «Мир тебе. Убийство прощено». Люк прекращает дергаться и смотрит на меня затуманенными глазами.

Я склоняюсь к нему очень близко, чтобы он расслышал, и тихо спрашиваю, на кого он сейчас работает. Он отвечает, что на полицию штата. Мне приходится приложить его головой к исповедальне еще пару раз. За это я получил прощение блуда и пьянства. Тоже неплохо.

В общем, когда Малыш Люк все же начинает говорить, результат душеспасительной беседы меня мало радует. Как оказалось, бардаком в нашем городе уже серьезно заинтересовались в ФБР. Двое агентов, посланных сюда, исчезли бесследно. Шерифа вздрючили по полной. Он теперь носом землю роет в поисках неуловимого Психа с бритвой. Да, видел я его старания!

Услышав мой прямой вопрос о том, с кем из бандитов он сейчас дружит, шериф посмотрел на меня больными глазами и ответил, что они сейчас как с цепи сорвались. Все главари убиты. Те, кто более-менее выделялся из общей массы отморозков и мог взять руководство на себя, тоже мертвы.

– Тони, ты знаешь, я тебя ненавижу. Так было всегда. Но у тебя есть стиль, голова на плечах, и этого не отнять. А эта шелупонь – они же как безмозглые крысы. Голые инстинкты – жрать, трахаться, убивать, грабить. Мне страшно, Тони. Два дня назад меня вызывали в столицу штата. Там собираются вводить в город войска. Это конец всему. Если бы я не нашел у тебя бритву, то подбросил бы ее. Нам надо арестовать этого психа. Нужно громкое дело и суд, чтобы спасти Бейсин-сити. – Шериф устало закрывает глаза, дыхание тяжело вырывается из открытого рта.

Сейчас он похож на большого беспомощного кита, выброшенного на берег.

– Тони, помнишь времена синдиката? Тогда все было по понятиям. Жаль, что этого уже не вернуть.

– А если я попробую, Люк? – забрасываю я наживку. – Допустим, мы соберем и организуем этих ублюдков в какое-то подобие нового синдиката, с четким соблюдением законов и правил. Разве тебе это не будет выгодно?

Глаза шерифа вспыхивают с новой надеждой:

– А Псих?

– Психа я возьму на себя. Ты же знаешь, мозгов у меня хватит, чтобы вычислить и убрать негодяя.

Люк сидит, привалившись к боксу, и тихо размышляет. Думалка у него никогда не была на высоте, но в хитрости и понимании того, кто сейчас сильнее, за кем перспектива, ему нет равных.

Потом он протягивает мне скованные руки и говорит:

– Решено!

Я отпускаю Малыша, и он уезжает. Я знаю, что в кармане его засаленных брюк мог бы найти дешевую опасную бритву. Но зачем? Сейчас это уже не имеет смысла. Теперь мы с ним играем на одном поле, пока нам обоим это выгодно.

Как только полицейское авто покидает стоянку, появляется запыхавшийся Вилли. Он говорит, что ему позвонил пресвитер, просил заехать и узнать, как я.

– Нормально. Погода чудная, гони вон за той машиной.

– Так это же тачка шерифа!

– Вот за ней и шуруй.

10

Остаток пятницы проходит без происшествий. Раздел криминальной хроники в субботних газетах событиями не пестреет, что не может не радовать. Нет душераздирающих сообщений о бесчинствах банды Сатаниста в борделе, да и Псих с бритвой притих. Я уже начал надеяться, что он навсегда оставил наш город.

Хотя, по-моему, в Бейсин-сити нашлось бы немало людей, благодарных этому неизвестному преступнику. Ведь теперь после работы обычные люди могут позволить себе просто пойти в бар, не опасаясь быть непременно ограбленными, искалеченными или убитыми бригадой обколотых бухих отморозков. Теперь эти негодяи, похоже, на своей шкуре почувствовали, что такое липкий страх неотвратимой смерти.

Обо мне люди Джека Сатаниста, видимо, просто забыли. Их можно понять. Забота о сохранности собственной шкуры – первейшее условие выживания, особенно в нашем милом городе.

Пользуясь этим субботним затишьем, я еду порешать кое-какие дела. Вилли сказал, что у него свидание, и я его отпустил. Настаивать было никак нельзя. Парень заявил, что повезет невесту выбирать кольца. Никогда бы не поверил, что доживу до этого дня. Вилли Счастливчик, меняющий девушек как перчатки, вдруг женится! Что ж – жизнь не стоит на месте.

Я думаю об этом, когда вечером торможу перед придорожным кафе «Элвис». Когда-то здесь готовили изумительный яблочный пирог. В давние времена мы с Вилли любили тут поужинать, да и сегодня договорились встретиться в этом заведении. Правда, мой водитель сказал, что без меня сюда не заглядывал. Возможно, «Элвис» останется незыблемым в этом новом мире?

Уже с порога я понимаю, что чуда ждать не стоит. Раньше это был тихий семейный ресторанчик с белыми скатертями и домашней кухней. Официантки в крахмальных блузочках и пышных юбках, какие носили в пятидесятых годах, встречали посетителей неизменной улыбкой.

Сейчас помещение больше напоминает ангар или ремонтную мастерскую. Грязный цементный пол усыпан окурками, осколками бутылочного стекла, плевками. Лампочки под низким потолком забраны решетками, но горит от силы половина из них. Тусклый свет едва пробивается сквозь клубы дыма от дешевых сигарет. Официанток тоже не видать. Похоже, тут теперь самообслуживание.

В центре ангара возвышается массивный деревянный сруб, за которым стоят четыре накачанных парня. Бутылки и бокалы заперты в стеклянном шкафу за их спинами. Я заказываю скотч. Мне отвечают, что есть только «будвайзер». На вопрос, что же стоит в шкафу, я получаю ответ, мол, там муляжи.

О яблочном пироге я благоразумно молчу, замечаю скопление людей у дальней стены ангара и подхожу ближе. Собачьи бои! Никогда не видел этого зрелища и не присутствовал на чем-то подобном.

Но возбуждение толпы передается мне. Что-то глубинное, темное и азартное заставляет меня поставить десятку на собаку по кличке Лаки. У нее маленькие умные глаза и большие сильные лапы.

До этого я считал, что собак специально тренируют, учат не убивать противника. Ведь в случае гибели пса хозяин победителя должен выплатить крупный штраф его владельцу. Как же я ошибался!

Животные рвут и терзают друг друга, кровь летит в разные стороны. В этом нет ничего от благородного развлечения, каким я себе раньше его представлял. Из горла моего Лаки хлещет кровь. Я не сдерживаюсь, кричу, чтобы позвали ветеринара спасти собаку.

На меня смотрят как на идиота и говорят, что это людоеды Пита Хирурга. Пусть они перегрызут друг друга, а заодно и своих хозяев. Да и вообще это только разминка.

Тем временем в вольер, огороженный высокой решеткой, заходит рыжий коротышка и объявляет следующий бой. Я не верю своим ушам. Человек против собаки. Победитель получает всю выручку от сегодняшних ставок. Условие – он должен быть раздетым, из оружия – небольшая деревянная палка.

Семья рядом со мной оживленно обсуждает это предложение.

Молодая женщина в коротком топе толкает высокого мужчину под локоть и громким шепотом напутствует:

– Давай, Томми, ты ее порвешь как тряпку. Подумаешь, пара царапин. Зато завтра купим Сэму велик. Он давно хотел.

Сэм, восьмилетний карапуз, вытирает с лица капли собачьей крови, дергает отца за рукав с другой стороны:

– Папа, задай этому крокодилу! Я велик хочу!

После этих слов рука Томми неуверенно ползет вверх. Других желающих не находится, и его втаскивают на арену, усыпанную свежими опилками, сквозь которые местами проступают алые пятна. Томми стыдливо раздевается. По его фигуре заметно, что ни в спортзале, ни в солярии он завсегдатаем не был. Мне становится не по себе.

Я выхожу из толпы, которая приветствует бойца оптимистическими выкриками:

– Глиста!

– Ты бы сначала на мышах потренировался!

У стойки я заказываю пива. Внезапно рядом раздается телефонный звонок.

Бармен берет трубку, слушает, важно кивает и спрашивает меня:

– Вы случайно не видели в толпе господина Тони Тернера?

– Нет, не видел. Тони Тернер – это я.

В трубке слышен шум. Я едва разбираю слова. Звонит Вилли. Голос моего друга звучит взволнованно. Он говорит из будки таксофона. Хочет предупредить, что меня предали, причем тот человек, от кого я меньше всего могу этого ожидать. Мне готовят удар в спину, а за ним сейчас следят. Я спрашиваю, где он. Лаки называет угол Стейт и Парадайз-стрит. Говорит, будет ждать в кабинке, так безопаснее.

Я бросаю трубку, иду к выходу и уже у двери слышу истерический женский крик:

– Томми, сукин ты сын, вставай! Не дай ей перегрызть тебе глотку!

Я выхожу в ночь. Слова Вилли не дают мне покоя. Имя он не назвал. Кто меня может предать? За что? Я весь открыт как на ладони.

Может, шериф не так меня понял? Или, несмотря на свои уверения, он продолжает плести интриги, чтобы обвинить меня и засадить пожизненно? Действительно, незачем вести переговоры и пытаться обуздать преступность, если можно просто назначить виновного. С него станется.

Такие вот личности, как Малыш, не умеют ни держать слова, ни прощать обид. Его жизнь сложилась так, что он был унижен моим синдикатом с двадцатипятилетнего возраста.

Я до упора давлю на газ. За Вилли следят – значит, он в опасности. Я мчусь по бесконечной Стейт-стрит, не торможу на редких светофорах. Все равно машин почти нет. Вдалеке уже светится огнями моя родная Парадайз-стрит. Будка, в которой стоит человек, видна даже отсюда.

Но я не успеваю вздохнуть с облегчением, как на кабинку внезапно наползает бульдозер, ехавший навстречу мне. Он сминает железо как спичечный коробок.

Я в шоке от случившегося. Даже за несколько десятков метров видно, что у Вилли не было ни единого шанса выжить.

Я начинаю преследование бульдозера, свернувшего на Парадайз-стрит. В последнее время тут затеяли перестройку, поэтому на улице часто вырубается свет. Мы едем уже почти в кромешной темноте, расстояние между нами неуклонно сокращается. Меня удивляет, почему бульдозер двигается так ровно.

Внезапно перед нами оказывается знак «Стоп. Ремонтные работы на дороге». Бульдозер не тормозит, ломает заграждение и падает в яму, продолжая вращать гусеницами.

Только сейчас я понимаю, почему он двигался так ровно. Водителя в кабине нет. Скорее всего, он выскочил по дороге, сразу после наезда.

Я опустошен и раздавлен. Вилли был единственным, кто заботился обо мне все эти годы, настоящим другом, преданным до конца. Я сжимаю кулаки от злости. Малыш Люк, вероломный гаденыш, ты мне еще заплатишь!

11

Я захожу в громадный зал пресвитерианской церкви и вижу, что он битком заполнен людьми, точнее сказать – бандитами самых разных мастей. В левой части места заняли остатки банды Хирурга, справа – люди покойного Сатаниста Джека. Сзади устроилась шушера помельче. О ней и говорить не стоит.

Если не знать этих громил в лицо, то ни за что не отличить, кто к какой группировке принадлежит. Все они угрюмы, невежественны, бездушны и растеряны.

Я поднимаюсь на кафедру и делаю знак рукой, чтобы все затихли. Вскоре гул голосов смолкает. Передо мной сидит около трех сотен отъявленных головорезов, превративших город в сущий ад. Теперь от меня зависит, что будет с Бейсин-сити дальше. Я окидываю взглядом ряды, замечаю через окно, как вокруг церкви, оцепленной полицейскими, толпится любопытствующая публика.

Свое обращение я начинаю с небольшого экскурса в недавнее прошлое. Напоминаю присутствующим о былом непререкаемом авторитете синдиката. О своей прежней роли в жизни города. После чего перехожу к главной цели собрания. Я призываю всех, пока не поздно, объединиться и возродить синдикат – со строгими правилами, системой наказаний, кодексом чести. Создать общий орган, который следил бы за дисциплиной и порядком в наших рядах.

– Иначе нам всем скоро придет конец, – отмечаю я с сильным нажимом. – Посмотрите, во что превратилось это место. Масштаб убийств, насилия и грабежей таков, что недалек тот день, когда обычных граждан станет меньше, чем нас самих. Если исчезнут овцы, мы, волки, умрем от голода. А в другой лес нас никто не пустит. Там орудуют свои стаи.

Естественно, этих бандитов интересует выгода. Я по пунктам, словно школьный учитель, перечисляю им все плюсы моего предложения. Самое главное в том, что объединение группировок в единый синдикат положит конец внутренним распрям. Под моим началом мы приобретем былую мощь и влияние. Я прошу пресвитера, сидящего в первом ряду, подтвердить наличие у меня достаточного авторитета и права возглавить синдикат.

Сил Маккормак уверяет публику в моей опытности и профессионализме.

Из разных концов зала доносятся крики:

– Я согласен с Тони Денди!

– Народ, голосуем за общий синдикат, да побыстрее. Меня в кровати ждет пара цыпочек!

– Гарри, ты и так уже полгорода заразил своим сифилисом!

– Пацаны, Тони дело говорит!

Я дожидаюсь, когда все замолчат, и продолжаю. Подробно расписываю свои предложения по контролю за районами, увеличению наркотрафика, созданию спокойной атмосферы для жителей города. Все внимательно слушают, кое-кто согласно кивает, шепча что-то своему соседу на ухо. Я убеждаю их со всем красноречием, на какое способен. Вбиваю в головы тезисы, как патроны в обойму.

Одновременно краем глаза я вылавливаю в толпе лицо шерифа Люка Лучано. Он предельно спокоен и невозмутим, периодически согласно кивает в ответ на мои реплики. Хитер, лис. Ведет себя как ни в чем не бывало.

Что ж, я знаю эту непроницаемую маску, под которой может скрываться все, что угодно. Нужно не упускать его из вида. Если Вилли имел в виду именно его и шериф готовит что-то против меня, то мне следует постоянно быть начеку.

В какой-то момент я замечаю, как руку тянет один из громил Пита Хирурга.

– Рэнди, ты хочешь о чем-то спросить?

– Ага. У меня вопрос насчет Психа с бритвой, который тут орудует. Как ты думаешь его найти? Мы весь город перерыли и не заметили абсолютно ничего, за что можно было бы зацепиться.

– Хороший вопрос. Обещаю, что ни Псих, ни его бритва больше никого не побеспокоят в Бейсин-сити. Он исчезнет навсегда, и скоро вы о нем благополучно забудете.

– Ты предлагаешь нам просто тебе поверить? – с ухмылкой спрашивает Рэнди.

– Нет, я вам предлагаю начать работать вместе со мной и сделать из этого города источник прибыли, а не проблем. Больше ни у кого нет вопросов?

Неожиданно со своего места поднимается Сил Маккормак, легко взбегает ко мне и становится рядом с кафедрой:

– Тони, позволь сказать пару слов.

– Да, конечно, пресвитер.

Сил благодарит всех собравшихся за то, что они пришли сюда. Говорит, что полностью согласен со всеми моими предложениями. Мол, за десять лет город изменился до неузнаваемости.

– Раньше церковь была куда более скромной. Люди грешили меньше, соответственно, автоматы по отпущению грехов зачастую простаивали без дела. А теперь глядите, какой внушительный храм. Все оплачено вашими деньгами. Это шикарное здание – живое свидетельство того, как низко мы пали.

Пресвитер достает из кармана небольшую Библию и зачитывает несколько отрывков про Содом и Гоморру, прочие ужасы, уготованные Господом человечеству за нарушение Его заповедей. Он сеет ужас в головах слушателей, рисует страшные картины будущего, если они по-прежнему продолжат творить на улицах свои бесчинства.

Пресвитер призывает обуздать темные силы в своих душах. Нет, не отказаться от всего окончательно, но выработать определенные принципы приличия и чести. Не стрелять в спину, не терроризировать население, не торговать наркотой среди молодежи. Это простые правила, которые всем позволят избежать Божьего гнева.

Пресвитер также добавляет и про Психа с бритвой.

– Тони Денди человек слова, гангстер старых традиций. Раз он пообещал, значит, так и будет. Для него это не составит особого труда. И я даже знаю почему, – говорит друг моего детства.

– Почему? Как? – загудел зал.

– Все очень просто, – с блеском в глазах гремит пресвитер в микрофон. – Потому что Тони и есть тот самый псих! – Маккормак достает из внутреннего пиджака бритву и поднимает ее над головой. – Этот инструмент найден шерифом Лучано в ванной мистера Тернера. На его рукоятке сделано двадцать зарубок. Ровно столько людей погибло от рук маньяка, взбудоражившего наш город.

Сказать, что я ошеломлен поступком Сила, – не сказать ничего. Публика в церкви притихла, переваривая услышанное.

– Тоже мне доказательство, – прозвучал чей-то голос из задних рядов. – Я таких бритв могу мешок принести.

Пресвитер не произносит в ответ ни слова, лишь достает из кармана диктофон и подносит к микрофону. Он сообщает, что эта запись сделана пару дней назад, и нажимает на кнопку. Несколько сотен головорезов, затаив дыхание, вслушиваются в каждое слово…

Подлый предательский удар в спину со стороны пресвитера оказывается для меня полной неожиданностью. Я ждал выпада от шерифа, был почти уверен в этом. Оказывается, опасность поджидала совсем с другой стороны.

Пару дней назад я и в самом деле зашел к нему в исповедальню. Мне нужен был союзник, поэтому я выложил Силу свой план. Теперь моя тайна раскрыта и, как говорится, выставлена на всеобщее обозрение.

Все время, что я на свободе, Маккормак казался мне искренним христианином, ратующим за очищение города от скверны. Помощь сирым и убогим, утешение слабых, поддержка павших духом – в этом ему нет равных. Я не раз убеждался в его бескорыстии и готовности подставить свое плечо каждому, кто попросит поддержки. Все это уверило меня в чистоте помыслов пресвитера.

Кроме того, он всегда оставался верен тайне исповеди, никогда не болтал лишнего, не раскрывал чужих секретов. Люди открывают своему священнику душу в уверенности, что тот заберет их откровения с собой в могилу. Что ж, я ошибся в пресвитере. Его душа не устояла перед соблазном, Бог ему судья.

Разговор в исповедальне, звучащий в зале церкви, касается не только убийств. Я предлагаю пресвитеру поддержать мою идею возрождения синдиката. Признаюсь ему в убийстве самых влиятельных и харизматичных лидеров банд. Но все это ради благого дела.

Маккормак удивлен подобным признанием. Он интересуется, нельзя ли было договориться обо всем мирным путем. Наивный! Эти люди не умеют заключать соглашения. Единственный способ положить конец хаосу – обескровить бандитов, деморализовать, посеять страх, после чего навязать им свою власть.

Когда запись заканчивается, в церкви некоторое время царит гробовая тишина.

– Повесить его! Смерть Денди! – звучат крики, полные ненависти и злобы. – Месть! Он ответит за всех – Джека, Пита, остальных парней! Скормить его псам!..

– Тихо! – успокаивающим тоном произносит Сил. – Это мы всегда успеем.

Пресвитер делает знак. Ко мне подбегают несколько громил, заковывают в наручники и остаются рядом, направив на меня стволы пистолетов.

– Тони, может, ты хочешь что-нибудь сказать напоследок?

Я подхожу к микрофону и признаюсь во всех убийствах. Смысла отпираться нет. Они только что слышали все. Я не оправдываюсь и не молю о милости. Настоящий джентльмен должен сохранять лицо в любой ситуации, даже перед смертью. Теперь моя жизнь полностью в их руках. Нет никаких сомнений в том, что пресвитер воспользуется ситуацией и возьмет город в свои руки. У меня единственный вопрос: зачем было убивать Счастливчика?

Маккормак с явным самодовольством признается, что это его рук дело. Вилли собирался меня предупредить об опасности, поэтому пришлось ликвидировать парня.

– Времени на размышления не было, Тони. Сообщи он тебе обо всем, уверен, я был бы двадцать первым трупом в твоем списке. Ладно, парни! – обращается пресвитер к бандитам, сидящим в зале. – Давайте посмотрим, что мы имеем в результате.

Маккормак предлагает свою кандидатуру на роль главы синдиката. Мол, идея Тони отличная, вот только он переборщил с методами. Ага, а как же! Как будто все эти головорезы понимают какой-нибудь другой язык, кроме силы.

Все хором поддерживают пресвитера. Да уж, Сил ловко меня провел, увел власть прямо из-под носа. Маккормак вещает о том, что годы смуты закончились. Синдикат в союзе с церковью положит начало новой эпохе. Дескать, раньше вы были разрозненными прутиками, которые легко сломать по одному. Теперь же вместе мы связаны в крепкий пучок.

После пламенной речи о том, что мафия отныне едина и больше не допустит распрей и разборок, пресвитер предлагает всем подняться и почтить память погибших товарищей минутой молчания. Я с грустью думаю о Счастливчике. Не стоило его держать рядом и подставлять под удар. Вина в смерти Вилли полностью лежит на мне.

Вскоре собрание заканчивается. Все расходятся, оживленно обсуждая услышанное. Сегодня их ждет бурное празднование. Бывшие банды Пита и Джека смешиваются в один поток. Больше им нет смысла враждовать. Теперь у них один общий босс, который позаботится о всеобщем благополучии и заодно – о душевном здоровье.

12

Я сижу в бетонном подвале, размещенном под зданием церкви. Четыре стены без единого окна. Вверху, под самым потолком, – небольшое вентиляционное отверстие. Видимо, изначально помещение строилось как бомбоубежище для священника и работников храма. Теперь оно пригодилось совершенно в другом качестве.

Руки мои скованы. Я не спеша поцеживаю из бутылки через соломинку старый виски – моя последняя просьба перед смертью. Наверное, в иной ситуации я бы поблагодарил пресвитера за возможность посмаковать хороший алкоголь перед отправкой на тот свет. Да и идея закрыть меня здесь ненадолго – тоже его. Громилы Пита Хирурга и Сатаниста Джека готовы были разорвать меня на месте, но Сил убедил их дать мне время спокойно помолиться за свою душу и покаяться перед Господом в своих грехах.

Сверху, из зала церкви, доносятся приглушенные звуки органа. Этот святоша издевается надо мной, играя похоронную заунывную патетическую муть. Мне больше по душе было бы послушать что-нибудь в исполнении хорошего джазового оркестра.

Кто это вообще придумал – провожать в последний путь под слезливую пошлую музыку? Почему люди должны обязательно плакать на похоронах? Умирая, человек покидает мир, полный боли и страданий. Нужно радоваться, что его муки закончились. Возможно, в мире ином ему повезет больше.

Мысли в голове путаются. В разных дешевых книжонках часто пишут, что перед кончиной у человека вся жизнь проходит перед глазами. Вранье! Передо мной до сих пор маячит хитрая морда Силлага Маккормака. Никакого умиротворения и смирения перед ликом смерти у меня и близко не наблюдается.

Злость на самого себя накатывает волнами, да так, что хоть головой о стену бейся. Зачем я выболтал все этой сволочи? Неужели не мог сам разрулить ситуацию? Ведь еще покойный Генри Крейн по кличке Томпсон учил меня – нельзя полностью доверять никому и никогда. Надо всегда готовить пути отхода. Но теперь уже все советы бесполезны.

Время течет медленно, словно замороженный виски. Иногда кажется, что оно окончательно остановилось. Пресвитер наконец-то закончил мучить церковный орган и мой слух. Вот и все.

Вокруг стоит тишина. Время от времени слышно, как капля за каплей падают на пол где-то за стеной. Словно естественный метроном, отбивающий ритм моих последних минут на этом свете.

Сейчас Маккормак – или кого там они назначили палачом? – шагнет в комнату, достанет мою бритву и подойдет ко мне сзади. Мгновение – и на рукояти можно будет ставить двадцать первую зарубку.

Пресвитер оказался умней меня. Наверное, это справедливо, что теперь он будет решать судьбы Бейсин-сити – вся власть в его руках. Но что такое ум? Просто мы люди с разным пониманием человеческой культуры.

В мою моральную систему координат не входят подлость и предательство. Для него же эти качества вполне допустимы. Да, я ретроград, верю в традицию, в честь. Прежние принципы мафии отмирают. На авансцену выходят молодые дикие звери.

Дай-то Господь, чтобы пресвитеру удалось удержать над ними контроль. Если честно, я сильно в этом сомневаюсь. Он сам уже заражен вирусом бешенства – я это так называю. Человек, способный на предательство, становится пустым местом, полным ничтожеством, пылью.

За дверью слышны чьи-то шаги. Я поднимаюсь на ноги, склоняю голову в молитве. Слова путаются, перемешиваются. Я оставляю эту затею. Бог и без того в курсе моего скорого визита. В замке поворачивается ключ.

От двери до меня – шесть-семь шагов. Пять, четыре, три, два, один!.. Аминь.

Часть третья

1

Чертова дорога! Поганый вонючий фермер! Ненавижу ночные вызовы, когда вместо теплой постели после суток дежурства тебя посылают в промозглую темень, снова возиться в крови и дерьме. Меня зовут Мануэль Эстадо, я врач. Если быть точным – хирург широкого профиля. Друзья зовут меня Мани. Это сокращенное от Мануэль, а не потому, что я люблю деньги.

Хотя если быть откровенным, то так оно и есть. Из-за этого нежного чувства я и оказался сейчас на безлюдной ночной дороге в десяти милях от Бейсин-сити.

Он позвонил в дверь клиники в половине двенадцатого ночи. Я сдал дежурство и собирался ехать домой. Надо было выйти минут на пять раньше. Теперь придется выслушать посетителя, красношеего толстяка лет сорока. Хотя с поправкой на стиль жизни ему может быть и тридцать, и пятьдесят. Он стоит на пороге – мокрый, жалкий, грязные руки теребят мятую бейсболку «Миннесотских викингов». Я никогда не спрашиваю имя клиента, да и они крайне редко называют себя.

Толстяк говорит, есть проблема, надо решить срочно. Аборт. Девочке пятнадцать. Как я понимаю, это его дочь. Я советую ему приехать в клинику днем. У нас прекрасные условия, полная анонимность.

Он смотрит на меня бычьими красными глазами и мычит:

– Нельзя, чтобы старуха узнала.

– Это ее бабушка?

– Это моя жена. Ее мать. Если проведает – мне конец.

– А вы пробовали поговорить с э… виновником? Может, поженить их, и вскоре вы станете счастливым дедушкой?

– Что?! Грязный мексиканский докторишка! Да неужто я подпустил бы к своей тыковке какого-нибудь хлыща прыщавого? Моя дочка, мое сокровище! – В глазах ублюдка появляются слезы.

Он неуклюже вытирает их кулаком, в котором зажата бейсболка лузерской команды. Этого мне достаточно. Сукин сын! Больше я не задаю вопросов. На этих фермах скотство не только в загонах для животных. Надеюсь, он ее не насиловал – хотя в этом случае все выглядит еще более мерзко.

Ладно, мое имя Мани, и я хирург. Озвучиваю сумму – с учетом всех сверхурочных и комиссионных. Чешется язык сказать, что бонусом готов сделать ему еще и вазектомию, но я сдерживаю себя. Это одна из причин, почему друзья зовут меня Мани, а врагов я не имею. Толстяк отслюнивает задаток, и мы едем.

Эта дорога не окончится никогда. Несколько миль от города, и ты уже в чертовой глуши, машина подскакивает на ухабах, освещения – ноль. А этот толстяк сидит и курит какую-то мерзость, от которой постоянно тянет блевануть. Я еле сдерживаю себя, чтобы не выкинуть его на дорогу прямо тут, вместе с мерзким табаком и еще более поганой тайной.

К тайнам мне не привыкать. Официально я ведущий специалист в Клинике богоугодной хирургии, работающей под патронатом церкви Привилегированного Прощения. Мы делаем людей привлекательными, а значит – счастливыми, подтягиваем лица и отсасываем лишний жир женам боссов, помогаем их секретаршам избавиться от беременности, перетягиваем шкуру на лице тем, кого со старой рожей просто пришьют. Это днем.

По ночам нам приходится зашивать парням из синдиката колото-резаные раны на разных частях тела, реставрировать сломанные челюсти, спасать после огнестрелов разной степени тяжести. Город пороков – этим все сказано.

Я веду машину с максимальной осторожностью, хотя клиент орет под руку, чтобы я поспешил. Если бы я поддал газу, то тело на обочине так и осталось бы безымянным трупом, найденным копами несколькими днями спустя. Но я его замечаю и жму на тормоз. Машина останавливается, разбрызгивая грязь и комья земли.

Я подхожу к телу. В резком свете фар видно, что это девушка, совсем молодая. Навскидку ей лет восемнадцать, не больше двадцати. На роскошном когда-то вечернем платье пятна крови и грязи, на правом боку – явный огнестрел, большая кровопотеря.

Проверяю пульс – жива. Значит, надо срочно в клинику. Я накладываю повязку, чтобы хоть немного унять кровотечение, и заношу девушку в машину. Она не подает признаков жизни.

Зато фермер оживляется не на шутку. Пока я бинтую жертву нападения в машине, этот старый педофил закатывает истерику, орет на меня, что дело у него срочное. Мол, мы договорились и я взял задаток. Он называет меня грязным мексикашкой.

Этот его вонючий табак стал последней каплей. Я вырываю у него изо рта дымящуюся сигарету, бросаю ее наземь и тщательно раздавливаю ногой, пока она не превращается в пыль.

Потом я говорю медленно и отчетливо, так, чтобы он понял с первого раза:

– Если ты, ублюдок, еще раз откроешь рот – закурить там или рассказать мне, как я должен поступать с больными, – оставлю здесь. Будешь вести себя покладисто – довезу до города. Кивни, если согласен. И последнее. Я испанец, мои предки завоевали эту страну в те времена, когда твои трахали овец в своей доброй старой Англии. Советую тебе поступать так же. Тогда моя помощь никогда не понадобится никому из твоего семейства. Все понятно?

Он молча кивает.

У меня всегда с собой прекрасный аргумент для убеждения зарвавшихся клиентов. «Глок-17» – пистолет легкий, точный, работает без предохранителя.

Мы садимся и разворачиваемся. По дороге в город я лихорадочно обдумываю, что делать с моей находкой. В городскую больницу девушку везти нельзя. Врачи обязаны сообщать в полицию обо всех ранениях насильственного характера. Кто знает, что ей пришьют копы?!

Моя клиника – тоже не вариант. Некоторые наши санитары на подкормке у синдиката. Пока я не выясню, кому девушка в вечернем платье могла перейти дорогу, лучше, чтобы о ней никто не знал.

Я торможу на окраине, высаживаю фермера у дороги, бросаю ему под ноги его деньги, захлопываю дверцу и уезжаю. Вслед мне летят его вопли про «из-под земли достану и живьем закопаю». Ну-ну… Главное, орать он начал, когда я уже дал по газам. Трусливое дерьмо. Девочку жалко – с таким-то отцом. Но беременность – это не болезнь. Переживет.

Я смотрю в зеркальце на свою пассажирку. Она так и не пришла в себя, повязка набухла от крови. Плохо дело. Я гоню на полной скорости по ночному городу. Главное сейчас – не нарваться на полицейский патруль.

Я сворачиваю к южной окраине. Тут, среди респектабельных двухэтажных особняков, я купил себе дом несколько лет назад. Внешне ничего особенного – на первом этаже большая гостиная, отделанная деревом и камнем, она же столовая и кухня. На втором – спальни и кабинет с библиотекой.

Однако была у дома особенность, за которую я заплатил почти вдвое против стандартной цены. Мое жилище построено из камня, включая внутренние стены и перекрытия. Оно очень прочное, а главное – звуконепроницаемое.

Со стороны открытой террасы с креслом-качалкой – внутренний дворик с бассейном. Высокие акации по периметру закрывают его от любопытных глаз. Очень удобно, если надо прооперировать пациента на дому, что бывает, пусть и не особенно часто. Неподалеку от террасы – гараж.

Вход с террасы ведет не в спальню с веселыми занавесками, а в медицинскую палату. Из нее можно попасть в операционную. За еще одной неприметной дверью в палате скрывается лестница. По ней можно подняться на второй этаж и оказаться в одной из спален. Ничего особенного, но лишняя предосторожность никогда никому еще не мешала.

Я завожу машину в гараж и переношу свою находку прямо на операционный стол. Там первым делом ставлю ей кровоостанавливающую капельницу. Потом аккуратно срезаю платье и под мощным светом лампы оцениваю масштаб повреждений.

У моей новой пациентки идеальный скелет, она прекрасно сложена. Радует то, что кости не повреждены, ссадины и порезы по всему телу – не в счет. Похоже, она собиралась дорого продать свою жизнь, если бы не пистолет у одного из нападавших.

С огнестрелом все гораздо сложнее. При ранениях в живот никогда не знаешь, какой орган зацепило, насколько обильно внутреннее кровотечение. Так что я делаю пострадавшей несколько уколов и готовлюсь оперировать.

2

Черт побери эту бесконечную ночь и всех поганых ублюдков с их стволами! У меня на столе – прекраснейший образчик человеческой породы. Идеальная женщина со вскрытой брюшной полостью и внутренностями, залитыми кровью.

Это только в романах пишут, как храбрый хирург сам себе вырезает аппендикс перед зеркалом. Заставь автора такого дерьмового романа даже не себе сделать операцию, а просто извлечь пулю из живота живого – пока! – человека без помощи ассистентов. Держу пари, он бы упал в обморок.

Я и сам еле стою на ногах от напряжения и усталости. Пот катится градом, в операционной жарко, ведь переохлаждать пациентку с такой кровопотерей нельзя никак. Тут надо зажимать край разорванного сосуда. Там – отодвигать края ткани, чтобы можно было собрать кровь и содержимое поврежденного кишечника. Все – руки кончились.

Кто вытрет пот, заливающий глаза, подаст этот чертов зажим? Меня никто не заменит, не окажет мне помощи. Именно этот девиз помогал мне держаться в самых сложных ситуациях. Я штопал, перекраивал и сшивал наново такие раны и увечья, что впору самому романы писать.

Но я никогда об этом не напишу и никому ничего не скажу. Не просто же так я каждый месяц получаю жалованье, равное годовому доходу хорошего частного специалиста. Именно поэтому друзья зовут меня Мани, а врагов у меня нет.

Прошло три часа после операции. Я сижу у кровати своей новой пациентки и боюсь уснуть. Первые несколько часов после лапаротомии – самые опасные. Пульс есть, но весьма слабый. Показания сердечной деятельности – сниженные. Легкие работают на пределе. Из-за инфекции может быть отек. Я нашпиговал незнакомку всеми возможными препаратами, чтобы помочь ее организму справиться с заразой, разбушевавшейся внутри него.

Но эта рана!.. Пуля, которую я достал из живота девушки, маленькая, калибра 5,45. Про них говорят, что они со смещенным центром тяжести. Конечно, это выдумки – мол, попала такая пуля в ногу, а вышла из руки. Просто они легкие и за счет этого немного нестабильны в полете. Попадая в мягкие ткани, эти пули, как правило, разворачиваются боком и начинают кувыркаться, крошить тело в фарш. Да, лучше бы в девчонку выстрелили из обычного гранатомета. Шучу. Надо выпить кофе, срочно.

Прошло шесть часов после операции. Она еще спит. Лицо бледное, как у покойницы, но с таким ранением оно и неудивительно. Я надеюсь, что смог убрать все лишнее, не опоздал, что антибиотики работают вовсю и заражения не будет, ее сердце все же выдержит. Надеюсь, что не упаду прямо здесь, в палате, и не усну мертвецким сном, потому что я почти двое суток на ногах, а годы уже не те.

Я подхожу к зеркалу над умывальником, споласкиваю лицо ледяной водой. Из серебристой поверхности на меня смотрит брюнет с легкой проседью в волнистых волосах. Под глазами, покрасневшими от недосыпа, залегли тени.

Мне тридцать шесть. От предков-конкистадоров я получил сильное гибкое тело с развитой мускулатурой, но последние десять лет работаю хирургом в городе пороков. Год работы здесь идет за два. Значит, мне уже сорок шесть.

Надо же, немногие обитатели этого дивного места могут похвастаться, что дожили до такого возраста. «Жить быстро, умереть молодым» – вот девиз большинства моих клиентов. Я по мере сил с этим борюсь.

Черт! В глаза будто кто-то насыпал мелкого колкого песка. Я еще раз брызгаю в лицо водой, массирую глазные яблоки сквозь сомкнутые веки, делаю несколько глубоких плавных вдохов и резких выдохов. Этот метод называется капалабхати, один знакомый индус показал. После него организм согревается, взбадривается. Кроме того, он стимулирует шишковидную железу, влияющую на ритмы сна и бодрствования.

Девушка спит. Я почти ей завидую.

Восемь часов после операции. Наверное, она родилась в рубашке. Я ведь мог отказаться ехать с этим фермером, вообще не быть в клинике в этот час, нажать на газ и просто не обратить на нее внимания. Но почему-то звезды на небе сошлись именно так, а не иначе. Теперь я в ответе за эту прелестную девушку.

Время тянется медленно, на мониторе тихо мерцают цифры и графики, характеризующие работу органов. Давление очень низкое, это плохо, но при такой ране ничего другого ожидать не стоит. Я меняю капельницу. Надо достать кровь для переливания.

За окном косые лучи утреннего солнца ложатся на голубую гладь бассейна, слышны голоса первых птиц. Я вспоминаю прошлую ночь и анализирую, все ли сделал правильно. Печень и селезенка, к счастью, оказались не задетыми. Но мне пришлось отрезать часть пищевода и тщательно промыть брюшную полость – начинался перитонит. Вдобавок поврежден крупный сосуд, из-за чего и случилась серьезная кровопотеря.

Ничего. Девчонка сумела дождаться меня, валяясь в грязи на обочине дороги за десять миль от города. Она не умерла на операционном столе, значит, просто обязана выкарабкаться. Тем более теперь, когда мы вместе боремся за ее жизнь.

Я делаю несколько движений для разминки и иду освежиться в бассейн. Все-таки ничто так не бодрит, как купание в холодной воде. Прыгаю солдатиком, и обжигающий холод проносится по телу будто мочалка из акульей кожи. Я выныриваю, энергично проплываю до бортика и назад. Такое ощущение, будто вместо крови у меня в венах пузырится ледяное шампанское.

Я плескаюсь где-то с четверть часа, потом двигаю на кухню. По моим подсчетам, девушка должна вот-вот проснуться. Надо быть готовым. Я варю кофе, делаю бутерброды, отправляюсь в палату и смотрю на показания, светящиеся на мониторе.

Сердце моей подопечной бьется ровно, пульс стал лучше. Да и давление немного повысилось. Так держать!

Внезапно веки больной задрожали и с усилием поднялись. У девушки оказались синие, почти фиолетовые, глаза. На скуле сияет лиловый синяк.

Но я в который раз ловлю себя на мысли о том, что она головокружительно, безумно красива. Густые темные брови и такие же ресницы. Когда она закрывает глаза, они ложатся на щеки, отбрасывая глубокие тени. Четко очерченный овал лица, высокий лоб. Аккуратный, чуть вздернутый носик. Слегка припухлые, удивительно изогнутые губы – как будто она улыбается.

Такие губы хочется целовать, пока не прекратится дыхание. Да, Мани, пора признать очевидное. С возрастом люди становятся все сентиментальней.

Я отхлебываю кофе. Девушка снова открывает глаза и смотрит так, будто не знает, чего от меня ожидать. Губы подрагивают, но, видимо, говорить она еще не в силах.

Я поглаживаю ее по прозрачной руке и успокаиваю как испуганного зверька:

– Не бойтесь, я друг. Вы у меня дома, и здесь вам ничего не угрожает. – Девчонка удивленно поднимает бровь, и я продолжаю: – Вы были тяжело ранены. Я нашел вас на обочине вчера ночью, привез сюда и вытянул пулю. Вот она. – Я подношу к ее глазам кювету с маленьким кусочком металла. – Главное для вас теперь – покой и желание побыстрее встать на ноги. Я не спрашиваю, как вас зовут и что произошло минувшей ночью. Захотите – расскажете, нет – воля ваша.

Девушка благодарно смотрит на меня. Ее тонко вырезанные ноздри подрагивают.

– Хочу кофе, – шепчет она.

Я ставлю чашку на край столика и говорю:

– У вас кишечник заштопан в двух местах. Еда сейчас – только через капельницу. Вы, кстати, позавтракали час назад. Так что наслаждайтесь ароматом. А через недельку будет вам и кофе, и пирожные. Шучу.

Она закрывает глаза и засыпает. Это хорошо. Во сне ничего не болит. А что такое боль, она, похоже, хорошо знает.

Я выхожу из палаты и плотно прикрываю дверь. Девчонка просто молодец! Похоже, операция прошла успешно и молодой организм начинает восстанавливаться. Надо же – кофе!..

Я улыбаюсь про себя. Она чертовски мила. Я звоню в клинику, беру на сегодня выходной, в очередной раз меняю незнакомке капельницу и падаю на диван в гостиной. Отрубаюсь почти мгновенно. Имею право.

3

Я просыпаюсь как от толчка – кто-то звонит в ворота. Натягиваю джинсы на ходу, выхожу из дома. Небо заволокло тучами, вечереет. Мне привезли кровь – это хорошо, ведь моя подопечная нуждается в переливании. Тело почти не слушается меня. За последние двое суток я вымотался как собака, от усталости просто валюсь с ног.

Это психосоматика – не каждый день попадаешь в такую эмоциональную мясорубку. То этот сумасшедший мужик-педофил с беременной дочкой, то незнакомка с дырой в боку. А что еще хуже – я чувствую, что начинаю влюбляться в эту нежность, беспомощность и ангельскую красоту. Ей-богу, прямо как мальчишка.

Я ставлю девушке очередную капельницу, устраиваюсь в кресле-качалке на террасе, потягиваю виски со льдом. Это всегда помогает мне привести мысли в порядок. Здесь хорошо слышны звуки, доносящиеся из комнаты-палаты, где лежит незнакомка. Ритмичный шум кондиционера, приглушенное завывание ветра в кронах деревьев и щебет редких птиц.

Внезапно я слышу легкие постанывания, ставлю на журнальный столик стакан с недопитым алкоголем и бросаюсь в палату. Девушка проснулась. Видимо, перестало действовать обезболивающее лекарство. Я делаю ей укол.

Она смотрит на меня слегка отрешенным взглядом. Ей повезло, организм оказался крепким и смог выкарабкаться с того света. Не каждый мужчина пережил бы подобное ранение, а что уж говорить про молодую хрупкую девушку.

Я придвигаю к кровати кресло, присаживаюсь и успокаиваю свою пациентку. Мол, все позади, она вне опасности. Главное – отлежаться, пока затянутся раны.

– Спасибо, – тихо произносит незнакомка, открыв глаза.

– Не за что, это моя работа. Меня зовут Мануэль, для друзей – Мани. Я хирург. Кстати, вам серьезно досталось. Вы помните, кто на вас напал? Может, стоит обратиться в полицию? – начинаю я прощупывать почву.

– Нет-нет, только не их, не копов. – Девушка безуспешно пытается приподнять голову, и ее лицо тут же искажает боль. – Они повязаны, все до одного.

– Кто? С кем?

Но моя подопечная засыпает как котенок, просто отключается. Наверное, снотворное начало действовать. Я еле сдерживаюсь, чтобы не погладить ее по густым черным волосам, и выхожу на террасу, к своему виски. Начинается дождь.

Спустя сутки мы возвращаемся к разговору. Сейчас она уже может свободно беседовать, даже иногда улыбается. Я удивляюсь ее быстрому восстановлению.

Я не хочу давить. Но девушка достаточно пришла в себя и сама предлагает рассказать свою историю. Я сдаюсь и слушаю.

Ее история начиналась банально, как у большинства несчастных людей, живущих в этом городе. Недавно она устроилась секретаршей в одну контору. Зарплату ей обещали небольшую, но она была согласна и на это. Семья девушки никогда не жила на широкую ногу, а сейчас и подавно. Отец на пенсии, мать подрабатывает уборщицей.

Чуть ли не с первого дня работы начались неприятности. Босс положил на нее глаз.

Девушка краснеет, запинается и говорит:

– Возможно, везде так заведено – шлепать секретарш по выступающим местам и требовать от них полного комплекта услуг. Но я воспитана по-другому. Когда босс пригласил меня в кабинет, закрыл двери и принялся лезть под юбку, я смогла вывернуться и убежала. На какое-то время все затихло. А потом на юбилей конторы он устроил вечеринку для сотрудников в своем коттедже. Это в пригороде, недалеко от трассы. Я впервые попала в богатый особняк и увидела, как живут люди с деньгами. В детстве я строила мечты о чем-то подобном: большой особняк, бассейн на заднем дворе, четверо детей, собака, розарий и все такое. Конечно, сейчас я понимаю, что им никогда не сбыться. Я немного выпила, с непривычки голова закружилась, настроение поднялось. Тут подошел босс. Принес шампанское, предложил тост – было неудобно отказать. Потом был поцелуй на брудершафт. Я вдруг обнаруживаю, что он крепко держит меня и ведет в спальню. Я вырываюсь – но он силен как бык. Я бью его коленом в пах, царапаю ему щеку и убегаю.

Я внимательно слушаю. Бедная девочка! Мое сердце переполняется искренним сочувствием и негодованием. Я тоже вырос в семье с небольшим достатком, школу бросил после смерти отца, мать работала как проклятая ради нас с сестрой.

Чтобы выучиться, мне пришлось вкалывать по ночам, залезть в долги к синдикату. Так что я не понаслышке знаю про безденежье и мечты о прекрасном будущем, почти верю девушке.

Она же продолжает:

– От страха я заблудилась, везде все пьяные, орут!.. Потом черным ходом вышла в сад, из него – на трассу. Была ночь, темень, собиралась гроза, небо нависло черное и страшное. Я еще и телефон потеряла в доме. Вокруг ни души, за обочиной начинается лес. Я шла в сторону городских огней, которые горели на горизонте. Думала, завтра же уволюсь и забуду весь этот кошмар. Но настоящий ужас был еще впереди. Охранники разъяренного босса догнали меня, начали избивать, потом заявили, что по приказу шефа сейчас изнасилуют и повезут на продажу в Старый город.

Мне становится мерзко от всего услышанного. Одно дело – девицы, с младых ногтей выбравшие себе путь профессиональных путан. Такие ни перед чем не остановятся, могут убить, ограбить, влюбить в себя. Все без лишних эмоций, это их хлеб. Но представить вот эту невинную чистую девушку в грязном притоне я не могу.

Черт побери! Что за город, что за люди?! Я периодически читаю о таких случаях в желтой прессе. Родители продали дочь в бордель. Это возмутительно, но происходит где-то там, не у меня на глазах.

А теперь совсем рядом с собой я вижу униженного, беззащитного человека, который чуть не пережил это на собственной шкуре. Девчонка могла поплатиться жизнью за свое нежелание быть смешанной с грязью.

Мои кулаки возмущенно сжимаются, а она продолжает:

– Я не могла представить свое будущее среди путан и похотливых самцов. Лучше сразу сдохнуть. От отчаяния я стала сама не своя, как взбесилась – откуда и сила взялась. Громиле босса, державшему меня за шею, я прокусила руку чуть ли не до кости. Другому двинула ногой, куда-то попала. Дальше слабо помню. Послышался выстрел. Резкая боль. Видимо, у мерзавцев сдали нервы. Они подстрелили меня и решили бросить подыхать на дороге.

Хорошо, что я оказался в нужное время в нужном месте. Вряд ли кто подобрал бы несчастную в таком виде, да и дорога была пустынной, а в ее случае отсчет жизни шел на часы. Милосердие – редкий гость в сердцах жителей Бейсин-сити. Их поступками руководит страх или жесткий расчет.

Что возьмешь с раненого человека, валяющегося на обочине, кроме лишних проблем с законом? Проще не связываться и проехать мимо. Недоверие всех ко всем разъело души горожан. Да что тут говорить, я и сам отчасти такой. Иначе не выжил бы.

Ее фиалковые глаза смотрят с надеждой и благодарностью.

– Еще раз спасибо вам, Мануэль. Без вас я, наверное, уже была бы на том свете. Сейчас мало людей, способных на добрый поступок.

Я не могу оторваться от этого бледного лица, глаз, сияющих в тени длинных ресниц. Мне хочется защитить ее ото всех на свете, говорить ей самые нежные слова.

Но вместо этого я суховато произношу:

– Я все-таки врач и давал клятву Гиппократа.

Внезапно раздается звонок в ворота. Я никого с визитом не жду. Это настораживает. На ум приходит тот сумасшедший толстяк с красной шеей и беременной дочерью, его обещание поквитаться.

– Это за мной! – Девушка взволнована и перепугана еще больше, чем я.

Времени на раздумья нет. Я беру ее на руки и поднимаюсь на второй этаж по потайной лестнице. Девушка сжимает зубы и едва сдерживается, чтобы не застонать от боли.

Я лихорадочно соображаю, что же делать дальше? Есть! Я укладываю девчонку на пол шкафа-купе, плотно забитого плащами и пальто, задвигаю зеркальную дверь и спускаюсь в гостиную. Глубокий вдох, выдох. Главное – вести себя спокойно и уверенно. Я законопослушный гражданин.

Открываю калитку. Во двор, к моему удивлению, заходит шериф Лучано.

– О, старина Люк! Привет! Какими судьбами?

Рядом с ним стоит мамаша Долорес. Выше его на голову, лет сорока, с фигурой голливудской дивы шестидесятых годов. Стильное темное платье-футляр и яркий макияж подчеркивают это сравнение. Несмотря на возраст, она сияет хищной и опасной красотой, присущей ядовитым цветам и змеям.

С Долли мы знакомы не слишком близко, но пересекаемся достаточно часто. Она – что-то вроде предводительницы проституток Старого города. Без ее ведома ни одна девчонка не выйдет на улицу торговать своими прелестями. Мамаша отличается весьма крутым нравом. Даже многие бандиты побаиваются переходить ей дорогу. Она запросто может что есть мочи заехать коленом кому угодно между ног, а то и вообще пустить на корм червям.

Долли имеет обширные связи в любых кругах – от мэрии до уличных бандитов. Она следит за тем, чтобы ночные бабочки не перегрызлись между собой, обеспечивает их всем необходимым. Мамаша время от времени привозит ко мне путан из так называемых боевых отрядов Старого города.

Девочки работают качественно, но клиенты попадаются разные, в том числе и нервные, неадекватные. Один ножом пырнет, другой пальнет из пушки.

– Док, ты даже не представляешь, во что влип, – с ходу произносит Долли, отодвигает меня в сторону и заходит в дом. – Мы знаем, что ты подобрал на трассе эту тварь.

Шериф заходит за ней следом и стоит, с некоторой опаской глядя на свою спутницу. Властный и низкий, негромкий и полный гнева голос мамаши Долли кого угодно способен ввергнуть в ступор. Первое время я сам вздрагивал, когда она принималась материться в адрес очередного подонка, подрезавшего ее шлюху.

Я пытаюсь сообразить, как выкручиваться из сложившейся ситуации, и пока не вижу никакого выхода. Понятно, что им все известно. Видимо, тот мужик-педофил им меня сдал. Только он видел, что я подобрал незнакомку. Этот толстяк с красной шеей – фермер. Мало ли кому и что он продает, может, имеет какие-то дела с путанами в Старом городе. С него станется. Так что отпираться и строить дурачка смысла нет. Себе же дороже выйдет.

– Чего молчишь? Лучше по-хорошему расскажи, куда отвез эту дрянь Бетти. Иначе я буду разговаривать с тобой по-плохому. Сам знаешь, я умею делать это куда лучше всего остального. – Долли зловеще улыбается и делает шаг мне навстречу словно львица, готовящаяся к прыжку.

Я едва заметно вздрагиваю и говорю:

– Ладно-ладно, Долли. Не кипятись. Если ты про избитую заплаканную девчонку – да, я подобрал ее. А ты не поступила бы так на моем месте? Я не понимаю твоей реакции. Я врач и обязан помогать болящим. С каких пор оказание медицинской помощи – преступление?

– Ближе к делу. Где она?

– Не имею ни малейшего понятия. Девчонка лежала у обочины без сознания. Я положил ее на заднее сиденье и собирался везти в клинику. Но когда мы заехали в город, она пришла в себя и попросила отвезти ее в район Бельвю. – Я сочиняю первое, что приходит в голову.

Жаль мне эту красотку. Особенно если представить, что ее ждет, когда она попадет в руки мамаши Долли.

– Где именно в Бельвю?

– Около автостоянки. Там одна такая, на несколько уровней. Нас уже ждали какие-то люди, пересадили ее в другую машину и увезли.

Черт побери этих незваных гостей! Мне не по себе, врать я не люблю и очень редко говорю неправду. Пытаюсь угадать по взглядам Люка и Долли, насколько правдоподобна и убедительна моя ложь. Мамаша с ухмылкой смотрит на меня, потом стреляет взглядом налево на журнальный столик.

Я слегка поворачиваю голову и с ужасом понимаю, что все пропало. Вокруг столика стоят диван и два кресла. Из-под одного из них выглядывает край чулка с бурым пятном. Долли прекрасно знает, что ни жены, ни девушки у меня нет. Такой вот откровенной лжи прямо в лицо она не прощает никому.

Я стою и жду от нее как минимум увесистого удара. Вместо этого она подходит к дивану, театральным жестом забрасывает ногу на ногу и во время выполнения данного маневра ловко отправляет чулок во тьму, под массивного монстра, порожденного мебельной промышленностью.

Мамаша закуривает, щурится на меня сквозь дым, затем говорит:

– Что ж, док, жаль, что она ушла. В следующий раз будь внимательнее к тому, кого подбираешь. Говоришь, несчастная девушка? Да она таких доверчивых дураков, как ты, на завтрак ест. После того как использует по полной программе. Так что тебе есть о чем подумать. Например, о том, как она оказалась на трассе. Хорошие девочки ночью дома сидят, а не за городом у обочины валяются. – После этой тирады Долли красиво гасит сигарету, поднимается, приятельски хлопает меня по плечу и смотрит в упор колдовским взглядом.

Поди пойми этих женщин. Мамаша требует сдать ей девушку и полностью теряет к ней интерес, обнаружив явное свидетельство того, что она тут. Зачем, почему, если она действительно хочет разыскать девчонку? Непонятно. Я чувствую себя тупым бревном.

Долли уже покачивающейся змеиной походкой идет к выходу, как вдруг встревает шериф. Я вижу на его лице обиду. Последнее слово не за ним!

Малыш Люк хмурится и важно заявляет:

– Погоди, Долорес. Не верю я этому докторишке. Уж больно складно он все рассказывает. – Шериф подходит ко мне, внимательно смотрит в лицо, потом медленно обводит взглядом комнату. – Раз уж мы сюда приперлись, то я хочу осмотреть дом. Ведь вы не против, док?

Я соглашаюсь. Отказ явно вызвал бы у него дополнительное подозрение. Коп медленно обходит первый этаж – гостиную с кухней и столовой, кладовую. Эта часть дома просматривается насквозь. Каждая деталь здесь говорит о том, что это жилище закоренелого холостяка.

Когда он идет в гараж, я достаю злополучный чулок и запихиваю в мусорное ведро, которое коп уже осмотрел. Как я мог его не заметить? Всю одежду девушки я собрал в охапку, вынес и выбросил. Тогда я думал больше о том, чтобы вытянуть ее с того света, вот и прошляпил.

Люк тем временем идет в гараж, потом проходит в палату, осматривает операционную. Там стерильная чистота. Он подозрительно хмыкает и выходит, так и не заметив двери, замаскированной под шкаф с инструментами.

Потом шериф возвращается в гостиную и поднимается на второй этаж. У меня внутри все холодеет от страха. Мы втроем заходим в кабинет, осматриваем одну спальню, потом вторую. Шериф заглядывает под кровать, зачем-то смотрит в окно, подходит к шкафу.

Я весь на нервах. Сейчас он откроет его, и все пропало. Хорошо еще, если меня просто закатают в каталажку как сообщника. Вот только кого и в чем? Мысли путаются.

На улице гремит, начинается сильный ливень. Крупные капли колотят по стеклу. Лужайку перед входом на мгновение освещает вспышка молнии. Я чувствую, что сам становлюсь мокрым от волнения за свою подопечную.

– Так, а тут у нас что? – Шериф открывает дверцы шкафа и резко отодвигает в сторону вешалки с верхней одеждой.

Пусто! Я не верю своим глазам. Ведь я каких-то десять-пятнадцать минут назад оставил девушку здесь. Выбралась и спряталась где-то еще? Это исключено. Шериф все оглядел. Я пытаюсь понять, куда она подевалась, но в голову так ничего и не приходит.

– Ладно, все чисто. Поехали отсюда, – заявляет шериф.

Это была последняя комната. Мы спускаемся вниз. Я провожаю незваных гостей до двери.

– Мы все равно ее найдем, Мануэль, – говорит на прощание Долли. – Но имей в виду: если окажется, что ты недоговариваешь и на самом деле помогаешь Бетти, то тебе это очень дорого обойдется!

Я дожидаюсь, когда они сядут в машину и укатят, после чего сломя голову взмываю вверх, врываюсь в спальню, зову Бетти, говорю, что все нормально. Что я слышу в ответ? Ее приглушенный голос из шкафа!

Я открываю его, отодвигаю вешалки. Бедная девушка лежит в дальнем углу, свернувшись эмбрионом. Ее полностью скрывает пола длинного пальто. Бедняга дрожит, глаза полны страха. Я осторожно беру девчонку на руки, спускаюсь и кладу ее обратно в кровать.

Она со стоном распрямляется, смотрит мне в глаза и говорит:

– Ты снова спас меня. Даже не представляешь, в каком я перед тобой долгу.

Я смущенно улыбаюсь, не зная, что ответить. Бетти вглядывается в мое лицо с такой благодарностью и нежностью, что я едва сдерживаюсь, чтобы не дать волю чувствам и не поцеловать ее в губы.

Все позади, теперь ее никто здесь не будет искать. Единственное, что не дает мне покоя, – это поведение мамаши Долорес. Зачем она сделала вид, что не заметила доказательство – чулок со следами крови? Почему не сказала о нем шерифу и помогла мне избежать разоблачения? Что за игру ведет Долли? Вот ведь загадка!

4

Если учесть, что на момент моей остановки у обочины Бетти была одной ногой в могиле, то выкарабкалась она из нее довольно резво и на удивление быстро. Кто-нибудь другой с таким ранением месяц или два провалялся бы в койке. А моя подопечная уже через несколько дней начала вставать, все показатели пришли в норму. Я пошутил, что так у живых женщин не бывает.

Она улыбнулась, приблизила свое лицо к моему и заявила:

– А вдруг я не человек?

В опровержение этих слов Бетти тут же наградила меня таким поцелуем, от которого все сомнения в ее человеческой природе отпали сами собой.

Удивительная девушка! Кроме шуток, с ее здоровьем хоть на войну. Впрочем, на улицах Бейсин-сити порой бывает жарче, чем на самой настоящей передовой. Ссадины на теле Бетти почти полностью сошли, огнестрельная рана на животе затянулась. Правда, при ходьбе она еще чувствовала боль, но мужественно ее игнорировала. Я советовал девушке не спешить и еще недельку провести на постельном режиме. Но та уперлась – некогда, мол.

Мы едем в моей машине по вечернему городу. Перед выездом я заставил ее поесть и сам приготовил небольшой ужин. Бетти сказала, что из меня получился шикарный повар. Что ж, холостяцкая жизнь открывает в мужчинах разные таланты. Кто-то становится экспертом в выпивке. А у меня вот прорезалась страсть к кулинарии.

Мимо нас проносятся неоновые огни рекламы. В мокром асфальте отражаются разноцветные огни, длинные тени от деревьев падают на фасады зданий.

– Ты уверена, что не хочешь еще ненадолго задержаться у меня?

– Я и так у тебя кучу времени забрала. Да и смысла нет – рана в порядке, ссадины сошли. Еще мама моя удивлялась, что на мне как на собаке все заживает.

Она права, смысла нет. Для нее. Но за время, проведенное в моем доме, Бетти стала для меня смыслом жизни. Да, это звучит высокопарно. Но ведь я не писатель, чтобы подбирать слова. Все ее детали по отдельности – глаза, нежная кожа, припухлые губы, точеные пальцы, обворожительная улыбка – радуют глаз. Но целиком она просто совершенна. Я потерял голову, и теперь поздно что-то предпринимать.

Вот и сейчас она сидит рядом, поправляет волосы. Я невольно скашиваю взгляд, любуюсь ее красотой и рискую впечататься в такси, мчащееся впереди.

– Вот здесь сверни налево, так будет короче. – Бетти показывает дорогу.

Я молча киваю. После ужина она попросила отвезти ее на Даймон-стрит. Это кварталах в пятнадцати-двадцати от меня, рядом с бывшей водонапорной башней, почти на границе со Старым городом. Я не расспрашиваю, что там – ее дом, работа, квартира приятелей. Зачем лезть? Захочет – скажет сама.

За годы работы в Бейсин-сити я научился не спрашивать лишнего. Потому и жив до сих пор. Правда, постоянной женщиной так и не обзавелся. Красотки любят наглых, самоуверенных самцов и деньги. А я женщинам за любовь не плачу. Из принципа. Порядочных же просто не встречал из-за специфики своей работы.

Так что я верчу баранку и думаю, нравлюсь ли Бетти. Не будет ли это грубостью – спросить напрямик?

Мы проезжаем огромное здание развлекательного центра «Империум», сворачиваем за угол. В конце улицы виднеется Башня. За ней мы проскакиваем пару перекрестков и оказываемся на месте.

Я сворачиваю к обочине, глушу двигатель. Вокруг тихо. Лишь где-то вдалеке воет полицейская сирена. Возникает неловкое молчание.

Сейчас она выйдет из машины – и что дальше? Неужели мы больше не увидимся? Не знаю, куда деть руки. Нужно что-то сделать, сказать. Мы смотрим друг на друга в упор.

Видимо, я выгляжу совершенно растерянным. Бетти слегка улыбается. Наконец-то я собираюсь с духом, уже готов раскрыть рот, чтобы признаться в своих чувствах.

Но она кладет мне палец на губы и шепчет:

– Я знаю. Можешь не говорить. Я сразу заметила, как ты на меня смотришь. Признаюсь, ты мне тоже небезразличен.

У меня и до этого сердце бешено колотилось от волнения. Теперь оно вообще готово выскочить из груди.

– Ты такой… настоящий. Все мужчины, которых я встречала, пытались строить из себя черт знает кого. Мол, смотри, какой я крутой, богатый, настоящий мачо. А ты совсем иной. Хотя я зря это говорю. Нам не стоит привыкать друг к другу.

Я тут же принимаюсь убеждать ее в обратном. Мол, почему бы нам не попробовать? А вдруг что-то выйдет?

Бетти выслушивает меня с грустью в глазах, проводит ладонью по щеке и заявляет:

– Ты хороший человек и достоин самой прекрасной девушки города.

– Но ведь лучшая девушка города – рядом со мной.

Она печально улыбается, отводит взгляд. По ее щеке катится одинокая слеза.

– Про меня лучше забудь. Находиться рядом со мной небезопасно. Ты сам был свидетелем – меня ищут копы и мамаша Долорес. Если тебя заметят в моей компании – отправят на тот свет следом за мной. А то и раньше. Ты понимаешь это? Я не хочу подставлять тебя не только потому, что обязана тебе жизнью.

Я все чудесно понимаю. Но какое значение имеют все эти опасности по сравнению с желанием быть рядом с такой красоткой? Забыть Бетти, вернуться к обычной жизни?.. Нет! Меня мутит от одной мысли об этом. Лучше идти с ней по краю пропасти, чем жить на дне болота под названием «унылые будни».

Я выкладываю ей все эти сумбурные мысли. В горле пересохло. Самому не верится, что я способен на подобное безрассудство. Вижу, как взволнована Бетти.

Внезапно она резко наклоняется ко мне и целует. Кровь толчками ударяет в голову, на нас волной накатывает дикая страсть. Я опускаю спинку кресла, мы перебираемся на заднее сиденье, не переставая покрывать друг друга жадными поцелуями. Бетти сдирает футболку, стягивает трусики из-под юбки. Я судорожно расстегиваю пуговицы на рубашке, пальцы не слушаются меня. В конце концов девушка от нетерпения просто разрывает ее, и пуговицы со стуком разлетаются в стороны.

Бетти лежит на мне. Мы горим на одном костре и не можем расплести рук. Ее глаза закрыты, веки подрагивают. Ногти впиваются мне в спину, я еще крепче прижимаю девушку к себе и до крови кусаю ее губы, впиваюсь в них как в спелый сочный плод. Она стонет от наслаждения и захватывает зубами мою шею. Это действует как разряд тока – все мои нервы напряжены до предела, изо рта вырывается сдерживаемое рычание.

Мы снова и снова сплетаемся словно пантеры. У Бетти удивительно гибкая и сильная спина, я чувствую каждую мышцу. В момент наивысшего наслаждения девушка изгибается в моих руках так, что мне видны лишь две вершины-близнецы, устремленные в потолок авто.

По запотевшим стеклам снаружи стекают струи дождя. По крыше гулко барабанят крупные капли. Или это стук моего сердца?

Мы отдаемся друг другу без остатка, так, будто это наша последняя встреча. Когда страсть стихает, остается нежность. Мы смотрим друг другу в глаза. Наши усталые улыбки означают, что слова сейчас излишни. Когда человек действительно близок, тебе есть о чем с ним помолчать. Мы не спеша одеваемся.

Я опускаю боковое стекло и закуриваю. В салон врывается свежий воздух, порывы ветра обдувают наши вспотевшие лица. Нужно попросить у нее телефон или адрес, назначить свидание. Проклятье, мне сейчас вообще не хочется отпускать Бетти.

Внезапно в конце улицы появляется машина. Дальний свет фар слепит глаза. Девушка настороженно всматривается в пелену дождя, потом бросает взгляд на меня. Мол, что-то здесь не то.

Машина подъезжает и останавливается перед нами метрах в пяти. Она почему-то без номеров, фары продолжают гореть, выхватывая нас из окружающей полутьмы. Эта тачка кажется мне знакомой. Да, точно! По дороге от дома я пару раз замечал ее в зеркальце заднего вида, но не придавал этому значения. Выходит, за нами с самого начала следили.

Хлопают дверцы, и в нашу сторону медленно движутся двое мужчин в полицейской форме. Их намерения явно недружелюбны – оба на ходу достают из кобуры оружие. Свет фар бьет нам в лицо, поэтому мы видим лишь силуэты копов. Они словно две фигурки, вырезанные из картона. Вот только оружие и патроны в магазинах, уверен, у них совсем не игрушечные.

Все, мы влипли! Бежать некуда, да и поздно. Выскочи мы сейчас, они тут же уложат нас обоих на месте. Не стоило никуда выезжать. Переждали бы у меня еще недельку, а там, глядишь, копы и забыли бы про нее. Уверен, что это за Бетти. Ко мне-то не может быть никаких претензий. Хотя теперь мы накрепко повязаны.

Внезапно я чувствую, как Бетти дергает меня за рукав.

– По моему сигналу откидываешь спинку и мигом перебираешься назад, – командует она.

Я ничего не спрашиваю. В отличие от меня, у девушки появился план. Все происходит очень быстро. Я оказываюсь на заднем сиденье, Бетти – за рулем. Полсекунды, секунда. Визг колес. Копы направляют на нас пушки. Но Бетти уже летит на них на полном ходу, сбивает одного из полицейских. Глухой удар о бампер, хруст костей под колесом. Второй коп в последний момент успевает отскочить в сторону.

Мы гоним по вечернему Бейсин-сити с бешеной скоростью. Даже не знал, что эта девушка способна на такие вот чудеса. Она ловко лавирует между машинами, поглядывая в зеркало заднего вида.

За нами летит все та же машина без номеров. Мы проскакиваем перекресток на красный свет, проезжаем мимо Башни, сворачиваем в переулок. Преследователь по-прежнему на хвосте, и расстояние между нами сокращается. Мне давно уже пора было купить тачку получше.

Бетти выезжает на эстакаду и умело маневрирует в плотном потоке машин. Сегодня пятница – все спешат свалить из города пороков. Мы сворачиваем на съезд, ведущий в промышленную зону, проносимся по каким-то задворкам.

Коп сзади, не сбавляя скорости, открывает по нам стрельбу. В какой-то момент заднее стекло рассыпается на тысячи осколков. Я испуганно пригибаюсь.

Впереди виднеется корпус какого-то завода. Мрачная громада возвышается над приземистыми гаражами, расположенными рядом.

Лицо Бетти сосредоточено – видно, что она знает, что делает. Раздается еще пара выстрелов. Я слышу, как пуля попадает в корпус машины. За окнами мелькает череда мусорных баков, компании бомжей, греющихся у закопченных бочек.

– Осторожно!

Перед нами плотная стена густого пара, поднимающегося через щели канализационных решеток. Пару секунд мы мчимся вслепую.

– Не волнуйся, все под контролем, – успокаивает меня Бетти.

Как только туман заканчивается, перед нами внезапно возникает высокая кирпичная стена. Бетти в последний момент резко притормаживает и ювелирно вписывается в узкий переулок, идущий перпендикулярно.

Я оглядываюсь назад. Машина с копом на огромной скорости влетает в стену. Ее сминает в гармошку. Мы отдаляемся на несколько кварталов, и сзади раздается громкий взрыв.

– Выметайся! – приказывает Бетти, притормозив в начале Стэйт-стрит.

– Но…

Я не понимаю, в чем дело. Она смотрит на меня холодным властным взглядом, не терпящим отказа. Я настолько поражен переменой, произошедшей в этой девчонке, что даже не знаю, как на нее отреагировать. Еще недавно она была в моих объятиях, податливая и нежная, а теперь передо мной воинственная амазонка. Того и гляди, пришьет на месте.

– Не тормози. Нет времени.

Я приоткрываю дверь, пытаюсь что-то сказать, но Бетти резко выталкивает меня из салона и тут же уезжает. Я подымаюсь с тротуара, совершенно ошеломленный. Что это было? Что вообще происходит?!

5

Я нахожусь в полицейском участке. Небольшая комната с зарешеченным окном. Стол, два стула, лампочка под потолком. Напротив меня сидит коп и что-то записывает на бланке.

Я все еще обескуражен поведением Бетти. Зачем она это сделала? Чтобы обезопасить меня? Но как я теперь смогу ее найти? Ни телефона, ни адреса – ничего.

После того как Бетти бросила меня посреди улицы, ко мне подкатила патрульная машина. Я сначала было испугался, что этот коп заодно с нашими преследователями. Но все обошлось. Тот сказал, что видел, как преступница вытолкнула меня из машины.

Теперь я даю показания. В качестве потерпевшего. Что ж, придумаю что-нибудь.

– Имя, фамилия.

– Мануэль Эстадо.

Рутинное заполнение протокола. Год рождения, адрес, место работы и прочее. Чтобы как-то справиться с нервами, я закуриваю. Струйка дыма поднимается к потолку.

– Тебе, приятель, крупно повезло. Эта девчонка – опасная штучка. Я как раз рядом припарковался, купить сэндвич. Выхожу и вижу, как она тебя выпихивает на улицу. Ее фотографии висят во всех полицейских участках. Ты знал, что она в розыске?

– Нет. А что она такого натворила?

Я лихорадочно пытаюсь понять, что он такое несет. В розыске? Бетти? Да она мухи не обидит. Может, мамаша Долли подключила свои связи и пытается что-то повесить на мою девушку?

– На, полюбуйся. – Коп достает из выдвижного ящика стола стопку фотографий и кладет передо мной.

Я не спеша перекладываю их одну за другой. На всех изувеченные трупы молодых девушек. У одной выколоты глаза, у другой содран скальп, у третьей отрезаны нос и уши. Четвертая выглядит как обгоревший кусок мяса. У пятой вспорот живот, внутренности вывалены наружу и лежат на полу.

Я не досматриваю эту ужасную галерею до конца. Даже меня, хирурга со стажем, от увиденного мутит. Я замечаю на снимках нечто общее. У всех несчастных отрезана голова и аккуратно лежит рядом.

– Ну как, впечатлен? Это все дело рук Кровавой Бетти. Ее фирменный знак – отрубать голову жертвы мачете.

Нет, я не верю. Этого не может быть. Я же знаю мою Бетти, беззащитную малышку, чуть не погибшую черт знает где, на обочине, посреди ночи. Что-то здесь нечисто. Ее наверняка хотят подставить.

– Слушай, док, а как она вообще оказалась в твоей машине?

– Ну, очень просто. Я возвращался домой. Вижу, она стоит, голосует. Решил подвезти.

– Ага, понятно. – Коп пошловато хмыкает, расплывается в улыбке, потом набирает кого-то по телефону. – Да. Нет, девка скрылась с места происшествия. Какой-то доктор. Сидит сейчас рядом, дает показания. Хорошо. – Полицейский кладет трубку и задумчиво смотрит в окно.

Через решетку в комнату светит луна.

Коп некоторое время молчит, потом с похабной ухмылкой возвращается к разговору:

– Так, значит, думал подцепить красотку на ночь? Если бы я не был в курсе, что это за цыпочка, то тоже не отказался бы с ней покувыркаться.

– Нет, я не ради этого.

– Ладно-ладно. Не важно. Значит, раньше вы с ней не встречались? Ох, парень, ты, можно сказать, в рубашке родился. Иначе лежал бы уже где-нибудь в подворотне и любовался со стороны своим обезглавленным телом.

Кажется, вопросы закончились. Нужно валить отсюда. На меня вдруг накатила дикая усталость. Срочно спать. Завтра буду думать, что делать дальше и где искать Бетти. Ведь она сама сказала, что я ей небезразличен.

– Мне можно идти? – спрашиваю я у копа, прочитав и подписав протокол показаний.

– Подождите, с вами еще кое-кто хотел поговорить. Ага, вот и она.

Я поворачиваю голову и вижу, как в комнату заходит мамаша Долли. От неожиданности у меня перехватывает дыхание.

– Вот этот мистер. Мануэль Эстадо. Бетти скрылась на его автомобиле. Парень случайно подобрал ее на улице и чуть не влип. Девка просто выбросила его из машины посреди улицы. Если хочешь, можешь сама его расспросить.

Я в полном замешательстве. Если Долли скажет сейчас копу, что я был с Бетти совсем не случайно, фактически вытащил ее с того света, то мне придет конец. Но мамаша снова, как и в предыдущий раз, ведет себя странно.

– Меня зовут Долорес. Приятно познакомиться, – говорит она и протягивает мне узкую руку в длинной перчатке, словно видит меня в первый раз.

После этого Долли предлагает поговорить в другом месте. Мол, здесь не совсем комфортная атмосфера.

– Ведь вы уже закончили с показаниями? – спрашивает она у копа.

– Да-да. У меня все.

– Тогда, мистер Эстадо, приглашаю вас к себе в гости на чашку кофе или чего-нибудь покрепче. Это недалеко, в Старом городе. Не вздумайте отказываться – я этого не люблю.

Видя, с каким подобострастием полицейский смотрит на эту женщину, я понимаю, что здесь у нее все схвачено. Мы выходим в коридор и шагаем мимо дежурного, который с улыбкой прощается с Долорес.

Да, кажется, полиция на стороне мамаши. Пытаться улизнуть нет смысла. Кроме того, у крыльца участка припаркована машина. Рядом стоят несколько ее путан-амазонок. Из-под кожаных курток выглядывает оружие. Я на пару секунд останавливаюсь.

– Ну же, мистер Мануэль. Смелее. Или вы хотите, чтобы мои девочки помогли вам?

Я обреченно сажусь в машину. Да, мамаша умеет делать предложения, от которых невозможно отказаться.

6

Черт подери этот город с его полицейскими и шлюхами! Я был тихим хирургом, честно выполнял свою работу. Да, нелегально помогал всяким темным личностям – оперировал, зашивал. А кто в Бейсин-сити чист?

Мамаша привезла меня в свое логово, и теперь я сижу в каком-то жутком месте. Стены обиты звукопоглощающим материалом, по ним развешаны ужасные крюки, плети, кожаные маски, всякие приспособления, о назначении которых лучше не думать. На невысоком столике посередине помещения красуется целый арсенал холодного оружия и хирургических инструментов.

Я сижу в жестком кресле. Руки на подлокотниках и ноги зафиксированы специальными ремнями. Я словно персонаж из средневековых хроник. Не хватает только истязателя в черном колпаке. Воображение рисует страшные картины – сейчас меня будут прижигать раскаленным железом, ломать кости, чтобы я сдал Бетти.

Самое страшное в том, что шанса спастись нет никакого. Ведь я и правда не знаю, где она, как ее найти.

В замке поворачивается ключ, и в комнату заходят несколько амазонок. Все они в кожаных костюмах. У одной из этих шлюх, высокой блондинки с выступающими скулами, в руке острый тесак. Не говоря ни слова, она разрывает у меня на груди рубашку и проводит лезвием по ключице, оставляя кровавую полосу. Я не издаю ни звука.

– А ты красавчик! Оливковая кожа, рельефные мышцы. Я бы с тебя даже денег не взяла. Может быть. Жаль будет портить все это, но придется. Нам много от тебя не нужно. Скажи, где скрывается эта сучка Бетти, и поедешь домой баиньки.

Я пытаюсь им объяснить, что не в курсе, не понимаю, что вообще происходит. Мол, Бетти просто выбросила меня из машины посреди города, не оставив никаких контактов. При этом я понимаю, что на их месте тоже ни за что не поверил бы в этот жалкий лепет.

– Ладно, попробуем тогда поговорить по-плохому. – Коренастая брюнетка берет со стола молоток и огромный гвоздь, подходит, опускается на колено и примеряется вогнать его мне в левую ступню.

Я уже готов закричать, видя, как она заносит молоток для удара, но тут от дверей доносится знакомый голос:

– Девочки, отставить!

Это мамаша Долли. Как ни странно, я едва ли не впервые в жизни рад ее видеть.

– Я же просила без меня ничего не делать. Вам бы только над беззащитным мужчиной поиздеваться!

Девушки послушно отступили от меня и сели на кожаный диван у стены. Долли пододвинула ко мне стул, села и уставилась на меня в упор.

– Мани, давай начистоту. Мне не хочется тебя пытать. Мы с тобой достаточно давно знакомы. Ты много раз выручал моих девочек, вытаскивал их с того света. Я очень благодарна за это. Но у нас сейчас весьма серьезная проблема из-за Бетти. Мне интересно, что она тебе наплела? Выставила себя невинной жертвой, а ты и повелся?

– По крайней мере, она не резала меня, как твои бравые проститутки.

– Прости еще раз, я такого приказа не давала. Но и ты должен понять моих девочек. Их подруги погибли в страшных муках от рук этой сволочи Бетти.

– Коп рассказывал мне то же самое.

– Вряд ли ты слышал все. Давай я тебе объясню, зачем мы так настойчиво ищем твою красавицу. Бетти до недавнего времени была одной из самых высокооплачиваемых проституток Старого города. Ее заказывали чуть ли не все влиятельные местные люди. Я не буду называть их фамилий, иначе тебя точно грохнут. Но Бетти хороша не только в плане оказания интимных услуг. Она высококлассный боец и стрелок, вместе с отрядом других амазонок защищала наш район от всяких маньяков и садистов. Я оценила ее качества и через пару лет сделала своей правой рукой. Мы все ей верили, как сестре. Вот только оказалось, что у нее были на наш счет совсем другие планы. Коварная Бетти решила сыграть по-крупному. За нашими спинами она связалась с главой синдиката пресвитером Силом Маккормаком. Это был подлый удар в спину. Нашу независимость от полиции и мафии девка решила променять на свои собственные амбиции. Дешевка!

Я сижу в кресле, молча выслушиваю эту захватывающую историю. Запястья, сдавленные ремнями, начинают затекать. Амазонки со злобными выражениями лиц внимательно следят за мной. Эти хищницы готовы в любую минуту броситься на меня и растерзать на части.

– Что-то я не очень-то верю ни полиции, ни тебе.

Я не успеваю закрыть рот и уже жалею о том, что открыл его. Долли, не поднимаясь с кресла, берет меня за подбородок пальцами с массивными перстнями, со смесью огорчения и жалости смотрит в глаза, потом наотмашь бьет по лицу ладонью. Мой рот наполняется кровью.

– Дорогой, не встревай и дослушай до конца, – спокойным тоном как ни в чем не бывало продолжает мамаша. – Бетти предложила Рыжему Силу долю от прибыли в Старом городе, если тот поможет ей расправиться с нашим сопротивлением. Хорошо, что у нас отлично отлажена система прослушки. Да и девчонки мои всегда настороже. Предательницу выследили в баре, где та встречалась с человеком из синдиката, подслушали разговор. Вот только взять ее не удалось, тварь успела улизнуть. Кстати, она умело использует свое обаяние и легко входит в доверие. На это ты, я так понимаю, и клюнул. На самом деле Бетти – та еще стерва, далеко пойдет. Она умна, расчетлива, лицемерна, хладнокровна, крайне жестока. И все это несмотря на достаточно юный возраст. Поверь мне, мы вместе работали и близко общались. Одно дело, когда все эти качества она использовала против наших врагов. Совсем другое – когда обернула весь свой арсенал коварства в обратную сторону. Полюбуйся, на что она способна!

Ко мне подходит хорошенькая блондинка с пухлыми губами. На ней ярко-красный латексный костюм, эффектные сапоги-ботфорты, броский макияж. Проститутка наклоняет голову, демонстрируя уродливый шрам на шее.

– Она едва спаслась от ее мачете, – поясняет мамаша. – Еще немного, и ее голова покатилась бы по асфальту. Так что не строй тут недоверчивую мину! Мани, сам подумай, зачем нам тебе врать? Кстати, легко можешь проверить, правда это или нет. Помнишь, как ты подобрал Бетти на ночной трассе с огнестрелом? Если бы ты был повнимательнее и осмотрелся, то очень удивился бы. В нескольких метрах от тела Бетти ты нашел бы еще три трупа. Два из них – без головы, а третьему отрезать не успела. Видимо, ты помешал. Там до сих пор остались следы кровавой бойни. Мои девочки долго выслеживали предательницу. Та петляла по городу, пытаясь запутать след. Две девушки погибли, третьей перед смертью удалось подстрелить эту тварь. Но ты все испортил. Если бы не твоя помощь, она отдала бы там концы, истекла бы кровью.

Я в полном недоумении. Как моя дорогая Бетти может быть таким монстром? Нет, это какая-то ошибка, клевета!

Сейчас Долорес закончит свой монолог. Меня начнут пытать, потом прикончат и выбросят труп где-нибудь в лесополосе за чертой города. Ведь никакой полезной для них информацией я не обладаю. А эти боевые подруги в слова верить не привыкли. Для начала мне отобьют все пальцы, потом станут кромсать тело крюками, прижигать железом. Все эти вещи я видел в фильмах. Но, сидя перед экраном, ты не чувствуешь боли и запаха собственной горелой плоти.

– Я все понимаю. Ты не знал, во что ввязываешься, подбирая ее. У тебя в Бейсин-сити отличная репутация настоящего хирурга. Ты никогда не смотрел, кто у тебя под скальпелем – коп, бандит, проститутка, убийца, ребенок, – честно выполнял свою работу. Ты часто совершенно бесплатно помогал нашим девочкам залатать рану или сделать аборт. Поэтому меньше всего мне хочется доставлять тебе неприятности. Такие люди, как ты, делают жизнь в Бейсин-сити сносной хоть самую малость. – Долли миролюбиво положила мне руку на плечо и едва заметно улыбнулась: – Вполне возможно, что в другой жизни я бы даже попыталась закрутить с тобой роман.

Надо же, она что, действительно со мной заигрывает или же это просто такой ход?

– Короче, Мани, сам делай выводы, кому верить, а кому нет. Твоя жизнь в твоих руках. Если на тебя выйдет Бетти – дай мне знать. Девочки, освободите дока и отвезите домой.

Я поднимаюсь с кресла, потирая затекшие запястья. Какая-то проститутка мочит бинт в спирте и протирает порез на моей ключице. Да уж, не ожидал, что так легко отделаюсь.

– А ты, Шейла, не спускай с него глаз! – приказывает Долли той самой блондинке, которая еще десять минут назад была готова устроить мне настоящие адские муки. – Следи за каждым его шагом. Не исключено, что Бетти захочет избавиться от доктора.

Я сижу на заднем сиденье, погруженный в размышления. За рулем устроилась блондинка Шейла. Наконец-то я припоминаю, как однажды накладывал ей швы. Клиент не захотел платить, и они повздорили. Надо же, насколько люди могут быть неблагодарными. Ты их лечишь, а они потом без зазрения совести готовы покалечить тебя.

Машина мчится по городу, отмытому дождем. Стэйт-стрит сверкает тысячами огней. Мои мысли возвращаются к Бетти. Я вспоминаю ее бледное лицо после операции, нежные, хрупкие руки, печальную улыбку. Ни за что не поверю, что это ангельское создание способно убить даже муху.

Я вспоминаю ту вспышку страсти в машине. Кажется, это был самый счастливый момент в моей жизни. И как потом круто все изменилось – погоня, перестрелка.

Если бы я не выхаживал Бетти лично, то, возможно, и поверил бы во все эти россказни про обезглавленные трупы, тайный сговор и прочую мерзость. Но у меня есть глаза и голова на плечах. Да и без лишних раздумий понятно, кому верить: прожженной шлюхе, контролирующей Старый город, омерзительнее которого нет места во всем штате, или чистой и хрупкой девушке? С одной стороны – банда проституток плюс шериф с продажными копами, с другой – загнанная девчонка, едва не расставшаяся с жизнью. Я привык становиться на сторону слабого, уже сделал свой выбор.

7

Говорят, время – лучший лекарь. Мне не повезло. Я воспринимаю его совсем не так. С тех пор как Бетти не со мной, каждый день тянется словно слюна изо рта идиота. Длинно, вяло и безнадежно.

Я все так же штопаю, режу и чищу огнестрельные и ножевые. Выпрямляю и вставляю переломы и суставы, перекраиваю чужие лица, животы, бедра. Все так же не отказываю, когда предлагают заработать на стороне. Ночью езжу предельно медленно. Кто знает, может, судьба снова даст мне шанс, и я увижу ее. Пусть даже опять раненую, избитую, но живую, мою дорогую Бетти. Я сделаю для нее все, лишь бы она была со мной.

Вот только время!.. Оно затягивается, словно хорошо намыленная удавка, наброшенная на мою шею. Иногда мне кажется, что эта милая девочка, которую я вытащил с того света, забрала с собой часть воздуха, которым я дышу.

Теперь я не люблю возвращаться домой. Ночные клубы, загородные вечеринки, мелькание накрашенных глаз, сияние улыбок!.. Иногда во мне просыпается радость узнавания, но тут же гаснет – увы, показалось. Ее здесь нет. Иногда я думаю, что идеальная женщина мне приснилась.

Когда становится совсем плохо, я захожу в ее палату, сажусь на постель. Вдыхаю аромат подушки, где покоилась милая головка. Да, я пью. По преимуществу виски со льдом. Сам с собой у бассейна.

При этом я представляю, что Бетти до сих пор у меня за спиной, в палате. Стоит зайти, не включая свет, и я увижу очертания совершенного тела под тонкой простыней, услышу тихое ровное дыхание. В такие моменты я снова окунаюсь в воспоминания, и лихорадка любви сжигает меня дотла.

Потом я пью еще больше, но виски стекает как вода по моему воспаленному горлу. Я хлебаю его, пока не перестаю ощущать себя живым. Если злой бог придумал несчастную любовь, то добрый дьявол – скотч. Для анестезии. Пару раз я засыпал в ее палате и видел сны, самые сладкие в своей проклятой жизни.

Правда, почувствовать себя совсем одиноким мне мешает невидимое присутствие боевой блондинки. Этакий вооруженный до зубов привет от мамаши Долли. Изредка я замечаю ее отражение в стекле машин, проезжающих мимо. Но стоит только обернуться, и улица за мной пуста. Опять же, следы у дома после дождя.

Однажды на подушке Бетти я обнаруживаю ее белый волос. Не выдерживаю, выхожу и ору. Мол, эй, красотка Шейла, заходи на огонек. Выпьем хорошего скотча, искупаемся в бассейне. Тишина. Не везет мне с женщинами!

Как-то я заявился на работу после душной ночи, напоенной запахами цветущей акации, проведенной в обществе бутылки и стакана со льдом. Голова как в тумане. Погода такая же мерзкая, как и мое настроение.

Уже в холле клиники я замечаю – что-то неладно. Медсестры в коротких голубых форменных халатах не снуют с благожелательными улыбками, а собираются в кучки и весьма возбужденно чирикают о чем-то.

Я регистрируюсь у стойки администраторши. Она испуганно смотрит на меня и говорит, что есть срочный пациент. Тоже мне, удивила!

Я поднимаюсь к операционной. Черт побери! В комнате ожидания сидит сам Сэм Большая Нога. Этот дородный негр в последнее время был одним из доверенных лиц главы синдиката.

Люди говорили про него разное. Дескать, он ослепил своего сапожника, после того как тот сделал ему двадцать пар лучших в мире туфель. Мол, однажды наемный убийца послал в него пять выстрелов в упор, а он сбил его наземь, наступил на голову и раздавил ее, как арбуз.

Я слышал всякое, но твердо знаю одно – Большая Нога всю жизнь в бандах и никогда не лежал на моем столе. Значит, он всегда стреляет первым. За одно это я его уважаю и даже немного боюсь.

Завидев меня, гигант поднимается, протягивает руку и говорит:

– Привет, Мани! Ты уже знаешь?

– Нет, но готов послушать.

– Тут весь город с утра на ушах. Ты должен был узнать одним из первых.

– Не судьба, Сэм. Я пил, пока не отключился. Извини.

– Шефа убили. Так-то вот.

– Шутишь? Да кому такое в голову могло прийти? Его же Китаец охранял!

– Китаец сейчас у тебя за спиной. В этой вот палате, в коме. Эти суки отрезали ему обе руки. Он почти истек кровью, мы нашли его уже без сознания. – Сэм глубоко затягивается сигарой толщиной с мою руку, испытующе смотрит на меня.

Я отвечаю самым невинным из своих взглядов, извиняюсь и захожу в операционную. Установка переливания крови пашет вовсю, раны обработаны правильно дежурной сменой персонала. Но по общему виду изуродованного тела я безошибочно определяю: не жилец.

Сердце больного едва справляется с нагрузкой. На мониторе кардиографа редкие всплески перемежаются длинными ровными линиями. Аппарат искусственной вентиляции легких работает с мерным жужжанием.

Я тут нужен как собаке пятая нога. Если он и выживет, то это будет чудом. Хотя… что делать охраннику, не сумевшему защитить своего хозяина? Для всех он будет оставаться трупом.

Меня поражает другое – края ран. Таких идеальных срезов в природе не бывает.

Я выхожу к Сэму.

Он сразу понимает выражение моего лица и говорит:

– Я думал, ты сможешь привести его в чувство. Мне обязательно нужно узнать, кто это был. Понимаешь? Позарез! Вколи ему что-нибудь, прижги – я не знаю.

– Он в коме, вряд ли вообще придет в себя. Дай ему умереть спокойно.

Но Сэм берет меня за грудки как котенка, поднимает одной огромной лапищей, встряхивает для понятливости и заявляет:

– Мне надо, чтобы Китаец заговорил. Шефу снесли голову одним махом и вытащили всю кассу! Я должен знать, кто это сделал.

Я холодею. Какое-то воспоминание навязчивой мухой жужжит в мозгу. Кто-то снес голову одним махом. Любит убивать острым мечом. Нет – мачете. Странные раны. Бедные мои нервные клетки, загубленные алкоголем! Никак не могу вспомнить, меня сильно мутит.

– Ладно, поставь на место. Уговорил.

Мы заходим в палату. Я смешиваю секретный состав из адреналина и еще кое-чего и делаю инъекцию Китайцу в шейную артерию. Тот судорожно дергается и открывает глаза.

– Кто убил шефа, говори! – Сэм не отличается вежливостью.

Китаец выпучивает глаза так, что они вылезают из орбит. Его губы шевелятся, тело дергается, как от удара током, но ни звука не доносится до наших ушей. Сэм склоняется ниже в надежде услышать хоть намек. Вместо имени убийцы изо рта бедолаги выплескивается фонтанчик крови. В следующее мгновение Китаец обмякает навсегда.

Сэм брезгливо стирает кровь со щеки и уходит, кляня всех китайцев мира. Я вызываю сестру и велю убрать тело. Чертов убийца! И без него голова болит, а теперь вообще начнется конец света.

С главой синдиката у меня были хорошие отношения. Он держал все кланы города в узде и равновесии, курировал нашу клинику, никому не давал нас в обиду и регулярно обеспечивал работой.

От этих печальных мыслей я трезвею. В коридоре сталкиваюсь с коллегой-нейрохирургом. Он берет меня под локоток и тянет в морг. Еще лучше. Как оказалось, там уже собрался целый консилиум, мы пришли одними из последних.

В центре стоит стол с обезглавленным телом. По рыжим волоскам на скрюченных посиневших пальцах и коже покойника, покрытой веснушками, я окончательно понимаю – ошибки нет. Убит именно пресвитер.

Я подхожу ближе. Срез идеален – такое ощущение, что неизвестный ублюдок обладает просто феноменальной силой. Голову снесли одним махом, гладко и аккуратно. Точно такое качество среза я уже видел сегодня в палате у Китайца.

Приглашенный специалист по холодному оружию выносит вердикт – пресвитер был обезглавлен с помощью острейшего мачете. Черт побери!

Я наконец-то вспоминаю, что слышал о таком оружии от мамаши Долли. Она обвиняла мою Бетти в жутких убийствах и говорила, что всем орудиям она предпочитает мачете.

Вот уж полная чушь! У Бетти тонкие нежные руки. Она просто физически не способна совершить подобное зверство. Чтобы ударить с такой силой, нужны лапищи, как у Сэма. Это минимум!

Милая моя Бетти, где ты сейчас? Мое сердце обливается кровью от тоски по ней, но в самой глубине души шевелится какое-то мерзкое чувство. Хотя я не исключаю, что это с перепою.

8

После зверского убийства главы синдиката прошло несколько дней. Ситуация в городе накалена, как сковородка, но бойни нет. Сэм Большая Нога собрал на сходку глав всех мафиозных кланов, и они решили сообща искать человека, совершившего это преступление. Вопрос о преемнике Сила Маккормака эти ребята пока отложили.

На улицах были две-три стычки, но по мелочи. Ребята из синдиката наглядно показали, что Бейсин-сити не обезглавлен, порядок удержать можно и без пресвитера.

Пусть так, но у меня выдались бессонная ночь и неспокойный день: две коленных чашечки, раздробленных пулями, три перелома рук и два носа. Ну и еще одному дураку не повезло. Он зарвался, и милая девочка из Старого города почти отрезала ему все хозяйство. Мамаша Долли сама его и привезла. Мне пришлось попотеть, пришивая все обратно.

В последние дни я в курсе почти всего, что творится в синдикате, – просто потому, что парни после наркоза становятся значительно разговорчивее, чем за стаканом виски. Ну и пусть. Все равно каждая собака знает, что поделиться тайной с Мани – все равно что положить ее в банк.

А в остальном все печально. Жизнь без любви – как танец без партнера. Моя тайная блондинка все так же отказывается со мной пить. Ничего, выпью сам, не гордый.

Я разогреваю в микроволновке ужин из полуфабрикатов, сажусь за стол и устало наблюдаю, как муха бьется в стекло, пытаясь вырваться на свободу. Я отхлебываю из стакана виски и не успеваю насладиться первым глотком, как кто-то звонит в дверь. Гостей я не звал. Клиентов на сегодня тоже не ожидалось. Разве что экстренный случай – кого-нибудь подстрелили при очередных разборках.

Я подхожу и смотрю в глазок. За дверью стоит маленькая девочка. Она лепечет, мол, у меня умирает мама, помогите, чем можете. Я нащупываю в кармане мелочь, отодвигаю защелку.

Внезапно дверь резко распахивается и внутрь вваливаются трое громил. Один из них хватает меня за горло и припирает к стенке. Ловко придумано. Сработал старый трюк, рассчитанный на добродушных лохов и доверчивых идиотов.

– Привет, док. Давно не виделись!

В прихожую последним вваливается тот самый фермер-педофил, держащий за руку испуганную девочку. Он приказывает одному из громил отвести ее в машину, сам ехидно улыбается и разваливается в кресле. От него разит дрянным табаком и свиньями.

– Помнишь меня? Конечно, не забыл. Я обещал проучить тебя, а слов на ветер не бросаю. Особенно после всего того, что ты натворил.

– Погоди, кажется, это ты натворил дел с собственной дочерью, стал отцом своего внука.

Громила сжимает мне горло так крепко, что я едва произношу слова. Фермер подходит ко мне, дает знак своему человеку, чтобы отпустил.

После чего он достает из-за пояса пушку, приставляет ствол мне к виску и заявляет:

– Это было только полбеды. Теперь из-за тебя, сволочь, у меня разваливается семья. Вчера эта малолетняя дура призналась во всем моей старухе. Та встала на дыбы, требует развода. Они меня по миру пустят – ты понял это?! У меня ни цента не будет за душой! Ни одного гребаного цента! И все ты виноват! Сделай ты тогда аборт, все было бы прекрасно. Ты мне ответишь по полной программе, урод!

Мужик бьет меня коленом в пах, и я сгибаюсь от дикой боли. Потом он отвешивает мне крепкий удар ногой. Я отлетаю в другой конец комнаты, ударяюсь спиной о стену и, корчась от боли, падаю на пол.

– Парни, разберитесь с этим дерьмом!

Я вижу, как в мою сторону с грозным видом движутся трое плечистых головорезов. Первый надевает на руки оловянные массивные кастеты. У второго – бейсбольная бита. Третий достает из-под куртки тяжелую цепь. Лучше бы я умер тогда от рук амазонок, чем быть изувеченным этими тупыми громилами с красными шеями.

Я отползаю в угол, оттягивая момент расправы. Фермер стоит у двери, опершись спиной о стену, в предвкушении кровавой сцены. Странно, еще каких-то пятнадцать минут назад я скучал по захватывающим событиям, мне хотелось адреналина, запаха опасности. И вот – получил. Сейчас я что угодно готов отдать за тишину и спокойствие.

Вот уже один из громил замахивается битой, чтобы что есть мочи вмазать мне по голове. Я зажмуриваюсь и выставляю вперед руки. Внезапно раздается оглушительный рев. Я открываю глаза и вижу, что мужик рухнул на колени и с ужасом в глазах смотрит на простреленную правую кисть. В дверном проеме стоит Шейла с пистолетом в руке.

Я мысленно благодарю мамашу Долли за то, что та поставила амазонку присматривать за мной. Однако ситуация тут же резко меняется. Я не успеваю предупредить девушку, как фермер выскакивает сбоку и всаживает Шейле в живот всю обойму. Девушка со стоном сползает на пол. Под ней расплывается бурая лужа.

– Вижу, ты подготовился к встрече, – говорит фермер, перезаряжает пистолет и делает контрольный выстрел в голову девушки.

Я почему-то думаю о том, что до сих пор не знаю, как зовут этого извращенца. Громилы сажают своего подельника на диван, заматывают рану куском скатерти, сорванной со стола, и поворачивают головы в мою сторону. Их глаза налиты кровью от злости.

– Подождите. Я придумал кое-что поинтереснее. Где тут у него рабочий кабинет? Я много о нем слышал. Тащите урода туда! – приказывает фермер.

Я пытаюсь сопротивляться, но меня тут же успокаивают несколькими ударами в челюсть, затаскивают в операционную и швыряют на стол. Фиксируют ремнями руки, ноги, туловище, голову. Включают хирургическую лампу. Ослепляющий свет бьет в глаза. Я зажмуриваюсь и слышу лязг железа.

Глаза слезятся от яркого света, но я вижу, как урод достает из металлического ящика мои инструменты и раскладывает рядом на столике. Вот это уже действительно страшно. Одно дело, когда тебя избивают, – рано или поздно ты теряешь сознание. Но сейчас, судя по всему, меня будут пытать. Долго и с наслаждением.

– Док, через пару минут ты пожалеешь, что родился на свет. Я буду отрезать от тебя по кусочку и смотреть, как ты мучаешься. С чего начнем? С ушей? Носа? Почки, печени? Или, может, для почина снять с тебя скальп?

Я почти ничего не вижу, ослепленный лампой. Сердце колотится от страха. Я совершенно забываю про боль в паху и челюсти. Единственная мысль, которая пульсирует в мозгу, – скорее бы смерть. Пусть все закончится как можно быстрее.

– Режь печень. Все равно она мне уже без надобности!

Мой расчет прост: если они вскроют мне живот, я тут же отключусь. А там и смерть не за горами.

– Вижу, у тебя стальные яйца. Что ж, будь по-твоему. С какой стороны печень, не подскажешь? Ну и не надо. Сейчас сами выясним.

Я чувствую приближение холодного скальпеля к животу. Зажмуриваюсь и стискиваю зубы. Внезапно раздается выстрел, за ним еще два. Свет лампы гаснет. Я открываю глаза и сквозь туман вижу женский силуэт.

– Мануэль! С тобой все в порядке?

– Бетти?!

Туман в глазах рассеивается, и я вижу перед собой мою малышку. В руке у нее пистолет с глушителем. Рядом, на полу, трупы фермера и его громил. Девушка бросается ко мне и крепко обнимает.

– Там, в прихожей, еще один!

– Я с ним разобралась в первую очередь, – с улыбкой отвечает моя спасительница.

Сначала я вытащил ее с того света, теперь она спасла меня. Сам не знаю, почему так получается, но в голову лезут дурацкие мысли. Как она здесь оказалась? Почему вдруг решила приехать? Откуда Бетти достала пистолет?

Какой же я неблагодарный!.. Она ведь сама говорила, что небезразлична ко мне. А насчет пушки – такой сейчас даже школьника не удивишь.

– Я знала, что успею, спасу!.. Я люблю тебя!

Я покрываю поцелуями ее лицо. Бетти не выдерживает и начинает рыдать, всхлипывая и прижимаясь ко мне.

9

Мы потеряли счет времени. Нет, это оно потеряло нас, и теперь мы зависли в блаженной полудреме навечно, как мухи в янтаре, не открывая глаз, не размыкая рук. Счастье – это когда та женщина, которую ты ждал всю свою проклятую жизнь, мирно спит у тебя под мышкой. Невесомые тонкие простыни и шелковистая кожа.

Сквозь плотно сдвинутые тяжелые портьеры долетает только рокот залива, умиротворяющий шепот волн. Мы любили друг друга в этих теплых волнах, подхватывали их ритм. Дыхание воды сливалось с нашим, учащенным и полным страсти.

Мы здесь были всегда. Мы никогда не расстанемся.

Мои пальцы сверхчувствительны и осторожны. Я совершаю сотую, тысячную прогулку по всем этим дивным изгибам, сокровенным лабиринтам тела моей любимой. Легко прикасаюсь к маленькому розовому шраму на ее нежном животе. Если бы не он – мы бы никогда не встретились.

Бетти что-то шепчет во сне, и я целую уголок ее изумленных губ. Она улыбается, потягивается всем телом, потом прижимается ко мне с такой естественностью и доверчивой грацией, что моя кровь воспламеняется с новой силой. Мои поцелуи уже не так спокойны и легки, губы не ласкают, а требуют.

Бетти отдается мне. Вся без остатка. Она податлива и нежна, протекает сквозь меня как вода. Ее гибкость сводит меня с ума. Я ни с одной женщиной не устраивал таких сумасшедших танцев в постели. Бетти ласкает меня и раздирает на части. Она меня любит, моя Бетти.

Из ее разгоряченных прокушенных губ срывается стон высшего наслаждения. Я проваливаюсь в ту блаженную невесомость, где бывают лишь влюбленные и, возможно, святые.

День за окнами уверенно перевалил за середину. Мы до сих пор в постели, и никакого желания куда-то двигаться у нас нет. Бетти уютно устроилась у меня под боком, мы лениво потягиваем шампанское из запотевших бокалов и радуемся. Чему? Да просто тому, что живы и есть друг у друга. Еще вчера я мог бы лежать выпотрошенным полутрупом, опоздай Бетти хоть на несколько минут.

Я не выдерживаю и спрашиваю о том, что не давало мне покоя долгими ночами. Зачем она меня выбросила из машины тогда, на дороге?

Девушка приподнимается на локте, смотрит на меня долгим испытующим взглядом, потом заявляет:

– Глупый! Ты так и не понял? За мной охотятся все – Долли с ее ищейками, полиция и синдикат. Нас убили бы вдвоем, вместе или по отдельности, если бы узнали, что ты меня спас. А по доброй воле ты бы меня не оставил, я знаю. Вот и пришлось!.. Ты не ушибся тогда?

Я умиляюсь наивности ее вопроса.

– Нет, милая. Я же мужчина, к тому же врач. Кстати, должен сознаться тебе кое в чем. Когда ты меня выбросила… в общем, я угодил к копам. Они спрашивали о тебе. Я был зол и назвал им твое имя. Прости. А еще мне устроили теплый и дружеский прием девочки в Старом городе. У них есть такое уютное деревянное кресло с кучей всяких приспособлений и застежек. Да. Усадили меня как короля и тоже интересовались тобой.

Брови Бетти изумленно ползут вверх:

– Тебя пытали?

– Собирались, но мамаша по какой-то своей прихоти не позволила девочкам отпилить мне ногу. Попутно она вывалила целую кучу презабавных фактов о тебе. О том, например, что ты виртуоз мачете, любишь рубить головы направо и налево, искромсала в куски уйму людей…

– Ложь-ложь-ложь! – Бетти прерывает меня.

Ее глаза полны слез, лицо раскраснелось от негодования. Маленькие кулачки аж побелели.

– Они все врут, чтобы выгородить этого ублюдка, который меня чуть не изнасиловал и не убил. Он ведь уже и задаток переслать успел мамаше, а та и рада стараться. Господи, сколько в этом мире мерзости и вранья! Будто кому-то выгодно, чтобы все были замараны грязью, стали нечисты. А когда им не удалось меня убить, поймать и сломать, они решили замарать меня перед тобой. Единственным человеком, которым я дорожу. – Она поворачивает мокрое от слез лицо ко мне, умоляюще смотрит своими фиолетовыми глазами. – Скажи, им ведь это не удалось? Мануэль, ты должен мне верить. Я очень тебя люблю. Мы должны всегда быть вместе. – Она покрывает мое лицо поцелуями, и я чувствую вкус ее слез на своих губах.

Господи, это ангел, непорочное дитя, гонимое и оболганное буквально всеми! Как я могу ей не верить? Мы сидим, крепко обнявшись, и чувствуем себя небольшим островком любви в бескрайнем море лжи и насилия.

Этот мотель у залива, почти за городом, – чудесное место, но нас тут найдут в два счета. Пусть полиция и не вышла на Бетти, но теперь они начнут активно искать меня. Ведь в моем холостяцком гнездышке лежит куча трупов, причем один из них – блондинка мамаши Долли. Так что я теперь под двойным подозрением.

Даже не знаю, что лучше – чтобы копы повесили на меня всех своих собак, или уж пусть до моей шеи доберется одна Долорес. Задачка еще та.

Мои размышления прерывает Бетти. По ее словам, она скопила немного налички и ценных бумаг. Надо только забрать их, а потом уехать на край света, чтобы никто: ни синдикат, ни копы, ни вездесущая мамаша – нас не нашел.

Я чувствую легкий укол самолюбия и говорю:

– У меня самого счет в банке!

– Дурачок! Банк чей?

– Синдиката, других у нас нет.

– Значит, и денег у тебя нет, потому что если ты пойдешь за ними, то быстро станешь трупом.

Я в замешательстве, но выбора у нас нет. Поэтому я соглашаюсь ехать за ее деньгами. Бетти от радости прыгает на кровати. Сперва мы резвимся как дети, а потом – как взрослые. Ведь впереди у нас настоящее, свободное будущее. Я верю в это.

10

Никогда не думал, что придется покидать этот город. При всех его минусах здесь я нашел свое призвание, дом, познакомился с Бетти. Где еще я смог бы встретить такую девушку? Жаль, что обстоятельства вынуждают нас навсегда уехать отсюда. Медлить нельзя. Уверен, на меня и Бетти сейчас объявлена охота: Долорес с девчонками, полиция. Возможно, за денежное вознаграждение, обещанное за наши головы, подключились к поискам и местные киллеры.

Я сижу в номере дешевого мотеля, расположенного на окраине города. В углу на тумбочке шумит телевизор. У входа аккуратно выставлены в ряд несколько чемоданов с вещами. Все, что было нажито нами за всю жизнь, уместилось в них.

На кровати лежат билеты, купленные накануне: сначала самолетом до Франции, а там круизным теплоходом до Гавайских островов. Пару недель пересидим там, отдохнем, переведем дух. Заодно подыщем жилье где-нибудь, желательно подальше от Бейсин-сити.

После бойни в моем доме нам пришлось как можно скорее и тщательнее заметать следы. Трупы мы с Бетти той же ночью запаковали в мешки для мусора, привязали к каждому по куску арматуры и сбросили с причала.

После этого я снял этот вот номер в мотеле и принялся искать покупателя для дома с подпольной клиникой. Мне помог знакомый воротила, на досуге занимающийся недвижимостью. Мы с ним когда-то вместе заканчивали ординатуру, а потом наши дороги несколько разошлись. Он пошел в бизнес, я – по специальности. Все решилось за день. Подозреваю, что он сам у меня его и купил за такую-то бросовую цену. Впрочем, на пару хороших квартир в большом городе хватит.

Откинув голову на спинку мягкого кресла, я невольно вслушиваюсь в уличный шум. Гул машин, сигналы, перебранка торговцев газетами через дорогу. Откуда-то издалека доносится вой пожарной сирены. Из забегаловки напротив еле слышны вопли очередной поп-звезды. Видимо, там происходит корпоратив или что-то подобное.

Я сижу в мучительном ожидании Бетти. Она пошла в аптеку за таблетками от головной боли. Удивительно, как женщина может круто поменять твою жизнь. Еще вчера я был обычным врачом, а сегодня меня готова растерзать толпа разъяренных путан, копов и прочей шушеры. И за что? За помощь девушке.

Признаться честно, я давно хотел поменять образ жизни, профессию, переехать в другой город, заняться спортом, даже подумывал бросить пить. Ха! Сейчас все мои желания свелись к одному – выжить. Что ж, как говорится, любые перемены – к лучшему. Особенно когда рядом с тобой такая красавица.

– Уф! – Бетти зашла в номер и плюхнулась на кровать. – Аптека внизу была закрыта, пришлось подворотнями незаметно пробираться в соседнюю, в двух кварталах отсюда. Пять минут отдыха, и двигаем. Нужно будет еще в одно место заехать.

– Тебя никто не видел на улице? Если нас выследят, нам крышка.

– Мани, ты же знаешь, я всегда осторожна.

В последнее время у меня развилась настоящая паранойя. Мне на каждом шагу мерещится слежка. В иной ситуации я бы подумал, что схожу с ума. Сейчас же лучше лишний раз перестраховаться, чем получить пулю в лоб.

Путаны из Старого города вряд ли будут сильно шерстить в районе, где стоит этот паршивый мотель. Здесь в основном останавливаются дальнобойщики, различные хиппи и просто бродяги.

Бетти же держится спокойнее, чем я. По крайней мере внешне. Видимо, она в своей жизни перевидала достаточно. Хотя ночью я слышал, как девушка поднималась из постели, услышав какой-то шум, и подходила к окну посмотреть – нет ли под окнами подозрительной машины, не за нашими ли душами приехали.

– Слушай, а вдруг в аэропорту нас уже дожидаются? Как мы проберемся к самолету? – спрашиваю я.

Девушка поднимается с кровати, садится мне на колени, нежно целует и отвечает:

– Там проблем не будет, поверь мне. Я все предусмотрела. У нас все пройдет хорошо. Ладно, нам пора в Бельвю.

Очень хочется, чтобы она оказалась права. Бетти решила перед отъездом в аэропорт заскочить домой в Бельвю. Она хочет забрать сумку с платьями, обувью и разными безделушками, милыми сердцу, которые будут напоминать ей о прежней жизни. Ведь для нее, как и для меня, это тоже прощание навсегда с родным городом.

Странно, как два человека, живших в соседних районах, встретили друг друга совершенно случайно. Мы ходили по одним и тем же улицам, в те же самые кинотеатры и ночные клубы. А свела нас темная суть этого проклятого города. Не реши мамаша Долорес убить Бетти, я бы не встретил любовь всей жизни.

Через пять минут мы уже спускаемся вниз, оставляем ключ и пару купюр чаевых на стойке регистрации. Я забрасываю в багажник арендованной тачки свои чемоданы, и мы едем по почти пустой дороге в сторону Бельвю. Бетти за рулем, так как я на взводе.

Вдали сверкают огни многоэтажного развлекательного центра «Империум». Нам как раз туда. Бетти живет в нескольких кварталах от него. Я никак не могу избавиться от мании преследования и постоянно посматриваю в зеркало заднего вида.

Раньше я всегда любовался ночным городом, мне нравилось рассматривать рекламные щиты с идиотскими слоганами и улыбками знаменитостей. Я наслаждался какофонией, царящей в центре города, набитом стриптиз-барами, караоке-клубами, казино и прочими злачными заведениями. Теперь же я дергаюсь от любого резкого звука. Скорее бы это все закончилось. Очень хочется убраться подальше отсюда, лежать на гавайском пляже, пить кокосовый коктейль и не думать ни о чем.

11

Мы подъезжаем к небольшому пятиэтажному дому. Здесь на удивление тихо. Неполная луна, висящая над крышей, прячется за огромной тучей. Бетти сворачивает в неприметный закуток и паркует машину за мусорными баками.

– А тут хороший район, мне нравится, – говорю я.

– Ага. Жаль отсюда уезжать. Рядом, вон за тем поворотом, – дома членов синдиката. Поэтому всякая мелкая шушера сюда не суется. – Бетти достает из кармана ключи, протягивает мне и поясняет: – Третий этаж, квартира номер семь. Сумка стоит в гостиной, в шкафу.

Я выхожу из машины и спокойно шагаю к дому. Ветер качает верхушки акаций, растущих у входа в подъезд. Лампочка над дверью выхватывает мое лицо из ночного мрака.

Я поднимаюсь по лестнице на этаж, напряженно вслушиваясь в собственные шаги, отдающие эхом. Нужно сконцентрироваться и не отвлекаться на свои страхи. Бетти же ясно сказала, что никто не знает об этой квартире.

Я бесшумно поворачиваю ключ в замке, захожу. Свет не включаю, достаю из кармана фонарик и двигаюсь в гостиную. Пучок света выхватывает из тьмы вазу на столе, шмотки, разбросанные на диване, косметику. В углу я замечаю шкаф. Открываю дверцу – сумка на месте. Проверяю вес – достаточный. Я забираю ее и так же бесшумно двигаюсь обратно. Все, теперь скорее в аэропорт.

Внезапно слышится щелчок выключателя, одновременно в прихожей и гостиной вспыхивает яркий свет. В дверном проеме стоит мамаша Долли, наставив на меня ствол пистолета.

– Привет, Мануэль. Давно не виделись. Я по тебе уже успела соскучиться. Мои девочки тоже.

Я ставлю сумку на пол, делаю пару шагов назад и чувствую, как кто-то с обеих сторон крепко хватает меня за руки. Оборачиваюсь – две путаны из Старого города. Они были в той комнате, набитой всякими штуками для садомазо. Теперь мне точно не избежать смерти.

– Док, я думала, ты умнее. Ошиблась. Чары Бетти оказались сильнее правды, которую ты узнал от меня. Я знала, что она сама сюда не сунется и пришлет кого-то. Вижу, девчонка решила использовать тебя, пустить в расход своего дурачка. Вот такая любовь!.. – Долли смотрит на меня с нескрываемым сожалением, словно на нашкодившего щенка.

Я даже не знаю, что ей сказать на это.

– Хотела бы подставить – давно сделала бы, – наконец-то отвечаю я. – Шансов для этого у нее было предостаточно.

– Не веришь, значит? Ладно, твои проблемы. Я тебя предупредила. А Бетти твоей уже не спастись. Она думала, что может вот так просто укатить на край света? Наивная. Ладно, бери сумку и проваливай.

Я не понимаю, в чем дело. Почему она меня отпускает? Что случилось с Бетти? Ее уже убили? Куча вопросов и ни одного ответа.

Я в полной растерянности поднимаю с пола сумку и медленно двигаюсь к выходу. Амазонки с равнодушием смотрят мне вслед.

Долорес делает шаг в сторону, пропускает меня и говорит:

– Еще раз тебе повторяю, Мануэль: ты этой гадине нужен как собаке пятая нога. Она тебя использует. А когда станешь ненужным, с легкостью избавится. Этот момент наступит очень скоро. Имей в виду, я тебя предупредила.

Что за бред она несет? Опять эти воспаленные фантазии насчет Бетти. Сначала говорила, что она крошит людей направо и налево. Теперь – что меня прикончит. Сказки для доверчивых идиотов.

Еще я не понимаю, почему красотки меня отпускают. Просто делают вид, подождут, когда я немного отойду, и выстрелят в затылок? От этих женщин чего угодно можно ожидать. Иду, мысленно попрощавшись с жизнью. Шаг, еще один, сворачиваю к лестнице и спускаюсь. Странно, меня действительно отпустили. Вот только что будет дальше?

Я подхожу к машине и с удивлением замечаю, что Бетти за рулем нет. Оглядываюсь по сторонам – никого. Пока мозг пытается сориентироваться, я открываю багажник и кладу туда сумку. Ремень изрядно натер плечо. Она туда что, кирпичей наложила?

В этот момент боковым зрением, словно в замедленной съемке, я замечаю свою возлюбленную. Она выскакивает из-за мусорного бака. В руках у нее мачете, на лице маска хладнокровного безразличия.

Мелькает мысль – она пытается меня защитить от Долорес и амазонок. Наверное, те выскочили из подъезда. Бетти оказывается в полуметре от меня, заносит лезвие над моей шеей. Она уже готова опустить его. На ее губах появляется едва заметная улыбка.

Да, Долли оказалась права. Последнее, что я увижу в этой жизни, – предательскую улыбку смерти. Все это происходит за какие-то доли секунды.

Внезапно звучит негромкий выстрел, еще один и еще. Бетти с изумленным лицом роняет оружие и падает рядом.

Я поворачиваю голову и вижу, как из-за соседней машины выходит Долорес. В руке у нее пистолет с глушителем. Она подходит к Бетти, легонько пинает носком безжизненное тело, делает контрольный выстрел в голову.

Я стою как вкопанный. Все в моей голове перевернулось вверх тормашками. Как такое могло произойти? Почему Бетти предала меня? Ведь у нас был план!.. Нет. Выходит, у нее одной был план. Я в него не входил.

Пока я прихожу в себя, Долорес хватает из багажника сумку, запихивает меня в салон машины и садится рядом. Она расстегивает сумку и осматривает ее содержимое. Там лежат аккуратно сложенные пачки денег, стопки ценных бумаг.

– Посмотри, Ромео! Ты видел когда-нибудь такую сумму? Думаешь, Бетти их заработала? Эта дрянь сама не понимала, во что встряла. Ладно, моих девочек убила – это наши внутренние дела, и мы сами разобрались бы с предательницей. Но она пошла дальше и убила главу синдиката. Причем не просто так, а своим фирменным методом – отрубила уважаемому человеку голову. Но перед этим девчонка заставила его открыть сейф.

– Что мне делать дальше?

– Ничего, Мануэль. Надеюсь, тебя не четвертуют. Шучу. Постарайся забыть все это как страшный сон. Я тебя трогать не буду. Уверена, что такой хирург нам еще понадобится.

В этот момент слышится нарастающий гул. Из-за угла выскакивают несколько бронированных джипов и окружают машину.

– А вот и люди из синдиката пожаловали. Нам пора. Я скажу, что ты ни при чем, оказался тут случайно. – Долорес кладет сумку на переднее сиденье и выходит из машины.

К ней подходит один из приехавших. Дорогой костюм, шляпа, трость. Они минуту о чем-то говорят. После чего мамаша и ее амазонки садятся в «Кадиллак», припаркованный поблизости, и уезжают. Ночь снова становится тихой.

Двое громил молча кладут в багажник тело Бетти. Мужчина с тростью берет сумку с деньгами, смотрит на меня словно на зверушку в зоопарке и возвращается обратно в джип.

Я наблюдаю за всем с полной апатией. Даже если бы меня сейчас собирались пристрелить, я не почувствовал бы ни капли страха.

12

Я живу в самом средоточии греха Бейсин-сити – в Старом городе. Несмотря на это, мое существование можно назвать почти праведным – работа до седьмого пота и заботы о семье. Странно, не правда ли? Именно в тот момент, когда мне казалось, что моя проклятая жизнь наконец-то закончится, я начал жить. По-настоящему.

Итак, убийца главы синдиката найден и наказан, а касса – возвращена. Все разъехались по домам. Я стою над урной, залитой кровью Бетти, и рву на мелкие клочки наши билеты в светлое будущее.

«Все, – говорю я себе, – жизнь слишком дерьмовая вещь, чтобы продолжать в ней барахтаться».

Я собираюсь накачаться скотчем до полусмерти, а потом сесть за руль и сигануть с обрыва в залив, медленно качу по улице, подбирая местечко понеказистее. Вижу надпись: «Глубокая глотка». То, что надо.

Я заказываю двойной виски. Дешевое дрянное пойло. Потом еще и еще. Долгожданное опьянение так и не приходит.

Вдруг над ухом раздается грудной голос:

– Что, Мани – жизнь дала трещину? – Это Долорес.

Чертова ведьма! Как она меня нашла? Я заказываю ей тоже, молча пододвигаю стакан. Мы пьем. Еще и еще.

Потом я вижу себя в ее квартире, расположенной в Старом городе. Мы сталкиваемся, кусаем и царапаем друг друга как самые заклятые враги. Мы вцепляемся друг в друга как два утопающих среди шторма. Мы зализываем друг другу раны как боевые товарищи во время короткой передышки между боями.

Так уже целый год. Днем я пользую девочек мамаши Долли. Теперь у них есть свой доктор. Они меня ценят и берегут. Красотки оборудовали в бывшей пыточной операционную, в соседних комнатах обустроили палаты.

Я научился лечить пневмонию и воспаление среднего уха. Две бывших моих пациентки изъявили желание выучиться на медсестер, вернуться сюда и работать. Так что жизнь не такая уж и дерьмовая штука, если рядом стоит безукоризненная Долорес в своем узком платье-футляре и правит мною железной рукой.

А ночью я вынимаю женщину из этого футляра и становлюсь ее полноправным партнером, другом, мужем. Мы почти счастливы.

Иногда, в те блаженные моменты, когда мир замирает и я возношусь по ту сторону жизни и смерти, поверх всех городов мира, мои губы безотчетно произносят:

– Бетти.

Долли успокаивающе кладет свою руку мне на плечо и отвечает:

– Да, я здесь.

Часть четвертая

1

Поздним вечером в районе Бельвю тихо и безлюдно. Деревья роняют яркие листья, золотистый свет фонарей ложится на тротуар, окна особняков светятся в темноте теплым желто-оранжевым тоном. Здесь уютно, спокойно и безопасно.

За этими освещенными окнами живут «золотые люди» города пороков. Тут стоят особняки членов синдиката и крупных бизнесменов, отстегивающих мафии часть прибыли. Эти серьезные люди не любят и не допускают лишнего шума. Перестрелки, кражи, изнасилования, убийства – это все существует в параллельной реальности. Где-то в десяти-пятнадцати кварталах отсюда.

Небо над городом иссиня-черное, словно крыло гигантского ворона. Ни единой звезды над головой. Фонари освещают лишь проезжую часть. Дальше – в парках, узких улочках – царит полумрак.

На перекрестке Лонг-стрит и Грин-авеню, на стоянке у синема-центра «Амфитеатр», припаркован изрядно потрепанный фургон, когда-то бывший красным. На кузове – логотип магазина «Аргус». Он окружен изображениями различного оружия, охранных систем, камер видеонаблюдения, специального военного снаряжения и прочей подобной продукции.

За рулем автомобиля сидит мой отец, Норман Филдс. Немолодой мужчина, на вид лет сорока или чуть больше. Суровое лицо, короткая армейская стрижка, военная выправка. Футболка защитного цвета, специальные походные часы на запястье.

Со стороны может создаться вполне справедливое впечатление, что этот человек никак не избавится от своего военного прошлого. Отец сам признавался, что многие ветераны и в мирной жизни не в силах изменить привычкам, приобретенным во время службы. Весь его вид говорит о том, что это человек дисциплины и строгих моральных устоев.

Эти же качества он всю жизнь старался привить и мне. Я сижу рядом с ним в кабине. На мне темно-коричневый плащ, непослушные волосы собраны в аккуратный узел на затылке. Отец не любит, когда я глазею по сторонам. Поэтому за тем, что делается вокруг, я наблюдаю исподтишка, боковым зрением.

На плазменном экране, укрепленном над входом в кинотеатр, бесконечной чередой идут небольшие ролики с рекламой свежих блокбастеров, духов, прокладок и консервов для собак и кошек. Когда на экране проскакивает эпизод с обнаженной натурой, я смущенно отвожу взгляд. Отец воспитал меня в строгости, поэтому я стыжусь наблюдать откровенные сцены при нем, хоть мне исполнилось двадцать полгода назад.

Шикарную громадину под названием «Амфитеатр» построили в районе Бельвю относительно недавно, лет пять-шесть назад. Раньше тут находилось обветшалое здание муниципальной библиотеки. Потом его под видом реконструкции быстренько снесли.

Это обычная практика, так что никто даже не возмущался. У кого больше денег и власти, тот и заказывает музыку в Бейсин-сити. Это неписаный закон, который каждый запоминает с раннего детства.

Библиотеку выбросили на улицу, книжный фонд бродяги растаскали по пунктам скупки макулатуры. Ну а теперь все довольны. Место унылого учреждения культуры с пыльными читальными залами занял современный развлекательный центр. Там идут фильмы в формате С 3D, есть просторное кафе, бильярд, салон видеопроката.

Никто особо не огорчился по поводу исчезновения библиотеки. В Бейсин-сити людей, читающих книги, на пальцах сосчитать можно. Максимум, на который способны здешние жители, – покупка выпуска комиксов и свежего номера желтой прессы.

– Дочка, надеюсь, что хоть эта работа будет тебе по душе. – Отец окидывает меня любящим взглядом и осматривает через боковое стекло здание «Амфитеатра». – Это твой последний шанс. Все, что только мог, я сделал. Больше у меня нет никаких связей и выходов на приличных работодателей. В нашем городе с этим проблемы.

– Ага. Уже убедилась. Те места, которые ты подыскивал мне до этого, никак не тянули на определение «приличных». Сначала официанткой в дорогом семейном ресторане, где мне тут же предложили приторговывать наркотой. Потом вторая отличная работа. В медицинской клинике, помнишь? Ты говорил, что я буду сидеть в бухгалтерии и перекладывать бумажки. А оказалось, что контора, именуемая больницей, занимается торговлей человеческими органами. Папа, громилы ловят на улице людей и сдают их этим так называемым врачам. И ты думал, что я смогу спокойно там работать, закрывать на все глаза?

– Пенелопа, мы уже это обсудили. Я не был в курсе этих ужасов.

– Да? А может, здесь творится нечто в этом же роде? Почему ты уверен, что в кинотеатре все чисто? Может, тут тоже есть свои милые особенности? Например, хозяева этого заведения делают из зрителей тушенку. Или похищают в зале детей и продают в рабство богатым клиентам. – Я недовольно надуваю губы и думаю, что это нечестно.

Почему дурочки с куриными мозгами благодаря отцовской протекции сидят на ресепшене в элитных гостиницах и крупных корпорациях, а я вынуждена рыскать в поисках хоть мало-мальски приличной работы?

Мимо фургончика прошла шумная компания молодежи. Парень с массивной челюстью и противными бычьими глазками замечает меня в кабине и присвистывает. Окидываю пошляка презрительным взглядом. Да, не повезет его будущей супруге. Такие нахалы обычно любят распускать руки.

– Пэнни, какая тушенка? Ты в своем уме? – восклицает отец. – Не говори глупостей. Хозяин развлекательного центра и всего местного кинобизнеса – мой старый приятель Оскар. Я тебе рассказывал о нем. Мы вместе служили, потом воевали на Ближнем Востоке. Он человек надежный, с твердыми принципами. Поработаешь в видеосалоне на кассе. А там, глядишь, может, Оскар и подыщет тебе что-то посолиднее. Ты ведь у меня умница.

Я скептически выслушиваю отца. Несмотря на все эти препирательства, я его люблю и уважаю. Папа сильный. Не такой, как остальные, – он не скатился на дно, не спился, не озлобился, не ушел работать к мафии. После смерти мамы не пал духом, понимая, что ответственность за мое будущее теперь лежит на его плечах. Я очень это ценю.

С помощью небольшого кредита и суммы, отложенной на черный день, отец открыл небольшой магазинчик по продаже охранной сигнализации, оружия и сопутствующей атрибутики. Мы кое-как сводим концы с концами. Но главное в том, что в нашем доме нет места ссорам и оскорблениям.

– Посмотрим, что это за видеосалон. Но предупреждаю, в случае чего – уволюсь!

– Уверен, у Оскара все чисто. Я его знаю. Так что, Пэнни, не подкачай. Сама знаешь, у меня в магазинчике дела в последнее время идут худо. Твоя зарплата могла бы немного облегчить ситуацию. Главное, не вешай нос. Не все так плохо в Бейсин-сити. Даже порядочная девушка может здесь найти свое место. Вспомни маму, которая поставила перед собой цель зарабатывать танцами, но не согласилась ни на роль стриптизерши, ни на эротические костюмированные представления в мюзик-холле. Она дождалась своего шанса и нашла место в хореографической школе. Так что бери пример с нее, и у тебя все получится.

– Ладно, хватит убеждать. Пойдем к твоему Оскару.

Я флегматично выбираюсь из машины. Мы поднимаемся по ступенькам, проходим небольшую колоннаду.

– Норман, сколько лет, сколько зим!.. Давно не виделись. Заходите.

Оскар, улыбчивый мужик ростом более шести футов, пожимает отцу руку и жестом приглашает нас войти.

– Знакомьтесь. Моя дочь Пенелопа. Мистер Оскар Голдис.

– Очень приятно. Зови меня просто Оскар, не люблю всех этих «мистеров», хорошо?

Я согласно киваю. Простота в общении – редкое качество для владельца любого успешного бизнеса.

– Мне как раз нужна такая красавица, чтобы привлекать покупателей в видеосалон. Будете работать консультантом в отделе фильмов про животных.

Мы пересекаем просторное фойе и заходим в видеосалон, расположенный слева. Я никогда не была внутри, поэтому масштаб меня поражает. Длинные стеллажи с дисками, на стенах – плазменные экраны, к которым подключены наушники.

– У нас можно найти все, что вам угодно, на любой вкус и возраст. Нигде в Бейсин-сити нет ассортимента богаче. Ну и как вам, Пенелопа?

– Вроде бы ничего.

– Насчет зарплаты – не обижу. Как вам такая? – Оскар достает из кармана визитку и ручку, пишет цифру и протягивает карточку мне.

Его предложение меня приятно удивляет. Если честно, я рассчитывала на сумму почти в три раза меньшую.

– А вы, я вижу, не жадный, – говорю я и улыбаюсь.

– Был бы жадный, сам сидел бы за кассой. У нас бизнес респектабельный, а для Бейсин-сити это большая редкость. Так что мы должны держать планку не только в отношении цен.

Мне нравится этот Оскар. Он доброжелательный, не фамильярный, с чувством юмора. По сравнению с предыдущими начальниками – небо и земля. Таково мое первое впечатление. Плюс рекомендация отца. А это дорогого стоит.

Договорившись о графике и прочих деталях, мы возвращаемся в фойе. Отец пожимает руку Оскару, и мы собираемся уходить.

Неожиданно позади раздается громкий возмущенный крик:

– В гробу я видела подобную работу! Я на такое не подписывалась!

Я оборачиваюсь и вижу, как из боковой двери выскакивает женщина, миниатюрная брюнетка лет тридцати с кудрявыми короткими волосами и пошловатым макияжем. Из одежды на ней только бюстгальтер и трусики. Над верхней губой небольшая родинка, похоже, нарисованная. Явно ночная бабочка из Старого города. В ее глазах читается страх. Девица в ужасе захлопывает дверь и бежит в сторону выхода.

Она поворачивает голову к дверям, откуда только что выскочила, и кричит:

– Чтобы я еще раз связалась с этим гадюшником! Ни за что! Не дождешься, Оскар! Катитесь все в ад! Ничего, скоро приедет сенатор Кэрри, я ему обо всем расскажу. Пусть узнает, что за ужасы тут творятся!

Из-за двери до меня доносится рычание, скорее всего собачье. Такое впечатление, что там заперта свора диких псов, готовых всех разорвать в клочья. Я шокирована происходящим. Почему эта путана здесь оказалась? Что за собаки в соседнем помещении?

– Не беспокойтесь, все в порядке, – тут же успокаивает нас Оскар с добродушной улыбкой на лице. – Такое изредка случается. Просто в том зале сейчас проходят съемки рекламного ролика собачьих консервов. Актриса попалась скандальная, нервы не выдержали.

– Ничего себе актриса. На экране они, кажется, выглядят куда приличнее, – произношу я с сарказмом.

– Пэнни, это Бейсин-сити, а не Голливуд. Все красавицы заняты или требуют слишком большого гонорара. Так что приходится приглашать тех, кто уж есть. Ладно, мне пора бежать по делам. Извини, если тебя испугала та женщина. Больше такого не повторится. Скажу, чтобы на время съемок закрывали двери на ключ.

Отец, молча наблюдавший за происходящим, кивает приятелю, и мы возвращаемся обратно в фургон. Ну вот, теперь у меня новая работа. Приемлемый график, с двенадцати до семи вечера, два выходных, бесплатный обед. Я обязана раскручивать покупателей купить побольше дисков. Если мой новый босс ничего не скрывает, то жить можно. Да и деньги неплохие, даже получится кое-что откладывать.

2

После долгого времени безденежья любой доход в доме вызывает радостные эмоции. Пока я искала подходящий приработок, мы с отцом жили на мизерную прибыль от магазина. После оплаты налогов, счетов за электричество, отката мафии оставалось только на то, чтобы кое-как протянуть до следующего месяца. Теперь дела пошли в гору. Отец, обычно сдержанный и хмурый, даже стал чаще улыбаться.

Мне нравится мое новое место. Тихо, не пыльно. Клиенты приличные – семейные пары, одинокие клерки, пенсионеры. Первое время было неловко, когда у меня спрашивали что-нибудь про дикую фауну Австралии, а я мучительно вспоминала, на каком стеллаже стоят эти проклятые фильмы про кенгуру. Но со временем я освоилась, вошла в курс.

Я даже не думала, что в Бейсин-сити есть места, где к наемным работникам относятся не как к рабам. Мой босс, директор магазина, ко мне не пристает. Платит аккуратно, день в день. В случае болезни обещает оплачиваемый больничный – правда, я здорова.

Оскар мной доволен. После моего прихода выручка выросла процентов на десять. Девчонки из соседних отделов оказались не настолько глупыми, как я опасалась. В обеденный перерыв мы сидим в соседнем кафе, обсуждаем последние сплетни, травим байки про парней и прошлую школьную жизнь. Я только сейчас заметила, насколько отвыкла от обычного общения. Глядишь, и найду себе хорошего парня.

Вот и сегодня в обед мы устроились за столиком. Я балую себя мороженым с фисташками. Девочки рассказывают, как утром пришел в магазин капитан городской бейсбольной команды. Сам, без девушки. Мол, они расстались, и клево было бы взять его на крючок.

Когда возвращаемся обратно на работу, в фойе меня останавливает Оскар, отводит в сторону и спрашивает:

– Ну что, Пэнни, как тебе работается? Все никак не было времени спросить.

– Спасибо, хорошо. Все в порядке.

– Мне тебя нахваливали. Да и по выручке видно, что я сделал правильный выбор. Жаль, что твой отец раньше не обратился ко мне. Может, к этому времени ты уже сама возглавила бы магазин. – Оскар широко улыбается и по-отечески обнимает меня: – Кстати, насчет денег. Я как раз хочу осведомиться, не хочешь ли ты получать больше?

– Спрашиваете!.. Конечно.

– Прекрасно. Дело в том, что нужны дополнительные люди для сверхурочных работ. Я, конечно, могу новых нанять. Но вдруг кто-то из наших захочет подзаработать?.. Это не каждый день. Пару раз в неделю.

– Хорошо.

– Тогда слушай. Работа до полуночи. График обговорим, чтобы не вышло так, что вся твоя жизнь проходит на работе. Кроме исполнения основных обязанностей нужно продавать специальные диски для VIP-клиентов.

– А что за диски?

– Это не должно тебя касаться. Скажем, раритетное видео. Тебе дают деньги, ты отдаешь товар. Такси домой, естественно, за счет магазина.

Не слышала, чтобы подобное предлагали кому-то еще в магазине. Видимо, я действительно на хорошем счету у Оскара, раз он доверяет мне работу с элитной клиентурой. Я соглашаюсь. Пройдет еще пара месяцев, и можно будет немного обновить нашу квартиру. А то после смерти мамы мы ничего не покупали. Диван прохудился. Стены словно в каком-то притоне. В ванной мрак и ужас. Да и мой гардероб едва ли не весь перешит из маминого.

Я решаю остаться на сверхурочные сегодня же. В выходные в мегамаркете крупная распродажа, хочется купить обновки. А за переработку Оскар платит наличкой сразу же, на следующий день. Да и отца заодно обрадую бутылочкой хорошего виски. Директор показывает в подсобке шкаф с дисками, выдает ключ.

В чем-то работа вечером даже лучше, чем днем. После семи покупателей совсем нет. Сиди себе, читай журнал. Где-то в начале девятого опять стали появляться люди. Я достаю из-под стойки коробку, отдаю, беру деньги. Вот и вся работа до самой полуночи. Наконец я вызываю такси, закрываю магазин и еду домой.

В это время оказаться на улице – чистое самоубийство. Особенно в районе Старого города, рядом с которым нужно проезжать, чтобы попасть домой. Я с опаской наблюдаю, как за окном такси проносятся фонари, вывески баров, рекламные щиты.

Как только заканчивается район Бельвю, атмосфера на улицах сразу же меняется. Все кругом погружено в полумрак. В домах нигде не горит свет – жители стараются не испытывать судьбу и не привлекать ненужное внимание к своему жилищу. Ночной ветер носит обрывки газет по грязным тротуарам. Обычно в это время я уже давно сплю.

Внезапно где-то недалеко раздаются крики и выстрелы. Старый город совсем близко, в нескольких кварталах, так что таксист нисколько не удивлен.

– Не бойтесь, здесь это в порядке вещей. Нужно немного переждать, когда стихнет.

Мы сворачиваем в небольшой переулок. Водитель гасит фары и закуривает. Сидим в тишине. Вокруг ни души. Тусклый фонарь, торчащий футах в двадцати от нас, освещает груду мусора, по которой ползают две упитанные крысы.

– Кажется, все. Можно ехать дальше, – наконец произносит таксист.

Мы выбираемся из переулка, проезжаем квартал. Внезапно фары выхватывают из полумрака окровавленное женское тело.

– Стой! Там человек! – кричу я таксисту.

Он с досадой качает головой и резко тормозит. Я выскакиваю из машины и бросаюсь к несчастной. Сама удивляюсь собственной смелости и безрассудству. Ведь рядом могут быть головорезы, грабители – да кто угодно. Прощупываю пульс – жива. В школе нас учили, как нужно оказывать первую медицинскую помощь.

Женщина лежит на боку. Я осторожно кладу ее на спину. Она стонет от боли, держась за живот. Кровь растекается по асфальту бурой маслянистой лужицей.

Я смотрю ей в глаза и понимаю, что где-то ее уже видела. Точно! Невысокая кудрявая брюнетка, родинка над губой. Та самая, которая кричала в кинотеатре! Она открывает глаза и тоже узнает меня.

Женщина стонет от боли и говорит:

– Эти гады подстрелили меня. Решили заткнуть рот, чтобы не сболтнула лишнего.

– Вам нужно срочно в больницу, вас ранили в живот и грудь, – взволнованно говорю я. – Надо немедленно вызвать «Скорую».

– Детка, не нужно. У меня все внутри горит. Вряд ли протяну больше минуты. – Она пытается отдышаться.

Видно, что каждое слово дается ей с трудом.

– Послушай меня… Я тебя видела в «Амфитеатре». С Оскаром… Ты там работаешь?

Я киваю и чувствую, что сейчас разревусь.

– Беги оттуда. Не раздумывай!.. Ты попала в самое страшное место в Бейсин-сити. Мы там все – собачьи консервы. Спасайся, иначе подохнешь точно так же, как я сейчас.

Я не понимаю, о чем она. Какие консервы, зачем бежать? Почему это самое страшное место? Кажется, у бедняжки начинается бред. Я трогаю ее лоб – он горячий, как утюг.

– Не закрывайте глаза. Говорите со мной. Все будет в порядке, врачи помогут вам выбраться. – Я тормошу обмякшее тело и наконец-то догадываюсь, что она мертва.

Пытаюсь нащупать пульс – бесполезно.

Таксист подходит, берет меня за плечи, трясущиеся от плача, и отводит в машину. Только что на моих глазах умер человек. Наверное, я до конца жизни буду помнить этот взгляд – испуганный, беспомощный, смиренный. Словно у зверя, загнанного в западню.

3

Я не могу прийти в себя от пережитого. Выходя из машины, прошу таксиста дождаться, пока не зайду в подъезд. Но там, в темноте и тишине, звенящей до тошноты, на меня накатывает животный ужас. Я застываю и ничего не могу с собой поделать. Жду, пока фары машины, проехавшей мимо дома, ненадолго осветят лестницу желтыми полосами, взмываю на свой этаж, захожу. Наконец-то я дома!

Отец ожидает меня на кухне. Он никогда не ложится, пока я не вернусь. Ставит чайник, спрашивает, что случилось, говорит, на мне лица нет. Отвечаю, что устала. Не рассказывать же об убийстве проститутки и ее словах о том, что все мы – собачьи консервы. Эта фраза гвоздем засела у меня в мозгу. Что она имела в виду? И еще этот умоляющий взгляд: «Спасайся!»

Я рассеянно болтаю ложкой в чашке и только тут понимаю, что сейчас мне придется пить чай. Перед глазами встает окровавленное женское тело, лежащее в черной луже, и я бегу в ванную. Меня долго и тяжело тошнит. Тело бьет нервный озноб.

Я набираю полную ванну горячей воды, ложусь в нее и пытаюсь прийти в себя. Ясно, что папе рассказывать о сегодняшней трагедии никак нельзя. Вообще никому. Очень мне не нравится эта смерть. Слова Оскара о рекламных роликах с собачьими консервами и предсмертный хрип проститутки накладываются друг на друга.

Собачьи консервы! Может, это ругательство такое? Вид зоофилии? Мерзость! Знать бы еще, что там на дисках, которые я по вечерам продаю.

Главное, запечатаны они очень надежно. Я смотрела, по грани склейки еще и марочка прилеплена, не отдерешь. На коробке нет никакой надписи, только черный квадрат. Будь там что-нибудь типа фильма или музыки, то приводилась бы вся нужная информация, а тут – пустота. Странно все это. Да и время продажи наводит на всякие мысли. Фильмы о котятах не сбывают после закрытия магазина.

Эх, если бы посмотреть! Одним глазком. Но когда я заикнулась о том, что неплохо бы мне знать, что продаю, Оскар так на меня посмотрел!

Потом он еще и сказал с улыбочкой:

– Любопытство сгубило кошку. – А глаза холодные-холодные!

Я больше не возвращалась к этой теме. Оскар – старый друг отца, а тот никогда не назовет так непорядочного человека.

Потом я получила зарплату за неделю. Добавила к ней сверхурочные и поняла, что отсутствие любопытства может приносить хороший доход. Купила новые чулки и помаду – красную, как коралл. Боже, как она мне идет! Зубы сразу кажутся белее, чем обычно, глаза сияют. Я верчусь перед зеркалом и так, и эдак – вылитая Мишель Монаган, вот только волосы надо уложить и выпрямить. Вьются как сверла в папиной дрели. Ненавижу!

Если бы не эти волосы, может, я не возвращалась бы с работы одна. Иногда я замечаю на себе заинтересованные взгляды посетителей магазина, но дальше этого почему-то никто не идет. Наверное, из-за проклятых волос.

Я рассеянно стою у полки с фильмами о редких животных. Прикидываю, как выросли бы продажи, называйся они «Тайная любовь муравьеда Тома» или «Десять заповедей утконоса-мормона». А что еще делать после закрытия?

Внезапно раздается звонок. Открываю окошко – дерганый тип с бледным лицом и лихорадочно горящими глазами говорит кодовое слово. Покупатель! Открываю дверь, он платит, и я отдаю ему диск из отдельной секции под прилавком. Покупатель берет пластиковую коробку и трясущимися пальцами начинает сдирать защитную пленку. Он постоянно пританцовывает и дергает головой. Неприятный тип. Я выхожу из-за прилавка, чтобы побыстрее закрыть за ним дверь.

Он бредет к выходу и неожиданно роняет коробку с диском. Она падает и раскрывается. Я бросаюсь помогать – тип заторможен, явно под действием какого-то вещества. Поднимаю с полу коробку, а под ней нет никакого диска.

Я держу в руке черный картонный прямоугольник размером с визитку. На нем всего шесть цифр. Я без труда запоминаю их и отдаю картонку покупателю. Тот что-то мычит и выходит в ночь. Уфф! Я молодец.

Перед закрытием я смотрю на себя в зеркало – вот милашка! И помада чудо как хороша.

Выхожу на улицу. Не зря я прихорашивалась – у табачного киоска ярдов за пять от входа стоит он. Лео. Рядом припаркован его черный «Понтиак». Боже, одно это название сводит меня с ума! Такая машина может быть только у очень крутого парня.

А он действительно крут. Невысокий, но стройный, в шикарном костюме в полоску. Смуглая кожа, а глаза!.. Как описать эти темные омуты, полные опасной силы, в которых можно утонуть без остатка?

Я чувствую, что начинаю краснеть. Стою в нерешительности. Я хотела купить хлеба в круглосуточном маркете, единственном на весь город. Для этого надо всего-то пройти мимо Лео. Может, он не заметил меня?

Мы виделись пару раз. Лео о чем-то говорил с Оскаром, и после этих бесед мой работодатель неизменно был раздражен. А Лео улыбался, как Ален Делон. С таким же прищуром. Я знаю, что мы из разных миров. У Лео свой бизнес, он вращается в высших кругах. Если бы он хоть раз на меня взглянул!

В этот момент Лео поворачивается, приподнимает светлую шляпу и улыбается мне с легким дружеским кивком. Я киваю в ответ с достоинством, без намека на улыбку. Я порядочная девушка, пусть знает. Но он меня запомнил!

Я возвращаюсь в магазин – растяпа, чуть не забыла поставить на сигнализацию! Когда выхожу снова, Лео уже нет. Но на душе светло, как на улице, где нет ни единого разбитого фонаря.

4

Эта неожиданная встреча для меня – отдельное приключение. Я ощущаю небывалый подъем сил и воодушевление. Мне хочется танцевать, радоваться жизни. Последнее место, где я хотела бы сейчас оказаться, – наша унылая квартирка на окраине.

Я вспоминаю шестизначное число, напечатанное на кусочке картона. Это не телефон – однозначно. Не дата. Шифр! У нас на кодовом замке служебного входа он тоже шестизначный. Может, попробовать? А вдруг там демонстрируют какое-нибудь редкое кино, для гурманов? Вот бы хоть одним глазком взглянуть на шедевры, предназначенные для избранных!

Я сворачиваю за угол и подхожу к массивной железной двери, расположенной с противоположной стороны от главного входа. Оскар молодец. Даже здесь царит чистота, небольшое пространство перед дверью выложено тротуарной плиткой. Ее освещает лампочка в простом абажуре, укрепленная над входом.

Фонарь слегка поскрипывает, мне становится не по себе. В животе сворачивается тяжелый ком, внезапно накатывают воспоминания о женщине, подстреленной на дороге. Ладно, Пенни, не дрейфь. Ты же потом не заснешь, если не попробуешь узнать.

Я делаю вдох, будто собираюсь нырять на изрядную глубину, и набираю цифры на панели. Загорается зеленый огонек, и дверь бесшумно открывает свой черный провал. Захожу.

Тамбур, как это обычно заведено в кинотеатрах, отделен от зала тяжелой портьерой. Я барахтаюсь в ней, пока не нащупываю вход. В зале, сравнительно небольшом, царит темень. Хотя нет – светятся кончики сигар, изредка вспыхивают красным маячки у видеокамер. Я заметила их по всему периметру зала.

Когда глаза привыкают к темноте, я начинаю осматриваться. Сидений как таковых нет. Обстановка напоминает ночной клуб с рядами кабинок, размещенных амфитеатром. В каждой – кресло и низкий столик. Я устраиваюсь у самого выхода, от соседа справа меня отделяет перегородка, обитая чем-то мягким. Дым от его сигары, сладкий и пьянящий, погружает меня в легкий транс.

Загораются красные огни у сцены, занавес раздвигается. На экране высвечивается надпись, сделанная огромными красными буквами: «Lottatore Brindisino, или Переполох в Старом городе». Эти слова мне почему-то не нравятся. Перед глазами снова появляется сцена в переулке с окровавленной проституткой.

В этот момент раздается барабанная дробь, на сцену выходят полуобнаженные женщины с небольшими палками в руках. Они одеты в некое подобие коротких греческих туник, одна грудь обнажена. Некоторые лениво прохаживаются по сцене, покачиваясь на высоких каблуках, улыбаются, машут в сторону зала.

Мне противно это зрелище. Поведение данных особ напоминает повадки моего сегодняшнего клиента. Что-то здесь не то.

В следующее мгновение раздается рычание, лай, и на сцену буквально вылетают огромные бойцовские псы. Они раздражены и готовы к нападению. Одна из женщин визжит. Псы бросаются в атаку. Начинается страшный, кромешный ад.

Соотношение сил изначально не равно. У огромных псов есть лапы и зубы, у женщин – неудобная обувь и деревянные дубинки. Кровь веером разлетается по сцене. Слышны истошные крики, полные запредельного ужаса, звук раздираемой плоти. Никогда не знала, что он так отвратителен.

Я зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на происходящее, и закрываю уши руками, чтобы не слышать душераздирающих предсмертных воплей. Но то, что я успела увидеть, не забуду до самой смерти.

Две огромные псины набросились на дамочку лет сорока. Та только раз успела взмахнуть своей дубинкой, как пес вцепился ей в бедро у самого паха. Кровь брызнула фонтаном. Она упала, продолжая кричать и бить собаку палкой. Другой пес отгрыз ей ухо и повернул к залу окровавленную морду. Это была личина самого дьявола. Из оскаленной пасти торчало ухо!

Другая женщина подбежала к краю сцены и хотела броситься в зал, но наткнулась на стеклянную перегородку. Целое мгновение она била кулаками в преграду, оставляя на ней кровавые следы. В следующую секунду на нее сбоку налетел пес и опрокинул на пол.

Почему я не сбежала сразу? Почему сидела, обхватив голову руками, все эти десять-пятнадцать минут непрерывного ужаса? Не знаю. У меня с детства такая особенность – цепенеть от страха. Пока на сцене передо мной разыгрывается кровавая бойня, я не могу пошевелить и пальцем, не способна крикнуть – горло сжимает спазм.

В какой-то момент я слышу вопль, раздавшийся в соседней кабинке:

– Давай, сучка, ату ее! Рви!

Я не верю своим ушам, прислушиваюсь, не открывая глаз. Весь зал, все эти ненормальные, возбужденные люди в каком-то неистовстве подбадривают собак. Мне кажется, будто я сплю.

В следующее мгновение слышится гонг. Я поднимаю веки, перед глазами пляшут белые точки. Внезапно адские псы начинают падать один за другим. По сцене ходят люди с крюками в набедренных повязках и палаческих черных колпаках. Они цепляют лежащих собак за ошейники и оттаскивают их за кулисы.

Из динамиков раздается бодрый жизнерадостный голос:

– Кто хочет стать последней любовью этих красавиц и собственноручно отправить их в объятия смерти? Раскрасьте свою жизнь в цвета любви и крови! Трахнуть красотку и перерезать ей горло – вот развлечение настоящего мужчины. За отдельную плату! Такое бывает лишь раз в жизни!

В зале начинается хаос. Мужчины выскакивают из кабинок и устремляются к сцене по узким проходам, отталкивая друг друга. Окровавленное стекло медленно ползет вверх.

Наконец-то я чувствую, что могу двигаться, выскакиваю в проход и скрываюсь за дверью. Бегу по парку так, словно все псы преисподней преследуют меня по пятам. В ушах не смолкая звенят крики жертв, слышится собачий рык.

Я падаю на лавочку у фонаря, оглядываюсь. Вокруг никого. Я пытаюсь отдышаться, и тогда приходят слезы. Реву навзрыд и не могу остановиться. Меня переполняют жалось и стыд не только за этих несчастных проституток. За все человечество. Мне кажется, что после этого представления небо должно упасть и раздавить город, в котором такое стало возможным.

Я вспоминаю проповеди покойного пресвитера. Он говорил о том, что, когда чаша грехов переполнится, придет ангел отмщения, и тогда живые позавидуют мертвым. Как по мне, то сегодняшнее зрелище и есть последняя капля в этой самой чаше грехов.

Я поднимаю глаза к черному небу. Там по-прежнему нет ни одной звезды. Ворон, черный, как мои мысли, внезапно слетает с дерева, приземляется напротив меня, стоит и смотрит умными глазами. Спустя несколько мгновений он так же неожиданно хрипло каркает и улетает. Жалко, что я не ворон и не могу последовать его примеру.

Я понемногу прихожу в чувство и понимаю, что надо выбираться отсюда. Бельвю – район тихий, но папа все равно беспокоится, конечно же. Я смотрю на часы. Господи, прошло от силы тридцать минут, а столько всего произошло!

Я вызываю такси к круглосуточному маркету на Грин-авеню и бреду по плохо освещенному парку. Внутри такая пустота и отстраненность, будто это меня растерзали злобные псы и люди, еще более хищные. Ветер налетает порывами, пронизывает холодом до костей, бросает в лицо непослушные пряди.

Я поправляю растрепанные волосы и тут обнаруживаю, что пропала одна сережка. Я возвращаюсь к скамейке, осматриваю весь свой путь по парку, но не к «Амфитеатру», боже упаси! Сережки нигде нет. Я ворошу ногой листья, свечу телефоном за скамейкой – ничего.

Я быстро двигаюсь к месту, где меня ждет такси, а в голове плещется только одно: «Пусть я потеряла бы ее не там!»

Других таких сережек в городе нет. Да и в остальном мире тоже. Отец заказал их у знакомого ювелира на мой выпускной в колледже. Тогда еще наши дела не были так плохи, как в последние годы, и он мог позволить себе меня побаловать. Ювелир ничего не взял за работу, у них с отцом были какие-то старые счеты. То, что он сделал, неизменно вызывало у меня умиление и восторг. Первое время я просто любовалась ими и не могла наглядеться.

Каждая из сережек представляла собой золотой вогнутый солнечный диск с игрушечным медвежонком, украшенным стразами. На солнце диск сверкал как зеркало, подвешенный медвежонок болтался и слегка позвякивал на ходу.

Когда я спросила папу, почему он избрал именно такой дизайн, тот ответил:

– Чтобы моя дочь никогда не забывала, что она и есть мой маленький медвежонок, и неизменно сияла, как это солнце.

Я никогда не забывала этих слов. Они помогали мне жить и оставаться собой среди грязи этого мира. И вот одно из этих эксклюзивных солнышек пропало. Я еду в такси и думаю, как объяснить пропажу отцу. О том, как обосновать свое присутствие на бойне в «Амфитеатре», если сережку найдут именно там, я предпочитаю не рассуждать.

5

– Ты считаешь такое нормальным? Это, по-твоему, приличное место?! – Меня все еще колотит.

Отец узнал обо всем, что мне пришлось увидеть в «Амфитеатре». Теперь он хмурится все больше и больше.

– Да, не думал, что Бейсин-сити настолько погряз в пороках.

– Это просто чудовищно. Бедные девушки, бешеные псы, море крови! А потом…

– Ну, иди сюда. – Отец обнимает меня, целует в макушку, как в детстве.

– Не понимаю, почему я постоянно попадаю в такие грязные места. Ты ведь убеждал меня в том, что Оскар – твой друг, поручился за него.

– У меня самого в голове не укладывается, как можно творить такое. А Оскар… Поразительно, как люди могут меняться со временем. Я его помню порядочным человеком. Хотя, может, он не в курсе того, что там происходит?

– Ты это серьезно, папа? Хозяин заведения не знает?..

– Конечно, ты права. Просто Оскар и собачьи бои, да еще с женщинами!.. Он всегда был добродушным человеком.

– Что же тогда случилось? Почему он опустился до таких вещей, противных Богу и природе?

– Ничего, дочка, с ним не случилось. Боюсь, это все деньги. Захотелось жить на широкую ногу. А свихнулся он, наверное, еще когда воевал на Ближнем Востоке.

– Завтра же увольняюсь! Ноги моей там больше не будет. У меня волосы на голове начинают шевелиться, как только думаю об «Амфитеатре».

– Увольняться, конечно, надо, я согласен. Но послушай моего совета. Прямо сейчас этого делать никак не стоит. Такой поступок будет выглядеть подозрительно. Ты всем довольна и вдруг уходишь. Люди, которые организуют эти жестокие игрища, запросто догадаются о причине. Тебя могли видеть в том зале. Вот тогда у нас начнутся серьезные проблемы.

Мы разговариваем в отцовском магазинчике. Он позвонил и сказал, что пришлось задержаться на работе – обещают проверку. Сейчас половина второго ночи.

В небольшом помещении стоит несколько шкафов-витрин. За прозрачными дверцами лежат наборы для видеосъемки и охранной сигнализации, камеры наблюдения. За стойкой продавца под толстым стеклом покоятся шокеры, ножи, газовые баллончики, дубинки, кастеты. На стене развешены автоматы, ручные пулеметы, винтовки, дробовики.

Отец с трудом получил лицензию на продажу подобного товара. Вот только покупателей не особо много. На черном рынке выходит дешевле, пусть и нелегально.

– Ты помнишь ту женщину в нижнем белье, которая кричала в фойе? – спрашиваю я.

– Помню.

– Я тебе не сказала, не хотела расстраивать. Я однажды возвращалась на такси и видела, как ее убили. Она умерла на моих руках. Это может быть связано с собачьими боями. Помнишь, она сама говорила, мол, мы все – собачьи консервы.

– Нужно было сразу мне сказать. Ты, Пэнни, в большой опасности. Получается, что люди, которые что-либо знают об этом, живыми не остаются. Тебе нужно быть осторожнее. На работе держись спокойно, ни в коем случае не подавай вида, что знаешь про бои. Этой несчастной хватило пары слов, чтобы попрощаться с жизнью.

– А еще она говорила про какого-то сенатора, угрожала пожаловаться ему. При чем здесь он?

– Сенатор Керри представляет наш штат в парламенте, возглавляет в столице Комитет по вопросам нравственности и морали. В этих делах он, наверное, самый влиятельный политик. Главное в том, что у него репутация кристально чистого человека. Его множество раз пытались подкупить, устраивали покушения, но Керри не сломался. Он продолжает борьбу за чистоту штата. Помнишь, недавно федеральные агенты арестовали владельца казино? У него в подвале нашли пару дюжин рабынь-азиаток. Это все раскрылось благодаря сенатору Керри.

– Почему тогда до сих пор существует клиника, в которой я работала, где торгуют органами?

– Думаю, и до нее дойдет очередь. Надо ведь собрать все доказательства, чтобы прищемить этих нелюдей наверняка.

– Слушай, папа, я вспомнила, что видела в «Амфитеатре» видеокамеры.

– Знаю. Я сам их устанавливал.

– Если каким-то образом достать записи, то можно было бы передать их сенатору.

Отец задумчиво потирает лоб, уставившись в пол. Он всегда так делает, когда возникает проблема, которую нужно срочно решить. Я напряженно жду ответа. Не каждый день выпадает встрять в такие передряги.

Ладно отец – он закален в «горячих точках». А я, скромная двадцатилетняя девушка?.. По идее я должна сейчас зарыться под одеяло и трястись как мышь от каждого шороха.

Вместо этого я выдаю какую-то безумную идею. Бороться с подпольным бизнесом – что может быть бредовее? Это целый невидимый мир, который уничтожит тебя при первой же попытке помешать ему.

Наконец отец выходит из ступора, поднимает глаза. Я понимаю, что он что-то придумал.

– Хорошо, что ты вспомнила о камерах. Есть у меня небольшой план, как все разрулить. Я ведь не просто торговец оружием и прочими безделушками, но еще и солдат. Как говорится, бывших разведчиков не бывает. Пэнни, мы провернем это дело по высшему разряду!

– Спасибо, папа. – Я целую его в щеку. – Наверное, нам пора домой.

– Подожди меня в машине. Сейчас закрою магазин, и поедем.

Я выхожу на улицу. Моросит мелкий противный дождь. Прячусь в кабине, меня бьет дрожь. Сквозь пелену моросящего дождя замечаю ярдах в пятнадцати, за баками, знакомый черный «Понтиак». За рулем сидит парень, похожий на Лео.

Я не верю своим глазам, зажмуриваюсь, снова присматриваюсь – нет, точно он. Но почему? Что Лео делает в этом забытом Богом районе на окраине города? Живет здесь или просто случайно оказался рядом? Что-то не верится мне в такое стечение обстоятельств.

6

Я сижу в фургончике, припаркованном через дорогу от «Амфитеатра». Глубокая ночь. Хорошо, что в этом районе безопасно, иначе меня точно уже изнасиловали и ограбили бы. Неоновая вывеска с названием заведения мигает разноцветными лампочками. В какой-то момент это начинает меня раздражать.

После двенадцати здесь и в ближайших кварталах уже почти все закрыто. Ночная жизнь перемещается в Старый город. Влиятельные жители Бельвю – члены синдиката и крупные бизнесмены – не любят шума. Здесь нет притонов, дискотек и клубов. Зачем гадить у своего дома, если это можно делать под чужим?!

Я наблюдаю за крышей кинотеатра. Глаза начинают слезиться от постоянного напряжения. Прошло десять минут с того момента, как отец поднялся на крышу, и я начинаю волноваться. Проходит еще три минуты. Я с тревогой слежу то за темными очертаниями крыши «Амфитеатра», то за секундной стрелкой.

Перед уходом отец приказал мне ждать пятнадцать минут. Если его не будет – срочно уезжать из города. Деньги лежат на кухне в жестяной коробке от чая.

Стрелка начинает отсчет шестнадцатой минуты, и я паникую. Неужели не получилось? Я поднимаю взгляд на крышу и вижу, как на фоне мутного темного неба маячит силуэт отца. Обошлось, все в порядке!

Он перебегает к правому краю здания, спускается по пожарной лестнице, и через минуту отец уже сидит в кабине. В руках у него небольшой металлический бокс.

– Тебя никто не видел?

– Пэнни, не беспокойся, все прошло как по маслу. Я спустился в зал по вентиляционной шахте и быстро все нашел. Вот тут все записи из того секретного зала. Здесь достаточно информации, чтобы поджарить Оскара с его приспешниками на электрическом стуле.

План, придуманный отцом, оказался достаточно простым. Он решил похитить жесткий диск с записями из помещения охраны. Если даже организаторы боев и догадаются о том, что нам все известно об их подпольном бизнесе, то этот бокс будет чем-то вроде охранной грамоты. Мол, в случае нашей смерти сенатор Керри получит эту улику. Правда, отец не продумал, где припрятать записи. Но у меня уже есть в голове отличная идея.

Внезапно раздается пронзительный звук сработавшей сигнализации. Я с испугом смотрю на отца.

– Дьявол! Только не это! Видимо, кто-то поставил там еще одну защитную систему, – цедит он сквозь зубы. – Держись, Пенелопа. Пристегни ремень!

Отец поворачивает ключ в замке зажигания, фургон трогается с места. Мы сворачиваем на перекрестке. Где-то сзади завывает полицейская сирена. Несемся по улице, длинной, как веревка. Парочка прохожих испуганно застыла на месте, наблюдая за мчащимся фургоном.

Я оглядываюсь через правое плечо и вижу, что на хвосте у нас, ярдах в тридцати, висят три или четыре машины. Мы доезжаем до следующего светофора, не сбрасывая скорости, резко поворачиваем направо и вместо плавного заноса чуть не врезаемся в столб. Отец резко тормозит. Я едва не ударяюсь носом о приборную доску.

Фургон снова набирает скорость. Я пытаюсь сориентироваться, где мы находимся. Кажется, отец гонит в сторону городского порта.

Внезапно откуда-то из переулка на дорогу прямо перед нами выкатывает красный седан с пьяной девицей за рулем. Она настолько не в себе, что едва держит голову и в любой момент может расквасить нос о руль.

Отец едва успевает свернуть, чтобы не врезаться, машину слегка заносит. Визг колес, запах горелой резины. Справившись с управлением, отец выжимает из фургона максимум. Он сдавливает руль с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

В зеркальце я вижу, что одна полицейская машина все-таки не смогла увернуться и врезалась в седан. Теперь у нас на хвосте осталось две. Далеко впереди мерцают огни моста.

Отец наблюдает за легавыми в зеркальце и что-то недовольно бормочет себе под нос.

Я слышу лишь обрывки:

– Продажные собаки! Посмотрим… Давай, давай!

В это мгновение одна из двух полицейских машин вырывается вперед. Какой-то миг мы мчимся бок о бок. Потом машина копов набирает скорость, вырывается вперед и начинает притормаживать. Мы зажаты в тисках, целуем бампером их зад.

Стиснув зубы, отец выворачивает руль. Наш фургон выезжает на пешеходную часть и сносит деревянный торговый лоток с прессой. В воздух поднимается ворох газет.

Я оборачиваюсь и вижу, как машина копов, лобовое стекло которой залеплено газетой, на полной скорости врезается в пожарную колонку. Мощная струя воды бьет вверх.

Мы уже совсем близко от набережной. На эстакаде отец сворачивает к порту. Я сильнее вжимаюсь в сиденье – в районе доков царит полный мрак. Мелькают стены ангаров, выхваченные светом фар, силуэты насыпей из щебня и песка, тянущихся вдоль берега. Последняя машина копов не отстает, между нами не больше пяти ярдов.

Я боюсь, как никогда. Если впереди окажется какой-нибудь обрыв, то можно прощаться с жизнью. Вдруг из мрака перед нами появляется огромный экскаватор с гигантским ковшом. Его зубцы направлены прямо на нас.

«Это конец!» – мелькает в голове единственная мысль.

Я зажмуриваюсь, закрываю ладонями лицо и кричу от страха. Фургон виляет в сторону и врезается во что-то. Я чувствую сильную боль в плече, открываю глаза и вижу, что мы воткнулись в груду песка. Слава богу, отец успел вовремя нажать на тормоз, иначе машину засыпало бы по самую крышу. У отца разбит нос, рассечена бровь. Кровь льется по щеке и капает на футболку.

– Папа, с тобой все порядке?!

– Ерунда. Небольшая царапина. Бывало и похуже. Давай выбираться отсюда.

Мы выходим из фургона. Я краем глаза замечаю справа тот самый экскаватор и машину копов. В отличие от нас, им не повезло. На всей скорости они напоролись на ковш. Его зубцы срезали с машины крышу вместе с головами пассажиров. В салоне остались сидеть обезглавленные тела.

– Не смотри, дочка. Не надо. Тебе и без того на сегодня хватило впечатлений.

Отец осматривает фургон и не замечает никаких критических повреждений. Разве что бампер отлетел да капот слегка помялся.

Мы забираемся обратно и с погашенными фарами движемся портовыми улочками. Отец оставляет фургон в соседнем дворе и ведет меня домой. Я страшно устала, еле передвигаю ноги, болит ушибленное плечо. Мы еще легко отделались, учитывая то, что могли вообще погибнуть.

Мы заходим в дом. Отец останавливается в кухне, достает из кармана тот самый бокс, вынесенный из «Амфитеатра», и отдает мне.

– Пэнни, держи, – говорит он. – Теперь это наше оружие. Держать его в магазине небезопасно. Спрячь где-нибудь. Только не дома.

– Не беспокойся, папа. Я уже все придумала.

7

День стоит пасмурный, по стеклам стекают бесконечные дождевые струи. Я чувствую себя разбитой и не выспавшейся. Покупателей сегодня хватает, а я не могу сосредоточиться – в голове крутятся картинки из прошедшей ночи.

А тут еще и привередливая старушка просит показать ей фильмы с участием собак. Все они ей не нравятся. То главный герой мелковат, то сюжет слишком фривольный, то режиссер в разводе, а она поборница строгой морали. Я слушаю вполуха и не знаю, что делать с этой покупательницей.

Внезапно на другом конце зала платиновая Ненси нежно воркует:

– Добрый день! Я могу чем-нибудь помочь?

Эта самая Ненси всем мужчинам-покупателям улыбается так, будто продает себя, а не фильмы. Сейчас я сама превращаюсь в строгую поборницу морали, потому что… на пороге стоит Лео!..

Он поводит бровью, словно Кларк Гейбл в старых фильмах, и отвечает с легкой небрежностью:

– Боюсь, что нет. Помочь мне сможет только вон та юная леди. – И он направляется ко мне.

Я замираю с открытым ртом, а Лео движется между стеллажами, ослепительный в своем шикарном полосатом костюме и ярко-красной рубашке с запонками.

Он останавливается возле нас, берет у меня из рук фильм, забракованный бабкой, протягивает ей и заявляет:

– Я вижу, у вас отличный вкус. Это не обычное кино о колли, а настоящая баллада о любви, преданности и долге. Приобретая этот фильм, вы получаете три часа душевного трепета и подъема. Ведь на одном диске записаны целых две части. Не упустите свой шанс стать счастливой, милая леди!

От его улыбки бабка тает и шустро семенит к кассе.

Я стою перед Лео, не находя в себе смелости поднять глаза, перебираю диски на полке и чувствую, как щеки заливает густой румянец. Он тоже перебирает диски, и наши пальцы внезапно встречаются.

Я не нахожу ничего более умного, чем выпалить:

– Вам предложить что-нибудь?

Он насмешливо смотрит мне в глаза и отвечает:

– Вряд ли меня заинтересует этот ассортимент. Но вот у меня есть кое-что такое, что сможет заинтересовать вас. Я в этом абсолютно уверен.

В ответ на мой недоумевающий взгляд Лео артистичным жестом поводит рукой в воздухе и останавливает ее у самого моего лица. На раскрытой ладони лежит та самая сережка – золотой медвежонок в солнечном диске.

– Этого не может быть! Где вы ее нашли?

– Так, гулял по улице, смотрю – очаровательная вещица. Главное, я уже видел ее раньше в ушке еще более очаровательной девушки. Да и повод прекрасный.

– К чему?

– Вы же теперь не откажетесь поужинать со мной? – Он приближает лицо к моему уху и заговорщически продолжает: – Хотя бы для того, чтобы вон та блондинка скоропостижно скончалась от зависти. Сегодня после работы я за вами заеду.

Я не могу поверить в реальность происходящего и лишь молча киваю. Лео удаляется, оставив в воздухе аромат дорогого одеколона и самую обаятельную из своих улыбок. Ненси провожает его взглядом и не может поверить в то, что произошло несколько секунд назад. Я тоже.

Он заехал ровно за пять минут до закрытия, чтобы все девушки увидели, что это не выдумки. Лео везет меня на свидание!..

Столик был заказан заранее. Похоже, в ресторанчике «Траттория» моего спутника знали и уважали. Меня здесь впервые в жизни почтительно величают синьориной. Мы сидим в уютном зале с приглушенным светом, пьем вино, очень легкое. На небольшом подиуме стоит настоящий рояль. Седоватый пианист наигрывает невыразимо нежный и печальный блюз.

Лео рассказывает о своей жизни на Сицилии – у него там родня. О том, как приятно выйти утром в сад и сорвать с дерева сочный апельсин. Он говорит, как сицилийцы ценят семью, упоминает, что тут, в городе, совершенно не умеют готовить, а его мама делает это великолепно.

Я внезапно захотела увидеть этот сказочный остров, ослепительно сияющий на солнце, его пляжи и мощные стены каменных домов, оливковые и апельсиновые рощи с прекрасными плодами. Попробовать настоящую пиццу его мамы. Я почувствовала, что этот человек по-настоящему мне близок. Не заметила, как рассказала о нашей с папой нелегкой жизни. О своей работе.

Мы говорим долго. Расставаться нам не хочется. Пианист играет. Глаза Лео сияют, когда останавливаются на мне. Я чувствую себя особенной, единственной и неповторимой для этого необычного парня.

Внезапно он протянул руку, осторожно взял пальцами мой непокорный локон и осведомился:

– Вы их не думали выпрямлять?

– Да, это гнездо на голове меня просто удручает.

– Пенни… можно я буду называть тебя так?

Я улыбаюсь и киваю в ответ.

– Пенни, я тебя прошу, ничего с ними не делай. Твои волосы – это что-то необычайное, магнетическое. Они способны свести мужчину с ума. Когда я впервые увидел тебя… – На столе назойливо вибрирует мобильник, и Лео не успевает договорить.

Он извиняется и выходит. После этого вечер портится. Мужчина моей мечты извиняется. Мол, дела нашли его и в этом райском уголке. Но он предлагает все же довезти меня до дома. Я отказываюсь. Ведь мы с папой договорились встретиться у него в магазине и вернуться вместе. Лео не слушает моих аргументов, просто смотрит мне в глаза и спрашивает адрес магазина.

8

Мы едем по темным мокрым улицам, дворники работают вовсю. Я всматриваюсь в чередование глубокой темноты и светлых пятен фонарей за окнами роскошного авто и улыбаюсь. Я подсчитываю, сколько раз за последние дни могла бы умереть, но вместо этого еду в машине с мужчиной моей мечты. Мало того, он вернул мне подарок отца, который для меня больше, чем просто украшение.

Уже на месте мы некоторое время сидим, не в силах попрощаться. Лео не пытается распускать руки или поцеловать меня после первого свидания, хотя, наверное, и догадывается, что я позволила бы ему это сделать.

– Ну, беги. Отец, наверное, беспокоится.

– Ладно, до встречи. Спасибо еще раз.

– Я подожду, пока ты зайдешь.

Я поднимаюсь на три ступеньки и посылаю воздушный поцелуй от двери. Лео машет из окна, и машина трогается, разбрызгивая веером грязь и воду из многочисленных луж.

Я дергаю дверь – заперто. Неужели папа ушел без меня? Но свет горит! Стучу – ответа нет. Внутри моего живота начинает скручиваться скользкая змея нехорошего предчувствия. Я заглядываю в окно витрины. В конце зала дверь в подсобку открыта, из нее льется свет.

Я нащупываю в сумочке ключ от черного входа, бегу туда и отпираю. В нос ударяет смесь запахов пороха, ружейного масла и крови. Резкий свет бьет по глазам лишь в первое мгновение. В следующее я замечаю перевернутые ящики, сорванные стеллажи, разодранные коробки из-под патронов. Сами патроны валяются по всему полу, в лужах масла и крови. Оружие тут же, на полу.

Я не могу поднять взгляд, потому что боюсь того, что должна увидеть в следующее мгновение.

Слабый стон приводит меня в чувство. Папа! Он сидит, привязанный к стулу скотчем по рукам и ногам. Рот заклеен. Глаза на залитом кровью лице умоляюще смотрят на меня. Я подбегаю, освобождаю его от скотча, закрывавшего губы. Они разбиты. Отец сплевывает зуб, пытается отдышаться, кашляет, изо рта вылетает кровь. Я прижимаю его голову к себе, целую слипшиеся волосы.

– Сейчас, папа, потерпи – я тебя освобожу.

– Не возись. У меня нет сил говорить громко. Слушай сюда.

Я опускаюсь рядом на корточки. По лицу текут слезы бессилия и ярости. У меня нет сил смотреть на папу – избитого, окровавленного, в рубашке, разрезанной на груди, и покромсанных штанах. О том, что с ним делали эти нелюди, даже думать не хочется. Руки моего отца, умные и умелые, превратились в кровавое месиво. Похоже, сломаны ребра. На груди следы от ожогов. Мне хочется взять автомат и разнести вдребезги тех, кто так поступил с отцом.

– Папа, кто это был?!

– Полиция. Я старый дурак, дочка. Поехать к ним в фургоне нашего магазина – это все равно что визитки свои разбросать вокруг. – Отец тяжело хрипит, дыхание со свистом вырывается из разбитой груди.

Он обреченно мотает головой и говорит:

– Я так тебя подставил!

– Папа, ты не…

– Нет, не перебивай. Они думают, что я залез взять кассу, но напоролся на сигнализацию. О записях не спрашивали. Я ничего о них не сказал. – Дыхание раненого отца прерывается, я вижу, что каждое слово дается ему с невероятным трудом.

На его губах появляется кровавая пена.

Он умоляюще смотрит на меня и почти хрипит:

– Береги записи, Пенни. Они сейчас – твоя жизнь. Там снят весь кошмар «Амфитеатра» с первой до последней минуты. Спрячь их так, чтобы об этом месте знала ты одна. Передашь сенатору Керри, и всей этой мрази придет конец. Если записи попадут к ним в руки – ты погибнешь. Извини, дочка. Я плохой папа, не смог… – Отец еще шевелит губами, но из них не вырывается ни звука.

Он был лучшим в мире отцом, и не его вина в том, что мир оказался настолько подлым и грязным, что сильный красивый человек в последние минуты жизни чувствует себя лузером. Для таких, как мы, здесь отведена одна роль – собачьих консервов.

Глаза отца закрываются, голова бессильно опускается на грудь. Я рыдаю над телом самого дорогого мне человека, не вытирая слез, и вскоре мир расплывается в одно яркое пятно. Я закрываю глаза и остаюсь наедине со своим горем.

Внезапно тишину разрезает надсадный ор полицейских сирен. Надо уходить. Прощай, папа. Я буду жить – ради тебя!

9

Колючий холодный ветер пробирает меня до костей. Такое впечатление, что с каждым днем погода в Бейсин-сити становится все невыносимее. Я забегаю в теплое фойе «Амфитеатра», поднимаюсь по широкой парадной лестнице на второй этаж, сворачиваю в крыло администрации.

Мне нужен Оскар. В его кабинете я была всего раз, когда тот проводил для меня своеобразную экскурсию по всему синема-центру. В длинном коридоре царит полумрак. Небольшие бра дают ровно столько света, чтобы не споткнуться и не расшибить лоб о стену. Мягкая ковровая дорожка делает мои шаги абсолютно бесшумными. Подхожу к нужной двери, к которой прибита позолоченная табличка с лаконичной надписью «Оскар Голдис», поправляю прическу и негромко стучу.

– Войдите, – слышится в ответ.

Кабинет Оскара – просторная комната с минимумом мебели: рабочий стол, пара кресел, шкаф с документами и сейф.

Он стоит у окна с сигарой, спиной ко мне, и заявляет:

– Положи бумаги на стол – завтра просмотрю. На сегодня я уже закончил.

Видимо, босс думает, что пришла секретарша или кто-то из подчиненных. Не услышав ответа, Оскар разворачивается. На его лице появляются легкое удивление и улыбка.

– Пенелопа, рад тебя видеть. Прими мои соболезнования по поводу смерти отца – читал сегодня в газетах. Ужасная история!

– Спасибо.

– Каким ветром тебя занесло в мою берлогу? Если насчет похорон – я все устрою, оплачу расходы и организую прощание в церкви, не беспокойся.

При упоминании об отце я едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться в сотый раз. Оскар подходит и сочувственно обнимает меня за плечи. Потом он берет со стола графин и наливает в стакан немного виски. Я пью, обжигая горло, и сообщаю начальнику, что увольняюсь. Тот внимательно смотрит на меня, словно прикидывая, всерьез я это или шучу.

– Погоди, ты прямо сейчас уходишь?

– Да. После смерти папы я сама не своя. Мне нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Я не могу ничего делать – руки опускаются. Сейчас из меня никудышный работник.

– Если так, то, конечно, ты права. Пару недель побудь одна. Знай, что можешь всегда положиться на мою помощь. Ведь Норман – мой старый армейский приятель, мы с ним столько пережили!..

Странно, у меня такое ощущение, что злоупотребляю своим горем. Кто я такая Оскару, чтобы тот за меня так беспокоился? Ну, подумаешь, старый приятель отца. Но ведь они не общались друг с другом, сколько себя помню. Только когда нас действительно сильно прижало безденежье, отец нашел в записной книжке его номер.

Тем временем Оскар отсчитывает деньги, протягивает мне и заявляет:

– Вот, держи. Будет туго – возвращайся, я с радостью возьму тебя обратно на работу.

Я согласно киваю. Даже не знаю, как буду жить дальше. Отец всегда был для меня опорой. А теперь его нет. Я сейчас вернусь туда, где каждая вещь будет напоминать о нем.

– Ты ведь теперь домой? – спрашивает Оскар, словно услышав мои мысли. – Давай я провожу тебя до такси.

Мы выходим из кабинета. Оскар придерживает меня за плечо, я вытираю ладонью слезу, покатившуюся по щеке. Миновав коридор, мы не спускаемся к выходу, а сворачиваем в другое крыло. Полутемный лестничный пролет выводит нас на первый этаж. Я растерянно оглядываюсь по сторонам.

– Через служебный выход мы выберемся сразу к стоянке такси, – успокаивает меня Оскар.

Узкий коридор с массивными дверями по обе стороны. Впереди, в самом конце, железная дверь с засовом. Откуда-то слышно глухое рычание. Мне становится не по себе.

– Никогда не была в этой части здания? – глядя мне в глаза, спрашивает Оскар.

Я отрицательно качаю головой. Внезапно он останавливается, больно хватает под локоть, открывает одну из боковых дверей и швыряет меня во тьму. Я спотыкаюсь и падаю на пол. Дверь с грохотом захлопывается. Раздается щелчок выключателя, и под потолком вспыхивает яркая лампочка.

Сердце мое прыгает в пятки от такого поворота. Я в страхе оглядываюсь по сторонам. У двери стоит Оскар. Он самодовольно и ехидно улыбается, сложив на груди руки. Бетонный пол, стены, обитые каким-то материалом. Видимо, для звукоизоляции. Примерно тридцать футов в длину и столько же в ширину.

У одной стены стоит большая металлическая клетка с несколькими бойцовскими псами. Я узнаю чудовищ, виденных в кровавом представлении. Собаки, уставившись на меня, заходятся в бешеном лае, рычат и бросаются на решетку. Из пастей летят нити слюней.

– Пэнни, у тебя возникли серьезные проблемы.

Оскара словно подменили у меня на глазах. Его полный ненависти взгляд, зловещий лай собак, сама атмосфера помещения, весьма смахивающего на какой-то бункер для пыток, – все это вводит меня в ступор. Я совершенно не понимаю, что происходит. Поднявшись с пола, потираю ушибленное колено. Оскар подходит, хватает меня за волосы и швыряет к стене. В паре футов от меня беснуются адские псы, и я в ужасе отползаю в угол.

– Что происходит? Оскар, вы меня пугаете! Выпустите меня отсюда! – кричу я дрожащим голосом.

– Э нет! Отпустить тебя я никак не могу. Ты сама виновата. Я же просил не совать свой нос куда не следует! Было такое. Я знаю, что ты видела собачьи бои здесь, в «Амфитеатре». Как, понравилось?

Парализованная страхом, я сижу в углу, переводя взгляд то на этого подлого садиста, то на беснующихся псов. Сумасшедший блеск в глазах Оскара не сулит мне ничего хорошего. Видимо, ему доставляет наслаждение смотреть на лицо другого человека, искаженное ужасом, причинять боль, унижать. Я читала, что такие маньяки способны на любую жестокость.

– Знаешь, Пэнни, мне тебя ничуточку не жаль. Ведь я к тебе отнесся со всей душой, а ты меня предала. Настучала папочке о том, что увидела здесь. А тот сразу же решил, что может поиграть в героя. Норман в армии был наивным дураком, таким и умер. Еще на Ближнем Востоке он сопливо ныл о каких-то там мирных гражданах, погибших при бомбежках. Не понимал, что таковых в военное время не бывает. Есть только враги. Твой твердолобый папаша даже в городе пороков не усвоил очевидного урока. В этом мире все решают сила, деньги и Бог. Видите ли, не понравилось ему, как тут обходятся с женщинами. А ты знаешь, что это распоследние шлюхи, которым гореть в аду? Мы просто покупаем им билет туда и очищаем город от скверны.

– Да вы просто ангелы, только воняете так, как будто уже находитесь в аду! – огрызаюсь я в ответ.

Лучше бы я этого не делала. Оскар не спеша подходит ко мне, несколько секунд стоит в раздумье, после чего с размаху бьет носком ботинка в живот. Дикая боль пронзает тело. Корчусь на полу, из горла вырываются стоны, в голове мутит – еще немного, и потеряю сознание.

Тем временем Оскар хватает меня за ногу и куда-то тащит. Я слышу, как прямо под ухом клацают челюсти собак, но не могу даже пошевелиться. Когда боль немного стихает, я поворачиваю голову и вижу, что лежу в каких-то десяти дюймах от дверцы клетки. Собаки скулят, грызут прутья, желая добраться до меня.

– Немного пришла в себя? Отлично! Я хочу, чтобы ты, Пенелопа, видела, как мои питомцы будут вгрызаться зубами в твое симпатичное личико, вырывать из тебя клоки мяса.

Перевожу взгляд на Оскара. Он стоит у двери, держа в руке что-то вроде дистанционного пульта. Подонок нажимает какую-то кнопку на нем.

Я слышу рядом лязг железа и в ужасе наблюдаю, как решетчатая дверца немного приподнимается. Собаки принимаются просовывать в щель лапы, пытаясь достать до меня. Самый большой пес наконец-то достигает своей цели. Он достает когтями до моей лодыжки. Из раны брызжет кровь, вводя псов в еще большее исступление.

Превозмогая боль, я отползаю обратно в угол, трясусь от нервного шока и мысли о том, что сейчас дверца откроется полностью. Тогда для меня настанет настоящий ад.

– Теперь ты понимаешь, что намерения мои самые серьезные. Так что перейду к вопросу, который меня беспокоит. Надеюсь на твою предельную искренность и честность. Скажи-ка, где твой папаша спрятал бокс с записями, украденный в «Амфитеатре»?

Я пытаюсь что-то произнести, но горло сжимает спазм страха. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Ужас заполняет меня, как липкое тесто – форму для выпечки. Тупая боль в животе уходит куда-то на задний план. Прямо передо мной свирепые собачьи морды, лоснящаяся шерсть, мускулистые лапы, скребущие бетонный пол, тянущиеся в мою сторону.

– Сука, не мычи, отвечай!

Оскар взрывается от нетерпения и нажимает на кнопку. Дверца приподнимается еще выше. Один из псов просовывает в увеличившееся отверстие голову, клацает челюстью и скулит от жажды крови. Еще немного, и он выберется на свободу.

Я вжимаюсь в угол, беспомощно закрываюсь руками. Мои глаза полны слез. Истерика охватила мозг, обрывки мыслей бьются в черепной коробке словно в агонии.

В этот момент дверь распахивается, в комнату влетает Лео с куском трубы. Следует молниеносный взмах, удар по ногам Оскара, и тот словно мешок падает на пол лицом вниз. Лео добавляет ему ногами, поднимает пульт, выпавший из рук садиста, подбегает ко мне, подхватывает на руки. После чего он нажимает на кнопку, и выход из клетки полностью открывается.

Мы выбегаем в коридор, и мой спаситель захлопывает двери. В последний момент успеваю увидеть, как псы несутся к Оскару. Он кричит. Лео несет меня к выходу. Мне кажется, что я только что видела лик смерти, но каким-то чудом избежала ее объятий.

Сзади слышно рычание обезумевших животных, истошные крики Оскара. Перед глазами предстает отчетливая картинка. Псы рвут беднягу на части, снимают острыми клыками лоскуты кожи. Его кости хрустят. Из порванных артерий на прохладный пол хлещет теплая кровь.

Я закрываю ладонями уши, иначе просто сойду с ума.

10

Мы с Лео сидим на крыше небоскреба. Я даже не помню, как здесь оказалась. Все словно в тумане. В ушах до сих пор стоит лай и скулеж собак. Я мотаю головой, пытаясь отогнать ужасные образы. Прохладный ветер играет волосами, пробирает до костей.

Лео снимает с себя куртку и заботливо набрасывает мне на плечи. Я доверчиво прижимаюсь к своему спасителю, он нежно обнимает меня за талию. Еще недавно я, трясясь, прощалась с жизнью, а теперь в душе почти полное спокойствие. Словно все было не по-настоящему, а в каком-то страшном кошмаре, от которого я только что избавилась.

– Как ты, Пэнни? Пока я тебя нес, ты дрожала как лист.

– Могло быть и хуже. Спасибо огромное. Если бы не ты, то еще немного, и спасать было бы некого.

– Надеюсь, ты не против, что я тебя сюда затащил. Решил, что здесь тебе будет легче успокоиться и прийти в себя. Смотри, вон летит комета. Загадывай желание. – Лео показал пальцем на светлую точку в небе, прямо у нас над головой.

Я загадала, чтобы мы с Лео всегда были вместе. Даже не предполагала, что в Бейсин-сити еще остались такие парни, как он. Задрав головы, мы молча любуемся звездным небом.

Потом я опускаю взгляд на город, раскинувшийся внизу, вижу мириады огней, крошечные машины, проносящиеся по шоссе. Никогда в жизни не поднималась так высоко, даже не подозревала, что вокруг может быть настолько тихо. Слышен лишь шум ветра.

Перед нами как на ладони раскинулся весь Бейсин-сити. Словно игрушечный макет с маленькими домиками, заправками, магазинами, мостами, рекламными билбордами, неоновыми огнями, едва заметными фигурками редких прохожих. Удивительно, как преображается город издалека. Он становится совершенно умиротворенным и спокойным.

Я крепче прижимаюсь к Лео, беру его ладонь в руки, чтобы почувствовать тепло и близость. Даже в этом порочном городе есть место для любви и нежности. Жаль, что папа уже не сможет узнать об этом.

– Пэнни, я понимаю, это будет тяжело. Но мне надо знать всю историю. С чего она началась? Как получилось, что ты оказалась там? Чего хотела от тебя эта сволочь?

– Зачем тебе вся эта мерзость? Пусть останется в прошлом, забудем и начнем все с чистого листа.

– Просто хочу знать, кого спас, каких опасностей ожидать в будущем. Я ведь должен защитить тебя от них. – Лео, чувствуя неловкость, поправляет галстук, потом смотрит мне прямо в глаза словно гипнотизер. – Пенни, милая, все очень даже серьезно. Ты сама видишь, что этот город не рассчитан на хрупких и нежных девушек. Он скармливает их собакам с выражением отеческой заботы на лице. Ты с этим уже столкнулась, и я успел вовремя. В следующий раз могу опоздать. А ты для меня слишком дорога, чтобы допустить хотя бы мысль об этом.

Такие слова для меня звучат как небесная музыка, сердце сжимается, горячая волна заливает щеки. Лео берет мое лицо в ладони и медленно, нежно прикасается своими губами к моим. У него чистое и горячее дыхание, а кожа на щеках пахнет медом. Его язык раздвигает мои зубы, начинает дразнить и двигаться внутри.

Я отвечаю ему тем же, и нас окутывает какая-то мерцающая магия. Ноги становятся ватными, а голова – легкой-легкой, словно воздушный шар. Мне хочется прикасаться к нему всем телом. Мы прижимаемся друг к другу так крепко, что становится трудно дышать. Я не узнаю сама себя, а поцелуй все длится.

Внезапно Лео отстраняется с легким стоном. Я чувствую себя растерянной.

Он лукаво улыбается, прикасается пальцем к моим губам и тихо говорит:

– Всему свое время, любимая. Сначала надо разобраться с твоими врагами. Оскар – единственный человек, который хотел твоей смерти?

– Не знаю. Он владелец «Амфитеатра», но у него куча помощников.

– А в чем связь?

Я обреченно вздыхаю и начинаю рассказывать все с самого начала, ничего не скрывая. Про работу в «Амфитеатре», про то, что Оскар – старый армейский приятель отца. Про убитую женщину, бесчеловечные бои собак и проституток, выкраденный бокс с записями.

Лео сидит и внимательно слушает. В его глазах читается сосредоточенность.

– Этот самый бокс я на следующий день отнесла на почту и оформила как посылку. Каждый день я звоню туда и на сутки откладываю ее отправку сенатору Керри. Ты ведь знаешь, кто это такой, да?

– Кто ж его не знает! Он периодически устраивает в Бейсин-сити приличную встряску различным клубам извращенцев.

– Ну так вот, я сделала что-то вроде предохранителя. Клерка на почте я предупредила. Если со мной что-то случится и я не позвоню, он отправляет посылку по адресу. Тогда сенатор займется «Амфитеатром» по полной программе. С такой уликой можно и организаторов, и участников оптом поджарить на электрическом стуле.

– Ты эту схему что, сама придумала?

– Ага.

Лео уважительно качает головой. Он явно поражен моей смышленостью.

– Слушай, Пэнни, а зачем ждать? Давай пойдем на почту и отправим сенатору сюрприз, не дожидаясь, пока с тобой что-то случится.

Такое предложение звучит достаточно неожиданно.

– Но ведь как только люди Оскара узнают, что бокс у сенатора, они меня убьют без лишних колебаний.

Лео смотрит на меня с укоризной:

– Милая юная леди! Ты забыла, что у тебя теперь есть официальный защитник – то есть я. Мы тебя спрячем в укромном месте, пока не уляжется шумиха и всех уродов не арестуют. Да и не до этого им сейчас. Они с ног сбились в поисках того негодяя, который скормил их босса собакам. С этими боями нужно покончить. Мне рассказывали и раньше, что существуют странные развлечения для избранных. За очень большие деньги. Среди клиентов вроде бы есть и местные банкиры, и чиновники из мэрии. Если сенатор начнет копать, то Бейсин-сити разом избавится от множества подонков. Это неплохой шанс вернуть городу человеческий облик.

Мне нравится то, что говорит Лео. Было бы неплохо с помощью Керри очистить мой город. Если залечь на дно, то вся эта затея имеет смысл. Такой план даже лучше моего. Хватит сидеть и ждать. Надо нанести удар первыми.

11

Мы приходим к самому открытию почты. Стрелки на часах, укрепленных над входом, показывают пять минут девятого. По тротуарам люди плотным потоком спешат на работу. В километровых пробках стоят автобусы, переполненные пассажирами.

В свете всего того, что мне довелось пережить, все это смотрится несколько ирреально. Люди живут привычной жизнью, в то время как у них под боком происходят ужасные вещи. Но человеческое сознание склонно игнорировать неприятные факты. Проще не думать о плохом, делать вид, что все прекрасно и впереди тебя ждет счастливое будущее.

Мы с Лео заходим в фойе. Я замечаю «своего» клерка и подхожу к окошку. Это немолодой мужчина с тронутыми сединой висками.

– Добрый день, я по поводу своей посылки…

– Да-да, я помню. Хотите наконец-то отправить?

– Ага.

– Сейчас, подождите минутку, принесу.

Лео стоит рядом, обняв меня за талию. Я смотрю на него влюбленными глазами, не в силах оторваться. Такого не бывает! Красивый, умный, богатый – и выбрал именно меня! Девушку с гнездом на голове, без гроша за душой и очередью негодяев, желающих отправить ее на тот свет. Лео ободрительно подмигивает и крепче прижимает меня к себе. Я чувствую уверенность и тепло, исходящие от него. Папа, ты был бы рад увидеть нас вместе!

Через минуту клерк возвращается с посылкой в руках и ставит ее на стойку.

– Будете проверять?

– Да, конечно, – отвечает Лео, после чего шепчет мне: – Мало ли что. Может, бокс подменили или уронили?.. – Он достает из посылки металлическую коробочку, вертит в руках, рассматривает маркировку. – Все в порядке.

Дальше все происходит в мгновение ока. Я даже не успеваю понять, в чем дело. Лео выхватывает пистолет, отталкивает меня в сторону и стреляет в голову клерку. Тот падает, не успев даже вскрикнуть.

Охранник, сидевший в углу у входа, вскакивает и достает из кобуры табельный пистолет, но тут же сползает по стене, сраженный пулей. Из служебной двери выбегают двое его напарников. Лео молниеносно разворачивается и выпускает в них всю обойму. Пара служащих пытается добраться до тревожной кнопки, но их постигает та же участь.

На моих глазах меньше чем за минуту погибают пять человек, а я стою, не в силах шелохнуться от страха. Когда эхо выстрелов стихает, Лео перезаряжает оружие и направляет ствол на меня. В другой руке у него бокс с видеозаписями.

Господи, неужели и он притворялся? Все эти прекрасные слова о любви, заботе, общем будущем были еще одной большой ложью?!

Лео с непроницаемым лицом смотрит на меня. От чуткого и добродушного возлюбленного, каким он мне казался, не осталось и следа. Теперь это хладнокровный незнакомец с каменным взглядом, держащим под контролем весь периметр зала.

– Вижу, ты удивлена, Пэнни. Что ж, как говорится, весь этот мир – одна большая загадка. Никто не знает, что ждет его в следующую секунду. Наверное, ты хочешь понять, что происходит, да?

– Была бы признательна, Лео. Или это имя, как и все, что ты говорил до этого, тоже фальшивое?

Лео достает из кармана полицейский жетон и сует мне под нос. Читаю надпись: «Детектив лейтенант Луиджи Мандзини».

– Ты полицейский? Но зачем тогда было убивать всех этих людей?

– Бедная наивная Пенелопа! Это же Бейсин-сити. Формально, конечно, да, я полицейский. Но власти, в том числе и сенатор Керри, упорно называют нас полицейской мафией. Я не против, у нас свободная страна, пусть именуют как хотят. Лично я ничего дурного в наших действиях не вижу. Мы давно хотели прибрать к рукам «Амфитеатр». Там крутятся неплохие деньги, а зарплата у полицейских сама знаешь какая. У многих дети, невыплаченные кредиты. Спасибо, Пэнни, ты и твой отец очень нам помогли. Мы долго думали, как подступиться к Оскару и выудить компромат на него. Теперь оформим заведение на подставное лицо и будем, как говорится, снимать сливки.

– Но ведь это незаконно!

– А что такое закон? Особенно если он не работает! Я считаю, что справедливость намного важнее, чем эти толстые кодексы, которые не нарушает только ленивый. Сама посуди. Собачьи бои не так страшны, если подумать. Животным скармливают постаревших, вышедших в тираж проституток, никому не нужных существ без роду и племени. К тому же перед шоу их так накачивают наркотиками, что они ничего не чувствуют и не соображают. По-моему, зачищать город от подобной грязи – дело гуманное. Шлюхи не мучаются, им не приходится коротать старость в завшивленных притонах и вонючих мотелях или умирать от передоза дерьмовой наркотой. Да и вешать их на шею штата, сажая в тюрьму, – бессмысленная трата денег налогоплательщиков.

– Ты просто чудовище! Это же люди! Пусть эти женщины и проститутки, но нельзя относиться к ним как к каким-то кускам мяса.

– Как к товару с истекшим сроком годности, так будет точнее.

– Ну так давай, убей и меня. Чего медлишь? Я ведь для тебя тоже товар! – Я срывающимся голосом ору оскорбления, бросаю их прямо ему в лицо.

Мне уже все равно. Только что меня подло предали. Этот Лео-Луиджи оказался еще подлее Оскара. Он дал мне надежду на будущее, позволил поверить в любовь и тут же все уничтожил. Теперь я совсем одна. Терять больше нечего.

– Я собирался тебя пришить. Но ты такая нежная и неприспособленная к жизни, прямо как утенок на автобане или мороженое на жаре. У меня на тебя рука не поднимается – живи, Пэнни. Наслаждайся жизнью, если сумеешь. – Он ехидно хмыкнул и сплюнул на пол. – Ты не представляешь никакой опасности. Записи у меня, твой отец мертв. Ты абсолютно безоружна, и тебе никто не поверит, даже если ты будешь орать об этом на площади. Вижу по глазам, ты только что подумала про сенатора Керри. Забудь! У него тоже рыльце в пушку.

Что он говорит? Сенатор в чем-то замешан? С его-то репутацией? Я в недоумении пытаюсь сообразить, как такое может быть. Ведь вся эта операция с похищением бокса строилась именно на неподкупности Керри.

– Пэнни, ты этого не знала, но благодаря тебе и твоему отцу у меня в руках теперь оказался неплохой компромат на великого борца с безнравственностью в нашем штате. Не буду раскрывать интригу. Сама узнаешь, если выживешь. Хотя я лично в этом сомневаюсь. С твоей-то честностью!.. – Он ухмыляется, щелкает меня по носу и уходит.

12

Я не знаю, зачем мне теперь нужна жизнь. После смерти папы и предательства Лео все никак не могу прийти в себя. Да и не хочется. Вообще ничего!..

Нашим магазином видеокассет теперь заведует брат Лео, прибывший из Сицилии. Они оказались похожи, как две оливки из одной банки. Я оттуда ушла не только потому, что не смогла заставить себя ежедневно смотреть на это лицо. Может, он и неплохой парень. Но у меня накопилось чересчур много плохих воспоминаний, связанных с этим заведением.

Оружейный магазин папы пришлось продать – слишком большие счета, мало покупателей, много негатива. Я отмывала подсобку два дня, полоскала тряпки в красной воде, а перед глазами стояло искореженное тело отца, прикрученное скотчем к стулу. Но я все-таки навела там порядок, подкрасила стены, подновила стеллажи и продала со всем содержимым первому попавшемуся покупателю. Правда, цену он предложил неожиданно высокую.

Я подсчитала, что при минимальных тратах смогу год-два продержаться на плаву, даже если не буду работать. Теперь я превратилась в настоящую затворницу – из дому выхожу редко, да и не хочется. Только за хлебом, молоком и газетами.

Зато я безвылазно торчу в Интернете, собираю и анализирую все статьи, касающиеся «Амфитеатра», его владельцев и сенатора Керри. У меня такое ощущение, что он единственный человек, которому не по душе грязь и порочность нашего мира. На него теперь вся моя надежда. Он способен восстановить справедливость и прекратить зло, творимое в кинотеатре.

Попутно я узнала, что значит название кровавого спектакля, виденного мной в зале, – «Lottatore Brindisino». Как оказалось, так называется порода собак, выведенная итальянской и албанской мафией в городе Бриндизо специально для поединков. Эти псы отличаются редкой свирепостью и яростью, они почти неконтролируемы. Я предполагаю, что для того, чтобы просто убрать их со сцены, работникам приходится пользоваться снотворным.

Оказалось, что грязными делишками вокруг «Амфитеатра» интересуюсь не только я. На форумах и независимых новостных сайтах начали появляться публикации некоего Анонимуса о том, что на самом деле творится в закрытом кинозале после полуночи.

Из этого источника я узнала, что после смерти Оскара кинотеатр «Амфитеатр» стал собственностью некоего Луиджи Мандзини. Да, именно того самого Лео. Я чуть не упала со стула, когда прочла, что его компаньоном является сенатор Керри.

Я не верю своим глазам, долго пытаюсь выйти на след Анонимуса, но он слишком хорошо хранит свое инкогнито. В следующей публикации Анонимус раскрывает карты будущей перепланировки «Амфитеатра». Официальная пресса восторженно пишет о визите сенатора Керри в Бейсин-сити и его обещании покончить с развратом в Старом городе.

Анонимус твердит, что это лишь прикрытие переговоров о реконструкции здания и новых вливаниях. Бои теперь будут проходить в большом зале. Кровь потечет рекой.

Даже это меня не убедило. Потом в одной из газет в разделе некрологов промелькнула небольшая заметка о гибели известного в городе оппозиционного журналиста. На форумах замелькали заметки о том, что этот человек и был Анонимус. Его убрали по заказу полицейской мафии.

Это стало последней каплей. Как там говорил пресвитер, которому перерезал горло неизвестный убийца? Настанут времена, когда переполнится чаша терпения и небо упадет на землю? Наивный! Ангелы должны вострубить? Да в этом городе никто их не услышит.

А Керри-то каков! Дедушка Вольтер говорил: «Идеальное правительство невозможно, потому что люди наделены страстями; а не будь они наделены страстями, не было бы нужды в правительстве». Теперь я его понимаю. Правительство, состоящее из сенаторов Керри, нам не нужно. Но ведь кто-то же должен что-то изменить!.. Чаша терпения испита до дна. У ее содержимого такой же мерзкий вкус, как у виски со слезами.

13

Вокруг темно. На расстоянии вытянутой руки ничего не видно. Под моими пальцами обжигающе холодная поверхность металла. Я медленно поглаживаю ладонью неровности и уступы, вновь и вновь воскрешаю и прогоняю предательские воспоминания об умершей любви.

Я заметно волнуюсь. Сегодня важный день. Наконец-то все закончится. Пальцы продолжают нащупывать округлые выступы, углубления, острые углы, перебирают рифленую поверхность. Дрожь в руках проходит. Тревога, бушующая внутри, постепенно утихает.

Мне важно успокоиться, не нервничать, быть предельно собранной. Закрыв глаза, я провожу пальцами по рифленым выступам и получаю от этого наслаждение. Прохладный металл, тьма, закрытое пространство. Наверное, такие вещи у психологов имеют свое название.

Но теперь уже ничего не важно. Все осталось далеко позади. Вера в добро и справедливость, в честность и порядочность людей. Теперь я одна и должна доверять только себе. Никому больше!

Я перебираю пальцами невидимые выпуклости плавных изгибов, пластин, крючков-зажимов. Металл умиротворяет, одновременно вызывает волну возбуждения. По телу пробегает приятная дрожь.

Осторожно, чтобы не создавать шум, я опускаюсь на колени и прижимаюсь щекой к вертикальной поверхности. Приятная прохлада остужает лицо, горящее от волнения. Снаружи слышен гул моторов и сигналы автомобилей.

Я открываю глаза и отодвигаю заглушку. В отверстие бьет яркий свет. Жду, пока зрение настроится, потом приникаю к продолговатой щели и начинаю наблюдать за происходящим.

Я сижу в отцовском фургоне, припаркованном в темном переулке. Отсюда открывается прекрасный обзор, в то время как сама машина скрыта в тени и незаметна. Передо мной шикарный фасад «Амфитеатра». Красочная иллюминация, которой украшены его стены и крыша, мигает всеми цветами радуги. Такое впечатление, что на дворе Рождество. На парковке у входа огромное количество дорогих автомобилей.

Сегодня в синема-центре намечается грандиозное шоу с закрытой вечеринкой в честь приезда сенатора Керри. Вся городская пресса накануне трубила об этом событии. В стороне, в полусотне ярдов от огороженной красной дорожки, толкутся возбужденные фотографы, операторы с камерами, праздные зеваки.

Охрана внимательно следит за тем, чтобы никто не прорвался к дорожке. Видимо, смерть Оскара всполошила их не на шутку. Публика галдит и улюлюкает при виде прибывающей местной элиты. Всем им хотелось бы попасть внутрь, но приходится довольствоваться лишь сомнительной радостью лицезреть воочию отцов города и самого мистера Керри. Все это по размаху напоминает вручение премии «Оскар» или визит президента.

Впрочем, в Бейсин-сити любое более-менее громкое событие приобретает грандиозный масштаб. Ведь здесь никогда ничего не происходит. Город погружен в атмосферу коррупции и разврата, живет своей жалкой жизнью. В эти редкие праздники обыватели пытаются приобщиться к чему-то, по их мнению, значительному и пафосному. Это дает им возможность хоть ненадолго отвлечься от своего убогого существования.

К «Амфитеатру» одна за другой подкатывают дорогие машины. Организаторы выстраивают всех у парадных ступеней для общей фотографии. Здесь собралась вся мразь, все отбросы, стоящие у руля города. Продажный губернатор, сколотивший состояние на подпольных азартных играх, упитанный мэр со своей женой, судьи, шишки из департамента полиции, прокурор с помощником. Замечаю известного в городе банкира, любителя молоденьких мальчиков. Не хватает только сенатора Керри в центре.

Наконец к входу подкатывает длинный бронированный лимузин. Журналисты оживляются, щелкают вспышки фотокамер. Из машины выходит сенатор, следом за ним появляется сволочь Лео, то есть детектив Луиджи Мандзини. Оба становятся в центре группы особо важных персон. Заместитель покойного Оскара с фотоаппаратом дает команду улыбнуться и делает снимок на память о визите почетного гостя.

Мой выход! Я резко распахиваю заднюю дверцу фургона, падаю на пол. Передо мной любимый станковый пулемет покойного папы. Он хранил его в специальном тайнике. Я хорошо знала это место.

Отец с детства возил меня за город и учил стрелять. Тогда я не понимала, зачем мне, юной девушке, это нужно. Такие вещи для парней. Но, как оказалось, отец знал, что делал. Перед лицом смерти пол значения не имеет.

Пулемет стоит на треноге. Я – за ним, в камуфляже, обвешенная гранатами. Лента с патронами, прицел, устремленный прямо в толпу чиновников. Я корректирую его, направляю перекрестье на сенатора. Я вне поля зрения – все взоры обращены к толпе власть имущих, улыбающейся фотографам.

Я нажимаю на спусковой крючок, и толпа взрывается криками и стонами. Пули впиваются в тела, кровь брызжет куда попало. Журналисты и публика шарахаются в стороны. Хорошо, что их не подпустили ближе.

Несколько полицейских начальников, стоявших ближе к краю, пытаются убежать. Но я поворачиваю ствол влево, и очередь прошивает их насквозь. Калибр пуль такой, что одному из них отрывает кисть. Он падает на колени. Я прицеливаюсь в голову, и его мозг разлетается мелкими кусочками.

Я тут же возвращаюсь к толпе и расстреливаю всех чиновников без малейшего сожаления. Они заслужили смерть. Это из-за них Бейсин-сити превратился в настоящую клоаку.

Подонки и мрази с искаженными лицами падают на ступени, по которым растекаются лужи крови. Мэр корчится в предсмертных судорогах. Сенатор, опершись спиной о колонну у входа, в шоке пытается запихнуть обратно внутренности, вывалившиеся из живота, распоротого пулеметной очередью. Лео-Луиджи лежит навзничь. Из его артерий, простреленных в районе паха, фонтанирует кровь.

Подруги всех этих прокуроров, судей и прочего отребья, еще минуту назад самодовольно улыбавшиеся и махавшие фотографам ручками, лежат рядом со своими муженьками и любовниками. Их яркие дорогие платья теперь одного цвета – красного.

Вдали слышны полицейские сирены. Я делаю еще несколько очередей, добиваю раненых, копошащихся в груде трупов. Эту войну начали другие, но я ее закончу.

Отец не уставал повторять, что в любой ситуации нужно оставаться человеком. Нельзя сражаться со злом недостойными методами. Бедный папа, твои рассуждения свели тебя в могилу. Значит, ты оказался не прав.

Но ничего, я отомстила за тебя. Теперь все эти ублюдки в аду. Одно зло можно победить только с помощью другого. Я вставляю в пулемет новую ленту и ожидаю прибытия копов.

Content

Давид Босс, Александр Ли
Вышибала

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13