Евгений Сухов

Токсичная кровь

Глава 1. Ожидаемое предложение, или Главный специалист по отравлениям

Поцелуй был долгим, аж задохнуться можно было. Когда мы отлипли друг от друга, Ирина задержала на мне взгляд, словно рассматривая какое-то диковинное и неизвестное науке животное, а потом спросила:

— Ты серьезно хочешь на мне жениться?

Все же я надеялся, что она как-то иначе отреагирует на этот мой призыв души и сердца. Всегда знал, что Ирина большая оригиналка — так долго мучить поцелуем, чтобы потом брякнуть нелепость.

Кажется, я вернулся с небес на землю и, стараясь поглубже запрятать свое удивление, ответил:

— Вполне. А ты что скажешь?

— Это неожиданное предложение, — произнесла Ирина, продолжая все так же недоуменно смотреть на меня.

— Скажем так, не столь уж оно и неожиданное, — заявил я. — Мы уже почти полтора года вместе, и…

— Полтора года — это не срок, — серьезно парировала Ирина. — Вон, Игорь Петренко и Кира Климова шесть лет вместе жили, и ничего. Расписались, когда у них уже было двое детей.

— Ну-у, это не самый подходящий пример… Ты предлагаешь мне подождать еще четыре с половиной года? — обиженно проговорил я. — А как тогда насчет парочки детей? Или с детьми ты тоже предлагаешь подождать?

— Я предлагаю не торопиться. К тому же я только-только перешла на второй курс. Мне еще учиться полных четыре года.

— И что?

— А как ты представляешь возможность совмещать семейную жизнь и учебу? — спросила Ирина.

— А что, разве так не бывает? — угрюмо ответил я.

За время нашего разговора я дважды крякнул (внутренне, разумеется, чтобы не показывать своего настроения). По правде признаться, я не рассчитывал, что моя разлюбезная после моего предложения кинется мне на шею и радостно завопит: «Да, теперь ты мой до скончания века!» — покрывая при этом жаркими и благодарными поцелуями. Допускал, что хоть не сразу, но все же она согласится. Или, томно опустив глаза, скажет (для приличия), что следует подумать пару недель. После чего, естественно, с удовольствием примет мое предложение и тут же начнет обсуждать детали предстоящей свадьбы, усиленно зазывать в брачный салон, чтобы помочь выбрать ей подходящее платье…

Увы, ничего подобного не произошло. Моя любимая подруга просто сказала мне, что жениться нам «еще рано» и что она к семейной жизни, являясь студенткой второго курса, явно не готова. Обидевшись, я «ушел в молчанку». Так прошел вечер.

О том, что наши отношения дали трещину, думать не хотелось.

Утро выдалось хмурым. И в прямом, и в переносном смысле. Особенно хмуро было на сердце после вчерашнего разговора.

Мы молча позавтракали. Так же молча вместе вышли из дома.

— Ты куда сейчас? — подняла Ирина глаза.

— В телекомпанию, — ответил я.

— Ты не сердись, — добавила она.

— Да я и не сержусь, — в том же тоне произнес я.

На том и разошлись в разные стороны.

На работе мы с Игорьком Свешниковым полдня занимались отснятым материалом. Потом со Степой писали синхроны со мной, после чего в студии я наговорил написанный мной загодя закадровый текст. Чувствовал, что получается не очень, но вдохновение как-то улетучилось… Затем со Свешниковым мы вставляли мои синхроны и закадровый текст в будущую передачу. К вечеру материал о журналистском расследовании убийства председателя Общероссийской общественной организации «Контроль народа» Василия Николаевича Масловского был полностью готов, но отсмотр новой передачи отложили на завтра, так как шеф был занят. Все, можно было топать домой. Но домой идти не хотелось. Ни я не звонил Ирине, ни она мне ни разу не позвонила за весь день и вечер…

Такого прежде не случалось.

Шел уже девятый час. От безделья я мотался по студии, гонял чаи и вел праздные разговоры, пока не встретил Катюшку. Ей было уже под тридцать, но почему-то страшно не везло на мужчин, хотя она была очень даже ничего. А может, это мужчинам не везло с ней, поскольку девчушкой Катя была непростой…

Конечно, мужчины у нее время от времени появлялись, но надолго как-то не задерживались. Кого-то из них она оставляла сама, кто-то оставлял ее. И чаще всего из-за того, что понимали: они попросту не потянут Катюшку с ее непреклонными и принципиальными требованиями к мужчинам, которые она и не скрывала. Пугала и ее увлеченность работой. Скорее всего ей бы подошел такой же человек, как она сама. И одной с ней профессии. Ибо общность интересов — большой стимул для крепкой дружбы. А любви между мужчиной и женщиной без дружбы не бывает.

Года два назад мы весьма крепко симпатизировали друг другу, но остановились на какой-то одной стадии отношений, и оба не смогли подняться на следующую ступеньку. Хотя по-прежнему готовы оказать друг другу любую посильную помощь.

Катюшка вот уже пятый год продолжала вести свою добрую и в меру ироничную субботнюю программу для женщин «Ты — богиня». И весьма успешно, иначе бы не продержалась с этой программой столько времени.

Она, как всегда, носилась с новыми идеями для своей программы, но после ее рубрик «Вкусняшки», «Твоя карьера», «Мысли позитивно», «Счастье возможно», «Секреты красоты» и «Новинки моды», у нее стала появляться нехватка идей. Вот тут-то у Катюшки и возникло желание посоветоваться…

— Как ты считаешь, женщинам в возрасте от двадцати пяти до сорока лет будет интересна такая рубрика, как «Мужской взгляд на женщин»? — спросила она меня, когда мы, немного поболтав ни о чем, вышли из здания телекомпании покурить.

— Наверняка будет интересна, — ответил я. — Всегда любопытно знать, что думает о тебе противоположный пол. Это и познавательно, и может пригодиться в жизни.

— А как тебе такая вот первая передача для этой рубрики, — снова спросила она, выпустив сигаретный дым, — «Мужчины о женщинах за тридцать»?

— А что, интересно, — вполне искренне повторил я. — Женщины за тридцать, если честно, самый смак.

— Почему? — посмотрела она на меня с интересом.

— Да хотя бы тебя взять, к примеру, — начал я. — Формы великолепны, ум наличествует. И друг ты хороший…

— И все? — удивленно и немного обиженно подняла аккуратные тонкие бровки Катюшка.

— Отнюдь, — отрицательно помотал я головой. — У тебя к твоему возрасту имеется достаточный опыт общения с мужчинами, ты уже знаешь, чего мужчины в женщинах не любят, что терпеть не могут и что ценят более всего, ты не жеманна, не капризна, образованна и воспитанна, знаешь, чего хочешь от жизни и чего можно от нее ожидать. Да ты просто подарок для нормального мужчины…

— Слушай, а давай я возьму у тебя интервью для своей новой передачи? — чуть помолчав, предложила Катюшка. — Прямо сейчас. Ты сидишь за своим столом, за окном гаснет закат, ты задумчив, и то, о чем я тебя спрашиваю, волнует и тебя самого. Классно же!

— Но я сотрудник телеканала… — начал было возражать я, но Катюшка меня перебила:

— В первую очередь ты мужчина. Интересный мужчина. И умный. Ты мыслишь оригинально, у тебя на каждую вещь имеется свой взгляд. И потом, подобного рода интервью я возьму еще у трех-четырех мужчин разных возрастов и профессий. — Она явно загорелась этой идеей, а это значило, что ее уже не остановить. — Вся передача будет построена на этих нескольких интервью. Если хочешь, будет наблюдаться некоторая эволюция в рассуждениях. Представь, сначала говорит парень лет семнадцати-восемнадцати. Мол, когда ему было пятнадцать или шестнадцать лет, ему как раз нравились женщины за тридцать. Было в них для его возраста что-то притягательное… А сейчас, когда, мол, повзрослел, он предпочитает своих сверстниц, поскольку с ними интересно и понятно. А женщины за тридцать для него уже старухи…

— Я раньше тоже так думал, — усмехнулся я.

— Знаю, — кивнула Катюшка. — Вы, мужчины, все так думаете… Потом, — она уже не могла остановиться, — говоришь ты. Все, что ты мне до этого сказал о твоем представлении женщин, которым за тридцать. Затем снова идет кусок интервью восемнадцатилетнего парня, после него я вставляю часть интервью семидесятилетнего старика, который еще не потерял интерес к женщинам. А, как тебе такая идея? — посмотрела на меня Катюшка горящими от творческого возбуждения глазами.

— Класс! — ответил я ее словечком. — Просто гениально! Мне кажется, ты должна требовать повышения оклада.

— Скажешь тоже… — рассмеялась Катюша и тут же, как всегда, взяла быка за рога: — Ну что, пошли писать интервью. Иди пока в свой кабинет.

Свой кабинет… Такового ни у кого из нас в телекомпании не было. Кроме как у шефа и его зама, конечно. У остальных, в том числе и у меня, были кабинеты, рассчитанные на трех-четырех человек, где иногда собирались (редко, очень редко) все телерепортеры. Но в данный момент этот кабинет и правда был мой, поскольку из корреспондентов, кроме меня, в эти часы никого уже не было.

Я присел за свой стол, немного прибрал на нем и стал ждать. Через пару минут пришла Катюшка с новостным оператором Геной Кондрашовым. Пока Гена устанавливал камеру и настраивал ее, Катюшка прикрепила мне микрофон-петличку, накидала на бумажке несколько вопросов для меня и тоже принялась ждать.

— А может, я пока вопросы почитаю? Как известно, хороший экспромт должен быть хорошо подготовлен.

— Не нужно, важен эффект неожиданности.

— Готово, — сказал наконец Гена.

И Катюшка задала мне первый вопрос:

— Скажите, между двадцатилетними и тридцатилетними женщинами имеется какая-нибудь существенная разница?

— Да, — немного подумав, начал я отвечать. — Бесспорно, двадцать лет для женщины — возраст замечательный. У нее сильное и гибкое тело, упругая грудь, на лице никаких морщин, нет живота и целлюлита. Женщина в двадцать лет гордится собой, ей льстит внимание парней, готовых самостоятельно укладываться возле ее ножек штабелями. То есть самое привлекательное качество двадцатилетней девушки — это ее форма. Где-то она даже думает, что таковой останется очень долго… Но многим мужчинам наличия одной формы бывает недостаточно. Возможно, женщинам это покажется даже странным, — добавил я, глядя на Катюшку. — Для многих мужчин очень важна внутренняя составляющая. То есть ум, доброта, образованность, такт, воспитанность… А еще верность, опыт, мудрость и так далее. Есть все это у двадцатилетних женщин? Ответ таков: далеко не всегда. Часто они очень самовлюбленны, эгоистичны, вздорны… А вот у женщин, которым за тридцать, такие качества встречаются намного чаще. Вот вам и разница между двадцатилетними и тридцатилетними женщинами: у последних имеется в достаточной степени и духовное содержание. Причем женщины в тридцать лет далеко не старухи, и их формы не менее привлекательны, чем у двадцатилетних.

— Спасибо, — удовлетворенно произнесла Катюшка и задала следующий вопрос: — Чем именно для вас привлекательны женщины, которым уже перевалило за тридцать?

— Многим, — с ходу ответил я, понемногу входя в образ. — Если девушки в двадцать лет еще угловаты, то женщина за тридцать имеет округлые и приятные для глаза линии. Она, как говорится, аппетитна, а еще обаятельна и грациозна. У нее есть шарм, которым она умело пользуется, зная, как выгодно себя преподнести. Всем этим она и интересна мужчинам, и мне лично…

— Это все, что вас привлекает в женщинах, которым за тридцать?

— Нет, не все. Женщины за тридцать — это, можно сказать, целая вселенная, в двух словах о них просто так и не расскажешь… Они имеют опыт общения с мужчинами, знают, что мужчин раздражает в них, чего мужчины в женщинах не терпят, поэтому редко допускают ошибки. Ведь за каждой такой женщиной стоит судьба, счастливая и несчастливая любовь. Она хочет покоя и постоянства. Желает обрести семью. Старается не совершать поступков, после которых мужчина может отвернуться от нее и потерять к ней интерес. А еще она знает, чего хочет от нее мужчина.

— И чего же хотят мужчины от женщин? — хитро посмотрела на меня Катюшка.

— Да совсем немногого, — серьезно ответил я. — Доброты, верности, понимания, нежности. Хочется, чтобы дома с теплым ласковым словом встречала любящая женщина, чтобы на столе стоял приготовленный ужин. Чтобы дом был местом, где он мог бы отдохнуть душой и телом. Хочется радости и наслаждения.

— Наслаждения? — переспросила Катюшка. — Вы имеете в виду секс?

— Секс… — Я немного помолчал и продолжил: — А вам не кажется, что это какое-то казенное и грубое словечко? Ни само слово, ни понятие «секс» ничего общего не имеют ни с настоящей чувственностью, ни с обожанием и восторгом, ни с любовью… Нет, говоря о наслаждении, я имел в виду вовсе не секс. Я имел в виду занятие любовью. Чувствуете разницу?

— Да, разница есть, — согласилась со мной Катюшка и задала следующий вопрос: — А в быту есть различия между двадцатилетними и тридцатилетними женщинами?

— Есть, — после короткой паузы ответил я. — Женщина, которой за тридцать, уже умеет управлять своими эмоциями. Из-за пустяка она редко станет устраивать скандал мужчине, чего не скажешь о двадцатилетних женщинах. — Говоря последнюю фразу, я вспомнил об Ирине, и на душе стало препаршиво. Кажется, у меня даже дрогнул лицевой нерв. — Женщина за тридцать выберет не красивого и хорошо одетого мужчину, а в первую очередь умного, верного и надежного. И ненавязчиво заставит его одеваться так, чтобы и ему шло, и ей было приятно быть с ним рядом. Явно же «тянуть одеяло на себя» в отношениях с мужчиной женщина тридцати лет не станет. Напротив, отдаст видимые бразды правления мужчине. А невидимыми будет умело пользоваться, не перебарщивая и зная меру. А еще эти женщины умеют ценить нежность, доброту и заботу…

Тут я снова вспомнил об Ирине и замолчал. Увы, Ирина воспринимала мою нежность и заботу как должное…

— Большое вам спасибо за столь откровенные и искренние ответы, — сказала Катюшка, с удовольствием поглядывая на меня. — И мой последний вопрос: какую женщину выбрали бы вы лично, двадцатилетнюю или тридцатилетнюю?

— Я бы выбрал женщину, которую люблю, — ответил я на полном серьезе. — На возраст бы не посмотрел. Сами понимаете, все это складывается на небесах…

— А если все-таки сказать о возрасте.

— Ну, а если вопрос стоит конкретно: двадцатилетняя или тридцатилетняя, то я говорю так: тридцатилетняя. Они как распустившиеся розы… Их пора срывать и украшать ими, наслаждаясь, свою жизнь…

— Браво! — с восторгом произнесла Катюшка, когда Гена выключил камеру. — Ты настоящий поэт. Интервью с тобой будет украшением моей передачи. А можно, когда я что-нибудь еще придумаю, опять обращусь к тебе? — спросила Катюшка и улыбнулась.

— Можно, — ответил я. А вот улыбнуться у меня не получилось.

Мы снова покурили на воздухе, после чего попрощались, и я отправился домой. На душе было скверно, а после Катюшкиного интервью еще и как-то одиноко, что ли. Словно то, что всегда было со мной, во все случаи жизни, сейчас куда-то подевалось, и я его никак не могу найти…

Я шел пешком, благо работа моя была в четверти часа ходьбы от дома, и эти пятнадцать минут показались мне целым часом. Наверное, время действительно в разные моменты жизни имеет различную скорость. И после двадцати пяти лет я это почувствовал особенно остро. Жаль, что им пока не получается управлять…

Дома было так же пусто, как у меня в душе. А все потому, что не было Ирины. Теперь я понимал, как много места занимала она в моей жизни.

Что ж, это ее выбор. В конце концов, она мне не жена, чтобы каждый день являться домой. И даже не невеста…

* * *

Июль я прожил без особых приключений. Разве что немилосердно царапали душу вести с востока Украины. Что же творит эта преступная власть? Что они делают! Ну, что за глупая жестокость лупить по своим же городам и селам тяжелой артиллерией, сбрасывать бомбы на своих же сограждан, родных по крови и по вере! Ненависть оправдана в борьбе с захватчиками, с карателями, но ее невозможно оправдать по отношению к старикам и детям!

Не было особых подвижек и с Ириной.

Разрыва как такового между нами не произошло. Собственно, что такого случилось? Ну, сказала любимая женщина, что еще не готова выйти замуж. Можно ведь и подождать. Это же не означает полный отказ от имеющихся отношений?

Или все же значит?

Разве плохо было нам эти полтора года, что мы вместе? Нет, не плохо. Было немало счастливых минут, часов и даже дней, составляющих смысл жизни. Ведь если человек не рожден быть счастливым хоть иногда, то на кой черт нужны все остальные смыслы, которые ищут в человеческой жизни разные ученые и философы? Без счастья и любви жизнь пресна, скучна и неинтересна. Ее и жизнью-то можно назвать с большой натяжкой. Для этого, наверное, и придумано словечко, которое заменяет понятие «жизнь»: существование. Человек — и не человек вовсе, а так… существо.

А может, все еще можно вернуть? Эти счастливые дни, часы и минуты? И опять между нами будет, как и прежде. Или уже не будет?

И как теперь мне с ней себя вести? Как будто ничего не случилось? И она, наверное, задается тем же вопросом. И так же, как и я, не находит ответа. Получается, что-то между нами все же случилось…

Бывают в жизни ситуации, когда не нужно ничего предпринимать. Не нужно спешить. Пустить ситуацию на самотек и ждать, куда она выведет. Авось как-нибудь все само собой разрешится. Конечно, с положительным результатом. Надо просто затаиться. Выждать. Проплыть какое-то время по течению. И тебя обязательно вынесет на берег.

Только вот когда?!

Август пришел жаркий. Дышать было абсолютно нечем. Старики, которых я встречал на улицах, открывали рты, как рыбы, выброшенные на берег, и с жадностью глотали воздух. Духота и жар, исходивший от асфальта, от стен домов и бесчисленных потоков автомобилей, изматывали, подтачивали силы, заставляли сбавлять шаг, не давали возможности рационально соображать.

Каждый вечер сотни тысяч автомобилей устремлялись вон из Москвы, за город, на дачи, в сады и огороды. В выходные дни столица и вовсе безлюдела, как перед самым вступлением в Москву Наполеона. И снова, как в две тысячи десятом, по Москве потянуло дымом пожаров. Сначала с севера, где догорали гаражи и загорелся склад на Второй Магистральной. Потом потянуло дымом с запада, где в Филевском парке как-то разом занялась усадьба Нарышкиных. Не остался в стороне и восток столицы. Там в последние дни первой декады августа сгорел склад покрышек, шиномонтажная мастерская и сауна на первом этаже гостиницы «Измайлово». Очевидно, сауна не выдержала жары…

Впечатление такое, будто столицу решили подпалить со всех сторон.

Как водится в палящий зной, начались отравления москвичей и приезжих продуктами. И опять отличилось Измайлово. Ночью 10 августа только в одну измайловскую клиническую больницу, что на Верхней Первомайской улице, привезли одиннадцать человек. Да и в городскую клиническую больницу на 11-й Парковой — еще четверых. Все они — с острыми пищевыми отравлениями. К утру пациентов с такими отравлениями стало уже девятнадцать человек. Двое из них попали в реанимацию, поскольку находились в тяжелом состоянии и без сознания. Ситуация стала вызывать весьма обоснованные опасения о неслучайности таких отравлений. Кроме того, если только в две больницы с острыми отравлениями попало девятнадцать человек, то в сотню московских больниц с подобными пищевыми отравлениями могло загреметь уже около тысячи человек, а может, и более. А это уже настоящая эпидемия. Или диверсия, теракт. Вот такими примерно словами передал мне где-то в половине одиннадцатого утра десятого августа две тысячи четырнадцатого года информацию для моего нового расследования шеф. Добавив к этому следующие слова:

— Надеюсь, ты с этим заданием справишься. Ведь ты у нас лучший специалист по отравлениям…

— То есть? — не сразу понял я, что имел в виду шеф.

— Ну, как же, — доброжелательно произнес Гаврила Спиридонович и дружески посмотрел на меня. — Ты в прошлом году распутал дело с отравлением синильной кислотой доктора биологических наук Рудольфа Фокина, что заведовал экспериментальной лабораторией института неврологии имени Кожевникова при МГУ. Ты же нашел эту повариху Сергееву, отравительницу двух шеф-поваров на финале конкурса «Кулинар года», и изобличил ее весьма эффектно и при многих свидетелях. В этих делах ты поднабрал немалый опыт, значит, тебе и карты в руки…

— Скажите, Гаврила Спиридонович, а откуда у вас такая информация? — поинтересовался я. — Про измайловские больницы, про острые отравления, про число отравившихся и попавших в реанимацию? О таких вещах обычно особо не распространяются.

— У меня имеются свои источники информации, — ответил шеф и скромно потупил взор, показывая всем своим видом, что он просто сделал свое дело, и ничего более. — Но уверяю тебя, что мои источники вполне компетентны и достоверны. Так что не сомневайся.

— Понял, — сказал я. — Разрешите приступать?

— Приступай, — ответил шеф и свел брови к переносице.

Глава 2. Борец за справедливость, или Пациенты клинической больницы на Верхней Первомайской

Первое, что я сделал, это обзвонил все клинические больницы Москвы. Ну, или почти все. Пришлось проявить фантазию: я представлялся и обеспокоенным работником санитарно-эпидемической службы города, и ответственным чиновником из Департамента здравоохранения Москвы, и членом совета Национальной медицинской палаты, и даже рьяным общественником из организации «Общероссийская лига поборников здорового образа жизни». И везде, кроме этих двух больниц в Измайлове, мне отвечали, что поступивших с отравлениями не более чем обычно. Выходило, что отравление не является массовым, и эпидемии как таковой не наблюдается. И очаг или источник отравления находится, стало быть, именно в районе Измайлово.

К середине дня кое-какие сведения стали просачиваться в Интернет. Оказалось, что всего больных с острыми пищевыми отравлениями, поступивших в две измайловские больницы (на Верхней Первомайской и 11-й Парковой), насчитывается уже двадцать четыре человека. И состояние двоих из них крайне тяжелое. Что ж, придется заняться опросом всех поступивших с такими отравлениями. Конечно, без камеры, поскольку в палату к госпитализированным больным Степу с его аппаратурой не пустят. Ничего, буду снимать больных на свой смартфон и записывать их слова на диктофон.

График посещений больных обеих клиник был с 16 до 19. Сначала я решил наведаться в клиническую больницу на Верхней Первомайской улице. Туда поступило отравившихся пищевыми продуктами аж двадцать человек! А в больнице на 11-й Парковой было по-прежнему четыре.

В 15.30 я сел в электричку, вышел на станции «Первомайская», прошел Измайловским бульваром два квартала и вышел на больничку с тыльных корпусов клиники. Потом нашел отделение, куда поместили отравившихся больных и… возрадовался. Как же хорошо, что в мире еще существуют бумага и шариковые ручки. На стеночке рядом с закрытым гардеробом, возле окошечка с надписью «Справки» висел написанный от руки список больных, поступивших с острыми пищевыми отравлениями. Причем с перечнем палат, куда их поместили. Я аккуратно и незаметно сфотографировал списочек (а посетителей было много), надел бахилы и прошел через КПП, назвав под запись в журнале свое имя и обозначив цель своего прихода: посещение больного Храмова из такой-то палаты, что был первым в моем сфотографированном списке.

Палата, в которой лежал больной Храмов Л. М., была полна людей. Оно и понятно, это первое посещение родственниками больных после помещения их в клинику. Посетители сидели на кроватях больных, стояли возле них, и только на одной из коек никто не сидел. Койка стояла у окна, и я прошел прямиком к ней.

— Здравствуйте, — поприветствовал я лежащую на подушке стариковскую желтоватую лысую голову со впалыми небритыми седыми щеками и небритым подбородком, поскольку здороваться больше было не с кем (или не с чем): остальное тело до самого подбородка было закрыто вместе с руками одеялом, и из-за худобы почти не угадывалась фигура. — Вы тоже отравились?

— Нет, я не отравился, — не сразу ответила голова, и глубоко впавшие глаза уставились на меня из-под кустистых седых бровей. — Это меня отравили враги…

— А чем? Что вы такое съели перед тем, как попасть сюда? Ну, там, рыбу, мясо, грибы. Может, консервы какие просроченные или что-нибудь другое?

— Мясо мне не по карману, — проворчала голова. — И рыбу давно не ел. Пару яиц съел вчера утром. В обед ел суп из пакета. Такой, который залил кипятком, и через пять минут готово. Молоко пил. Вечером ряженку кушал с белым хлебом. После чего и скрутило.

— Простите, а как вас зовут? — спросил я.

— А ты кто? — не сводила с меня взгляда голова.

Я не стал конспирироваться и ответил честно и прямо:

— Я журналист. Представляю телекомпанию «Авокадо». Зовут меня Аристарх Русаков, и я занимаюсь пищевыми отравлениями в вашем районе, то есть в Измайлове.

— Вот ты-то мне и нужен… — воодушевившись, заговорщицки произнесла желтоватая голова. — Дело в том, что всех их, — взгляд старика обвел палату, давая мне понять, что он имеет в виду всех отравившихся, — отравили так, для виду. Чтобы следы замести. На самом же деле удар был направлен против меня. Меня хотели убить, но вот — не получилось у них… Я живучий!

— И все же, как вас зовут? — снова спросил я.

— Меня зовут Храмов, — ответила голова с большим достоинством, видно, с расчетом на то, что я должен всенепременно знать. Но, не увидев с моей стороны должной реакции, добавила: — Лавр Михайлович.

— Вы пенсионер? — поинтересовался я.

— Да, я пенсионер. Пенсионер-общественник. Занимаюсь вскрытием язв нашегодемократическогообщества. — Слово «демократического» было сказано с большой язвительностью в голосе. — Еще я — действительный член Общероссийской общественной организации «Контроль народа». Слышали про такую?

— Слышал, — ответил я, припомнив обстоятельства этого дела и внутренне содрогнувшись. — Месяц с небольшим назад эта организация трагически потеряла своего председателя.

— Трагически потеря-а-ала, — проворчала голова и пошевелила седыми кустистыми бровями. — Председателя нашей организации Василия Николаевича Масловского убили его враги. Этот замечательный, кристально чистый человек, посвятивший себя борьбе за справедливость, за честь и достоинство простого рядового человека, должен был делать доклад на конференции, в котором были бы названы фамилии коррумпированных чиновников, без зазрения совести обирающих народ. Но они не позволили ему это сделать, боясь быть разоблаченными. И убили его прямо у дверей зала, где должна была состояться конференция.

— А я вот слышал, что его убил пожарным ломом, ударив дважды по голове, его же личный и бессменный секретарь по фамилии Шишканов, — осторожно заметил я. — И даже не у дверей конференц-зала, а на самом последнем, пятом этаже конгресс-отеля, в котором должна была состояться конференция…

— Это вранье! — безапелляционно заявила голова. — Секретарь — это просто выбранный стрелочник, на которого перевели все стрелки, чтобы не копать это дело глубже. А на самом деле товарища Масловского убили чиновники, погрязшие в коррупции и взятках. А теперь вот чужими руками пытаются убить и меня…

Я не стал спорить с головой и спросил:

— А за что вас хотят убить?

— За мою преданность правому делу. За мои сигналы в надлежащие органы насчет нарушений правопорядка и бесчинств тех, у кого сегодня деньги и власть. Я ведь, пока сюда не попал, каждый день, почитай, сигнализировал.

— Вы вот сказали, что вас хотят убить «чужими руками», — напомнил я голове сказанные слова. — А что это за «чужие руки» такие, будьте добры, поясните, пожалуйста?

— Есть определенные личности, — хмуро ответил старик, приподнявшись и устроившись полулежа на кровати.

— И вы можете их назвать?

— А у тебя бумага есть, чтобы записывать? — поинтересовался Лавр Михайлович.

— Бумаги нет, но есть вот это, — указал я на диктофон, который до начала разговора включил и устроил на тумбочке.

— А что это? — заинтересованно спросил старик.

— Это диктофон. Маленький такой… магнитофончик.

— А-а, — протянул старик. — Это хорошо. Так мне в него говорить?

— Да говорите, как вам будет удобнее, — сказал я и сфотографировал лицо старика.

— Это еще зачем? — напрягся он.

— Так надо, — безапелляционно ответил я. — Итак, я вас слушаю. Говорите, пожалуйста.

— Хорошо, — кивнул Храмов. Он как-то приосанился и, косясь на диктофон, начал: — Значит, так… Перво-наперво, это мой сосед Панкратов Илья Степанович из шестнадцатой квартиры…

— Весьма интересно. Простите, а где вы живете? — поинтересовался я.

— На Тринадцатой Парковой в панельной «хрущевке», — охотно ответил Храмов.

— А он что, Панкратов этот, накануне отравления к вам в гости приходил?

— Нет, — буркнул старик. — С какой это стати? Я и на порог не пущу этого злыдня!

— Тогда, может, вы к нему приходили?

— Еще чего! Мы с ним в контрах, говорю же.

— А как он тогда мог вас отравить?

— Так он мог проникнуть в мою квартиру, когда я из дома выходил. В магазин или еще куда, — ответил Лавр Михайлович. — Ну, и подсыпал в еду отраву. Думаю, что в селедку. Я ведь селедку очень люблю.

— Простите, как то есть «проникнуть в квартиру»?

— Путем открывания моей квартиры отмычкой. Он слесарем работал. Ему квартиру чужую вскрыть — раз плюнуть. Ма-астер он на такие дела…

— Понял вас, — покосившись на старика, проговорил я. — А еще есть подозреваемые?

— А то, — оживился старик и начал перечислять: — У меня их целый список. Козинцев Анатолий Михайлович, сосед по подъезду, агент американского Госдепа. Синельникова Клавдия Игнатьевна, соседка снизу, язва и змеюка подколодная, которую незнамо как земля носит. Бочкарев Виктор Моисеевич, домоуправ плешивый, махинатор и ворюга, который давно должен сидеть в тюрьме, о чем я неоднократно сигнализировал. Серенький Сергей Константинович, главный инженер Управляющей компании, обслуживающей наш дом, хапуга, казнокрад и мафиози, заслуживающий самой крайней меры уголовного наказания. Советник нашего муниципального главы Викторов Афанасий Сергеевич, серый кардинал, тайный агент ЦРУ…

Со стариком все было ясно. Чтобы как-то направить разговор в иное русло, я спросил:

— А сколько вам лет, Лавр Михайлович?

— Семьдесят три года, — не без гордости ответил Храмов. — Мужики столько не живут, а я вот, вишь, жив еще. А потому, что всякий день начеку. И у меня каждый день — борьба. С различными негативными проявлениями нашей теперешней жизни. Некогда мне помирать.

— А вы один живете?

— Один, — кивнул Храмов.

— А родственники у вас есть?

— Дочь с зятем. Вот они тоже смерти моей хотят. Ждут, когда им квартира моя трехкомнатная достанется. Чтобы ее сдавать и жить не работая. Сейчас никто не хочет работать. Все хотят сладко жить…

Старик помрачнел. Потом снова закрылся одеялом до подбородка и отвернулся к стенке…

— А вы журналист? — раздался вдруг за моей спиной женский голос.

— Да, — повернулся я и увидел женщину лет тридцати пяти. Она пришла проведать мужа, что лежал недалеко от старика Храмова.

— Напишите там у себя, что отравившиеся больные не получают никакого лечения. Промывание желудка сделали, и все на этом… — возмущенно произнесла она. — Хоть бы антибиотики какие дали.

— А почему не получают лечения?

— Врачи до сих пор определить не могут причину отравления.

— Они вообще ничего не знают, — громко произнес мужчина-посетитель в рубашке с закатанными рукавами. — Больным желудки только промыли, и все. Даже никаких таблеток не дают. Дескать, не известна причина отравления, язви их в душу.

— Говорят, приезжали из санэпидемстанции. И ничего не нашли, — подключилась к разговору еще одна женщина-посетительница с хозяйственной сумкой в руке. — А вирусологи сказали, не наше, мол, это дело — пищевые отравления. Никому, в общем, до больных дела нет.

— А щас вообще никому ни до кого дела нет, язви их в душу, — заметил мужчина в рубашке с закатанными рукавами. — Всяк сам за себя, и выживай, как знаешь. Тонуть будешь — руки никто не подаст. А вместо спасательного круга — еще и булыжник кинут…

— Это верно, — поддакнула мужчине женщина с хозяйственной сумкой. — Бесчеловечные все какие-то стали. Жестокосердные.

— А не надо было Советский Союз давать разваливать, — донесся глухой голос старика Храмова. — А то продали страну, а теперь жалуетесь.

— Да кто продал-то? — ту же парировала она. — Нас разве кто спрашивал?

— Да они чихать хотели на наше мнение, язви их в душу, — заявил мужчина в рубашке с закатанными рукавами. — И тогда на нас чихали, и теперь. Теперь, язви их в душу, даже больше на нас чихают.

— И будут чихать! — не унимался Храмов. — Потому что вы им это позволяете.

— А ты, дед, не позволяешь? — ехидно обратился к нему мужчина в рубашке с закатанными рукавами.

— Нет, не позволяю! — с гордостью ответил Лавр Михайлович.

— Когда нас лечить-то будут, вы не знаете? — спросил меня муж женщины, которой на вид было около тридцати пяти.

— Не знаю, — признался я.

— И главное, симптомы-то у всех схожие, — заговорила его жена. — Тошнота, рвота, понос, головная боль, боли в животе…

— Еще слюни постоянно выделяются, и пить постоянно хочется, — добавил ее муж.

— А еще сердце учащенно колотится, — подал хриплый голос больной, что лежал у самой двери и на койке которого сидела угловатая девочка-подросток. — И воздуху как будто не хватает.

— Повышенное выделение слюны — это саливация. А сердце учащенно бьется — это тахикардия, — подала голос пожилая дама интеллигентного вида, которая пришла к седому мужчине, лежавшему на кровати у стенки. Он тяжело дышал, часто сглатывая слюну.

— Видите: симптомы у всех одинаковые, — снова обратилась ко мне тридцатилетняя. — А чем люди отравились — врачи определить не могут.

— Да не знают они просто ни хрена, язви их всех в душу, — возмущенно произнес мужчина в рубашке с закатанными рукавами. — Устроились в институт по блату или за деньги, не учились ни черта, зачеты и экзамены покупали за деньги, дипломы тоже… Все ж нынче за деньги! Чего же они могут знать, язви их в душу?!

— А что вы ели перед тем, как сюда попасть? — обратился я к мужу женщины лет тридцати пяти.

— Ни вспученных консервов, ни мяса, ни грибов, ни рыбы я не ел, — ответил он. — Мы ели мидии. Ужинали в ресторане по случаю годовщины нашей свадьбы.

— И все? Больше до самого попадания в больницу вы ничего не ели?

— Нет, — ответил он. — Разве что на ночь стакан молока выпил…

— А вот мидии-то как раз и могут быть опасны, — заметила пожилая дама интеллигентного вида. — Они фильтруют воду, поглощая планктон, а планктон вырабатывает сакситоксин. Это такое вещество нервно-паралитического действия, а по сути, мощнейший яд. И как только такая мидия-фильтр накопит в себе достаточное количество токсинов, она становится опасным для человека продуктом, а случается, и смертельным…

— Значит, это мы мидиями отравились? — всполошился мужчина, поглядывая на свою супругу.

— Вы, может быть, и мидиями, — заметил больной, на кровати которого сидела молчаливая девочка-подросток. — А я моллюсков этих никогда не ел и не собираюсь пробовать.

— И я не ел и не собираюсь, — громко произнес старик Храмов. — Пусть их буржуи едят и разные там моральные и физические извращенцы…

— А при чем тут моральные и физические извращенцы? Да мы с супругой и ели-то их всего третий или четвертый раз в жизни, — оправдывающимся тоном произнес мужчина. — И никакие мы не извращенцы.

— И не буржуи, — добавила его супруга.

— Не обращайте на него внимания, — сказал молодой парень, к которому пришла женщина с хозяйственной сумкой. Он приподнялся на кровати и посмотрел в сторону старика Храмова. — Этот дед — сам по себе уже очень ядовитая личность. От одного разговора с ним запросто отравиться можно. Весь ядом изошел. Сам себя и отравил. Его половина Измайлова знает как склочника и клеветника…

— Да что ты мелешь, сопляк! — не выдержав, повернулся к нему Лавр Михайлович и буквально стал испепелять взглядом парня. — Это я-то склочник и клеветник?! Что, у тебя и факты конкретные есть, что я на кого-то напраслину возвожу? — Не дождавшись от парня ответа, он продолжил свой возмущенный монолог: — Да тебя еще и в помине не было, когда я уже за фрезерным станком стоял, изготавливая детали для нужд родной Советской страны. И страна тогда была — не чета этой, что сейчас. Порядок был всюду. А страха не было. Совесть в людях была и стыд, и не хапал каждый всяк себе по самое горло. И все нашу страну уважали и боялись.

— Это правда, — подал голос седой мужчина у стенки. — Такую державу потеряли! Взять хотя бы тот же самый многострадальный Донбасс. Разве в советское время стали бы опасаться каких-то санкций? Или Америку, к примеру? Ввели бы войска и навели порядок.

— Простите, а где вы ели мидии? — спросил я мужчину, который отмечал с супругой годовщину свадьбы в ресторане.

— Ресторан называется «Тонкая штучка». Он на улице Первомайской, — ответил он.

— Позвольте узнать, как вас зовут и ваш адрес, — попросил я.

— Да ради бога! Та же улица Первомайская, дом четыре. Большая такая п-образная «сталинка». А зовут меня Слепнев Борис Анатольевич. Москвич, сорок один год.

— А ваше имя и адрес, будьте добры? — обратился я к парню.

— Самохин Сергей. Верхняя Первомайская, дом сорок четыре, — ответил парень. И, предвосхищая мой следующий вопрос, добавил: — Частный предприниматель. Мидий, перед тем как попасть сюда, не ел, хотя и пробовал их пару раз. Не понравились. Не наша эта еда, не русская. Желудок к ней не привычен. А обедал я щами со сметаной и пюре с котлетами, что приготовила моя мама. Ужинал жареной картошкой со свининой, также домашнего приготовления, пил домашний квас. Прихватило где-то в десять вечера или около того. Два часа после этого провел в туалете практически безвылазно. Потом мама вызвала «Скорую помощь»…

— А вы? — обратился я к седому мужчине. За него ответила пожилая дама: — Мой муж — владелец фармацевтического центра. Его зовут Черкасов Вадим Афанасьевич. Живем мы на Сиреневом бульваре, дом двадцать восемь. На ужин ели овощной салат…

— Со сметаной, — добавил Вадим Афанасьевич и опять тяжело задышал.

— А ваше имя и адрес можно узнать? — спросил я мужчину, на кровати которого сидела безмолвная девочка-подросток.

— Отчего же нельзя, можно, — сказал мужчина и приподнялся, что для него было, очевидно, не просто, поскольку он сморщился от боли. — Живу я с дочерью на Девятой Парковой, дом сорок. Работаю продавцом на продовольственном рынке, что на пересечении Сиреневого бульвара и Пятнадцатой Парковой. Зовут меня Александр Иванович Кондратенко. Обедал я вчера всухомятку, ел с черным хлебом полукопченые колбаски «Охотничьи» по триста десять рублей за кило и запивал бочковым пивом. Свежим, кстати сказать, пивом. На ужин ели вместе с дочерью, салат из помидоров и огурцов с луком и подсолнечным маслом. Как поел — сразу прихватило: тошнота, понос, голова заболела страшно, потеть начал, будто у меня температура градусов под сорок. А вот дочери, слава богу, ничего…

— Спасибо, — сказал я, обращаясь ко всем присутствующим.

— Мне кажется, я вас знаю, — вдруг сказала пожилая дама, супруга Вадима Афанасьевича Черкасова. — Это вы ведь в прошлом году вели журналистское расследование по убийству заведующего экспериментальной лабораторией Рудольфа Фокина в Институте неврологии имени Кожевникова при МГУ? И с вашим прямым участием был найден и уличен убийца, которым оказался замдиректора по науке. Кажется, ваш телеканал называется «Авокадо», верно?

— Все так, — скромно ответил я.

— А теперь вы ведете расследование наших отравлений?

— Да, у меня от начальства именно такое поручение.

— Тогда вы и правда можете помочь. Покажите всей Москве, какое безобразие тут творится. Мой муж уже почти сутки лежит, а кроме промывания желудка, никакой помощи не получил. Ну, кровь еще на анализ взяли. И мочу. А где результаты анализов? И будут ли они вообще?

— Я думаю, что скоро специалисты определят, чем конкретно отравились ваши родственники, — сказал я. — А я со своей стороны обещаю, что проблема отравлений в Измайлове станет достоянием как можно большего числа москвичей. После чего, уверяю вас, уже никому не удастся эту проблему замолчать или как-то утаить, если чиновниками от медицины будет поставлена такая задача.

— Прессе рот не заткнешь! — неожиданно высказал свое мнение старик Храмов. — Пятая власть! Слава богу, прошли те времена, когда нам рты затыкали. Сегодня мы имеем право открыто заявлять об имеющихся недостатках и творящихся безобразиях!

— Скажите, а поснимать вас я немного могу? — спросил я, обращаясь ко всем присутствующим.

— Давай, коли надо…

— А что, снимай, язви их в душу…

— Только ракурс возьми… какой-нибудь, получше…

* * *

В следующей палате лежали тяжелые больные. Под одной из коек убирала грязновато-коричневую поносную лужицу женщина в белом халате, совсем не похожая на нянечку или медсестру. Очевидно, это была супруга больного мужчины, лежавшего с закрытыми глазами в синих ободках и судорожно хватавшего ртом воздух. Приставать с расспросами к этой женщине я не стал: ей хватает забот и без меня…

Другому больному, пузатому мужчине с клочками пушистых волос на шишковатой голове, меняли постельное белье. Две женщины сначала поворачивали его на один бок, потом на другой, вытаскивая из-под него промокшую простыню. Новую стелили так же. Мужчина пучил глаза, полные тоски и стыда, и пытался хоть как-то помочь женщинам, но у него ничего не получалось: телом своим он практически не владел.

Третий больной, у которого посетителей не было, то ли спал, то ли пребывал в полном беспамятстве. Линолеум под его койкой был весь в грязных разводах. В общем, запашок в палате стоял еще тот.

Но что делать, работа!

Поговорить мне удалось только с четвертым больным в палате. Звали его Геннадием Васильевичем Бабушкиным. Проживал он, естественно, в Измайлове, на одной из Парковых улиц, и работал на «Мосфильме» декоратором. Рядом на его койке сидел его брат, Елизар Васильевич Бабушкин, администратор съемочной площадки. Оба брата ужинали вчера дома остатками борща, только Геннадий Васильевич ел борщ со сметаной, а Елизар Васильевич — без оной.

— Скрутило разом, — поведал мне свою незамысловатую историю Геннадий Васильевич. — После того как я седьмой раз побывал в туалете и понял, что со мной чего-то не то, брат вызвал «Скорую». Никогда так еще… не поносил. Знаете, а это, оказывается, еще хуже зубной боли. Ее еще как-то можно забить таблетками, настоями, водкой, наконец. Понос перебить, увы, ничем нельзя. А если еще такое случится не дома, а где-нибудь в дороге, например, в поезде, то это самая настоящая беда!

— А больных из соседней палаты вы видели? — спросил я.

— Да, видел, — ответил Геннадий Васильевич.

— А знаете кого-нибудь из них?

— Нет, никого не знаю. Даже не встречал.

— Значит, вы грешите на сметану?

— А больше грешить не на что. Возможно, испортилась, какая жара стояла! Думаете, у хозяина магазина рука поднимется, чтобы ее выбросить? Ни за что! Он лучше втихую кому-нибудь ее впарит! Все остальное мы с братом ели одинаковое: борщ, хлеб… Помидоры мясистые были, очень хорошие… Чай пили с печеньем. Единственная разница — сметана. Елизар просто забыл про нее и не положил в суп. Тем и спасся. А то сейчас лежал бы здесь, со мной на пару.

Его брат лишь грустно качнул головой.

— А где вы покупали сметану? — задал я новый вопрос.

— В продуктовом магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре, — охотно ответил Геннадий Васильевич. — Там всегда все свежее…

— Спасибо. А можно, я вас сниму?

— Зачем? — подозрительно посмотрел на меня Геннадий Васильевич.

— По заданию своего начальства я веду журналистское расследование группового отравления жителей Измайлова, — пояснил я. — Поэтому видео— и фотоматериалы — это уже документы.

— Валяйте, — великодушно разрешил Бабушкин.

Затем я посетил еще одну палату, где лежало пятеро отравившихся. Мидий в ресторане «Тонкая штучка» никто из них не ел. Но вот один из больных по имени Марс Рафкатович Хамитов с улицы Константина Федина, как он сам мне поведал, откушал на ужин жареных грибов со сметаной. И через полчаса стал уже беспрестанно бегать в то заведение, куда и короли с царями пешком ходят. А потом тошнота, рвота, головокружение, учащенное сердцебиение и покалывание конечностей с холодными мурашками по всему телу. То есть такие же симптомы, как у больных первых двух палат. Грибы Марс Рафкатович собирал сам, «в заветном месте», как он выразился, а вот сметану покупал в магазине. Каком именно, он не сказал, поскольку продуктами ведает его жена, которая только что ушла.

— А вы не можете ей позвонить и спросить, где она последний раз покупала сметану? — попросил я.

Марс Рафкатович кивнул и набрал по сотовому номер:

— Але, Рамзия? Слущи, а гыде ты сыметану пакупаэш? Ае. А-а… А-а… Надэ… Высе харашо, нэ валнуйися. А-а… А-а… Надэ… Я тибя сыпырашиваю, ты мыне сыкажи, вы каком магазине ты сыметану пакупаэш? А-а… А-а… А вы каком магазине, как оны называэтся? Ну, надэ мыне. Сыкажи, гыде, и высе… А-а… Ае.

Марс Рафкатович посмотрел на меня, как смотрят все мужики, когда хотят сказать «баба, она и есть баба». А потом произнес:

— Магазин называэтся «Исабилиэ».

— «Изобилие»? — переспросил я.

— Да, «Исабилиэ», — кивнул Марс Рафкатович.

— Спасибо, — поблагодарил я его. — И простите за беспокойство.

— Та нищава, — кивнул добрейший Марс Рафкатович.

Из остальных четверых больных один был не из Измайлова.

— А как вы сюда попали? — спросил я.

— На «Скорой» привезли, — ответил он.

— Что с вами произошло?

— Обдристался весь, — печально отозвался больной. — Диарея, видно, будь она неладна.

— Что вы вчера ели? Припомните, пожалуйста, — попросил я.

— Ну, завтракал я дома яичницей, — начал припоминать больной, назвавшийся Петром Петровичем Зеленовым, — обедал в нашей ведомственной столовой: салат, куриная лапша, рыбное филе с картошкой, чай, а ужинал тоже дома. Ел жареного налима, жирный попался…

— А вы что, и по субботам работаете? — спросил я.

— Девятого я работал, да, — ответил Петр Петрович.

— А налима вы ели со сметаной? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил он и с любопытством посмотрел на меня: — А что, все дело в сметане?

— Пока не знаю, — ответил я. — Только предположение.

— Я не любитель сметаны, — сказал Петр Петрович. — Да и майонеза тоже. Жирные все это продукты. А вот молоко полуторапроцентной жирности — его я люблю. Такое, знаете, в картонных литровых коробках. И сохраняется оно намного дольше пакетного, которое скисает на второй день… На ночь всегда стакан такого молока выпиваю. Или кефира обезжиренного.

— А где покупаете? — поинтересовался я.

— В «Пятерочке» обычно. Она прямо напротив моей службы находится. Удобно очень. — Он замолчал, а потом будто что-то хотел сказать, да раздумал. Но я это заметил и спросил:

— Вы что-то хотели добавить?

— Да-а… Но-о… Кое-какие соображения… Не знаю, может, это неважно…

— Говорите! В случае с этими отравлениями важна любая мелочь.

— Ну, хорошо, — не очень решительно заговорил Петр Петрович. — Вечером я заезжал к одной… к одному моему знакомому… по работе. И когда возвращался от него, то по дороге купил любимого нежирного молока.

— Где купили? — быстро спросил я.

— В магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре.

— А-а, так, значит, ваша… ваш знакомый по работе живет в Изма-а-айлове.

— Да, — ответил Зеленов, глядя поверх моей головы. — Он живет как раз на Измайловском бульваре.

— И вы купленное в магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре полуторапроцентной жирности молоко не преминули употребить, по заведенной вами привычке, вечером девятого августа, перед сном. Я правильно вас понимаю?

— Так, — убито, будто его только что изобличили в измене Родине, произнес Петр Петрович.

— После чего вас жидко-жидко понесло, так? — спросил я, уже предполагая конкретный ответ.

— Еще как понесло… Прорвало просто! Из туалета, простите, полночи не выходил, пока жена «Скорую помощь» не вызвала.

Я хотел было заметить, что это кара за измену супруге «со знакомой, простите, знакомым по работе», но промолчал. Какое мое дело, кто кому изменяет? Я ведь не служу в полиции нравов. И не расследую дела супружеских измен, являясь частным детективом. Я отнюдь не частный детектив. Хотя то, чем занимаюсь, весьма похоже на то, чем как раз и занимаются частные детективы.

И все же — не мое это дело, судить людей…

А вот с этим магазином продовольственных товаров под названием «Изобилие» — вопрос весьма интересный. Кстати, надо вернуться в первую палату… Там старик Храмов девятого августа в обед молоко пил, а на ужин пил ряженку. После чего его и скрутило. Надо поинтересоваться, не в продовольственном ли магазине «Изобилие» он покупал эти молочные злокачественные продукты. И остальных спросить, где они продуктами отовариваются…

Я вполне дружелюбно попрощался с Петром Петровичем, сняв его, Марса Рафкатовича и остальных пациентов палаты на свой смартфон, и вернулся в первую палату. Матери Сергея Самохина, частного предпринимателя с Верхней Первомайской, уже не было. Ушел мужик в рубашке с закатанными рукавами, который приходил неизвестно к кому и все время вставлял в свою речь выражение «язви их в душу». Покинула палату и тридцатипятилетняя супруга Бориса Анатольевича Слепнева. Та, с которой он накануне попадания в больницу отмечал годовщину свадьбы и откушивал мидии. Из посетителей оставались пожилая дама, супруга владельца фармацевтического центра Вадима Афанасьевича Черкасова, и безмолвная девочка-подросток. Они встретили меня почти как родного.

— Здравствуйте еще раз, — улыбнулся я. — Вот, вернулся, чтобы задать вам еще по одному вопросу. Надеюсь, не устали от меня?

— Что-нибудь уже выяснили? — спросила меня пожилая дама.

— Нет, но кое-какие зацепки имеются, — ответил я. И подошел к Храмову: — Лавр Михайлович, давеча вы мне сказали, что в обед пили молоко, а на ужин — ряженку…

— Да, и что такое?

— А где вы покупаете эти продукты?

— Как где? В магазине «Изобилие», — как само собой разумеющееся, ответил старик.

— Это в том, что на Измайловском бульваре?

— Да. Там молоко и сметана дешевле, чем везде. А в чем дело-то?

— Сейчас узнаете, — загадочно посмотрел я на старика Храмова и обратился к Борису Анатольевичу Слепневу: — А вы, Борис Анатольевич, сказали, что после ужина с мидиями выпили на ночь стакан молока… — Я сделал небольшую паузу, после чего спросил: — А где вы его покупаете?

— Я хожу за продуктами в магазины редко, обычно ходит моя жена, — начал неуверенно Слепнев, — но молочные продукты, хлеб, сыр и мясо мы покупаем только в продмаге «Изобилие» на Измайловском бульваре. Там всегда все свежее и стоит дешевле, чем в других магазинах. Я это знаю, потому что так жена моя говорит, — добавил он. — Ей можно доверять.

— Мы тоже отовариваемся в магазине «Изобилие», — сказала за себя и за мужа пожилая дама. — Там действительно многие продукты и свежее, и дешевле…

— И мы с дочкой молоко там покупаем… — подал голос работник рынка Александр Иванович Кондратенко, в ногах которого сидела безмолвная девочка-подросток. — Все остальное я на рынке у себя беру, а вот молоко — в «Изобилии». Оно там лучше, чем у нас…

— А я вот не знаю, где мама покупает продукты, — сказал молодой предприниматель Сергей Самохин.

— А ты позвони, — предложил Борис Анатольевич.

— Да, позвоните, — поддержала любителя мидий пожилая дама.

Парень набрал номер, поговорил с минуту, потом посмотрел на нас:

— Она говорит, либо в «Магните» на Верхней Первомайской, либо в «Изобилии» на Измайловском бульваре…

— Вот оно что-о-о, — понимающе протянул старик Храмов. — Значит, они не напрямую, они через магазин решили меня прикончить. А заодно, чтобы следы замести, еще несколько человек решили потравить. Как будто групповое отравление молочными продуктами. Понимаешь теперь? — Лавр Михайлович пытливо посмотрел на меня. — Они проследили за мной и выяснили, куда я хожу за молоком и ряженкой и когда. И отравили эти продукты, зная, что я их буду покупать. У меня в холодильнике осталась коробка с недопитым молоком. Надо посмотреть, нет ли там дырочек от шприца… А ты молодец! — с уважением посмотрел он на меня. — Несколько часов, а уже почти во всем разобрался. Осталось только найти этих отравителей-убийц и передать их в руки органов…

— Дед, ты преувеличиваешь значение своей персоны, — ухмыльнулся уголком губ частный предприниматель Сергей Самохин. — Ну, сам посуди, кому ты нужен?

— Вот именно! — без промедления огрызнулся Лавр Михайлович. — Я не нужен. Я им о-о-очень мешаю. Из-за своих принципов, которыми не намерен поступаться.

— А ведь дед в чем-то прав, — проговорил Борис Анатольевич Слепнев. — Нас всех могли отравить из-за кого-то одного. Ну, чтобы среди толпы не было ничего заметно. Если это, конечно же, отравление, а не просто следствие завоза некачественных продуктов, которые испортились из-за жары. Подождем, что покажут наши анализы…

— Вы правы, совсем даже не факт, что кого-то хотели отравить конкретно, — посмотрел я на любителя мидий. — Но версия эта очень красивая. Зато почти неоспоримым фактом является то, что продукты, вызвавшие отравление, продавались девятого августа в магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре, и их надо обязательно проверить. Что ж, — окинул я взором больных и двух оставшихся посетительниц, — желаю вам всем скорейшего выздоровления…

Выйдя в коридор, набрал один известный мне номер. Трубку долго не брали. Наконец, после целого сонма гудков, раздался недовольный голос:

— Ну, чего тебе?

— Во-первых, привет, — сказал я.

— Ну, привет. Во-вторых, надеюсь, тоже последует?

— Последует, — уверил я Коробова. — И вот что я скажу тебе во-вторых: надо немедленно организовать проверку товаров продовольственного магазина «Изобилие». Того, что на Измайловском бульваре. С временным прекращением торговли, а лучше — с закрытием магазина. Иначе число отравившихся будет расти.

— С какой это стати — закрыть? — Голос Володьки Коробова был не на шутку возмущенным.

— А с такой, что люди, покупая в нем продукты, поступают потом в больницы с острыми отравлениями. Ты про отравления в Измайлове что-нибудь слышал?

— Слышал, — ответил Володька.

— А вы этим делом в своем Главном следственном управлении не занимаетесь?

— Нет, это дело местного отдела.

— Ой ли, — не без сарказма проговорил я. — Двадцать четыре человека получили острые отравления, врачи до сих пор не могут определить, чем таким они отравились, а вам это не интересно? А если это затеянная кем-то акция? С определенной целью? Скажем, дискредитировать московское правительство. Или настоящая международная диверсия с далеко идущими планами?

— Ну, ты загнул!

— Но не мешало бы проверить.

— Ладно, говори, что знаешь, — потребовал Володька.

— Я знаю следующее, — начал я. — Вечером и в ночь с девятого на десятое августа в две клинические больницы Измайлова были доставлены двадцать четыре человека с острыми пищевыми отравлениями…

— В какие именно больницы? — перебил меня Володька.

— Двадцать человек лежат в измайловской клинике, что на Верхней Первомайской улице, четверо — в Городской клинической больнице на Одиннадцатой Парковой. Два человека в тяжелом состоянии находятся в реанимации. — Так вот сейчас я нахожусь в клинической больнице на Верхней Первомайской. Мной опрошено четырнадцать человек пострадавших, а также их родственников. До женской палаты я пока еще не добрался, после звонка тебе пойду и к ним… Из всех опрошенных только один человек не житель Измайлова, остальные живут в этом районе. И практически все больные, перед тем как попасть в больницу, употребляли в пищу молочные продукты. Приобретены они были либо самими пациентами, либо их родственниками, — тут я выдержал небольшую паузу, — в продуктовом магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре. Что, мало тебе?

— Да нет, уже кое-что, — не сразу отозвался Коробов.

— Я тоже думаю, что информации хватает, чтобы вам поднять седалища с насиженных мест и проявить конкретный интерес к этому магазину…

— Но-но, ты там полегче, мы ведь тоже не баклуши бьем!

— Кстати, единственный не житель Измайлова испил молочка, купив его опять-таки в этом самом магазине «Изобилие». Значит, молоко, сметана, ряженка, простокваша, кефир… не знаю, что там еще, серьезно испорчены. Случайно или намеренно, нужно выяснить. И если это так, то двадцать четыре отравления и правда какая-то акция. Не знаю пока, с какой конечной целью. Так что, Володя, связывайся с санэпидемстанцией, пожарными, налоговой, МЧС, не знаю с кем еще, может, с мэром, но магазин этот закрой и устрой там проверку продуктов, молочных в первую очередь.

— Для закрытия магазина и проверки качества товаров нужна санкция, — заметил Коробов.

— Ну так добудь ее! — жестко произнес я. — Хоть из-под земли эту санкцию добудь. А иначе зачем я тебе звоню, как думаешь? Про жизнь, что ли, поговорить?

— Хорошо, я попробую, — пообещал Володька.

— Не надо пробовать! — почти закричал я в телефон. — Надо достать, и все! Может, сейчас новая партия отравленного молока подошла, и что, людям продолжать травиться?

— Я понял, — после небольшой паузы проговорил Володька. — Ты плотно занимаешься этим делом?

— Плотнее некуда, — ответил я. — Того и гляди, сам обдристаюсь!

— Это уже перебор… Хорошо, держи меня в курсе, — буркнул он и отключился.

Надо полагать, старший следователь Коробов нужнуюсанкциюраздобудет. Не может не раздобыть…

* * *

В женскую палату я попал в половине седьмого, то есть за полчаса до окончания разрешенного времени посещения больных. В палате лежали четыре женщины. Я назвал себя, место работы и цель их посещения. Никто из женщин ничего не имел против того, что я буду задавать вопросы. Напротив, им было любопытно, что их посетил «самый настоящий» тележурналист, который будет делать передачу, в том числе и о них.

Одна из лежащих в палате женщин была весьма пожилая, семидесяти девяти лет. Звали ее Аделаида Матвеевна Гаранина. Возле нее сидела девушка лет двадцати трех — двадцати пяти, небольшого, как мне показалось, роста и с короткой стрижкой «боб». Внучка Гараниной?

— Это моя племянница внучатая, Лариса, — разрешила мои сомнения Аделаида Матвеевна. — Она за мной и дома ухаживает, и здесь вот, бедняжка. — Старушка по-детски всхлипнула и с благодарностью посмотрела на Ларису.

— А почему вы назвали ее бедняжкой? — тихо спросил я, пока Лариса пошла в туалет мыть фрукты. — Помогать пожилым родственникам — священная обязанность родственников молодых…

— Сиротка она, — печально произнесла Аделаида Матвеевна. — Вот и жалко ее. Мать у нее, племянница моя, умерла не так давно, а отчим другую женщину нашел, домой привел. Не ужилась с ней Лариса, ко мне переехала. А у меня гипертония какая-то особенная, шатает меня, когда давление низкое. Часто падаю. Шаг шагну, а меня назад заносит, будто толкает кто в грудь. Сама я в магазины и раньше не очень-то часто ходила, соседи, дай бог им здоровья, люди добрые попались: то молочка купят, то хлебца, а то чаю или картошечки… Много ли старухе надобно? А как с полгода назад упала на спину да затылок в кровь разбила, больше уж в магазины не выхожу. Лариса теперь ходит, спасибо ей, и дай бог жениха ладного да путного. Приехала как раз вовремя, когда я с разбитой головой лежала. Выходила меня. Ведь я одна как перст, никого больше родных не осталось, кроме нее…

Пришла Лариса, положила на тумбочку груши, персики, яблоки, сливы, апельсины.

— Да что ты так тратишься на меня, Ларисочка! — ахнула Аделаида Матвеевна. — Столько всего накупила. Я этого всего и не съем.

— С остальными поделитесь, тетушка, — сказала Лариса приятным голосом. — А потом, вдруг вам цитрусовые кушать нельзя? Или сливы? Тогда хоть яблок с грушами поедите. Все чистое, я помыла, берите да кушайте…

— На «вы» со мной, — заговорщицки шепнула мне Аделаида Матвеевна, когда Лариса на что-то отвлеклась. — Говорю ей, ты ж мне племянница, зови меня на «ты». А она: не могу, мол, язык не поворачивается. Лучше, говорит, буду звать вас Аделаида Матвеевна или тетушка. Воспита-а-ание, — уважительно протянула старушка.

— Лариса, а вы для Аделаиды Матвеевны молоко где покупаете? — поинтересовался я, когда молодая девушка снова присела на краешек тетушкиной кровати.

— В нашем продуктовом магазине, он рядом с домом, — ответила Лариса.

— А магазин как называется? — поинтересовался я.

— «Изобилие». — Лариса с удивлением посмотрела на меня: — А что?

— Получается, вы живете на Измайловском бульваре? — снова спросил я.

— Да, — коротко ответила Лариса, продолжая смотреть на меня с некоторым удивлением.

— И вчера вы молоко там же покупали?

— Да.

— А сами вы его пили? — поинтересовался я скорее для проформы. Поскольку, если бы Лариса пила молоко вместе с тетушкой, то лежала бы сейчас в этой палате рядышком с ней.

— Нет, я не очень как-то к молоку, — ответила девушка.

— Я тоже молоко не пью, — отозвалась женщина лет сорока с небольшим, которую звали Маша. — Не нравится мне, как его сейчас делают: порошок, добавки какие-то, компоненты. Я кефир или ряженку покупаю. Вот, купила два пакета ряженки, попила вчера вечером. Один пакет, и то не до конца. А ночью так прихватило, просто спасу нет… Никогда такого не было. Думала, помру.

— А что, ряженку тоже в «Изобилии» покупали?

— Ага, — просто ответила Маша.

Вне всякого сомнения, все дороги вели в этот продуктовый магазин «Изобилие». Надо, обязательно надо его закрыть…

— А вы что вчера вечером ели? — обратился я к совсем юной девушке лет семнадцати.

— Кефир, — ответила она, смущаясь. — Я на кефирной диете сижу.

— А кефир опять-таки был из магазина «Изобилие», что на Измайловском бульваре, верно?

— Да, — кивнула она.

— Так что, выходит, это мы молочными продуктами из «Изобилия» потравились, что ли? — сообразила, наконец, Маша.

— Выходит, что так, — сказал я.

— Ничего, вот выйду отсюда, я им устрою, — строго пообещала она и показала кулаком в окошко. Женщина, видно, знала, о чем говорила.

— А что, вам тоже, кроме промывания желудка, больше ничего не делали? — спросил я, обращаясь ко всей палате.

— Да. Правда, после промывания дали нам еще каких-то таблеток по паре штук, на том лечение и кончилось, — ответила за всех Маша. — Они никак определить не могут, чем все-таки мы отравились. Потому и лечить нас не знают как…

— Кефирная диета не эффективна, — неожиданно подала голос четвертая женщина неопределенного возраста с мальчишеской прической. Ей можно было дать и тридцать пять, и сорок пять лет.

Есть такие женщины. Точнее, их много. Как входят они в возраст, скажем, двадцати пяти лет, так в нем и остаются. Надолго. Пять лет проходит, десять, пятнадцать, двадцать даже… А они не меняются: то же лицо, та же фигура. Только выражение глаз становится несколько иным, более спокойным и мудрым. И блеска в них с возрастом убавляется. А так — девушка, и все тут… Обманывался не единожды.

— А какую диету предпочитаете вы? — спросил я.

— Диета Вероники Манц, — ответила женщина и пытливо посмотрела на меня. — Не слышали о такой?

— Нет, наверное, — неопределенно ответил я. — Сейчас столько этих диет: кремлевская диета, диета Ларисы Долиной, диета Протасова, диета Инги Майоранц, диета Инны Воловичевой… Всех и не упомнишь.

— А вы, как я погляжу, разбираетесь. Сами-то на диете не сидели?

— Не приходилось.

— Вот что я вам скажу, диета Вероники Манц совсем новая, — сказала женщина, представившаяся Наташей. — И она еще мало кому известна. Основана на замене мяса, яиц и молочных продуктов мидиями…

При слове «мидии» я непроизвольно вздрогнул. А ведь пациент из первой палаты Борис Анатольевич Слепнев с Первомайской тоже перед поступлением в больницу ел в ресторане мидии…

— Чем, вы сказали? — спросила Маша.

— Мидиями, — удивленно повторила Наташа. — Это такие морские моллюски.

— И чем эти мидии хороши? — живо поинтересовалась Маша, дородная женщина роста под метр восемьдесят, которой, на мой взгляд, не нужно было никаких диет. Не та это была натура, чтобы насиловать себя мидиями, водорослями и капустой с морковкой. — Ни разу не пробовала.

— О-о, это замечательный природный продукт, — снисходительно посмотрела на Машу Наташа. — Мидии — это кладезь всех возможных витаминов, включая витамин А, все витамины группы Б, витамин С и многие другие. В них минеральные соли, аминокислоты, столь полезные для человеческого организма, в мидиях содержится железо, магний, фосфор, калий, кальций, натрий, йод и еще множество полезнейших микроэлементов. Сто граммов мидий — и суточная норма человеческого организма по белку почти выполнена! Ведь в них в два раза больше белка, чем в куриных яйцах, и это при крайне низкой калорийности, плюс отсутствие плохого холестерина и жира. Хотите сбросить вес, замените мясо и яйца мидиями. Помимо этого, употребление мидий улучшает обмен веществ и помогает сжигать калории, когда вы занимаетесь физическими упражнениями. А еще мидийная диета благоприятно сказывается на состоянии кожи, волос и ногтей. У меня, к примеру, стали отслаиваться ногтевые пластины. Некрасиво — просто ужас какой! А как начала употреблять мидии, буквально через неделю ногти мои перестали отслаиваться! А моя кожа! Она побелела, порозовела и вот здесь, — провела Наташа по шее и под подбородком, — совершенно исчезли морщинки. Их просто не стало! А ведь я только десять дней применяю эту диету…

— А как вы едите эти… мидии, — спросила Маша. — Целиком, что ли?

— Конечно, целиком, а как же еще иначе? Со свежими овощами и оливковым маслом. Такое блюдо специально делают для меня в ресторане «Тонкая штучка».

Опа! Опять этот ресторан, в котором как раз и праздновали годовщину свадьбы супруги Слепневы. Может, дело еще и в этом ресторане? Вернее, в мидиях?..

— Мне пару часов назад сказали, что мидии опасны для здоровья. Будто бы они поглощают планктон, пропуская через себя воду, как фильтр, — заявил я. — А планктон вырабатывает токсины, которые остаются в теле моллюсков. Когда такие токсины накапливаются в больших количествах, то мидии становятся ядовиты, в них скапливается сакситоксин, яд нервно-паралитического действия. Он очень опасен для человека и во много раз мощнее цианистого калия и яда кураре.

— Вы полагаете, что я отравилась мидиями? — скептически посмотрела на меня Наташа. — Бред! Токсинами может быть отравлено мясо, если животное умертвили неправильно и оно успело испугаться и испытать мучения, токсины могут находиться в неправильно приготовленных консервах. Могут быть в нашей речной рыбе, семьдесят процентов которой сегодня чем-нибудь заражены и больны, ведь всем известно, какие у нас грязные реки. А экология какая! С таким же успехом можно отравиться некачественным молоком или сметаной, что были приготовлены в антисанитарных условиях, либо просто неправильно хранились. Вы же сами сказали, что такие продукты продавались в магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре, который, кстати, я посещаю крайне редко.

— А вчера вы посещали этот магазин? — спросил я.

— Нет, — уверенно ответила Наташа. — И не собираюсь.

— Почему?

— После всего услышанного… Я предпочитаю приобретать продукты в магазинах, которые торгуют более-менее натуральными продуктами, — ответила Наташа.

— Ну, если в каком-то магазине продукты дороже, это вовсе не означает, что качество их выше, — заметил я и задумчиво добавил: — Знаете, в одной из палат лежит мужчина по фамилии Слепнев. Он вчера вечером тоже попробовал целое блюдо мидий. Кстати, в том же ресторане «Тонкая штучка»…

— А он пил молоко из этого вашего магазина? — спросила Наташа.

— Пил.

— А я не пила, — торжествующе посмотрела на меня последовательница моллюсковой диеты.

— Кстати, дорогие женщины, посмотрите на эти фотографии ваших собратьев по несчастью. Знаете ли вы кого-нибудь из них? — Я пустил свой смартфон с фотографиями отравившихся мужчин по кругу, незаметно снимая самих женщин на камеру.

Почему незаметно?

Да потому что иначе заснять себя они бы мне не позволили, поскольку имели не лучший вид. Да еще и в халатиках больничных. А какая женщина захочет, чтоб ее видели в непрезентабельном виде, пусть даже и незнакомые ей люди? Правильно. Никакая…

— Нет, — ответила Наташа, первая просмотрев фотографии мужчин — соседей по несчастью.

— И я не знаю никого, — присоединилась к ней юная девушка.

— Нет, никого не знаю, — покачала головой Аделаида Матвеевна.

Не узнала никого и Лариса.

Маша смотрела дольше других. Наконец она сказала:

— Знаю! Я вот этого старикана знаю! Храмов, кажется, его фамилия. Вижу его часто в нашем продуктовом.

— Это в «Изобилии»? — спросил я, уже зная ответ.

— Ага, — ответила Маша, возвращая мне смартфон. — Вечно он на кассе с кассиршами ругается.

— Ясно. Что ж, большое спасибо, дамы, за полученную информацию.

— А вашу передачу нам когда смотреть? — поинтересовалась Маша.

— Думаю, первая передача выйдет в среду. Мне еще надо завтра посетить больных, что лежат в клинике на Одиннадцатой Парковой, а потом обработать имеющийся материал.

— Мы обязательно посмотрим, — улыбнулась Маша.

— Буду рад, — сказал я. — До свидания.

— Пока… До свидания… Заходите еще, — послышалось в ответ.

— Долго же вы были, — сказали мне на КПП.

— Да, — ответил я. И устало выдохнул.

Теперь домой. Только домой…

Глава 3. У меня есть версия, или Происки конкурентов

Понедельник — день тяжелый. Для кого-то. Однако для меня вчерашний воскресный день был рабочим, как никогда. Ведь это не шутка: опросить почти двадцать больных, побеседовать с их родственниками, отзвониться Володьке и заставить его организовать закрытие продуктового магазина «Изобилие» на Измайловском бульваре с проверкой молочных продуктов (это как минимум). Поэтому понедельник 11 августа стал для меня обычным днем. И даже в чем-то легким.

Часов в двенадцать позвонил Володька Коробов. Сказал, что санкция на закрытие магазина «Изобилие» у него в кармане.

— А ты где сейчас? — спросил я.

— Еду в магазин с экспертом, — ответил Володька.

— Я тоже сейчас буду, — быстро проговорил я.

— Зачем? — Голос Коробова, слава богу, не выражал недовольства.

— Затем, что я веду расследование этого группового отравления. И это я навел вас на магазин с отравой, забыл?

Я сошел на Первомайской и вышел на Измайловский бульвар. Возле магазина стояло несколько машин, в том числе одна полицейская, и с десяток покупателей, недовольных тем, что их любимый магазин не работает.

— Что хотят, то и делают, — услышал я возмущенный голос. — Даже отовариться не дали. Выгнали из магазина едва ли не взашей.

— А у меня продукты уже в корзине были, — поддакнула одна из женщин. — Так заставили все выложить.

— Проверка неожиданно нагрянула, — сказал единственный мужчина из всего десятка покупателей, толпящихся у магазинных дверей. — Это надолго. Так что, девчата, айда в «Пятерочку».

— Там дороже все, — заметила женщина, которую заставили выложить продукты обратно. — Лучше идти в «Магнит».

— «Магнит» ничем не лучше, те же самые крохоборы! Единственный порядочный магазин был, так и тот закрыли!

Я постучал в закрытую дверь.

— Закрыто на проверку, — сурово крикнул из-за двери сержант полиции, даже не пожелав взглянуть на меня.

— Я к следователю Коробову! — крикнул я через стекло. — Позовите его, пожалуйста.

Сержант ушел и через минуту вернулся с Володькой.

— Пропустите, — сказал он сержанту, и мне открыли дверь.

Я прошел в магазин и огляделся: два охранника магазина стояли и молча наблюдали за происходящим, оживленно, воспользовавшись неожиданным перерывом, беседовали между собой три немолодые кассирши в униформе, поглядывая на Володьку Коробова и считая его за главного, в сторонке переминался с ноги на ногу бледный администратор магазина. Возле полок с молочными продуктами колдовал пожилой седоватый эксперт. Меня поразила большая лупа в его руках, при помощи которой он осматривал пакеты и коробки с молоком, сметаной и кефиром. Он был похож на постаревшего Шерлока Холмса, которому уже стукнуло шестьдесят, и если на эксперта надеть кепи знаменитого сыщика с Бейкер-стрит, 221, то сходство было бы и вовсе неотразимым. Интересно, он об этом знает или нет?

— Ну, есть что-нибудь? — с надеждой спросил Володька, подойдя к эксперту.

— Кое-что имеется, — ответил тот и повернулся, держа лупу у глаза, отчего его зрачок был размером с перезрелую черешню.

— Показывай, — потребовал Коробов.

— Вот, гляди, — взял в руки две коробки с молоком эксперт. — Видишь: молоко от девятого августа. Один и тот же производитель, одна партия, она дата выпуска. То есть разливали молоко в эти коробки, скажем так, из одной емкости. И стоят эти коробки на одной полке. А теперь смотри, — сунул он в руку Володьке лупу. — Видишь?

— Куда смотреть-то? — удивленно спросил Коробов.

— Сюда смотри, — нетерпеливо ткнул пальцем эксперт в верхнюю часть коробки.

Володька взял лупу и стал смотреть через нее на то место, куда указал эксперт.

— Видишь? — снова спросил тот Коробова.

— Вижу, — сказал Володька.

— А теперь вот эту коробку осмотри, — дал Коробову другую коробку с молоком эксперт.

Володька осмотрел через лупу сначала верх коробки, а затем и ее всю.

— Ну, что? — спросил эксперт.

— Не вижу ничего, — ответил Володька.

— Правильно, — усмехнулся постаревший Шерлок Холмс, — потому что эта вторая коробка — чистая. Значит…

— Значит, надо смотреть записи с камер наблюдения, — договорил за эксперта Коробов.

— Такая же картина с кефиром и сметаной, — заметил эксперт.

— Я понял, — сказал Володька, возвращая ему лупу и краем глаза глянув на меня. — Забери их все…

— Да уж, тут не оставлю, — снова усмехнулся пожилой Шерлок Холмс. — Стопроцентный вещдок!

— Володь, объясни, пожалуйста, неграмотному аборигену, только что спустившемуся с гор, что значат все эти манипуляции с лупой?

— Я думал, ты догадаешься, — хмыкнул Володька. — Ну, сам подумай. Примени дедуктивный метод. Даю минуту…

— Я думаю, на одной из коробок с молоком было обнаружено отверстие от иголки шприца, — с задумчивым видом заговорил я, — а на другой такой же молочной коробке подобного прокола не было. Это значит, что кто-то специально влил отраву в пакет с молоком. И теперь надо посмотреть записи с видеокамер магазина, чтобы увидеть, кто это сделал. Если, конечно, кто-то не прошелся по молочным товарам со шприцем, наполненным каким-то токсином, во время транспортировки или выгрузки товара.

— Верно, — сказал Володька. — Но встает другой вопрос: зачем это кому-то понадобилось?

Старик Храмов…

Он ведь тоже упоминал про шприц. Сказал, что в холодильнике у него осталась коробка с недопитым молоком, и надо бы посмотреть, нет ли там дырочки от шприца. Неужели версия, что двадцать с лишним человек отравили из-за того, чтобы скрыть отравление одного конкретного человека, верна? И этот человек — пенсионер-общественник Лавр Михайлович Храмов, доставший многих своим несносным характером?

— Среди остро отравившихся больных есть один старикан по фамилии Храмов, так он отчего-то уверен, что покушение совершалось именно на него, — высказал я долго мучившее меня предположение. — А всех остальных отравили для блезиру, чтобы замести следы и увести следствие по ложному пути. Старик Храмов даже предположил, что его пакет с молоком, купленный позавчера в этом магазине, был с какой-то отравой, и что на пакете может быть дырочка от укола шприца.

— Как, ты говоришь, зовут этого склочного старикана? — заинтересованно спросил Володька.

— Храмов Лавр Михайлович, семьдесят три года, действительный и весьма активный член Всероссийской общественной организации «Контроль народа», — ответил я. — Живет на Тринадцатой Парковой в панельной «хрущевке». У меня есть его фото.

— Хорошо, скинешь мне его на мой телефон. — Коробов немного помолчал, а потом медленно проговорил: — А что, если это какая-нибудь акция? Против жителей Измайлово?

— У меня тоже есть такая версия, — кивнул я.

— А связь между пострадавшими какая-нибудь просматривается? Знают они друг друга? — спросил Володька.

— Да не похоже, что отравившиеся знакомы между собой, совершенно случайные люди. Единственная связь между ними, что все они, кроме одного из мной опрошенных, живут в районе Измайлово. Ну, и еще, несколько человек знают старика Храмова…

— Опять этот пенсионер-общественник? — посмотрел на меня Коробов.

— Ну, пока так, — ответил я. — Пара ниточек, как видишь, сходится на нем.

— Будем разрабатывать Храмова, — сказал Володька, — пока более существенных зацепок не найдем. А вдруг, не дай бог, это какой-то маньяк? Ходит по магазинам и подливает яд из шприца в жидкие продукты.

— Но почему тогда никто не умер? — спросил я.

— Умер, — неожиданно сказал Коробов. — Один из тех, что был в реанимации, сегодня утром скончался. Он был московским архитектором, и его звали Андрей Александрович Кулимов.

— Все равно, что это за маньяк такой, который травит большинство людей не до смерти? Ему что, яду жалко? — посмотрел я на Володьку.

— Ну, может, у него его мало, — предположил старший следователь Главного следственного управления с безграничным сарказмом, — вот он и экономит…

— Послушай, тогда, может, акция отравления была направлена не против старика Храмова, а против того, кто умер? Ну, против этого архитектора Кулимова?

— Все может быть, — как-то философски неопределенно ответил Володька. — Разберемся… Сначала надо определить, что это за яд и какое его количество находится в крови больных. А потом сравнить, какое количество отравляющего вещества было в крови умершего. Если доза у него больше, чем у остальных, возможно, он и есть цель преступника-отравителя. А если нет, то… тут нечто другое. В общем, будем разбираться, — повторил Коробов и добавил: — С ядами всегда все непросто. Человеческий организм реагирует на них по-разному. Индивидуально, так сказать. И если одна малая доза у одного человека вызовет только головокружение, рвоту и понос, то другая точно такая же доза для другого человека может оказаться смертельной… — Он замолчал и пытливо посмотрел на меня.

— Что? — спросил я.

— Ты первый начал заниматься этим делом. Еще какие-нибудь версии есть?

— Имеются, — кивнул я. — А что, если эти отравления — только тренировка, проба? То есть репетиция чего-то более масштабного? Или только видимая часть какого-то скрытого преступления?

В дверь магазина громко постучали. Мы оглянулись: сержант подошел к двери и резко открыл ее.

В помещение магазина буквально влетел человек-шарик. Все у него было круглое: голова, тело, даже руки и ноги были какими-то овальными. На лице растительность в виде бородки и усов. Он был похож на раздобревшего вождя мирового пролетариата, казался столь же импульсивным. Увидев нас с Володькой, мужчина подкатился к нам колобком и бессвязно произнес:

— Мне позвонили… Ужас… Невиданно просто… Владимир Ильич меня зовут… — Я невольно улыбнулся. — Происки это… Ох, беда-а-а… Даже не знаю, что и сказать…

«Видно, так должен был выглядеть Владимир Ульянов-Ленин, если бы занялся не революционной борьбой, а коммерцией», — невольно подумалось мне.

— Вы директор? — вежливо поинтересовался Коробов.

— Да, я директор, — ответил человек-шарик.

— Владимир Ильич?

— Да.

— Так вот вы какой, Владимир Ильич! Весьма лестно, — не удержавшись, произнес я и тотчас напоролся на острый взгляд Коробова. «Еще что-либо подобное, — говорил этот взгляд, — и ты вылетишь отсюда, как пробка».

— Как вы объясните тот факт, что вашими молочными продуктами отравилось свыше двадцати человек, а один человек, находясь в реанимации, уже умер, не приходя в сознание? — сведя брови к переносице, продолжил Володька.

— Н-не знаю, право, не знаю, — развел руками директор. — Наш магазин весьма популярен среди населения и славится по всему Измайлову своими низкими ценами и свежестью продуктов. А потом, у нас отлажена система бонусов и скидок, что также привлекает покупателей. Наша ценовая политика направлена на то, чтобы любой из них, несмотря на его социальное положение, мог бы…

— Опустим пока вашу ценовую и рекламную политику, — перебил его Володька. — Как вы получаете молочные товары?

— По договору, непосредственно от производителя, — быстро ответил Владимир Ильич. — Никаких посредников: прямо с завода и тотчас на прилавок. Поэтому наша ценовая политика и позволяет…

— Хорошо, товары к вам завезли. Что дальше? — снова перебил человека-шарика Коробов.

— А дальше сотрудники магазина выкладывают его на прилавки, — сморгнул Владимир Ильич. — Мы знаем, сколько у нас раскупается, например, пакетного молока за день, поэтому столько молока и берем. И на завтрашний день этого скоропортящегося молока у нас практически не остается ни одного пакета! Молоко в картонных коробках, которое может храниться дольше, мы берем из расчета на три дня. А если до конца срока остается один или два дня, мы делаем значительную скидку, вплоть до семидесяти процентов! Так же мы поступаем с ряженкой и кефиром…

— Для клиентов это весьма выгодно, — заметил Коробов. — Тогда как вы объясните наличие у вас молочных продуктов, содержащих ядовитые токсины?

— Что вы сказали? Токсины?! — быстро сморгнул Владимир Ильич. Почему-то охотно верилось, что такой человек может устроить революцию.

— Которыми отравились ваши покупатели, — посмотрел на директора Коробов. — Причем одни продукты содержат токсины, а вот другие нет. А из этого следует, что часть продуктов была испорчена намеренно.

— Этого не может быть! — всплеснул овальными руками Владимир Ильич, посерев лицом.

— Персонал у вас проверен? — спросил Володька.

— Да, конечно. Все наши сотрудники имеют солидный стаж в торговле и медицинские книжки. Настоящие, прошу заметить, а не купленные. Работают у нас давно. В нашем магазине вообще нет текучки как таковой. Платим мы хорошо, люди за свои места держатся.

— А охрана? — продолжал допытываться Коробов.

— Охрана у нас тоже проверенная. Пришли с хорошими рекомендациями. Работают в магазине двое. Игорь — уже пять лет, а Кирилл — так все восемь, почти со дня основания нашего магазина. Никаких нареканий в их сторону со стороны руководства никогда не было.

— Тогда возникает вопрос: кому было нужно позавчера, то есть девятого августа, отравить часть молочных продуктов путем введения в них посредством шприца токсических веществ, вызвавших отравление двадцати четырех покупателей? — задал вполне конкретный вопрос Володька. — Причем один из них уже скончался.

И на этот вопрос он получил от Владимира Ильича такой же конкретный ответ:

— Не иначе как происки наших конкурентов. Кому же еще?

Ответ был закономерный и простой, но интерес представлял. Следовало рассмотреть и эту версию. В чем-то она была даже убедительна. Некая конкурирующая с магазином «Изобилие» организация, а точнее, находящийся недалеко от него продуктовый магазин, с подобным ассортиментом товаров и примерно той же ценовой политикой, правда, немного выше, нежели у «Изобилия», проводит специальную диверсионную акцию: засылает своего человека, и тот портит часть молочных продуктов посредством введения в них токсичного вещества. Доза отравляющего вещества потому и мала, что задача у конкурентов «Изобилия» не смертельный исход от потребления отравленных продуктов, а отравление значительной группы покупателей якобы некачественным товаром. И то, что один человек от этого отравления умер, — случайность, которую не предусмотрели устроители акции-диверсии. Ибо цель этой акции — отвадить покупателей от «Изобилия» и привести магазин к банкротству, тем самым устранив конкурента.

— А вы можете назвать этих конкурентов? — спросил Коробов.

— Конечно, — ничуть не сомневаясь, ответил Владимир Ильич, промокнув сократовский лоб белоснежным платком. — Это торговая сеть «Анфиса». Таких магазинов в Измайлове уже три: два на улице Первомайской, один на Сиреневом бульваре. А теперь поставили модульный магазин «Анфиса» и на Измайловском бульваре, менее чем в квартале от нашего «Изобилия». Нам известно, что они заключили договор на аренду земли. Но не на год, а на пять лет, поскольку были уверены, что их бизнес будет прибыльным. Торгуют они два месяца. И, похоже, прибыль у них меньше расчетной. Вот они и решили заставить нас занервничать, а то и вовсе выбить из колеи, дискредитировать и выдавить из рынка торговых услуг, поскольку основные конкуренты для них — это мы. Мы этой «Анфисе», как бельмо на глазу.

— Почему? — решил развить эту тему Володька.

— У нас ведь, как известно, ниже цены, — пояснил Владимир Ильич.

— Вам же это невыгодно.

— Без выгоды мы бы не выдержали конкуренции и вообще не сумели бы работать! У нас выше товарооборот. И потом, как я уже говорил, товары идут непосредственно с завода-изготовителя и на прилавки попадают раньше. А у них товар покупается через дистрибьюторов. Потому все у них стоит дороже и поступает в продажу позже нашего. Конечно, покупатели идут к нам, а не к ним…

— Понятно, — сказал Володька и посмотрел на меня, что означало: эта версия стоит того, чтобы ею заняться. А потом произнес, обращаясь к человеку-шарику с бородкой и усами вождя мирового пролетариата: — Мне нужны записи с ваших видеокамер за девятое… и восьмое августа.

— Да ради бога, — с готовностью ответил Ленин… тьфу ты, Владимир Ильич.

Мы прошли в комнатку с мониторами. Человек в униформе охранника выжидающе уставился на Владимира Ильича.

— Захар, перепиши, пожалуйста, записи с видеокамер торгового зала за восьмое и девятое августа для этих господ следователей, — сказал человек-шарик.

— И записи со склада тоже, — добавил Коробов.

— В двух экземплярах, — теперь уже добавил я.

— Сделаем, — просто ответил Захар и занялся дисками.

— Я еще раз говорю вам, что уверен в своем персонале, — заглядывая в глаза Володьке, проговорил Владимир Ильич.

— Разберемся, — заверил его старший следователь Главного следственного управления.

— Непременно разберемся, — кивнул я, подтверждая его слова.

Володька покосился на меня, но промолчал.

Захар в это время скачивал на наши диски записи с видеокамер.

— Если вы обнаружите злоумышленника и он окажется не из нашего персонала, в чем я ни секунды не сомневаюсь, вы вернете нам наше доброе имя? — с надеждой посмотрел Владимир Ильич на Коробова.

— Вернем, — пообещал Коробов. — Как только найдем преступника.

— Спасибо. А когда мы сможем открыться?

— Когда закончит работу наш эксперт и вы уберете с прилавков всю кисломолочную продукцию, — ответил Коробов.

— Все понял, как только закончит работу ваш эксперт, так сразу все и уберем, — сказал директор.

— И уничтожите, — в приказном тоне произнес старший следователь Коробов.

— И уничтожим, — заверил его Владимир Ильич.

В общем, в магазине мы оставались еще примерно где-то час — час с четвертью. Когда все кисломолочные продукты были убраны с прилавков и со склада, а затем уничтожены, а диски с записями с видеокамер торгового зала и склада лежали у нас в карманах, мы с Володькой распрощались, договорившись через сутки связаться друг с другом и поговорить по поводу отсмотренных записей.

Глава 4. А закусывали-то чем? или Семь моих версий

В клинику на 11-й Парковой я попал лишь к пяти часам. В палате, рассчитанной на двоих человек, поставили еще две койки, дабы сгруппировать отравившихся с одинаковыми симптомами в одном месте.

Один из больных был, похоже, тяжелым, поэтому, когда я вошел в палату, возле него усиленно хлопотала медсестра. Говорил он мало и с трудом, совершенно не двигался. Звали его Валерий Яковлевич Колчановский. Ему было немногим более шестидесяти лет, но выглядел он на все восемьдесят. Очевидно, либо это болезнь привела его в такой непрезентабельный вид, либо крепко потрепала жизнь. А может, он сам, по собственной воле, так поистрепался, вкушая все прелести бытия без надлежащей меры. Такое тоже нередко случается…

Жил Валерий Яковлевич в элитной одноподъездной высотке-башне, с охраняемой огороженной территорией и стоянкой, детским городком, подземным паркингом в два этажа с мойкой, мраморно-гранитным холлом в цветах и картинах из мозаичного стекла, спортзалами, торговым комплексом, сервисно-бытовыми службами, видеонаблюдением и прочими многочисленными проявлениями элитного благоустроенного жилья. Его четырехкомнатная квартира на третьем этаже размером в половину футбольного поля имела два санузла, «теплый пол» с дубовым паркетом, кондиционеры, трехслойные стеклопакеты на окнах, двадцатиметровую встроенную кухню-столовую с новейшей техникой, цифровую телефонную связь, выделенную линию Интернета, мебель была только из натурального дерева и стоила около полутора миллионов долларов. О благостоянии вновь прибывшего тяжелобольного товарищи по несчастью узнали от него самого после визита его сына, оставившего передачу в виде пары сморщенных яблок и пакета дешевого апельсинового сока «Любимый сад».

— Видели сыночка? — сказал Валерий Яковлевич, когда сын, проведший в палате всего-то минут пятнадцать, ушел. — Ждет не дождется, когда я помру.

— Ты преувеличиваешь, старик, — заметил ему один из пациентов, что лежал у окна.

— Нет, не преувеличиваю, — вздохнув, ответил Колчановский. — Он со своей женой спят и видят, когда я концы отдам и квартира моя к ним отойдет.

— А что за квартира-то, где? — спросил его тот же мужчина.

Вот тогда и узнали остальные пациенты палаты, какая квартира у Валерия Яковлевича на Измайловском бульваре…

Мне про этот разговор рассказал второй больной, представившийся Георгием Семеновичем, койка которого и была у окна. Жил Георгий Семенович на 9-й Парковой, отоваривался в магазине «Изобилие» и в злополучный день девятого августа вечерком ел жареную рыбку со сметаной. После чего, до приезда «Скорой помощи», не вылезал из туалета.

— Сметану тоже брали в «Изобилии»? — поинтересовался я.

— Ну а где же еще, — ответил Георгий. — Рядом же!

Третьего больного в палате звали Михаилом Ивановичем Шамовым. Он тоже был из Измайлова и так же, как и остальные, покупал (вернее, покупала его супруга Настасья) продукты в «Изобилии». Всем остальным молочным продуктам он предпочитал кефир. Пил его утром, днем и вечером. Пил за завтраком, во время обеда, после обеда, в ужин и на ночь. А ежели случалось проснуться среди ночи, так тотчас лез в холодильник за полюбившимся продуктом.

— Ну, люблю я его, — доверительно сказал мне Михаил Иванович. — Планида у меня такая, что тут поделаешь. Кто-то любит конфеты и шоколад, кто-то апельсины и мандарины, кто-то жить не может без свиных отбивных. А я вот люблю кефир…

Чем отравился Шамов, гадать не приходилось.

Четвертый пациент палаты, похоже, любил водочку. Звали его Гешей. Он жил на Нижней Первомайской и работал в «Пожартехнадзоре» там же, в Измайлове, на 2-й Парковой, наладчиком пожарной сигнализации.

— Припомните, пожалуйста, что вы ели девятого августа, — попросил я его.

— Ну что, завтракал дома яичницей. Потом пил чай с лимоном. Обедал в кафе «Радуга», что возле работы. Ел уху и жареную картошку с биточками. Пил светлое пиво, я другого не признаю… Вечером встречался с институтским другом Толиком и пил с ним водку. Не паленую. Я в этом разбираюсь… Взболтать ее нужно, а вот когда внутри зародится вихрь, сразу понятно — то, что нужно!

— А закусывали-то чем? — поинтересовался я.

— А это… Кажется… Н-нет… Не помню, — ответил Геша, наморщив лоб. Было понятно, что в общении с водочкой закуска не главное.

— А если все же постараться вспомнить? — настаивал я.

— Ну, помню, выпили три бутылки, а потом Толик еще за одной сбегал. Как-то не проняло… А чем закусывали — не помню… — Геша еще больше наморщил лоб и через какое-то время радостно воскликнул: — Вспомнил! Водку мы кефиром запивали, по институтской привычке…

— А кефир, конечно, из продуктового магазина «Изобилие»?

— А вот этого я совсем не помню, — признался Геша. — Но вполне может быть и «Изобилие», поскольку водку мы пили где-то недалеко от Измайловского бульвара.

Я попросил у больных разрешения их сфотографировать. Возражений не последовало, и я снял всех на видео— и фотокамеры своего смартфона. Затем показал им фотографии отравившихся пациентов из клинической больницы на Верхней Первомайской. Никто никого не знал. Разве что Геше показалось знакомым лицо старика Храмова…

— Кажись, этого деда я где-то видел, — сказал он. И добавил: — Только вот не помню где.

Словом, ничего нового мне в этой палате узнать не довелось. Разве что, кроме одного: вполне возможно, что акция с отравлением могла быть затеяна именно из-за квартиры Колчановского. Вернее, из-за него самого, чтобы его убийство было простым отравлением в ряду многих. Потравить двадцать четыре человека из-за одного, которому принадлежит квартира стоимостью около полутора миллионов долларов, — почему нет? Людей нынче убивают и за меньшие суммы. Не говоря уже о наркошах, которые могут пришить человека из-за нескольких десятков рублей, которых не хватает на дозу…

* * *

Дома, перед тем как начать отсматривать записи с видеокамер магазина «Изобилие», я взял ручку, бумагу и написал вверху листа:

МОИ ВЕРСИИ

Затем вывел пункт первый:

1. Отравление группы жителей района Измайлово есть репетиция подобного же преступления, только более масштабного и с иным конечным результатом.

Немного подумал и добавил пункт второй:

2. Групповое отравление жителей района Измайлово есть только видимая часть какого-то скрытого преступления.

Далее все пошло как по маслу… Расписался, в общем.

3. Данное отравление — это происки конкурирующей торговой сети «Анфиса» с целью отвадить покупателей от магазина, дискредитировать его качеством продаваемых продуктов и привести «Изобилие» к полнейшему банкротству.

4. Групповое отравление через магазин «Изобилие» — это действие какого-то изощренного маньяка с неизвестным мотивом, хотя у самого маньяка мотив, несомненно, имеется. Может, этот мотив — наказать жителей Измайлова за какие-то неприятности, что они причинили этому маньяку. То есть определенный акт возмездия.

5. Акция отравления направлена конкретно против старика Храмова. Тот, видимо, сам того не ведая, затронул, из-за своей непримиримости и склочного характера, некую серьезную тему, которую некие люди не собирались выставлять наружу. И его таким вот способом пытались убрать, а всех остальных потравили за компанию, чтобы замести следы и перевести стрелки на якобы некачественные молочные продукты из продуктового магазина «Изобилие».

6. Акция отравления направлена против Валерия Яковлевича Колчановского и произведена его сыном с целью поскорее угробить пожилого человека и завладеть его квартирой, стоимостью без малого 1,5 миллиона долларов. Все остальные жители Измайлова, находящиеся в настоящее время в двух клиниках, отравлены опять-таки за компанию и с целью направить следствие по ложному пути.

После этого я немного подумал и дописал пункт седьмой:

7. Акция направлена против умершего в реанимации архитектора Андрея Александровича Кулимова. Возможные мотивы преступления пока неизвестны.

Дописав последний пункт, я посидел немного, но больше версий в голову не приходило. А для террористического акта масштаб преступления выглядел мелковатым.

Я сложил листок вчетверо и положил в карман. После чего включил ноутбук, вставил диск и принялся смотреть записи с видеокамер магазина «Изобилие»…

* * *

Вам приходилось когда-нибудь долго смотреть в замочную скважину? Или, предположим, сидеть у окна и считать проезжающие автомобили? Скажем, сколько проехало мимо «Жигулей», сколько «Москвичей» и сколько «Запорожцев». Приходилось? Как-то по случаю? Поздравляю вас! Весьма занимательная работенка. Тогда вы понимаете, о чем я сейчас пытаюсь сказать. Поскольку я уже который час ерзал на стуле и смотрел на монитор ноутбука, пытаясь увидеть хотя бы одного подозрительного человека. И пока не видел такового. Даже близко…

Вот подходит женщина. Берет пакет молока в руки, смотрит на дату изготовления. Потом кладет обратно и, постояв, берет другой такой же в точности пакет.

Что ее не устроило в первом пакете? Почему она положила этот и взяла другой, лежащий рядом, с той же датой изготовления? Может, пакет был грязным? Не похоже. Так в чем же дело?

А ни в чем. Просто женщине, неизвестно почему, не понравился один пакет с молоком, и она предпочла ему другой, точно такой же. С женщинами это бывает, не замечали?

А вот мужчина. Он берет молоко уже в картонной упаковке. Это молоко дороже пакетного, но зато хранится дольше.

Мужчина не совершает никаких лишних манипуляций с упаковкой. Просто держит ее в руках. Потом берет сметану, кефир и уходит.

Здрас-сте. Старый знакомый! Господин Храмов, Лавр Михайлович собственной персоной. Не узнать его просто невозможно по дистрофичной худобе и постно-желчному выражению лица. Старик Храмов степенно надевает на нос очки и долго и придирчиво читает все, что написано на молочной упаковке, хотя делает это не в первый раз, и ему наверняка уже досконально известно все о производителях, включая наличие жен, детей и любовниц. Потом такую же операцию он проделывает с двумя пакетами ряженки. И победно шествует в хлебный отдел…

Вот Храмов подходит к кассе, что-то неприятное говорит кассирше, та огрызается, старикан начинает кричать, и вокруг них скапливаются зеваки. Народу интересно наблюдать за острой перепалкой. Ведь, помимо хлеба, ему нужны и зрелища. А тут — целая одноактная пьеса. Причем обоим действующим лицам — старику Храмову и бойкой кассирше палец в рот не клади. И словесный запас у них будь здоров! Но поскольку Лавр Михайлович в магазине личность известная, то кассир выполняет все его требования, складывает ряженку в отдельные пакетики, а эти пакетики и коробку молока кладет в один большой фирменный пакет и передает Храмову с натянутой улыбкой, похожей на оскал акулы. Все ее движения выверенны и быстры. И все это делается ради того, чтобы быстрее отделаться от надоедливого и ядовитого старика.

Ага, вот к молочному отделу подходит девушка. Лица ее не видно. Через пару мгновений девушка вообще поворачивается спиной к камере, и я вижу ее роскошные светлые волосы, ниспадающие на летнюю курточку. Она склоняется над полками с молоком, кефиром и ряженкой, потом приседает на корточки. Она явно не торопится. Кстати, а зачем ей курточка в такую жару за тридцать градусов? И еще джинсы. Ведь жарко же в брюках? Будь моя воля, я ходил бы в одних сатиновых трусах.

Стоп. Я, кажется, видел уже такую курточку.

Я перемотал диск назад, к началу. Время — 9.07. Магазин только-только открылся. В молочном отделе несколько пожилых женщин берут молоко и сметану, переговариваясь между собой. Похоже, они знакомы… Вот в отдел проходит темноволосая девушка в шортах и летней курточке. Лица ее не видно. Девушка довольно долго выбирает, что ей купить, повернувшись спиной к камере. Несколько раз она залезает в карманы своей курточки, будто проверяя, с собой ли у нее деньги. Наконец уходит с пакетиком молока и баночкой сметаны. Куртка на ней точно такая же, как и на девушке с роскошными светлыми волосами, которая придет в магазин уже к обеду.

Я стал смотреть дальше. Время близится к вечеру. А вот это, кажется, бойкая женщина Маша из клиники на Верхней Первомайской. Впрочем, почему «кажется», она самая! Ее тоже, как и старика Храмова, можно узнать из тысячи похожих. Из-за роста и мощной комплекции. Вижу еще кое-кого из женщин, что приходили вчера в больницу проведать родственников. А вот и мать частного предпринимателя Сергея Самохина. Все они быстро берут нужные товары и уходят. А вот кудрявая девушка в легкой блузке и короткой юбочке с клатчем под мышкой, что вошла в отдел вслед за мужчиной в белой кепке, не спешит. Повернувшись спиной к камере, она стоит у полок с ряженкой. И чего так долго выбирает, ведь все пакеты с ряженкой совершенно одинаковые?

Такая же картина наблюдается возле полок с молоком, кефиром и сметаной. За то время, что она проводит в отделе кисломолочных продуктов, можно запросто проколоть иголкой шприца десятка полтора пакетов с ряженкой, кефиром и молоком и ввести в них отраву. Не этим ли она занимается, отвернувшись от камеры видеонаблюдения и время от времени открывая и закрывая свой клатч, будто проверяя в нем наличие денег? Как до этого делала темноволосая девушка в летней курточке и шортах, что приходила в магазин в начале десятого утра.

Итак, я заметил трех подозрительных девушек.

Утром в отдел кисломолочных продуктов магазина «Изобилие» приходит темноволосая девушка в шортах и летней курточке, в карманах которой можно вполне уместить несколько шприцев с отравой. Времени, которое девушка проводит возле полок с разложенным на них товаром, достаточно, чтобы ввести отраву в десяток-другой пакетов и коробок.

В обеденное время в том же отделе появляется девушка с роскошными светлыми волосами, в джинсах и похожей курточке, что была на темноволосой девушке утром. Она тоже не торопится побыстрее отовариться. Даже приседает на корточки, чтобы получше выбрать то, что ей нужно. А что ей нужно? Ввести из шприца отраву в кефир и ряженку?

Ближе к вечеру в отдел кисломолочных продуктов заходит кудрявая девушка в легкой блузке и короткой юбочке с клатчем под мышкой. Она, как и две предыдущие девушки, не спешит. В клатче, зажатом у нее под мышкой, можно вполне уместить несколько шприцев с ядом.

Во всех трех случаях девушки старались, чтобы их лица не запечатлелись в камерах видеонаблюдения.

Получается, что знали, где и как они расположены? Может, их кто-то проконсультировал?

И кто они такие?

«Засланные казачки» конкурирующей с «Изобилием» торговой сети «Анфиса»? Интересная получается торговая сеть, в распоряжении у которой аж целых три смелые девицы, готовые пойти на то, чтобы испортить продукты отравляющим веществом. И ведь не боятся, что кто-то, возможно, умрет или станет инвалидом. Их не страшит (судя по их спокойному поведению), что они могут попасться во время введения отравы в продукты. Заметь их действия, скажем, старик Храмов, он такой шум поднимет, что от охраны им уже не отделаться. И от полиции тоже, ведь Лавр Михайлович привык доводить свою борьбу против любых проявлений беззакония и нарушений правопорядка до логического конца. А если бы одна из этих девиц попалась бойкой Маше, то последняя просто размазала бы эту отравительницу по стенке…

Еще девушки отлично осведомлены о наличии в магазине камер. Знают, как пройти в нужный отдел и расположиться в нем таким образом, чтобы не «засветить» свое лицо. Значит, до этого они уже бывали в «Изобилии», и не раз. Сумели все досконально изучить. А это, в свою очередь, означает одно: они тщательно готовились к своей акции. То есть отравление планировалось и не было совершено с бухты-барахты, так сказать, по наитию. Не исключено, что за ними стоят весьма серьезные люди.

А не может быть такого, что эти девушки-отравительницы — просто отвлекающий маневр? А настоящее преступление совершается (или уже свершилось) вовсе не в магазине, у всех на виду, а в ином месте. И что жертва преступления уже мертва, а действия этих трех девушек и их последствия — просто волны от брошенного в пруд неизвестно кем камушка.

Но тогда выходит, все отравления — лишь видимая часть айсберга, основная часть которого сокрыта под водой так глубоко, что не разглядеть…

Неужели придется нырять в эту зловонную муть?

И тут, как это частенько со мной случается, когда мозг работает максимально напряженно и где-то близко к поверхности находится нужное решение, появилось чувство, будто что-то случится или уже случилось. Что случилось, я, естественно, не знал, но знал, что это случившееся для меня очень важно, и это угнетало меня. А еще я знал, что, если буду стараться найти нужное решение, оно мне не откроется. Я только измучаюсь попусту и изведу себя. Поэтому я решил отвлечься на другие мысли и начал думать об Ирине, о ее стройном красивом теле, о ее теплых ласковых губах, о том, что нас с ней ждет дальше и, вообще, есть ли у нас это дальше. Почему мы отдалились друг от друга по причине, которая вроде бы не должна была вызвать трещины в наших отношениях? Поправимо ли случившееся? Как все поставить на прежние места и вернуть надежду на то, что все у нас будет хорошо? И когда я полностью отвлекся на эти мысли об Ирине, неожиданно пришло решение. Само. Оно вырвалось из моего подсознания, которое, как я и предполагал, не переставало его искать. И решение это следующее: а что, если этих девушек, что приходили в магазин «Изобилие» утром, днем и ближе к вечеру, было не три, а всего-то одна? Которая просто меняла свой облик и одежду?

Интересно, а что узрел на этих записях из магазина Володька?

Глава 5. Какая она, эта стерва? или Девица-отравительница

Утром, когда я пришел в телекомпанию, там было все, как всегда: в монтажных наспех и с нервами собирались «горящие» передачи, звукооператоры подкладывали под изображение музыку и закадровые тексты ведущих, кто-то, насилуя желудок, жевал на ходу за неимением времени нормально отобедать, кого-то вызывал на ковер шеф, словом, текучка была в полном разгаре.

Я прошел к кабинету шефа и негромко постучал.

— Да, — раздалось из-за двери басовитое.

Я вошел и лучезарно улыбнулся, произнеся бодрым тоном человека, занятого делом и делающего его отменно:

— Здравствуйте, Гаврила Спиридонович! Рад видеть вас в добром здравии!

— И я рад видеть тебя, Русаков, — сказал шеф. — Проходи, садись. Надеюсь, ты не подцепил в больницах никакой инфекции? А то, знаешь ли…

— Не беспокойтесь, дорогой шеф, — ответил я, охотно присаживаясь на стул возле его письменного стола. — Отравление токсинами — это не инфекция.

— Даже так? Отравление токсинами? То есть, по-другому, ядом? И каким же?

— На данный момент этот вопрос проясняется, — сказал я. — Как появятся результаты, непременно сообщу.

— Ну а что выяснено наданный момент? — спросил шеф.

— Выяснено следующее, — начал я, придав лицу максимально деловое выражение. — Двадцать четыре человека, размещенные в двух клинических больницах Измайлова, на Верхней Первомайской и 11-й Парковой, один из которых скончался в реанимации, не приходя в сознание, получили острое пищевое отравление, приобретя в продуктовом магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре девятого августа сего года и употребив в пищу кисломолочные продукты, а именно: молоко, сметану, кефир, ряженку… Может, еще простоквашу, кумыс и катык. То, что эти продукты были специально испорчены, а возможно, отравлены ядом в малых дозах посредством прокалывания их упаковки иголкой шприца и введением какого-то количества отравы, не подлежит сомнению, поскольку на некоторых упаковках кисломолочных продуктов опытным и великолепно знающим свое дело экспертом Главного следственного управления выявлены такие игольчатые проколы. — Гаврила Спиридонович слушал меня весьма внимательно. — В данный момент, надо полагать, другими экспертами управления в лучших лабораторных условиях устанавливается факт наличия в проколотых товарах ядовитого вещества и определяется его вид. Думаю, скоро выяснится, что за яд был впрыснут в молочные продукты.

— А магазин закрыт?

— Магазин «Изобилие», естественно, закрыт, все кисломолочные продукты уничтожены. Но это, увы, пока малая толика всего дела. Вторая, и главная, его часть заключается в выяснении мотива этого преступления…

— А как ты узнал, что ядовитое вещество было впрыснуто в малых дозах? — поинтересовался шеф.

— Это просто. Если бы отравитель хотел, то все двадцать четыре случая были бы смертельными. А так смертельный случай пока один. Да и тот, наверное, случайный, поскольку токсины действуют на организм человека индивидуально. Вы можете выпить полстакана какого-нибудь экзотоксина и потом плясать гопака, нормально себя чувствуя, а я от одного только глотка того же самого экзотоксина могу, к примеру, откинуть копыта…

— Ничего такого пробовать я не собираюсь, — недовольно буркнул шеф.

— Это я к примеру.

— Да понял я, понял, — поспешил заверить меня шеф. — Но зачем травить людей малыми дозами яда?

— Хороший вопрос, Гаврила Спиридонович. Возможно, малые дозы отравляющего вещества, которыми злоумышленник накачивал молочные продукты, напрямую связаны с мотивом этого преступления.

— То есть? — подняв брови, посмотрел на меня шеф.

— То есть мотивом могло послужить то, что какой-то маньяк решил отомстить жителям Измайлова за нанесенную ему обиду, — тоном школьного учителя произнес я и добавил: — Что, впрочем, маловероятно.

— Действительно, — живо отозвался шеф. — Ведь он мог подлить в продукты и побольше яду. Мстить так мстить!

— Совершенно с вами согласен, — кивнул я. — Но есть одна версия — отравление жителей Измайлова — лишь видимая часть какого-то более мощного преступления с целью отвлечь от него внимание.

— Гм, — произнес шеф и уважительно посмотрел на меня. — А ты молодец!

— Возможно, — скромно потупился я, — это происки конкурентов, которые хотят вытеснить магазин «Изобилие» с рынка и вообще обанкротить его.

— А уже известно, кто это может быть?

— Может, это активно развивающаяся в последнее время в Измайлове торговая сеть «Анфиса». Думаю, Главное следственное управление уже копает в этом направлении.

— Ну, ты будешь в курсе этого «копания»? — мягко проговорил шеф. — Ведь у тебя там есть серьезные завязки.

— Постараюсь, шеф, — улыбнулся я и добавил заговорщицким тоном: — А возможно и то, что данная акция с отравлением — тренировка или репетиция чего-то более масштабного и значимого и совсем с иными конечными результатами…

— Вот даже как? — едва ли не ахнул шеф и посмотрел на меня, как кролик на удава. — Ты так думаешь?

— Это одна из моих версий, — расправив плечи, ответил я.

— А ты неплохо поработал, — заметил шеф.

— Ну, в общем-то, как всегда. По-другому просто не умею.

— Хвастун! — усмехнулся шеф. — Ладно, иди, работай по всем этим направлениям. И держи меня в курсе.

— Есть, шеф, — ответил я.

Собственно, на работу я пришел, чтобы подготовить на среду первую передачу касательно группового отравления жителей Измайлова. Материала для стартовой передачи собралось предостаточно. Оставалось только наговорить закадровый текст, который, собственно, я уже озвучил и прокатал только что перед шефом, и скинуть все видео— и фотоматериалы с моего смартфона нашему студийному монтажеру Игорьку Свешникову. Пусть начинает приводить мое фотографическое и операторское творчество в порядок и монтировать. А потом останется еще проконтролировать то, что получилось. Затем надо будет показать уже смонтированный материал шефу, чтобы после одобрения или доработки указанных шефом неточностей он дал добро на включение моей передачи в сетку телевещания.

Всего я планировал три такие передачи. Я даже придумал рабочее название общей программы: «Загадочные отравления в Измайлове: местная эпидемия или злой умысел?» Звучало неплохо, где-то даже устрашающе. Но конечную точку в названиях программ всегда ставит шеф…

Монтаж передачи почти заканчивался, когда позвонил Володька Коробов.

— Давай встретимся сегодня в «Мечте»? Поговорим о том о сем, — попросил он меня после обоюдного приветствия.

Я немного удивился, но виду не подал: обычно встретиться в кафе «Мечта», расположенном на Садовнической улице, нашем месте отдыха и деловых разговоров, предлагал я, и Володька со скрипом, но соглашался, поскольку знал, что я буду выведывать у него разные подробности по делу, которое, случалось, параллельно вели Главное следственное управление и я. Часто я сам предоставлял Коробову интересующую его информацию, после чего, естественно, требовал нужную для меня информацию от него (получался некоторый бартер). И он делился со мной тем, чем мог и что не представляло тайны следствия. И вот нате вам: сегодня он сам предложил мне встретиться, чего практически никогда не случалось. К чему бы это?

— Заметь, это ты предложил, — осторожно ответил я.

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо произнес Коробов. — Так что, сможешь прийти?

— Смогу, — сказал я и спросил: — В семь? — поскольку знал, что старший следователь Главного следственного управления Владимир Иванович Коробов в последнее время загружен делами по самую макушку и назначать встречу на пять и даже на шесть часов просто не имело смысла. Увы, преступность в Москве на убыль что-то никак не идет…

— Да, в семь, — с готовностью ответил Володька.

— Договорились. Буду как штык!

Время было давно обеденное, до семи была еще уйма времени, и я решил зайти в нашу студийную столовку. Слегка перекусить и подумать на досуге, зачем это Коробов сам назначил мне посиделки в «Мечте» и что ему от меня нужно?

В столовой было всего два человека: новостной оператор Гена да Катюшка, что не так давно брала у меня интервью для своей субботней передачи «Ты — богиня», то есть для новой рубрики этой передачи «Мужской взгляд на женщин». Недожевав салат, она подсела ко мне и заявила, сверля меня своим горящим взглядом:

— Вот ты-то мне и нужен!

— Да ты что? — нарочито удивился я, округлив глаза. — А мне все время казалось, что тебе нужен белокурый Лель, нежный, романтический, несказанно богатый и готовый любить тебя, духовно и физически, все двадцать четыре часа в сутки. И способный, когда это требуется, обращаться в Арнольда Шварценеггера, играющего мускулами, желваками и крушащего все на своем пути. Неужели я ошибся?

— Ты ошибся, — не приняла моей шутки Катюшка. — Мне нужен именно ты. Простой, земной, причем прямо сейчас.

— И что же на этот раз? — спросил я. Времени до семи часов было еще предостаточно. Так почему бы и не помочь хорошему человеку?

— На сей раз моя передача из рубрики «Мужской взгляд на женщин» будет называться так: «Какая она — стерва? Взгляд мужчин», — быстро ответила Катюшка, наверное, боясь, что я сошлюсь на занятость и откажу ей в интервью. — Мужики ведь обожают стерв, верно? И если поставить рядом покладистую, терпеливую, добрую женщину и стерву, то мужчина выберет стерву. Разве не так?

— Пожалуй, так оно и есть, — согласился я.

— Вот по этому поводу я и хочу побеседовать с тобой на камеру, — уже безапелляционно заявила Катюшка.

Мы прошли — новостной оператор Гена, я и Катюшка — в так называемый мой кабинет. Он, как это часто случалось, был пуст: репортера сначала кормят ноги, а уж потом голова и язык.

Как и во время предыдущего интервью, я сел за свой стол, немного прибрался на нем, уложив разложенные книги в стопку, и уставился на Катюшку в ожидании первого вопроса. И он не замедлил прозвучать…

— Вы встречались с женщинами, которых можно назвать стервами?

— Да, встречался. Во всяком случае, мне так кажется.

— И что это за женщины?

— Этот тип женщин самый опасный из всех, какой может быть. Причем опасный как для мужчин, так и для женщин.

— Интересное предположение. А чем стервы опасны для женщин? — с явной заинтересованностью спросила Катюшка, поскольку мой ответ был для нее, похоже, неожиданным.

— Тем, что именно к стервам мужчины уходят от женщин добрых и покладистых, — ответил я.

— А почему мужчины уходят от добрых и покладистых женщин? — снова спросила Катюшка.

— Восторженные взгляды, услужливость, — сказал я, — безропотное подчинение… Эти вечные поцелуйчики, сопровождаемые эпитетами «зайчик», «сладкий», «милый», «дорогой», — ну, полная же тоска! Первое время ничего, а потом все эти сюсюканья приедаются, как кусок пресного хлеба. К тому же стервы всегда привлекательны и притягательны. Они смелы, дерзки, знают, чего хотят. Ставят перед собой цель и достигают ее…

— А еще чем они интересны? — быстро вставила новый вопрос Катюшка.

— С ними не скучно! — заявил я. — С ними надо быть всегда начеку. Это мобилизует и не дает мужчине успокоиться, он держится всегда в тонусе. А успокоение в отношениях с женщиной — это скорый крах всему. Как только ты подумал, что эта женщина твоя, так уже сделал шаг к разрыву отношений с ней. А стерву редко назовешь «своей». Она таковой никогда не бывает. Кроме того, она умеет себя подать, обязательно имеет шарм, притягивающий мужчин, вдобавок умная и стильная. Она скорее дама, нежели просто женщина…

— Скажите, — воспользовавшись паузой, спросила Катюшка, — а стерва и роковая женщина — это одно и то же?

— Нет, это не одно и то же, — ответил я, немного подумав. — Роковая женщина несет и наивысшее наслаждение, и неминуемую погибель. Но у роковой женщины есть сердце. Причем если для Василия Николаевича она является роковой, то для Николая Васильевича это обыкновенная женщина. У стервы же вместо сердца — гранитный камень. Она в принципе не умеет любить! Вернее, умеет, но только себя. Свое благополучие, собственную карьеру, очень ценит личный комфорт.

— А откуда, по-вашему, они берутся, эти стервы? Это порода, что ли, такая? — спросила Катюшка.

— Наверное, это личный выбор конкретной женщины, причем вполне осознанный. Становясь стервой, женщина ставит барьер для возможных переживаний и боли. Она не хочет страдать. Может, у нее уже был печальный опыт, когда ее обманули и она после этого много страдала и мучилась. А теперь всеми силами старается подобного не допустить. Даже в самой мизерной степени. Заодно она выжгла в себе способность сострадать и жалеть. Ведь это тоже приносит душевные переживания, избежать которых она поставила своей основной задачей. И у нее все получается… Может, в этом играют роль еще какие-то неизвестны науке гены.

— Например?

— Ну, скажем, в роду такой была бабушка или прабабушка, которая бездумно и походя разбивала мужчинам сердца. А возможно, мама уронила будущую стерву еще во младенчестве на пол. И дитя ударилось головкой о бетонные лестничные ступени…

— Вот даже как? — усмехнулась Катюшка. — Интересная теория.

Я тотчас догадался, что вырезать меня будут нещадно. А может, Катюша тоже… Но я тотчас отогнал дурную мысль и сказал:

— Да, так. Но это лишь мои предположения.

— Понятно, — резюмировала Катюшка. — А каково ваше личное отношение к стервам?

— Мне кажется, что мое личное отношение к такому типу женщин очевидно из моих ответов на ваши вопросы.

— Да, пожалуй, — согласилась Катюшка. — А еще вы что-нибудь хотели бы добавить?

— Мне их жаль.

— Кого? — искренне удивилась она. — Стерв? Вам их жаль?

— Именно, — ответил я. — Впрочем, себя тоже… когда я с ними сталкиваюсь.

Катюшка еще какое-то время не мигая смотрела на меня. Потом сделала Гене отмашку, мол, все, съемки закончены, и снова повернулась ко мне:

— А все же, почему тебе их жалко, стерв?

— Потому что они лишают себя того, что и составляет жизнь, — ответил я. — Любовь, дружба, привязанность… Все это стоит того, чтобы за это заплатить болью и переживаниями. По-моему, лучше попробовать и обжечься, чем не пробовать вовсе и не знать, где горячо.

— Я не совсем принимаю то, что ты сказал, но понимаю, почему ты так сказал, — посмотрела на меня Катюшка. — И если поставить тебя перед выбором: добрая, спокойная, предсказуемая и покладистая женщина или стерва, то ты бы выбрал стерву, так?

— Пожалуй, что так, — немного подумав, сказал я. — Тут многое от характера зависит. Ведь ее нужно еще завоевать, а это трудная дорога, на такое не каждый из мужчин отважится. Проще идти к тем женщинам, которые сами раскрывают объятия.

— Вот и я о том же, — кивнула Катюша, поднялась и как-то слишком быстро покинула мой кабинет.

Я посмотрел на часы: почти пять вечера. Может, пора потихоньку закругляться и собираться на встречу с Володькой?

* * *

— Все сходится пока на этом старике Храмове, — сказал Володька почти сразу, как только мы уселись на мягкие диваны друг против друга. — У него дома в холодильнике мы нашли пакет с недопитым молоком, на котором обнаружили отверстие от иголки шприца. И наличие яда. Но вот кому потребовалось его убивать, и кто в этом заинтересован — ума не приложу… Обыкновенный старикан, едва ли не выживший из ума!

— А как вы проникли к нему в дом? — спросил я. — Он же в больнице лежит. Живет он один, родственников, кроме дочери, не имеет, а она живет отдельно.

— А вот с дочерью и участковым и проникли, — ответил Володька. — И с постановлением от прокурора. Так что твои подозрения необоснованны.

— Такие пакеты с дырочками вы могли обнаружить и в остальных двадцати трех квартирах, где проживали те, кто отравился и в настоящее время лежит в больнице, — резонно заметил я.

— Так, да не так, — сказал Коробов и замолчал, потому что официант принес меню.

Мы оба, не сговариваясь, заказали себе по рулету из маринованной семги, нарезанной тончайшими ломтиками и приправленной эстрагоновым маслом. Володька заказал еще селедочки с красным луком, гренками из черного хлеба и картошечкой с соусом из сливочного масла и хрена, а из горячего — стейк из подреберной части мраморной говядины с початком кукурузы, помидорками «черри» и перцем, фаршированным сыром. Я же предпочел откушать салатику «Цезарь» с креветками под соусом «Цезарь» с гренками, а в качестве горячего блюда — мясо молочного теленка, приготовленное в древесной печи. Гарниром к блюду послужила гречневая каша с жареными грибами и луком. Мясо мы с Володькой, как настоящие гурманы, решили запить красным вином «Каберне Совиньон».

Конечно, спросили еще и семисотграммовый графинчик отличной водочки «Белуга», подходящей и к рыбным, и к мясным блюдам. А на десерт я заказал двойной черный «эспрессо».

Так что ужин обещал быть на славу!

Когда мы расправились с рулетом из семги и опрокинули под него первую рюмку «Белуги», я поинтересовался:

— Так почему ты говоришь, что «все сходится на старике Храмове»?

— Я сказал: пока все сходится, — заметил мне Коробов.

— Ну, покавсе сходится, — поправился я.

— Мы допросили его соседа Панкратова, — буркнул Володька. — Ничего о нем не слышал?

— Ну, упоминал старик Храмов такого соседа. Илья Степанович Панкратов, из шестнадцатой квартиры, верно?

— Все так, — ответил Володька. — Панкратов просто ненавидит этого Храмова. Как прочие соседи, как дочь Храмова и его зять. И все остальные, кто имели с ним хоть однажды какое-то дело, — снова буркнул он и добавил: — Один из этих ненавидящих старика и мог его отравить.

— Но зачем так… сложно? — удивился я. — Травить двадцать три человека из-за одного, двадцать четвертого? Что-то не вяжется. Не проще было пришить старика в темном подъезде? Или подговорить кого-нибудь на дурное дело?

— Не проще, — резко бросил Володька. — Тогда подозрение пало бы на жителей подъезда, дома, округи. Он же всех достал, кого только мог. Очень ядовитый был старикан.

— Почему был? — посмотрел я на Володьку. — Чего ты о нем все в прошедшем времени говоришь? Я с ним позавчера разговаривал.

— Его уже нет.

— То есть как нет? — сморгнул я.

— Он скончался…

— Это как? — Я не мог понять, как это может вот так взять и умереть человек, с которым я еще позавчера разговаривал и которому, похоже, понравился. Насколько вообще могли нравиться люди такому человеку, как Лавр Михайлович. Внутри что-то царапнуло, неожиданно для меня самого.

— А так. Сердце взяло и остановилось, — глухо ответил Володька. — Такое со стариками случается… Возраст. Могут умереть в любую минуту.

— А когда он умер? — спросил я тише.

— Сегодня в девять часов утра.

— Теперь ясно… Поэтому-то вы и думаете, что акция группового отравления жителей Измайлова была направлена против него. А как же первый умерший, который так и не пришел в себя в реанимации? — взглянул я на Володьку. — Может, это против него, а не против Храмова был направлен удар?

— Там нет никаких зацепок, — не сразу ответил Коробов. — Абсолютно безобиднейший и незаметнейший человек. Без всякого двойного дна и скелетов в шкафу. — Он помолчал немного и сказал: — Версию эту мы полностью пока не отметаем, но она практически безнадежна.

— А версия, что удар был направлен против старика Храмова, стало быть, надежна? — хмыкнул я.

— Тоже не очень, если по правде.

Володька налил по рюмкам, и мы: он под селедочку с красным лучком, а я под креветки, махнули по второй. Не чокаясь…

— Кстати, — произнес я, когда мы закусили, — есть еще один претендент на версию. Это некто Валерий Яковлевич Колчановский с его четырехкомнатной элитной квартирой в клубной башне-высотке на Измайловском бульваре, стоимостью около полутора миллионов долларов. По его словам, его сын спит и видит, когда отец помрет и его квартира отойдет к нему и его жене.

— Знаешь, — немного помолчав, заговорил Володька, — что-то у меня никак не укладывается в голове, как это так случается, что дети желают смерти своим родителям из-за квартир, наследства, денег. А некоторые не просто желают, а убивают непосредственно. Кто-то медленно, подсыпая родителям отраву в еду, кто-то быстро, нанимая киллеров или устраивая несчастный случай. Вот как это получается, а? Объясни мне.

— А почему я?

— Все-таки ты телерепортер. Журналист. Почти инженер человеческих душ.

— А ты следователь, ты едва ли не каждый день с такими делами сталкиваешься.

— Каждый день, конечно, не скажу, но бывает… Но все-таки, попробуй, объясни!

— Как можно желать смерти отцу или матери? Это ведь дальше некуда. Они же… хуже фашистов. Те убивали и наших солдат, и мирных жителей не жалели. Но и те, и другие были для них врагами. Совсем чужими людьми в чужой стране, да еще и расово неполноценными, как учил их фюрер. А Храмов… Какой ни на есть, а свой. Ну, трудный он человек, пусть даже и несносный. Ну, скверный у него характер. Что тут поделаешь! Так что, его за это надо травить до смерти?

— И ради чего? — подхватил Володька. — Ради паршивой квартиры в панельной «хрущевке»?! Не понимаю… — добавил он и замолчал.

— Ты думаешь, к отравлению причастна его дочь? — спросил я.

— Да хрен его знает, кто там к чему причастен, — в сердцах ответил Володька. — Только я убийц отцов и матерей, как и убийц детей, без раздумий ставил бы к стенке.

— Но у нас же нет смертной казни.

— Если так пойдет дальше, то обязательно появится.

Сегодня Володька был желчен и мрачен (такое настроение у него выдается не каждый день). Достало его, видно, все. Это я веду свои расследования от случая к случаю, а он сталкивается с проявлениями самой низкой человеческой сущности и грязью практически каждый день. Понятно, что человек далеко не венец природы, но то, что приходится видеть и знать о человеке Володьке, конечно, угнетает. И лишает сил и надежды, что наша жизнь может быть лучше. А как она может быть лучше, если есть люди, убивающие родителей, детей только из-за того, чтобы им легче и комфортнее жилось? И это его приглашение посидеть сегодня в «Мечте» связано, как я думаю, не только с делом группового отравления в районе Измайлово, но и просто ради того, чтобы как-то передохнуть от всей этой низости и мерзости, коими наполнена наша российская действительность. Воспользоваться отдушиной, пусть всего лишь на несколько часов…

Мы молча принялись за горячее.

Готовили в «Мечте» вкусно, почти как дома. А вкусная еда — это огромное удовольствие. И настоящий позитив. После такого позитива — отпускает…

Под мясо мы выпили свои бокалы с красным вином. Посидели, поболтали о том о сем. Потрескивали дрова в камине, ненавязчиво и тихо играла музыка, было уютно и спокойно. И я понимал, что задавать вопросы относительно «Измайловского дела» сегодня не следует. Не тот случай, и не то время. Володька сам все расскажет, если, конечно, захочет…

Я не ошибся. Когда по телу разлилась сытая истома, когда четыре стопаря водки сняли напряжение последних часов и накопленный за день стресс, Коробов, откинувшись на спинку дивана, негромко произнес:

— А хочешь знать, что за яд был обнаружен в проколотых упаковках, изъятых из магазина?

Я промолчал и лишь вопросительно посмотрел на него.

— Это очень малые дозы яда, который называется сакситоксин. Один из самых мощных небелковых токсинов в мире. Он еще называется ядом моллюсков…

— А-а, знаю. Это яд, который могут содержать в себе мидии. Они фильтруют морскую воду, поглощая планктон, содержащий токсины, и если такие мидии накопят в себе достаточное количество этих токсинов, они становятся опасным для человека продуктом, а случается, и смертельным.

— Именно, — подтвердил Володька. — Сакситоксин — это нервно-паралитический яд, содержащийся в том числе и в мидиях. Такой яд может содержаться и в водорослях пресных водоемов. Его действие проявляется в виде рвоты, поноса, потливости, головной боли. Отравившимся все время хочется пить, болит живот. То есть именно такая клиническая картина, которая наблюдалась у всех двадцати с лишним больных, попавших в измайловские клиники. А вот если доза смертельна, то дальше наступает паралич дыхательных путей, мышцы атрофируются полностью, не способны более проталкивать в легкие воздух, давление крови катастрофически падает. И человек умирает от асфиксии через несколько минут, часов или через сутки, в зависимости от количества яда, попавшего в организм. Конкретных средств лечения против такого отравления не существует. Такие вот дела…

— И что же делать?

— Хм… Надо просто ждать, когда яд выйдет с потом и мочой… Сакситоксин прекрасно растворяется в воде, поэтому его и закачали в жидкие молочные продукты. Смертельная доза для человека колеблется от четырех тысячных долей миллиграмма до одной сотой доли миллиграмма на килограмм человеческого веса. То есть чтобы убить человека весом где-то в восемьдесят килограммов, достаточно от тридцати двух сотых миллиграмма до восьми десятых миллиграмма. Сравни: смертельная доза цианистого калия для человека весом в восемьдесят килограмм — сто тридцать шесть миллиграмм или около того. То есть этот сакситоксин опаснее цианистого калия, самое малое, в сто семьдесят раз! А две смерти, Кулимова и Храмова, связаны с тем, что оба они были очень худыми. И если дозы, каковые закачивал преступник в пакеты и коробки с молоком, кефиром, ряженкой и сметаной, были рассчитаны на то, чтобы вызвать лишь острое пищевое отравление у людей весом около восьмидесяти килограммов, то для страдающих худобой Кулимова и Храмова такие дозы, похоже, явились смертельными.

— Кстати, — заметил я, — двое из отравившихся, что лежат в больнице на Верхней Первомайской, девятого августа аккурат ели мидии. В ресторане «Тонкая штучка» на Первомайской.

— Фамилии, адреса, — тут же потребовал Коробов.

— Супруги Слепневы, проживают на той же улице Первомайской в доме номер четыре, — ответил я. — Кстати, отравился только муж, Борис Анатольевич Слепнев, поскольку пил на ночь молоко, купленное в небезызвестном тебе магазине «Изобилие». И еще одна дама, которая сидит на новомодной диете некой Вероники Манц и питается одними мидиями с оливковым маслом и свежими овощами. Ее зовут Наташа…

— Не думаю, что к нашему отравлению это имеет какое-то отношение, — заметил Володька. — Ведь жена этого Слепнева тоже ела мидии?

— Да, — коротко ответил я.

— Но не отравилась. Значит, дело вовсе не в мидиях и не в этом ресторане.

— Но отравилась Наташа, — неуверенно проговорил я. — А она девятого августа не употребляла никаких продуктов, купленных в «Изобилии». Она, похоже, вообще в этот магазин не заходит. Он для нее слишком дешевый и непрестижный…

— С ней тоже все понятно, — сделал вывод Володька. — Если жрать по целым дням одни мидии, расстройство желудка тебе обеспечено. Ну, не привык наш кишечник к подобным яствам! Мы что, французы, что ли, какие-то?

Я был согласен с Коробовым. Наташа, скорее всего, была пациентом случайным, никак не связанным с акцией группового отравления.

— Эта как же надо было развести этот сакситоксин, чтобы вызвать только пищевое отравление? — попробовал было посчитать я после пятого стопаря, но у меня ничего не получилось. Не потому, что стопка была пятой, а потому, что при себе не оказалось кулькулятора.

— Да, дозы яда были крайне малы, — сказал Володька.

— А где этот яд можно взять? — поинтересовался я. — Тем более, если он намного опаснее того же цианистого калия. Небось в аптеке его не продают.

— Я тоже задался таким же вопросом и выяснил, что сакситоксин, возможно, имеется в качестве химического оружия в вооруженных силах США. Добывается он из моллюсков, причем таких моллюсков нужны тонны. Другое дело — добыча сакситоксина из планктона, одноклеточных морских водорослей. Такие водоросли можно культивировать в водоемах, создавая типа фермерские хозяйства. Сомневаюсь, что у нас кто-то этим занимается. А вот лет двадцать назад вездесущие японцы открыли, что имеются морские бактерии, которые продуцируют сакситоксин. И теперь можно получить этот яд в каком-нибудь институте микробиологии. А значит, можно его и купить…

— А сколько у нас в Москве институтов микробиологии?

— Давай посчитаем, — неожиданно воодушевился Володька. — Во-первых, это Институт микробиологии Российской академии наук. Тот, что на проспекте Шестидесятилетия Октября… Во-вторых, это гамалеевское НИИ эпидемиологии и микробиологии и НИИ микробиологии Министерства обороны. И еще есть НИИ эпидемиологии и микробиологии Роспотребнадзора…

— Придется тебе с ними поработать, — сказал я.

— Придется, — согласился Володька. — Только про то, что ядом является именно сакситоксин, ты пока помалкивай, понял? Это я тебе по дружбе сказал.

— Понял, — ответил я и добавил: — Могила.

Мы снова выпили.

— И все же, Володь, если допустить, что акция отравления задумана ради устранения старика Храмова или богатея Колчановского, то мотив преступления может быть совершенно иной. Вот смотри: у отравителя в распоряжении мощный яд, превышающий действие цианистого калия почти в двести раз, а он делит его на очень мизерные дозы. Зачем травить людей столь мизерными дозами? Причем, людей незнакомых, ибо связи между ними никакой не прослеживается. Возраст пострадавших — от подросткового до пожилого. Социальный состав — самый что ни на есть разнородный: пенсионеры, частные предприниматели, домохозяйки, бизнес-леди, работяги, богатеи и люди, едва сводящие концы с концами. Между собой пострадавшие не знакомы, исключая Храмова, известного на всю округу своим склочным характером. Эти люди, что лежат сейчас в двух клинических больницах, не ходят в одни клубы, не состоят при театральных студиях или в кружках, обучающих бальным танцам или игре на гитаре, не посещают курсы кройки и шитья, общего между ними ничего нет, кроме того, что все они — жители района Измайлово, посещающие продуктовый магазин «Изобилие». Кстати, неплохой, по сути, магазин: работает система скидок, товары дешевые, весьма качественные, свежие и посредниками в цене не накрученные, за отсутствием таковых. Тогда в чем дело? Какова цель преступления? Не понимаю…

— Ты прав, — ответил Володька. — Вполне возможно, что цель отравителя вовсе не Храмов и этот твой богатей Колчановский. Хотя обе эти версии отрабатывать все же придется… Что касается других версий, то, например, у меня имеется версия, что это дело рук конкурирующей с магазином «Изобилие» торговой сети «Анфиса». Я эту версию сейчас тоже активно разрабатываю.

— А как с версией про маньяка? — поинтересовался я.

— Пока никак. Пока она просто имеется… Никаких подтверждений.

— Ясно, — сказал я. — Но еще имеется версия, что данное групповое отравление жителей Измайлова не что иное, как репетиция чего-то масштабного с более впечатляющим результатом, и что отравление двадцати четырех человек, теперь уже с двумя смертельными исходами, — это только видимая часть какого-то закамуфлированного преступления.

— Да, имеются и такие версии, — кивнул Володька. — Работаем. Вот поймаем девку-отравительницу, тогда ситуация и прояснится.

Все ясно: мои предположения относительно того, что подозрительных девушек, посетивших магазин «Изобилие» девятого августа, было не три, а всего одна, оказались верными. Только эта одна «девка-отравительница», как резко назвал ее Володька, всякий раз надевала новый наряд и меняла парики. Конечно, можно изменить лицо, прическу, цвет глаз, одежду, даже рост, надев туфли на высоком каблуке. Но вот свою психофизику не изменишь. То есть какие-то мелкие привычки, незаметные для самого их носителя, артикуляцию, мимику, походку и вообще манеру двигаться. Похоже, это все я заметил интуитивно. Плюс одна и та же курточка, использованная девушкой два раза… Значит, она становится еще более подозрительной, а скорее всего преступницей.

— Ты тоже ее заметил? — спросил я, как будто давно догадался, что в «Изобилие» заходили не три подозрительные девушки, а одна — все три раза.

— А то, — усмехнулся Володька. — Думаешь, один ты такой глазастый?

— Нет, не думаю, — ответил я. — У вас там, в Главном следственном управлении, наверное, тоже глазастые имеются. Тем более в техническом отделе, где аппаратура — не то что мой ноутбук, и даже не то, что имеется у нас в телекомпании.

— Это в точку, — согласился Коробов. — Правда, дело не в аппаратуре, а в специальных программах, которые у нас имеются, а у вас нет. Ладно… Что ты скажешь про отравительницу?

— Ну, что сказать, — начал я. — Девятого августа сего года девушка в возрасте от двадцати до тридцати лет…

— От двадцати до двадцати пяти, — поправил меня Володька. — У тридцатилетней будет немного другая конституция. Имеются некоторые различия…

— Вам виднее, — усмехнулся я. — Итак, девятого августа сего года девушка в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет посетила продуктовый магазин «Изобилие», а именно отдел кисломолочных продуктов, трижды. Первый раз она вошла в магазин в начале десятого утра, то есть через несколько минут после открытия. На ней были шорты и летняя курточка с карманами. В них, надо полагать, лежал шприц с раствором сакситоксина. На ней был парик с темными волосами. Девушка в шортах и курточке прошла в кисломолочный отдел, причем столь ловко, что ее лица камеры видеонаблюдения не зафиксировали. Якобы выбирая товар, она находилась там по времени вполне достаточно для того, чтобы успеть впрыснуть в десяток продуктов яд из шприца, причем камера видеонаблюдения снова зафиксировала только ее спину и затылок…

— Вывод? — посмотрел на меня Володька.

— Вывод таков: эта девушка уже неоднократно бывала в этом магазине и хорошо знала расположение видеокамер.

— Верно, — произнес Коробов. — Я бы еще добавил, что раз отравительница столь хорошо знала, где располагаются камеры видеонаблюдения, стало быть, к преступлению она довольно долго и тщательно готовилась.

— Или посещала магазин «Изобилие» много раз, поскольку живет рядом и просто покупает там продукты, — добавил я.

— Не факт, — не согласился со мной Володька. — Когда тыпростопосещаешь магазин, разве ты обращаешь внимание на камеры? Высматриваешь, где они установлены? Ну, конечно, при условии, если ты пришел в магазин покупать, а не воровать. Нет, дружок, камер ты не замечаешь. Да тебе, собственно, и наплевать, где эти камеры стоят… И потом, имеются и скрытые камеры.

— Да, ты прав, — кивнул я.

— Ну, вот, — продолжил Володька. — Выходит, если мы будем отсматривать все записи день за днем, начиная, скажем, с начала года, настоящего лица отравительницы мы все равно не увидим. Да, она посещала магазин «Изобилие», возможно, даже работала там, но опять-таки меняла внешность и одежду. Какая она настоящая, мы не увидим. — Коробов немного помолчал. — Ладно, давай, что еще заметил…

— Второй раз подозрительная девица посетила продуктовый магазин «Изобилие» в обеденное время, между двенадцатью и часом дня. На сей раз на ней был светлый парик с роскошными волосами, джинсы и та же летняя курточка. Это-то и зацепило поначалу мое внимание. Она не торопилась отовариться, даже приседала на корточки у полок с кефиром и ряженкой, чтобы якобы выбрать товар получше, хотя он был везде по одной цене и одного времени изготовления и привоза. Времени, чтобы ввести из шприца раствор сакситоксина, у нее имелось вполне достаточно… Ну а в шестом часу вечера она пришла в магазин снова. Только была уже в кудрявом парике, легкой блузке и короткой юбке. А главное, с клатчем, где и лежал шприц с отравой…

— Это все? — спросил Коробов.

— Да, это все, что я заметил.

— Как думаешь, зачем она это делала?

— Ну, если она хотела отравить кого-то конкретно… — не очень решительно начал я, — того, кто ходит в этот магазин каждый день и покупает кисломолочные продукты, то она весьма рисковала не выполнить свой план. А вдруг этот кто-то возьмет с полки, к примеру, не проколотый пакет с молоком?

— Это раз, — констатировал Володька.

— Кроме того, она должна была знать, что ее цель обязательно появится в магазине, а это значит, что цель ей должна быть довольно знакома, — продолжал рассуждать я вслух.

— Это два, — согласился Володька.

— А еще дозы сакситоксина, которые она заряжала в кисломолочные продукты, не смертельны для здоровых людей с нормальным весом тела. Либо девица рассчитывала отравить конкретно болезненных и худых Кулимова или старика Храмова…

— Кулимова я исключаю, — перебил меня Коробов.

— Тогда я начну снова, — недовольно посмотрел я на Володьку. — Значит так: либо девица рассчитывала отравить конкретно старика Храмова, зная, что доза для него окажется смертельной, либо хотела отравить кого-то другого, кому такой малой дозы сакситоксина тоже бы хватило, чтобы отойти в мир иной. Но для этого цель должна быть ей не просто знакома, а знакома весьма и весьма хорошо.

— Это три, — произнес Володька и добавил: — А в-четвертых, эта девица-отравительница вполне может являться агентом торговой сети «Анфиса». Она, портя продукты конкуренту, просто выполняла поручение своего босса. И вообще, я тебя вовсе не затем сюда позвал, чтобы устраивать мозговой штурм относительно этого группового отравления в Измайлове.

— Я уже догадался, — усмехнулся я.

— Догадался? — покосился на меня Коробов. — Тогда давай выпьем.

— Давай, — охотно согласился я.

Блин, до чего же хороша эта водка «Белуга». Конечно, когда она не паленая…

Глава 6. Еще один нюанс, или Измайловский маньяк

Никогда не стоит строить далекоидущие планы, так как это нервирует Провидение, которое обязательно внесет в задуманное собственные коррективы. И результат не всегда бывает позитивным. Прямо скажу, чаще всего случается как раз наоборот! Казалось бы, вот, наконец, удача свалилась прямо на голову, остался всего-то шажочек, чтобы поднять синюю птицу за самый хвост, как вдруг неожиданно под колесо попадает брошенный кем-то камень, и ты болезненно падаешь с седла, поднимаешься с разбитой физиономией. А все потому, что не вовремя размечтался и позабыл о существовании векторных величин, на которые просто не в состоянии хоть как-то повлиять.

Провидение вообще материя очень тонкая и не терпит, когда его поторапливают, а то и вовсе им пренебрегают…

Я думал, что разовым посещением больных, что отравились, купив молочка, сметаны, ряженки или кефира в продуктовом магазине «Изобилие» девятого августа, мои хождения по этим двум клиникам в Измайловском районе все и закончится. Ан нет, не тут-то было! Следовало обойти больных еще раз и постараться выяснить, нет ли среди них того, кто сильно мешал жить кому-либо из своих врагов, а, возможно, и из хороших знакомых или родственников. Поскольку мне не светило что-либо выяснить о производстве сакситоксина ни в Институте микробиологии РАН, ни в НИИ эпидемиологии и микробиологии имени Н. Ф. Гамалеи, ни в НИИ эпидемиологии и микробиологии Роспотребнадзора, ни, тем паче, в НИИ микробиологии Министерства обороны. Разработки этого токсина, если они и велись в каком-либо из институтов, были наверняка засекреченными. А кто расскажет государственную тайну журналисту?

Появился еще один нюанс. Первая передача про отравление жителей Измайлова (конечно, без упоминания о сакситоксине, как о том меня просил Володька), вышедшая в эфир тринадцатого августа, вызвала резонанс телевизионной публики весьма неожиданный. Помимо шквала возмущенных звонков относительно качества продуктов, продающихся в наших магазинах, и предложений сажать в тюрьму и даже вешать за ноги производителей, выпускающих заведомо некачественный товар, было еще четыре интересных звоночка. Звонили трое мужчин и одна женщина, которые также отравились молоком и сметаной, купив их девятого августа в магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре. Только они попросту не пожелали ложиться в больницу и лечились простыми и доступными средствами: ставили себе клизмы, промывая желудок, литрами пили раствор марганцовки, которая вызывала рвоту, лежали в теплых ваннах и горстями глотали активированный уголь.

Эта четверка вновь открывшихся пострадавших оставила свои телефоны, а женщина сообщила еще и свой домашний адрес: 2-я Прядильная, дом 6. С этими отравившимися также надлежало встретиться и поговорить о наличии у них врагов, друзей и родственников, желающих их смерти. Так что заниматься мне было чем, и даже более.

Сначала я созвонился с «новенькими». Никто из них побеседовать со мной на телекамеру не отказался, поскольку все четверо регулярно смотрели наш телеканал «Авокадо», и он им нравился. Равно как и я сам.

Две беседы состоялись у нас прямо на улице, поскольку двое из пострадавших, Поповских Леонид Борисович и Игнатенко Кирилл Петрович, уже выходили из дома на улицу, чтобы прогуляться.

Леонид Борисович Поповских назначил мне встречу в Измайловском парке на площадке возле музыкальной беседки. Мы с моим бессменным оператором Степой нашли его на одной из скамеек, вернее, это он с лавочки помахал нам рукой: дескать, вот он я, тут. Подгребай!

Степа настроил камеру, сделал несколько общих планов, я прикрепил на лацкан пиджака Леонида Борисовича микрофон-петличку, и съемки начались. Конечно, я произнес вступительное слово…

— Мы с вами находимся в Измайловском парке возле музыкальной беседки. Как видите, людей здесь сейчас немного, поскольку время рабочее, но и мы пришли сюда не слушать духовой оркестр, тем более что его сегодня и нет. У нас назначена рабочая встреча с двадцать пятым потерпевшим, получившим острое пищевое отравление девятого августа. Зовут его Леонид Борисович. Он также живет в Измайлове и покупает продовольственные продукты в магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре. Просто, отравившись, он не пожелал ложиться в больницу, а решил лечиться в домашних условиях. Что, как видите, дало положительные результаты. Однако наш телеканал «Авокадо» не советует игнорировать квалифицированную врачебную помощь в подобных случаях, поскольку помощь специалиста никогда не бывает лишней… Итак, — обратился я непосредственно к Поповских, — что из кисломолочных продуктов вы употребляли девятого августа?

— Я пил кефир, — начал Леонид Борисович. — Непосредственно перед сном. Мне школьный друг посоветовал каждый вечер пить, он врач известный, дескать, кефир вредную микрофлору убивает и способствует продлению жизни… И буквально по прошествии получаса у меня начались боли в животе, рвота и, простите, жестокий понос. Потом стала кружиться голова, и все время хотелось пить. Я выпил, наверное, литра три воды, что в какой-то степени помогло мне избежать осложнений. Пил чай с лимоном. Глотал активированный уголь. Сидел в горячей ванне. Словом, делал все, что предписывается делать в подобных случаях.

— Скажите, а вы допускаете возможность, что часть кисломолочных продуктов в магазине была специально отравлена? — спросил я.

— Теперь вполне допускаю, — ответил Леонид Борисович. — Со мной никогда такого не было.

— То есть, возможно, что дело не в некачественных продуктах, а в отравлении части продуктов каким-то отравляющим веществом? — задал я уточняющий вопрос.

— Именно так, — кивнул Поповских. — Количество отравившихся — а их уже около тридцати человек, говорит само за себя.

— А зачем кому-то надо было травить столько людей, как вы думаете? — задал я следующий вопрос.

— Ну, выяснять это должно следствие, — слегка улыбнулся Леонид Борисович.

— А вы? — заинтересованно спросил я. — Неужели вы не задавались этим вопросом? Особенно после нашей передачи, посвященной групповому отравлению в Измайлове, что шла по телевизору в среду?

— Задавался, конечно, — ответил Поповских, — я ведь сам пострадавший.

— И какие у вас версии?

— На действия какого-нибудь очередного измайловского маньяка это как-то не похоже, — начал рассуждать вслух Леонид Борисович, чего я от него и добивался. — Скорее всего это может быть действие, произведенное из хулиганских побуждений человеком с нездоровой психикой. Или же постарались конкуренты магазина «Изобилие», чтобы покупатели испугались и перестали ходить в этот магазин, предпочтя ему другие продуктовые магазины. Больше версий я не вижу…

— А если двадцать восемь человек отравили из-за какого-то одного человека? — осторожно спросил я.

— То есть преступник поставил себе задачу отравить какого-то конкретного человека, а остальные двадцать семь человек отравлены, так сказать, за компанию? — прищурившись, посмотрел на меня Леонид Борисович и задумчиво почесал висок. — Не слишком ли это все как-то… — Он замолчал, не зная, какое слово лучше подобрать.

— Натянуто, вы хотели сказать? Слишком заумно и сложно? — помог я ему.

— Ну, да… сложно, — согласился Леонид Борисович.

— Мне кажется, не слишком. Например, кто-то намеревался отравить вас, причем до смерти, а остальные жители Измайлово просто отравлены малыми дозами, чтобы увести следствие в сторону.

— Но у меня нет таких врагов, которые могли пойти на такое, — удивленно проговорил Поповских. — Во всяком случае, я их не знаю.

— Ну, если у вас нет таких врагов, это не значит, что их нет у других пострадавших, — заметил я.

— А у вас у самого какие версии? — неожиданно для меня спросил Леонид Борисович.

Поменяться ролями и из интервьюера превратиться в интервьюируемого было для передачи неплохой фишкой, поэтому я охотно ответил:

— Такие же, как и у вас. Только я не исключаю, что вся эта акция с отравлением жителей Измайлова затеяна с целью уничтожить какого-то конкретного человека. Так что групповое отравление — это, возможно, лишь видимая часть какого-то преступления.

И тут я понял, что дал маху. Надо было сделать выборку кадров с видеокамер магазина, где фигурирует изменяющая свой облик девица. Взять с собой ноутбук и показывать эти кадры всем опрашиваемым. А вдруг кто-нибудь узнает в ней знакомую или даже родственницу? Потом можно будет выяснить, как ее зовут, где живет, род занятий. Опрошу этих четверых, сделаю такую выборку. И в больницы пойду уже с ноутбуком…

— И последний вопрос, Леонид Борисович, — решил я как-то восполнить свой промах. — Скажите, среди ваших знакомых или родственников есть девушка… среднего роста лет двадцати — двадцати пяти?

— Среди родственников нет, а вот среди знакомых такие девушки у меня были, — ответил Поповских. И добавил, широко улыбнувшись: — Когда мне самому было двадцать — двадцать пять.

По его погрустневшим глазам было понятно, что ему есть что вспомнить.

* * *

Вторым из пострадавших, с кем мы побеседовали на лавочке возле его дома на 9-й Парковой, был Игнатенко Кирилл Петрович. Спокойный, плотный пожилой мужчина лет шестидесяти, весьма популярный среди жителей его дома, поскольку беседовали мы в окружении довольно многочисленного числа его соседей. А может, он был и не столь популярен, и интерес к нашей беседе был вызван наличием Степиной видеокамеры, не суть! Важно то, что беседа превратилась в обсуждение некоторых значимых событий и насущных проблем москвичей, в частности, жителей района Измайлово, что для моей программы было совсем не лишним.

Началось все с моего короткого вступления и первого вопроса, который звучал так:

— Что, на ваш взгляд, послужило причиной вашего отравления?

— Сначала я не знал, что и подумать, — забасил Кирилл Петрович. — По сути, в такую жару, какая была в первой декаде августа, отравиться можно было чем угодно: мясом, рыбой, молочными продуктами. Достаточно всего крохотного кусочка испорченного, — показал он на ноготь мизинца, — чтобы слечь. Но после вашей передачи я понял, что отравился молоком, купленным в магазине «Изобилие» на Измайловском проспекте. Многие наши жители отовариваются в этом магазине, и не было случая, чтобы кто-то купил там испорченный, несвежий или некачественный товар.

— Это так? — обратился я к собравшимся жителям дома, что обступили нас полукругом.

— Да, магазин хороший, — ответила женщина в цветастом платье, и Степа перевел объектив видеокамеры на нее. — Продукты всегда были там свежие. И недорого по сравнению с другими магазинами. Ведь сейчас что делается? Взвинтят цены, чтобы прибыль получить, а на людей им плевать! А тут по-божески было. Система скидок имелась. Сейчас, наверное, мы будем ходить в другие магазины…

— Правильно сделали, что магазин закрыли, пес его задери! — выразил свое мнение мужчина в светлом летнем пиджаке и шляпе в мелких дырочках. — Нечего подсовывать нам испорченные продукты. Сначала магазин сделал себе репутацию… хорошего магазина, а потом стал этим пользоваться…

Степа зафиксировал и этого недовольного мужчину.

— А его скоро откроют? — задала мне вопрос женщина в домашнем халате, вышедшая, очевидно, из дома посмотреть, как будут снимать для телевидения ее соседа. — Уж больно жаль-то…

— Не знаю, скоро ли откроют этот магазин, но, возможно, дело и не в магазине, — заявил я.

— А в чем? — спросила меня женщина в цветастом платье. Она явно хотела попасть в экран телевизора, поэтому была активна и задавала вопросы хорошо поставленным голосом.

— А в том, что, вполне возможно, часть кисломолочных продуктов была в магазине специально отравлена путем введения в них посредством шприца какого-то токсичного вещества, хорошо растворяющегося в жидкостях. Это вещество и послужило причиной, вызвавшей острое пищевое отравление у двадцати восьми человек, двадцать семь из которых являются жителями района Измайлово, — сказал я.

— Так это, наверное, дело рук Измайловского маньяка, — уверенно предположила женщина в домашнем халате. — Он у нас еще прошлой осенью завелся, почти год как орудует в Измайловском парке, и его все поймать никак не могут. Сначала он женщину молодую хватил топором по макушке и в лес оттащил, еще живую, чтобы, значит, истязать и всячески издеваться, а потом мужика из Ростова топором изрубил и на мусорку отнес едва ли не к станции метро…

— Ну, у нас если и маньяк, то специфический, — заметил я. — Он никого топором не рубит, никого не мучает. Просто продукты отравляет, причем так, чтобы отравившиеся не умерли…

— Не похож на маньяка, больно милосердный, — произнес дядька в шляпе.

— Но я слышал, двое-то померли, — сказал мужчина в летнем пиджаке и шляпе с дырочками.

— Скорее всего здесь он просто не рассчитал дозы, — ответил я. И невольно поймал себя на том, что выступаю в роли адвоката дьявола. — Или хотел убить именно тех, которые померли.

— Значит, это какой-то новый маньяк, — сказала женщина в халате. — У нас в Измайлове едва ли не каждый год новые маньяки появляются. Страшно гулять по парку стало. Не ровен час, изнасилуют или убьют…

— Это вседозволенность их породила. Демократия, пес ее задери, — подхватил мужчина в шляпе, передернувшись при слове «демократия». — Первый маньяк у нас объявился в девяносто третьем. Потом в девяносто пятом, в девяносто седьмом. Их ловят, и в психушку. А потом они выходят и снова за свое дело принимаются. В тюрьму их надо сажать. Пожизненно, пес их задери.

— А что, маньяки у нас в Измайлове людей уже травили. Эти двое, что орудовали в нашем парке в две тысячи пятом, осенью, — вмешался в разговор средних лет мужчина с выправкой военного человека, — угощали бомжей отравленной водкой. Была целая серия таких смертельных отравлений. Помните, в парке тогда бомжей не осталось? «Чистильщиками» они себя называли, отравители эти…

— Так ведь их поймали и посадили на пятнадцать лет, — сказал Кирилл Петрович.

— Посадили на пятнадцать, а отпустили через восемь, у нас ведь так бывает, — недовольно проговорил мужчина с выправкой военного. — За хорошее поведение, или как там это называется… Вполне возможно, что эти двое, или один из них, снова за старое принялись: травить людей. Теперь вот не водку, а молочные продукты отравляют.

— Тогда почему они травят людей не до смерти? — осторожно спросила женщина в домашнем халате.

— Хороший вопрос, — сказал я. — Если на него ответить правильно, можно будет найти и отравителя.

— Или отравительницу, — добавила женщина в цветастом платье. — Говорят, у этого маньяка-грабителя Малаева, что насиловал и грабил женщин в две тысячи седьмом, добывая деньги на наркотики, была подруга. Видная девка! Она жила на 3-й Парковой, как раз там, где этот Малаев убил пожилую женщину. Его арестовали и посадили, и вот теперь она за него мстит.

— Это в точку! Женщины на месть горазды, — заметил мужчина с выправкой военного, у которого, очевидно, имелся в этом вопросе немалый жизненный опыт.

— Все так, пес их задери! — согласился с ним мужчина в летнем пиджаке. И, видно, вспомнив какую-то личную историю, понимающе закивал головой.

— Это что же получается, она семь лет ждала, а теперь вот начала мстить? — с иронией спросила женщина в домашнем халате.

— Месть — блюдо, которое подается холодным, — сухо заметила ей женщина в цветастом платье. Сразу стало понятно, что она любит читать детективы. А наиболее удачные фразы наверняка записывает в личный блокнот.

— А помните, в прошлом году в парке задержали якобы спортсмена-бегуна? Киргиза какого-то безработного и без прописки, пес его задери? — спросил мужчина в летнем пиджаке.

— Помним, громкая история была, об этом все газеты писали. Звали его Карабек Эльдияров, — подсказала женщина в цветастом платье.

— Точно, — охотно откликнулся мужчина. — Этот Казбек знакомился с женщинами, подпаивал их, а потом, невменяемых, и насиловал. Только за один месяц изнасиловал таким образом четырех женщин, пес его задери. В вине, которым он их угощал, было обнаружено отравляющее вещество, действующее на психику как какой-нибудь наркотик.

— Мало нам своих маньяков-насильников, так теперь еще и киргизы нас будут насиловать, — с возмущением произнесла женщина в домашнем халате.

— Верно. Житья от азиатов уже никакого не стало. Куда ни сунься, кругом они. Не Москва, а Бишкек какой-то…

— Ну а если это не маньяк травил людей? — задал я вопрос, обратившись к Игнатенко. — Если эта акция отравления направлена против какого-то одного конкретного человека? Чтобы под шумок убить человека, и никто бы не догадался, почему и зачем. Вот у вас, Кирилл Петрович, есть враги, которые могли бы желать вам смерти?

— Нет, надо полагать, — нерешительно ответил Игнатенко. — Не припомню.

— Да мы Кирилла Петровича все любим! — сказала женщина в цветастом платье, искоса посматривая на камеру. — Он когда в районной администрации работал, всегда нам помогал. Всему нашему дому. И озеленение во дворе сделал, и детскую площадку с качелями и горками, и лавочки возле подъездов для наших старушек поставил, чтобы могли в хорошую погоду посидеть да посудачить, косточки соседям перемолоть… А вы посмотрите, какой асфальт! Ни ямочки, ни выщерблины. О, как сверкает! А посмотрите, какие тротуары возле других домов! Ступить ведь некуда, чтобы ноги не переломать. И это все — дело рук Кирилла Петровича.

— Ну, не стоит преувеличивать, Людмила Игоревна, — скромно потупился Игнатенко, хотя было заметно, что ему приятно то, что он о себе услышал. — Это просто была моя работа…

— Которую теперь тот, что сидит на вашем месте в управе, совсем не торопится выполнять, — добавила женщина в цветастом платье. — Нет, господин телевизионный журналист, — обратилась она уже ко мне, — среди соседей врагов у Кирилла Петровича нет и быть не может.

— Это так, — подтвердил мужчина с военной выправкой.

— Ну а по бывшей работе? — спросил я. — Там, в управе, у вас не осталось врагов?

— Врагов нет и не было, — твердо произнес Игнатенко. — Недоброжелатели — да, были. Но теперь я им не опасен. Чего меня травить?

Резон в его словах имелся. И тогда я задал Кириллу Петровичу последний вопрос:

— Скажите, а среди ваших знакомых или родственников нет девушки среднего роста лет двадцати — двадцати пяти?

Игнатенко думал долго, очевидно, перебирая в памяти своих знакомых. А потом ответил:

— Моей дочери уже за тридцать. Племяннице нет еще и восемнадцати. Супруге — не буду говорить сколько… По бывшей работе… все женщины, скажем так, зрелые… А, нет. Есть одна. Сейчас ей как раз двадцать пять лет. Шесть лет назад она устроилась на работу в нашу районную управу моим секретарем. Я тогда уже был заместителем главы управы по вопросам жилищно-коммунального хозяйства и благоустройства района Северное Измайлово. И год мы проработали вместе с ней, пока я не ушел на пенсию.

— А она еще работает в управе района? — быстро спросил я.

— Да, она продолжает работать секретарем, — ответил Кирилл Петрович. — Только теперь уже у нового замглавы…

— А как ее зовут? — поинтересовался я.

— Николаева Светлана Павловна, — четко ответил Игнатенко.

— Что ж, спасибо за интервью, Кирилл Петрович, — поблагодарил я пенсионера. — И вам спасибо, граждане жильцы. За обстоятельную и полезную беседу.

— А когда вы нас покажете? — спросила женщина в цветастом платье.

— Думаю, в среду, если ничего непредвиденного не произойдет. Следите за программой…

— А всех нас покажете? — спросил мужчина в летнем пиджаке и сетчатой шляпе, не добавив на этот раз своей присказки «пес его дери».

— Всех, — ответил я и дал команду Степе сворачиваться. — Никого не обижу!

* * *

Третьего мужчину из последних отравленных звали Игнатием Севастьяновичем Копыловым. Это тоже был дядька пенсионного возраста, желчный и недовольный всем и вся, правда, не до такой степени, как покойный Лавр Михайлович Храмов.

Жил Игнатий Севастьянович на Никитинской улочке, что между Щелковским шоссе и 2-й Прядильной улицей. Я позвонил ему сразу после разговора с Игнатенко. Он не сразу согласился встретиться с нами. И выходить на улицу для беседы не пожелал, сославшись на болезненную слабость. Долго спрашивал, зачем, какие к нему будут вопросы, и что это за передача, куда войдут кадры с его интервью. Наконец Копылов согласился, и после обеда мы со Степой уже входили в его малогабаритную «хрущевку», каковыми в основном и была застроена Никитинская улица в Северном Измайлово.

Принял нас Игнатий Севастьянович в «зале» с квадратным столом со скатертью, плешивым ковром на полу, бугристым диваном с круглыми валиками в ногах и в головах и телевизором «Рекорд» бывшего Александровского радиозавода.

— Что, неказиста обстановка? — усмехнулся он. — Квартира и вся эта обстановка — это все, что я заслужил за сорок шесть лет непрерывного производственного стажа на Московском локомотиворемонтном заводе. Ну, еще сберегательная книжка имеется. Там сто тысяч лежат. Гробовые. Хотя инфляция… Ну да пес с ними!

— Обстановка как обстановка, — сказал я не очень твердо.

— Приходилось и хуже видеть? — усмехнулся хозяин.

— Я разных людей встречал, — уклончиво ответил я. — К тому же нас это мало интересует.

— А что вас интересует? — прищурился Игнатий Севастьянович. — Поди, какая у меня пенсия? Если я вам скажу, так вы заплачете!

— Вы нас интересуете, — перебил его я.

— Вот даже как… Хорошо, спрашивайте, — сказал Копылов. И, как это водится со стариками, стал рассказывать всю свою жизнь, начиная с самого рождения.

Вообще, я люблю послушать стариков. Рассказывают они интересно, подчас сообщают такие факты, какие не почерпнешь ни из одного журнала или газеты, не говоря уже о телевизионных СМИ. Но меня уже поджимало время. Ведь надо было еще успеть побеседовать с четвертой пострадавшей, не пожелавшей обратиться в больницу с отравлением кисломолочными продуктами из магазина «Изобилие» девятого августа. Еще необходимо было сделать выжимку из записей видеокамер магазина, где трижды фигурирует среднего роста девица, любящая менять наряды и парики, и скинуть видео на флешку. И успеть в отведенное для посещений время навестить уже знакомых мне больных, пострадавших от отравления (исключая, конечно, усопшего старика Храмова), что лежали в клиниках на Верхней Первомайской и 11-й Парковой.

А Игнатий Севастьянович, поблескивая повлажневшими глазами, только-только перешел к своей женитьбе и получению в коммунальной квартире комнаты от локомотиворемонтного завода. Минут через сорок я не выдержал и спросил, воспользовавшись паузой:

— Простите, а вы молоко пьете?

— Чего? — недоумевающе посмотрел на меня Копылов.

— Молоко, говорю, вы пьете? — повторил я свой вопрос.

— Может, вы хотели про водку спросить? Бывает, как же иначе-то… А вы что, с собой, что ли, принесли? Так чего же вы томите? Выкладывайте, я за стаканами пойду, — приподнялся Игнатий Севастьянович.

— Нет, я не про водку, про молоко.

— Ну, пью, — погрустнев, ответил Копылов.

— А кефир пьете? — снова спросил я.

— И кефир пью. Для сердца хорошо и для желудка. Только нынче кефир стал не тот. Раньше лучше был, потому что был настоящий. И молоко не то совсем стало, вода белая, и все! Раньше, бывало, молочницы по домам ходили с бидонами сорокалитровыми. Кричали: «Кому молока-а-а?» Все тетки ядреные такие были! Хоть они водой его и разбавляли, а молоко у них было настоящее. А про сметану нынешнюю я вообще молчу. Лет десять сметану я не беру. — Игнатий Севастьянович пристально посмотрел на меня и, не дождавшись возражений, вдруг спросил: — Вот вы человек грамотный, на телевидении служите. Вот скажите мне, старику, почему это со временем все хуже становится, а не лучше?

— А что хуже-то, Игнатий Севастьянович?

— Да все, — развел руками Копылов. — Продукты — хуже, а цены на них выше, погода хуже, совсем непонятная какая-то… Люди стали хуже и злее… Весь мир изменился, и не в лучшую сторону. Вся жизнь стала хуже. Ведь раньше как было? Если друг или даже просто товарищ, так за тебя горой. Товарищ товарища в обиду не давал. Защищал перед тем же начальством. Помогал, если было худо или чего не хватало. Трешку до зарплаты всегда давал! А теперь, ежели что, то сам и выкручивайся. Не дождешься никакой помощи! Мол, твои проблемы, сам их и решай, а нас, дескать, не вмешивай. Это куда ж годится-то? Что, и правда, нынче человек человеку не друг, а волк? А дальше как будет? Человек человеку — крокодил? Или пантера?

— Раньше и трава была зеленее, — серьезно заметил я.

— Чего? — нахмурил брови Игнатий Севастьянович.

— А молоко и кефир вы в магазине «Изобилие» берете? — не стал я повторяться.

— А где ж еще?

— Ну, мало ли в вашей округе магазинов продовольственных имеется.

— Немало, — согласился Копылов. — Да только в «Изобилии» хоть все продукты и говенные, зато всегда свежие. Это надо отдать им должное. Марку держат. И дешевле они, чем в других магазинах.

— А девятого августа вы что пили, кефир или молоко? — спросил я.

— Молоко, — ответил Игнатий Севастьянович. — Последнюю упаковку кефира одна толстуха передо мной взяла. Не драться же мне с ней.

— Верно, не драться… После молока вас и скрутило, так? — предположил я.

— Так, — ответил Копылов, слегка поморщившись.

— А почему «Скорую» в таком случае не вызвали? — поинтересовался я. — Отравление ведь было острым. Можно было и Богу душу отдать.

— Можно было, — задумчиво проговорил Игнатий Севастьянович, — только я не особо был бы против…

— А чего так?

— Так терять-то мне все равно нечего… Думаешь, мне этот диван с пружинами жаль терять? Или вон тот доисторический телевизор? Нет, не жаль! А нового мне уже ничего не купить. Да и не нужно мне уже ничего. И потом, все хорошее, что должно было случиться со мной в моей жизни, давно случилось. Теперь если что и приключится, так исключительно плохое. Ну, и на хрена мне держаться за такую жизнь? Говоришь, почему к врачам не обратился? — Игнатий Севастьянович криво усмехнулся. — Ну, увезли бы меня в больницу, и что дальше? Думаешь, кто-то стал бы волноваться о моем здоровье? Да никому я там не нужен. Узнали бы, что пенсионер, так и лечить бы не стали. Только деньги из меня вытягивали бы на лекарства всякие дорогущие да иностранные, которые мне якобы жизненно необходимы, болячки бы разные нашли, каковых у меня и нет… А как все деньги вытянут, то сразу и выпишут. Мол, ступай себе, старый. Подыхай дома! Но вылечить ни от чего не вылечили бы. Да и нет, парень, от старости лекарства. — Копылов снова взглянул на меня и добавил: — Лет через тридцать сам поймешь, о чем я тебе сейчас говорил. Правда, через тридцать лет все еще хуже будет, чем сейчас… Намно-о-ого хуже. Ох, не завидую я тебе, парень…

Что-то в этих словах Копылова, конечно, было. Какая-то выстраданная правда, от которой веяло полной безысходностью и абсолютной безнадегой. И я, чтобы побыстрее закончить с пенсионером и свалить из его душной квартиры и от него самого, задал Игнатию Севастьяновичу главный вопрос:

— Скажите, нет ли среди ваших знакомых и родных девушки среднего роста лет двадцати — двадцати пяти?

— Нет, — ответил Копылов, — один я, как перст…

— Спасибо, — кивнул я.

И мы со Степой быстренько от него свалили…

* * *

Женщина, что позвонила в телекомпанию после первой моей передачи, посвященной групповому отравлению жителей Измайлова, оказалась миловидной дамой лет тридцати пяти с копной мелко вьющихся каштановых волос. Звали кудрявую даму Эмилия Карловна Кешнер. Когда мы позвонили и предупредили, что уже едем к ней, она искренне обрадовалась. Сказала, что давно ждет нас и что уже испекла к нашему приезду шарлотку с яблоками. Поэтому, когда мы приехали к ней на 2-ю Прядильную, нас ждал стол, на котором стояла бутылка белого «Шабли», ваза с фруктами, объявленная ранее шарлотка с яблоками и конфеты «Ферреро Роше» в розовой коробке в форме сердечка.

— Прошу к столу, — пригласила нас со Степой Эмилия Карловна. — Вы устали, с работы, так что немного перекусить и отдохнуть вам будет нелишне. К тому же вы — гости, причем, с телевидения, а такое случается не часто. Со мной, например, такое впервые. Для меня ваш приход — это настоящее событие…

— Вы называете это перекусить? — не без иронии спросил я, указав на изысканный стол. Пожалуй, такое убранство встречается только на Новый год.

— Да, я называю это перекусить, — улыбнулась Эмилия Карловна. — Знаете, мы каждый день так питаемся.

— Остается только позавидовать… Может, сначала сделаем дело, — предложил я, — а перекусим и отдохнем потом?

— А давайте, вы будете разговаривать прямо за столом, — заговорил вдруг обычно молчаливый Степа. — В непринужденной обстановке, так сказать. А я буду вас снимать…

— А вы не голодны? — посмотрела на моего оператора Эмилия Карловна.

— Ну… я… потом. После съемок, — уклончиво ответил Степа.

— Как скажете, — снова улыбнулась Кешнер. — Только дайте мне несколько минуточек…

Она прошла в другую комнату и через несколько минут вышла. Наверное, она что-то поправляла в своей прическе и макияже, чтобы выглядеть перед камерой лучше, но я каких-либо изменений в ее облике не заметил.

Мы выпили по бокалу вина (Степе я этот процесс запретил снимать) и приступили к чаю с шарлоткой. Вот теперь, за чаем, можно было начинать беседу на камеру. И я задал первый вопрос:

— Чем, по-вашему, вы отравились?

— Молоком, — ответила Эмилия Карловна. — Девятого августа я проезжала по Измайловскому бульвару, дома у меня не было молока, и я остановилась у магазина «Изобилие», поскольку слышала, что там всегда свежие молочные продукты. Купила два пакета молока жирностью полтора процента и поехала домой. Сделала себе легкий молочный суп и… все.

— Все — это что? — спросил я.

— Это тошнота, рвота, головокружение, онемение кончиков пальцев… — сказала Эмилия Карловна, опустив из вежливости слово «понос». Впрочем, представить такую даму, как Кешнер, поминутно бегающую в туалет, было действительно трудно…

— А почему вы не обратились к врачам, когда… это с вами случилось?

— Знаете, я стараюсь вообще избегать врачебной помощи, — слегка поморщилась Эмилия Карловна.

— Что, не доверяете врачам? — поинтересовался я.

— Не то чтобы не доверяю, — немного подумав, ответила Эмилия Карловна. — Просто то, что они мне советуют делать, какие лекарства выписывают, ну, все это я знаю и сама. А потом, эти хождения по поликлиникам, ожидание, когда до тебя дойдет очередь или когда тебя вызовут, наглость пытающихся попасть к врачу без очереди, нетерпеливые, страдающие или попросту злые лица больных перед врачебным кабинетом… Все это как-то угнетает и накрепко отбивает желание обращаться за врачебной помощью. Вы меня понимаете? — посмотрела она мне в глаза.

— Еще как понимаю, — кивнул я. — Вы рассуждаете почти как мужчина. Мужчины ведь особенно не любят ходить по врачам.

— А я и должна была родиться мужчиной, — мило улыбнулась Эмилия Карловна. — Родители ждали мальчика и даже загодя придумали для него имя — Эмиль. А родилась я, девочка, которую ничего не оставалось делать, как назвать Эмилия.

— Красивое имя. Необычное.

— Это так.

— А ваши родители, простите, живы? — спросил я.

— Да, они живы, слава богу, живут в Витебске…

— А вы, стало быть, москвичка?

— Теперь можно сказать, что да. В семнадцать лет я приехала завоевывать Москву, в девятнадцать вышла замуж, в двадцать девять развелась. У меня небольшой косметический бизнес, есть друзья, подруги. Их немного, но все они настоящие…

— А враги у вас есть? — быстро спросил я.

— Враги? — даже как-то удивилась Эмилия Карловна.

— Да, враги. Которые могли бы желать вам смерти?

Этот вопрос я мог бы и не задавать, поскольку посещение магазина «Изобилие» Эмилией Карловной было случайным, а это значит, что в список тех, против кого мог быть направлен удар преступника, она не входила. Но вдруг это пригодится для будущей передачи?

— Нет, наверное, — растерянно проговорила она. — Бизнес у меня небольшой, конкуренты… есть, конечно, но дорогу я никому не переходила, да и не претендую я на расширение своего бизнеса за счет других. К тому же я совершенно неконфликтный человек, и все возникшие вопросы и даже какие-то мелкие… шероховатости предпочитаю разрешать полюбовно, поговорив мирно и по душам… Даже если приходится кого-то и увольнять, то всегда с компенсацией. На меня не обижаются.

— Да, это заметно, — констатировал я. — А у вас есть сестры, племянницы в возрасте двадцати — двадцати пяти лет?

— Нет, но есть сводный брат, — ответила Эмилия Карловна. — Он живет в Минске.

Собственно, на этом можно было разговор заканчивать. Я задал еще несколько общих вопросов, а потом Степа выключил камеру и присоединился к нам. Мы пили «Шабли», ели свежие фрукты, наслаждались индийским чаем с яблочной шарлоткой и непринужденно разговаривали. Разговор поддерживал даже Степа, который слыл у нас на телевидении молчуном. У Кешнер было по-домашнему тепло, спокойно и уютно.

Попрощались мы с Эмилией Карловной почти по-дружески. Как старые добрые знакомые.

— Заходите, если что-нибудь еще будет нужно, — сказала она.

Степа буркнул что-то невразумительное, дескать, как же иначе, а я ответил с нотками благодарности в голосе:

— Непременно.

На том мы и расстались.

Вернувшись на работу, я попросил нашего монтажера Игорька Свешникова сделать выборку с записей видеокамер продуктового магазина «Изобилие» девятого августа, где фигурировала подозрительная девушка, меняющая парики и наряды, почистить эту запись, сделать, по возможности, крупные планы девицы и сбросить отобранный материал на флешку.

А вот в клиники, где лежали пострадавшие от отравления, я сегодня уже не успел… Ну, должен же я отдохнуть, в конце концов!

Глава 7. Девушка Светлана, или Вы отравительница?

В больницу на 1-й Первомайской я отправился с ноутбуком и флешкой, на которой были кадры с девушкой, посещавшей отдел кисломолочных продуктов магазина «Изобилие» и, по всей вероятности, накачавшей за три захода в этот магазин посредством шприца несколько десятков пакетов и коробок с молоком, кефиром, сметаной и ряженкой малыми дозами яда под названием «сакситоксин».

Я специально вышел раньше назначенного для посещений больных времени, чтобы успеть поговорить с секретаршей Светланой Николаевой, о которой поведал мне вчера бывший заместитель главы управы по вопросам жилищно-коммунального хозяйства и благоустройства Кирилл Петрович Игнатенко. Поэтому, повесив на плечо сумку с ноутбуком, я направил свои стопы на 5-ю Парковую улицу, выйдя на станции «Щелковская». Через четверть часа, стоя у дверей симпатичного двухэтажного особнячка районной управы, я уже звонил по телефону, указанному на сайте «sevizm.mos.ru».

— Добрый день, — сказал я, когда на том конце линии подняли трубку.

— Здравствуйте, — ответил мне приятный женский голос.

— Светлана Павловна?

— Простите, а кто говорит?

— Меня зовут Аристарх Русаков. Я веду журналистское расследование по групповому отравлению жителей района Измайлово и хотел бы поговорить…

— Глава управы района и его заместители принимают частных лиц и население по понедельникам, с четырех до шести вечера, — не дали мне договорить заранее приготовленной фразы.

— Я не население и не частное лицо. Я представляю юридическое лицо: известную московскую телекомпанию «Авокадо».

— Прием юридических лиц и организаций осуществляется у нас по средам, с двух до четырех, — сухо последовало новое заявление. Похоже, секретарша знала свое дело.

У меня подобного рода «отфутболивание» вызывает непременное желание добиться поставленной задачи, и как можно скорее. Я становлюсь собранным и жестким, исполненным сарказма и цинизма. Разумеется, ради дела и на время. И напоминаю носорога, заприметившего враждебную цель…

— Но мне совсем не хочется разговаривать с главой и его замами, — сказал я немного мягче. — Мне хочется поговорить со Светланой Павловной Николаевой. Это вы?

— Допустим, — нерешительно ответили мне. — А о чем вы хотите со мной поговорить?

— У меня есть подозрение, что это вы являетесь отравительницей двадцати восьми человек, двое из которых, бывший известный московский архитектор Андрей Александрович Кулимов и мой друг старик Храмов Лавр Михайлович, уже безвременно умерли, — голосом прокурора-обвинителя заявил я. И добавил: — Эти смерти можно приравнять к убийству. Причем, вполне возможно, что это не последние смертельные исходы. Так что ваше положение, Светлана Павловна, крайне незавидно.

— Я?! — кажется, неподдельно изумилась Светлана (если это, конечно, была она). — Я являюсь отравительницей двадцати восьми человек? О чем вы таком говорите?! Ну, знаете ли!!

— Да. Именно вас я подозреваю в содеянном преступлении, — безапелляционно заявил я. — И не забудьте, ваше отравление повлекло за собой уже два смертельных исхода. Это уже очень и очень серьезно…

Молчание, которое последовало вслед за двумя последними моими фразами, было окрашено в темно-багровые тона. По крайней мере, мне так показалось. Главное, чтобы Николаева сейчас не бросила трубку. Хотя она достаточно напугана, чтобы это сделать…

— Я… никак не причастна к этим… отравлениям, — произнесла, наконец, девушка на том конце провода, явно волнуясь. — И мне разговаривать с вами не о чем.

— Что ж, я вас прекрасно понял, — постарался сказать я как можно более холодно и сухо. — Тогда я просто вынужден буду доложить о своих подозрениях в Главное следственное управление по городу Москве. И тогда разговаривать вам придется уже не со мной, а со следователями Следственного комитета Российской Федерации.

Последовало новое молчание, в течение которого у Светланы Павловны, похоже, шел активный мозговой процесс. Потом я услышал приглушенный вздох и вопрос:

— А вы где?

— Стою у дверей в ваше учреждение, — ответил я.

— Я сейчас выйду, — быстро проговорила она, после чего связь прекратилась.

Буквально через минуту, вылетев из дверей районной управы, Светлана едва не сбила меня с ног.

— Это вы мне звонили? — взволнованным голосом спросила она.

— А вы — Светлана Павловна Николаева?

— Да, — ответила, немного смешавшись, девушка.

— Это я вам звонил, — с нотками снисходительности произнес я.

— Вы что, и правда думаете, что я… — начала было она, но я, не дав ей договорить, предложил:

— Может, отойдем и где-нибудь присядем?

Мы отошли от здания управы, нашли лавочку недалеко от какого-то колледжа и присели.

— Что вам от меня надо? — спросила Светлана, кажется, немного успокоившись, поскольку вместо ожидаемого Бородатого Шакала с кривым посохом или Злого Карлика с длинным кинжалом, она увидела вполне симпатичного тридцатилетнего парнишку, без клыков, торчащих из уродливой пасти, с руками, вовсе не по локоть в крови, и ногами с коленками вперед, а не назад. — У меня скоро закончится обед, и мне надо быть на рабочем месте.

— Мне надо знать, во-первых, где вы живете, — начал я.

— Я не обязана отвечать на ваши вопросы, — твердо проговорила Светлана, все более приходя в себя.

— Не обязаны, — подтвердил я. — Зато будете обязаны отвечать на все вопросы следователю Главного следственного управления. И я могу вам это в скором времени устроить. Не верите? — Я достал сотовый телефон и немного покачал его в ладони: — Ну что, звонить? Следователя, майора юстиции, который, кстати, работает по делу отравления жителей Измайлово, зовут Владимир Коробов. Вот, посмотрите в моей записной книжке, — протянул я телефон Николаевой. — Видите, написано: Коробов, Следственный комитет. Видите, нет? Так что, мне звонить?

— Я живу недалеко отсюда, на Сиреневом бульваре, — нехотя буркнула Светлана Павловна.

— А в каком продуктовом магазине вы обычно отовариваетесь? — быстро спросил я.

— В «Магнолии», — так же быстро ответила Николаева. — Он прямо в нашем доме находится, на первом этаже…

— Тогда что вы делали девятого августа в магазине «Изобилие», который посетили в течение дня трижды, — грозно спросил я и свел брови к переносице. — Правда, изменив облик и поменяв одежду.

— Я не была в этом магазине, — сказала Светлана. — Я даже не знаю, где он находится, — добавила она, посмотрев куда-то мимо меня.

А вот это неправда, Светлана Павловна. Все жители Измайлова знают, где расположен этот магазин, который, по их мнению, самый дешевый. В смысле стоимости продуктов. Зачем вы мне соврали?

Я посмотрел на Николаеву и покачал головой:

— Вы говорите мне неправду, гражданка Николаева. Зачем? Выходит, вам есть что скрывать?

— Я не была девятого августа в магазине «Изобилие», — посмотрела мне прямо в глаза Светлана. — Девятое августа, а это была суббота, я весь день провела с моим молодым человеком…

— Вы можете назвать его имя, фамилию, место проживания?

— Конечно, могу. Его зовут Виктор. Виктор Андреевич Депрейс. Он живет в Лайт Хаусе, что в Сеченовском переулке…

— Что вы говорите! — всплеснул я руками. — В самом престижном доме на Остоженке!

— Да, — гордо вскинула голову Светлана. — И то, что я всю субботу девятого августа провела у него дома, может подтвердить сам Виктор и охранник на входе. Ну, и можете посмотреть записи камер видеонаблюдения. Их там на каждом шагу понатыкано…

— Это хорошо, что вы мне напомнили про камеры видеонаблюдения. Вы не будете против, если я вам покажу кое-что?

Я снял с плеча сумку с ноутбуком, достал аппарат, включил и сунул флешку в гнездо. На экране сначала показалась темноволосая девушка в шортах и летней курточке, что приходила в отдел кисломолочных продуктов магазина «Изобилие» в начале десятого утра.

Потом, в районе обеда, в магазин зашла девушка в джинсах и легкой курточке, с роскошными светлыми волосами, такими же, как у Светланы…

— Это не я, — посмотрела на меня Николаева.

— Разве? — недоверчиво спросил я.

— Да вы что, не видите? — искренне возмутилась она. — Девушка двигается… не так, как я. К тому же у нее парик…

— И что? — продолжал я разыгрывать из себя следователя.

— А то, что у меня волосы — свои. Не верите?

Я покосился на секретаршу и перевел взгляд на ее волосы.

— Вот, — наклонила она голову, — подергайте. Ничего не отвалится.

— Вы разрешаете?

— Разрешаю.

И я, захватив прядь ее волос в кулак, сильно дернул.

— Ой! — вскрикнула Николаева, подняла голову и, сморщившись, сердито посмотрела на меня. — Вы что?!

— Простите, но вы сами просили меня подергать вас за волосы, — невинным тоном заявил я.

— Подергали? — спросила Светлана, все еще продолжая морщиться от боли.

— Да.

— Теперь убедились, что волосы мои?

— Ну, может, вы их… крепко приклеили к голове, — пришлось понемногу сдавать позиции.

— Ага, на клей «Момент», что ли? — съехидничала секретарша.

Мы досмотрели кадры с девушкой, зашедшей в магазин уже в легкой блузке и короткой юбке. Ее кудри бросились в глаза Светлане, и она произнесла:

— А это опять парик. И лица не видно.

— То есть вы эту девушку не знаете и не видели никогда, — скорее констатировал, нежели спросил я.

— Так лица же не видно, — ответила Светлана.

И тут, совсем не подумав, что со мной случается довольно часто (я, бывает, сначала сделаю, а потом подумаю), я вытащил из кармана свой смартфон и протянул Светлане:

— Полистайте, пожалуйста, кадры с потерпевшими, что лежат в двух измайловских больницах. Может, узнаете кого…

Ах, какой я все же молодец, что снял втихаря отравившихся женщин, лежавших в больничке на Верхней Первомайской.

Светлана, листая кадры, вдруг через пару минут отчего-то радостно воскликнула:

— Вот! Эту женщину я знаю.

Я вздрогнул, поскольку совершенно не ожидал такого результата. Думал, что Николаева сухо ответит, что из больных никого не знает, и уйдет, сославшись на то, что обеденное время у нее вышло.

— Какую? — спросил я, наклоняясь над своим смартфоном в ее руках.

— Вот эту, пожилую, — указала она на Аделаиду Матвеевну Гаранину. — Она живет на Измайловском бульваре в пятиэтажной «сталинке», прямо напротив автобусной остановки.

— А как ее зовут? — спросил я, не сводя взгляда с секретарши.

— Я помню только отчество: Матвеевна.

— Может, Аделаида Матвеевна? — быстро спросил я.

— Точно! Аделаида Матвеевна. Так ее Виктор и называл…

— А вы что, были у нее дома? — поинтересовался я.

— Да, меня взял с собой Виктор.

— А она — знакомая Виктора?

— Да нет, — не очень решительно ответила Светлана. — Дело в том, что у этой старушки есть две гравюры первой половины семнадцатого века голландского живописца и гравера Геркулеса Сегерса. А Виктор просто обожает «голландцев». Ну, голландских художников того времени, — пояснила она мне, как несведущему в таких вопросах, как она думала. — В его коллекции есть портреты, написанные Михилем Миревельтом и Каспаром Нетшерем, акварели Корнелиса Троста и офорты Эсайаса ван де Вельде. И тут вдруг он через своих знакомых узнает, что у какой-то пенсионерки из Измайлова есть две гравюры Геркулеса Сегерса, которого почитал и ценил сам Рембрандт. Он даже не стеснялся копировать сюжеты Сегерса в своем творчестве…

— Вижу, этот Виктор Депрейс и вас заразил любовью к голландским живописцам, — заметил я.

— Да, я тоже увлеклась голландской живописью эпохи так называемого золотого века голландцев, — согласно кивнула Светлана. — Так вот, Виктор про эти гравюры узнал, позвонил старушке Гараниной и напросился на визит к ней. Она не сразу, но согласилась. Мы пришли к ней, и она показала ему свои гравюры Сегерса. Виктор был просто в восторге! Предложил за них три миллиона рублей. Потом три с половиной. Четыре… Но Аделаида Матвеевна не захотела продавать гравюры. Наверное, она не продала бы их, если бы мы предложили за них и более внушительную цену. И мы ушли… Виктор был очень расстроен…

— А когда, простите, вы были у этой старушки? — поинтересовался я как бы между прочим.

— Ну, где-то с месяц назад, — задумавшись, ответила Светлана. — Может, немного больше…

Интересный, однако, сюжетный поворот. Над этим стоит подумать. Как здорово все же, что я запечатлел Аделаиду Матвеевну Гаранину на своем смартфоне и без всякой задней мысли, то есть спонтанно, показал ее Светлане, совершенно не надеясь на результат.

Воистину, не знаешь, где найдешь, а где потеряешь…

* * *

После того как Светлана, сославшись на то, что у нее закончился обеденный перерыв, покинула меня и вернулась на свое рабочее место, я еще какое-то время посидел на лавочке, размышляя.

Разные мысли одолевали меня…

А что, если этот богатей с Остоженки, Виктор Андреевич Депрейс, не успокоился на том, что Аделаида Матвеевна отказала ему в приобретении гравюр этого Геркулеса Сегерса? И отравление Гараниной — это его рук дело? В смысле, его план, а отравление было осуществлено его подручной девицей, столь ловко меняющей облик и не запечатлевшей свое лицо ни на одной из камер видеонаблюдения продуктового магазина «Изобилие».

А что? Старушка, которой уже семьдесят девять лет, благополучно отходит в мир иной и, конечно, лучший. Наследницей всего ее имущества, включая квартиру и эти две гравюры голландского живописца Сегерса, становится ее внучатая племянница Лариса, поскольку, по словам самой старушки Гараниной, она «одна как перст» и никого у нее больше нет родных, кроме Ларисы. А Виктор Андреевич, после устранения Аделаиды Матвеевны, преспокойно договаривается о продаже обеих гравюр с Ларисой, надеясь на то, что она ему не откажет.

Но тут встают два вопроса.

Первый — а почему это Витя Депрейс столь уверен, что Лариса ему эти гравюры непременно согласится продать?

И вопрос второй: почему тогда Гаранину отравили не до смерти?

Мучимый этими вопросами, я поднялся с лавки и побрел в сторону Верхней Первомайской. Пока дойду до клиники, пока то да се, глядишь, и четыре часа стукнет — начало законного времени посещения больных…

* * *

Удачи, как известно из жизненной практики всякому, кто хоть немного умеет сопоставлять и анализировать, не ходят косяком. И после случившегося фарта, окрылившего тебя и вселившего надежду, обязательно жди какого-нибудь прокола, который подрежет обретенные крылья. И примеров этому — уйма. Скажем, говорит тебе женщина столь долгожданное «люблю». И у тебя вырастают крылья, поскольку ты несказанно счастлив. Но проходит время, и эта женщина обманывает тебя, ибо без этого они ну никак не могут! И лишает выросших крыльев. С корнем, преболезненно, так что кровь во все стороны брызжет! А заодно лишает счастья, покоя и умения радоваться жизни. И цена, заплаченная за это «люблю», получается ох какая весомая…

Или, идя по городу, вы находите тысячу долларов. Невиданное везение! Вы счастливы, собственно, не тем, что стали богаче на «штуку» баксов. Вы счастливы тем, что вам улыбнулась наконец-то удача (хотя, надо признать, что кому-то крупно не повезло; кто-то ведь потерял эти тысячу долларов). А через неделю вашу квартиру взламывают воры и уносят добра и денег на общую сумму полмиллиона рубликов. То есть уравновешивают, так сказать, положение дел. Не в вашу, естественно, пользу.

Такие вот фортели выкидывает непредсказуемая жизнь…

Так примерно случилось и с моими надеждами на то, что из постоянных покупателей молочных продуктов в магазине «Изобилие», что отравились ими, хоть кто-нибудь да узнает девицу, меняющую парики и наряды. Увы, никто из них ее не признал. Ни мужчины, ни женщины. Более того, мне сказали, что им уже показывали подобную выборку кадров с означенной девицей из записей видеокамер наблюдения магазина «Изобилие», только более качественную. Так что мои потуги с ноутбуком и флешкой, на которой была запечатлена «девица-отравительница», как назвал ее Володька Коробов, не увенчались ничем. Кроме глубокого разочарования…

— А кто вам до меня показывал эти записи? — живо поинтересовался я.

— Следователь, что ведет наше дело, — ответили мне.

— А он назвался, тот следователь? — спросил я.

— Да. Это следователь Коробов из Главного следственного управления, — услышал я ответ…

В женской палате я немного побеседовал с Гараниной и затронул вопрос о посещении ее Виктором Андреевичем Депрейсом на предмет продажи двух гравюр Геркулеса Сегерса.

— Как вы это узнали? — удивилась Аделаида Матвеевна, на что я, скромно потупив глаза, ответил:

— Работаем.

Но и тут мне не светило: этого богатея-покупателя Виктора Депрейса Гаранина больше не видела, и звонками он ей больше также не докучал. И вообще, обе этих гравюры она хочет передать в дар Музею изобразительных искусств имени Пушкина. Даже поделилась, что уже имеется устная договоренность.

— Вы уже составили завещание? — поинтересовался я.

— Собиралась, да вот попала сюда, — ответила Аделаида Матвеевна.

— Ну, можно вызвать нотариуса прямо сюда, в больницу, — заметил я.

— Вы это серьезно? — удивилась Гаранина.

— Вполне. Услуга эта, конечно, платная, но я не думаю, что она будет стоить слишком дорого.

— Можно сделать это совершенно бесплатно, — вмешалась в разговор Наташа, сидевшая на новомодной диете Вероники Манц, предлагающей полную замену мяса, яиц и молочных продуктов мидиями. — Ваше завещание может удостоверить главврач нашей больницы, его заместитель по медицинской части или дежурный врач. Только не отделения, а всей больницы. Они имеют такое право. Вернее, такое право имеете вы. Это записано в Гражданском кодексе Российской Федерации. Правда, я не точно помню статью. Кажется, тысяча сто семнадцатая. Или тысяча сто двадцать седьмая…

— Никогда не слышала, чтобы завещание оформляли врачи, — удивленно призналась Маша. Ну, та самая бойкая женщина, которой сорок с небольшим лет. — А сами-то врачи об этом знают?

— Знают, — заверила ее Наташа. — Только, думаю, не знают, как правильно оформлять документ. А неправильно оформленное завещание можно оспорить в суде.

— Ну, тогда надо все-таки приглашать настоящего нотариуса. Он приедет и все оформит как положено, — сказала девушка, что практиковала кефирную диету.

— Пожалуй, я так и сделаю, — приняла решение Аделаида Матвеевна. — Завтра… Только, — обратилась она ко всем, кто находился в палате, а значит, и ко мне в том числе, — не говорите Ларисе, она, наверное, расстроится. Ведь эти гравюры стоят больших денег. Но отдать их в музей — воля моего покойного мужа. А у меня гипертония, в любое время все может случиться… — Она вздохнула. — Мне так неудобно, что я девочку наследства лишаю. Она ведь так за мной ухаживает…

— Ну, ничего, — попыталась успокоить ее Маша. — Квартира-то ваша, случись что, ей ведь достанется?

— Ей, — кивнула Аделаида Матвеевна. — У меня еще сбережения кое-какие есть, кроме гробовых.

— Тем более, — сказала Маша. — Квартира, деньги — разве мало? Что заслужила своей заботой и добром — получи… Вы ведь с собой туда ничего не заберете?

— Нет, не заберу, — криво улыбнулась Аделаида Матвеевна.

— А что не твое, и быть твоим не должно, — продолжала свои рассуждения Маша. — Так что не обессудь… Голыми приходим в этом мир и такими же нагими уходим. Ничего с собой забрать нельзя!

— Да, вы, наверное, правы, — согласилась Гаранина.

— А я всегда права, — усмехнулась Маша. — Ну, почти всегда, — добавила она немного самокритики…

Несолоно хлебавши, я ушел из городской клинической больницы на 11-й Парковой. Никто из четверых больных не признал девицу-отравительницу среди своих знакомых. Ничего нового я не узнал и от Валерия Яковлевича Колчановского, продолжавшего настаивать на том, что единственными и главными врагами являются его собственный сын и невестка. Моя версия, что хотели отравить именно Колчановского, спрятав его среди почти трех десятков таких же пострадавших, стала совсем слабенькой. Как и та, что все двадцать восемь отравлений произошли из-за старика Храмова, крепко кому-то насолившего. Городить такой огород с непростым ядом сакситоксином, переодеванием одежды и сменой париков, тремя походами в злополучный магазин «Изобилие» со шприцем, заправленным сильно разведенным ядом, и отравлением двадцати семи человек только лишь из-за въедливо-дотошного старикана, сующего всюду свой нос, теперь казалось мне нереальным. Я чувствовал, что появилась какая-то новая зацепка в этом деле, но пока не понимал какая. Это, наверное, и называется интуицией. Мысль о ней, на мгновение мелькнув в голове, вильнула хвостиком и исчезла. Надлежало крепко подумать, чтобы отыскать ее среди вороха других нечаянных размышлений, сцепившихся в клубок без начала и конца…

Глава 8. Пересмотр моих версий, или Сон в руку

Домой я вернулся, когда часы показывали восемь вечера. Страшно хотелось есть, но я не стал набивать желудок абы чем, как это обычно бывает с голодухи, и решил приготовить себе королевский ужин, чтобы вкусить сладость пищи в полной мере. Я иногда балую себя кулинарными изысками, которые готовлю сам. Кроме того, при готовке отлично думается…

Итак, я выбрал для себя блюдо: ассорти из итальянских шашлычков. Взял филе курицы грамм четыреста, телятины грамм триста, а вместо мяса ягненка — свиную шейку с небольшими прожилками жира. Оливковое масло у меня имелось, сыр «Моцарелла» тоже присутствовал, а помидоры, базилик, соль и перец у меня вообще никогда не переводились.

Сначала я нарезал мясо острым ножом. Потом немного отбил его с двух сторон, заправил солью и перцем, положил на пластины мяса по ломтику сыра и кусочку помидора с листиком базилика (эта специя идеально подходит для помидор). Затем завернул края мясных пластин в рулет так, чтобы он не развернулся. Облив рулетики оливковым маслом, я поместил их в микроволновую печь, включив функцию гриль.

Пока я все это делал, я думал.

Перво-наперво подверг критическому пересмотру мои прежние версии этого дела.

Итак, версия первая: отравление группы жителей района Измайлово — это репетиция какого-то подобного преступления, только более масштабного и мощного по конечным результатам.

Имеет эта версия право на жизнь?

Вполне.

А есть какие-либо подтверждающие эту версию факты?

Нет.

А улики, хотя бы косвенные, не говоря уже об уликах прямых, имеются?

Таких тоже не имеется.

Тогда версия вторая: отравление двадцати восьми жителей района Измайлово посредством закачивания в кисломолочные продукты магазина «Изобилие» яда сакситоксина — это лишь видимая часть какого-то скрытого, замаскированного преступления. С этой версией тесно перекликается версия третья, являющаяся скорее всего продолжением второй: вся эта отравительная акция направлена против какого-то одного конкретного человека, которого просто спрятали среди двадцати восьми остальных. И этот конкретный человек — вовсе не умерший в реанимации архитектор Кулимов, не желчный старик Лавр Михайлович Храмов и не Валерий Яковлевич Колчановский, а некто другой, которого мне и надо поскорее вычислить. И, поскольку он еще жив, его жизнь в опасности.

Имеет эта двойная версия право на существование?

Еще как имеет…

Еще одна версия — это то, что отравление жителей Измайлова через магазин «Изобилие», и никакой другой, есть диверсионная акция конкурирующей с «Изобилием» торговой сети «Анфиса». Цель акции — дискредитировать магазин перед жителями Измайлова и в конечном счете привести его к банкротству.

Версия железная, с добавлением бетона, ничего не скажешь.

А если по сути, то наиболее вероятных версий всего две: происки конкурентов и закамуфлированное массовостью отравление какого-то конкретного человека. На том покуда и остановимся…

Шашлычки получились — просто объедение! Я съел их почти все, потом как-то разом ослаб и отрубился. И уснул, не раздеваясь. Так ведь случается после славного ужина, верно?

* * *

Ночью мне почему-то приснилась гербовая бумага с двуглавым орлом наверху и большой круглой печатью внизу. Она падала откуда-то с небес, раскачиваясь, как падающий на тротуар осенний лист с дерева. Посередине бумаги крупными буквами было написано:

ЗАВЕЩАНИЕ

Затем, словно откуда-то с небес, зазвучал мужской голос:

— Вы уже составили завещание?

И женский голос ответил:

— Собиралась, да вот, попала сюда…

Потом я увидел себя в белом колете ротмистра лейб-гвардии Кирасирского Его Величества государя императора полка, с воротником, обшлагами, погонами и выпушками синего цвета. На голове была почему-то немецкая каска времен Второй мировой войны.

В таком обличье я расхаживал перед строем людей в пижамах, очевидно, пациентами больницы, среди которых стояли в одеяниях небезызвестной Золушки Светлана Николаева, Лариса и Эмилия Карловна Кешнер. Позади них маячила неприятно-слащавая физиономия какого-то мужчины, явно француза из Бордо. На его лбу светились красноватым неоновым светом слова:

Виктор де Прейс

Затем откуда-то взялись музыканты. Это был небольшой духовой оркестр, который иногда играет в музыкальной беседке Измайловского парка. Мужчина-француз со своим именем на лбу вышел вперед, встал перед строем людей в пижамах, кивнул оркестру и запел гнусавым тенором:

Всюду деньги, деньги, деньги,

всюду де-еньги, господа-а.

А без денег жизнь плохая-а —

не годи-ится ни-икуда!

После чего люди в пижамах, Светлана Николаева, Лариса и Эмилия Карловна вдруг завертелись волчом, замахали над головами невесть откуда взявшимися пестрыми платками и подхватили хором:

А без денег жизнь плохая-а —

не годи-ится ни-икуда!

— Немедленно прекратить эти омерзительные песнопения! — гаркнул я, но на меня никто не обратил внимания, как если бы меня не было вовсе, даже Эмилия Карловна. А когда француз начал задиристо петь третий куплет, я проснулся. Несмотря на это, в моей голове продолжало звучать:

Денег нет, и ты, как нищий,

день не зна-аешь, как уби-ить.

Всю дорогу и-ищешь-рыще-ешь,

что бы, бра-атцы, утащи-ить…

Фу-ты! Интересно, к чему все эти страхи?

А солнце уже по-хозяйски раскидало по всей комнате свои лучи. Давно пора вставать и что-то предпринимать. Только вот что?

И тут снова в моей голове промчалась мысль. Она хотела проскочить мимо быстрой белкой, проползти юрким ужиком, но я успел схватить ее за верткий хвост.

Это было сродни озарению…

Лариса!

А ведь на ней многое сходится.

Первое… Аделаида Матвеевна Гаранина собирается писать завещание, в котором намерена передать две старинные и очень дорогие гравюры голландского живописца Геркулеса Сегерса в дар Музею изобразительных искусств имени Пушкина. И… попадает в больницу с острым пищевым отравлением.

Совпадение?

Случайность?

Возможно… А если нет? Что, если Лариса каким-то образом узнала о намерении своей тетушки Аделаиды Матвеевны передать ценные гравюры в музей имени Пушкина безвозмездно и решила этому воспрепятствовать любыми способами?

Второе… А почему от Гараниной отстал Виктор Депрейс? Почему больше ей не звонит, не настаивает продать ему эти гравюры, не просит, не умоляет, не валяется в ногах, не увеличивает цену, что он вполне мог себе позволить? Ведь он, по словам Светланы Николаевой, просто «обожает голландцев»… Может, потому, что он снюхался с Ларисой и находится с ней в некоем сговоре? И попросту уверен, что Лариса ему эти гравюры непременно согласится продать? Разве такого быть не может?

Вполне.

И третье… А разве исключено, что этой девицей, которая девятого августа трижды посещала отдел кисломолочных продуктов магазина «Изобилие» в разных обличьях и ввела яд в молочные продукты, может быть Лариса?

Нет, не исключено.

Но вот вопрос: почему тогда старушку Аделаиду Матвеевну отравили не до смерти?

Нет, решительно надо звонить Володьке.

* * *

— Привет, это я, — откинулся я на спинку стула.

— Знаю, — раздался не очень довольный голос Коробова.

— Надо срочно встретиться.

— Срочно? — переспросил Володька с какой-то ехидцей.

— Ага, срочно, — подтвердил я.

— Зачем?

— Есть новости по делу отравления.

— Стоящие хоть новости-то?

— Да.

— А ты где?

— Я дома. А ты где?

— Я еду по Садовому.

— Ну так приезжай, — предложил я. — До меня же рукой подать.

— Да я в пробке тут торчу, — последовал ответ.

Володька появился через полтора часа, и я невольно вспомнил Ирину. Она, где бы ни была, всегда умудрялась добраться до меня минут за сорок. Как ей это удавалось, и по сей день остается для меня неразрешимой загадкой. Ну, разве что добиралась ко мне по воздуху. Например, на метле… С женщинами это бывает, в особенности с пожилыми.

— Привет, — сказал Володька, усаживаясь на диван и отдуваясь.

— Привет!

— Давай, Старый, выкладывай, что там у тебя, а то времени совсем нет… Врать пришлось, как Троцкому, чтобы ненадолго отлучиться.

— Хорошо, слушай, — начал я. — Так вот, в клинике на Верхней Первомайской улице лежит старушка семидесяти девяти лет, которую зовут Аделаида Матвеевна Гаранина. Она молочком отравилась из магазина «Изобилие». Молоко покупает для нее внучатая племянница по имени Лариса, не так давно перебравшаяся жить к тетушке, поскольку, когда она ушла от отца, заведшего новую семью, жить ей стало негде. Ну и за тетушкой особый присмотр нужен, поскольку сама Гаранина в магазин не ходит и продуктами отовариваться не имеет никакой возможности. Если только соседи иногда помогут…

— А что такое с ней, с Гараниной, что она ходить не может? — поинтересовался Володька. — Такая ветхая, что ли?

— А то, что Аделаида Матвеевна страдает какой-то особой формой гипертонии, которая сбивает ее с ног, — пояснил я. — Падает она. Шаг ступит и падает. Причем назад. Как будто ее толкает кто-то. Какие уж тут походы по магазинам.

— Ясно, — сказал Коробов и выжидающе уставился на меня, что могло означать только одно: «продолжай».

— Так вот, Лариса появилась у тетушки как нельзя кстати. Я видел эту девушку в больнице. Она и правда ухаживает за Гараниной по-настоящему. Старушка прямо на нее не нарадуется… А у тетушки этой, помимо квартиры и некоторых сбережений, имеются две редкие и замечательные гравюры, выполненные еще в первой половине семнадцатого века Геркулесом Сегерсом, одним из знаменитых и ценящихся ныне художников-голландцев так называемого Золотого века. Про эти две гравюры какими-то своими окольными путями прознал собиратель «голландцев» Виктор Андреевич Депрейс, человек, похоже, очень и очень состоятельный. Он проживает в Лайт Хаусе, что в Сеченовском переулке, и уже имеет довольно значительную коллекцию голландских мастеров Золотого века, а может, и еще что-нибудь подобное имеет. Этот Виктор Депрейс в первой декаде июля или в конце июня вместе со своей подругой Светланой Николаевой, работающей секретарем заместителя главы управы по вопросам жилищно-коммунального хозяйства и благоустройства района Северное Измайлово, посетил эту Аделаиду Матвеевну Гаранину с целью уговорить ее продать ему обе гравюры Геркулеса Сегерса. Он предложил за них сначала три миллиона рублей, потом три с половиной, потом четыре. Думаю, что предложил бы и больше, но вот…

— Погоди, погоди, — перебил меня Володька. — Ты-то откуда все это знаешь?

— Со слов этой самой секретарши Светланы Николаевой, — ответил я.

— Ты что, ее допрашивал?

— Почему допрашивал? Допрашиваешь только ты. Я с ней всего лишь побеседовал. Мирно и чинно. На скамеечке мы сидели и разговаривали. Она, добрая душа, все мне и рассказала. И про голландцев, и про Витю Депрейса, и про старушку Аделаиду Матвеевну…

— А как ты на нее вышел, на Свету эту?

— Случайно… Через одного отравившегося. Только он не стал обращаться за врачебной помощью и предпочел лечение дома проверенными народными методами, — ответил я.

— А что, есть и такие?

— Есть.

— И сколько их? — поинтересовался Володька.

— Четверо. Трое мужчин и одна женщина.

— Странно, что они богу душу не отдали.

— Они сами позвонили к нам в телекомпанию после моей первой передачи, посвященной групповому отравлению жителей Измайлова. Подозреваю, что таких отравившихся, не пожелавших обращаться к врачам, намного больше.

— Гм, вполне возможно, — произнес Володька и замолчал.

— Вот тебе и «гм», — посмотрел я на старшего следователя. — Чем вы там занимаетесь, в своем Главном следственном управлении, если таких фактов не знаете?

— Мы занимаемся версией, что акцию отравления устроили конкуренты. В частности, торговая сеть «Анфиса».

— И как? — поинтересовался я. — Успешно?

— Пока никак, — посмурнел Коробов. — Нет никаких зацепок.

— Я так и думал. А у меня основной версией является теперь иная.

— Какая же? — покосился на меня Володька.

— Так вот, я продолжаю. Наверное, Депрейс мог предложить за гравюры и больше денег, но Аделаида Матвеевна наотрез отказалась продавать гравюры. Он понял, что уламывать Гаранину в данный момент бесполезно, и ушел ни с чем. Дальше события развиваются следующим образом. Этот Виктор Депрейс, который, по словам той же Светланы, просто «обожал голландцев», не предпринимает никаких попыток завладеть гравюрами Геркулеса Сегерса. Гараниной он не звонит, не докучает предложениями о продаже, не увеличивает цену… Онничегоне предпринимает. Почему? Ведь завладеть этими гравюрами ему наверняка очень хочется. Коллекционеры народ такой, что мать родную не пожалеют, чтобы добыть вожделенную вещь. А этот — молчит и не рыпается. Как это понимать? Странно выглядит. И тут мне приходит в голову интересная мысль: а вдруг он вышел на внучатую племянницу Ларису и договорился с ней? Такое ведь может быть? — Володька открыл было рот, но я, не дав ему ничего сказать, сам же и ответил на свой вопрос: — Может! Потому-то Виктор Депрейс и не предпринимает никаких попыток заполучить гравюры, поскольку вступил в сговор с Ларисой и просто уверен, что она ему эти гравюры без зазрения совести продаст. Конечно, тогда, когда ее тетушка Аделаида Матвеевна отойдет в мир иной. Как Лариса собирается ускорить этот отход Гараниной к праотцам, девушка сама еще не знает. А возможно, и не решается пока ускорять этот процесс. Ведь старушка страдает тяжелой и опасной формой гипертонии и может почить в бозе в любой момент. Сама, без посторонней помощи. Так почему бы немного не подождать? И овцы будут целы, и волки сыты. Ан нет. Обстоятельства вдруг меняются. В первых числах августа Аделаида Матвеевна решается написать завещание, по которому обе старинные гравюры передаются ею в дар Музею изобразительных искусств имени Пушкина. Лариса каким-то образом об этом узнает и страшно пугается. Да и как тут не испугаться, когда из рук уплывают миллионы. Этого ей допустить уже никак нельзя. Она принимает решение форсировать кончину тетушки Аделаиды, столь радушно приютившей ее у себя дома, и каким-то путем добывает яд сакситоксин. Или его ей передает господин Депрейс…

— Но откуда они взяли сакситоксин? — все же умудрился перебить меня Володька. — Его днем с огнем не сыщешь!

— Это уже твой вопрос, товарищ старший следователь, — заметил я вполне резонно. — Впрочем, у этого Виктора Депрейса столько денег, что он, наверное, мог бы купить и атомную бомбу…

— Хорошо, я сегодня же займусь этим, — буркнул Коробов.

— Ага, займись. Так вот. Добыв сакситоксин, Лариса начинает действовать по плану, придуманному ею самой или этим богатеем Депрейсом. План таков: спрятать отравление милой тетушки среди десятков подобных отравлений. Тогда никто и не подумает, что Гаранину отравили специально. Ну, отравилась старушка в ряду многих других бедняг. Ну, отдала богу душу. Так ведь не она одна… Выбирается популярный у жителей Измайлова магазин, в котором обычно отоваривалась Аделаида Матвеевна, когда еще могла ходить, заряжается разбавленным ядом шприц, надевается парик и…

— Это и есть твоя основная версия? — в который раз перебил меня Володька.

— Да, — коротко ответил я.

— Красивая версия, — задумчиво проговорил он.

— Спасибо, я долго думал.

— Но послушай, почему тогда Гаранину отравили не до смерти? Наверное, для нее была приготовлена не такая малая доза яда, чтобы вызвать только рвоту и понос?

— Наверное, не такая, — согласился я. — Лариса купила для тетушки молоко девятого августа. В него она могла вполне закачать смертельную дозу. Дома, не в магазине.

— Ну, это понятно… Тогда почему она этого не сделала? — посмотрел на меня Коробов.

— Я тоже задавал себе этот вопрос.

— И? — продолжал сверлить меня взглядом Коробов.

— И решил позвонить тебе, — ответил я, не найдя ничего лучшего.

— Мне нужно изображение Ларисы. Когда ты виделся с ней в больнице, ты ее, случайно, не снял на свою камеру? — спросил Коробов.

— Нет, — ответил я. — Снимал я, увы, только потерпевших… То есть отравившихся.

— Это паршиво, — констатировал Володька.

— Теперь-то понятно, что я дал маху… — вздохнув, произнес я. — А тогда… Кто ж знал, что отравительница — это одна из посетительниц из числа родственников.

— Это еще не факт, — заметил Коробов.

— А тебе фотка ее нужна, чтобы сопоставить ее с кадрами на записях с видеокамер? — спросил я.

— Подошла бы. Есть у нас одна программа, позволяющая идентифицировать сходство людей, скажем так. Конечно, ее могут сфотографировать и наши ребята…

— Да сегодня же и сделаю, — перебил я его. — Она ведь наверняка пойдет проведать тетушку в больницу. Вот тогда и щелкну ее… А потом перешлю.

— Хорошо, — согласился Коробов. — Только аккуратно, не спугни…

— Обижаешь, начальник, — принял я нарочито обиженный вид. — А она не попытается еще раз отравить свою тетушку? Сок, там, принесет ей, заряженный сакситоксином. Или йогурт…

— Это вряд ли, — подумав, ответил Володька. — Отравить принесенные продукты, значит, явно подставиться. Она конкретно попадет под подозрение, и начнут копать уже под нее. А она аккуратна и осторожна, если судить по тому, что камеры ни разу не зафиксировали ее лицо и сам процесс вливания сакситоксина в продукты. Хотя, как говорят в народе, лучше перебдеть, чем недобдеть… Ладно, я тебя понял. Надо придумать какой-нибудь врачебный контроль за принесенными для больных передачами…

Володька взял сотовый, поднялся и, отойдя к окну, куда-то позвонил. Наверное, своим товарищам в Главное следственное управление. Говорил он тихо, поэтому из всего разговора я слышал лишь обрывки фраз:

— Это Коробов… Надо срочно переговорить с врачами… Проверка… Всего, что приносят посетители в палаты к отравившимся молочными продуктами… Да, все, что есть: еда, сок, фрукты, вода… Кто конкретно? Старушка одна… Зовут Гаранина Аделаида Матвеевна… Больница на Верхней Первомайской… Проверять все на наличие… Сакситоксин, да… Аккуратно, чтоб комар носа не подточил… Все, отбой.

Потом мы попили кофейку, и Коробов ушел. Он и правда торопился. В Москве, чтобы не опоздать в нужное место, следует на получасовую дорогу накидывать еще два часа на пробки. Только тогда вы подъедете вовремя. Может быть…

* * *

До трех часов я пробыл в нашей телекомпании. Конечно, в первую очередь зашел к шефу и доложил о результатах своего журналистского расследования, включая свою новую версию касательно Ларисы. Остался он доволен или нет моим докладом, я так и не понял, но уже одно то, что он слушал меня, не перебивая, говорило о заинтересованности шефа, что, несомненно, являлось положительным симптомом.

Выслушав меня, он сказал:

— Даже если отравительница эта Лариса… как доказать, что это именно она? Прямых-то улик против нее, как я полагаю, нет?

— Нет, — ответил я.

— А программу надо заканчивать, — строго заметил шеф.

— Надо, — согласился я.

— А как ты намерен ее закончить?

— Как всегда, эффектно. Но пока еще не знаю как.

— Гм, — хмыкнул шеф. — Это у тебя получается.

На что я промолчал.

— Значит, ты что-нибудь придумаешь, я правильно тебя понимаю? — внимательно посмотрел он на меня.

— Верно, Гаврила Спиридонович, — ответил я. И этот мой ответ был из разряда тех, когда я сначала говорю, а потом думаю…

Потом мы с Игорьком Свешниковым собирали материал на вторую мою программу об отравлении жителей Измайлова. После чего, когда я вышел в коридор, мне повстречалась Катюшка…

Что-то часто в последнее время мы с ней стали сталкиваться. К чему бы это?

— Привет, как ты кстати! — радостно воскликнула она. — Знаешь, я хотела бы тебя попросить…

— Только не это, — шарахнулся я, как черт от ладана, догадываясь, в чем будет заключаться ее просьба.

— Ну, последний раз, — умоляюще произнесла она.

— Последний? — недоверчиво спросил я.

— Да, клянусь, — приложила руку к груди Катюшка. — Передача называется «Чего нельзя простить женщине». Естественно, с точки зрения мужчины. Твое мнение будет просто…

— А точно, что ты будешь терзать меня в последний раз? — не дал я ей договорить.

— Да точно, точно, — подтвердила она.

Мы опять прошли в так называемыймойкабинет, пустой, как обычно. Я сел за свой стол, принял удобную позу и стал ждать, когда новостной оператор Гена установит и настроит камеру, и когда набросает вопросы Катюшка. Наконец все было готово, и Екатерина задала мне первый вопрос, предварив его своим вступительным словом:

— Моя сегодняшняя передача посвящена изменам. Явление это в нашей жизни, увы, частое как среди мужчин, так и среди женщин. Очень часто отношения между мужчиной и женщиной, включая семейные, рушатся именно из-за измен. А можно ли простить измену женщине? Что об этом думают мужчины, как поступают в случае измены? Можно ли вообще простить измену, причем так, чтобы попросту забыть об этом и никогда не вспоминать? И надо ли прощать? И правда ли, что женщины чаще прощают измены, нежели мужчины? На все эти вопросы мы попытаемся ответить в этой передаче…

Катя перевела взгляд на меня, и я услышал ее первый вопрос:

— По имеющейся статистике, мужчины изменяют своим женщинам чаще, чем женщины мужчинам. Тогда почему мужчины не готовы простить измену, хотя изменяют сами? Почему такая несправедливость по отношению к женщинам?

— Я не вижу здесь никакой несправедливости, — твердо заявил я.

— Почему? — не очень дружелюбно спросила Катюшка.

— Потому что измена мужчины и измена женщины — совсем разные вещи.

— Неужели? И в чем это ониразные?

— В том, что несут разное смысловое значение, если хотите. И вызваны различными обстоятельствами, — сказал я.

— Вот как? — в упор посмотрела на меня Катюшка. Похоже, она ожидала от меня иного.

— Именно так, — подтвердил я. — Что такое измена мужчины? Это просто секс. Именно в значении этого жестяного и механического слова. Это как стакан холодной минералки в палящий зной: выпил, смахнул с губ налипшие капли и потопал себе дальше. Такая измена, которую и изменой-то назвать будет довольно натянуто, не более как эпизод в жизни, не имеющий для мужчины особого значения. А может, и какого-либо значения вовсе. Через пару-тройку недель мужчина даже забудет имя обласканной женщины. Если, конечно, он его знал… Почему так? Да потому, что чувств к этой женщине, как к стакану минералки в жару, у мужчины никаких нет. Эта измена — спонтанная. Не продуманная. Не прочувствованная. А потому такую измену трудно назвать предательством. А вот измена женщины — дело другое… Эта измена отнюдь не спонтанна. Она продуманна, если хотите, выстрадана. Женщина к этой измене шла, раздумывала о ней, сомневалась, внутренне готовилась. Возможно, не раз проверяла свои чувства к мужчине, с которым была готова изменить. И, наконец, непоправимое произошло. Осознанный выбор, в отличие от мужчины, который изменил, не раздумывая, по глупости. Женщина, изменив, своему мужчине осознанно предпочла другого. Такая измена называется предательством. Самым настоящим. И что делать мужчине? Утереться, после того как тебе плюнули в лицо и в душу? Ведь ситуацию, когда вами пренебрегли и предпочли вам другого, иначе и не назовешь. И как такое прощать? Это ведь не глупость, не ошибка, которую как раз и можно простить. Это сознательный и продуманный поступок, который ранит сильнее и больнее, нежели совершенная глупость.

— Вы говорите так, будто сами прошли через все это, — произнесла Катюшка с некоторым участием.

— Прошел, — сказал я негромко. — Мы все прошли через измены и предательства. К сожалению, в жизни такое случается весьма часто.

— Простите, но я просто вынуждена спросить: женщину, что вам изменила, вы простили? Если вам трудно отвечать, то можете проигнорировать мой вопрос.

— Ну, почему же игнорировать, — ответил я. — Женщину, которая мне изменила, я не простил. Это было давно, я тогда сильно страдал, переживал, правильно ли я сделал…

— А теперь как вы думаете?

— А теперь ничуть не сомневаюсь, что поступил правильно, — без тени сожаления ответил я. — Иначе и быть не могло.

— И что, разница только в том, что измена мужчины спонтанна, а измена женщины продуманна и осознанна? — задала новый вопрос Катюшка.

— Конечно, справедливости ради, следует признать, что мужчины, как и женщины, имеют инстинкт собственника. Да и общественное мнение, несмотря на эмансипацию, феминизацию и равенство прав мужчины и женщины, по сей день более осуждает изменившую женщину, нежели изменившего мужчину. И это не случайно. Ведь женщина остается олицетворением доброты и нежности. Ичистоты…

— Ваше мнение понятно, — констатировала Катюшка. — Но вы говорили пока о мужчинах, которые не желают прощать женских измен. А как быть с теми, которые готовы простить?

— Честно говоря, мне трудно одеться в их шкуру, но я попробую… Мужчинам, которые готовы простить измену женщине, это тоже будет трудно сделать. А может, и невозможно, — ответил я.

— Но почему? — искренне воскликнула Катюшка.

— Потому что мужчина попросту не сможет забыть, что руки его женщины ласкали другого мужчину, что ее губы касались чужих губ, а может, и не только губ… Как с этим жить дальше? Нет, если быть к женщине равнодушным и не испытывать к ней высоких чувств или исповедовать доктрину свободной любви, то это совсем другой разговор, и измена не причинит ни боли, ни страданий. Но если женщину любишь…

— Значит, если женщина вам изменила, но вы ее не любите, с такой женщиной можно остаться вместе, а если любите — то простить ее уже нельзя? — услышал я в голосе Катюшки нотки негодования.

— Я не сказал, что нельзя простить измену любимой женщине. Я сказал, что это попростуне получится… Потому что тема измены всегда будет вставать между ними.

— Что ж, ваша позиция вполне определенна и понятна, — завершила мое интервью Катюшка. — Спасибо за искренность.

— Пожалуйста, — ответил я.

Катюшка поднялась со стула и подошла ко мне:

— Ты что, и правда так думаешь, как говорил?

— Правда, — кивнул я.

— Ну и… — Она явно хотела произнести «дурак», но в последний момент удержалась. — Думай так дальше.

— Хорошо, — ответил я. И посмотрел на Гену, который, встретившись со мной взглядом, поднял вверх большой палец.

Ну, все, господа. Мне пора ехать в больничку…

Глава 9. Любовь к засаде, или Аресту не подлежит

Я с детства любил сидеть в засаде, сначала для того, чтобы поймать в силки птицу, затем, чтобы подкараулить понравившуюся девушку. Собственно, с того времени ничего не изменилось, люблю и сейчас. Это как вылазка на охоту: ожидание и азарт охотника дают неповторимое душевное состояние и придают телу невесомость. Ты его не чувствуешь, поскольку ничего не болит и не тревожит. Тела как бы нет, поскольку внимание сосредоточено не на себе, а вне себя. Ты словно растворен в том, что вокруг тебя, являешься составной частицей всего окружающего и понимаешь это.

А еще у меня имеется возможность наблюдать людей, и на основе этих наблюдений строить предположения и догадки, которые скорее всего соответствуют действительности. Или скоро будут соответствовать…

Вот, например, идет девушка… Ей не больше двадцати. Она спешит. Куда, как вы думаете? К любимому человеку? Нет. Для этого она слишком буднично выглядит. В ее руках простенький целлофановый пакет. Там скорее всего кастрюлька с едой, поскольку пакет пухлый внизу. Значит, она несет еду отцу. Еду приготовила не она сама, а ее мать. Мать на работе и сама принести еду для мужа не может. Или не хочет…

Выражение лица девушки отрешенное. Она просто выполняет обязанность, ей порученную. К любимому парню она бы шла с другим выражением лица и с распрямленной горделивой спиной. Она бы и не шла вовсе, а парила! Или летела, предвкушая желанную встречу…

Или вот этот молодой мужчина примерно одного со мной возраста, что, сойдя со ступенек крыльца больнички, вздохнул свободно и легко. Как будто бы жить начал заново.

Он и правда чувствует себя свободным. Он исполнил ритуал: сходил в больницу к лежащей там супруге, принес фруктов и сока, проявил участие и теперь может посвятить свое личное время себе. Например, попить для начала пивка.

Нет, он вовсе не рад, что его жена в больнице. Но не воспользоваться данным обстоятельством в своих интересах, как он считает, глуповато.

А вот довольно пожилая тетка с сумками. Взгляд ее суров и неумолим. Именно такие лица встречаются на плакатах тридцатых годов прошлого столетия. Дескать, будь бдителен, гражданин, рядом бродят косяками шпиены! Нет, она идет не в больницу, а мимо. Просто живет недалеко от клиники, мимо которой проходит каждый день.

Тетка с характером и скорее всего очень скандальная. Это видно по ее глазам и крепко поджатым губам. Первыми ее словами по приходе домой будут: «Ну, и сколько мне еще таскаться с этими тяжеленными котомками? Ты когда машину починишь»?

Муж тетки лежит на диване, пока она гремит посудой на кухне.

«Не буду ничего готовить», — сурово объявляет тетка, не обращаясь ни к кому, но все же довольно громко, чтобы через громыхание посуды услышал благоверный. Пусть не расслабляется!

А вот подъезжает новенький черный «Мерседес» стоимостью в три «лимона». Из него выходит полноватый мужчина в клубном пиджаке темно-синего цвета с медными пуговицами, штанах в клетку и белых оксфордах. Сразу видно, что это «богатенький Буратино», мнящий себя покорителем женских сердец и вообще пупом земли.

Таких мужчин сегодня довольно много. Им как-то повезло с деньгами, и они лишены этой гонки за благами, в которой участвует большинство москвичей и вообще, большая часть населения России.

Мэн обходит свой автомобиль и привычным движением раба привычек открывает пассажирскую дверцу. Выходит, нет, не пассажир, а пассажирка: девушка лет двадцати пяти с прической «Боб». Она подает мэну руку и грациозно вылезает из машины. Одета девушка довольно просто для такой машины и такого «богатенького Буратино», но, наверное, это ее стиль. Она поворачивается ко мне лицом, и я узнаю… Ларису. Так вот на каком транспорте и в каком сопровождении приезжает в больничку к любимой тетушке ее внучатая племянница!

Я делаю несколько кадров своим смартфоном, и Лариса отворачивается, заметив меня. Мэн садится в машину и уезжает, но я успеваю заснять его авто и задний номер. Ведь у меня в смартфоне отличная камера на восемь мегапикселей…

Что ж, дело сделано. Хорошо бы узнать, кто таков этот Буратино.

Я набрал Володькин номер и после приветствия объявил:

— Я ее снял.

— В каком смысле?

— В прямом!

— Она тебя видела?

— Да, видела, — признался я. — Но я снимал ее тетушку и многих других больных, так что особого подозрения это у нее не вызовет.

— Не скажи, — недоверчиво протянул Володька.

— Не факт, — согласился я. — Но теперь, может, она поостережется еще раз травить Гаранину. Кстати, ее привез в клинику некий мэн в клубном пиджаке и на черном «Мерседесе».

— Гм, ты его тоже заснял?

— Нет, только его машину. С номером… Не смог бы ты узнать, кому принадлежит эта тачка?

— Сбрось фото тачки и Ларисы мне на мобилу, — попросил Коробов.

Но я уже это сделал.

Володька перезвонил через четверть часа:

— Машина принадлежит Виктору Андреевичу Депрейсу.

— А я что говорил? — радостно воскликнул я.

— Про «Мерседес» — ничего, — ответил Коробов, — кроме того, что он черный…

— А я разве не говорил, что Депрейс плотно законтачил с Ларисой? — возмутился я. — И что это они вместе придумали план отравления Гараниной, замаскировав его под групповое отравление жителей Измайлова магазинными молочными продуктами?

— И что?

— А ничего. Надо брать их обоих за хобот или за хвост, как там правильнее…

— И что мы им предъявим, по-твоему? — не проговорил, а буквально проскрипел Володька. — Что у нас такого особенного на них имеется? Что одна девушка приходила в магазин за продуктами, всякий раз меняя свою одежду и парики? А где здесь преступление? Это ее, блин, женское право. Может, она так развлекается. Или мнит себя талантливой актрисой, разыгрывая продавцов. Это не преступление — являться в магазин вечером в парике и другой одежде, нежели была утром или днем. Ведь травила она продукты или нет — этого камеры не зафиксировали. Да и шприца с ядом у нее уже и в помине нет…

— Я уверен, когда вы идентифицируете Ларису и девицу, что трижды посещала магазин «Изобилие» девятого августа, окажется, что это один и тот же человек.

— Мы найдем совпадения, но не более, — возразил Коробов. — Программа выдаст только то, что Ларисапохожана девушку из магазина. И даже если та девушка действительно окажется Ларисой, ну и что? Где здесь преступление?

— Зачем тогда я фотографировал ее и отсылал тебе фотографию? — задал я Коробову вполне резонный вопрос. На что старший следователь Главного следственного управления не менее резонно ответил:

— Так было надо.

— А мотив убрать Гаранину? — спросил я с надеждой. — Он ведь не просто имеется, он кричит: я есть, есть!

— Что-то я не слышал этого крика… Наличие мотива не является доказательством совершения преступления, Старый, — тоном школьного учителя проговорил Володька. — С одним мотивом мне, к примеру, санкцию на обыск квартиры не дадут. И на задержание этой Ларисы — тоже не дадут. Да и что ей предъявить? Дружбу с коллекционером картин голландских художников времен Золотого века Виктором Депрейсом? Так девушки любят общаться с небедными мужчинами. Частую смену одежды и париков? — Коробов на том конце провода вздохнул: — А может, она экспериментирует со своим образом и любит часто изменять его? Но это практикуют многие женщины, и отнюдь не преступницы. Нет, братец ты мой. У нас с тобой нет ни одной прямой улики против этой Ларисы. И аресту она не подлежит…

— Я добуду прямые улики, — решительно заявил я.

— Уверен? — спросил Володька, зная мою привычку сначала что-то сделать, а уж потом подумать об этом.

— Пока нет, — честно ответил я, — но я постараюсь.

— Как?

— Не знаю пока. Надо подумать.

— Думай, думай… Когда что-либо придумаешь — отзвонишься? — спросил Володька без всякой надежды.

— Конечно, — ответил я бодрым тоном, который в данной ситуации был неуместен. Как камень в почках…

Глава 10. Смертельный хрип, или Черный чай с сюрпризом

То, что я придумал утром следующего дня, показалось Володьке поначалу полнейшей авантюрой. Конечно, у меня могло и ничего не получиться из задуманного. Но кто не рискует, тот, сами знаете, яблок из чужого сада не ест. А надкусить плод под названием Лариса очень даже хотелось. Аж слюна пробивала!

— Тебе придется быть крайне осторожным, — выслушав мой план, предупредил Володька. — Кто ее знает, эту Ларису, на что она способна.

— А ты узнал о ней? — поинтересовался я.

— Узнал. Зовут ее Темирзяева Лариса Маликовна. Двадцать четыре года. Отец у нее был татарин, Малик Закирович Темирзяев. Убили его в девяносто третьем году какие-то отморозки, прямо на улице, средь бела дня. Мать через два года сошлась с другим мужчиной, когда Ларисе было пять лет. Жили они в Казани, на проспекте Ибрагимова. Год назад мать, Зинаида Владимировна Аверьянова, умерла от сердечной недостаточности. Отчим поначалу запил-загулял, потом взял себя в руки и через непродолжительное время привел в дом другую женщину. Лариса с ней не ужилась и уехала в Москву, к тетке. Единственной родне, что у нее осталась. В Москве почти сразу по приезде устроилась работать диспетчером в службу такси, с графиком сутки через трое, где трудится и по сей день. Сегодня у нее, кстати, выходной… — Володька выжидающе замолчал, но, не дождавшись от меня вопросов, спросил сам: — Что ты еще хочешь знать?

— А вы подстрахуете меня? — спросил я.

— Подстрахуем, — пообещал Коробов.

— Тогда я начну собираться. Звонить предварительно не буду. Зачем? Чтобы она успела подготовиться к моему визиту и расставила для меня кучу разных ловушек? Не-ет уж… Свалюсь ей, как снег на голову. Что она меня, не пустит в дом, что ли? Пустит… Я ей знаком, мы даже разговаривали с ней, когда я первый раз пришел в клинику на Верхней Первомайской. Тем более она знает, что я веду журналистское расследование, и ей, несомненно, интересно узнать, как далеко я зашел в своем расследовании.

— Ну-ну, — буркнул Володька и добавил: — Будь все время на связи. Телефон не отключай.

— Понял…

Интересно, как это — быть все время на связи? Говорить с Ларисой и время от времени названивать Володьке, сообщая ему содержание нашего с отравительницей разговора? Как он себе это представляет?

А если они не поспеют вовремя? Если она тюкнет меня по башке утюгом или чугунной сковородкой, а потом наденет на голову полиэтиленовый пакет, и я задохнусь от нехватки воздуха, так и не придя в сознание от удара сковородой? Как мнебыть на связив таком случае?

Как они узнают, чтоуже пора?

Может, попросить поставить на меня «прослушку»? Ну, прицепить на грудь под рубашку микрофон, чтобы они слышали весь наш с Ларисой разговор? Тогда они могут успеть еще до того, как Лариса наденет на меня, лишенного чувств, полиэтиленовый пакет…

Нет, все это рискованно. Если она как-нибудь проверит меня и найдет этот микрофон, то из моей затеи ничего не получится, это уж точно. И потом подловить ее будет уже трудно. Если вообще возможно. И она уйдет от возмездия. А через какое-то непродолжительное время укокошит Аделаиду Матвеевну каким-нибудь более изощренным способом. Она хи-итрая…

Нет, буду действовать, как задумал.

А там — будь что будет…

* * *

Лариса открыла сразу, как будто стояла у двери и ожидала звонка. Увидев меня, она явно удивилась и растерялась, но тотчас взяла себя в руки:

— Это вы?

— Я, — ответил я. — Вы не рады?

— Ну-у… Я просто…

Я с ходу взял инициативу в свои руки:

— Разрешите войти?

— Да, проходите, пожалуйста, — сказала она, отступив от двери и давая мне возможность войти.

— Простите, что я предварительно не позвонил вам и не попросил у вас разрешения прийти к вам, — произнес я, снимая свои испанские «Мауро». — Но обстоятельства сложились так, что мой смартфон разрядился, а поговорить с вами мне было очень нужно. Нет, если вы очень заняты и мой приход расстраивает какие-то ваши планы, то вы скажите, и я тогда приду в другой раз…

— Ничего, все нормально, — ответила Лариса. — Пойдемте в столовую. В моей комнате не прибрано, а комната тетушки… в общем, она не любит, когда кто-нибудь входит в ее комнату, когда она отсутствует.

— Как скажете, — кивнул я, и мы, пройдя в большую столовую-кухню, сели за стол друг против друга.

— Слушаю вас, — подняла на меня ясные и чистые глаза Лариса. Никогда бы не подумал, что у отравительницы стольких людей могут быть такие чистые глаза…

— Вы не возражаете? — спросил я, доставая из кармана допотопный кассетный диктофон «Панасоник», которым пользовался, еще работая корреспондентом в газете «Московский репортер».

— Нет, — пожала плечами Лариса.

— Спасибо, — сказал я и, нажав на запись, начал:

— Как вы уже знаете, я веду журналистское расследование отравления целой группы жителей Измайлова. Удалось выяснить, что все они накануне отравления покупали молочные продукты в продуктовом магазине «Изобилие» на Измайловском бульваре. Кроме одной женщины, по имени Наташа, что лежит в одной палате с вашей тетушкой. Наташа пострадала по иной причине, а именно из-за своей диеты, поскольку питалась одними мидиями. Этого, надо полагать, не выдержит ни один русский желудок.

— Да уж, — улыбнулась Лариса. — А я вот не пользуюсь никакой диетой. Ем все подряд: мясо, рыбу, картошку…

— И правильно делаете, — оживленно отозвался я. — Истязать организм всякими диетами — это не выход.

— А что выход? — с интересом посмотрела на меня девушка.

— Активный образ жизни. Физические нагрузки, занятия спортом, плавание, фитнес, да что хотите. Лишние калории всегда можно сжечь…

— Но ограничивать себя в еде все же стоит, — заметила Лариса. — Я имею в виду нас, женщин. Есть все подряд и в неограниченных количествах — тоже глупо.

— Вам, женщинам, виднее, — улыбнулся я.

— Значит, вы ведете расследование, — снова посмотрела на меня Лариса. — И насколько успешно? У вас уже есть подозреваемый?

— Да, подозреваемый у меня уже имеется, — ответил я и буквально вонзил свой взгляд в Ларису. — Даже не подозреваемый, а преступник. Мне пришлось изрядно поработать. Я его вычислил…

— Да? И кто же это?

— Вы, — просто и коротко произнес я.

Лариса засмеялась. Как-то деревянно, что ли. Как будто кто-то провел упругим прутом по доскам забора.

— Однако забавно! Вы это серьезно? — отсмеявшись, спросила она.

— Вполне, — кивнул я.

— Но зачем мне травить свою тетушку?

— Все очень просто, из-за квартиры, — спокойно ответил я. — Из-за ее сбережений. И из-за двух дорогих гравюр семнадцатого века голландского художника Геркулеса Сегерса, которые Аделаида Матвеевна не захотела продавать вашему знакомому Виктору Депрейсу, намереваясь завещать их в дар Музею изобразительных искусств имени Пушкина, что вас крайне не устраивало. Как же так, вы ухаживаете за старухой, тратите на нее свое драгоценное молодое время, а она, вместо того чтобы быть вам обязанной и благодарной и оставить все, что она имеет, вам, вдруг собирается кинуть вас и отдать эти гравюры в музей, оправдываясь тем, что таким было пожелание ее покойного мужа. Верно ведь, Лариса Маликовна?

Эти слова возымели странное воздействие на мою собеседницу. Сначала она смотрела на меня так, словно перед ней неожиданно предстал «снежный человек» или инопланетянин. Потом, будто на что-то решившись после внутренней борьбы, она произнесла:

— Хорошо, я вам все расскажу. Только… давайте сначала выпьем чаю. А то у меня после ваших слов пересохло в горле.

— Давайте, — согласился я.

— С вареньем или с песком? — спросила она.

— С вареньем.

— Хорошо. Вам черный чай или зеленый?

— Черный, если можно, — не очень уверенно произнес я.

Пока Лариса грела и заваривала чай, пока достала варенье и печенье, разложив и то и другое по вазочкам, пока наливала чай по чашкам, я размышлял о том, где будет яд: в варенье или в чашке с чаем, и как бы мне сымитировать употребление варенья и вылить свой чай куда-нибудь незаметно.

То, что Лариса спокойно взяла из вазы варенье и положила его себе на блюдечко, вселяло в меня надежду, что оно не отравлено. Тем более что она тотчас отправила ложечку с вареньем себе в рот. Следом за ней и я наложил себе немного варенья на блюдце. Подцепив его ложкой и тоже отправив в рот, я проговорил:

— Вкусно, — и сделал вид, что отхлебнул из чашки. Звук получился весьма натуральный.

— Я рада, — улыбнулась краешком губ Лариса и тоже отхлебнула. А потом, как-то отрешенно посмотрев на меня, спросила: — Так на чем мы с вами остановились?

— Мы остановились на том, что вы отравили свою тетушку из-за квартиры, ее сбережений и двух старинных гравюр, которые Аделаида Матвеевна, согласно воле ее покойного мужа, собралась передать в дар Музею изобразительных искусств имени Пушкина, что вас сильно опечалило и подтолкнуло к преступлению. Вполне возможно, что эти гравюры стоят намного больше, чем предлагал за них ваш друг Виктор Депрейс.

— Да, вы правы, — согласилась со мной Лариса. — Гравюры Геркулеса Сегерса стоят намного дороже…

Откуда-то из глубины квартиры раздался телефонный звонок. Вернее, музыка. Это были начальные аккорды какой-то песни, кажется, знакомой мне. Сначала вступило пианино, потом заиграла скрипка. И потом Аркаша Северный запел:

Всюду деньги, деньги, деньги,

всюду де-еньги, господа-а.

А без де-енег жизнь плоха-ая,

не годится никуда…

— Простите, я сейчас, — спохватилась Лариса. — Пейте пока чай.

Она вышла из кухни, и я услышал приглушенное:

— Да. Я слушаю тебя… Нет, не могу… Да, занята…

Это был шанс освободиться от чая. Я взял чашку в руки и огляделся. На подоконнике, недалеко от стола, стоял горшок с геранью. Я поднялся, протиснулся между стульев к подоконнику и вылил всю чашку в горшок. Стряхнул в него последние капли из чашки, вернулся на место, зачерпнул две ложки варенья и отправил их в рот. Когда на кухню вернулась Лариса, я якобы делал последний глоток, запивая варенье.

— Вам понравился мой чай? — поинтересовалась она, всматриваясь в мое лицо.

— Да, — ответил я. — Он имеет какой-то специфический вкус. Вы используете какие-то травы для заварки?

— Нет, — криво усмехнулась Лариса. — Никакие травы я не использую. Это обыкновенный чай… Просто для вас я подлила в него яду. Смертельную дозу. И даже немножечко больше. В знак уважения и восхищения вашим умом и сообразительностью.

— Да ну вас! — попытался было улыбнуться я, но лишь судорожно скривил рот.

— Что, улыбнуться уже не получается? Губы и язык не слушаются? — спросила Лариса со злорадным любопытством. — А в кончиках пальцев ощущаете покалывание? Мурашки по телу уже бегают?

— Да, — глухо ответил я, едва шевеля языком. — Что все это значит?

— Это значит, что скоро вы умрете.

— Закройте, пожалуйста, форточку, — медленно произнося слова, попросил я. — Мне стало как-то… зябко.

— То ли еще будет, — усмехнулась Лариса. — У вас уже началась паралитическая форма отравления. Минут через пятнадцать покалывать перестанет. И мурашки по телу перестанут бегать. Ваше лицо, руки и ноги начнет жечь, а потом они откажутся вам подчиняться. Ваша координация движений будет полностью нарушена. Вы не сможете говорить, станете только шептать. Перед глазами будет все расплываться, и вы начнете слепнуть. А еще через полчаса упадет артериальное давление, и вы умрете от паралича дыхательной системы и асфиксии…

— Это сакситоксин? — с трудом разлепил я губы.

— Да, — ответила Лариса. — Вы совершенно правы. — Она снова с интересом посмотрела на меня: — А вы очень смышленый молодой человек. В смысле, были смышленым…

Она взяла ложечку варенья и, отправив его в рот, отхлебнула чаю. На ее лице было написано полное довольство собой. От выражения этого лица у меня и правда табунами побежали по телу мурашки. Вот так, спокойно и благостно чувствовать себя, убивая человека и следя за тем, как он мучается? Почему же она не отравила до смерти свою тетушку Аделаиду Матвеевну Гаранину, черт побери!

— Откуда у вас этот яд? — кривя рот и губы, спросил я.

— Места надо знать, — усмехнулась Лариса. — Но вам я отвечу: я купила его в одном из московских институтов микробиологии.

— А деньги дал Депрейс? — догадался я.

— Ага, — кивнула Лариса. — Но план отравить тетушку, спрятав ее среди других нескольких десятков отравившихся молочными продуктами, — мой. Я его от начала и до конца придумала. Красивый план, вы ведь не станете спорить, правда?

— Правда, — выдавил я из себя.

— Я ведь хотела, чтобы никто даже и предположить не мог, что все эти люди, что попали в измайловские больницы, отравились просто за компанию с моей теткой. Ну а что: острое пищевое отравление молочными продуктами. По жаре такое случается, и нередко. Или это все можно будет списать на происки конкурентов, которым магазин «Изобилие» встал как кость в горле. Это на случай, если на упаковках дырочки от иглы шприца будут обнаружены. Но вы — догадались. Скажите, где я прокололась?

— В принципе нигде, — сказал я и попытался встать, но лишь дернулся всем телом.

— Что, уже руки-ноги не слушаются? — с интересом посмотрела на меня Лариса. Но я промолчал. — Говорите, вы еще это можете. Как вы вышли на меня?

— Записи с видеокамер магазина, — прошептал я.

— А что записи с видеокамер? Лица-то вы не видели и не могли видеть. Я изучила расположение этих камер досконально. И как я вкачивала сакситоксин в продукты — тоже не должно быть видно. Ведь не видно, так?

— Так, — выдохнул я. — Но у всех трех девушек, которых зафиксировали камеры… была одинаковая… моторика движений. И я предположил, что это вовсе… не три разных девушки, а одна… Которая… просто меняет парики и… переодевается в другую одежду. — Я дышал так тяжело, словно только что взобрался на высоченную гору.

— Ну, это было только ваше предположение, не более того, — констатировала Лариса. — А дальше?

— Я разговаривал с девушкой Депрейса… — Меня стало клонить набок, но я все же нашел в себе силы, чтобы держаться прямо.

— Какой девушкой? — встрепенулась Лариса.

— Это совсем неважно, — поднял я на нее помутневшие (как мне казалось) глаза.

— Да какая для вас сейчас разница, что важно, а что нет?! — в гневе воскликнула Лариса. — Говорите, что за девушка?

— Ее зовут Светлана, — не сразу ответил я. — Она рассказала мне, что ее мужчина, некто Виктор Андреевич Депрейс, пытался купить у Аделаиды Матвеевны две гравюры первой половины семнадцатого века… известного голландского живописца Геркулеса Сегерса. А потом я увидел вас вместе с Депрейсом возле клиники на Верхней Первомайской. Он привез вас на своем «Мерседесе». Вот картинка и составилась…

— Понятно, — процедила Лариса. — А зачем вы пришли ко мне?

— Чтобы убедиться, что вы виновны.

— Убедились?

— Да, — прошептал я, судорожно глотая воздух. — Скажите, а почему… не умерла Гаранина?

Лариса недоуменно уставилась на меня:

— Сама голову ломаю, — после недолгого молчания ответила она. — Я ей влила в молоко такую же дозу, как сейчас вам. Вы через несколько минут… откинете копыта, а она, блин, совсем здоровехонька. Ну, пронесло ее, стошнило несколько раз, и все. — Лариса покачала головой и добавила возмущенно: — Чудо прям какое-то…

Я захрипел и стал судорожно хватать ртом воздух. Потом уронил голову и затих.

Лариса встала из-за стола, выключила диктофон и вытащила из него кассету. Потом я услышал хруст, который означал, что она сломала кассету и достала пленку. А потом, очевидно, сожгла эту пленку в раковине, поскольку несколько раз чиркала спичками.

— Вот и все, умник, — сказала Лариса, подходя ко мне и щупая мой пульс. — Надо же, жив еще, — хмыкнула она и стала меня обшаривать. Когда сунула руку в мой карман, где лежал другой включенный диктофон, отнюдь не доисторический, как кассетный «Панасоник», я резко схватил ее за запястье и поднял голову.

— Ч-черт! — в испуге отпрянула от меня Лариса.

— Да не пугайтесь уж вы так-то, Лариса Маликовна, — четко произнес я, поднимаясь из-за стола. — А вот за варенье и, главное, за признание — огромное вам спасибо.

Я достал диктофон и, перемотав на начало, включил. После паузы в несколько секунд из динамика диктофона послышался ее голос:

— Это вы?

Затем мой:

— Я. Разрешите войти?

Раздался звук открываемой входной двери. Есть, однако, в Главном следственном управлении спецы, умеющие открывать дверные замки квартир без помощи ключа.

Лариса повернулась на этот звук и увидела Володьку Коробова.

— Всегда на связи! — сказал я ему, поднимая в приветствии сжатый кулак. — Но пасаран!

— С-сволочь! — обернулась ко мне Лариса и занесла руку, чтобы ударить меня или, не дай бог, выцарапать мне глаза, которые, по ее плану, должны были уже подернуться дымчатой пустотой. Я перехватил ее руку и с силой сжал ее.

— Гражданка Темирзяева, — подошел к нам Володька. — Вы арестованы и обвиняетесь в убийстве двух человек и в покушении на убийство еще двадцати шести. — Коробов посмотрел на меня и поправился: — Двадцати семи человек. Попрошу пройти с нами.

Оперативник надел на запястья Ларисы наручники и повел ее к выходу.

— Поздравляю с раскрытием дела и с изобличением преступника, — сказал мне Володька, принимая от меня диктофон.

— А я поздравляю тебя, — ответил я и вздохнул. Вздох получился судорожным, словно мне не хватало воздуха…

Весь этот день я мучился вопросом: почему же Аделаида Матвеевна не отошла в мир иной, получив смертельную дозу яда сакситоксина? Конечно, человеческий организм по-разному реагирует на попадание в него токсинов. Кто-то получает отравление, а кто-то и не почувствует ничего. Но не до такой же степени! Гаранина вовсе не похожа на Илью Муромца, которого не так-то просто сбить с ног даже тяжеленной металлической булавой. Не похожа она и на старца Григория Отрепьева, которого не брал цианид. Почему же она отделалась только пищевым отравлением, когда должно было наступить мощное паралитическое отравление, которое вызвало бы неминуемую смерть?

С этим вопросом я обратился к Володьке. У них в Главном следственном управлении есть специалисты, которые знают все. Ну, или почти все.

Коробов выслушал мой вопрос и обещал перезвонить. Сделал он это уже в восьмом часу вечера…

— Как ты? — поинтересовался он, как мне показалось, дежурно.

— Благополучно, — ответил я.

— Ну что, мы тут изучили историю болезни твоей Гараниной, — загадочно начал Коробов.

— И что? — быстро спросил я.

— А то, что эта твоя Аделаида Матвеевна страдала какой-то особой и редкой формой гипертонии, при которой, в частности, применяется сакситоксин. Как лекарственное гипотензивное средство.

— Какое-какое средство? — переспросил я.

— Ги-по-тен-зив-ное, — по слогам повторил Володька. — То есть средство, понижающее давление. Например, возьмем клофелин. Кого-то он может вырубить, а кому-то расширить сосуды и понизить артериальное давление. Понимаешь меня?

— Выходит, старушка осталась жива только потому, что страдала особой формой гипертонии? И яд сработал для нее как лекарство? — поразился я такому неожиданному выводу.

— Подействовало, как слишком много выпитого лекарства, что и вызвало отравление, — добавил Володька.

— Ну, дела! То есть не было бы счастья, да несчастье помогло, — хмыкнул я.

— Получается, что так, — сказал Коробов.

— Везучей оказалась старушка-то.

— Ну, может, ей еще и не пора туда, гдехорошо и спокойно, — заметил Володька.

— Может, — согласился я. — Она ведь еще не исполнила миссию, возложенную на нее покойным супругом.

— Ты насчет гравюр этого Геркулеса? — догадался Коробов.

— Ага. Похоже, пока она не завещает эти гравюры в дар музею Пушкина, смерть ей не грозит.

— Так, может, ей потянуть с этим даром? — предположил Володька. — Глядишь, и проживет дольше…

— А как там девица-отравительница поживает? — поинтересовался я после недолгой паузы.

— Дает признательные показания, — ответил Володька, — и пытается все свалить на этого Депрейса. Будто бы это он уговорил ее отравить тетушку. Даже угрожал ей. Дескать, если бы она не послушала его и не исполнила, что он ей приказывал, он бы ее убил…

— Что, так прямо и говорит: убил бы?

— Да, так прямо и говорит, — подтвердил Володька.

— Но у вас есть моя диктофонная запись, где она признается, что все, начиная от отравления тетушки, причем смертельной дозой, и заканчивая отравлением почти тридцати жителей Измайлова молочными продуктами из магазина «Изобилие», придумано ею лично и исполнено ею же. А Депрейс лишь оплатил сакситоксин, — напомнил я старшему следователю Главного следственного управления.

— Она говорит, что это она соврала. Хотела, дескать, тебя раззадорить, — буркнул Володька и добавил: — Уж очень ты ее раздражал своей сообразительностью.

— Как может злить и раздражать без пяти минут покойник? — спросил я. — Ведь она была уверена, что через несколько минут, как она сама выразилась, я «откину копыта».

— Так она говорит, — засмеялся Володька.

— А Депрейс как оправдывается? — поинтересовался я. — Вы его хоть взяли?

— Задержали. Депрейс вообще все отрицает. И адвокатом у него — сам господин Добровольский. Если мы не докажем факт передачи денег Депрейсом Ларисе для приобретения сакситоксина, то у нас на него, кроме показаний Ларисы, ничего не будет, и его придется отпускать. После чего он пойдет по этому делу лишь свидетелем.

— А как же эти показания, что это он заставил Ларису делать то, что она сделала?

— А так: ее слова против слов Депрейса, — ответил Коробов. — Как думаешь, кому поверит суд: отравительнице тридцати человек и собственной тетушки или честному бизнесмену, платящему налоги и нигде до этого случая не засветившемуся?

Мы еще поболтали немного о превратностях судьбы, и на том разговор был закончен…

* * *

Звонок Ирины был для меня неожиданным.

— Надо поговорить, — сказала она, без всяких там «привет» и «как дела».

— Надо, — согласился я.

— Давай встретимся где-нибудь.

— А что, ты забыла мой адрес?

— Нет.

— Тогда приезжай, — просто сказал я.

— Хорошо. Только я у тебя не останусь, — предупредила она.

— Как скажешь.

Через сорок минут Ирина уже входила в мою квартиру…

— Привет! — произнесла она как ни в чем не бывало.

— Привет! — ответил я.

— Поговорим?

— Поговорим.

Мы и правда поговорили. Но позже. Поскольку через мгновение наши губы слились. А потом…

Впрочем, что было потом и продолжалось часа два, касается только нас с Ириной. И более распространяться на эту тему я не собираюсь…

Content

Евгений Сухов
Токсичная кровь

Глава 1. Ожидаемое предложение, или Главный специалист по отравлениям

Глава 2. Борец за справедливость, или Пациенты клинической больницы на Верхней Первомайской

Глава 3. У меня есть версия, или Происки конкурентов

Глава 4. А закусывали-то чем? или Семь моих версий

Глава 5. Какая она, эта стерва? или Девица-отравительница

Глава 6. Еще один нюанс, или Измайловский маньяк

Глава 7. Девушка Светлана, или Вы отравительница?

Глава 8. Пересмотр моих версий, или Сон в руку

Глава 9. Любовь к засаде, или Аресту не подлежит

Глава 10. Смертельный хрип, или Черный чай с сюрпризом