Светлана Берендеева

Княжна

www.napisanoperom.ru

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© С. Берендеева, 2014

© ООО «Написано пером», 2014

1

– Марьюшка, готова банька, и ладану росного я достала. Пойдем, лебёдушка! – старушка в тёмном сарафане остановилась на пороге.

– И-и! Всё чтением глаза маешь. Ох, причуды заморские! Девичье ли дело…

Мария встала из-за крытого лаком столика с книгами, закинула за спину гибкие руки, потянулась.

– А худенькая-то какая, ровно тростинка! Не кормили тебя в том Никольском, что ль? Ведь шестнадцать уж сравнялось, пора бы и в тело входить. Женихи на что смотреть станут, на худость твою?

– Полно, няня. Это в старину красота по дородству считалась, а нынче лишнее дородство ни к чему – в танцах мешает.

Синие глаза девы смеялись. Она вдруг поднялась на носочки, повела рукой, прошлась перед старушкой в менуэте, изогнув стройный стан. Потом чмокнула её в щёку и побежала из горницы, крикнув на ходу:

– Пусть Пелагея одёжу несет, я в мыльню дорогу помню.

В бане княжну обихаживали втроём: и кормилица Пелагея, и няня Ирина, матушкина кормилица, да ещё горничную девушку Акульку взяли – подать что, принести.

Немка, что батюшка Борис Алексеевич по прошлому году прислал обучать княжну танцам да политесу разному, в баню не пошла. Приказала, как всегда, корыто в комнату принесть. Ирина за водой и корытом дворовых послала, но без воркотни не обошлась:

– Ишь, мода бусурманская – в горнице дрызгаться, пол гноить. Да и чистоты от этакого мытья никакой не будет…

А Марии даже воркотня старой нянюшки была мила. И по-особому милым был этот старый дом.

Хорошо в Никольском, там простор, приволье, а всё ж московский дом и там вспоминался. Как, бывало, сиживала у матушки в спальне, слушала сказки её, грамоте училась. Матушка…

– Что задумалась, дочка? Давай-ка на полок, я на тя повею.

Мария легла на гладкие горячие доски, зажмурилась. От каменки поднимались клубы ароматного пара – няня по капельке точила настой трав с ладаном на раскалённые камни, одобрительно поглядывала, как осторожно гонит пар к полку дородная кормилица. Пелагея ещё и ещё веяла на Марию распаренным веником, пока та как следует не разогрелась, не распустилась всем розовым телом. Теперь веник уже прикасался к коже, но мягко, как бы оглаживая. Потом его касания стали резче, потом ещё – от маленьких узких ступней по крутым лодыжкам, едва начавшим полнеть бедрам, розовым крепким округлостям, прогибистой талии и нежной спине, и обратно – старательно ходил веник кормилицы.

– Ну, хватит ли, Маша?

– Довольно, – бормотнул томный голос.

И веник умерил свой ход, плясал всё медленнее и плавнее, потом погладил напоследок разгорячённую кожу и упал бессильно на лавку, а хозяйка его села ещё ниже, прямо на пол, часто дыша открытым ртом.

– Ох, здорова ты парить, Пелагея. Я вот тоже боярыню покойницу с малолетства приучила к баньке, оттого она и была всегда краше всех, и личиком беленькая и телом крепенькая, пока болесть её не свалила.

Ирина открыла берестяной туесок, окунула в него греческую губку и принялась растирать тело Марии.

– Да что ж ты боярышню своим варевом трёшь! Вон я мыла душистого принесла, у французского купца брато.

– Тьфу на ваше французское мыло, бог знает из чего оно варено. Я всю жизнь господ парю, и белей да румяней Голицыных на Москве нет. Желтки куриные гладкость телу дают, от меду тело крепчает, да взвар на сорока травах от всех болестей, ну и ладан росный, чтоб дух был как от ангела. Куда тут твоему мылу!

Няня крепко растёрла Марию губкой со своим зельем и обмыла ее той же губкой, набирая воду из подставленной Акулькой шайки.

Мария медленно поднялась, чувствуя блаженную легкость во всем теле.

– Спасибо, нянюшка, спасибо, мамушка. Хорошо-то как!

Вышла из парной и, завернувшись в поданное Акулькой мягкое льняное покрывало, села на лавку. Приняла у девки чашу с брусничным квасом, кивнула:

– Иди, ничего не надо.

За слюдяным окошком уже смеркалось. Слышно было, как заржали лошади в конюшне. Вот в такой же зимний вечер она тайком от отца попробовала ездить верхом. Саша потихоньку оседлал и вывел своего Огонька и для нее старого Побегая. У нее тогда сердце замирало от восторга и страха. А пуще всего боялась, чтоб не увидел кто, не сказал отцу. Всю зиму, до самой слякоти, уезжали они с Сашей – приёмышем Бориса Алексеевича Голицына – в ближнюю рощу, и она научилась не уставать в седле и не бояться галопа. Со смирного Побегая пересела на горячую Зорьку – сама ее выбрала. Саша даже удивлялся, как слушается её такая норовистая лошадь.

Полюбилась ей эта мужская забава. Когда развезло дороги и нельзя стало тайно лошадей брать – заметят по грязи, ходила Мария навещать Зорьку, носила ей сухари с солью. И Зорька тоже будто скучала по их прогулкам, тоже ждала.

И надо же было так случиться, что в первый же раз, как, дождавшись погожего дня, уехали они кататься в рощу, прознал об этом батюшка Борис Алексеевич. Ох и разгневался! Слыханное ли дело: девица боярского рода в мужской одёже, да верхом на лошади! Да ей и со двора-то без мамки, без няньки выходить не след; а уж мужскую-то одёжу только на святках девки надевают, да и то из подлого рода, а не боярышни.

Грозен был Борис Алексеевич, когда встали перед ним два преступника: дочь единственная ненаглядная, памятка любимой жены, рано его оставившей, и приёмыш, коего как сына жалел он за сиротство его, а более за голову ясную, за понятливость в науках.

Стояли перед ним отроки и молчали. Ждали слова. А слово у князя Бориса не шло. Глядел на две склоненные головы – черную и русую – на две тоненькие фигуры, такие юные. Не выговаривался уже заготовленный приговор, а обдуманная кара казалась чрезмерной. Подумалось:

– Старею, должно быть, размяк.

Повел глазами, увидел в приотворенную дверь испуганные лица дворни и со всей силы гаркнул:

– Подслушивать? Запорю!

За дверью только вихрь пронёсся – и никого.

Повернулся к бедокурам.

– Ну, что скажете?

Подались вперед оба, но опередила Мария:

– Меня накажите, батюшка. Это я все затеяла и Сашу понужала.

На минуту замолчала, глянула исподлобья и тихим голосом:

– А лучше бы велели Зорьку мне под седло отдать. Вот братец сказывал, что в польской и французской землях дамы вместе с кавалерами верхами ездят, и даже и на охоту…

Борис Алексеевич крякнул от неожиданности, а потом поднял руку – гладить усы, чтобы скрыть улыбку.

Ай да княжна Голицына! А ведь верно! И царь Пётр недавно говорил, что баб да девок наших надо из теремов выводить, к европейскому обхождению приучать.

С тех пор многое переменилось в Марииной жизни. Ей не только седло дамское купили боком ездить и костюм сшили с юбкой такой длины, что в ней ходить нельзя, а только на лошади сидеть – амазонка называется – но и немку из слободы наняли – политесу и танцам иноземным обучать. Да ещё позволили вместе с Сашей французскому языку и математике учиться. Хвалил ее учитель, удивлялся быстрым успехам, а она улыбалась и с Сашей переглядывалась. Рано утром, когда еще боярским детям спать положено, сходились отроки и твердили французские слова, чертили фигуры геометрические… Хотела Мария побыстрей узнать всё, что Саша с учителем уже прошли.

И верхом кататься им разрешили. Не вдвоём, конечно, с конюхом Игнатом и двумя-тремя дворовыми для охраны. Ох, и дивились московские кумушки! Ох, и чесали языки! Брат Василий сказывал, что царь хвалил Бориса Алексеевича за эту затею и другим в пример его ставил.

Только вслед за всеми этими радостями и печаль вскоре пришла. Приехал в Москву государь – смотр боярским недорослям делать. И очень понравился ему Голицынский приёмыш. Самолично его экзаменовал, а потом целовал и по плечам хлопал. Приказал выдать ему паспорт, как дворянскому сыну, поименовав Александром Бековичем-Черкасским – по месту, где нашли его – и отправить вместе с другими боярскими детьми на учебу в далекую италийскую землю, в город Венецию.

Грустно было тогда Марии. Завидовала Александру, сетовала на женское своё естество. Ах, как бы хотела она поехать в далёкую Италию, постигать неведомые науки.

Увидел как-то батюшка её понуро сидящей на подоконнике, спросил:

– Что притихла, Марьюшка? Не больна ли?

У неё вдруг губы затряслись и слезы градом. Борис Алексеевич опешил.

– Да что с тобой? Нянька, доктора!

– Батюшка, пошлите за границу, учиться хочу, – еле выговорила сквозь рыдания.

– Что?!

Уж и хохотал Борис Алексеевич, аж цветные стёкла в окошке позвякивали.

– Нянька, забери ее. Пусть доктор посмотрит, нет ли жара, да даст чего успокоительного. Ну, дочка, ну, учудила!

Но после этого случая перестал гнать Марию из своей книжной комнаты, где рядами стояли тяжелые фолианты. А иногда даже сажал рядом в креслице и читал нараспев латинские вирши, называл по-русски незнакомые ей слова.

Александр перед отъездом сказал ей странное:

– Я письма буду князю-батюшке писать, а тебе поклонов особых слать не буду, невместно это. Ты меня жди.

Она не поняла:

– Почему «жди»? Мы тебя все ждать будем. А почему поклоны невместно?

Он стоял, красный, насупленный, и молчал. Потом протянул что-то на потной ладони. Взяла – серебряный перстенёк, два голубка клюют бирюзовый камешек.

Мария улыбнулась.

– Какой баский, – залюбовалась.

– Меня три года не будет, ты меня помни.

– Ой, какой ты смешной. Как же мне не помнить, ты же мне брат названный.

Тут с Сашей совсем что-то непонятное сделалось, и Мария убежала в поварню помогать пирожки ему в дорогу стряпать.

Уехал Саша, и очень скучно без него стало. И на качелях качаться не хотелось, и на лодке по пруду кататься. Даже Зорьку свою любимую Мария забыла, напрасно та перебирала коваными копытами, звала звонким ржанием хозяйку.

Часто сидела она теперь на самом высоком окне, под крышей терема, смотрела на туманный горизонт, на облака. Грезились ей большие корабли с надутыми парусами, как в батюшкиной книге. А на носу самого большого корабля стоял ладный капитан с чёрными развевающимися волосами в алом заморском кафтане и смотрел в подзорную трубу, и командовал пушкам стрелять, и плыл отважно всё вперёд и вперёд…

Вскоре князю Голицыну пришлось отбыть из Москвы по государевой службе надолго. И, вняв сетованиям няни и советам доктора, отправил он дочь в Никольское, старинную свою вотчину.

Она не прекословила, только попросила позволения книг с собой взять. Книг батюшка дал без ограничения и француза-учителя с ней отправил, а потом и лекаря своего, голландца Кольпа, вдогон послал.

Хорошо в Никольском. Какие песни девки поют, на Москве таких и не слыхивали. А какие леса, травы. С мейнхеером Кольпом все окрестности исходили, все целебные травки и корешки здешние опознали. Да много еще старая знахарка Нава рассказала. Она такая древняя, что еще няню Ирину повивала. Живет одна в лесной избушке, деревенские её боятся и без крайней надобности не навещают. Говорили, будто она с лешим и с водяным покумилась и древним славянским богам молится.

А Мария к Наве часто бегала. Песни её слушала, травы помогала сушить да в пучки вязать, запоминала, какое средство от какого недуга.

Мамка Пелагея ворчала:

– И на что боярышне лекарское дело знать? Нешто дохтуров, случись что, не найдётся!

Мария не знала, зачем ей знать это. Так же, как не знала, почему любит слушать рассказы мейнхеера Кольпа о Голландии, о знаменитых врачах и механиках. И чем так привлекают её геометрические задачи в тетрадях месье Жюля. Любопытно – вот и вся причина. Хотелось понять, как движутся звезды на небе и токи крови в человеческом теле, как живут люди в других странах и на каких языках говорят.

Вот в языках она преуспела. Кроме немецкого и французского, еще и по-голландски с Кольпом говорила вполне свободно. А латынь оказалась пригодною не только для чтения Плутарха, но и для медицинских прописей.

А всё ж промеж занятий, прогулок и хороводов с девками часто виделся ей корабль с надутыми парусами… Да и перстенёк с двумя голубками, вот он, обнимает палец.

– Что, Маша, одеваться?

Это няня подаёт тонкую белую рубаху с прошвами.

Мария очнулась. Да, вот опять в Москве, и завтра ехать в Петербург. Батюшка в письме велел не мешкать. Собирались впопыхах, все ворчали. А Мария довольна. Никогда не была в новой столице, сказывали – там чудно. Только что за спешка такая? Ну, уж скоро узнает.

А в глубине души: «Может, Саша вернулся? Пора бы ему.»

В дом шли уже под яркими морозными звездами.

– Вот и славно. Поужинаем, и спать ложись, Машенька, завтра уж ехать. И что за спешка в зимнюю-то пору? – вздыхала няня.

Не успели войти, навстречу заполошный дворецкий:

– Гости у нас. Царевич. В гостиные палаты провел. Подавать-то что?

Мария удивилась. Вроде не по политесу это. Да и время позднее.

Вошла в свою горницу, остановила Акульку, спешно вытаскивавшую из уложенного сундука бархатную робу.

– Не надо, так выйду.

Взглянула в стеклянное венецианское зеркало: вишневый ярославский сарафан, синие глаза, тяжелая золотая коса по спине.

– Да как же, дочка, ведь царевич! – заохала мамка.

Усмехнулась:

– Ничего. Венец подай.

Надела шитый северным речным жемчугом венец на пушистые после мытья волосы и пошла встречать гостя.

Царевич, Алексей Петрович, разглядывал висевшую на стене гравюру и к двери стоял спиной. Заслышав стукоток каблучков, повернулся – на лице заготовлена высокомерная улыбка, повел рукой в небрежном полупоклоне. И, не довершив, замер, глядя на деву ошалело.

А она улыбнулась лукаво и в старинном своем наряде присела по всем правилам реверанса, выставив напоследок узорный сафьяновый носочек.

Алексей всё молчал, не двигался и даже, кажется, не дышал.

В дверь заглянул дворецкий, встретился глазами с хозяйкой, вопросительно поднял брови. Она кивнула. И тотчас бесшумно побежали слуги. Мигом стол накрылся браной скатертью и уставился серебряными и золочеными блюдами под крышками и без оных, кубками и бутылями. На двух концах стола напротив друг друга два прибора.

– Милости просим, Алексей Петрович, откушать, – теперь Мария поклонилась по-русски, в пояс. Алексей очнулся, подал ей деревянную руку, повел к столу.

А на столе чего только не было! Постарались дворовые не ударить в грязь лицом перед знатным гостем! И сочный, порезанный ломтями, окорок, и тугой студень, и пареный в сметане лещ, и жареные гуси, обложенные мочёной брусникой, и телячьи губы в уксусе, и рубленые лосиные котлеты. А посреди стола сияла знаменитая голицынская кулебяка о четырех углах с вязигой, налимьими печенками, курятиной и белыми грибами. Не забыт был и поросенок с хреном и клюквенной подливкой, и ушное из осетров и ряпушки, и пироги всех сортов и начинок. Вина в бутылях и сулейках стояли все больше заморские, фряжские да испанские, да к ним домашняя голицынская наливка смородинная.

И такой дух шёл от блюд манящий, что и сытом сытый человек не утерпел бы, отведал каждого. А молодые люди, что за этим столом сидели, будто и не видели сего изобилия.

Ну ладно Мария, она сызмальства малоежкой была. А вот Алексей-то Петрович никогда малым аппетитом не отличался. Но теперь и он сидел, ни к чему не притрагиваясь, только вилку с костяной ручкой тискал в руке да кубок опорожнял почти сразу, как наполнял его слуга.

Молчали.

Мария первый раз принимала гостя сама, как хозяйка, да ещё такого важного. Ждала, что заговорит о деле, с каким пришел. А он только глядел на неё карими круглыми глазами и краснел от выпитого.

Наконец, начал. Сказал, что имеет надобность срочное донесение к государю послать по делу о заготовке провианта и наборе рекрутов.

– Вы же, как слышал, в Петербург скоро отправляетесь?

– Да, ваше высочество, завтра.

– Так не изволите ли передать донесение? Курьеры-то сейчас все в разъезде.

– С радостью, Алексей Петрович, почту за честь.

Подняла глаза на слугу:

– Фёдора позови.

Вошел управитель, с поклоном принял у царевича пакет.

– На словах не изволите ли чего передать?

– На словах? Чего ж на словах… хворал осень, лихоманка трясла, – Алексей облизал сохнущие губы. – Теперь оправился, исполняю по государеву наказу, что надобно…

Мария смотрела в его лицо, и казалось оно ей будто знакомым. Откуда бы? Ведь не встречались раньше. Хоть и московитяне оба, да дочерей в гости водить по русскому обычаю не принято. А на ассамблеях царёвых Мария по малолетству не бывала, последнее же время и вовсе в деревне жила.

Смотрела на мягкие кудри, нежный рот и вдруг вспомнила. Деревенский пастушок! Тот, что так ладно делал дудочки из тростинок. Он и Марии делал, и однажды они, сидя на берегу, играли «Иволгу» в две дудочки и смеялись, глядя как, подпрыгивая, бодает телёнок шмеля… Она разулыбалась и, спохватившись, – не принял бы гость на свой счёт – невпопад сказала:

– Летом к нам в Никольское невестка с племянниками приезжала, рассказывала, что в Петербурге италианские актеры кукол на веревочках показывают, марионеты называются. И те куклы как живые люди ходят и разговаривают. Очень забавно.

Алексей с запинкой ответил:

– Я в Петербурге больше в адмиралтействе, да по армейским делам. Марионетов смотреть недосуг было. А вот сейчас в Москве тётенька Наталья Алексеевна настоящий феатр устроила. В Преображенском покои под него отвела. Хочет, чтоб со временем и русские люди, способные к лицедейству, перенимали сиё мастерство.

А руки вот у него совсем не пастушьи, подумалось Марии – белые, мягкие, точно девичьи.

– Третьего дня представление было и на завтра назначено. Комедия с пением и танцами о доне Педре, соблазнителе женских сердец, искусном амурных дел мастере.

Царевич запнулся, облизал яркие губы. Круглые глаза загорелись:

– Изволите ли, я вам билет на представление пришлю? Многие боярышни ездят смотреть и довольны бывают.

– Благодарствую, Алексей Петрович, не могу. Завтра мы до свету выезжаем. Батюшка письмом торопит, а дорога дальняя.

– Так вы сегодня только в Москву прибыли, отдохнуть надо. А после и я бы с вашим поездом отправился.

Мария молча подняла и без того высокие брови, посмотрела удивленно.

– Ну как же, дорога неспокойная, шалят по лесам, – совсем смешался царевич. – И государь моего доклада ждёт. Что уж донесение-то, я уж сам ему всё…

И залился краской, глаза по сторонам рыскают.

Мария еле удержалась от смеха: ну вылитый пастушок, когда перед старостой за недогляд скотины отвечает.

Куда как кстати вошёл дворецкий – подавать ли кофий?

К кофию были заморские засахаренные фрукты и своего изделия медовые рожки да коврижки. Ради гостя были вынуты прозрачные китайские чашки розового фарфора. И такими же фарфоровыми казались Мариины пальцы, держащие бесценную чашку. На эти пальцы и глядел неотрывно царевич Алексей. Один раз только осмелился поднять глаза и сразу отвел, встретившись с удивленным синим взглядом. Руки его неистово мяли салфетку. Встал.

– Время позднее, пойду. Спасибо, Мария Борисовна! Счастливого пути вам.

Не поднимая глаз, ответил на поклон и вышел за слугою с фонарём.

– Странный он какой-то, – подумала Мария вслух.

Вынырнувшая, откуда ни возьмись, няня хихикнула:

– Что ж странного, дело молодое.

– Что? Что ты, Ириньица?

– Полно, девонька, уж большая ты, али не поняла? По сердцу ты ему пришлась. Жди теперь сватов.

– Каких сватов, няня! Он, чай, царевич. Разве можно ему по своей воле жениться!

– А что же, что царевич? Вот попросит государя-батюшку, а тот и согласится. И ты ведь у нас не простого роду.

– Ну вот ещё, нужно мне очень. И хватит, спать пора, – Мария пошла наверх, рассердившись непонятно на что.

– И то верно, припозднились мы с этим гостем, – старушка заспешила следом.

Скрипит снег под полозьями, качается возок. Слышно фырканье лошадей, окрики возницы да временами вороний грай. В окошко выглянешь: тёмно-зелёные еловые лапы, придавленные белыми сугробами, ажурные опушённые инеем берёзки и снега, снега.

Сладко спится в дороге.

В возке Мария с Пелагеей-мамушкой, да Фёдор, Пелагеин сын, на козлах. Он теперь поставлен батюшкой управителем, а бывало, играли вместе, вместе страшные сказки на печке слушали. Да и недавно в Никольском на лыжах вместе бегали, дичину скрадывали.

Вот сейчас бы на лыжах! Поразмяться.

Приоткрыла дверцу, выглянула.

– Фёдор, куда лыжи сложили?

Пелагея открыла глаза.

– Маша, что ты, возок-то выстудишь, закрой.

Но Фёдор уже соскочил, пошёл рядом, радуясь разминке.

– На третьей телеге близко убраны. Достать?

Пелагея всполошилась:

– Да ты что, Федька, какие лыжи! Очумел?

– Так что ж, матушка, сейчас кормить встанем, княжна и прокатится.

– Статочное ли дело боярышне на лыжах, как мужичке. Ну, ладно в Никольском, там чужих нет…

– Так и здесь чужих нет, – засмеялась княжна. – Кто, кроме ворон, меня увидит?

И завозилась оживлённо, принялась вытаскивать из сундука под сиденьем суконные штаны и валенцы.

Ах, как хорошо скользить на широких лыжах по снежному лесу! Морозный воздух пахнет смолой и можжевельником. Лёгкие ноги послушно и уверенно несут гибкое тело. То и дело приходится наклоняться под придавленными снегом ветками. Обоз вперёд ушел, а Мария с Федором и дворовым охотником – по лесу обочь дороги. Федя мамушку Пелагею тем умилостивил, что поохотятся они по дороге, дичинки к ужину добудут – очень Пелагея лесную птицу с лапшёй любит.

Вот охотник впереди остановился, руку поднял. И они с Федей замерли. Старик, пригнувшись, плавно и бесшумно заскользил вперёд, поднял ружьё. Выстрел. И забил крыльями по снегу большущий иссиня-черный глухарь. Вот и подарок Пелагее.

И вдруг, как бы в ответ, вдалеке, в той стороне, куда ушел обоз, захлопали выстрелы. И – людские крики!

Фёдор поправил завязки лыж на валенках, снял с плеча ружьё.

– Стойте здесь тихо. Я сбегаю, гляну…

Споро побежал размашистым шагом. Вернулся быстро, тяжело дыша и хватая на ходу снег.

– Княжна, плохо дело. Лихие люди на обоз напали. Думаю, вернуться нам надо. В деревне лошадей возьмем, верхами доедем.

– Постой, какие люди, что делают-то?

– Да я близко не подходил, только глянул и назад. Наших всех в кучу согнали, в возках шарят. Слышал, кричали: «Боярышню ищите, тут должна быть».

– Если тати это, так ограбят и уйдут, чего ж нам бежать.

– Так ведь тебя ищут, видать, выкуп взять хотят.

– Вот что, Федя… Тебя не заметили?

– Нет. Там ёлки кругом густо стоят, хоть сотню схоронить можно.

– И хорошо, что ёлки. Давай-ка подберёмся и посмотрим, что тем людям надо.

– Да что ж, Мария Борисовна, вам-то? Я сам в разведку схожу. А вы с Никифорычем меня здесь подождите.

– Опять ждать? Застынем. Пошли вместе. Сам говорил, сотню спрятать можно.

Пошли по Фединому следу, взяв наизготовку ружья и стараясь двигаться бесшумно. Дойдя до места, где стоял обоз, встали за большой елью.

Картина предстала довольно мирная. Лошадям был задан овес. Голицынские люди, сбившись в кучу, молчали. Напавшие на них мужики тоже молчали, расхаживали кругом и будто ждали чего-то.

Мария потянулась к Федору, зашептала на ухо. Позвали Никифорыча, который подполз тем временем ближе к обозу и лежал за поваленным деревом, прислушиваясь.

– Фёдор, боярышня, разбойники-то без опаски ходят. Вон ружья у телеги сложили, безо всего ходят. Только у атамана пистоль, и то за поясом. Вот бы…

Двое молодых переглянулись, враз закивали головами и, наклонившись к старику, стали наперебой говорить ему горячим шёпотом…

Через небольшое время среди сбившихся в кучу поникших дворовых началось едва заметное шевеление: бабы перемещались к центру, а мужики – к краям кучи, поближе к повозкам и разбойникам. Атаман, заметив это, подошёл поближе. Ничего подозрительного не увидал: застывшие на крепком морозе люди переминались валенками, похлопывали рукавицами. Атаман отошёл.

И в тот же миг грянули враз три выстрела. Атаман и еще двое упали. Как по команде голицынские мужики кинулись на разбойников. Одни валили их на снег, другие доставали из телег веревки – вязать. Когда подбежали Фёдор с Никифорычем, им почти уж и не досталось подраться.

Пелагея, увидев Фёдора, заголосила:

– Боярышню-то, боярышню куда дел, окаянный?! Да где ж деточка моя ненаглядная…

И смолкла, увидев шедшую к ним из леса Марию с тремя ружьями в руках. Как было договорено, она их перезарядила на всякий случай.

Фёдор уже хлопотал, распоряжаясь ставить возки и телеги прежним порядком, торопил: не в лесу же ночевать, скоро темнеть начнёт. Разбойничков велел связанными положить в телегу и охрану вооружённую к ним приставить. Да и остальным возницам ружья раздал. Теперь с опаскою ехать надо – учёные.

Люди споро собирались, весело переговаривались:

– Ловко я его под дых, сразу свалился.

– А Фёдор-то молодец, не растерялся, всех выручил.

– Мы-то – разини. Разбойников малая горстка, а всех захватили.

– Так не ждали. И оружья не было. Ну, вот теперь есть. Теперь хоть самому Соловью-разбойнику не дадимся.

– Ребята, а княжна-то… Ну и княжна у нас…

И враз замолчали, поглядели на головку в черно-лисьей шапочке, выглядывавшую из возка. И слов нет.

Не успел обоз тронуться, как сзади на дороге послышались выстрелы и крики.

– Стой! Руки вверх! Бросай оружие!

Из-за ёлок выскочили трое верховых. Мужики дружно остановили лошадей и встретили чужаков зрачками ружейных стволов.

Фёдор требовательно крикнул:

– Сами бросайте! Кто такие?

Всадники подскакали ближе, и Фёдор не удержался от удивлённого возгласа:

– Царевич?! Алексей Петрович?!

Царевич Алексей соскочил с лошади, бросил поводья спутнику.

– Стреляли тут? Что такое?

– Лихие люди на нас напали. Ну да ничего, справились. Извольте посмотреть, вот они, голубчики, смирно сидят. Сдадим их куда следует.

– С Марией Борисовной что?

– Всё в порядке. Госпожа в карете своей.

Алексей подбежал к возку, заглянул.

– Здоровы ли? Зла какого супостаты не причинили? Я следом за вами в тот же день выехал. Думал сразу догнать, да вот не вышло. Выстрелы на дороге. Поскакали вперед. Карета моя следом едет.

Царевич говорил отрывисто и испуганно, коротко взглядывал и сразу отводил глаза от румяного девичьего лица.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – приветливо сказала Мария. – Супостатов мои люди повязали. Все здоровы, спасибо. Из разбойников, правда, есть раненые.

Подошёл Фёдор, поклонился в пояс.

– Простите, госпожа, ехать надо. Как бы в лесу тёмка не застала.

– И верно, поезжайте, – засуетился царевич. – Я свой обоз встречу, и за вами. Ночевать в Левонтеевке будете?

Царевич повернулся к Фёдору.

– Не сочти за труд, голубчик, скажи, чтоб одну избу мне приготовили. Ну, с богом, княжна.

И коротко поклонившись, Алексей вскочил в седло.

До ночёвки доехали быстро. Избы были уже вымыты и натоплены – предусмотрительный Фёдор заранее послал распорядиться. Собирались стоять здесь весь завтрашний день, дать отдохнуть и людям, и лошадям после трех дней пути. И потому устраивались основательно, заносили в дом припасы – наготовить впрок на дальнейший путь, осматривали лошадей и повозки.

Пока Пелагея собиралась для бани – следовало побыстрее княжну помыть, чтоб после неё и люди успели – Фёдор отозвал Марию в сторонку.

– Слышь-ка, боярышня, как тебе царевич показался?

– Да никак, испугался вроде. А что, Федя?

– Приметил я, как он мимо телеги с разбойниками проходил, так вроде знак атаману подал. И те двое, что с ним были, как будто со знакомыми с разбойниками говорили. А как я подошёл, враз замолчали.

– Может, почудилось тебе? Откуда у царевича такое знакомство?

– Может, и почудилось. А думка у меня есть.

Обоз царевича пришёл поздно, голицынские уже отужинали и спать укладывались. Изба для царевича была обихожена, и снедь ему к ужину доставлена. Он было стал просить княжну с ним отужинать. Но ему было сказано, что княжна с дороги и со всех происшествий устала и почивать изволит, а утром просит пожаловать к завтраку.

Но вместо завтрака был переполох. Сбежали разбойники. Даже раненых с собой унесли. Сторож был связан и божился, что лиц нападавших не видел. Между тем никто ночью в деревню не входил: сторожа у околицы никого не видали, собаки не лаяли. Не в деревне ли сообщники нашлись? Фёдор с ног сбился: допрашивал старосту, призвал на дознание жителей близлежащих домов, в который раз приступал к сторожу…

Потом пришёл к Марии, попросил всех из горницы выслать.

– Мария Борисовна, дело сурьёзное. Прямо и не верится…

– Федя, может, не надо сыск устраивать? Сбежали и ладно. Бог им судья.

– Не в том дело, боярышня. Сторож сознался всё-таки. Просил только царевичу о том не говорить, дыбой его стращали.

– Царевичу?

– То-то и оно! Разбойников ослобонили его люди, те двое, что давеча к нам подъезжали. А сторожу сказали, мол, нишкни, не то на дыбу пойдешь. И еще он слышал, как говорили, что раз дали себя повязать и уговор не исполнили, то обещанной награды не будет. Уносите, дескать, ноги и благодарите Бога, что живы остались.

Мария ошеломлённо молчала. Зачем это царевичу? Грабёж? Смешно. Походила по горнице. Потом решительно повернулась к Фёдору:

– Позови царевича ко мне.

Фёдор повернулся уйти.

– Или нет. Стой. Сама пойду к нему. Скажи Акульке, пусть шубу подаст. И ты со мной.

Но пока одевалась, одумалась. Не годится так. Как батюшка говорил, первое слово изо рта выпускать не след.

– Вот что, Федя, пошли к царевичу спросить, что, мол, завтракать не идёт. Княжна Голицына заждалась, просит пожаловать. Пусть стол быстро накроют, да по-парадному.

Фёдор ушёл, а она опять принялась мерить шагами комнату. Что же это? В голове не укладывается!

К приходу гостя надела голландское платье голубого бархату с серебряными кружевами. Волосы зачесали ей наверх по-иноземному и черепаховыми шпильками скололи. К высокородному гостю вышла совсем спокойная, румяный маленький рот улыбался.

Царевич выглядел неважно. Глаза красные, лицо осунулось, как-то весь ссутулился, съёжился. Глянул на красавицу, присевшую в поклоне, и будто совсем худо ему сделалось, еле до стола дошёл.

А хозяйка его потчевала, то и это отведать уговаривала, слугами, блюда переменявшими, командовала.

И царевич мало-помалу в себя пришёл, отдал честь и шаньгам с творогом и белорыбице, и пирогам с курятиной. Да почитай ни одного блюда не пропустил. И кубок за здоровье хозяйки не раз поднимал.

В конце завтрака кофий подали. И тут Алексей с таким видом, будто решился на что-то отчаянное, выпалил:

– Княжна Мария Борисовна, посвататься за вас хочу.

Мария медленно отодвинула от себя чашку. Встала. Крылья точеного носа напряглись, тонкие брови взлетели, синие глаза налились чернотой.

– Разве ж так, Алексей Петрович, сватаются? Разве вы татарин какой, разбоем жену добывать?

У царевича заходил кадык, лицо запылало так, что резко выделились светлые брови. Начал было говорить, но в горле засипело. Поперхал, и сдавленным полушёпотом:

– Давеча как увидел вас… Красота дивная, ровно в сказке… Отец на иноземке женить хочет. Любить буду, беречь, пуще глазу…

Шагнул к ней, протянул руки.

Мария подалась в сторону, загородилась столом.

– В полонянки, значит, меня решили взять, Алексей Петрович, в наложницы? Великая честь, премного вам благодарна!

– Да я… Да мы… Да в ноги отцу бы потом…

Алексей что-то ещё булькал и сникал, сгибался под её гневным взглядом.

– Фёдор, – крикнула Мария, – проводи, гость торопится.

Присела в низком, очень низком поклоне.

Когда Фёдор вернулся, спросила, не глядя на него:

– Сегодня можем выехать? Повозки поправлены?

Фёдор улыбался во весь рот, прямо распирало его.

– Можем, всё готово. Вот люди счас горячего поедят и тронемся. Ночевать только на заимке придется, ну да ничего, не впервой.

Только в возке Мария окончательно успокоилась. Посмеялась про себя: вот так приключение, рассказали бы – не поверила. Пелагее ничего говорить не стала, и Фёдору наказала, чтоб никому не сказывал.

Остальную дорогу ехали без происшествий, хоть и с опаскою. Фёдор осунулся от недосыпа, проверяя каждую ночь сторожей по нескольку раз. И когда показалась петербургская застава, и он, и все люди вздохнули и перекрестились.

– Слава те, Господи, целы доехали.

Прибыли быстро, раньше срока, так что в голицынском доме их ещё не ждали. Дома была одна Наталья, невестка, с детьми. Выбежала в сени, обняла Марию.

– А мы вас на той неделе ожидаем. Скоро вы собрались. Борис Алексеич с Василием только вечером будут. Все дни на верфи. Горячка у них – завтра спуск корабля и вечером бал у Меньшикова. Вот ты и кстати. Выросла ты. Александр, поди, и не узнает сестрицу названную.

– Саша приехал?

– Недавно. И сразу государь его в работу. Вечером будет, увидитесь. Возмужал он. Усищи черные. Ну, ты отдыхай с дороги, а я посмотрю, как с обедом.

Наталья укатилась колобком, звонко распоряжаясь по дороге об устройстве приехавших с Марией людей, о лошадях, о бане.

Мария оглядела свою новую комнату. Высокое окно в частом переплете, зеркало во всю стену, богато убранная кровать. Подошла к кафельной стенке, прижалась к теплым изразцам, закрыла глаза. Саша приехал. Интересно, какой он стал…

В полудрёме услышала голос Пелагеи:

– Дочка, да ты совсем спишь. Ну-ка ложись.

Проснулась вечером и не сразу поняла, где она. Издалека доносился раскатистый голос батюшки и ещё чьи-то голоса. Соскочила с постели, поскорее оделась, заплела распустившуюся косу. В дверях столкнулась с Натальей.

– Встала? А я как раз за тобой, батюшка кличет.

Быстро пошли по тёмным комнатам. Когда добрались до столовой, где шумели гости, Наталья, увидев на свету Марию, всплеснула руками.

– Маша, да ты в сарафане! Ведь против царского указу!

Но их уже увидели, закричали:

– Вот и дочка!

– Ну-ка, ну-ка, покажите красавицу!

– Иди сюда, затворница.

В ярко освещенной столовой вокруг большого стола было полно народу. У Марии зарябило в глазах от нарядных камзолов, разноцветных париков. Оглушили крики. Застыла на пороге, забыв поклониться. Рты закрылись, даже жевать перестали. В тишине прошла Мария к отцу, поднявшемуся ей навстречу у дальнего конца стола. Все головы, как подсолнухи за солнцем, поворачивались вслед вишневому сарафану. Толстый краснолицый человек сказал соседу по-голландски:

– Сколь уродлива русская одежда. Она портит фигуру даже такой красавицы.

Сосед улыбнулся бледными губами.

– Напротив, сарафан есть свидетельство скромности русских дам, не желающих выставлять свои прелести на всеобщее обозрение.

Борис Алексеевич раскрыл объятия, шагнул навстречу, облобызал троекратно, потом повернул дочь за тонкое плечо к гостям.

– Прошу быть знакомыми, господа, Мария Борисовна Голицына.

Поднялся рядом сидящий большой, весь в золотом шитье человек.

– Приветствую вас, принцесса, в нашей новой столице, коей вы будете лучшим украшением. Надеюсь, мы увидим вас завтра на бале в моем доме?

За Марию ответил Борис Алексеевич:

– Непременно, Александр Данилович, непременно будет.

Поднялся с бокалом в руке голландец, которому не понравился сарафан.

– Позфоляйт мне потнимать тост за прекрасный княшна, прекрасный, как древний богиня.

Мария улыбнулась, повела плечиком и громко сказала, отчетливо выговаривая голландские слова:

– Как может уважаемый мейнхеер сравнивать с богиней девушку, одетую в такую уродливую одежду?

Сказала это неожиданно для самой себя и тут же испугалась своей смелости. У голландца же от удивления рот стал таким же круглым, как и щекастая физиономия. Многие гости засмеялись, видно, те, что понимали по-голландски. За ними подхватили другие. А громче всех хохотал сам хозяин, приговаривая сквозь смех:

– Ай да дочка! Знай наших! Голицынская порода сразу видна.

Гости принялись вставать и пить здоровье красавицы и хозяина. А он махнул Наталье уводить совсем смутившуюся Марию. Они ужинали вдвоем. Наталья все удивлялась, как её золовка так по-голландски наловчилась, у неё самой иноземные слова совсем в памяти не держатся. Вдруг прервалась на полуслове:

– Ой, главное-то забыла! Приметила такого худого в сером кафтане?

– Какого худого?

– Ну, с голландцем этим рядом сидел.

– Не помню. А что?

– Князь Борис Иваныч Куракин. К государю ближний и богат. Раньше при армии был, а теперь с посольством в скором времени отправляется. И как раз в Голландию.

– Почему «как раз»?

– Ах ты, Господи! Вдовый он, и ещё молодой. Сговорились они с батюшкой, что за него тебя отдадут. А как раз ты и по-голландски знаешь. Как смотрел-то он на тебя! Прямо ел глазами! Ну, что молчишь, Маша?

– Натальюшка, я там Сашу не углядела, неужто он так переменился?

– Да там его и не было. Ни его, ни Василия. Видать, опять на верфи до ночи будут. Так бывает, когда работа спешная. А что ж ты про жениха-то… Али не слышала меня?

– Да что ж жених… То воля родительская.

– Это конечно… А все ж хорошо, когда муж добрый, да по сердцу. Так-то сладко… Ну да тебе, девице, рано знать ещё про это.

Наталья засмеялась и, расходившись, толкнула Марию локтем. Но взглянув на притихшую золовку, остановилась.

– Пойди-ка, Маша, приляг, дорога-то неблизкая. Пошли провожу, дом-от большой, я поначалу плутала.

Встали.

Внизу вдруг грянула музыка.

– Наташа, что это?

– Дак, гости ж, танцы начались.

– Поглядеть бы.

– В сарафане ты, да и я не больно нарядна… А мы вот что: наверху залы галерейка есть, оттуда поглядим. А коли захочешь спуститься, переодеваться надо.

Галерейка была обнесена перилами с пузатыми столбиками. За ними и присели, между столбиками скрытно выглядывая. Зала была полна народу. Дамы в пышных платьях с сильно открытой грудью, кавалеры в атласных кафтанах и кудрявых париках. Всё пестро, шумит, кружится под музыку. Марии показалось, что народу в зале много больше, чем за столом было.

– Знамо, больше. К танцам ещё подъехали. Но эта ассамблея небольшая. Вот завтра у Меньшикова – увидишь – целая толпа будет. Ну что, спустимся? Одеваться тогда пошли.

– Подожди, посмотрю ещё.

Очень красивыми казались ей танцующие внизу люди. А как изящно приседают и кланяются! Ей никогда так не смочь. Немка учила её танцевать, хвалила; но она танцует совсем не так красиво! Ловчее всех двигался широкоплечий и узкий в поясе красавец в черном парике. Он был самый ладный среди всех. И показалось Марии, что похож он на того капитана на большом корабле из её мечтаний.

– Ну, Маша, насмотрелась ли?

– Скажи, вот этот в черном парике, он русский?

– Ой, да это Саша. Приехали, видать.

– Саша?! Какой он стал… А кто это с ним в паре?

– Это княжна Цицианова. Её отец из грузинских князей, сподвижник царёв.

– Она красивая. Вон как танцует ловко.

– Ну уж и красивая. Только что танцует, а собой черная, длинноносая.

Увлёкшись, они высунулись из-за столбиков, и снизу к ним поднялись лица, заулыбались. Наталья потянула Марию за руку, на носочках пробежали несколько комнат и только тут дали волю хохоту. Чему смеялись, и сами не знали, но так разобрало, что остановиться не могли.

– Ишь, хохотушки, – послышался мужской голос.

Неслышно за их смехом подошёл Василий.

– Ну, здравствуй, сестрёнка.

Поцеловал в голову, оглядел. Выросла.

– А вот узнаешь ли? Иди сюда, Александр. Каков молодец вымахал! Уезжал мальчонкой, играли вы с ним детьми. Помнишь?

И Мария и Александр молчали, глядя друг на друга.

– Наташа, устал я. Государь и двужильного замотает.

Наталья сразу заполошилась.

– Пойдём, Васенька, пойдём. Жаркое я укутать велела, чай, ещё тёплое. Поешь, и ляжем.

Обнявшись, они ушли. Затих в переходах ласковый говорок Натальи.

Мария первой нарушила молчание.

– Давно ты приехал?

– Две недели, как в Петербурге, – он прокашлялся. – А ты еще краше стала… Постой, у меня гостинец. Подожди здесь, я сейчас…

Метнулся из комнаты и быстро вернулся, неся малый сверток. Молча подал, уставив на неё чёрные дышащие зрачки. Она развернула и ахнула: невесомыми складками пролилась из её рук до полу тончайшая кружевная шаль. Накинула её на голову и плечи и до самых ступней покрылась кружевной пеной. В простенке висело большое зеркало со свечами по сторонам. Мария повернулась к нему и увидела поверх своего отражения черные глаза стоящего сзади статного красавца. Казался он близким, родным – Саша ведь – и в тоже время будто пугал чем-то. Пальцы её ослабли и шёлковое кружево заскользило вниз. Он подхватил, робко окутал шалью тонкие плечи, и его руки остались на этих плечах, как бы не в силах подняться. Прошептал:

– У тебя волосы можжевельником пахнут.

На Марию нашло какое-то странное оцепенение. Она чувствовала спиной исходящее от него тепло, сильные удары сердца, прерывистое дыхание на своём затылке и не могла пошевелиться. Странная слабость охватила все члены.

– Маша, где же ты? Батюшка кличет.

Голос Пелагеи помог ей прийти в себя.

– Иду.

Она сняла шаль, протянула кормилице.

– Вот, отнеси ко мне в комнату.

Оглянулась. Ещё раз встретились два взгляда, чёрный и синий. Быстро ушла.

Батюшка был не один. С ним сидел бледный сосед давешнего голландца. При входе Марии он встал и с поклоном пошёл навстречу. Подал руку и подвёл к стулу. Борис Алексеевич с усмешкой смотрел на эту сцену.

– Куртуазен ты князь, зело куртуазен.

Потом повернулся к Марии. Оглядел её, смирно сложившую руки на коленях.

– Что ж Маша, не спросишь, зачем так спешно тебя в зимнюю пору вызвал?

– Чаю, батюшка, сами скажете, что изволите.

Улыбнулся.

– Скажу. Дело вот какое: возраст твой подошёл, замуж самое время. И вот от меня жених тебе, Борис Иваныч Куракин, моя на то отцовская воля.

Сказал и с некоторою опаской взглянул на дочь. Строптивой росла, как бы не заупрямилась. Но она спокойно подняла глаза.

– Хорошо, батюшка.

У Бориса Алексеича отлегло от души. Поднялся князь Куракин.

– Позвольте мне, княжна, уверить вас в том, что я совершенно счастлив вашим согласием, найдя в вас сочетание телесной прелести и образованного ума с благонравием и благовоспитанностью. Вы можете быть уверены, что я приложу все мои старания, чтобы составить ваше счастие.

Мария в замешательстве смотрела на него. Она решительно не знала, что бы такое сказать и надо ли говорить вообще.

Выручил отец.

– Вот и ладно. Ты, Маша, иди отдыхай с дороги, а мы с князем о делах поговорим.

Она опять получила поклон от князя, поклонилась ему и батюшке и вышла.

Идя к себе в комнату, несколько удивлялась своему спокойствию. Сейчас решилась её судьба, а ей будто всё равно. На кровати лежал Сашин гостинец. Она расправила его весь, и кровать полностью покрылась белым узорочьем. Как искусно сделано: птицы, цветы, травы дивные. Она водила пальцем по хитрым переплетениям, забыв обо всем.

– Охти, красота какая, – ахнула вошедшая Пелагея.

– Саша привёз. А ты видела, как он вырос?

– Да не то, что вырос – возмужал. Орёл! Ну, давай ложиться, Маша. Время позднее, в Москве об эту пору давно спят, а здесь, вишь, всё галашатся.

Раздеваясь, Мария задела грудь и поморщилась.

– Мамушка, что это мне здесь больно и будто напухло?

– Что такое? – Пелагея всполошилась. – Не зашиблась ли?

Но увидев, куда показывала дева, засмеялась.

– В возраст, Маша, входишь. Дела-то твои давно у тебя были?

– В Никольском ещё.

– Ну вот, скоро опять начнутся, вот грудь-то и припухает.

– Но раньше ведь не болело.

– Раньше не болело, а теперь болит, привыкай. Ох, Машенька, сколько этой боли-то у тебя ещё будет. Да и не такой, а покруче. Доля наша бабья клятая! Да что ты, голубка, испугалась? Будет и радость, будет и сладость. Без этого и жить бы неможно было.

Пелагея давно спала, закинув за голову полные руки. А к Марии сон не шёл. То виделись хохочущие рты под разномастными париками, то батюшка, то танцующие пары. Вспомнила себя и Сашу в зеркале, как в раме. Ну и что ж, что он красавец, она тоже не дурнушка. Вот и князь Куракин говорил «Прелестная…». Замуж. Он что же, будет жить с ней вместе и спать в одной постели? Мария представила себя раздетой, в одной сорочке и князя, подходившего к ней с протянутыми руками… Ну, это ещё не скоро, сначала положено свахе ходить, потом сговор… нескоро.

И вдруг она села в постели и широко открыла в темноту глаза. Саша не учился танцевать, тогда ещё и немки той у Голицыных не было. Значит, в Италии он на всякие ассамблеи ходил? Танцевал там со всякими италианками? Эвон как наловчился! То-то на него та черноглазая девица смотрела, глаз не сводила. Как, бишь, её фамилия, Наташа сказывала? Да, Цицианова, из грузинцев. Так ведь и Сашу на Кавказе подобрали, он тоже князь, только кабардинец. Может, близкая кровь в них и заговорила? Как хорошо они танцевали. А её немка совсем не так учила, всё по-другому.

Мария встала с постели, подошла к зеркалу и стала делать те поклоны и повороты, что запомнила, глядя в залу между столбиками галереи.

Паркет скрипел, пламя свечи колыхалось, а расходившаяся Мария кружилась и приседала, напевая то менуэт, то контрданс.

Вдруг дверь открылась, и в дверь просунулась Натальина голова.

– Что тут? О Господи!

Мария глянула на себя в зеркало: коса растрёпанная, руки голые, босая – прыснула. Ну а Наталье только дай повод посмеяться – обе в голос захохотали. Подняла голову сонная Пелагея.

– Что это вы, среди ночи-то?

На неё замахали руками:

– Спи, спи.

Наталья накинула на Марию халат и потащила за собой. В кофейной комнате был Василий, в халате, как и Наталья, без парика.

– Вообрази, Вася, иду с кухни, слышу – шум. Думала, может залез кто или прислуга шалит. Заглянула – а там…

Наталья опять залилась смехом, замахала руками. Еле выговорила:

– Пойду, скажу, ещё прибор.

Выбежала, смеясь.

Василий похлопал рукой по дивану.

– Садись, сестрёнка. Так что там у вас?

Мария насупилась.

– Давеча мы с Наташей сверху смотрели, как танцуют… А я другим танцам учена, ну вот и хотела попробовать…

Василий тоже засмеялся.

– Ну, это дело нехитрое. Тем паче для тебя, ты у нас легконога.

– Не запомнила я. Вот смотри: так поклон, потом боком, а теперь куда?

Мария потянула его за руку с дивана.

– Ну покажи. Давай сначала.

Когда пришла Наталья и увидела менуэт в халатах, она даже смеяться забыла от удивления.

– Ну, Голицыны! Чего только не учудят!

Мария обернулась через плечо.

– Глянь, Наташа, в этом месте ногу приставлять?

– Нет, вытяни вперёд, самым носочком пол тронь, а потом снова подними и с носочка шагай. Дай-ка я покажу…

Урок был прерван лакеем, принёсшим холодный ужин и три прибора.

– А зачем это вы среди ночи едите?

Наталья засмеялась.

– Мода такая французская, чтоб супруги ночью закусывали.

– Только супругам можно?

Наталья засмеялась ещё пуще, и за неё ответил Василий:

– Не только. Вот замуж выйдешь, сама узнаешь, зачем ночью едят. Говорил тебе батюшка?

– Говорил.

– И как жених на твои глаза?

– Не знаю, жених как жених.

– Он роду хорошего и у царя в чести. Образован, за границей с царём был, а теперь вот в Голландию послом едет. Про богатство и говорить нечего, ну да ты сама не бесприданница. Мужем хорошим будет, Маша, не сомневайся.

Мария молчала. Отчего-то неприятно ей стало на душе.

Василий глянул на неё, усмехнулся.

– А уж как он восхищался тобой сегодня! И красотой твоей, а пуще того разумом: что и по-голландски знаешь, и держать себя умеешь, и поступь у тебя величавая.

Мария фыркнула:

– Поступь он тоже к разуму отнёс?

– Вот только языка твоего острого не приметил. Ну да у него всё впереди. Давайте, девоньки, выпьем за Машино счастье.

Разлили в стеклянные заморские бокалы терпко пахнущее вино, чокнулись. Закусывали маленькими колбасками, сыром, винными ягодами. Чудно было Марии есть среди ночи, пить сладкое вино, чудно и весело глядеть на милые лица родных.

– А что, Маша, – спросил Василий, – в дворне рассказы ходят о твоём лесном геройстве, будто ты с разбойниками сражалась?

– Я? – удивилась. – Я не сражалась, это Фёдор с Никифорычем, да и все мужики.

– Ну расскажи, расскажи, как дело было.

Она рассказала всё по порядку, умолчав только о дознании Фёдора и о последнем своём разговоре с царевичем.

Василий помолчал, с интересом глядя на неё.

– Лихая у меня сестрёнка. А про царевича – любопытно. Он в Москву вернулся?

– Не знаю. Я его больше не видала. Пакет его для государя Фёдор батюшке отдал.

– Любопытно, – повторил Василий. – Ладно, Маша, иди спать, у тебя уж глаза слипаются.

На другой день сборы к вечернему выезду начались сразу после завтрака. Сначала была примерка, и не одна, бледно-голубого с серебряными блёстками платья. Потом Марии долго сооружали башню из волос. У неё даже шея устала поворачивать и наклонять голову в разные стороны. Обедали наспех, после обеда последние примерки и ушивки. И вот, наконец, после малого отдыха – одеваться. Ажурные чулки, башмаки с серебряными каблучками. Корсет затянули несильно – и так тонка. От платья с широченной растопыренной юбкой в комнате даже места меньше стало.

Вошёл батюшка, оглядел.

– Хороша! Хоть сейчас ко французскому двору. Вот одень-ка.

Протянул убор драгоценный: серьги, кольца, ожерелье. Сам вдел в уши и надел на пальцы, застегнул на шее. Взял за руку, к зеркалу подвёл. Мария увидела красавицу с большой от пышной прически головой, со сверкающими камнями вокруг тонкой шеи. Красавица улыбнулась Марии маленьким розовым ртом, подмигнула синим глазом.

Борис Алексеич любовался дочерью, не скрывая гордого удовольствия.

– Ну, пора. Да не забудь, Маша, государя Петром Алексеевичем зови и говори с ним смело, он это любит. Танцуй, от кавалеров не шарахайся, как наши московские барыни. А то вчера как деревянная с испугу стояла. Одичала ты у меня в деревне.

– Вы говорите «деревянная», а жениху я вчера величавой показалась.

– Ишь! Уж вызнала. Ну, напрасно я беспокоюсь, бойкость у тебя природная.

По улицам ехали в санях, а снегу на земле совсем не было. Лошади из сил выбивались, тащивши, хорошо хоть грязь жидкая – скользко. Мария больше не по сторонам смотрела, а на лошадей, жалко их было. По сторонам-то и смотреть не на что: лачуги убогие под дерновыми и берестяными крышами, грязь кругом, и сверху дождь моросит – это зимой-то! Кое-где, правда, стояли каменные дома затейливой архитектуры, но всё больше недостроенные. Грустный вид у новой столицы, царского парадиза.

Вот у сидевшей напротив Натальи вид очень весёлый и глазу приятный. Тёплые карие глаза, румянец во всю щёку, нос чуть кверху вздёрнут, на губах всегдашняя улыбка. Славная Марии невестка досталась. Не утерпела, наклонилась и чмокнула её в щёку.

– Что на тебя нашло, Маша?

– Славная ты, Натальюшка. Повезло Василию. И живёте вы с ним ладно – глядеть весело.

– И ты ладно жить будешь. Вася говорил, ты жениху сильно по сердцу пришлась.

– Да… А ты не знаешь, Саша туда приедет? За обедом его не было.

– Приедет, наверное. А что это ты о нём?.. Постой-ка, Маша, да уж ты ли… Глянь-ка на меня. Девонька, что ты, Бог с тобой!

– Да я ничего. Мы ж сызмальства вместе. Я привыкла к нему. Не виделись давно, а поговорить не успели…

Мария говорила отрывисто, странным сдавленным голосом и упорно не поднимала глаза на Наталью. Та молчала, слушая её лепетанье, только вздохнула участливо, да поправила белую розу в Машиной прическе. Показала в окно:

– Подъезжаем. Глянь, красота какая.

Дворец светлейшего князя Меньшикова был похож на сказочный замок. В ранних зимних сумерках он весь сверкал от бесчисленных огней. Мало того, вся река напротив дворцовых окон словно пожаром горела: костры на плотах, бочки с горящей смолой плавали по воде. Фейерверочных огней в небе было больше, чем звезд в самую раззвёздную ночь.

Гостей встречал важный человек в большом парике, стояли напудренные лакеи, вдоль всей лестницы – огромные вазы с дивными цветами. Светло было, как днём. Какое-то дрожащее сияние наполняло пространство между колоннами, отражалось в зеркалах и лицах людей. Мария чувствовала себя невесомой, казалось, она едва касается башмачками красно-ковровых ступеней лестницы.

С гордой улыбкой поглядывал на дочь князь Голицын. Хороша, прямо царевна! Да что там царевна, королевна заморская! Царевны – государевы племянницы – в подмётки ей не годятся: ни красы такой, ни стати. Может, поторопился он, сговорив дочь за Куракина? Не подвернётся ли кто поважнее? Хотя и Борис Иваныч из родовитых, да и у государя в чести. Остальные-то царёвы сподвижники всё больше из подлого рода, выскочки. При Петре высоко летают, а что дальше будет…

В залу вошли под звуки музыки. К Марии уже в дверях подлетел кавалер. Развязно, не спросясь батюшки, пригласил на танец. Она оробела сначала, но, подбодрённая улыбками родных, взялась за кавалеровы пальцы и пошла по вощёному паркету на виду у всех. После первого танца сразу начался второй, за ним без перерыва – третий… Марию приглашали наперебой, и она никому не отказывала. Робости как не бывало, ноги сами неслись под музыку, и всё выходило складно, всё к месту.

Батюшка стоял с хозяином дома, Александром Даниловичем Меньшиковым. Тот улыбнулся ей, как знакомой, и потрепал за кончики пальцев, когда Мария подошла после очередного танца. Но она даже сказать ничего не успела – опять пригласили. Александр Данилович милостиво кивнул и, глядя ей вслед, наклонился к Борису Алексеевичу:

– Прямо фурор наделала прелестница твоя. Как молодёжь-то вкруг неё вьётся! Уж мамаши забеспокоились, как бы не увела всех женихов сия прелестница.

– Напрасное беспокойство, Александр Данилыч. У Маши свой жених есть.

– Уже! Кому ж такое счастье?

– За Куракина отдаём. Родство хорошее.

– Что ж ты молчал! Отметить надо! Эй, бокалы сюда…

– Постой, светлейший, постой. Вот государь приедет и объявим. Да устроим на той неделе помолвку, ну, вроде как сговор по новой моде.

– О, вот и Куракин пожаловал. Счас мы его спросим… Ишь, и не глядит – сразу к своей любезной. И то сказать, хороша, от такой немудрено белый свет забыть.

Князь Куракин, едва войдя в залу, увидел Машу Голицыну. Она танцевала в первой паре и, казалось, притягивала всеобщие взоры – то восхищённые, то завистливые. Она была не просто красива, в тонком очерке высоких бровей, нежном изгибе шеи, отведенных назад плечах чудилось что-то неземное, какая-то тайная сила.

Увидев склонившегося в поклоне князя, Мария обрадовалась ему, как знакомому. Куракину же её улыбка показалась знаком райского блаженства.

Ей нравилось, как он вёл танец – спокойно, чуть небрежно уверенной рукой направлял свою даму. Ему хотелось довериться.

После танца перешли в другую залу, где были столы с закусками, и сели у окна на Неву. Борис Иваныч спрашивал о жизни в Никольском, о том, где она выучилась по-голландски. Потом стал рассказывать об Амстердаме, Гааге, о голландских каналах и тюльпанах, тамошних обычаях. Многое из этого Мария уже знала от мейнхеера Кольпа, но не встревала, вежливо слушала.

Вдруг все зашевелились, пронеслось:

– Государь приехал.

Мария с Куракиным тоже пошли в главную залу. Пётр был уже там, весёлый, с торчащими усами над широкой улыбкой. Рядом с ним стоял царевич. Мария не смогла скрыть удивлённого возгласа и, чтобы объяснить его, спросила:

– Борис Иваныч, а что это за дама рядом с царём?

Она указала на черноволосую коренастую женщину в роскошном платье алого бархату, с улыбкой слушающую склонившегося к ней Меньшикова.

– Эту даму, княжна, надлежит называть Екатериной Алексеевной и быть с ней попочтительней. Более же, ввиду вашей невинности, ничего сказать не могу.

Мария внутренне усмехнулась. Что ж, значит, она не невинна, если знает, кто такая Екатерина царю Петру. Подумаешь, у всех европейских государей есть метрессы, а чем наш хуже. Екатерина ей понравилась – чем-то на невестку Наталью похожа. Может, смешинкой в карих глазах и румяным круглым лицом?

Куракин между тем подал ей руку.

– Мария Борисовна, надобно подойти, поприветствовать его величество.

Но только они начали пробираться через толпу, умолкнувшая было музыка вновь грянула сверху. И Пётр, подхватив свою роскошную подругу, пошёл в первой паре. А прямо к ним быстро подходил через расступавшуюся толпу царевич. Подошёл, поклонился сначала князю, затем Марии, прося на танец.

Она так удивилась, что чуть не забыла, с какой ноги начинать. Думала, Алексею стыдно за лесное происшествие, что он и глаз ей не покажет, а он вишь…

Танец меж тем шёл своим чередом. И когда Марии с Алексеем пришлось стать против царя и Екатерины, Пётр с любопытством оглядел её, а Екатерина ласково улыбнулась. Мария с готовностью улыбнулась в ответ и подумала, что Петру с ней, наверное, так же хорошо, как брату Василию с Наташей.

На царевича Мария не смотрела, неловко было. Старалась меньше касаться его потной руки. Музыка смолкла, но он не повёл её к отцу и подлетевшему кавалеру не дал пригласить, а дождался с ней следующего контрданса. Тут только Мария глянула ему в лицо – шалые, будто пьяные глаза, и весь вид отчаянный и трусливый. Ей даже жаль его стало – видать, с отцом опять неладно. Все знали, что царь не любит первенца.

Другие кавалеры во время танца разговорами её занимали, а царевич молчал, только всё крепче сжимал её руку. Казалось княжне Голицыной, что опоры ищет в её маленькой руке наследник Российского престола. Захотелось подбодрить его, успокоить. Улыбнулась ему дружелюбно и завела разговор. О чём – сама не помнила. О погоде петербургской, о позициях танцевальных, о Голландии, ещё о чём-то. И добилась своего – разгладились напряжённые складки на лбу царевича, разомкнулись губы, сказал что-то.

Теперь уже с прежним удовольствием выступала Мария по вощёному паркету, улыбалась и своему кавалеру, и парам, кланявшимся навстречу. Ей в ответ тоже улыбались – по-разному. Все глаза были прикованы к этой незнакомой боярышне с гордой осанкой и яркими синими глазами, которую выбрал царевич, да и не отходит от неё который танец, и глаз с неё не сводит.

Вдруг в очередном перерыве между музыкой около них появился Василий. Торопливо извинился и потащил Марию через толпу. Чуть ли не бегом вывел на лестницу, накинул на неё шубу – и к саням.

На крыльце Мария заупрямилась:

– Да в чём дело, скажи наконец.

– После, сестрёнка, после. Давай-ка домой. Вот Саша тебя отвезёт.

Мария обернулась – к ним шёл Александр.

– А как, почему…

– Садись, садись.

Василий уже подхватил её на руки, как ребёнка, и посадил в карету.

– Давай, Саша, как довезёшь, сразу ворочайся.

И побежал назад, перепрыгивая лужи, стараясь не замарать нарядных башмаков.

Марии было жаль так внезапно окончившегося веселья, и разбирало любопытство: что означает сие поспешное бегство. И Саша…

Она повернулась к нему с улыбкой.

– Саша, ты там был? Я тебя не видала.

Ой, какое холодное лицо у него, глаза совсем чужие.

– Был, Мария Борисовна, я позже вас приехал, с государём.

Какой голос у него неласковый. Мария проглотила откуда-то взявшийся комок в горле и попыталась сказать весело, но голос получился хриплым и дрожащим.

– Ты видел, как я танцую? Меня Наташа учила.

– Видел, Мария Борисовна. Отменно танцуете.

Господи, ещё хуже. Почему он такой, что случилось? Марии вдруг стало зябко. Молчание было нестерпимо тягостным.

– Ты сердит на меня за что-то? За что, скажи.

– Не за что мне на вас сердиться. Это вы меня простите, что без должного почтения к вам обращался.

Его глаза горели, губы сжаты так, что стали белыми.

Мария глядела на него в оцепенении, ничего не понимая. Он, видно увидев что-то в её лице, горько проговорил:

– Скоро вы княгиней Куракиной будете… Простите мне дерзостные мечтания, виноват.

Она, всё ещё не понимая, сдвинула брови.

– Батюшкина ведь воля…

А он, не в силах больше держать себя, схватил её руки, прижал к лицу.

– Маша, – застонал с тяжёлым мужским придыханием.

И только тут она поняла, нет, не поняла, ощутила… Как будто упала пелена с глаз. И стало ей так ясно всё про неё саму и про Сашу. А князь Куракин? А батюшкина воля? Слов у неё не было. Она только отняла ладони от Сашиного лица, положила их ему на плечи и близко-близко посмотрела в его горячие глаза.

В этот момент, Боже! в этот сладкий момент раздался отчаянный крик кучера, треск, конское ржание, и весь мир вокруг счастливой пары полетел вверх тормашками.

Когда они выбрались, к счастью невредимые, на свободу, снизу была топкая грязь, сверху дождь со снегом и со всех сторон противный ледяной ветер. Кучер испуганно оправдывался, вокруг ни души. Александр взобрался на колесо, огляделся, прикидывая, где они. Спрыгнул, закутал Марию поплотнее в шубу и легко подхватил её на руки.

Скомандовал кучеру:

– Беги домой, пусть за княжной присылают.

Спрыгнул на землю и побежал с дорогой ношей к ближайшему дому.

Хозяев дома не было, но была ключница. Она заохала, испугавшись, не покалечилась ли боярышня, послала дворового за лекарем. Гостей провела в жарко натопленную комнату и, несмотря на протесты Марии, уложила её на широкий диван. Докучать им старушка не стала – пошла хлопотать по хозяйству, наказав кликнуть, коли что понадобится.

Остались вдвоём и растерялись, будто испугались чего-то. Мария встала и подошла к окну – темень какая…

– Ты не ушиблась? Нигде не болит?

Сашин голос за спиной звучал глухо. Он подошёл к ней вплотную, и от ощущения его близости у неё ослабли ноги.

– Маша, что ты молчишь?

Его дыхание было таким горячим, что обжигало. У неё не было сил ответить, по спине бежала дрожь, когда он, не удержавшись, стал целовать её волосы и нежную шею. Она повернулась к нему, закрыла глаза и с восторгом утонула в его объятиях.

Очнулись они от стука копыт и криков за окном. Мелькали фонари, суетились люди. Марию с Александром сразу отправили домой, а управляющий с людьми остались вызволять опрокинутую карету. Поговорить им дорогой не пришлось – за Марией приехала Пелагея и всю дорогу охала да выспрашивала.

Довезя Марию до дому, Александр сразу развернулся обратно к светлейшему. Боярышню осмотрели, переодели, напоили китайской травой, чтоб простуда не прохватила. Она была как во сне. Всё чудились Сашины ладони, обхватывающие сразу всю её узкую талию, Сашины губы… А её губы горели – ничем не остудишь. В голове всё мутилось: как же теперь, что батюшка скажет?

Обрадовалась вбежавшей к ней прямо с бала, в парадной робе, Наталье. Так ей нужны были сейчас её советы!

Но у невестки лицо было встревоженное, и она с порога начала своё:

– Ну, девонька, заварила ты кашу! У светлейшего сейчас только о тебе и разговор, сейчас там прямо государственный совет насчёт твоей персоны.

Мария удивлённо смотрела.

– Молчишь, глаза раскрыла? А кто с царевичем чуть не весь вечер протанцевал?

– Так ведь он сам. И вовсе не весь вечер.

– Ну-ка скажи, Маша, что там у вас в лесу было. Да не пугайся ты. Никому сказывать не стану, ни батюшке, никому. Сначала сами всё решим, как быть.

– Да я ведь всё уж вам рассказала. Только вот… Замуж он меня звал, да я это за несерьёзное почла. С тем и разъехались.

– И всё? Ничего боле?

– Да что ж ещё-то?

– Ну, когда так, ладно. А то ведь там светлейшему, да ещё некоторым бог знает что в голову взбрело. Знаешь ли, Маша, какая карусель вокруг тебя завертелась? Ведь ты царевичу Алексею Петровичу столь крепко в сердце запала, что он против государя готов пойти, лишь бы тебя в жёны заполучить.

– ???

– Да вот. А Пётр Алексеич-то уж сватает ему немецкую герцогиню. Понятное дело, родство ему себе под стать подобрать надо. А царевичу, вишь, Мария Борисовна – свет в окошке. Заступы просит у светлейшего князя Меньшикова, да у крёстной дочери своей Екатерины Алексеевны – видала её?

– Видала.

Голос у Марии тихий, лицо застывшее. Её испугало Натальино оживление и даже как будто радость. Она подумала, что также оживлённы и радостны сейчас отец и брат. Как же, родство великое, и про князя Куракина сразу забыли. Чтобы проверить, спросила:

– А князь Куракин как же?

– С Борис-Иванычем батюшка уж и повинились и помирились, Да ведь тот и сам понимает, какое дело.

Наталья на мгновение замолчала, а потом, всплеснув руками, шёпотом вздохнула:

– Маша, ведь царицей будешь!

И от этого восторженного шёпота похолодело всё у Марии внутри, и комната начала медленно переворачиваться.

Вокруг её постели бегали и гремели посудой, щупали ей лоб и жилку на шее, поили горьким взваром, потом ушли. Пелагея вздыхала в углу. Раз послышался за дверью батюшкин голос. Кто-то сказал:

– Спит.

Мария не спала, лежала, вытянувшись на животе, глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Спать совсем не хотелось, ничего не хотелось. В голове и мыслей никаких, только будто картинки ей кто-то показывал: Саша в голубом камзоле танцует внизу с черноглазой красоткой, Алексей скачет между заснеженными елями, Екатерина с ласковой улыбкой, царёвы удивлённые глаза, два лица – её и Сашино, в мерцающем от свечного огня зеркале. Невмоготу лежать – встала. Толстый ковёр приятно проминался под босыми ногами. Подошла к зеркалу. В темноте глаза казались чёрными. Глядя в эти глаза, спросила:

– Что делать? Что?

Упросить батюшку? Позвать Наталью и Василия на подмогу, разжалобить? Нет, никто из родных ей не то что помогать – и слушать не будет. Знала княжна, что выше всего для Голицыных честь, гонор боярский. А есть ли честь выше, чем в царскую семью войти? Что же, что же делать?

Так ничего и не придумав, села к окну, смотрела на проглядывавшие меж облаками звёзды. Здесь и застала её проснувшаяся утром Пелагея.

За завтраком есть ей совсем не хотелось, сумела проглотить только немного молока.

– Голова не болит ли, Маша? Что-то ты бледная нынче, пусть лекарь ещё раз посмотрит.

Борис Алексеевич глядел на неё внимательно почти всё время, как она вошла в столовую. Марии казалось, что он хочет сказать ей что-то. Она догадывалась – что, и боялась это услышать. Не досидев до конца завтрака, отпросилась в свою комнату и со страхом услышала от отца:

– Иди, приляг, я зайду к тебе после.

Зашедший вскорости Борис Алексеевич застал её у окна глядящей в белёсую петербургскую хмарь. Тихо подошёл, поцеловал, пощупал лоб – не горяч ли. Лоб был холодный, холодна была и рука дочери. Её бледность и вялость тревожили князя – дочка редко болела, но уж если случалась хворь, то оказывалась нешуточной. Сейчас же очень нужны были её здоровье и весёлость и всегдашняя бойкость.

– Иди-ка ляг, простынешь у окошка.

Сам отвёл, накрыл одеялом. Маша легла покорно, закрыла глаза.

– Болит что? Смотрел лекарь сегодня?

– Смотрел, ничего не болит, я здорова, батюшка.

– Ну ладно, полежи.

Князь Борис походил по комнате. Подошёл к зеркалу – на него остро глянули жёлтые глаза из-под нависших бровей. От крючковатого носа шли глубокие складки, под глазами набрякли мешки. Хорош, нечего сказать! Дочка не в него, в жену-покойницу. Вот уж красавица была! Характер, правда, у дочери его. Голицынский. Своевольной росла, но и понятливой, с цепким разумом и смелостью не девичьей. Нужны, нужны сейчас и понятливость её и смелость. Такое дело заварилось – или пан или пропал. Шутка ли, в царскую семью войти! Алексей-то хоть и нелюбим царём, все знают, что нет меж ними лада, но ведь наследник. Кому как не ему, Алексею, престол достанется. И моя Маша рядом… Помотал головой от нахлынувших ослепительных видений.

Только дело это непростое. Царь-то ведь уж хлопочет о браке цесаревича с принцессой Софией-Шарлоттой Бланкенбургской, внучкой герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского. Тьфу, язык сломаешь! Сестра её замужем за императором Карлом VI. Родство изрядное. Ох-ти! А государь Пётр Алексеич гневлив, чуть что не по его – может и тумаков накласть, а может и жизни лишить. Осторожно сию интригу вести надобно, с большой опаской.

Подошёл к дочери, погладил по золотистым волосам.

– Маша, я спросить тебя хочу. Я вот князя Куракина в мужья тебе назначал. Люб он тебе?

Она медленно подняла на него глаза, и князю Борису сделалось не по себе. Что-то непонятное было в её взоре, глаза казались огромными на осунувшемся лице и очень взрослыми, даже мудрыми.

Помолчала, потом медленно выговорила:

– Борис Иваныч разумен и обходителен. Что до замужества, батюшка, то я вашей воле покорна была.

Он не заметил этого «была» и вздохнул облегчённо.

– Так вот, Маша, за Куракина ты ныне нейдёшь. То наши дела с князь-Борисом, мы давеча переговорили, и обиды тут ни с какой стороны нету. Другой жених у тебя будет. И получше! И жду я, что ты во всём покорна моей воле будешь и не посрамишь рода Голицыных, а напротив – возвысишь его.

В возбуждении Борис Алексеевич вскочил, прошёлся, снова сел. Мария молчала, она была рада, что её ни о чём не спрашивают. Она не знала бы что ответить: и непокорство родительской воле недопустимо, и покориться в этом она не могла, никак не могла.

Борис Алексеевич снова погладил её голову, поцеловал лоб и руку.

– Ну, спи, сил набирайся. Вечером гости у нас, тебе выйти к ним надо.

И она заснула. На душе стало спокойно, будто она знала, что делать. А ведь не знала, совсем не знала. Уверена только была в том, чего хочет: Саша, только он.

После обеда отправились с Натальей и племянниками погулять. Марии интересно было смотреть на новую столицу. Дома строились каменные, с какими-то странными чешуйчатыми крышами. Наталья объясняла, это, мол, ещё одно нововведение царя Петра, черепица называется. Делают её из глины. Есть мастерские, где продают, а у кого денег не густо, сами лепят, дело нехитрое.

– И лучше, чем дёрн, воду держит. По здешней-то погоде – самое то. Правда, уж по крыше, как у нас привыкли, не походишь. Один решил сверху трубу поправить, послал человека – а он хрусь-хрусь по черепкам, и крышу перекрывать пришлось.

Наталья засмеялась.

Глядя на её ровные белые зубы, Мария вспомнила, что в ассамблее у некоторых дам во рту черно было. Спросила.

– Так это ж новая мода, не то от итальянцев, не то от французов – зубы чернить. Белые, дескать, зубы у арапов, да у обезьян. Вот глупость-то. И Васе моему не нравится.

– А Вася-то где? И утром его не было, и за обедом.

Александра тоже не было со вчерашнего вечера, но о нём Мария не спросила, поосторожничала.

– Послал государь и его и Сашу за провиантом для армии. Вроде опять война будет.

– С кем?

Наталья равнодушно пожала полными плечами.

– Да вроде с турком.

– Надолго уехали?

Наталья горестно вздохнула.

– Кто ж это знает? Обещал Вася поскорей обернуться. Скучаю я без него, Машенька, так, что и не выскажешь. Вот выйдешь замуж, сама узнаешь…

Взглянув на лицо Марии, она осеклась.

– Ты что, Маша?

Мария ответила не сразу. Наталья – добрая душа, но можно ли ей довериться? Посмотрела внимательно во встревоженные тёплые глаза и решилась.

– Наташа, ты царевича близко видела, говорила с ним когда?

– Ну, с глазу на глаз говорить не приходилось, а видать – видала и за столом напротив сиживала. Раз даже в пару в контрдансе с ним попала, когда фигуры со сменой кавалеров.

– А вот скажи, ты бы хотела, чтоб он мужем твоим был?

– Что ты такое говоришь, я же замужем!

Помолчала.

– А и впрямь, квёлый он какой-то, спина колесом и руки потные. А смотрит – ровно украл что, глазами зырк-зырк по сторонам, а голову не поворачивает.

Вздохнула.

– Вижу, Маша, не люб он тебе?

Мария не удержалась, закричала, подняв к лицу сжатые кулачки:

– Да как же он люб может быть! Сама сказала «квёлый». Ты поставь его рядом с Васей нашим или с кем другим… хоть с Сашей, – неожиданно для себя добавила она.

Наталья только ойкнула, не пытаясь остановить расходившуюся золовку.

– Вот вы с Васей в ладу живёте, друг другом любуетесь да радуетесь. Так и вчуже на вас глядеть радостно. Наташа, мне ведь тоже так хочется, чтоб как у вас с Васей… чтоб красивый был, сильный, чтоб обнял так, что сердце зашлось…

Из синих глаз брызнули слёзы. Дальше говорить она уже не могла.

Наталья молча обнимала её, гладила вздрагивающую спину, вытирала мокрые щёки, потом и сама заплакала.

Потом они отправили няню с детьми домой и долго ходили по берегу угрюмой Невы и говорили, говорили. Холодный ветер сёк мелкой крупкой, и они замёрзли, зашмыгали носами. Хотя носы-то, пожалуй, шмыгали более от слёз, чем от холода. Да и как не поплакать над подневольной женской долей! Впрочем, под конец разговора развеселились и даже согрелись, Наталья поклялась, что в беде Марию не оставит, и они решили кое-что предпринять…

Дома была суета – ждали гостей. Ах, батюшки, они и забыли! Разбежались одеваться.

К тому времени, как Мария была готова, гости уже собрались в гостиной. Подходя, она слышала голоса, выделялся уверенный голос светлейшего:

– …и ведь царевича мы этак к делам отцовым обернём, разлад в семействе царёвом государству боком выйти может…

Мария вошла, и все разом замолчали, обернулись на неё. Разглядывали, ровно лошадь на базаре. Она вскинула подбородок – что ж, пусть смотрят. Вышла на середину, покачала заученно пышной юбкой, присела, выгнув стройный стан.

Первым подошёл к ней не батюшка, а светлейший.

– Вот и красавица наша. Позвольте мне, Мария Борисовна, на правах старого знакомца…

Не выпуская её руки, повёл в обход гостей. Ей кланялись, целовали руки и откровенно разглядывали. Дам было всего две: Екатерина Алексеевна – её Меньшиков назвал «крёстная дочь царевича», и ещё толстая княгиня, Мария сразу забыла, как её зовут. Пошли к столу. Позади себя она расслышала, как высокий кавалер, с наглыми глазами и фамилией Ягужинский, сказал:

– У царевича губа не дура.

И в ответ ему хмыкнули сразу несколько голосов.

За столом разговоры были для Марии неважные: о стройке, о делах в армии, о новом патриархе. Раз только, когда зашла речь о свадьбе царевны Анны, племянницы Петра, с курляндским герцогом, на неё поглядели, как ей показалось, со значением. Но о ней и о царевиче – опять ничего. Она сидела, как струна перетянутая, готовая лопнуть.

Из-за стола встали, чтоб в кофейную комнату идти, и тут Борис Алексеевич сказал:

– Маша, ты ещё нездорова. Бледная и не ела совсем. Поди к себе, отдохни. Наташа, проводи её.

Вот тебе и на! А они-то с Натальей надеялись всё вызнать. Ясно же, что собрались сегодня, чтоб договориться, как дело повести, как царя склонить к этому браку. И очень надо было знать, как они это устроить хотят.

– Вот что, – зашептала Наталья в переходе. – Ты иди, я скажу, что отвела тебя, и ты спать будешь, а я вернусь. Иди, потом тебе всё перескажу.

Мария только успела дойти до своей комнаты, как её догнал быстрый стукоток каблучков.

– Не вышло. Отправил батюшка. Дескать, посидеть с тобой надо. Ясно, что опасаются, чтоб я тебе не передала. Как вошла, так и говорить перестали. Не пойму, какой им резон таиться. Без тебя всё равно им не обойтись.

– Думаю, не хотят, чтоб раньше времени разнеслось. И потом, на мои глаза, батюшка будто боится чего-то.

– Забоишься тут – против царской воли идти! Слышь-ка, возле кофейной – комната проходная, может там сейчас никого, пошли.

В соседней с кофейной комнате было пусто, они на носочках подошли к неплотно закрытой двери. В щель было видно мало и почти не слышно. Голоса звучали глухо, понять можно было только отдельные слова. Мария в отчаянии отошла от двери и увидела, что стена не доходит до самой рамы окна, а кончается у подоконника. Видно, окно это на две комнаты поделено.

– Наташа, глянь.

Окно было завешено плотной бархатной шторой, и нижний конец её был завёрнут на подоконник, чтоб меньше дуло через рамы.

– Ты иди к детям, если что – твоё дело сторона, тебя, мол, к детям позвали. А я по подоконнику пройду и с той стороны стану.

– Я с тобой.

– Нельзя тебе. Если меня застанут, сильно серчать не будут, без меня им не обойтись. Ты – дело другое. Или ты Васю рассердить хочешь, как вернётся?

– Ин ладно. Дай перекрещу.

Идти по подоконнику было неудобно – ноги путались в складках занавеси, и Мария шагала осторожно, стараясь не шевелить ткань. Нашла щёлочку и присела за ней. Голоса слышались отчётливо. Сейчас говорил Меньшиков.

– Катенька, да ведь любовь. Чай, ты знаешь, что это такое.

Екатерина умильно вздохнула.

– О, любовь, это очень, очень сильное чувство. О, да!

– Ну вот и надо Петра Лексеича уговорить, чтоб он не делал несчастным сына единственного. Не столь уж и нужен России союз с этими бланкенбургцами, даже напротив – с Пруссией через этот брак поссориться можем.

– Я согласна, Александр Данилович. Взять в жёны девушку по своему сердцу и одной с собой веры – это составит счастие молодого человека. А я всем сердцем желаю ему счастья. Но у меня нет большого влияния на Петра Алексеевича.

– Ну-у, матушка, если уж у тебя нет влияния… Не скромничай!

Все лица были повёрнуты к ней и согласно кивали. Старый, важного вида вельможа, кажется, Мусин-Пушкин, важно проговорил, подняв палец:

– И заметьте, сей брак мог бы весьма способствовать смягчению разногласий среди дворянства. В случае же восшествия в будущем на престол иноземки и иноверки сии разногласия могут значительно усугубиться.

И ещё, и ещё говорили, и все соглашались, что женитьба Алексея Петровича на княжне Голицыной – дело благое для отечества со всех сторон. Да и счастье наследника – соображение не последнее, благодаря ему оставит он свои низкие пристрастия.

– А до моего счастья, значит, никому дела нет, – думала Мария, – Ну хоть бы кто-нибудь спросил, есть ли у меня к нему склонность. Нет, никто. Уж план составляют, как к Петру Алексеевичу с таким разговором подступить.

Забывшись, она резко переступила, так что занавес заколыхался. В ужасе отпрянула и прижалась к оконному переплёту. Кто-то сказал:

– Что это, сквозняк какой? Никак окно открыто?

Мария поспешно скользнула за перегородку. И вовремя. Занавес отдёрнули, и послышался батюшкин голос:

– Нет, ничего. Ветер в окна, вот и продувает сквозь рамы.

Мария, едва переводя дух от испуга, сползла с подоконника на руки Наталье.

Разъезжались гости поздно, далеко за полночь. Наталья давно спала, а к Марии сон не шёл. Она смотрела из окна на зевающих лакеев с факелами, трогающиеся кареты.

Батюшкина дородная фигура казалась мелкой рядом со светлейшим князем Меньшиковым. Вот они оба подсадили в карету Екатерину, захлопнули за ней дверцу. Потом и светлейший укатил. Батюшка зашёл в дом. У Марии сдавило горло от жалости к себе. Неужели батюшка не поймёт, что счастье дороже короны, дороже царства? Ведь он любит её, конечно любит. Она подхватилась и побежала через комнаты к лестнице, навстречу отцу.

Тот поднимался в расстёгнутом камзоле, краснолицый, улыбающийся, пахнущий вином и духами.

– Что это ты, Маша, не спишь? Поздно уж.

Она бросилась ему на грудь и дала волю слезам.

– Господи, Маша! Пойдём-ка в постель.

– Постойте, батюшка, послушайте, я сказать вам хочу.

– Да ты не в себе.

– Нет. Сейчас. Я уже…

Она поспешно вытерла лицо, заплаканные глаза смотрели умоляюще.

– Ну ладно. Давай хоть сядем. А может, до завтра разговор твой подождёт?

– Прошу вас, я не задержу.

Она подвела его к глубокому креслу, а сама опустилась на круглую скамеечку у его ног. Посмотрела снизу вверх. Лицо отца было ласковым, с доброй улыбкой. Она взяла его сухую руку с длинными пальцами в перстнях, стала целовать. Он второй рукой гладил её по голове, провёл по щеке, поднял за круглый подбородок.

– Ну полно, Маша, говори, что у тебя.

Ей стало легко от его ласковой улыбки.

– Батюшка, не велите идти за Алексея, не люб он мне.

– Что-о-о?!

Его лицо мгновение было растерянным, но только мгновение. Тотчас углы губ поджались, глаза стали острыми и холодными.

Мария, боясь, что он сейчас зайдётся в гневе, поспешно проговорила:

– Неужто для вас счастье моё ничего не значит? Не с короной ведь жить, с человеком.

Князь Голицын аж задохнулся, услышав это. Вскочил, пробежал по комнате, резко повернулся.

– Ду-у-ра!!

Крутнулся на каблуках, сел в кресло и наклонился к ней.

– Ты же дочь моя, моя кровь! Как же не понимать можешь? Ведь держава! Держава! А ты как последняя баба: «счастье… с человеком…»

Он снова походил по комнате и повернулся к ней уже спокойно.

– Ступай, княжна, спать, и чтоб больше я от тебя такого вздора не слышал. Я твой родитель и в руке твоей властен.

Увидел, как она набрала воздуху, чтобы сказать, резко перебил:

– Ступай.

Наутро Борис Алексеевич ничего ей не поминал, поцеловал как всегда в висок, спросил, что они с Натальей нынче делать будут, и уехал.

А они нынче в гости собирались, и в важные гости. Дочери царицы Прасковьи звали кофий пить, да поглядеть разные товары иноземные, что к ним во дворец купчишки принесут. На такой случай батюшка изрядную толику денег им оставил, не поскупился. Да сказал, чтоб подобротней товар приглядели, не только дамские свои штуки, но и посуду, и для постели, и ещё что домашнее. Если понравится что подороже, чтоб отложили, он, дескать, к тому купцу сам заедет.

Мария тоскливо подумала:

– Приданое.

Когда приехали, в зале дворца уже были разложены на столах и в коробах распахнутых штуки шёлка, бархата и полотна, мотки тесьмы да кружева, шкатулки с жемчугом и каменьями, а пахло, как на майском лугу в полдень – видно, духи пробовали.

Обе царевны то и дело подбегали к сидевшей в креслице царице Прасковье.

– Маменька, вот на парчу гляньте, маменька, вот бирюза персидская.

Царевен, Катерину и Прасковью, Мария уже встречала, а царицу видела впервые. Была она полной, белолицей, в тёмном платье, как по вдовству положено. Подошли с Натальей, поклонились. Она им покивала приветливо.

– Здравствуйте, девоньки. Посмотрите, сколь всего навезли, может, выберете что.

Царевны подхватили их, начали показывать жемчужные поднизи и ушные подвески, шёлковые прозрачные чулки, бусы яхонтовые, первейшей моды обручочки, чтобы на руку их, на запястье надевать, с вделанными в них разноцветными камешками-глазками. А ещё тут были туфли, вытканные бисером на носках, до того легки, что в них по воздуху только ступать. А ещё – мотки с широкими и узкими кружевами, будто не люди, а пауки их плели – до того тонки, с пропущенной по узорам серебряной паутинкой. А ещё – ларец, бисером мелким изукрашенный, с замочком да ключиком на золотой цепочке, с музыкальным звоном при открывании крышки. А ещё… Дух захватывало, и губы сохли – до того всё было баское и приглядное.

Много всякого добра отобрали Наталья с Марией. Взяли и полотна голландского для постелей, и батисту с прошвами на белье, тесьмы, конечно, да кружев разных, отрезы парчи, бархату, алтабасу на туалеты. Ой, да много всего взяли – враз и не перескажешь, и для себя, и для домашних, детей, конечно, не забыли. И пуще всего Марии совсем малая покупка была приятна – коробочка атласная с атласным же нутром, а в неё вложена пузатенькая скляночка с нарисованным на ней короткокрылым толстеньким, задравшим голую ножку амуром. Духи в той скляночке, и запах до того сладостный… Все-то покупки в короб сложили, а коробочку с духами Мария при себе оставила.

Столь много они набрали, что даже и царевен гораздо больше получилось. Те царице завистливо шептали:

– Маменька, а мы-то… А нам бы тоже…

Мать на них цыкнула:

– Полно балабонить, будет и ваше время, и вам приданое соберём.

У царевен запрыгали глаза.

– Приданое? А за кого княжна идёт? Сговор был уже? А когда девичник?

Мария не знала, что сказать, куда девать глаза. Наталья тоже растерялась. Царица поглядела на них внимательно и враз остановила разлюбопытившихся дочерей:

– Довольно, к столу пора. Пускай тут сложат всё, а у меня уж в животе бурчит – завтракали рано нынче.

Стол был хоть и постным – пятница – но обильным. Наталье более всего лещи в сметане пареные по вкусу пришлись. Их очень сама царица Прасковья любила, и её повар так навострился тех лещей делать – прямо во рту таяли. Марию же прельстила морошка – первый раз её ела. У них в доме всякой ягоды было вдоволь на зиму наготовлено, но такой ни разу девки из лесу не носили. Царица объяснила: местная, северная, в Москве такой не видали. Ну а царевны на всё подряд налегали, любили покушать.

После трапезы царица пошла прилечь и Марию с собой поманила – расскажешь, дескать, про Москву, как она там. Царевны заныли – в жмурки затеяли играть. Но царица обещала Марию не задерживать – скоро, мол, придёт, наиграетесь.

А разговор у них в царицыной спальне не о Москве пошёл.

– Что-то ты, девица, смурная. Неужто жених не по сердцу? – сразу взяла быка за рога царица, едва только Мария уселась в креслице у изголовья её кровати.

Мария никак не ожидала вопроса об этом предмете и в растерянности протянула:

– Сие честь великая и мне и семейству нашему. Только вот государь ещё не знает…

Прасковья пристально посмотрела в её склонённое лицо.

– Государь ваш брак одобрил, тут заминки нет.

Мария вскочила.

– Как одобрил, когда? Он же на герцогине хотел?

– Та-ак!

Царица медленно поднялась и села в кровати.

– Я о князе Борисе речь веду, а ты о ком же?

Мария совсем растерялась.

– Ну-ка сядь, да скажи толком.

Она потянула княжну за руку. Та послушно села, но слова с языка не шли – в голове всё мешалось. Выходит, царица ничего не знала, а она выболтала. Ой-ой-ой!

– Ну же, Маша, – понужала её царица, – Али ты боишься чего? Я ведь тебе не враг. Сказывай-ка, милая, всё как есть, может, я и пособлю чем.

Мария вздохнула и неуверенно взглянула в близкие глаза. Как быть? Очень была нужна ей сейчас помощь. Но как же батюшка? Государь гневлив.

Прасковья помогла.

– Об Алексее речь, верно?

Мария судорожно вздохнула и кивнула, не поднимая глаз.

– Ну что ж, честь большая. Ты, небось, рада?

Навстречу царице полыхнули глаза, взметнулись брови, полудетский рот сжался в горестную гримасу.

– Рада?! Чему тут радоваться?!

Прасковья обняла вздрагивающие плечи, притянула к себе. Худенькая какая, дитё совсем. Вспомнилась своя молодость, мутноглазый мокрогубый царь Иоанн. Да, сладости от такого мужа ей не было, только что почёт – царица. Сладость она уж потом узнала – украдкой да с оглядкой. А эта, вишь, голицынское семя, высоко голову держать хочет.

Она взяла княжну за плечи, отстранила маленько – заглянуть в лицо.

– Чай, зазноба у тебя есть?

Мария кивнула, не поднимая глаз. Господи, она же насквозь всё видит!

– Честный молодец?

Снова короткий кивок в ответ.

– Ну вот что, Маша, помогу тебе узелок этот распутать.

Мария робко посмотрела на неё. И надежда во взгляде и опаска.

– А как тут?.. Ведь и Александр Данилыч за это, да и Екатерина Алексеевна…

– Ну, Меньшиков, конечно, в силе, да не он один. А Катерина-то…, как потом будет, не знаю, а пока своей воли не имеет – ровно лист на ветру полощется. Только ты вот что, сказывай-ка по порядку всё, как было.

И Мария рассказала. Даже подробнее, чем Наталье. Вернее, царица о других подробностях спрашивала. Наташе ведь интересно, какой убор на ней был, да как Алексей смотрел и брал ли за руку. Царица же перебивала вопросами: как звали подручных царевича, что тот говорил о государевых проектах, не поминал ли о сношениях со шведами.

Внимательно слушала царица Прасковья, а дослушав до конца, взяла в руки колоколец и велела выезд закладывать. Заохала, поднимая с постели обширные телеса, охала и приговаривала:

– Счас мы с тобой, Марьюшка, к Наталье Алексевне съездим, такое дело заминки не любит. А то, вишь, отец-то твой больно шустёр, не обскакал бы.

– К Наталье Алексеевне?

– Ну, к сестре царёвой. Она ему первая советчица, куда там Меньшикову.

– А… как же тут?..

– Что такое? Хм-м, а верно ведь, подозрительно будет, что мы так сразу поскачем. Не дошло бы до князь-Бориса с Меньшиковым. Пошлю-ка я, пожалуй, нарочного к царевне. Садись-ка, Марья, за письмо. Вон на столике припас письменный.

Мария послушно села, взяла лист бумаги, спросила:

– Титул какой писать?

– Да какой титул между своими! Просто: вселюбезнейшая, мол, Наталья Алексевна, почто забыла меня бедную, не изволишь ли нынче к обеду пожаловать? Ну и закончи там, как положено. А в конце-то и припиши, что, мол, разговор преважнейший есть и безотложный.

– Уж готово? Скора ты писать. Изрядно вывела, прямо приказный, а не княжна.

Письмо было тотчас отдано гонцу. Марии дождаться царевны Натальи не пришлось – из дому за ними прислали. Царица отправила было посланного назад – дескать, у меня остаются обедать. Но Борис Алексеевич и вдругорядь прислал человека – немедля домой. Поехали, и дорогой Наталья прямо извелась от любопытства, что такое дома стряслось.

А дома оказалось, что ничего не стряслось, просто гость к обеду. Но вот гость не простой – царевич.

Батюшка самолично их с Натальей на крыльце встретил и о том известил. Да на Марию глянул строго-престрого – у неё лишь глаза тоской налились, ничего не сказала, молча одеваться пошла.

В её комнате уж хлопотали над новым туалетом две чужие девки. Пелагею и не подпускали, она только умыванье для княжны приготовила. Туалет и вправду был дивный: на розовом атласном чехле волны белых кружев, и лиф также весь кружевами покрыт, а рукава кружевные пышные без чехла, в них руки как в облаке едва просвечивают. На шею ей жемчужные бусы одели из вновь купленного – кстати пришлись, на лоб – поднизь из мелкого жемчуга. Потом все трое, с Пелагеей вместе, встали вкруг неё и ну ахать да нахваливать, будто ничего краше и в жизни не видали.

Тут как раз в дверь стукнули – пора, мол, идти. А то уж у Марии слово резкое на языке было. Хорошо, что не сказала, не обидела. Чем они-то, подневольные люди, виноваты?

Ох и тяжек этот обед ей показался – ровно помои есть заставляли! Царевич напротив сидел, глаза мутные, губы мокрые, руки всё время то хлеб щипали, то скатерть мяли. Ей и смотреть-то на него не хотелось, так и просидела, глаз не поднимая, и, что говорили вокруг, почти не слышала. Мечтала, как после, в комнате своей даст себе волю – в клочья все кружева с платья раздерёт, наплевать, что больших денег стоят, и Алексею так же все волосёнки его жидкие повыдерет, если он подойти к ней близко посмеет…

Как только встали из-за стола и пошли в кофейную, Мария хотела было уйти потихоньку, но отец с неё глаз не спускал.

– Куда, Маша?

– Я, батюшка, кофею не хочу, к себе пойду.

– Что ещё выдумала?

Глаза сердитые сделались, брови сдвинул, притянул к себе за руку и прошипел в самое ухо:

– Марья, не прекословь. Дочь ты мне или нет? Прокляну, коль перечить станешь.

Потом отошёл от неё и как ни в чём не бывало с лёгкой улыбкой проговорил:

– Алексей Петрович, вы давеча о немецких гравюрах спрашивали? Они в кабинете, княжна вам покажет, кофий вам туда принесут.

Шёл по переходам важный лакей, за ним княжна Голицына, неуступчиво задрав подбородок, следом тащился Алексей. Мария слышала за плечом его сдавленное дыхание и злорадствовала – видно, робел вровень с ней идти. Душили её злоба и обида, и стыдно было до невозможности – как ухмылялись некоторые гости, отводя от неё глаза.

В кабинете никаких гравюр показывать она не стала и не подумала даже, и не собиралась – ещё чего! Молча ждала, пока лакей приборы расставит и уйдёт, мерила ногами узорчатый паркет и толстый ковёр, выгибала сплетённые пальцы. Вот лакей ушёл, а она всё так же ходила взад-вперёд, молчала. Царевич стоял недалеко от входа, тоже молчал, изредка взглядывал на неё и отводил глаза. Наконец, Мария остановилась и прямо в лицо ему:

– Ну, Алексей Петрович, довольны? Не мытьём, так катаньем?

Царевич подался к ней всем телом, при этом ногами не переступил.

– Да я ж, Мария Борисовна, я всем сердцем…

– Каким сердцем! Сердце-то есть ли у вас? Положением своим царским взять хотите, думаете, коли батюшке голову закружили, так и всё уж, готово дело? Ну нет, ваше царское высочество! Не на такую напали! Вы меня ещё не знаете, я… я на всё могу решиться. Лучше откажитесь от меня, Алексей Петрович, пока не поздно, сами откажитесь.

И ещё много чего Мария говорила, слова вылетали быстрые, яростные, лицо горело. А на царевича будто столбняк напал – смотрел на неё словно на диво какое, только губами беззвучно шевелил. Смотрел, смотрел, да вдруг – бух! – на колени, руку её схватил и к губам потянул, а по щекам – надо же! – слёзы потекли.

У Марии от неожиданности и слова все кончились. Ей бы руку поскорее от царевичевых губ выдернуть, а она, от слёз его разжалобясь, и вторую руку к нему протянула, по голове погладила. После уж вспомнила, что в это время переполох за дверьми слышен был: шаги торопливые и заполошный бабий говорок:

– Нельзя, Александр Борисыч, не велено сюды…

Но не остановили эти слова Александра Борисовича, Сашу, ладу её ненаглядного. Распахнул он двери, и ровно с гравюры немецкой предстала перед ним дева в белом наряде непорочности жемчугами изукрашенная, и перед нею на коленях кавалер, видать, в чувствах своих признающийся. И по всему ясно, что чувства эти взаимны, поскольку она ему руку для лобзанья протянула, а другою рукой по волосам его гладит. А в деве той узнал, конечно, князь Черкасский красу свою ненаглядную, солнышко своё ясное, о которой три года он думал-мечтал в чужедальней сторонке.

Ничего не сказал молодой князюшка. Шевельнул широким плечом, повёл чёрным глазом и вышел молча. И дверь за собой прикрыл. Горше всего Марии эта дверь прикрытая показалась. Лучше б он той дверью хлопнул или закричал, или ещё что…

Руку у царевича выдернула, из кабинета выскочила – и к себе в комнату, теперь уж и грозный батюшка ей страшен не был.

Пелагея сидела у окна – поближе к свету – пришивала кружевную тесьму к подолу сорочки. Подняла голову в повойнике, улыбнулась безмятежно. Как-то странно было видеть спокойное лицо после сегодняшней круговерти. Мария подбежала к ней, осторожно вынула из её рук шитьё и забралась к мамушке на колени, обняла за шею, уткнулась в мягкое плечо. Пахло от кормилицы тем же домашним и уютным, будто и не приезжали они в этот проклятый Петербург, и стоит открыть глаза – увидишь разноцветные московские окошки и няню Ирину с ковшом ягодного квасу…

– Что ты, доча? Покачать тебя? Маленькой ты любила у меня на коленках-то посидеть и Фёдора не пускала – кричала: «моя мамушка, не замай».

Слышно было по голосу, что Пелагея улыбается, её рука ласково гладила свернувшуюся клубочком Марию.

– Там-то кончилось? Или ты раньше ушла?

Мария вздохнула, возвращаясь к сегодняшнему, встала. Ох, и зачем она сюда приехала!

– Пелагеюшка, сходи голубушка, поищи Наталью Павловну, а как найдёшь, попроси сюда придти. Если она с гостями, пусть лакей её потихоньку вызовет.

– Ну сейчас, схожу. Да ты что заполошилась? Стряслось что?

– Поторопись, голубушка.

Наташа пришла быстро. Глаза у неё были, как чайные блюдечки, и встревожены так, что Мария заранее испугалась.

– Ой, девонька! Ну и обернулось всё! Что теперь будет?!

– Да говори же скорей.

– Василий с Александром вернулись. А с ними… государь!

У Марии, видать, беспокойства на лице не отразилось. И Наталья, прибавив тревожности в лице и в голосе, сказала:

– Всё открылось!

Мария опять осталась спокойной.

– Ну всё, понимаешь? Что царевич руки твоей просил, и что батюшка князю Борису отказал, а царевичу обещал, что венчанье, не спросясь царя, готовить начали.

Мария села и облегчённо вздохнула. Всё, кончился морок этот, наваждение бесовское. Свободна! Ох, как хорошо!

– Да ты что улыбаешься? Государь знаешь, как разошёлся! Даже на Васю моего кричит. Александр пропал куда-то, не могут найти – хоть бы он царя успокоил.

Её прервал громкий голос царя и его размашистые тяжёлые шаги.

– Ой, сюда идут, мамочки!

Дверь распахнулась от сильного удара и стукнулась о простенок. Первым в неё шагнул Пётр, сзади, толкаясь, грудились остальные.

– Ага, вот она, улыбается. Что, довольна? Завидного жениха подцепила! И уж наряд белый надела. Торопишься?

Мария молчала, лихорадочно прикидывая, как ответить, чтобы смягчить гнев Петра – ведь наказать он мог нешуточно. Хорошо, если ссылка, а может и казнить отца и брата как изменников.

– Что молчишь, глаза синие вылупила? Думаешь, рожей вышла, так всё тебе простится?

Мария присела в поклоне, незаметно крестообразно пошевелила щепотью и, набрав воздуху, сказала по-немецки:

– Герр Питер, пусть вам говорят, что угодно, но ни семья моя, ни я сама никогда не предприняли бы ничего без вашего соизволения.

У Петра округлился и без того маленький рот. Он засмеялся глазами и с любопытством оглядел её.

– Отколь по-немецки изъясняться умеешь?

– Немку из Слободы батюшка держал.

– А по-французски можешь?

Она ему по-французски ответила:

– Французскому языку нас с братом математик мсье Жюль учил.

У Петра заблестели глаза. Он оглянулся на стоявших сзади и раскатисто захохотал.

– Ай да князь Борис! Не токмо сынов – девку и ту выучил! Ну, а ещё что знаешь, девица многомудрая?

Мария, минутно поколебавшись – не переборщить бы – всё же решилась:

– Лекарское дело, государь, от мейнхеера Кольпа, – это она по-голландски сказала.

Царь даже поперхнулся.

– Ну-у! Так тебе не замуж, тебе на государеву службу надо.

Обернулся назад:

– А, Борис Алексеич?

Борис Алексеевич с посветлевшим лицом – пронесло, кажись – кланялся.

– Порода такая, до ученья жадная, государь. В девке вот и то проявилась.

– Хм, ну ладно, пойдём в кабинет к тебе, поговорим. Да скажи водки подать и яблок мочёных.

Царь последний раз усмехнулся Марии и пошагал прочь на длинных ногах. Все за ним. Меньшиков задержался, быстро сказал:

– Умна, княжна!

И батюшка кивнул ей ласково.

Закрылась дверь за толпой, а у Марии будто вся сила из тела враз ушла – как стояла, так и села прямо на пол.

Прибежавшая вскоре Наталья рассказала, что государь хоть и сердит, и пеняет батюшке за самовольство, но гроза минула.

– А Меньшиков-то каков! Нет, ты вообрази, в главных заводилах был, а теперь представляется, что не знал ничего. Ну и гусь!

Наталья чуть вздохнула.

– Не бывать тебе, Маша, царицей. А ты что не весела? Али уж милым жених этот стал?

– Что ты, что ты, «милым», скажешь тоже. Ты Сашу не видала ли?

– Он с Васей вместе взошёл, а потом пропал куда-то. Придёт, куда ему деваться.

Мария вздохнула и бессильно уронила руки. Попросила:

– Распусти мне шнуровку. Снять всё это надо. Смурно мне на душе, Наташа, на волю хочется. Давай кататься поедем?

– Кататься? Так ведь темно уже, спать надо, а не кататься. А вот завтра к Воробьёвым звали. Не ассамблея, а так, вроде гадать собираются. Ой, ты прямо на ногах еле держишься. Знамо, такое сегодня вынесла. А ты смелая – с царём-то как говорила. У меня бы от испугу и язык бы во рту не пошевелился. Пойду, Пелагею кликну, пусть уложит тебя.

Утром Саши за столом не было. Хотя, может, и не из-за неё, подумалось Марии, отца и Василия тоже не было. Говорили, войны с турком не миновать, так дел армейских много. Наталья всё утро об этой войне говорила, заранее горевала об отъезде мужа.

Весь день бродила Мария по дому как неприкаянная, выглядывая с лестницы на каждого вошедшего – Саши не было. После обеда приехал Василий, сказал, что вновь отправляет их государь по делам снабжения армии. Александр сразу поехал, а его, Василия, отпустили на часок – с женой проститься. Повздыхала Мария, а сказать и нечего. Не с кем, видать, Саше прощаться после вчерашнего. А она-то всю ночь планы строила, как им к отцу с разговором этим подступиться. И так тяжело ей стало, будто больна. Ни в какие гости ехать не хотелось.

Но всё же поехали. Да и почему бы не поехать? Всё равно ждать теперь нечего – Вася прощался, так сказал, что надолго, государь, дескать, в Москву вскорости собирается, так с донесением он уж туда поедет, а обратно неизвестно когда. Ну а раз он не скоро, так и Саша не скоро.

В возке и Мария, и Наталья сидели пригорюнившись и почти всю дорогу молчали. Наконец Наталья, хлюпнув носом, жалостно проговорила:

– И что им дома не сидится! Шведа воевали-воевали, вроде сладили. Так теперь с турком надо. Нешто земли в России мало?

У Марии тоже нос хлюпал, и потому голос получился какой-то мокрый.

– Значит, мало им. Дело у них такое мущинское – война.

– Ну да, дело у них – убивать друг друга. Мы, значит, рожать будем, а они в землю класть, чтоб тесно на земле не было!

Наталья вздохнула и перекрестилась.

– Одна надёжа, что Вася при государе будет, так, наверно, не под самой пальбой.

Увидев, что золовка от её слов ещё пуще полила слёзы, обняла её.

– Ну ладно, будет сырость-то разводить. И Саша ведь не солдатом идёт. Бог даст, все вернутся! Вот мы тогда и свадьбу тебе… Ох, и свадьбу тебе сыграем, на всю землю слыхать будет! Да что ты, Маша? Что ты совсем разнюнилась? Вернётся он.

Мария вытерла лицо и горько поджала губы.

– Вернётся, не вернётся, а я уж ему не мила.

– Да полно-ка болтать!

– Ты не знаешь. Когда мы с Алексеем в кабинете были… Ну, отец отослал нас, помнишь?

Наталья торопливо кивнула.

– Ну так Саша туда сразу вошёл, как приехали они с царём. А там… Алексей на коленях передо мной стоял и руки мои целовал. И тут как раз Саша входит… И не молвил ничего. Глянул на меня вот этак и вышел. И дверь за собой прикрыл.

Тут у Марии слёзы совсем уж ручьём хлынули, и она еле смогла выговорить:

– Знаешь, какой он гордый? Ни за что теперь на меня не посмотрит. И из сердца, поди, уж выкинул. Может, и женится на ком-нибудь. На какой-нибудь… Цициановой.

Наталья тихо качала на круглом плече рыдающую Марию, гладила её по голове. На лице её расцветала растроганная улыбка.

– Ты чего? Ты смеёшься? Весело тебе?

Наталья крепче обняла её и поцеловала в мокрую щёку.

– Пора-то у тебя какая хорошая, Марьюшка. Любит тебя твой Саша, не сомневайся. Всё уладится, и счастья у тебя будет полная охапка. Вот приедет, мы ему всё расскажем.

– Как рассказать? Мне и не подойти к нему теперь.

– Ну, я расскажу. Не тревожься. Это горе – ещё не горе. И ни о какой другой он не думает, не тревожься. Ой, Маша, мы уж подъезжаем! А лики-то у нас со слёз такие, что только людей пугать. Давай-ка проветримся сперва.

Она выглянула в дверцу, крикнула вознице:

– Повороти сейчас. Проедешь до заставы и обратно.

У заставы было забавно. Толпа мужиков стояла в очередь перед солдатом-цирюльником. Тот в большом переднике споро орудовал овечьими ножницами – кромсал мужиковы бороды. У ног его, словно очёсы пеньки, были накиданы разномастные волоса. Подходили к солдату мужики понуро, нехотя, а отходя, щупали руками голое, босое лицо своё и втихомолку отплёвывались. А громко не выругаешься – царёв указ с бородами в Петербург не пускать…

Посмотрели подружки, как мужичьи лица из кудлатых да сивых молодыми становятся, посмеялись. Вот и слёзы просохли, можно теперь до гостей ехать.

У Воробьёвых уж полно народу было, но только девицы да дамы – девичник. Ни царя, ни кавалеров его не ждали, и потому кто постарше – в русском платье явились. Оно и пристойней и свободней. Царица Прасковья с царевнами тоже были. Сразу Марии кивнула, подозвала.

– Ну, как дела, княжна, всё ли ладно?

Мария догадалась поблагодарить – есть ли тут царицына рука, нет ли, а «спасибо» дела не испортит. Прасковья разулыбалась, довольная, и хитренько заотнекивалась:

– То не я, то царевна Наталья тебе пособила, ей при случае поклонись. Она, может, и сегодня сюда заедет. Точно, правда, не обещалась… Ну, поди, Маша, вон там, в горнице дела ваши девичьи затеваются.

Все девицы и впрямь устремились из залы, Мария пошла за всеми. В комнате с малым числом свечей приготовлено было всё для гаданья: чашки с водой, круги воску в ковшиках, лучины, гребни, блюдо серебряное с платком. Занятно, подумалось Марии. Время, конечно, для гаданья подходящее – крещенский сочельник, однако нынче на все старые обычаи запрет наложен. А что ж об этом неугомонный Пётр Алексеевич не побеспокоился? Спросила потихоньку севшую рядом девицу – та неопределённо пожала плечами, не знаю, дескать.

Решили сначала на блюде гадать. Кликнули девок песенниц, склали на блюдо по кольцу с каждой девицы, блюдо платком накрыли. Под песню начали вынимать кольца и отдавать хозяйкам – каждая гадала, как пришедшиеся её кольцу слова истолковать можно. В это время Марию дёрнули за подол, глянула – карлица ручкой манит, в залу зовёт.

В зале дамы постарше – матери да тётки – картами занимались. И Наталья тут была, бегло улыбнулась Марии и шепнула:

– Царевна кличет. Благодари её да лишнего не говори.

Пока Мария прикидывала, что же это такое лишнее, чего говорить нельзя, ноги уже внесли её в малую горенку, где сидели царица Прасковья и темноволосая женщина с выпуклыми глазами царя Петра. Больше в её лице ничего царя не напоминало, но глаза – просто вылитые. По ним Мария любимую его сестру враз опознала и низко-низко ей поклонилась. Та встала, сделала навстречу шага два.

– Ну, здравствуй, княжна, вот ты какая.

Мария молчала, опустив глаза.

– Не люб тебе, значит, мой племянник? Нос от царского рода воротишь?

У Марии напряглись крылья носа.

– Наталья Алексеевна, я ни нос, ни что другое не ворочу, а превыше всего ставлю государеву и батюшкину волю.

– Ну-ну. Вижу, правду о тебе говорили, что Богом тебе не токмо красоты, а и ума изрядно дадено. Годишься!

Повернулась к сидящей у стола Прасковье.

– Что, Прасковья Фёдоровна, годится нам сия юница?

Та степенно покивала. Наталья Алексеевна приобняла опешившую и удивлённую Марию, посадила рядом с собой на лежанку у изразцовой печки.

– Боярышень ко двору берём несколько. При всех иноземных дворах фрейлины есть, вот и у нас будут. Так что скажи отцу, в Москву с моим поездом поедешь. Ну да я с ним и сама поговорю. То честь большая, чуешь ли? Многие на твоём месте быть хотели.

В это время из залы донёсся визг, потом хохот, и в комнату вскочила царевна Катерина, еле выговаривая сквозь смех:

– Маменька, тётенька, там ряженые приехали! Ой, Маша, ты здесь, вот кольцо твоё, возьми, на «рябину» вынулось. Не иначе, как под рябиной суженого встретишь. А мне-то, гляньте, какой воск чудный вылился – ровно замок какой-то, а с этой стороны – корона. Не иначе, мне тоже, как сестрице Анне, за герцогом быть. А может за королём, а, маменька?

Так тараторила кругленькая косоглазенькая хохотушка Катерина и тянула мать и тётку в залу, где и вправду уже плясали ряженые. Прыгали и кривлялись нарисованные на холсте и бересте личины с прорезями для глаз, развевались вывороченные тулупы и рогожные накидки, однако ж из-под рогожи торчали башмаки с пряжками и сапоги тонкой кожи. Понятно, простого звания ряженых в такой дом не допустят.

В дверях показался слуга с большим подносом, уставленным серебряными чарками и блюдами с закусью, и хозяйка принялась потчевать нежданных гостей. Один из них, в мочальной бороде, с чаркой в руке подошёл к Марии.

– Пригуби, красавица, чтоб слаще пилось.

Что ж, ряженым в такой малости не отказывают. Мария коснулась губами серебряного края.

– Эх, сладко как!

Белая рука в перстнях обтёрла торчащие из-под мочала усы и яркие губы.

– Ну, а теперь по обычаю поцелуем угости.

Не ожидая ответа, он склонился к её лицу.

– Э, нет, это ты у хозяйки спрашивай, а я здесь гостья.

Она резво отскочила. Но настырный козлобородец не отставал и ей пришлось бегать от него по зале. Козлобородому заступали дорогу, ставили подножки, вокруг раздавался смех. Увидав эту погоню, царевна Катерина весело всплеснула руками.

– Пятнашки! Будем в пятнашки играть! Или нет, лучше в жмурки. Ты первый водишь.

И она, оглянувшись, подхватила со стола рушник, приступила к козлобородому, чтоб завязать глаза.

– Постой, царевна. Успеешь, завяжешь, да чур, уговор, играть по-святочному будем.

– Это как же?

– Али не знаешь? Кто кого ловит, тот того целует.

Катерина захохотала и с удовольствием согласилась:

– Годится.

В жмурки захотели играть все. Старшие, чтоб не зашибли их, расселись по стенам и тоже от души смеялись, глядя, как ряженые ловят визжащих девиц и крепко целуют их, невзирая на сопротивление, а потом, завязав попавшейся деве глаза, наперебой стараются попасться под руку водящей.

Домой вернулись поздно и на другой день поздно встали, уж при свете. Отец уже знал, что Марию ко двору берут, был доволен – пронесло, царский гнев отошёл. Выезд в Москву был назначен на другой день, и с утра начались хлопоты сборов в дорогу. Пелагея с ног сбилась – слыханное ли дело, за один день собраться! Укладывала сундук да приговаривала, что, мол, стоило ли сюда ехать, чтоб, почитай, сразу в Москву возвращаться.

Марии и хотелось опять в Москву, и грустно уезжать было: вроде и привыкла уж тут. Да и Наташу оставлять жалко, так сроднились они за эти дни, будто год вместе прожили.

– Ничего, – утешала её невестка, – Вот армия против турка пойдёт, царевна и обратно вернётся, и ты, конечно, с ней. Да, Вася говорил, что донесение-то он в Москву повезёт, ты поцелуй его за меня, скажи «жду». А там, – Наталья хитро улыбнулась, – и Сашу, может, возле государя встретишь, вот и помиритесь.

Мария вздохнула. Саша. Все эти дни она будто и не думала о нём, он просто всегда был с ней, в её мыслях и в душе.

Выехали рано, в каретах додрёмывали, при свете остановку на завтрак сделали, а после завтрака Марию и остальных фрейлин в карету к царевне Наталье Алексеевне пересадили. Было их всего трое: кроме Марии ещё Варвара Свиньина и Нина Цицианова – та, что с Сашей так ловко танцевала. Принялась их царевна сразу наставлять о правилах придворного поведения, и от себя говорила, и читала по тетради, посланником Василием Долгоруким писанной. Читала Наталья Алексеевна внятно, не торопясь, изредка поднимая глаза и поясняя малопонятные слова. Потом, утомившись, тетрадь закрыла, потянулась.

– Понять вы должны, боярышни, сколь важно, чтоб вы все правила обхождения до тонкостей знали. Государь наш бьётся, чтобы сделать Россию истинно великой державой и хочет двор иметь не хуже других европейских. В том мы помогать ему должны, сколько сил наших хватит.

Мария искоса поглядывала на новых своих подружек. Нина Цицианова, черноволосая, с большими чёрными глазами и с большим же чётко очерченным ртом. Варя Свиньина, напротив, светленькая, чуть рыжеватая, с очень белой прозрачной кожей и мелкими аккуратными чертами лица. Обе они серьёзно и внимательно слушали царевну, временами взглядывая друг на друга и на Марию.

Интересно, думала Мария, нравится ли Нине мой Саша, и есть ли у неё свой жених? Какая у неё кожа смуглая, как у скотницы. Наташа сказывала, князья Цициановы из Грузии, видом черны, но православные. Князя царь Пётр на службу позвал, он иноземцев жалует, имения им дарит российские и из казны кошт немалый отваливает. Вот и князю Георгию земля с крестьянами пожалована была, так что стало ему на что дом в новой столице выстроить и семейство туда перевезти. Теперь вот дочь ко двору царскому взята.

Нина поймала её взгляд и улыбнулась. Марии стало совестно, и она поспешно улыбнулась в ответ.

Ехали быстро, с малыми остановками для трапез, благо лошади были резвы и часто менялись – государь позаботился прислать подставы. Сам он вперёд ускакал, дела не ждали. Поезд был большой: кроме царицы Прасковьи с дочерьми и царевны Натальи, еще Катерина Алексеевна с дочками, ближние царицыны боярыни, министры государевы, сенаторы, и все с семействами, с челядью, с поклажей. По дороге все перезнакомились, в гости из одной кареты в другую ходили, пересаживались, менялись местами.

Наталья Алексеевна чаще с маленькими дочками Петра в карете сидела, она издавна за детьми брата своего приглядывала, и царевич Алексей у неё на руках вырос. Екатерина же с новыми фрейлинами больше была. Они за длинную дорогу о чём только не переговорили, даже детство вспоминали – каждая своё. Маша с Варей – московны – наперебой вспоминали, как яички на пасху катали, за малиной с дворовыми ходили, цыган с медведями смотреть бегали. Нина о своих горах рассказывала, напевала протяжные грузинские песни. А Катерина про себя говорила мало, больше слушала да выспрашивала, особенно о церковных обычаях, как какие праздники справляют. Оно и понятно, недавно ведь православную веру приняла. Катерина с растроганной улыбкой рассказывала, как крестили её и нарекли Екатериной, раньше она Мартой была. А крёстным отцом царевич Алексей выступил, сильно он робел в церкви, смущался. Она посмотрела на сидевшую напротив Марию.

– Он вообще по натуре робок. Не знаю, как и осмелился в этот раз против отца пойти.

Нина с Варенькой с любопытством повернулись к Марии.

– Что такое? Скажи, Маша.

Катерина усмехнулась.

– Это, девоньки, секрет, и не спрашивайте. У тебя, Маша, жених есть нынче?

Мария замотала опущенной головой, нет, мол.

– В твои годы можно повременить. А у вас девоньки?

У Вареньки тоже не было пока. А вот Нина, значительно взмахнув ресницами, призналась, что хоть рукобитья и не было, но она знает, кого ей родители прочат. На неё набросились с вопросами, но она имя назвать наотрез отказалась, сказала только, что красавец несравненный, и у царя в чести, и, как она, горы любит.

От этих слов у Марии внутри похолодело, и Нина сразу показалась ей противной. Враз вспомнились ей давешние опасения о Сашиной гордости. А может, промеж них уж и было что? Она незаметно отодвинулась от Нины в угол кареты и в оставшийся путь старалась рядом с ней не садиться.

К Москве подъехали в сумерках и сразу повернули в Преображенское. Министры да сановники от царевниного поезда отделялись по своим домам. Марии тоже хотелось бы в свой дом, но она теперь на службе – надо при царском дворе быть неотлучно. Так что пришлось до дому только челядь, что с ней была, отправить, при себе одну Пелагею оставила.

В Преображенском их ждали, да не совсем: большой дом протопили и вымыли, а флигель, где фрейлины разместиться должны были, был не готов. В доме им на первое время проходную комнату отвели, а в ней аж три двери – только и хлопают, только и снуют люди туда-сюда. Так-то неуютно! С дороги бы в баню, а в баню по-первости царские особы пойдут, скоро ли очередь до них дойдёт? Пелагея, конечно, не стерпела.

– Слышь-ка, Маша, и чего мы здесь сидеть будем. Дом-от наш недалече.

Мария поколебалась.

– Недалече-то недалече, да как это против политесу придворного выйдет?

Посмотрела на унылые лица товарок, на сердитую Пелагею и решилась.

– Ладно, подождите меня. Пойду у Натальи Алексевны спрошусь.

Царевна Наталья, в запарке от хлопот по приезде, только рукой махнула.

– Езжайте.

Тут и царевны Иоанновны выскочили.

– И мы с вами. Можно?

И их отпустили. И Катерина Алексеевна к их компании пристала. Скучновато ей с Натальей, да с царицей Прасковьей, больше к молодым тянуло, потому как сама ещё в молодых годах. Много народу получилось – вместе с услужницами на три кареты набралось. Мария даже беспокоилась: хватит ли протопленных комнат у них в доме, да и баню догадались ли сготовить?

Но московский управляющий и няня Ирина в грязь лицом не ударили! Всё было готово: и вымыто, и протоплено, и банька как раз выстоялась. Дворня с радостными лицами облепила крыльцо, кланялись, гомонили. Няня на рушнике вынесла духмяный каравай.

– Как же ты догадалась, нянюшка? – удивлялась Мария, обнимая старушку.

– А сердце-то на што, голубка моя. Вот проживёшь, сколько я, сама всё наперёд знать будешь.

В дом зашли только шубы снять – и сразу в баню. Няня и тут угадала: не маленькую барскую, а большую, субботнюю приготовила. Сразу все в неё и завалились. Сначала пожимались, стесняясь раздеваться, да Катеринка-царевна всех развеселила. Она такая хохотушка, и с поводом и без повода смеяться готова, да так заразительно, что любой, глядя на неё засмеётся. А где смех, там и стесненья нету. Со смехом и в парную зашли; а зашли – смех сразу кончился, не то что смеяться, дышать нечем. Такой в парной крепкий можжевеловый жар стоял, что в ушах звенело, и волосы потрескивали.

Мария и Варенька, к московской бане привычные, сразу на пол сели. За ними и царевны плюхнулись мягкими телесами на белые скоблёные доски. А вот Нину и Катерину Алексеевну пришлось силком усаживать, они поначалу к дверям кинулись, да и на пол усевшись, всё рты разевали, покуда им головы вниз не пригнули, да под лицо ковш с холодной водой не сунули. Так они обе до конца на полу и просидели, на полу и мыть их пришлось. Пробовала Пелагея с веником к ним подступиться – куда там, непривычные они к такому занятью.

Остальные же девы, как истые россиянки, и на полках полежали, и под хлёстким веником побывали. Думали даже на волю выскочить – в снегу поваляться, да больно луна щедро светила, поопаслись.

Потом, розовые и чистые до лёгкости, сидели в предбаннике, завернувшись в мягкие льняные простыни. На столике кваски разные приготовлены: и ягодные, и хлебные, и с мёдом, и с хреном – так-то хорошо после баньки. Катерина Иоанновна не удержалась и толкнула в бок Катерину Алексеевну.

– Кать, а Кать, что-то ты к нашей бане совсем непривычная? Нешто Пётр Алексеич не водил ни разу?

Та смутилась, закраснелась всем и без того розовым лицом. Вместо неё ответила Нина:

– Эта ваша баня – какое-то варварство, дикость! Разве так моются? Так умереть можно!

Царевны, довольные, захохотали.

– А как моются? В лохани что ли дрызгаться?

– У нас тоже есть пар, но не так. Просто приносят в шатёр горячие камни и льют на них настой базилика. Там нет такой смертельной жары и не бьют тело прутьями. И потом – это только для мужчин, женщинам это не нужно.

Ей ответили сразу несколько голосов:

– Как это женщинам не нужно? Что ж нам, грязными ходить? После бани и дух от тела приятный, да и крепчает оно.

Нина не сдавалась.

– Женщине телесная крепость ни к чему. Нам мягкость и нежность пристала.

Катеринка вскочила, раззадорившись.

– Это такая мягкость, чтоб утром хлопнули, а до вечера колыхалось?

Она скинула с себя покрывало и подскочила к Нине.

– Ну-ка хлопни меня, ну, хлопни.

И не дожидаясь, сама звонко шлёпнула себя по крутому боку. Потом неожиданно сдёрнула простыню с Нины и дала ей основательного шлепка. Все засмеялись. Разница и впрямь была заметна. Фигура у Нины весьма завлекательная: от тонкой талии широко расходились полные бёдра, резко сужавшиеся к круглым коленям, а сверху стройного девичьего стана спелыми плодами томилась пышная грудь. Но от Катеринкиного шлепка колыхание было изрядное.

– Вот так вот, – подбоченилась Катеринка, – а нашу девку хоть по какому месту бей, она вся ядрёная.

– А ты знаешь, что грузинские девушки дороже всех в гаремах ценятся?

– Тю-ю, так ты в гарем собралась? К турку какому-нибудь?

– При чём тут гарем! Надо иметь такое тело, чтобы муж любил. А то будет от тебя утехи на стороне искать.

– А ты думаешь, он твой кисель любить будет?

Девицы разошлись не на шутку, и Катерина Алексеевна поспешила вмешаться:

– Нина, Катя, сядьте, голубушки, кваску попейте. Малиновый здесь особо хорош. А чтобы муж любил, одной телесной приятности мало.

Все лица немедленно повернулись к ней. Уж кто-то, а она знает, как к себе мужчину привязать, говорят, много их у неё было. Да и царь Пётр ровно присушенный, глаз с этой Марты-Катерины не сводит. А она сказала и замолчала, задумавшись о своём. Чей-то голос робко спросил:

– Катерина Алексевна, а что ещё-то нужно?

Та улыбнулась.

– Угождать надо своему повелителю во всяком деле и во всякий час, и днём, а пуще того ночью. Ну да вам, девицам, рано знать про это.

– Вот так всегда, – заныла Катеринка, – всё рано да рано. А потом поздно будет.

Екатерина засмеялась.

– Всё в свой срок узнаете. Давайте одеваться.

И правда, жар из тел уже вышел.

Здесь, вдали от царских глаз, можно было облачиться в удобные русские рубахи и понёвы. Сверху накинули большие пуховые платки, чтоб не простыть, и бегом по ледяной дорожке к дому. Ужин был уже на столе, по-московски обилен. Ох, и накинулись девы на выставленные яства! Сами не думали, что так проголодались. Печёные куры, бараний бок с кашей, уха из налимьих печёнок исчезли в мгновение ока. Только когда до пирогов дошли, стали жевать медленнее. Пирогам, правда, тоже честь отдали, да и как не отдать – дивно вкусны они были, прямо во рту таяли. Голицынские стряпухи издавна такими маленькими пирожками славились: корочка тоненькая, нежная, а уж начинки… Даже и не разберёшь, что положено, то ли рыба, то ли грибы, то ли курятина, но вкусно так, что язык проглотишь. И сладких заедок было пребольшое блюдо: крутики на яйцах в масле жареные, пряники медовые, рожки с маком. Так наелись, что дышать тяжело, а глаза всё к вкусноте ещё тянутся.

– Ох и кормят у вас, – вздохнула Катеринка. – И как же ты, Маша, такой худышкой осталась? Знать, не в коня корм.

– Ещё войдёт в тело, успеет, – заступился за Марию кто-то.

В горнице повисло молчание. Смеяться уже никому не хотелось, и ничего не хотелось – наелись.

– Ой, да вы совсем сонные, пойдёмте-ка по постелям.

Няня Ирина принялась расталкивать их, да подымать, приговаривая:

– Ну не нести же вас, таких телушек.

Уложили всех в соседних трёх комнатах, и тотчас стало слышно ровное сонное дыхание и храпоток разомлевших дев.

Хорошо в родном доме: и спать сладко, а просыпаться ещё слаще. Мария лежала, утонув в пуховиках, и смотрела на знакомое с детства цветное окно. Давным-давно делали эти окна в доме заезжие мастера. Всё окошко застлано склеенными встык стеклянными кусочками – синими, красными, зелёными. Сызмальства любила Мария разглядывать эти узоры, всегда что-то новое в них чудилось.

В соседней комнате послышалось шевеление – кто-то проснулся. Мария накинула атласный стёганый халат, сунула ноги в меховые коты. В дверь заглянуло улыбающееся лицо Катерины Алексеевны.

– С добрым утром, Маша. Все ещё спят, который час?

– По солнцу – так девятый на исходе, часы в батюшкином кабинете. Сейчас, Катерина Алексевна, кликну, умываться подадут.

– Нет, подожди, а то разбудим, пусть поспят. Я вот смотрю, окна у вас замечательные, как витражи в соборе, нигде таких в домах не видала.

Мария гордо улыбнулась.

– Да уж, такого дома на Москве нет больше. А вот гляньте, изразцы какие.

Она показала на печку.

– Это ещё при царе Алексее знатный калужский мастер делал. Такие только в Измайловском да у нас.

– Да, дивно. И все разные.

– А вот гляньте, полы какие.

Мария откинула угол ковра.

– Здесь вот берёза северная, а в парадных комнатах – из бука.

Мария сама залюбовалась медовыми переливами волокнистых плашек. Присела, погладила их ладонью. Катерина тоже села, потёрла узорное дерево пальцами, поднесла к носу и хозяйственно спросила:

– Воском с канифолью трёте?

– Наверное.

Мария тоже потёрла пол и понюхала. Пахло мёдом и сосновой смолой.

– Няня у нас мастерица всякие снадобья составлять.

Катерина вернула отогнутый угол ковра на место и неожиданно спросила:

– Мария, скажи, русские меня не любят?

– Почему не любят, с чего тебе вздумалось?

Она безотчётно сказала «ты», наверное от домашнего и простого вида Катерины и увидела в ответ её благодарную улыбку.

– Ну как, почему, ведь я иностранка, да и лютерка.

– Вот глупости! Допрежь всего, ты не лютерка, ты ж крестилась, так что теперь ты уже православная, как и все мы. А что до того, что иностранка – так, чтоб тебе знать, русские цари исстари на иноземках женились, из русских-то боярышень невест царских совсем недавно выбирать стали, не с Алексея ли Михайловича.

– Правда?

Катерина благодарно погладила Марию по плечу.

– Ещё одно есть… Я ведь совсем не знатная. Раньше я была служанкой и натирала такие полы, как этот, стирала, готовила еду.

– Ну, уж это царская воля – кого захочет, того и знатным сделает. Сам светлейший раньше пирогами торговал. Али не знаешь?

– Знаю, сам рассказывал.

Глаза Катерины наполнились слезами.

– Ты такая добрая, Мария. Прости меня.

– За что?

– Я не знала, я думала, любая русская захочет быть царицей. Я не знала, что ты не хочешь за Алексея.

– Ты ж здесь ни при чём. Не ты это придумала.

– Да, да, конечно, не я. Знаешь, я тебе скажу… о, это есть секрет.

Она оглянулась, не проснулся ли ещё кто, и в волнении заговорила по-немецки:

– Это знает только принцесса Наталья и больше никто, но тебе я скажу. Государь хочет со мной венчаться. Он сказал, что хочет снять с себя грех и сделать нашу любовь законной, и чтоб дочки были принцессами.

Она с каким-то непонятным страхом и немым вопросом смотрела в широко открытые глаза своей собеседницы. Мария спросила по-немецки же:

– Когда венчанье?

– О, мой Бог, я забыла русский язык, но ты понимаешь, слава Богу, – она перешла на русский.

– Как ты думаешь, это можно? Ему разрешат?

– Кто ж ему запретить может, он царь, – фыркнула Мария. – Да когда же будет это?

– Не знаю. Скоро. Вот молебен в Успенском соборе за победу российского воинства отслужат, а после и это… Знаешь, я попрошу, чтобы тебя в церковь взяли. Государь хочет, чтоб никого не было, как бы тайно.

– Да что ты, этого не может быть. Цари тайно не венчаются!

– Он сказал так. А свадьбу – после победы над турком.

– Странно что-то. А девичник? Тебе ж девичник надо. Ой, что я, – Мария смешалась, – ты ведь вдова. – Ну, всё равно что-нибудь, а то что ж просто в церковь – и всё?!

– На всё его воля. Я его раба.

Мария задумалась. Не понимала она такого. Раба-то раба, но надо ж по закону, по обычаю.

С крыльца донёсся шум и стал быстро приближаться. В дверь просунулась голова челядинца.

– Боярышня, гонец из Преображенского. Пускать?

– Да ты очумел, что ли? Куда пускать, сюда?!

Голова человека резко исчезла, как бы отпихнул его кто-то, и в двери встал во всей красе усатый молодец в гвардейском кафтане.

– Долго спать изволите, беспокоятся о вас.

Мария даже языка лишилась от такого нахальства, только руками замахала и ногой топнула. А молодец шляпу треугольную с головы стащил, ногу в ботфорте вперёд выставил и шляпой над нею помахал.

– Моё почтение Марии Борисовне и Катерине Алексеевне.

А сам зубы скалит, глядя на простоволосых неприбранных дам. Тут вдруг в уши ударил пронзительный оглушающий визг четырёх проснувшихся девиц, увидевших святотатца. И этот визг заставил его, наконец, ретироваться.

Оделись все во мгновение ока, как на пожар. И павами выплыли в столовую, к накрытому для кофия столу. Нахальный гость был тут, не ушёл. Снова вышагнул вперёд в политесном поклоне. Но тут уж и девы присели по всем правилам. Галантный кавалер каждой поцеловал ручку, каждой показал в улыбке ровные зубы. Назвался: Михаил Шереметев, фельдмаршала Бориса Петровича сын.

Пока кофий пили, да кой-чего прикусывали – немного, чтоб пред кавалером обжорами себя не оказать, – кавалер рассказывал, что спозаранку в Преображенское явился Пётр Алексеевич и нашёл там большой недостаток в прекрасном поле. Тут кавалер приложил свою белую в перстнях руку к сердцу.

– Имея сейчас удовольствие видеть сей прекрасный цветник, в коем одна роза прелестнее другой, я очень даже понимаю его величество и разделяю его тоску…

Договорить этот витиеватый комплимент ему не удалось. Из-за двери раздался громкий голос, явно привыкший к воинским командам и вольному воздуху.

– Михайло… Где ты, чёртов… О, чёрт!

Обладатель голоса появился и замер с открытым ртом, увидав такое общество. На лице его застыла преглупая улыбка, а рука немедленно стащила с головы треуголку и принялась совершать невразумительные помахивающие движения. Конечно, Катеринка-царевна не выдержала, никак не могла выдержать при её природной смешливости. Следом за ней засмеялись остальные. Перекрикивая всеобщий хохот, Шереметев представил:

– Поручик Дмитрий Шорников, весьма любезный кавалер и первейший танцор, но несколько отвык от дамского общества.

Первейшего танцора усадили за стол, предварительно дав ему облобызать каждую руку каждой дамы. За ним наперебой ухаживали, подливали в чашку, подкладывали на тарелку. На лице у поручика засветилось неземное блаженство, правда, непонятно, отчего более – от приятных собеседниц или от яств, коими они его потчевали.

– Да, – вдруг спохватился он с полным ртом… – Меня ведь торопить вас послали. А то Михайла уехал, и ни слуху ни духу.

Только он это вымолвил, как затрещала под ударами входная дверь, а половицы – под тяжёлыми ногами. И предшествуемый людским переполохом в дверной проём, чуть пригнувшись, шагнул царь Пётр.

– Так, – сказал он, тараща круглые глаза и шевеля жёсткими тараканьими усами, – этак.

Все вскочили и как-то засуетились на месте, не зная, что делать. Первой нашлась Екатерина. Она скоренько выбралась из-за стола и встала, низко поклонившись перед огромным насупленным Петром.

– Здравствуйте, государь наш, на многие лета.

– Здравствуй, здравствуй. Видать, не сильно государь ваш вам нужен. Вона тут у вас какое веселье.

Тут уж и Мария опамятовалась. И приняв у догадливой няньки серебряный подносец с чаркою и солёными грибочками, поднесла царю.

– Извольте откушать, герр Питер.

Взгляд Петра был суров, но рука как бы сама собою потянулась к чарке. Выпил, крякнул, выловил с тарелки пальцами скользкий грибок, кинул в рот.

– Хороша водка у Голицыных! А кавалерам-то поднесли? – кивнул на готовых провалиться сквозь землю Шереметева и Шорникова.

Те стояли, не знали, что сказать.

– А ну-ка, хозяюшки, несите нам добрый штоф. Да и поесть, что в печке есть. Завтракал я рано, уж живот подвело.

– Дмитрий, – кивнул Шорникову, – Сбегай на двор, кликни Макарова, он в бричке, пусть сюда идёт.

В минуту расторопная дворня сняла всё со стола и переменила скатерть, и уставила стол штофами и всевозможными закусками. Когда вошёл секретарь царя Алексей Макаров, Пётр вместе с ним повернулся к столу и не смог сдержать восхищённого возгласа. Стол сиял изобилием!

Кавалерам налили водочки, дамам сладкой смородиновой наливки. Пётр размяк, распустились складки жёлтого лица, разошлись в улыбке выпуклые яркие губы. Он был доволен неожиданным застольем. Смачно хрустел мочёными яблочками, грыз целую курицу, ухвативши её обеими руками. Жир капал на скатерть. Катерина потихоньку подсунула ему под локоть салфетку. Пётр засмеялся и потёрся об неё боком. Однако, салфетку взял, обтёр руки.

– А ну-ка, девоньки, спойте, уважьте старика.

Пётр наполнил всем бокалы.

– Ну, давайте ещё по одной и – песню.

Девицы переглянулись. В дороге они часто певали и, кажется, сладились голосами. Начинала всегда Варенька, она вопросительно посмотрела на подруг.

– Как во граде…, – прошептала Мария.

Варенька набрала воздуху и начала. Следом вступили остальные. Нежные девичьи голоса свободно и кругло лились по горнице. И будто раздвинулись стены, будто встали вокруг немеряные российские просторы. Сначала приглушённо, а потом громче вплелись в песню мужские голоса, и было это так кстати, словно тонкие женские плечи обняла сильная мужска рука.

Хороша была песня! Уж отзвучала она, уж все рты закрыты, а чудилось, что не истаяли ещё звуки, ещё носятся вокруг волны, вызванные ею. За дверьми виднелись тихие лица заслушавшихся дворовых.

Первым пришёл в себя Пётр.

– Хорошо поёте, девоньки! Однако пора и честь знать, делу время, господа офицеры. Да и вас, мадамы, я чаю, в Преображенском заждались. Вон в окошке солнце какое, а вы всё в доме. Поедем, прокатимся. А, Катинька?

Он взял Катерину за полную руку выше кисти и сильно пожал. Она смущённо подняла на него глаза.

– Поедем, государь, я готова.

У Петра напрягся сочный рот, он обнял свою любезную за пышные плечи, притиснул к широкой груди. Потом увидел уставленные на них глаза боярышень и царевен, крякнул и отпустил Катерину.

– Ну, собирайтесь скорее, я с вами, мне тоже в Преображенское надо.

Царевны побежали облачаться в шубы, а боярышни неуверенно топтались.

– Ну, а вы чего?

Мария шагнула вперёд.

– Пётр Алексеевич, дозвольте нам с боярышнями после приехать. Царевны с Катериной Алексеевной – сейчас, а мы через недолгое время в Преображенском будем.

Пётр удивлённо и вроде бы недовольно напряг углы рта, и Мария, чтобы он не успел возразить, зачастила.

– Мы прокатиться хотим до рощи, там родник, вода дюже сладкая, в Преображенское возьмём. И прокатиться очень хочется. Я давно верхом не ездила.

– А ты верхом ездишь? Ах да, слыхал, что дочка Голицына как иноземка скачет, кумушек московских пугает, слыхал. Но не видал. Ну, давай, и я посмотрю. Быстро соберёшься?

– Быстро, государь, Зорька уже осёдлана.

Мария кинулась в свою комнату переодеваться. Пётр повернулся к кавалерам.

– Что ж, господа офицеры, разрешаю вам задержаться и к службе прибыть попозже. Не одним же дамам по лесу скакать.

Пётр ухмыльнулся, увидев отчаянную радость на лицах молодых людей.

– Что, уж выбрали? Ну, признайтесь, кому – какую? Голицыну-то кто себе присмотрел? Ну? Ты что ль, Михайла? Ну, не бычься. Царская власть от бога, так что передо мной как перед попом можно. Невеста первостатейная, но норовиста! А вон и дамы наши, на крыльцо выходят, пойдём и мы. А тебе, Митрий, кто глянулся, грузинская княжа?

– Нет, Варвара Андревна.

– Тихонькая-то? Поёт хорошо. Думаю, всех трёх в поход с собой взять. При Катерине Алексеевне.

Пётр говорил это, уже выходя на крыльцо, на яркое февральское солнце.

Дамы уже усаживались: царевны с Катериной в карету, Нина и Варенька в открытый возок с медвежьей полостью. А для Марии подводили осёдланную Зорьку, та радостно всхрапывала и пританцовывала на ходу, радуясь долгожданной хозяйке.

– А ну-ка!

Пётр отстранил конюха, взявшегося за стремя, и вознёс на длинных руках Марию прямо в глубокое седло с высокой лукой. Она едва успела поставить на место ногу и закинуть назад хвост амазонки. Зорьке не стоялось на месте – видать мало её выгуливали. Марии приходилось то и дело успокаивать лошадь, дожидаясь, пока все усядутся. Её немного смущал взгляд Петра, был он какой-то нецарский, будто ощупывающий, оценивающий.

А Пётр и в самом деле оценивал. Бывая в чужедальних странах и глядя на тамошних красавиц с тонкими талиями, гарцующих на конях в сопровождении кавалеров, часто вздыхал он про себя: «Эх, а наши-то кулёмы! Будет ли время, когда в России барыни так гарцевать будут?» И вот смотрел теперь, не сводя глаз, на свою, на российскую. Тёмно-синяя амазонка с белой выпушкой плотно облегала точёную фигурку, шапочка из белого горностая на польский манер открывала маленькие розовые уши, и лошадь под ней тёмно-караковой масти нетерпеливо перебирала стройными ногами по сверкающему снегу.

– Что ж, Мария Борисовна, наказ мой тебе: чтоб подружек своих верхами ездить научила. А то в поход через Польшу пойдём, чтоб знали там наших.

Оглянулся на изумлённых Вареньку и Нину.

– Вняли, боярышни? Господа офицеры, если надо, помогут.

Мотнул головой на Шереметева с Шорниковым, те довольно кивали, поможем, мол.

С полверсты ехали вместе, и все взоры неотступно следовали за Марией. Зорька будто понимала, что любуются её хозяйкой, а значит и ею – выступала как картинка, чуть боком, точно ставя напружиненные ноги и пофыркивая опущенной мордой. А как только доехали до развилки – две повозки в одну сторону, а третья и трое всадников в другую – Зорька сразу сорвалась в галоп. Мария её удерживать не стала. Ей самой хотелось скорости, ветра в лицо.

Оба кавалера сначала припустили за ней, но через небольшое время Дмитрий отстал и поехал рядом с возком. Так и в лес въехали: Мария с Михаилом Шереметевым впереди, за ними повозка с Ниной и Варенькой и Дмитрий Шорников сбоку.

На концах еловых лап уже начали распускаться молодые изумрудные побеги, сквозь ветви сверкало голубое почти весеннее небо, птичьи голоса наполняли воздух. И, как птичий гомон, звенел сзади девичий смех, перемежаемый молодым баском. А Мария с Михаилом ехали молча. Она искоса смотрела на его румяное лицо с прямым носом и ехидно думала, что по политесу, коему недавно их обучали, кавалер должен занимать даму разговором, будь то на танцевальном вечере, за обедом или на прогулке. Спутник её, однако, не только разговором её не занимал, но и не смотрел даже, уставив взор промеж ушей своей лошади. И что это с ним? С утра такой бойкий был!

– Теперь направо поворотить надо, тут ближе.

Мария свернула с укатанной дороги и нагнулась, чтобы не задеть низко нависшую ветку. Михаил повернул за ней, но нагнуться не успел, и ветка, стряхнув на него целый сугроб снегу, облегчённо взмыла вверх.

Ну как же тут можно было не расхохотаться, глядя на него, совершенно засыпанного, с залепленным лицом! Она так смеялась, что даже слезинки повисли на пушистых ресницах. Он с досадой отряхивался и на неё теперь смотрел, смотрел даже как будто с обидой. Тогда она смеяться перестала, только улыбка на лице задержалась, подъехала ближе, послав вперёд чуткую Зорьку, и протянула руку в синей перчатке, провела пальцем по густым его бровям.

– Здесь снег ещё остался.

Сказала мягко, чтобы утешить, показать, что не хотела обидеть смехом своим. А он неожиданно эту руку взял, сжал крепко в своей широкой ладони и потянул к себе. Послушная Зорька подошла ближе, и Мария почувствовала, как её талию опоясала сильная рука, а лица коснулось жаркое дыхание. Она отпрянула, и его губы скользнули по её щеке. Через мгновение их разделяло уже не меньше двух саженей.

Она задохнулась и не смогла сказать ни слова, но гневный взгляд хорошо выражал её возмущение. Говорить ничего не пришлось, поскольку тут подоспели ехавшие сзади.

– Ой, Маша, здесь же коляска не проедет, тропка узенькая, – закричали девушки, – А пешком не хочется, все в снегу будем.

– Зачем пешком? На что же мы с Михаилом? – быстро нашёлся их спутник.

– Верно, – подхватил Михаил, – Кони добрые, не то что по одной, по две боярышни вынесут.

Дмитрий шагнул было к Вареньке, но она отступила за Нину, и пришлось тому грузинку на своё седло сажать, а Вареньку Михаил подхватил. Мария, глядя на это, улыбнулась и поймала в ответ лукавую усмешку Вареньки. Ишь, тихоня-тихоня, а углядела, что Дмитрий за неё глазом зацепился.

По тропке цугом доехали до родника. Над незамерзающим потоком курился парок, у деревянного настила висел берестяной ковшик. По очереди напились вкусной студёной воды, наполнили большую баклажку.

К Преображенскому подъехали уже в сумерках. Кавалеры быстро простились и ускакали – запаздывали к службе.

Флигель для боярышень был прибран и протоплен, и хоть обед они пропустили, есть не хотелось. Пошли осматривать домик. Кроме их комнат здесь располагалась людская для горничных девок – сейчас они в большом доме помогали – и одна самая большая спальная была свободна. Ну, конечно, они туда заглянули. Кровать широкая, как лужайка, затканное шёлком одеяло, кружево на подушках. Остальное убранство обыкновенное – гардероб, конечно, зеркало – но кровать… Нина с Варенькой строили догадки, Мария помалкивала.

За окном вдруг раздался шум, забарабанили в ставню, потом в дверь. Девы выскочили и увидели длинную фигуру царя на снегу. Он страшно выгнулся дугой, упираясь только пятками и затылком. Вокруг суетился человек, другой с фонарём подбегал. Вдвоём они подняли царя, внесли во флигель. На свету стало видно его искажённое судорогой лицо, закатившиеся глаза.

Царёв секретарь Андрей Макаров – это был он – стоял около Петра на коленях, спросил:

– Екатерина Алексеевна у вас? Нет?

Повернулся ко второму.

– За лекарем, быстро. Да Катерине Алексевне скажи.

Боярышни испуганно прижались друг к другу и молча смотрели, как Макаров безуспешно пытается втиснуть меж зубов царя свёрнутый в жгут платок. Зубы были сжаты намертво. Он в отчаянии обернулся.

– Нож дайте. Задохнуться может.

Варенька метнулась в людскую. Мария старалась вспомнить, как отхаживала Нава их печника, страдавшего падучей. Она опустилась рядом с Макаровым.

– Дай-ка я попробую.

Она провела кончиками пальцев за челюстью Петра, нащупала бугорки за ушами, осторожно нажала. Судорожно стиснутые челюсти чуток ослабли. Макаров искоса глянул на неё и отодвинулся, чтоб ей было удобнее.

– Давай ещё раз.

Он растянул тряпичный хомут перед царёвым лицом наизготовку. Мария потёрла пальцами те же места и снова надавила. Челюсти разжались, и Макаров быстро всунул платок. Но не успел он облегчённо сесть на пол, как тело Петра снова забилось в конвульсиях. Макаров кинулся к нему и прижал к полу, почти лёг на него.

– Постой-ка, плечи освободи ему.

Руки Марии расстегнули ворот и скользнули под рубашку царя. Она, полузакрыв глаза, сосредоточенно искала больные местечки и, найдя, гладила, успокаивала их кончиками пальцев. Пётр затих, потом расслабился. Макаров сидел рядом, внимательно глядя на её движения. Увидев, что ей неловко дотягиваться до шеи и спины, перевернул Петра, задрал ему рубаху.

Когда вбежала Катерина с доктором Донелем – лекарем при дворе – царь уже спал, прямо на полу прикрытый одеялом. Перенести его на постель Макаров и три девицы были не в силах.

Положили на ту большую кровать, которую недавно разглядывали девы. Доктор, осмотрев царя, объявил, что припадок был, видимо, небольшим, велел не будить и оставил лекарство – выпить, как проснётся. Быстро примчалась сестра царя, царевна Наталья. Решили, что на ночь царь останется здесь, Катерина при нём посидит. Боярышням, конечно, невместно рядом ночевать, но одну ночь ничего, ладно. Тут же Наталья Алексеевна, строго округлив глаза, сказала им:

– О том, что видели, не болтайте. Царские болезни – государево дело, посторонним о них знать не след.

Повернулась к Марии.

– Макаров говорил, ты государю облегчение сделала. Откуда умение сие?

– У нас в деревне знахарка есть, она многое лечит. Я у неё приглядывалась.

Наталья посмотрела ей в глаза, кивнула.

– Хорошо. Ну, давайте спать, боярышни. Завтра в Успенский собор спозаранку, молебен там о победе. Не забыли?

Утро было пасмурное, не то, что вчера. Когда вышли после многочасовой службы наружу, в лицо ударил холодный ветер со снежной крупой, показалось очень зябко после влажной духоты собора. Хотелось домой, посидеть у тёплой печки, похлебать горячих щей. Но задержались посмотреть, как тронутся в поход гвардейские полки.

Трубачи старательно дули в трубы, а трубы-то, поди, ледяные – жуть. Звуки у них выходили с хрипом да с сипом. Господи, бедные, сколько их на холоду держали – лица у солдат посинелые, скукоженные. Над строем заколыхались освящённые знамёна с вышитыми надписями: «За имя Иисуса Христа и Христианство», «Сим знаменем победиши».

Царь набрал холодного воздуха и крикнул, что есть мочи:

– Полки в поход! С Богом, ребятушки!

Двинулись. Притоптывали на ходу, прихлопывали, растирали уши, хлопали друг друга по спинам, изо всех сил старались разогнать по жилам стылую кровь.

– Эх, сердешные! А у турок-то, сказывают, и зимы нет, – сказал кто-то рядом.

Впереди рядов становились выскакивавшие из церкви офицеры. Девы увидели своих знакомцев – Шереметева и Шорникова – улыбавшихся им из строя.

– Ой, они уже уходят, – огорчённо протянула Нина.

– Нет, – успокоила её уже разузнавшая всё Варенька, – Это они только для смотра перед царём, а после вернутся. Ещё прощальный бал для господ офицеров будет, а потом они вдогон войску отправятся. Солдаты ведь пешком, а офицеры на конях, быстро и догонят.

– Да, дорога дальняя, – тихо сказала Мария.

После молебна давали большой обед в Преображенском. Народу было много, много поднимали тостов: и за победу над бусурманом, и за веру христианскую, и за здравие государя, потом пошли здравицы поимённые. В конце гости уже разбрелись по зале – кто шёл чокаться, кто обнимал приятеля, изъявляя дружбу, а кто просто бродил, расстегнув камзол и стараясь придти в себя после выпитого.

В этой неразберихе Мария потянула Вареньку во двор – продышаться от духоты свечей и табачного дыма, облаком висевшего в воздухе. Нину тоже хотели позвать, но она была вся в увлечении от беседы с молодцеватым гвардейцем.

Вышли на крыльцо. Пурга, что мела весь день, утихла, и небо обсыпали звёзды. Морозный воздух был вкусным, дышалось легко. Снег блестел в лунном свете. Такая тишина стояла, что они вздрогнули, когда сзади раздался голос:

– Вот вы где. Не замёрзнете?

Это был царь, краснолицый, улыбающийся, в расстёгнутом мундире.

– Подышать вышли, ваше величество.

– Ну подышите, подышите… Слышь-ка, княжна Голицына, мне Андрюха Макаров сказывал, как ты меня вчера выхаживала. Это как у тебя получилось?

– У нас в деревне знахарка есть. Она руками может хворь снимать.

– Это как – руками?

– Я не знаю как. Надо руками почувствовать, где болит и забрать.

– Ничего не понимаю, что забрать?

– Это нельзя понять. Голландский доктор, что у нас жил, говорил, что это шарлатанство, что против науки, что это дикость наша. Но ведь помогает.

– Помогает…

Пётр пристально смотрел ей в лицо, будто заново разглядывал.

– Глаза у тебя… Ты, часом, не колдунья?

Мария хотела было засмеяться, но взгляд царя был слишком тяжёл для смеха.

– Что вы, Пётр Алексеич, колдуньями к старости становятся, а мне ещё семнадцати нет.

– Семнадцати нет, – повторил Пётр и вдруг подхватил Марию под руку, почти поднял и быстро пошёл по дорожке к флигелю. Только Вареньке быстро сказал через плечо:

– Подожди здесь, мы скоро.

В один миг долетели они до флигеля, проскочили крыльцо и сени, только в передней остановился Пётр. Повернул к себе Марию, снова вгляделся в слабом свете единственной свечи в её лицо. Потом вдруг наклонился и… О, ужас! Мария почувствовала на своём лице его мокрые губы, мерзко пахнущие вином, табаком и ещё чем-то вроде тухлой рыбы.

Она изо всех сил упиралась ладонями в его грудь и изгибалась, стараясь увернуться от его прикосновений. Но это вызывало у Петра лишь довольное воркование:

– Поборись, поборись, покажи свою силу. Сладкая моя, ох, какая ты сладкая…

Тогда Мария внезапно опустила руки, и Пётр довольный прижал её к себе. Потом зарылся носом в её волосы, а руки его начали искать застёжки платья. И тут Мария резко присела, выскользнула из его объятий и отскочила к окну.

– Ты чего? – голос у него удивлённый и даже – обиженный.

– Ваше величество, побойтесь Бога!

– Маша, при чём здесь Бог, это дело человечье.

– За что вы честь мою, жизнь мою погубить хотите?

– Тю, сдурела девка! Какая же честь больше, чем у царя в руках побывать? Да после меня тебя любой с радостью возьмёт.

Тем временем Мария ощупывала за спиной рамы. Нет, не открыть, на зиму наглухо заделано!

– Ваше величество, я закричу!

– Кричи, кричи, кто тебя тут слушать будет. Царь я, ясно тебе? Царь! И на всё моя царская воля. Ну, не дури, иди ко мне.

Пётр подходил к ней, надвигался неотвратимо. Мария обернула руку краем платья, зажмурилась и изо всех сил ударила по стеклу. Звон, холодный ветер. Пётр остановился.

Мария сказала спокойно и решительно:

– Я в окно выскочу.

Пётр развеселился.

– Сколько лет на свете живу, но чтоб от меня в окна скакали – первый раз. Пойми ты, глупая, всё равно ты от меня никуда не денешься.

Тут в сенях хлопнула дверь, и вошли царевна Наталья с Варенькой.

– Что тут такое? А что окно разбито? Государь, вас там обыскались, шведский посланник и голландский. Негоже хозяину от гостей прятаться.

Наталья взяла его за руку, и он, немного смущённый, послушно, как ребёнок, пошёл за нею.

Они вышли. А Марию затрясло… У неё вдруг кончились все силы, и Варенька с трудом довела её до дивана, принесла воды, погладила, побаюкала на своём худеньком плечике. Мария успокоилась. Села, бледная и растрёпанная, и с холодной яростью сказала:

– Я убью его! Если он до меня ещё дотронется, я его убью! Какой наглец! Как с холопкой! Подумаешь – царь. Голицыны не ниже Романовых.

Встала, опять села.

– А я вот что, я Катерине Алексеевне всё скажу, пусть знает.

Варенька покачала головой.

– Нет, не поможет. Она о многих его шалостях знает и во внимание не берёт. Так что ей говорить без толку.

– Ой, а как же? Неужто ей не обидно?

Варенька усмехнулась.

– Она ведь не княжна. Много гонору будет показывать, так и за воротами может оказаться. И куда пойдёт? Так что здесь только царевна Наталья помочь может. Только ты ей прямо не жалуйся, а то осерчает – она за государево имя стоит пуще всего прочего. Просто будь к ней поближе, вот и оборонишься.

Мария изумлённо смотрела на подругу.

– Откуда ты всё это знаешь?

Варенька улыбнулась, показав белые зубки.

– Пока ты в деревне румянец нагуливала, я тут много чего наслушалась. Да и постарше я тебя.

Причёсываясь и оправляя платье у зеркала, Мария сказала:

– Я не пойду туда больше.

– Нельзя, надо идти – не то потом разговоров не оберёшься.

В большом доме из-за стола уже вышли, и гости были в игральной и в танцевальной залах. Их издали увидела Нина, подбежала, приведя за собой шлейф молодых офицеров.

– Куда вы пропали? Маша, что с тобой?

Мария выпрямила спину, подняла подбородок и улыбнулась той улыбкой, которую опробовала перед зеркалом.

– Со мной? Ничего. Мы на двор выходили. Ах, какая ночь сегодня, как звёзды сверкают! Даже уходить не хотелось, только вот и вернулись, что замёрзли.

– Да, – подхватила верная Варенька, – Сейчас бы не в духоте этой сидеть, а на санках бы.

– А в самом деле, господа, – откликнулся стоявший рядом Шорников, – Давайте украдём прелестных дам и устроим катанье под луной.

Все оживились. Офицерам явно пришлась по душе эта затея.

– Ну уж нет, – Нина надула губы, – я танцевать хочу.

– Тогда вот соломоново решение: поклонники прекрасной Нины останутся танцевать, а почитатели двух других прелестниц быстро снарядят санки.

Нина не сдавалась.

– Это неприлично. Вы хотите конфуза?

– Да ладно тебе, – благодаря этой перепалке, Мария успела совершенно придти в себя, – никуда мы не поедем.

– В таком случае давайте танцевать.

Шорников подхватил Вареньку и умчался, очень довольный. К Марии кинулись сразу несколько человек, она не, выбирая, подала руку первому.

Танцы сменяли один другой. Все три фрейлины танцевали без отдыха. Они были прекрасными танцорками, особливо в сравнении с московскими тяжеловесными боярышнями, и пользовались успехом у господ офицеров.

Марии так легко стало на душе, музыка, казалось, унесла всё, что было неприятным. И вдруг она споткнулась обо что-то невидимое. Оглянулась – Пётр смотрел на неё то ли насмешливо, то ли удивлённо. Вошедшая с ним Катерина тоже посмотрела на Марию и улыбнулась ласково, Мария постаралась улыбнуться ей в ответ. Она еле дождалась конца танца и поспешно выскользнула из залы.

В соседней комнате играли в шахматы, курили, разговаривали. Здесь были в основном иностранцы, а из русских – те, кто постарше, посановитее и более интересовались беседою, нежели веселием. Мария нерешительно остановилась на пороге и увидела, как из глубины залы манит её к себе царевна Наталья. Та сидела в обществе француза, учителя московской навигацкой школы, и вице-канцлера Шафирова.

С Петром Павловичем Шафировым Мария хорошо познакомилась в недавней дороге из Петербурга в Москву. Был он подлого звания – из лавочных сидельцев – и крещёный еврей, но царь его жаловал и любил. Любил за ум, за учёность, за хваткость во всяком деле. Так что, сколько бояре ни косоротились, а принимали его как равного, а случалось, и покровительства просили.

Сейчас Пётр Павлович помогал Наталье Алексеевне с мсье Готье разговаривать. Тот хоть и давненько в Россию преподавать приехал, но изъяснялся по-русски больше жестами, а на уроках его ученики французские названия математических знаков раньше русских запоминали.

Однако говорили не о математике, а о театре. Мария вспомнила, как увлечена царевна этой затеей – сделать в России свой театр. Теперь она хотела на масляной неделе дать представление, и вот – хлопотала о переводе французской пиесы. Пётр Павлович любезно улыбался всеми своими подбородками и готов был помочь, но сетовал, что по государственной своей занятости не сможет перевести быстро. А ведь масляная уже на носу, и ещё артистам роли затвердить надо будет.

– Вот княжна у нас во французском языке разумеет, она вам поможет.

Царевна усадила Марию рядом.

– О, Мария Борисовна знает языки изрядно и вполне справится с переводом сама.

Было видно, что Шафиров обрадовался такому выходу. Он и в самом деле был немало отягощён делами.

– Я же всегда готов оказать помощь при затруднениях. О, простите меня, я невежа. Мария Борисовна, вы не знакомы с мсье Готье, учителем навигацкой школы?

– Незнакома, но понаслышке знаю. В сей школе мой брат учился, – ответила Мария, улыбаясь кланяющемуся французу.

– Правда, более он о господине Магницком рассказывал.

– Леонтий Иваныч Магницкий – главный учитель, но и мсье Готье изрядно школяров мучает, – раздался сзади голос Шереметева.

Поклонился почтительно царевне и остальным.

– Позвольте, Наталья Алексеевна, княжну у вас похитить, она в танцзале совершенно необходима.

– Постой-ка, Миша, успеешь, напляшешься, – остановил его Шафиров. – Я вот Наталье Алексевне начал рассказывать, да запамятовал, как это ваши школяры географию европейскую трактуют?

Шереметев рассмеялся.

– Прошу прощения у дам. Сия шутка у школяров Сухаревой башни в большом ходу. Для пущего запоминания удобно Европу представлять девицею, у которой Гишпания – лицо, Франция – грудь, Великая Британия – левая, а Италия – правая рука, Нидерланды лежат под левою, а Швейцария под правою рукой, Германия, Польша и Венгрия надлежат до тела, Датское и Шведское королевство купно с Норвегией изъявляют колена, Россия показывает юбку до самых ног, а Греция и Турция – заднюю сторону оной девицы.

Договаривал Михаил уже при общем хохоте. Смеялись почти все, сидевшие в комнате, поскольку голос у привыкшего к воинским командам Шереметева был зычный и слышали его хорошо. Под этот хохот он подхватил Марию и повлёк к дверям.

В зале Мария сразу заметила фигуру Петра и остановилась на пороге.

– Душно здесь, Михаил Борисович и пить очень хочется.

Шереметев с готовностью откликнулся:

– Так извольте в буфетную, Мария Борисовна.

В буфетной народу было мало. Михаил, усадив её, принёс стаканы с чем-то розовым и тарелку маленьких яблочек в меду.

– Здесь свежее? Что-то вы и впрямь побледнели. Обычно-то у вас лицо аки роза.

Сказал – и смутился. И Мария смутилась, так что на её побледневших щеках вновь выступил румянец. Она, чтоб прервать неловкое молчание, сказала:

– Здесь тоже табачным зельем накурено. Везде этим дымом пахнет. Вы не чуете?

– Я только ваш аромат чую, такой сладостный, истинно как у розы.

Она с готовностью поддержала разговор.

– Это духи французские, ещё в Петербурге куплены. Такой махонький пузырёчек, а только откроешь – сразу дух по всей комнате. И малой капельки хватает, чтоб целый день от платка пахло, или от другого чего – что помажешь.

– Да, запах сладостный. Он мне и у Воробьёвых сразу понравился.

Она нахмурилась, вспоминая.

– У Воробьёвых? Так значит, тот нахал..? То-то я смотрю, перстень у вас знакомый. Ну, Михаил Борисович, не ожидала я, что вы так вести себя можете!

Мария встала. Она, в самом деле, не ожидала, что это открытие так её взволнует.

Михаил вскочил вместе с ней, в глазах тревога и просьба.

– Простите мне, Ведь на святках всякие шалости дозволяются.

Она непримиримо выпятила подбородок.

– Пойдёмте, Михаил Борисович, я уж напилась.

Но выйти им не пришлось, навстречу вкатилась шумная компания гвардейцев во главе с неугомонным Шорниковым.

– Вот они где! Ну конечно, Шереметев у нас не промах! Ну-ка показывай, Михаил, какое вино здесь лучшее, ты ведь всегда себе самое хорошее выбрать норовишь, – Дмитрий хитро глянул на Марию.

Зазвенели бокалы, загремели сдвигаемые стулья.

Варенька потянула Марию в сторонку.

– Слушай, что скажу, ты не поверишь. Та спальная, ну с кроватью большой, в нашем доме – там Катерина Алексеевна будет. Представляешь?

– Ну и что?

– Ты вообще не понимаешь? Она же всё время при царевне Наталье была, сама-то она – никто. А теперь вроде как мы при ней будем. Смекаешь? Я думаю, царь её возвысить хочет, навроде метрессы.

Мария кивнула, думая, как удивится Варенька, когда узнает правду. Рассказывать ей, конечно, нельзя – она обещала Катерине. Варенька наклонилась и совсем таинственно прошептала:

– И знаешь, он её в поход берёт. И нас тоже.

Мария пожала плечами.

– Знаю. Про это уж давно говорят.

– Кто говорит?

Варенька немного обиделась, что не ей первой эта новость досталась, она любила всё узнавать раньше всех.

– Да не помню кто, говорили.

У Вареньки, похоже, нашлось бы ещё о чём посудачить, но вино уже было налито и стулья расставлены. Зазвенели бокалы и молодые голоса. Пили за прекрасные глаза прекрасных дам, за победу и опять за прекрасные глаза. Танцы закончились без них.

В своём флигеле девы застали полно прислуги, будто со всего дома согнали. Все комнаты были вычищены до блеска, а в большой спальной разбирали короба. Вскорости лишние люди ушли восвояси и боярышни заглянули туда. Комната приобрела нарядный вид: наполнилась салфетками, думочками, на полу появился пёстрый ковёр с бахромой, а на постели лежало атласное платье с широкими кружевами в золотую нитку.

Девы переглянулись и перед сном всласть обо всём этом посудачили. Правда, недолго, день был маятный, и сон их сморил быстро.

А на другой день было царское венчанье!

Трапезничали они, как всегда, в большом доме, за одним столом с царевной Натальей, царицей Марфой, царицей Прасковьей и царевнами Иоанновнами. Сразу после завтрака Катерина пошла во флигель – одеть то дивное платье, что с вечера было разложено на большой кровати. Помогали ей Мария и Нина с Варенькой, у которых от изумления глаза были круглее пятаков. Говорить при Катерине они ничего не могли, но как только та отворачивалась, старались лицами изобразить такое, что и словами не выразишь.

Катерина очень волновалась, руки у неё дрожали, ни один крючок сама застегнуть не могла. Но когда всё, что надо ей застегнули и прикололи, и она глянула на себя в большое зеркало, то поуспокоилась. И себе самой и тем, кто смотрел на неё сейчас, показалась она настоящей царицей. Мало ли что простолюдинка – ошиблась судьба, перепутала. Статная фигура с гордым разворотом плеч, сильный поворот крепкой шеи, чёткий профиль свежего лица вполне подходили роскошному сверканию камней на пышной груди, ушах, волосах, пальцах – царь, бережливый в тратах на себя, любезную свою любил одаривать по-царски.

Тут явился за ней от царя секретарь Макаров. Пора идти. Она быстро подхватилась, шубу в рукава вздевать не стала, поверху накинула – недалеко. Повернулась к боярышням:

– Проводите меня, девоньки.

Но Макаров вмешался:

– Велено без посторонних.

С тем и ушла. И только дверь за ней успела хлопнуть, Нина с Варенькой, взахлёб перебивая друг друга, начали сыпать обидные возмущённые слова, вознаграждая себя за то, что держали своё возмущение втуне целое утро.

И в самом деле, царь, государь такой державы, и на ком женится! Ему бы из боярышень боярышню, из королевен королевну, а он нашёл себе… Ведь это унижение всему царскому роду Романовых, да что там роду, всей державе! Ведь никогда и нигде не бывало, чтобы царь или король на простолюдинке женился, всегда в супруги ровню брали. Ну, ладно там, в полюбовницы, он уж сколько лет без жены живёт, мужчине одному нельзя. Но жениться… Ведь она ж не просто подлого звания, не просто прислуга, она в самом низу, в самой грязи побывала. Ведь все знают, что она до Меньшикова, до старого Шереметева солдатской подружкой была. И такую вот надо всеми царицей? Что ж, значит, она выше их всех теперь будет?

Нина в раздражении стукнула кулаком о косяк.

– Что ж, значит, я, чей род так древен, что его начало к праотцам, чьи мужчины отважны, женщины целомудренны, должна буду говорить этой потаскухе «ваше величество» и целовать руку?

Нина долго говорила в этом духе. Было удивительно, что она, невинная девица, оказывается, знает такие слова, какие до её ушей никогда бы не должны и долетать.

Варенька ей поддакивала, хоть и уступала в цветистости выражений. Её более всего смущало, что брак-то ведь всё равно незаконный. Первая жена царя, Евдокия Лопухина, ещё жива, значит никак нельзя ему снова венчаться. Да и сделали венчанье в домовой церкви, а не в Успенском соборе, как царю положено, и обряд вершит преображенский духовник, а не патриарх. Так, может, и не настоящая это свадьба, а так?

– Хотя, конечно, – вздыхала она, – царям закон не писан, они сами себе закон. Вон Иван Грозный, сколько раз жён переменял.

Мария молчала. У неё всё перемешалось в голове. Вроде бы и согласна она была с тем, что такая царица – поношение государеву достоинству, но ей неодолимо нравилась сама Катерина. При взгляде на эту молодую приветливую женщину не верилось, что с ней может быть связано что-либо недостойное.

В церкви церемония была недолгой – ещё бы, даже хора церковного не позвали, даже батюшке никто не прислуживал. И вскорости боярышни с царицей Марфой, вдовой царя Фёдора, и с царевнами Иоанновными, встречали «молодых».

Из церкви вышли всего шесть человек – свадьба называется! – изо всех только у Петра было праздничное настроение. Катерина выглядела смущённой и не поднимала глаз, царица Прасковья с поджатыми губами всем своим видом выражала протест, на отца Ювеналия даже смотреть больно было, так он смущался и суетился. Только царевна Наталья была спокойной, она давно уже приняла брата со всей его своеобычностью и его интересы почитала своими.

Она и за столом первой закричала «горько», а потом сама крепко расцеловала Катерину в обе щёки. Застолье было совсем маленьким – только домочадцы. Пётр сказал, что после похода пир как следует, настоящий устроит.

Он сидел в расстёгнутом преображенском мундире, то обнимал свою новоиспечённую супругу, то ласкал сидевших рядом их общих с Катериной дочек. Ни дать ни взять любящий отец семейства.

Марию несказанно удивляло то, как спокойно он глядел на неё, будто не было меж ними никакой стыдной ссоры, никакой недоговорённости. Мария же сидела, как на иголках, и как только стало возможно, потянула подруг из-за стола под тем предлогом, что вечером бал, и им приготовиться надо.

– Да, – подхватил Пётр, – нынче вечером господ офицеров в поход напутствуем. Вот, кстати, там и объявим, что у них царица появилась, коя их на ратные подвиги воодушевлять будет. Так что иди-ка и ты, Катинька, к себе, отдохни перед вечером.

Повернулся к боярышням.

– Ведите свою новую госпожу к себе, да помогите ей туалет выбрать.

Всем трём не понравилось, что Катерина им теперь госпожа, и все три, конечно, ничем себя не выдали.

Во флигеле Катерина им сразу сказала:

– Идите к себе, девоньки, с крючками мне Глаша поможет. – Кивнула горничной, что перешла к ней из её прежних покоев, и ушла в свою большую спальную с нарядной кроватью.

А на их половине сидела Марьина Пелагея. Она со всхлипом бросилась к Марии и прижала её к своей мягкой груди.

– Как ты тут, донюшка? Я всю ночь ворочалась, всё думала, как же ты в чужих-то людях? Вот пирожков да заедков принесла тебе и подружкам твоим.

Пелагея подняла на стол внушительный берестяной туес. Мария засмеялась.

– Мамушка, да мы как раз из-за стола.

– И-и, знаю я, что за столы у царя Петра. Люди говорят, что у него с чем сядешь, с тем и встанешь. Вот-ка…

Она споро стала выкладывать на скатёрку расстегаи, ватрушки, мясные и рыбные студни, дразняще пахнущие чесночком, маленькие колбаски, ореховые и маковые крутики…

Нина потянула носом и сглотнула.

– Да, это лучше, чем за царским столом.

– В самом деле, – поддержала её Варенька, – мне сегодня от изумления и злости кусок в горло не лез, так что давайте попробуем голицынской вкусноты.

– Давайте, давайте, милые, садитесь, – захлопотала Пелагея. – Посуда-то где у вас?

И начался пир после пира. Только ели сейчас гораздо веселее. Пелагея сидела, положив руку под скулу, и с умилением глядела, как уписывают за шесть щёк её гостинцы.

– Повезло тебе с няней, Маша, – сказала, остановившись жевать на минуту, Варенька. – Этакая няня – чистое золото.

Мария улыбнулась в ответ и ласково погладила Пелагею по плечу.

– Пелагеюшка мне маму покойницу заменила. Мы до сих пор с ней и не расставались никогда. Сейчас впервые. Вот в поход уйдём, так уж не знаю, как и будем друг без друга.

Пелагея вскинулась.

– В какой ещё поход? На турка что ли? Кто ж тебя возьмёт? Да и отец не пустит.

– Уж и взяли, и отпустил. Мы все трое едем.

– Ох ты, Господи! А когда?

– Скоро. Когда, ещё не сказали, но скоро, пока снег не сошёл, чтоб часть пути на санях проехать.

Пелагея всплеснула руками и заплакала.

– Да куда же… Ты ведь дитя совсем… сгубят тебя в этой туретчине.

– Ну, полно, мамушка! Не такая уж я несмышлёная. Да и не одна я там буду.

Она обняла Пелагею, прижалась щекой к её плечу, но Пелагея не успокаивалась и, совсем расплакавшись, вышла из комнаты.

– А правда, как там будет? – тихо сказала Нина.

И все трое дружно вздохнули. Никто из них до сих пор из дома не уезжал, а теперь сразу так надолго и так далеко.

В комнату заглянула Глаша.

– Катерина Алексеевна спрашивают, булавки нет ли у вас с маленькой головкой. Ой, да вы не собраны! Скоро уж карету подадут!

Что тут началось! Вихрем носились по комнатам горничные девки с мокрыми полотенцами для освежения, ворохами одёжи, коробочками с булавками и шпильками… И Пелагеина помощь кстати пришлась. Но зато, когда величаво выплыла Катерина в новом своём бархатном с бисерным шитьём платье и новом же ожерелье изумрудовом, все три девы встречали её уже вполне готовые.

Карета была подана истинно царская, сделанная во Франции по особому заказу. А на козлах-то – сам царь! Ну не может он без ёрничества! Катерина запротестовала было: пусть в карету к ним сядет, но Пётр только рукой махнул:

– Мне на воле приятнее. Да и вы вон какие все расфуфыренные, ещё помну вам чего.

Взгляд его с явным одобрением обежал дородную, но подбористую фигуру Катерины, да и фрейлин её вниманием не обидел.

– Вот кстати и опробуете повозку, хороша ли. Я её для похода вам, мадамы, приготовил.

Внутри карета была ещё лучше, чем снаружи. И скамьи, и стены, и даже потолок обиты мягкой тиснёной кожей, на сиденьях – кожаные подушки. К дверцам приделаны засовчики, чтоб на ходу от тряски не открывались, и окна с фортками – можно отдельно открыть, если душно. Всё обсмотрели и обтрогали пассажирки и очень довольны остались государевой заботой.

Мария, прыгая на пружинистой подушке – знать, конским волосом набита, весело сказала:

– В такой карете никакая дорога не страшна. А когда поедем-то, вы не знаете, Катерина Алексевна?

– Вроде государь после масляной собирается. Хочет спектакль, что сестрица его замыслила, увидеть.

– Что за спектакль? А актёры откуда? Италианцы ведь уехали, – заспрашивали Нина с Варенькой.

– Актёров Наталья Алексеевна из дворовых набирает, уже смотр им сделала, выбрала способных к лицедейству. А пиесу ей француз-учитель дал, она у него в тетрадке списана, из дому привёз.

– Сочинение господина Мольера, – сказала Мария. – Там смешно ужасно: один опекун хотел на своей воспитаннице жениться, не пускал её никуда, ничему не учил, чтоб дурочкой стала. А она всё равно его перехитрила и с любезным ей молодцем от старика убежала.

– А ты отколь знаешь?

– Так мне Наталья Алексевна ту тетрадку дала, чтоб перевод сделать. Я уже прочла, а завтра писать буду.

Катерина с почтением глядела на свою юную подругу.

– Ты по-французски знаешь? Поучи меня немного. А то государь на всех языках говорит, а я только по-немецки, да по-шведски.

– А зачем это вам? Переводчики есть, переведут, что надо, – спросила Нина.

Катерина замотала головой.

– Что ты, государь очень учёность уважает. Он сестру свою, Наталью очень хвалит за то, что она немецкий язык освоила, а теперь голландский старается. Он и мне подьячего из приказа приставил, чтоб грамоте меня учить.

– Вы грамоту не знаете?

– Свою знаю, а русскую нет ещё. Такие трудные русские буквы и так много их.

– Выучишь, – подбодрила её Мария, – У тебя разум светлый.

И тут же прикрыла рот ладошкой.

– Ой, простите, Катерина Алексеевна, забылась нечаянно.

Катерина улыбнулась успокоительно.

– Это ничего, когда нет посторонних. Мне приятно, что вы – мои подруги, говорите со мной просто, когда мы одни.

Она обращалась ко всем троим, но улыбкой откликнулась одна Мария. Лица Вареньки и Нины были непроницаемы.

2

Когда они вошли в залу офицерского собрания, та была уже полна. При их появлении все сразу обернулись к дверям и расступились, открыв широкий проход. Было похоже, что кто-то предупредил о происшедшем сегодня событии.

Пётр подал Катерине руку и медленно повёл её к центру залы. По мере их движения стоявшие по сторонам залы дамы приседали, кавалеры складывались в поклонах. Дойдя до середины, царь остановился и, не торопясь, оглядел собравшихся. Увиденным остался доволен, набрал воздуха и начал:

– Господа офицеры! Понеже султан турский объявил против нас войну, и уже войска турские идут в наши пределы и намерены они короля шведского, неприятеля нашего, силою чрез Польшу проводить, того ради надлежит вам выступить с войском нашим противу супостатов, дабы царство наше оборонить, а также постоять за веру православную против богопротивной турковой веры и в защиту сербов, хорватов, черногорцев, янинов… – Пётр остановился набрать воздуху, – и всех единоверных христиан, кои под гнётом нечестивых томятся. Всякий, кто любит Россию и любит Бога и уповает на него с чистым сердцем, возьмёт на себя сей труд. Настоящая война является справедливой. Опояшем же себя шпагою, начнём войну и прославим царство наше! – закончил Пётр зычным рыком.

Обвёл глазами внимательные лица и добавил:

– А Катерину Алексеевну почитайте как свою царицу.

И не дав никому опомниться, махнул музыкантам, чтоб начинали играть. Сам же и пошёл с царицей своей в первой паре.

Большинство кавалеров составляли офицеры. Они охотно бросились разбирать дам – московских боярышень, кои танцевать не все были ловки, зато блистали белыми плечами и свежими лицами. К сегодняшнему вечеру и сами девицы и, в особенности, их мамаши отнеслись со всей серьёзностью – были и наряжены отменно и приветливы к своим кавалерам. Москва невестами издавна обильна, а вот женихов в последнее время сильно поубавилось. Оно и понятно, каждый год, да не по одному разу производился смотр дворянским недорослям, иногда даже царём самолично. Брали и в армию, и в ученье. Лили слёзы родители, голосили невесты, да ничего не поделаешь – царский указ. Так что на нынешний вечер многие матери засидевшихся девиц надежду имели.

Мария, как и прежде, в танцах нарасхват была, но сегодня Михаил Шереметев от неё не отходил и всех кавалеров перебивал. Мало-помалу к ней и подходить с приглашениями перестали – только некоторые кивали издали Михаилу понимающе.

Мария не против была такого кавалера – Шереметев танцор изрядный, ей под стать. И так у них все движения сладились, что гляделись они сегодня лучшей парой, и даже все единодушно танца не начинали, покуда они не вступят, словно они по должности первой парой поставлены.

Время для Марии как один миг пролетело. Как ноги гудят, почуяла только, когда стали по лестнице спускаться, на выход. Михаил рядом шёл, провожал до кареты. Неожиданно он встал перед нею, заступив дорогу.

– Мария Борисовна, постойте минутку, прошу вас.

Он стоял перед ней на две ступеньки ниже, и она видела его, как никогда раньше – сверху вниз. Непривычно было наблюдать его кудрявую макушку.

– Мария Борисовна, я еду на войну, может, мы больше не увидимся. Я хочу, чтоб вы знали: никогда прежде, ни здесь, ни в других краях не встречал я красоты более дивной, чем ваша. Более всего хотел бы я иметь вашу парсуну, чтобы, идя в бой, прижать её к сердцу.

– Нет у меня парсуны, Михаил Борисович.

– Ну… тогда локон ваш прелестный, самый небольшой.

Снизу уже кричали:

– Княжна Голицына! Маша! Едем сейчас!

Мария подхватила юбки и побежала вниз по лестнице. Однако успела сказать Шереметеву:

– Я вам отрежу. Денщика пришлите нынче.

Вечер понравился всем четверым, всю дорогу только об этом и говорили. Дома Катерина лишь ненадолго зашла к себе и быстро вышла. Сказала:

– Не ждите меня, закрывайтесь и ложитесь.

Они втроём попили квасу, ещё поговорили о том, кто с кем и как танцевал, и уже велели девкам гасить свечи, как вдруг за окнами зазвучала музыка. И не балалайка, не трещотка – это было бы привычно, хоть и не ко времени – а дивные звуки скрипок и флейт. И почти сразу вступил голос. Песня была не русская, италианская, кажется. Голос и мелодия столь сладостны… Это казалось необъяснимым чудом.

Три пары босых ног пронеслись по холодному полу, три пары удивлённых глаз приникли к заиндевевшему оконцу. В темноте были видны фигуры музыкантов, и вроде ещё кто-то стоял, не разберёшь. Девы бросили вглядываться, сели с ногами на лавку и слушали. Песня кончилась и сразу началась другая. Нездешняя дивная мелодия манила, обещала неведомые радости… Сон наяву прервала бойкая Глаша. Она вбежала в накинутой прямо на рубаху шубейке и с порога объявила:

– Это господа офицеры. Говорят, что сия музыка, сиречь серенада, есть знак того, что у них симпатик.

– Что?!

– Ну я не знаю, это они так сказали: «симпатик».

– Ой, – забеспокоилась Нина, – мы же не можем их принять в такое время.

– И не надо, – успокоила её Варенька. – Это они для нашего удовольствия просто. А принимать их нам не надо. Глаша, а кто там из господ офицеров?

– Я только Шереметева и Шорникова знаю, что с вами тогда приезжали, и ещё трое каких-то.

Нина захлопала в ладоши.

– У вас по одному поклоннику, а у меня целых три.

Мария выскользнула в свою комнату, торопливо отрезала конец вьющейся пряди, наспех завязала ленточкой. Поискала, во что бы завернуть, попался платочек. Вышла в сени, поманив за собой Глашу.

– Вот, отдай Шереметеву.

Когда Мария вернулась к подругам, те, конечно, принялись спрашивать, что она такое передала. Пришлось сказать. Да и что ж тут такого, ведь воин, на битву идёт.

– Ой, и я Мите срежу, может, сей талисман его убережёт.

Варенька расплела косу, выбирая прядь попригляднее.

Нина притворно рассердилась.

– А мне что же, три пряди срезать? Так и без волос остаться недолго.

Однако, срезала и она и заботливо перевязала тремя розовыми ленточками. Глаша резво эти талисманы доставила, и за окнами, перебивая музыку, послышались крики «Виват!» и «Да здравствуют прекрасные дамы»! Из-за этих криков серенаде и конец пришёл – набежали сторожа, и офицерам с музыкантами пришлось убираться восвояси.

На другое утро, собираясь к завтраку в большой дом, Варенька напевала вчерашние песенки, она любую мелодию в момент перенимала и запоминала. Нина бросала на неё многозначительные взгляды, наконец, не выдержала и спросила:

– Варенька, а тебя родители выдадут за безродного?

Сказала довольно ехидно и, как ни в чём не бывала, принялась расправлять чулок на полной ноге.

Варенька замолкла, как поперхнулась. Лицо её вспыхнуло, глаза погасли. Видно было, что эта мысль уже сидела в её голове.

– Я думаю, отдадут, – вмешалась Мария. – Сейчас не старое время, царская милость выше родовитости считается. А Шорниковы у царя в милости, и Митя, и отец его. О богатстве и говорить нечего – уже несколько заводов у них. Да за такого любой боярин рад дочку отдать.

– Думаешь, правда, отдадут?

Варенька смотрела на Марию с благодарностью и надеждой.

– Конечно. Да с войны вернётся героем, как тут устоять против такого жениха.

Варенька обняла Марию и глубоко вздохнула.

– Идти пора, не то после всех явимся.

Идя по обледеневшей дорожке, Варенька радостно сказала:

– А тебе-то, Маша, как хорошо. Шереметевы и знатны и богаты и у царя в милости, Михаилу отказа бояться нечего.

– Михаилу?

Мария удивилась так, что остановилась.

– Ну да, он же с тебя глаз не сводит.

– Мало ли кто на кого смотрит, сразу и жениться надо, что ли?

– Вот увидишь, он посватается.

– Да с какой стати ему свататься! Я не хочу!

– Он тебе не люб?

Варенька была изумлена.

– Кавалер он приятный и танцор отменный. Но замуж – не хочу. Вот ещё выдумала!

Варенька с сомнением покрутила головой и побежала догонять уже всходившую на крыльцо Нину. Мария припустила за ней. Дорожка была скользкой и узкой; стараясь обогнать друг друга, они толкались и оступались в снег. В столовую вошли запыхавшиеся, с непогасшим весельем на лицах – и только-только успели перед царским выходом.

За столом Пётр, крупно кусая рыбную кулебяку, весело заговорил:

– Сегодня ночью музыканты у нас на дворе концерт давали. Это ты что ли, Наташа, для театра их пробовала?

Наталья Алексеевна непонимающе посмотрела на брата.

– Какой концерт? Я не слыхала. С чего бы мне ночью пробу устраивать?

Пётр ещё веселее оглядел присутствующих.

– Ну, значит, это царицы Марфы воздыхатель в чувствах ей посредством музыки изъяснялся.

Он подмигнул растерявшейся вдове царя Фёдора:

– А, Марфа Матвеевна, признавайся.

Та в растерянности поводила головой.

– Да ты, чай, батюшка, шутишь?

– Ну! Не к тебе, значит? Тогда к кому же? Сейчас розыск объявим.

Нельзя было понять, шутит он или серчает. Вид весёлый, но бывало, что он с весёлым видом и на казнь посылал. Все сидели, как на иголках, особенно фрейлины, конечно. А Петра прямо разбирало веселье.

– Испугались? А, может, вы все тут ухажёров приваживаете? Ну, ладно уж, не буду пытать. Пущай секретное дело секретным и останется. А вот скажу я вам, что концерт этот ночной зело приятен сердцу моему был. Бывало, в иных землях видел я куртуазное обхождение кавалеров и дам, и так завидно мне бывало, так обидно за дикость нашу. А теперь вот зрю и у нас приметы цивилизации. Так что, кто бы ни были эти прелестницы, им от меня царская благодарность.

И Пётр хитро глянул на притихших фрейлин.

После стола царевны Иоанновны накинулись на боярышень с расспросами. Катеринка завистливо сказала:

– Хорошо вам тут на воле, без родителев. А нас маменька стережёт, без малого, как теремных, какие уж тут серенады.

– Зато вы за герцогов иноземных выйдете, как сестрица ваша, Анна Иоанновна, а может, и за королей, – утешила её Варенька.

– Да, и при иноземных дворах таких ли серенад наслушаетесь, – поддержала подошедшая царевна Наталья.

– Мария, как у тебя с переводом пиесы подвигается? Скоро будет?

– Подвигается, Наталья Алексеевна. Неясные места, правда, есть. Нельзя ли мне у Петра Павловича спросить?

– Ладно, пошлю за Шафировым, чтоб сегодня же приехал. Да как готово будет, надо сразу отдать писцам, чтоб роли расписали – актёрам раздать. Государь говорит, скоро отбываете, до отъезда представление дать надо.

Мария села за писание перевода сразу. Занятие оказалось кропотливым, мешкотным, продвигалось медленно. Приехал Шафиров, потолковали с ним об неясных местах. Потом за обедом Пётр Павлович с большой похвалой отозвался об её смекалке и словесной живости.

После обеда все отправились кататься, учить дам верхом ездить. Мария же отговорилась, что уж умеет на лошади, и по-дамски и по-кавалерски, опять за пиесу села. Она сама не ожидала, что это занятие так её за живое заберёт – прямо не оторваться. К вечеру первая часть готова была, и обрадованная Наталья Алексеевна сказала, что завтра писцов из Приказа возьмёт, чтоб сразу за Марией перебелять и на роли для актёров расписывать.

Ужинать Мария не ходила – есть не хотелось и не хотелось от писания отрываться. Но после ужина оторваться всё же пришлось: Нина с Варенькой захлопнули стоявшую перед ней чернильницу, вытащили из перепачканных пальцев перо.

– Хватит, целый день сидишь, смотри, скрючит тебя, как старую бабку.

Они пересадили её из-за стола на диван и принялись наперебой рассказывать, как учились сидеть в седле, как боялись, как падали, как смешно визжала царевна Катеринка, а царевна Прасковья так и не смогла нисколько проехать – едва только её сажали на лошадь, начинала кричать, что ей страшно, и просилась вниз.

– У меня лучше всех получалось, – хвасталась Нина, – я четыре полных круга проехала. Меня Пётр Алексеич очень хвалил и сам с седла на руках снял и до возка пронёс.

Нина сделала многозначительное лицо.

– Он такой сильный. И знаете, у него такие горячие руки, прямо сквозь платье прожигают.

Она помолчала, глядя на подруг, и медленно с расстановкой произнесла:

– В нём чувствуется мужская сила. Я думаю, такой мужчина может покорить любую женщину.

В ответ подруги посмотрели на неё удивлённо и с любопытством, а Варенька даже фыркнула, не удержавшись.

Продолжения этот занятный разговор не получил, так как их позвали в большой дом в фанты играть. Такие вечерние занятия уж с год как царевна Наталья и царица Прасковья завели, и Пётр их очень в этом одобрял. На вечерах этих танцев не было, а велись пристойные беседы и игры тихие. Вина не пили, а подавали кофий и для стариков сбитень. Здесь разговаривали о государственных и торговых делах, а бывало, и по сватовству сговаривались.

Вот и сегодня, как торопливо рассказывала по дороге всезнающая Варенька, будут переговоры о замужестве царевны Екатерины Иоанновны. К государю с предложением о браке с его племянницей явился посланный от какого-то немецкого герцога. Это было ещё не сватовство, а только предварительные переговоры, неофициальные. Потому и принимали посланника не по-парадному, а на домашнем вечере, попросту.

В гостиной возле цариц Прасковьи и Марфы уже сидел меленький худенький немецкий барон с чисто промытыми розовыми морщинами. Наталья Алексеевна издали увидела в руке Марии исписанные листы и кивнула ей подойти сразу после представления важному гостю. Они уселись в уголке и занялись пиесой, благо царица Прасковья приняла всё внимание барона. Вскоре явился Пётр с Екатериной и целой свитой сановников, и царевна увела Марию в свои комнаты – без одной царской особы и одной фрейлины в такой толпе вполне могли обойтись.

Мария не переставала удивляться тому, как верно понимала царевна Наталья её неуклюжие, хотя и старательные переложения на русский язык труднопереводимых изысков француза Мольера. Понимала и подбирала верные слова, да ещё и в стихи их складывала. А сколько всего знала она, эта необычная для России царевна с внимательным взглядом окружённых тенями глаз.

Они опомнились только когда стали гаснуть оплывшие свечи, а вызванная горничная девка явилась заспанная и с распущенной косой.

– Господи, уже полночь! Засиделись мы с тобой, Маша. Ложись у меня, куда ты пойдёшь так поздно.

– Идти-то рядом, Наталья Алексевна, мигом добегу.

– Ну, смотри. Счас кликну проводить тебя. А если у вас уж спят и заперлись, так возвращайся, в своей спальне положу тебя, а хочешь – в соседней комнате, рядом с племянницами.

Во флигеле спали, но не все. Катерина, хоть и в ночном уборе, была не сонной и обрадовалась приходу Марии.

– Я думала, ты спать легла у царевны. Неужто до сих пор всё писали?

– Интересно очень. А Наталья Алексевна так складно стихи умеет сочинять – заслушаешься.

– Да, она умная. И добрая. Как дочек-то моих… – Катерина на полуслове остановилась и, прикусив губу, с шумом набрала воздух.

– Что ты, Катюша?

Мария поддержала её под локоть.

– Голова болит. Вот и заснуть не могу.

Катерина перевела дух и посмотрела жалобно.

– Посиди со мной. Или ты спать хочешь?

– Посижу, конечно. Только сначала взвар тебе от головы сделаю. Я эту траву Вареньке даю, у неё болит иногда. Ты ляг, я мигом.

Потрясти за плечо в девичьей сонную Глашу и приказать ей сделать кипятку, да отсыпать из своих мешочков по щепотке сушёных трав в ступку было недолго. А толочь травы, пока кипяток не поспел, Мария села у изголовья лежащей поверх покрывала Катерины. Той и в самом деле было худо: всегда румяное лицо как мукой обсыпано, под глазами тёмнели круги.

– А доктор смотрел тебя? Может, послать за ним?

– Не надо, не смыслит он в моих хворях.

Голос у Катерины слабый, дышит прерывисто, будто зажимает её что внутри. Мария вгляделась в расширенные глаза, искусанные губы.

– Катя, у тебя ещё что-то, кроме головы, болит?

Катерина молчала, взгляд беспомощный.

– Лучше скажи, а то я тебе не те травы дам, так и хуже может быть.

Катерина прошептала еле слышно:

– Живот. И спина. В пояснице. Ты – девица, не поймёшь.

– При чём тут девица, так и у девиц бывает, особливо ежели телом квёлые. Ну, это моё лекарство тебе в самый раз, только ещё одной травки добавлю. Сейчас принесу.

Мария поднялась идти к себе за травой и задумчиво проговорила:

– Странно, у тебя тело такое сильное, а немочь, как у худосочной перестарки.

И, не дойдя до двери, резко повернулась и подбежала к кровати.

– Катя, ты уж не в тяжести ли?

Катерина отвела глаза.

– Да.

– Давно?

– Нет, месяца два ещё.

– Ох ты Господи, бедная моя. Ляг на живот, да халат-то сыми.

Та с кряхтением перевернулась.

– Что ты об этом знать можешь…

– Не только то человек знает, что сам испытал. Можно и в учении знания получать. Говорила я тебе, что меня знахарка наша деревенская учила. Она очень хорошо тело человеческое ведает и любую хворь побороть может. К ней за много вёрст люди приходят, и всем помогает. Про неё говорят, она с нечистым водится, а я не верю. От нечистого добра людям не бывает. Я думаю, она от древних дохристианских времён своё мастерство ведёт. Тогда люди ближе к натуре были, знали, что человек не сам-отдельный, а вместе со всем сущим одно целое.

Так приговаривала Мария, сама не слушая, что говорит, а в это время гладила спину Катерины, едва касаясь кончиками пальцев её бархатистой кожи. Глаза её были закрыты, чтоб ничто не мешало пальцам видеть. Вот одно горячее местечко, вот ещё, вот тут их целая россыпь, ну вроде всё.

– Встань теперь.

– Куда?

Совсем плоха Катерина, руки холодные, губы посинели.

– Вот сюда иди. Нет, от ковра отойди. Стань на колени и за лавку держись. Сейчас потерпи немного.

Мариины руки сильно нажали, вдавились в упругое тело. Не закричала Катерина, замычала только, закусив губами свою руку. А вскоре выпрямилась и осмысленно, со слабой улыбкой посмотрела на Марию.

– Отпустило, кажись.

И тут же подхватилась, убежала за ширму.

Пока суетились вокруг Катерины разбуженные комнатные девки под командой озабоченной Глаши, Мария успела растереть своё снадобье с кипятком и горячим маслом. Молока бы ещё добавить, но где ж среди ночи возьмёшь – не в своём доме. Добавила мёду.

Катерина уже лежала в постели, спокойная, немного осунувшаяся.

– Посиди со мной, Машенька. Или тебя сон одолевает?

– Посижу. Тебя саму скоро сон одолеет от моего снадобья, тогда и я лягу.

Катерина прижалась щекой к её руке, поцеловала.

– Ты моя спасительница. Как и благодарить тебя, не знаю.

– Полно. Просто я в лекарстве понаторела. А каждый, у кого такое умение есть, должен всем страждущим помогать. Иначе дар этот пропадёт. Это завет.

– Что ж, ты и нищих бродяжек лечить будешь?

– Буду. И нищих, и разбойников. Я уж лечила.

Катерина смотрела на неё пристально, потом сказала тихо.

– Хорошо, что ты с нами в поход едешь.

Мария потрогала ей лоб, пощупала жилку на шее.

– А у тебя раньше так было?

– Было. После Лизаньки. А теперь уж сколько времени прошло, а я всё никак не рожу. А государь сына страсть как хочет. Говорили мне, это от того может быть, что нетерпелив он очень, государь. Мужской силы в нём много. Я ведь оттого и не сплю здесь, что он и ночью не один раз, и утром, а бывает, и среди дня… В его-то покоях лишних глаз нет, а здесь вон народу сколь, да и вы – девицы, неловко.

Она смутилась, покраснела.

Смутилась и Мария, пронеслось в голове: «Да уж, мужская сила у него совесть застит». Хорошо, не сказала, язык вовремя прикусила.

Ночь Катерина проспала спокойно, но к утру у неё поднялся жар. Царский лекарь Доннель и призванный для консилии домашний врач Апраксиных прописали больной свои порошки, но после их ухода Катерина попросила:

– Маша, не надо мне их лекарства. Они ведь думают, что у меня простудная горячка. Лучше ты меня полечи, у тебя вернее выйдет.

– Так, может, признаться им, отчего хворь у тебя?

– Что ты! Мужчинам-то? Срам какой! Да и что они в этом понимать могут! Никогда не слыхала, чтобы доктора женские болезни лечили. Ты со мной побудешь?

– Конечно. Вот сейчас за молоком пошлю… И клюквы ещё надо… Вот сделаю тебе питьё и сяду здесь, перевод писать буду.

День получился суматошный: несколько врачебных осмотров, два раза Мария в свой дом за припасами ездила, то и дело забегали царевны, царский секретарь не раз о здоровье справлялся. К вечеру сам Пётр из Приказа вернулся. Вошёл румяный, пахнущий снегом и табаком, поцеловал горячий и влажный Катеринин лоб.

– Что же ты, Катеринушка? Доктора были? Ещё лекарей нагоню.

– Не надо, государь, Маша лучше лечит.

Голос у Катерины слабый. Она облизала сохнущие губы, Мария проворно поднесла ей чашу с клюквенной водой, сказала, строго взглянув на Петра:

– Я рядом буду, кликните, если что.

Вышла. Сразу подскочила Варенька.

– Как она?

– Плохо, боюсь, антонов огонь не прикинулся бы.

Глаза у Вареньки круглые, она не то удивляется, не то радуется.

– Ой, что ж будет теперь… А Нинка-то что придумала, представляешь…

– Постой, – остановил её возбуждённый шёпот Марии. – Кажись, зовут меня.

На лице Петра не было и следа улыбки, с которой он вошёл с улицы, по углам рта напряглись желваки.

– Катерина Алексеевна сказала, есть в деревне отца твоего лекарка, от неё и уменье твоё.

– Есть, Пётр Алексеевич.

– Далеко ехать?

– За день добраться можно.

– Вот что, княжна, сейчас отряжу роту солдат, а ты своего человека дай в проводники, чтоб завтра эта лекарка здесь была. Заплачу и ей, и отцу твоему, мало не будет.

Мария оторопела. Представила, как в заповедный лес вваливаются солдаты… За такое Нава и проклясть может.

– Не выйдет, государь. Она никуда не ездит, всех больных к ней везут.

– Неужто и царь ей не выше прочих? А вздумает артачиться – силком привезут, здесь поговорим.

Мария испугалась. Зря рассказала, надо выпутываться!

– Не выйдет, государь. Не в её то воле. Она не только уменьем своим, она местом лечит.

– ???

– Её избушка на таком месте стоит, что там у любого человека сил прибывает, а хворей убывает. Потому и сама она уж не помнит, сколько ей лет, а телом лёгкая, да гибкая, как молодая.

– Чудеса сказываешь. Только что недосуг сейчас, а то бы сам Катеньку проводил, посмотрел бы на эту колдунью. Ну ладно, отправляйтесь завтра с утра, как доедете, посыльного с депешей отправь. И каждый день чтоб донесение мне о здоровье супруги и о всех других делах было.

Пётр как-то жалобно, необычно для него посмотрел на них обеих.

– Вы уж старайтесь там лечиться. Если скоро не получится, что ж – задержитесь, в поход тогда один пойду.

Катерина встрепенулась, замотала головой. Пётр взял её за руку.

– Лежи, молчи. Повременю, сколько можно.

Катерине в дороге хуже стало. В Никольском минуты лишней не задержались, только солдат там оставили.

Нава и спрашивать ничего не спросила, только глянула в Катеринино пылающее лицо и велела нести её в лечебную горницу. Всех провожатых с каретой обратно в деревню прогнала, остались только Пелагея с Марией, да и то Пелагея еле выпросилась, обещала весь дом ей перемыть и баню обиходить.

Ночь Нава с Катериной сама просидела. Марии велела спать. А утром её подняла, всё, что делать, обсказала и у больной посадила, сама же в свою камору ушла, зельями занялась. Много раз на дню новые чаши подносила взамен опустевших. И к вечеру полегчало Катерине, жар спал, глаза глянули осмысленно. Глянули и сразу испугались.

Испугаться и впрямь было чего. Стены и потолок в горнице тёмные, как закопчённые, по стенам пучки травы, корней, грибов навешаны, да ещё перья, кости, раковины, камни какие-то разноцветные. Стол широкий горшками да ступками уставлен. А рядом с собой увидела Катерина лицо, да такое страшное, что сразу глаза закрыла. Спросили бы её, что страшного в том лице, не ответила бы. Глаза, нос, рот – всё обычное. Но нельзя было сказать, молодое оно или старое, мужское или женское, доброе или злое. И от того нечеловеческим казалось, неживым, страшным.

Сухая лёгкая рука легла на её лоб, запахло сильно смородиной. Катерина открыла глаза, глотнула из поднесённого к губам ковша. За ковшом чуть заметно усмехалась маленькая старушка. И Мария рядом, радостно улыбалась своими удивительными синими глазами.

– Напугала ты нас, Катюша. Но теперь, кажись, отошло. Есть хочешь?

– Хочу.

Есть ей, правда, почти не дали: несколько ложек похлёбки и маленький кусочек хлеба. По её аппетиту и привычке плотно покушать это только раздразнило голод. Мария засмеялась:

– Подожди немножко, опосля ещё дам.

Ночь Катерина проспала без снов и без просыпу, сладко, как в детстве. Дух в этой страшной горнице был свежий, лесной.

Утром ей сразу захотелось встать. Она и встала, босиком на чистые скоблёные доски. Спавшая рядом Мария вскочила.

– Ты что?

– Ничего не болит, Маша! Здорова я! Волшебница твоя бабушка.

– Хорошо, что здорова, но ты всё же ляг. Сейчас поесть тебе принесу. Пелагея моя целую гору тебе наготовила.

– Давай эту гору, всё съем, ничего не оставлю. А бабушка где?

– Ты не зови её бабушкой, не любит, просто Навой. Спит она, умаялась с тобой. Вот проснётся, осмотр тебе произведёт, скажет, что дальше с тобой делать.

Говоря это, Мария поставила перед Катериной широкую доску, застеленную рушником, выставила на доску чашу с ухой, тарель с крупяными калитками. Катерина набросилась на еду, как после недельного говенья.

– Ой, какие пирожки, моя мама такие пекла.

– У нас они калитками называются, их наши раскольники северные делают, а те у чухонцев переняли. А Пелагея моя стряпать любит, все кушанья, какие где попробует, норовит сама сготовить.

Катерина сунула в рот последнюю калитку и подобрала отломившиеся кусочки.

– Вкусно. Только у нас ещё тмин кладут. Ой, а что ты говорила, Нава ещё делать со мной будет? Ничего не надо делать, я уже здорова. Сегодня и ехать можно.

– Шустрая какая! А если в дороге хворь вернётся? Силы-то у тебя ещё не прежние. И потом… Ты говорила, сына тебе надо? Я Наве сказала, она, может, что пособит.

Катерина даже жевать перестала.

– А она может?

– Точно не знаю, но она многое может.

Возвращаясь через несколько дней в Москву, Катерина не могла удержаться, чтоб не торопить кучера. Она даже сидела, подавшись вперёд, не откидываясь на кожаные подушки.

– Маша, давай на обед не будем вставать, на ходу чего-нибудь пожуём.

– Мы-то пожуём. А кучер, да и солдаты как пожуют? А они на морозе, им без горячего нельзя.

Катерина виновато закивала.

– Ой, конечно, конечно. Но тогда пошли кого-нибудь вперёд, пусть обед приготовят, чтоб нисколько не ждать.

– Уж послано.

Мария и сидевшая рядом Пелагея улыбались на её нетерпеливость.

– Ну да, соскучилась, – смущённо сказала Катерина, – И так ведь государь всё в делах, часто разлучаться приходится, а тут ещё из-за моей немочи… Вот ты, Маша, выйдешь замуж, сама узнаешь. Что ты, Пелагеюшка?

Пелагея теребила завязки своей нарядной расшитой бисером душегреи.

– Простите, Катерина Алексевна, сказать хочу, не в обиду вам… Да не рассердитесь ли?

– Говори, не робей.

– Слыхала я, Нава вам несколько дён с мужем жить не велела?

– Да, четыре дня, чтобы лечение в силу вошло.

– Так ведь, бают, Пётра-то Лексеич не то, что четыре дня, четыре часа, бывает, ждать не хочет. Уж простите меня, бабу глупую. Не в своё дело мешаюсь, да больно уж хочется, чтоб хорошо вам всё удалось. Не серчайте.

– Ну полно, я не сержусь. Правду ты сказала, нетерпелив он. Ну, как-нибудь…

– Вот я и думаю, может, на эти дни вам не ездить в Преображенское, обождать где-нибудь.

– Как это не ездить? Ведь уж депешу отправили, что возвращаемся.

– Верно Пелагея говорит, – подхватила Мария, – Нельзя тебе прямо в Преображенское, все Навины старания прахом пойдут.

– Так как же, так куда же?

Катерина растерялась, уголки сочных губ опустились, со щёк пропали ямочки.

– А вот что. Мы сейчас свернём в монастырь Троицкий. И о том депешу государю пошлём. Против богоугодного дела у него и слов не найдётся. Мамушка, – попросила она Пелагею, – крикни кучеру, чтобы встал, писать будем.

В монастыре их встретили удивлённо, не ждали, но, конечно, приняли – как не принять. Катерина всю дорогу охала, да переживала. И чтоб ей поспокойней было, Мария вызвалась в Преображенское съездить, успокоить – письмо письмом, а прямой-то разговор надёжней. Сразу и поехала, задержалась только монастырской ухи похлебать – без того Пелагея её не пустила.

В Преображенском оказалась, конечно, уж ночью. Подбегая к флигелю, представляла, как долго придётся колотить в дверь, чтобы добудиться кого-нибудь из сенных девок – горазды они спать. Но на удивление дверь открыли почти сразу. И Варенька не спала. Встретила её на пороге своей спальни хоть и в ночном туалете, но в глазах – ни сонинки.

Марии смерть, как спать хотелось, так что на Варенькины расспросы она отвечала, раздеваясь и прибираясь на ночь. И уж когда всё почти рассказала, спохватилась:

– Мы так громко, Нину не разбудим?

Варенька сделала многозначительное лицо:

– Не разбудим.

И таинственно замолчала. Мария видела, что ей не терпится что-то рассказать, но спать так хотелось! И она поскорей сказала:

– Ну ладно, давай ложиться.

Но Вареньку это совсем не устраивало. Она сделала лицо ещё многозначительнее и, понизив голос, сказала:

– Нины здесь нет.

Делать нечего, пришлось Марии спросить, где же она.

– Ты не поверишь! – обрадовано закричала Варенька, – Она каждую ночь либо поздно придёт, либо вообще только к утру явится, туалет только сменить к завтраку.

Совсем сонная Мария пробормотала:

– Ну и чудеса, что это нашло на неё?

– Да подожди, главное-то, главное ведь – с кем!

– А с кем?

– Да ведь с Петром!

Мария проснулась. А Варенька, частя словами, посыпала подробности, как Нина давно уже, когда поклон делает, то чуть не всю грудь показывает, и как государь на неё посмотрел, а она вот так глазами сделала, и как они рядом сидели, а он всё что-то рукой возился, и как она попросила у него токарный станок посмотреть, а потом они уж и скрываться перестали…

– И ты представь, ведь все знают: и царевна Наталья, и царицы обе, дворня ходит – зубы скалит. А Нинке хоть бы что, ещё и нос дерёт. Думает, она теперь царицей будет. Хотя…

Варенька пожала плечами.

– Может, и правда, что-нибудь выйдет из этого. Всё же она хорошего роду, не портомойница, как Катерина. А, Маша, как на твои глаза?

– Не знаю. А как же церковное венчанье?

– Так в монастырь, первый раз что ли? Где ты её, кстати, оставила?

– В монастыре.

– Так, может, знамение это ей?

– Не знаю. Давай, Варюша, спать.

Но спать в эту ночь, видно, судьбы не было. Только они, перекрестив друг друга, собрались расходиться, пришла Нина. С предутреннего мороза лицо её светилось румянцем. Она сбросила платок с разлохмаченной головы, кинула шубу на руки девке и свежим, не ночным голосом спросила:

– Что же ты не спишь, Варя?

– Да вот Маша приехала.

Варенька отступила, показав невидную в тени двери Марию.

– Маша?

И в голосе и в глазах Нины появилась тревога.

– Вы давно вернулись?

– Часа два тому. Да я одна, Катерина Алексевна в Лавру свернула, несколько дней там пробудет.

Тревога Нину отпустила, и она снова смотрела победительницей. Подошла к зеркалу, улыбнулась себе.

– Несколько дней? Ну, вернётся, так здесь ей сюрприз припасён.

Нину распирало веселье.

– Знаем мы твой сюрприз, – не удержалась Варенька.

– Что вы можете знать?

– Что все, то и мы, не слепые.

– Ну а раз знаете, то и говорить не о чем.

Нина ещё раз оглядела себя в зеркале, сказало, не отводя от себя довольного взгляда:

– Что-то ты бледная, Маша. В дороге не случалось чего?

– Нет, всё слава Богу. Спать только хочу. Вы как хотите, а я лягу.

– Да и мы тоже.

Наконец-то легли. К завтраку, понятное дело, опоздали. А Мария-то хотела раньше, безо всех с царём поговорить, объяснить ему деликатно про Катерину, что для него же, Петра, та старается. А вышло всё наперекосяк. Пётр как увидел Марию, так и насупился. Письмо, в котором Катерина написала, что помолиться поехала, он через Макарова от неё уже получил и рассердился. Так и сидел, насупленный, в тарелку уткнувшись. На царя глядя, и домочадцы весь стол молчком просидели.

Сразу после завтрака Марию царевна Наталья подхватила, повела театр показывать. Сама зала эта давно была приспособлена к представлениям – иноземные труппы царевна часто зазывала. А сейчас она постаралась ещё и декорации к пиесе сделать, как ей заезжие дипломаты рассказывали, и Шафиров Пётр Павлович много советами помогал.

Оживлённая, с блестящими глазами расхаживала она по помосту, показывала раскрашенные щиты, на коих нарисованы то окно, то дерева и цветы – сад, значит, то стена дома с огороженной дверью – балкон.

– Ну, Маша, как вчуже-то глянется? У меня-то уж глаз замылился, по моей указке рисовано, так и не пойму теперь, похоже или нет на настоящий театр.

Марии нравилось.

– На мои глаза, хорошо, Наталья Алексеевна. А про настоящий театр откуда мне знать, я ведь нигде не бывала.

– Вот и я не бывала, всё по чужим рассказам только. Ну вот поедешь с государём – ты всё гляди получше и в письмах мне подробно описывай. Пётр Алексеевич по пути с королём Августом встречаться собирается, так, должно, там и бал ради того устроят, может, и с представлением. Ты всё примечай, все мелочи даже.

Мария с готовностью закивала. Но потом сказала:

– Надо бы ещё кого-нибудь в это дело вовлечь, а то, может, я и не поеду. Государь на меня серчает, сегодня так-то гневно говорил, да и раньше промеж нас плохое было…

Наталья решительно замотала головой.

– Глупости! Гнев его нынешний не на тебя и не на кого другого, а на себя только.

Она сердито передёрнула плечами.

– Заварил он тут на днях кашу… да нет, не кашу, так, кашицу. Так что если кто из фрейлин дома и останется, то всяко не ты, а иная. А что до того, что обидел он тебя… Знаю, знаю, молчи, – остановила она открывшую было рот Марию, – Так и на царя бывает проруха. И больше того не повторится, это я тебе твёрдо говорю.

Мария смутилась, аж слёзы выступили, отошла к окну, уткнулась в пышный занавес. Наталья подошла, обняла подавшиеся к ней плечи княжны.

– Полно. Тебе здесь стыдится нечего. Вот товарка твоя – отличилась.

За окном затенькала пичужка, да так звонко – через двойные рамы слышно. Они обе встрепенулись и вдруг увидели за окном весеннюю яркую синеву.

– Какие сосульки длинные, – сказала Наталья. – Я маленькой их грызть любила, а няньки отымали.

– А у нас в Никольском скоро весну закликать будут, а потом холсты белить.

– Это как же, весну закликать?

– А вот, – оживлённо заговорила Мария, – наряжаются поярче да почуднее, влезают на крышу избы и поют. Да так-то звонко, на всё село.

Она набрала полную грудь воздуха и во весь голос запела:

– Приди к нам, весна

Со радостью!

Со великой к нам

Со милостью!

Со рожью зернистою,

Со пшеничкой золотистою,

Со овсом кучерявыим,

С ячменём усатыим,

Со просом, со гречихою,

С калиной-малиною,

С чёрною смородиной,

С грушами-яблочками,

Со всякой садовинкой,

С цветами лазоревыми,

С травушкой-муравушкой!

Правильно была выбрана палата для театрального действа! Отменно звонко звучал в ней голос юной певуньи!

И, как и должно быть в театре, раздались аплодисменты и крики «браво». В дверях стоял Пётр Павлович Шафиров, под-канцлер и барон. Он рукоплескал и всем лицом изъявлял восторг. С привычной ловкостью он проделал все позиции сложного поклона, ни одной не пропустил – наторел, служа в Посольском приказе. Целованье рук у Петра Павловича превращалось в торжественный и изящный ритуал – любил и умел быть куртуазным этот умный некрасивый человек, поднятый судьбой и царём Петром из самых низов.

Царевна Наталья к Петру Павловичу, вслед за братом своим, благоволила и сейчас, как всегда, встретила его приветливо. Разговор у них на приветствиях недолго задержался, сразу пошёл об общем деле – о спектакле.

Представление уж через несколько дней назначено, а ещё и роли не все артисты затвердили, и костюмы не дошиты! Помощников у неё мало – вот беда. Княжна вернулась – оглянулась на Марию – чай, не откажется пособить. Мария согласно покивала.

Потом заговорили о предстоящем походе против турок. Мария навострила уши. И сразу – вот досада! – позвали её к государю.

Царь был в своей токарне. Мария прежде не бывала в его покоях и, проходя, с любопытством оглядывалась. Комнаты низенькие, как почти во всём Преображенском, и простоватые, даже бедные. Нет ни занавесей бархатных и богато убранных икон, как у царицы Прасковьи, ни картин и фигурок зверей и человечков, как у царевны Натальи. На полу потёртая овечья кошма, подоконники завалены бумагами. Из-за полуоткрытой двери слышалось жужжание и доносился острый вкусный запах свежих стружек. Сбоку вышагнул невидный прежде секретарь Макаров, открыл перед ней дверь. Пётр в длинном переднике, с ремешком через лоб, с засученными рукавами рубахи был похож на мастерового. И лицо у него было, как у мастерового – сосредоточенно-спокойное, умиротворённое. Такие лица Мария часто видела у плотников, рубящих избу, гончаров за кругом, прях и ткачих в девичьей. Пётр остановил станок и поднял на руке поделку. Это была округлая чаша светлого дерева, похоже, липового.

– Теперь маслом льняным обварить надо, тогда узор ярче проступит, и гнили али трещин никогда не будет, хоть воду в ней держи.

Пётр поставил чашу, снял фартук. Мария наклонила голову, присела на звонко хрустнувших стружках.

– Ладно тебе, княжна, уж виделись, давай без церемоний. Пошли в кабинет. А ты, Алексей, – повернулся к секретарю, – спроворь нам там – мне водочки, княжне винца фряжского.

У Макарова будто наготове всё было, а может, и вправду наготове. На столе мигом оказались штоф с водкой, бутыль вина, тарели мочёных яблок, пряников, изюму, медовых огурцов. Пётр, увидя это, ухмыльнулся.

– Ишь, как он для тебя расстарался. Мне он такой закуси в жисть не давал. Ну, садись, Марья, давай выпьем с тобой, чтоб хорошо всё было и промеж нас и вокруг нас.

Пётр махом опрокинул чарку, с шумом потянул воздух. Мария налитый ей стакан чуть пригубила, взяла в ладонь светлого без косточек изюма, брала в рот по одной ягодке, ждала, что дальше.

– Я тебе вот что хотел сказать, – чёрные усы над влажными губами натопорщились, – Так ты того… Ты вот что… Катерина Алексевна как там?

Мария удержала просящуюся улыбку и ласково сказала:

– Катерина Алексеевна поправилась. Она вам говорила, что у неё за хворь?

– Говорила, что дитё будто понесла, да не вышло.

– Да. И не первый раз это. Если не лечить, то неплодной может стать, многие бабы так становятся.

У Петра сжались жилистые кулаки.

– И что же, помогла твоя знахарка?

– Помогла. Только теперь надо поберечь её несколько времени.

Мария прямо посмотрела в глаза Петру. Тот первым отвёл глаза, дёрнул усом.

– И как ты, девка, говорить о таком не стыдишься?

– Какой же стыд может быть в том, чтоб людям помогать? Стыдиться похоти надо.

Пётр побагровел.

– Ты что суёшься…

И остановился на полуслове, встретив спокойный прозрачный взгляд.

– Эх, Марья, ну чтоб тебе парнем родиться! Я б тебя в школу хирургическую определил, а то и в Голландию отправил на лекаря учиться.

Марию прямо подбросило на стуле.

– Пошлите, государь, ну и что, что не парень, я никакому парню в науках не уступлю…

– Да ты что? Окстись!

– Государь! Пётр Алексеич! Я и по латыни знаю, и как все кости и сосуды называются, и пилюли составлять умею, – умоляюще сыпала она словами, – Меня мейнхеер Кольп учил и говорил, что я не хуже него в лечебных травах разбираюсь.

– Полно, полно, уймись. От Бога положено бабе быть при доме, при муже да детях, и не нам этот порядок рушить.

Замолчала Мария. Согнулись всегда прямые плечи, поникла стройная шея, тяжёлые веки потушили блеск глаз.

– Слышь-ка, Маша, а как так вышло, что ты все натуралии человечьи знаешь? Катеринушка говорила, ты и в женском естестве понимаешь, будто сама рожала. Я-то, в Голландии живши, в музеумы ходил и академию медицинскую посещал, сам даже в анатомическом театре трупы и скотские, и людские расчленял. Сначала боязно было страсть, но потом ничего, пообвык. А ты-то как? Ведь в Москве всю жизнь прожила, где ж ты премудрость эту могла узнать?

– Так лекарь голландский, что у батюшки жил, книги мне свои показывал и словами много объяснял. Мы с ним даже на поварню ходили, когда там убоину разделывали.

– Ну?! – изумился Пётр, – видать, Бог всё-таки в парни тебя предназначал, да что-то перепуталось.

На этот раз Мария смолчала.

– Ну ладно, мне делами заниматься пора – вон уж Макаров за порогом мнётся. А ты вот передай Катерине Алексеевне письмецо. Ты когда к ней поедешь?

– Когда прикажете, государь.

– Давай завтра, сегодня уж вроде поздно.

Мария взяла письмо, поклонилась и вышла.

Весь оставшийся день провела она с царевной Натальей – заучивала с актёрами роли, проверяла, чтобы они говорили согласно с остальными и вовремя друг другу отвечали. Царевна, уже на сцене, заставляла их одновременно говорить и ходить и руками изображать, а также на лице уместные чувства выказывать. Варенька помогала с песенкой, что главная героиня петь должна. Так с ней намучалась – ну никак в лад петь не может. И договорились, наконец, что она только рот открывать будет, а споёт Варенька, за щитом спрятавшись. Вот они теперь и пробовали: Варенька поёт, а та рот открывает.

Нина тоже хотела с актёрами заниматься, да терпенья ей не хватало, чуть что – в крик. И Наталье Алексеевне она не по сердцу пришлась, так что теперь и носу в театральную залу не казала.

Иногда ещё царевна Катерина заглядывала. Но ей так смешно было, как люди заученные слова по многу раз говорят, то руки к сердцу прижимают, то за голову хватаются, что она хохотом заливалась, да выскакивала.

Всё это Варенька Марии шёпотом в коротких перерывах обсказывала.

– Соскучилась я по тебе, Маша, без тебя и перемолвиться от души не с кем.

– А с Ниной вы совсем раздружились?

– Да не то чтобы… Так-то не ругаемся… Но у неё, вишь, сейчас какие заботы – как бы царя к своей персоне поболе привлечь. Да и раньше-то с ней не очень разговоришься – она ведь и передать может. А уж у тебя, как в могиле, что слышала, никому не перескажешь.

Мария засмеялась.

– Что ж, разве по нраву тебе это? Сама ведь обижалась, что я то или другое знала, а тебе не сказала.

– Ну и что, зато я знаю, что и мои слова никому не выдашь. Хорошо, что ты вернулась.

– Ещё не совсем вернулась. Завтра с утра уже обратно.

– Ой, это царь гонит? Нешто без тебя там не обойдутся?

– Ничего, теперь уж недолго.

На другой день Мария встала пораньше и уже затемно была готова в дорогу. Даже завтракать не стала, посошок ей с собой завернули. Царь был доволен её торопливостью, сам проводил до кареты и теперь, стоя рядом с держащим коней кучером, говорил:

– Катерине Алексевне скажи, что пусть она отдыхает сколь надо, и если в чём нужда будет, пусть с вестовым доложит, я сразу всё пришлю. Марципанов вот и фиников передашь, у монахов нет, поди. Письмо не забудь.

Пётр помялся, набычился и с натугой проговорил:

– Вот ещё что, тебе тут, конечно, бабьих сплетен в уши налезло. Так вот, Марья, если ты государыне хоть слово перескажешь – осерчаю. Ты меня знаешь!

– Не беспокойтесь, государь, я в чужие дела не мешаюсь.

– Это я знаю. Но предупредить не лишне. Ну, с Богом!

Мария уже нагнулась в открытую дверцу кареты, когда к крыльцу подскакал всадник на запалённом коне. Крикнул:

– Депеша от главнокомандующего.

Соскочил с седла, протянул пакет, оглянулся на Марию. Чёрные глаза под заиндевевшими бровями, обмётанные холодом родные губы. Господи, Саша!

Пётр сразу сломал печати, начал просматривать донесение. Спросил, не поднимая глаз:

– Кто таков?

– Поручик гвардии Преображенского полка Александр Бекович-Черкасский!

Голос у Саши хриплый, промороженный.

– А, это ты, не признал сразу. Молодцом, господин поручик. Ступай с Макаровым, ешь, грейся, водки выпей. Алексей, распорядись, чтоб быстро всё господину поручику подали.

Оторвал глаза от бумаги, хлопнул Александра по плечу.

– Через час обратно можешь ехать?

– Так точно, ваше величество, господин бомбардир.

– Ну молодцом, иди в дом.

Пётр повернулся к Марии.

– С богом, княжна.

И не дав ей вымолвить слова, почти поднял её в карету, захлопнул дверцу, свистнул заждавшемуся кучеру. Карета мигом выкатилась со двора. Резвые лошади бежали ходко, и вот уже за окошками кончились дома и понеслись вскачь обвешанные сосульками ёлки да берёзы.

Мария всё никак не могла придти в себя от удивления. Хотя ничего особенно удивительного не было. Прислали его с донесением к царю, он же в армии. Может, он даже сам выпросился с этим поручением в Москву, чтоб её увидать. Наташа в письме поминала, что она с Сашей об том случае, когда он Марию с царевичем застал, говорила и всё ему объяснила. Писала, что он даже с батюшкой об ней, об Марии разговор имел. И хоть батюшка согласия не дал, сказал, что после турецкого похода решение примет, но значит, Саша на неё больше не сердится.

А она-то, вот фефёла рассупоненная! Хоть бы слово ему молвила! Стояла столбом, в рот воды набравши. Свиделись, называется! Так сетовала и ругала себя княжна Голицына, когда сзади на дороге послышался крик. Карета встала, и солдат преображенец, из ехавших сзади, сказал выглянувшей Марии.

– Царский гонец догоняет. Подождём, может надоть чего.

Мария посмотрела назад. Лошадь была другая, всадник тот же. Ах, молодец, догнал! Александр, подскакав к самой карете, бросил поводья солдату, взял её руки в варежках.

– Мне Варвара Андревна дорогу подсказала. Здравствуй, Маша.

Она силилась сдержать улыбку, но губы не слушались.

– Здравствуй. А государь за задержку не огневает?

Он тоже улыбался.

– Потом в пути наверстаю. Я ведь сутками могу с коня не слезать, сама знаешь.

– Знаю. Ну так проводи меня до Троицы.

Мария потянула его в карету. Обернулась к солдату, и даже не успела открыть рта. Служивый уже привязывал к карете поводья. Подморгнул Марии:

– Присмотрим за лошадкой, боярышня, не сомневайтесь. Это мы понимаем, у меня самого жёнка в деревне осталась.

Мария насупилась от смущения, а Александр благодарно кивнул.

Она смотрела на него в полумраке кареты и не верила, что это он сидит рядом. У него обветренное лицо, потрескавшиеся губы, морщинки у глаз, и от этого он стал ещё красивее. Он так смотрит на неё, будто не узнаёт. Может, она лохматая? Или глаза опухли? Спала нынче мало.

– Какая ты стала, – еле слышно говорит он.

– Какая? – спрашивает она с озабоченностью.

– Как на картине, али на фреске в церкви. В Италии, там, знаешь, церкви расписывают не как у нас, а как бы живыми людьми. Так у девы Марии италийской – мадонны по-ихнему – лик такой же, как у тебя.

– Скажешь тоже, богоматерь нашёл.

– Вот поедем когда-нибудь, сама увидишь.

– Поедем?

– Вот турков разобьём, Борис Алексеич тебя за меня отдаст. А государь обещался меня по дипломатической части направить, потому как я языки знаю, вот и поедем.

Мария вздрагивает и молчит, потому что её руки оказываются в Сашиных больших и очень горячих руках, и она чувствует, как у неё от кистей вверх к плечам, потом вниз по спине бежит сладкая дрожь. И эта дрожь всё усиливается от Сашиных губ на её пальцах, и ей не хочется не только говорить, но даже шевелиться.

К Троице доехали до обидного быстро. Александр отказался от обеда и хотя бы малого отдыха, прижал последний раз к губам Мариину ладошку, вскочил в седло, махнул рукой. И вот вместо него уже только снежная пыль переливается в лунном свете. Тяжёлые монастырские ворота отворились, снежная пыль опустилась на дорогу, сердце девы стучало сразу во всём теле. Она прижала ладонь к губам, к губам, которые он так и не поцеловал. Не успел? Не посмел? Как он глядел на неё. Её ладони пахли лошадиной сбруей, сеном, сургучом – Сашей.

Катерина, тайновенчанная царица, не спала – ждала. Не спала и ждала, конечно, и Пелагея. Накинулись, затормошили, одна с расспросами, другая с едой. На расспросы Мария отвечала исправно, а есть не могла. Сидела перед богатым набором разносолов – хорошо живут монахи – и не могла съесть ни кусочка.

– Сыта я, мамушка.

– Да где же сыта, доча, после такой дороги?

– Вот с дороги-то и сыта. Мне столько всяких подорожников наклали, а в карете что делать – сиди да жуй.

– А что ж глаза у тебя как на иконе и щёки ввалились?

У Марии сдавило горло. «Глаза как на иконе». Саша на неё как икону глядел, с богоматерью сравнивал. Она и вправду ничего не ела. Свёрток с подорожниками из Преображенского Саше в сумку сунула.

– Не хочу я есть, мамушка, спать хочу.

– Ну ладно, пойдём уложу. Может, и правда, растрясло тебя, вот брюхо-то и бунтует.

Спать она тоже не могла, зато никто не мешал думать. Она и думала всю ночь, знамо о чём. Иногда вставала помолиться, снова ложилась. А мысли были грешные, сладкие, и никакой молитвой их было не отогнать.

В Преображенское вернулись к самой Масленице. Церковь этот обычай не одобряла, порицала даже, но москвичи – и бояре и простолюдины – от него не отступали. Любили снежную баталию устроить, огненное колесо покатать, на площади разными проказами себя и народ потешить. Ну и, конечное дело, блины!

Редко какой год на масляной кто-нибудь не помирал, блинами обкушавшись. Да и то сказать, умели на Москве блинной затейливостью удивить. Мало того, что кроме пшеничных, ржаных, гречневых, овсяных, пшённых пекли ещё морковные, репные, тыквенные, сырные, так ведь вдобавок и припёки разные, один другого смачнее: и с потрохами, и с луком, и с рыбой солёной, али копчёной, и с ягодой всякой.

Только об этих блинах и припёках Катерина с Пелагеей всю дорогу и говорили. Катерина, видно, сама стряпать любила, а уж Пелагее только дай волю – такого наготовит, что язык проглотишь. И так вкусно у них разговор этот получался, что приехали все трое голоднющие, будто неделю не ели. И кстати – в Преображенское прямо к столу поспели. Стол, в отличку от всегдашнего, изобильный был. Конечно, не всё было, о чём по дороге мечтали, но и блины, и к блинам на столе немало стояло.

Пётр был рад и не скрывал радости. Сидел возле своей Катеринушки и ни на кого кроме неё не глядел. Сам и в рюмочку ей подливал, сам и блины икрой намазывал и всё норовил то плечом, то рукой до неё дотронуться. Варенька, наклоняясь к Марии, тихонько шептала:

– На Нинку, на Нинку посмотри.

На Нину глядеть не хотелось: лицо потерянное, сидит не шевелясь, будто заледенела.

– Она ведь надеялась, что она царя к себе крепко привлекла, – шептала неуёмная Варенька, – а он, вишь, как замену Нинку держал. А сердцем-то к Катерине присох.

В этот же день было назначено первое театральное представление – премьера. Публики много съехалось, тем более, что царский отъезд к армии был через день назначен – так вместе и проводы.

Мария с Варенькой пиесы почти не видели, урывками только. Они в задней комнате за сценой царевне Наталье помогали актёров обряжать, да следить, чтоб каждый в своё время к публике выходил. Варенька ещё и пела, спрятавшись за нарисованным деревом. В общем, кому праздник, а кому хлопоты.

Потом, после представления Наталья Алексеевна их очень хвалила, и царю и всем ближним его рассказывала, что без помощи их ничего бы не вышло. Преувеличивала, конечно, царевна, какая тут особая помощь, но приятно было, когда и царь с царицей, и все вокруг лестные слова о них говорили. Только вот рядом с Петром одна дама, обшарив их взглядом, сказала:

– Молоденькие, красовитенькие. На свежатинку Петрушу потянуло.

Негромко сказала, как бы про себя, а многие расслышали. Кто усмехнулся, кто глаза отвёл.

– Что это она? – шепнула Мария Вареньке.

Варенька вытащила её за руку из толпы и сердито ответила:

– Что-что? Думает, мы все, как Нинка, будем.

– А кто это?

– Анисья Толстая. Не слыхала про такую?

Мария помотала головой.

– Ну и ладно. Говорить про неё – язык пачкать.

Мария вздохнула:

– Всё-то ты знаешь.

– Про иное и знать-то не хочется. Ну, сводня она при Петре. Да и сама, говорят… Ясно? Пошли переодеваться, а то не успеем.

Вечером после ужина кататься ездили, смотрели, как мужики чрез костёр прыгают, наперегонки бегают, завязавши ноги в мешки, на столб, салом намазанный, лезут.

На другой день было назначено в дорогу собираться, но Варенька принялась уговаривать Марию сбегать кулачные бои посмотреть, она это сызмальства любила. Даже удивительно: сама маленькая, тихонькая, а хлебом не корми – дай посмотреть, как здоровенные мужики друг другу бока мнут.

– Ну, Маша, пойдём, – не отставала Варенька, – ведь сколь времени мы в Москве не были, теперь опять уезжаем. Пойдём, посмотрим. В чужих-то землях такого удальства нетути.

– Варюша, ведь сегодня укладываться велено.

– Так мы сейчас уложимся и пойдём. У меня уж всё готово, давай вместе твоё соберём. Много у тебя?

– Моё-то всё сложено, но нас, поди, царское помогать позовут.

Варенька фыркнула:

– Что здесь сенных да горничных девок мало?

– Ну ладно, пошли. Надо только Катерине сказаться.

– Вот уж! Катерине! Нашла госпожу!

Варенька от возмущения притопнула. Мария пожала плечами.

– Она царица, а мы фрейлины, значит, она нам госпожа.

– Портомойница-то! И мы, боярских родов, ей кланяться должны?

– Кланяешься же ты Меньшикову, – Мария лукаво подмигнула, – да ещё как низко.

Варенька смущённо замолчала. На Меньшикова она заглядывалась и секрет свой девичий никому, против обыкновения, не доверяла. Сейчас она думала, догадалась Маша или случайно о Меньшикове сказала?

Мария встала.

– Я схожу к Катерине Алексевне, спрошусь, а ты пока Нину позови.

– А она-то нам зачем?

– Пусть повеселится, а то она смурная ходит.

– Ясное дело, что смурная, ещё бы…

Мария перебила:

– Это не наше дело. Какая ни есть, а она наша подруга. И здесь она одна, без родных. Кто, кроме нас, ей поможет?

Варенька открыла было рот возразить, но передумала, примирительно кивнула и пошла за Ниной.

Отпустили их до самого вечера и бричку дали. И вот они сидели на берегу Яузы, накрыв ноги от холода медвежьей полостью. Мороз, несмотря на весеннее время, был нешуточный, и тем удивительнее было глядеть, как бойцы на речном льду раздевались до рубах, а иные и совсем растелешались по пояс. От обнажённых торсов поднимался парок, под порозовевшей кожей перекатывались твёрдые желваки. Варенька смотрела не отрываясь, да и Нина заинтересовалась зрелищем, повеселела.

Вокруг собралось порядочное число зрителей, они криками подбадривали бойцов, сочувственно ухали и крякали при каждом ударе. Вот вышла следующая пара.

– Гляньте, девоньки, какой удалец, – восторженно сказала Варенька.

– Какой, рыжий? – отозвалась Нина.

Да нет, чернявый. Плечи-то – точно жернова!

– А по-моему, рыжий верх возьмёт, он и ростом больше.

Девы заспорили, сравнивая мужицкие стати. Мария усмехнулась – ровно лошадей обсуживают. А у Саши плечи тоже широкие и, наверное, такие же налитые силой руки и грудь… По её спине побежали сладостные мурашки.

– Ты что, Маша, крови испугалась? Не бойся, у него из носа только. Вишь, утирается и опять биться хочет.

Мария открыла глаза и смущённо сказала:

– Да нет, я так, задремала.

– Замёрзла что ли? – обеспокоились подруги. – Не простынь, смотри, перед дорогой-то. Поди, пройдись по берегу, разомнись. Мы недолго ещё, скоро домой.

Опять качается повозка, бегут за окнами заиндевевшие деревья. В карете царица с тремя фрейлинами – всех взяли, напрасны были разговоры, что кого-то оставят. Который день едут почти без остановок, торопятся на войну.

Как из Москвы отъезжали, пришлось замешкаться – царь последние распоряжения Сенату и князю-кесарю Ромодановскому оставлять напоследок вздумал, так до обеда и проканителились. Уж кареты снаряжены, кучеры лошадей успокаивают, отъезжающие возле карет переминаются, а царя всё нет. Часть поезда – челядь, телеги с припасами и домочадцами, коих многие сановники с собой взяли – с утра уж отправлена, так беспокойно было, как бы много вперёд не ушли, не оторвались.

Пётр вышел сердитый, начал выговаривать, что не всё готово, а как же не готово, когда только его и ждут. Катерина Алексеевна даже всплакнула от обиды, за ней и дочки – Аннушка с Лизанькой – в слёзы. Тут только царь притих – взял девочек на руки, обцеловал, передал сестре Наталье. Сказал:

– Не оставь их, Наташа.

– Да что ты, – отозвалась та, – чай, на моих руках выросли, я их больше матери нянчила.

Сказала и опасливо глянула на Катерину – не обиделась бы на то, что сказано без обдумки. Но Катерина согласно кивала:

– Они тебя, Наташа, больше меня слушаются, у меня строгости совсем нет.

Бойкая красавица Лизанька спрыгнула с Натальиных рук на пол.

– Мы ещё тётю Варю и тётю Машу слушаемся.

Она встала между Варенькой и Марией, взяла их за руки.

– Не берите их на войну, пусть с нами в бабки играют.

Пётр подхватил её на руки, пощекотал усами.

– Ох ты, баловница. Они тебе с войны турчонка привезут. Хочешь турчонка?

– Я льва хочу.

– Льва-а? – весело удивился Пётр, – это, ладушка, потруднее. А ты отколь про льва знаешь?

– В книжке видела. Тётя Маша читала, а там картинка.

Пётр прижал к себе кудрявую голову девочки, сказал через её макушку:

– Хоть не уезжай – до чего оставлять неохота.

Сидевшая напротив Марии и дремавшая Катерина вдруг сказала:

– Как там дочки мои? Всё-то я с ними расстаюсь да разлучаюсь.

– Ой, и я об царевнах сейчас вспоминала. Надо же, как мы вместе.

– Видно, отзывчиво сердце твоё, Машенька. Всякую боль чужую на себя взять стараешься.

– Что, остановка? – проснулась Варенька.

– Нет, мы говорим просто, спи.

– Да, уж поспишь тут, – Варенька закряхтела, – ухабами все бока отбило. За что нам эти муки?

– Зато от Москвы хорошо ехали, помнишь? – сказала Мария, лязгнув зубами на особо глубокой рытвине. – Ровно по скатерти катились. А теперь к югу ближе, солнышко жарче, вот днём тает, а ночью подмораживает, что недотаяло. Ничего, скоро снег совсем сойдёт, на колёса кареты переставят.

– А до той поры мы все зубы себе выбьем. Отвори-ка окошко, я выгляну, может уж подтаяло, тогда на днёвку встанем скоро. Я, наверное, вся в синяках.

Варенька высунула в верхнее окошко голову и обрадованно объявила:

– Под полозьями вода и передние вроде встают.

Карета и впрямь вскоре остановилась, и в дверцу просунулась голова Петра.

– Катеринушка, боярышни, выходите размяться. Поляки нас на своей земле приветствуют.

У кареты полукругом стояли кавалеры в бархатных кунтушах с меховой выпушкой и золотыми шнурами. При виде дам они разом сдёрнули круглые шапки, поклонились.

– Добро пожаловать на польскую землю, – сказал один из них по-русски. – Не угодно ли ясновельможным пани пострелять наших куропаток?

Ясновельможные пани смущённо переглянулись – в России охота была сугубо мужской забавой. Пётр усмешливо топорщил усы:

– Что, заробели?

Первой нашлась Катерина. Достойно наклонив голову и приятно улыбнувшись, проговорила:

– Благодарим и будем счастливы.

Всей толпой – ещё Макаров, да Головнин с Шафировым – пошли по опушке к «куропаточному» месту. И сам Пётр и ближние его охотничьих навычек не имели – царь считал это занятие зряшною тратой времени. Пожалуй, изо всех русских только Мария понимала, что идти к куропаткам с таким гомоном – с пустом оказаться. Но она помалкивала, а поляки, видно, не смели государю замечания делать, так что никаких куропаток им не досталось. Поляки, было, сконфузились, но Петра эта потеря нисколько не огорчила – он затеял на поляне состязание в стрельбе.

Денщики быстро развесили по веткам мишени, подали заряженные ружья. Первым стрелял царь, за ним канцлер с подканцлером. Макаров от состязания отказался, и Пётр его поддержал: дескать, секретарь стрелком быть не обязан.

Стреляли азартно, гоняли денщиков глядеть мишени после каждого выстрела, кричали громче ворон. Поляки сначала вежливо уступали гостям, но потом разгорелись и спорили до хриплого голоса, до кидания шапок в снег. Так и не сошлись, кто из всех лучший стрелок.

Наконец, опомнились, поворотились к дамам: не изволят ли попробовать? Первой взяла нарядное ружьецо Катерина Алексеевна. Простодушно спросила, куда нажимать, стреляла, зажмурившись, и получила приветственные крики и аплодисменты. Варенька и Нина последовали примеру царицы и свою порцию восторгов приняли.

Мария хотела было сделать, как подруги, но когда увидела снисходительный взгляд подававшего ей ружьё холопа, не утерпела.

– Куда стрелять? – спросила равнодушно.

– Да вот в ту сторону поверните ствол, панночка, там никого не убьёте, – ласково ответил ей поляк с сильно закрученными пшеничными усами.

У Марии невольно выпятился подбородок, и она как можно простодушнее спросила:

– Вон там две шишки висят, можно, я одну собью?

– Да, конечно, все шишки в нашем лесу к услугам ясновельможной пани!

Поляку было весело, и он говорил громко, приглашая веселиться остальных. Мария отвернулась, поставила поудобней ноги, вспомнила, что у подруг ружьецо, вроде, немного забирало влево, выдохнула и, плавно подведя мушку нажала курок. Шишка упала. Аплодисментов не было. Она обернулась.

– О, у панны редкое счастье…

– Почему же счастье, – Мария почти рассердилась, – пусть зарядят.

Она протянула ружьё холопу. Тот проворно отбежал к пню с зарядным припасом, бегом вернулся. В полной тишине прозвучал второй выстрел, и звонко шлёпнулась о снежный наст вторая сбитая шишка. Тут уж раздались и восторги, и приветственные крики. Поляки падали в снег на одно колено, русские мужи – и Пётр первый – задирали нос: знай, мол, наших. Сзади всех улыбался Шафиров. Глядя на эту непростую улыбочку, отказалась Мария от предложения пострелять по мишени, сказала:

– Полно, судари, какая мне мишень? Разве я с мужской меткостью могу сравниться? У меня уж и руки дрожат – тяжело, а плечо как болит, синяка бы не было!

Поляки сочувственно принялись давать советы, как поправить прекрасные ручки и плечики прекрасной панны, а улыбка Петра Павловича сделалась лукавой и дополнилась одобрительным подмаргиванием.

До походного дворца Радзивилов, где намечена была остановка на день, решили идти пешком через лес, благо в лесу слякоти ещё не натаяло, и лесная дорожка была короче большого тракта. Галантные хозяева предложили дамам свои руки для опоры на скользком пути, и дамы охотно оперлись, не исключая и Катерины. Пётр глянул искоса и ничего не сказал – вроде и не осердился.

Когда показались строения походного дворца князя Радзивила, Мария не удержалась от возгласа:

– Ничего себе, походный! Какой же парадный у него?

У шедшего рядом пана Вацлава выпятились сочные губы под пшеничными усами, он спесиво пробасил:

– Дворец князя Радзивила панна Мария сама скоро увидит и узнает настоящую роскошь. Князь ждёт его царское величество к себе после дня отдыха.

– Опять всю ночь по ледяным колдобинам трястись, – вздохнула Мария.

– Последний переход, – пылко сжал её руку пан. – А в поместье Радзивилов вас ждёт прекрасный отдых, пока не установится летняя дорога.

В дверях гостей встречал дородный вельможа очень благородного вида. Уж не сам ли князь прибыл ради царского величества? – подумалось Марии. Хотела было спросить тихонько, да не успела. И обрадовалась, что не успела – это дворецкий их встречал и подносил царю княжеское послание на серебряном блюде. На Марию искоса глянула Варенька – видать, так же обозналась – и обе смешливо фыркнули.

Вся обстановка покоев была под стать важному дворецкому. Девы только успевали ахать да друг другу показывать на зеркала, люстры, невиданные заморские деревья перед большими окнами, пока шли за разряженным лакеем в свои комнаты.

В комнатах их ждала горничная девка в фасонном платье и с кружевами на голове. Она присела по всей политесной науке – это девка-то! – и по-французски предложила освежиться с дороги. Боярышни, открыв рты, глядели на неё, как на диво какое. А та, не дождавшись ответа, призывно указала рукой и повела в туалетную комнату.

Ух ты! Вот это туалетная! Зеркала на шарнирах, чтоб со всех сторон себя видеть, шкафчики, флаконы, щётки, шайки на треногах. А самая диковина – за занавеской лохань огромная, водой налитая. И девка эта поясняет, что, мол, пожалуйте помыться с дороги.

– А бани, значит, у них нету, – вздохнула Варенька.

– Говорила я вам, что баня – это дикость. Вот в Европе никаких бань нет. Я первая мыться буду, – заявила Нина.

– Ладно, только давай побыстрей, а то скоро к столу позовут. Мы пока к Катерине Алексевне заглянем.

В поисках царицыной спальни Мария с Варенькой малость поплутали.

– Маш, а мне поляк, как шли по лесу, всё руку жал, – рассказывала по дороге Варенька.

Мария пожала плечами.

– Так что ж ему не жать, ежели ты дама, а он кавалер?

– А мне удивительно, ведь у них тут мамзели заграничные. Горничная и то – вон как выряжена! Так мы-то им зачем? А они, вишь, и комплименты говорят, и глазами этак на нас…

– Ну, значит, мы не хуже заграничных, – Мария весело толкнула подружку. – Бери пример с Нины. Она вот в своих прелестях не сомневается.

– Да ну её, опять куры строить начала. Сначала-то притихла после конфузии с царём, а теперь снова воспрянула, сияет, как медная полушка…

Мария, не слушая, толкнула её на диван и прыгнула следом. Он оказался таким упругим, что девы подскочили вверх и с визгом повалились друг на друга. Комната была уставлена диванами по всем стенам, даже у окна. Так приятно было скинуть надоевшие сапожки и в одних чулках, подхватив юбки, прыгать с дивана на диван вокруг комнаты. Веселее всего было падать, особенно друг на друга, тогда они даже подняться сразу не могли от хохота.

И вот когда они так хохотали, в дверях комнаты возникли, уступая друг другу, важные русские министры с не менее важными незнакомыми поляками. Девы – ах! – дёрнулись вскочить, а диван предательски толкнул их своими пружинами. Так что не вскочили они, а полетели, чуть не кувырком. Вареньку-то, ничего, свой, Шафиров подхватил, а Марию принял на руки один из незнакомцев.

Близко-близко было его лицо, так что горячее дыхание обдавало лоб. Мария шевельнулась – встать на ноги. Он опустил, но не сразу, прежде быстро пощекотали висок его усы, а под усами горячее и влажное. Она вскочила на ноги растерянная, красная… Незнакомец поклонился вежливо и с чуть заметной улыбкой сказал своим спутникам:

– Я полагаю, господа, мы найдём другое место для нашей беседы.

Ушли.

– Ой, срам какой, – запричитала Варенька.

– Пошли скорей, у лакея спросим, где царские покои.

Покои оказались совсем рядом с их комнатами, напрасно они столько по дворцу бродили.

Навстречу им вышла озабоченная Катерина.

– Ох, хорошо, что зашли. А Нина где? Государь к столу не выйдет, устал очень, и я с ним. А вы идите, а то перед хозяевами неловко. Только, Маша, ты после зайди на Петра Алексеевича глянуть, ладно?

– Зайду, конечно. Только, может, Иоганна Юстиновича позвать?

– Он уже был и микстуру оставил, а всё ж и ты зайди.

Марии передалась её тревога. Что-то с царём неладно, второй раз в этой дороге болеет. В Вязьме была не просто падучая, а с горячкой. Опять того же не случилось бы…

Нина была уже почти готова и сердилась:

– Опоздаем из-за вас.

Варенька с Марией, правда, были виноваты – слишком долго гуляли. И потому мыться решили вместе. Ванна большая, они прекрасно поместились одна против другой. И очень весело было толкать друг друга ногами. Так что вода немного расплескалась, но это ничего – пол выложен плиткой вроде плоской черепицы, не промокнет. Одевались впопыхах под сварливые причитания Нины. Она была уже во всей красе, даже подрумянилась чуток. Варенька не удержалась и подколола её:

– Ишь ты, расфуфырилась. Никак ты и здесь аманатов подцепить надеешься?

Ох и взвилась Нина!

– Фефёла ты! Мы же в другом государстве, да при царском дворе. И так уже российских дам за чучел иностранцы почитают. И вы вот сейчас выкатитесь: чулки перекручены, головы лохматые. Тьфу на вас! Истинные фефёлы!

Она даже задохнулась от злости.

– Ладно тебе, успокойся, а то вспотеешь. Чулки у нас в порядке, да и не видно их, подол мы задирать не собираемся. А головы лохматыми быть не могут, поскольку мы причёски не распускали.

– Вот-вот, как с дороги были, так и ходите, хорошо хоть платья переменили…

Нина ещё ворчала, когда пришли их звать. И напрасно она ругалась – вполне они успели и вполне приглядны все трое были. На Вареньке был туалет нежно-травяного цвета с вышивкой золотистым бисером на груди и по подолу юбки, пепельные локоны были забраны в бисерную же сетку, продолговатое личико с прозрачными глазами обрамляли длинные переливчатые серьги. Мария выбрала голубое платье с серебряными кружевами, а Нина одела своё любимое малиновое, очень подходившее к её чёрным глазам и большим ярким губам.

Царя с царицей – Катерину уже все так называть стали – за столом не было. По сему поводу пристойно посокрушались и первый кубок подняли за здравие их величеств. Потом ещё здравицы были: и королю Августу, и гостям поимённо, и хозяевам. А один тост особо чудной был – за прекрасных дам, притом все кавалеры встали, да шпорами звякнули, да головами тряхнули, а потом, грянув кубки об пол, кинулись на одно колено перед своими соседками – кому какая ближе. Российские боярышни в разных концах стола сидели и вокруг каждой по несколько панов на колени пали. Лица красные – немало кубков уже выпито, глаза шальные, удальцы паны! Весёлый да шумный получился обед.

В соседях у Марии были по левую руку – пан Вацлав Шидловский, тот, что утром по дороге её под руку поддерживал, а по правую – пан Тадеуш Тыклинский. С ним Марию перед обедом Шафиров познакомил, чем в немалое смущение поверг. Именно этот пан вместе с Шафировым и Головниным да другими поляками вошёл в диванную комнату, когда Мария с Варенькой там скакали, и именно он поймал её на руки. Мария при этом знакомстве сердито насупилась на Шафирова – мог и не подводить к ней сего кавалера, не вводить её в конфуз. Но Шафирову что – только улыбался в четыре своих подбородка. И этот пан Тыклинский тоже улыбался – и когда при знакомстве руку ей целовал, и когда рядом сидел, разговорами её занимал да кушанья предлагал. Не нравились Марии эти его улыбки – то насмешка, то издёвка в них чудились. И второму соседу её, пану Вацлаву, улыбки пана Тадеуша не нравились – супился да усы свои дёргал, да разговор перехватить старался.

Как обед окончился, Мария встала поскорей, чтоб к Катерине зайти, как та просила. Оба тотчас к ней подскочили и оба ей руку предложили к кофейному столу вести, сами же притом друг на друга пресердито посмотрели, ровно петухи. Мария кавалерам поклонилась и сказала, что ей к царице безотложно надо. И пока те соображали, быстренько убежала.

В царские покои вошла разгорячённая, порывистым жестом подхватила юбку и по всем правилам присела – как положено фрейлине перед царскими очами. Сама же искоса смотрела на себя в зеркало – хорошо ли выходит. Когда же увидела лицо Катерины, вмиг забыла и политес, и жеманство.

Лицо у царицы было осунувшимся и даже постаревшим, всегда яркие губы поблекли, под глазами набрякли тени.

– Как долго ты, Маша!

– Да я… Там обед…

– Пойдём скорей.

– Да что же?

– Совсем плох батюшка наш. Доктор Доннель микстуру оставил, а ему и дать невозможно – зубов не разжимает.

– Да что с ним? Как обычно?

– Нет. То есть, да. Но припадок уже прошёл и сейчас жар сильный, горячка. Яган Устиныч пошёл ещё лекарство сготовить.

Они стояли в спальне у кровати с распластанным на ней большим телом Петра. Его закинутая голова лежала так странно, что Марии показалось, что он уже умер. Но через мгновение царь скрипнул зубами и судорожно дёрнулся – жив. Катерина старалась поправить неудобно закинутую голову, подсовывала подушки, но голова сползала с подушек и запрокидывалась, выставляя обтянутый жёлтый подбородок.

– Маша, делать-то что? Страшно как!

Слёзы на царицыном лице, её трясущиеся руки и плечи вывели Марию из оцепенения.

– Почему он в кафтане и в башмаках? Кликни кого-нибудь раздеть.

Катерина в голос зарыдала.

– Нет никого! Звала я – никого. Видать, разбежались заранее, чтоб потом на мне вся вина была, ежели помрёт.

– Бог с тобой, Катя! С какой стати он помирать будет? Давай расстёгивай ему всё, я сейчас.

Она выбежала из спальни, пролетела, едва не поскользнувшись на паркете, к выходу из покоев. В комнате перед царскими покоями стояли оба её обеденных соседа. Они вскочили с любезными улыбками. Мария жестом остановила их готовые заговорить рты и быстро сказала:

– Прошу извинить, его царское величество болен. Не будут ли господа добры найти господина кабинет-секретаря Макарова, а ещё прислать денщиков, они в людской, наверное.

Пан Вацлав понимающе кивнул и умчался. А пан Тадеуш остановил повернувшуюся было уходить Марию:

– Панна Мария простит мой вопрос. Тяжело ли болен его царское величество?

– Тяжело. Горячка.

У пана Тадеуша лицо серьёзное и внимательное. Человечно покивал, спросил:

– Здесь недалеко поместье графа Олизара, не послать ли к ним за доктором? Часа за два доставить можно.

Мария растерянно развела руки.

– Не знаю, право. У нас свой есть. Но можно и послать, может, пособит чем.

– Пусть панна не волнуется так сильно, я сам поскачу за доктором к графу и пошлю гонца к князю Радзивилу. Консилия лучших докторов будет к услугам русского царя.

Он щёлкнул каблуками, тряхнул головой, вышел стремительно. Но уйти к царю ей опять не пришлось – вбежали Макаров с Варенькой и челядинцами. Челядинцев – хорошо, дюжие мужики попались – Мария сразу отправила Катерине помочь, Вареньку за своим сундучком в обоз сходить попросила, а Макарову сказала озабоченно:

– Алексей Васильевич, государь болен ещё хуже, чем в прошлый раз.

Макаров дёрнулся, открыл было рот спросить, Мария ответила прежде:

– Доктор Доннель смотрел, лекарство дал и другое лекарство готовит. Да вот что, Алексей Василич, господин Тыклинский только что отсюда вышел, он вызвался за докторами другими послать – от князя Радзивила, да от графа Олизара. Я не знаю, тут ведь дело не токмо лекарское, а и государственное, может, господ министров спросить надо?

– Угу, угу, – быстро закивал Макаров. – Я сейчас. Это вы хорошо – меня сразу известили. А как сейчас Пётр Алексеич-то?

Мария, уже повернувшаяся уходить, только вздохнула.

– Ну да, идите, – заторопился секретарь, – идите к нему, что сейчас говорить. Я после зайду.

Марии казалось, она целый час разговоры разговаривала, а в спальню пришла – царя ещё раздевать не кончили. Дюжие челядинцы с натугой приподнимали и поворачивали его большое грузное тело, а Катерина с объявившейся Глашей стаскивали с него отсыревшее, пахнущее кислым потом исподнее..

На пороге возникла Варенька, испуганно глянула на царя, тотчас отвела глаза и прошептала:

– Маша, сундучок твой принесли. Верно, кипятку надо? Я приказала, сейчас будет.

Мария кивнула:

– Хорошо. Только ещё водки надо. Да? – обернулась она к Катерине.

– Да, да, водки, – Катерина выпрямилась. – Это есть очень хорошо сейчас, я и забыла. Очень хорошо обтереть сейчас водкой.

– Ну так скорей надо, пока не простыл, раздетый. Сбегай, Глаша, ты быстрей всех.

Глаша перепёлкой вылетела из спальни, еле успели крикнуть ей вслед:

– И полотенец свежих побольше.

Когда Петра совсем раздели и стали обтирать губкой, в водке намоченной, Катерина сказала Вареньке и Марии:

– Подите, в зале обождите, девицы ведь вы, нехорошо.

Варенька вышла тотчас, а Мария осталась. Может, и плохо то, но к мужской наготе она привычна была – помогала в деревне раны мужицкие перевязывать. Да и по простым деревенским обычаям мужики из бани телешом в пруд прыгали, не прятались, кто мимо идёт – смотри, не жалко. А царю чресла-то прикрыли, так и вовсе никакого сраму нет.

Пока Катерина с Глашей больного обтирали, Мария из сундучка настойки, что Нава на Ивана Купала готовит, в плошечку отлила, с водкой размешала, Катерине подала.

– Втереть надо. Особливо в грудь, в ступни, да в ладони.

Та без слова взяла, принялась царя тереть. Хорошо у ней выходило. Руки у царицы сильные, кисти крупные, пальцы широкие – ровно у прачки. Смотрела Мария, как та трёт, старается, из плошки под её руки по капле подливала, а у самой под ложечкой сосало – ну, как не поможет? Уж больно Катерина веру в её лекарское искусство возымела, выше всех докторов её ставит. А она ведь не доктор, только то и знает, что у Навы пригляделась – много ли это!

Царское тело зарозовело под крепкими ладонями его супруги. Потом натянули на него исподнее – заграничное, из тонкой шерсти, тянущееся во все стороны. Пётр лежал спокойно, дышал ровно. Катерина перекрестила его, перекрестилась сама.

– Вроде, полегче ему, как тебе кажется?

Мария покачала головой.

– Надо, чтоб в сознание пришёл. Микстуру надо дать, что доктор Доннель оставил.

– А может, без микстуры? Ты своим чем-нибудь его напои.

– Ну что ты, Катюша, я ж не доктор, и не знахарка даже.

– А на мои глаза, ты получше всех этих докторов. Те только важность на себя напускают, а толку от них никакого. А вот знахари-то, природные-то лекари, они силу от самой земли берут, да от Бога.

– Так я ведь не знахарка, этому долго учиться надо, а я – что?.. И про докторов ты напрасно, медицина – это… Ой, смотри…

Пётр перекатил голову на другой бок, пошлёпал губами.

– Слава тебе, Пресвятая Дева!

Катерина кинулась к супругу, гладила его лицо, целовала. Пётр приоткрыл глаза, с усилием шевельнул губами.

– Что… Что это?

– Захворал, захворал ты, батюшка, ваше величество. А теперь вот тебе и получше стало. – Катерина плакала и улыбалась.

– Вот выпей-ка это, государь, выпей.

Она взяла приготовленную скляницу с микстурой, подняла его голову на своей сильной руке и стала поить, как ребёнка. Пётр глотал с усилием, кое-что проливалось. После нескольких глотков повалился в постель.

– Спать хочу.

– И поспи, и поспи, батюшка, – радостно припевала Катерина, подсовывая ему подушки поладнее.

Дверь открылась и пропустила доктора Доннеля.

– Госпожа царица, как есть наш больной?

– Лучше, Яган Устиныч, лучше! В себя пришёл, микстуру вашу выпил и заснул вот теперь.

Доктор не торопясь подошёл к постели, посмотрел, послушал дыхание больного, важно произнёс:

– Госпожа царица, благодаря лечению, кризис миновал. Господин кабинет-секретарь сообщил мне, что вызваны доктора князя Радзивила и графа Олизара. Полагаю, консилиум состоится завтра, а до тех пор, госпожа царица, дайте его величеству этот декокт, – протянул он Катерине склянку. – Если будут ухудшения в состоянии больного, известите меня.

И он важно выплыл.

Катерна уже настолько приободрилась, что даже усмехнулась после ухода врача:

– Ишь, важности напустил – «благодаря лечению…». Ну да ладно. Ты иди, Маша, к Вареньке. Тут прибрать надо, пол подтереть.

Глаша вмешалась:

– И вы, Катерина Алексевна, идите, посидите там в креслах, поешьте, али кофею выпейте. А я сейчас девок кликну, и мы тут живо всё оботрём, причередим. Пётра Лексеич вон спит как сладко. На что вы тут? Идите, передохните.

Глаша была быстра, сноровиста и смекалиста, и пользовалась благосклонностью царицы, так что фамильярничанье ей часто дозволялось. Так и сейчас Катерина усмехнулась добродушно на хозяйский тон девки, глянула ещё раз на супруга и вышла вслед за Марией.

Варенька догадалась распорядиться, и ужин им принесли в покои. Особенно это кстати для Катерины пришлось – обед-то она пропустила, не до еды было. Теперь она с аппетитом уминала каких-то польских птичек в желе и слушала Вареньку.

Та азартно пересказывала всё, что успела разведать, а успела она изрядно. Самое главное: три доктора уже в дороге – от Радзивила, от Олизара и ещё какой-то, не разобрала. Нынче в ночь, по крайности к утру, их ожидают. Другое: прискакал гонец от фельдмаршала Шереметева со срочной депешей. Варенька улыбнулась на вопрос в глазах Марии – Матвеем гонца зовут. Господа министры в растерянности – ждать, как государь в себя придёт, или самим депешу вскрывать? А от графа Олизара с гонцом, что о выезде доктора известил, прислано настоятельное приглашение перевезти его царское величество в олизарово имение. Дворецкий тутошний с этим шибко не согласен и горячится. Господа польские дворяне по причине болезни государя за ужином столь усердно ему здоровья желали, что теперь сильно ослабели и по диванам лежат, так что для них благо, что никуда в эту ночь не едем.

У Вареньки ещё новости были, но в дверь стукнули – Макаров с Головниным и Шафировым спрашивали о здоровье Петра Алексеевича.

Катерина ещё дожёвывала, и Варенька подхватилась к дверям:

– Извольте обождать, господин кабинет-секретарь и господа министры, Катерина Алексеевна через минуту выйдет.

И дверь перед ними захлопнула.

– Ишь, моду завели – без доклада заходить!

Мария хихикнула. Сама-то Варенька узнала про «доклад» совсем недавно.

Катерина торопливо обтёрла губы, обдёрнула платье. Она робела министров, не чувствовала себя ещё царицей. Дверь за ней закрылась неплотно. Девы прислушались к доносившимся голосам. Канцлер Головнин гудел важно и медленно, под-канцлер Шафиров дополнял его тонким подголоском, грудной голос Катерины звучал в паузах, сбивчиво, с виноватой интонацией.

Варенька передёрнула плечами.

– Всё-таки она царица, откуда бы ни была. А эти перед ней больно козыряют. Вот погоди, она силу свою поймёт, так даст им на орехи, вспомнит, как они нос перед ней драли.

Марии вспомнилось, как та же Варенька негодовала перед царским венчаньем. Быстро переменилась. Она пошла в спальню взглянуть на Петра.

Тот спал. Дышал хорошо – ровно и сильно. Раскинулся на спине, выпроставшись из-под одеяла.

Комнатные девки под водительством Глаши уже убрались. Протёртый пол блестел. Пахло водкой, лекарствами и человечьим телом.

Варенька заглянула в дверь, опасливо взглянула на кровать.

– Маша, а он не озябнет? Раскрылся весь.

– Давай укроем.

– Ой, боязно. Лучше позвать кого.

Мария удивилась.

– Чего боязно? Давай, берись за тот край.

Вдвоём расправили широкое шёлковое одеяло, накрыли Петра до подбородка.

– Слушай, Маша, а что это он всю дорогу хворает? Может, сглазили его?

Мария молча пожала плечами.

– А вот наши все говорят, что без сглазу тут не обошлось.

– Кто говорит?

– Ну, в обозе… и все бабы. Я как сундучок твой лекарский брала, так вокруг все и говорили, что тут не лекарства нужны, а заговор, али петух, али водослитие.

– Полно, Варюша. Если и так, кто ж это делать будет?

Варенька встала перед ней и шёпотом сказала:

– А ты? Разве ты не можешь?

Мария от неожиданности опешила и даже не сразу нашлась, что ответить. Наконец вымолвила:

– Господь с тобой! Откуда ж мне волхованье знать?

– Ну уж и волхованье. Да заговоры почти любая баба говорит, а знахарки и подавно, и петуха знают, как поставить, а уж водой…

– Постой, постой, я-то ведь не знахарка.

– Ну-у, ты вон как лечишь.

– Это другое совсем. Да и не больно уж лечу. Это Катерина меня слишком величает. Да и настоящие знахарки в волховании редко смыслят.

– Но ведь они пользуют. И заговоры дают…

– Мало ли, что дают и пользуют. Отчего не дать, коли просят и платят за это. А по правде, дело это тяжкое и страшное, и нам, обычным людям, лучше в это не мешаться – себя погубить можно, и людям навредить.

– Ну-у, – протянула Варенька разочарованно. – А я уж сговорилась, что петуха из обоза сегодня в ночь принесут.

Мария вздохнула.

– Варюша, да пошто тебе это? Ну скажи Катерине Алексевне. Коли она согласится, так сделай.

– Да я не умею, я думала, ты умеешь.

Мария только плечами пожала – что тут скажешь!

Вернулась Катерина.

– О, как хорошо, что вы тут. А я уж боялась, не одного ли мы батюшку нашего оставили.

Она приложила руку ко лбу и щекам Петра, потрогала ладони.

– Вроде, спадает жар у него, а, Маша? А там господа министры сказали, что доктор Доннель болезнь государя как опасную трактует. И так мне страшно стало! Мне-то он сказал, что кризис миновал… А им вот по-другому сказал…

Катерина мелкими движениями расправляла складки на одеяле, потом подтыкала царю под бока и снова начинала расправлять.

Варенька сочувственно сказала:

– Полно, Катерина Алексевна, не берите в голову, кто что сказал, у доктора свой интерес. А сейчас вам поспать надо – ночь в дороге, и впереди незнамо что. Вот пока Пётр Алексеич спит, и вы поспите.

– Что ты, Варя, – Катерина даже удивилась, – Какой сон! Вы идите, ложитесь, а моё место тут. Глашу только пришлите ко мне, что-то она пропала.

– Нет, право, Катерина Алексевна, – поддержала Вареньку Мария, – сейчас государь спит, ничего не нужно, самое время вам отдохнуть. Идите в свои покои, а мы с Петром Алексеичем посидим. Если что – позовём вас. И когда лекари для консилии приедут, позовём. На консилии-то вам надо быть непременно. И в лучшем виде, а не заспанной.

Последний довод, казалось, подействовал на Катерину, но она продолжала качать головой. Тогда девы подхватили её с двух сторон и повлекли к выходу. На пороге Мария остановилась:

– Идите, я у больного посижу. И вот что, Варенька, кроме Глаши ещё Доннеля сюда позови. Мало ли что он сказал, а раз министров напугал, пусть проведывает.

Варенька фыркнула.

– Немец, поди, уж седьмой сон видит.

– Ничего, пусть разбудят!

Катерина улыбнулась, впервые за вечер.

– Строгой ты хозяйкой будешь.

Ушли.

Мария прошлась по зале.

Дощечки паркета поскрипывали – видать, подолгу стоит нетопленным этот богатый дом. В стену, смежную со спальней, была вделана открытая печка – камин. Царь любил такие европейские штуки и в Петербурге велел заводить. Дрова в этом камине приготовлены, а зажечь никто не удосужился. Без хозяйки дом. Она выглянула за дверь, позвала проходившего лакея. Начала говорить ему по-французски, но тот поклонился и затряс головой – не понимает. Тогда молча показала на камин и на стол с остатками еды. Опять поклонился и убежал. Почти сразу пришла женщина, за ней другой молодец, поклонились, принялись за дело. Перед выходом опять поклонились. Всё время они тут кланяются, подумала Мария, а порядка в доме нет.

Она заглянула к Петру. Спит, лоб в испарине, тёмные волосы намокли. Скоро надо будет переодевать.

– Дрова в камине занялись сразу все, горели красиво. Мария почувствовала, что она, оказывается, озябла. Подтащила поближе к огню креслице и села с ногами, как любила сиживать дома у печки перед открытой заслонкой. Только в печке огню узко, тесно, а тут – как костёр в поле. Сверху над камином стояли фигурки дам и кавалеров, одни просто стояли, другие будто танцевали, а одна парочка – в обнимку. Жаль, что не Саша с донесением в этот раз прибыл. Этот фарфоровый кавалер на полке одной рукой её за руку держит, а другой – за стан обнял, а ртом к её щеке прижался, а она даже глаза закрыла… У Саши надо ртом усы, щекотят… Она обняла свои колени, прижалась к ним грудью…

Скрип половиц выдернул её из блуждания в сладких видениях. Вскочила. У дверей топтался пан Вацлав.

– Пусть панна княжна простит меня…

– Господи, как вы меня напугали!

Пан прижал руку к сердцу.

– О, я не хотел. Меня прислала панна Нина. У нас там в фанты играют. Зачем прекрасная панна Мария скучает здесь, когда столько человек хотят её видеть? Польской шляхте за стыд будет…

Говоря, он обежал глазами комнату, взглянул в открытую дверь царской спальни. Мария так и стояла, как встала с кресел, когда он, углядев, что никого больше нет в покоях, с бряком упал на одно колено и, мешая русские слова с польскими, стал говорить о волнении своего сердца, о её красоте. Мария не двигалась и молчала, то ли от неожиданности, то ли не зная на что решиться. И он, приняв её молчание за благосклонность, встал и попытался принять позу фарфорового кавалера из парочки на камине. Тут к ней дар речи вернулся. Правда, много говорить она не стала, а только, увернувшись от его объятий, сказала негромко:

– Подите вон, сударь.

Пан удивился. Похоже, он был уверен в успешном исходе своего предприятия.

– Идите же!

Пан Вацлав стоял набычившись, большие кулаки сжались и втянулись в манжеты, плечи поднялись.

– Мне денщика нужно. Сыщите царского денщика и велите скорей придти, мне с государём одной не совладать, – она сказала это громко и настойчиво.

Пан вышел, наконец, из оцепенения и из комнаты.

Пока Мария проверяла царское благополучие и отирала ему вспотевшее чело, подоспели разом и оба царских денщика, и Макаров, и Варенька с Глашей. Все вместе ловко переодели царя в сухое – он и не проснулся. Глаша, собирая грязное в узел, посетовала:

– Надо же как льёт с него – за малое время вторую смену промочил.

– И хорошо, – откликнулась Мария, – с потом вся лихорадка и выйдет.

– Лихорадка? Мне нянька про лихорадки сказывала… – Варенька прервалась, пока они переходили из спальни в залу, и с азартом продолжила:

– Их, лихорадок этих, девять всего, каждая на свою хворь. А мать их – Жупела, она их по свету рассылает, на людей посылает. Да? – обернулась она к Марии.

Они втроём с Макаровым уселись перед камином, в который только что подложено было новых поленьев. Свечей в зале не зажигали, тёмная комната освещалась только языками пламени. Розовые блики делали лица молодых людей незнакомыми. Макаров хотел было идти, но боярышни в один голос сказали:

– Посидите с нами, Алексей Васильевич.

И он остался, вроде и с удовольствием.

– Мне это нянька моя сказывала, – говорила Варенька, – она все девять по прозваньям знала. А я только помню: Огнея, Трясея, Желтея… Дальше забыла. Маша, как дальше?

– Это вроде разное – по цвету их девять, да ещё девять названий по хворям: кроме Огнеи и Трясеи ещё Ломея, Ледея, Грынуша, Коркуша, Расслабеня… не помню…

– Вспомнила, – подхватила Варенька, – Ещё Глухея и Глядея. Как думаешь, у царя какая? Должно быть Огнея, вон он как разгорелся. А цветом, конечно, жёлтая, он же весь пожелтел. Жёлтая Огнея, – заключила она.

Макаров смотрел на них обеих, открыто улыбаясь. Его всегдашняя серьёзность и стеснённость сейчас сменились весёлым лукавством. Он распрямил обычно сутуловатую спину, откинулся на спинку кресла, и девы увидели, что глаза у него серые, в весёлых морщинках.

– Это кого ж вы поименовываете? Что за диво такое?

– Нешто не знаете, Алексей Василич? Девять сестёр лихорадок. Какая нападёт на человека, такая хворь у него и выказывается. Трясея – так трясёт его, Ломея – так ломает. И в свой цвет красит. Если лицо посинело, значит Синяя лихорадка напала, если краснеет – Красная сестрица. А у Петра Алексеича – Жёлтая, весь он жёлтый потому, и огнём горит – значит Огнея.

Макаров внимательно слушал, даже губы от внимания вперёд подались, и Варенька с воодушевлением продолжала:

– Живут они с матерью своей на высоких горах посреди леса. Видом – тощие девы с крыльями. А по временам вылетают на людей нападать, особливо на святки или масленую – когда люди куролесят. Весной же, как снег тает, они, лихорадки эти, с талой водой со своих гор стекают и по всему свету разливаются. Потому-то весной люди хворают больше.

Макаров усмехнулся прищуренными глазами.

– Занятная сказка.

– Да не сказка это! – почти обиделась Варенька. – Это баяна верная, и всё правда!

– Ну? – Макаров уже прямо смеялся. – И где же эти горы лихорадковые находятся? Сколь я карт земных ни штудировал, а таких не встречал.

– Ну и ладно, и не верьте! – Варенька покраснела, слёзы на глазах даже выступили. – А это старые люди говорят, им врать не к чему!

– Не сердитесь, Варвара Андревна. Но право, такие рассуждения в наше время… Ведь уже восемнадцатый век на дворе! Люди в тайны природы проникают, а у вас – «лихорадки на горе». Вот хоть у Марии Борисовны спросим, может ли девица с крыльями у человека внутри сидеть и болезнь его творить?

Боярышни посмотрели друг на друга, потом одновременно фыркнули и рассмеялись.

– А они невидимо… – попыталась упорствовать Варенька.

Мария перебила:

– Полно, Варюша. Скажи лучше, Катерина Алексевна как?

– Заснула. Только легла, сразу и заснула – умаялась. Я при ней одну девку оставила, остальным спать велела, завтра, поди, хлопот не меньше сегодняшнего будет. А мы с тобой утром поспим. Нина, видать, тоже утром спать будет, до сих пор с поляками в фанты играет.

Было так уютно у огня. Мария по-домашнему подобрала в кресло ноги, следила за пляшущим пламенем. Макаров тоже смотрел на огонь и был похож на кота у печки.

Варенька подождала ответа, потом продолжила:

– У них там одна свеча на столе, по углам темно. Я как заглянула, один пан на руках панну держит, а она его в лоб целует. И Нина тут рядом. Как меня увидали, закричали, звать стали, я еле отговорилась, так вслед ещё кричали, чтоб мы с тобой, Маша, вместе к ним шли, дескать, ждать будут.

– Угу, – сказала Мария, не поднимая головы с локтя, – один и здесь был, тоже звал.

– Когда это? Когда нас не было? И ты не пошла?

– Ну, если б пошла, то здесь бы не сидела.

Мария взглянула на подругу сквозь прижмуренные глаза. Та сидела прямая, тоненькая, лицо пламенело то ли от азарта, то ли от бликов пламени. Вареньку нисколько не разнеживала уютность обстановки, ей хотелось делать что-нибудь, или хотя бы говорить. Делать было нечего, и она говорила:

– У польских бояр такие нравы, такие нравы. Они, похоже, ещё распутнее немцев.

– Почему ж вы, Варвара Андревна, почитаете немцев распутными? – повернулся к ней от камина Макаров.

– Как же, Алексей Василич, это все знают. Возьмите хоть Анну Монсову.

– Ну-у, вспомнили, это дело прошлое. Да и неизвестно, кто там и что…

– Как же неизвестно, Алексей Василич, когда все знают…

Мария перевернулась на другую сторону – отсидела ногу – и спросила:

– А кто это, Анна Монсова?

С минуту на неё молча смотрели удивлённый Макаров и поперхнувшаяся на полуслове Варенька.

– Ты не знаешь?! В Москве жила и не знаешь?

Марии показалось, что у Вареньки даже глаза загорелись, и вся она налилась радостным предвкушением.

– Не знаю. Я ж мало в Москве жила, больше в деревне.

– Неужто и имени не слыхала?

– Может, и слыхала…

Имя казалось знакомым, но Варенька не хотела ждать, пока Мария что-нибудь припомнит.

– Ну, слушай, деревенская ты моя жительница. Что Пётр Алексеич раньше женат был, это ты знаешь?

– Знаю, конечно. Иначе, сын откуда у него?

– Ну вот. Женила его царица Наталья Кирилловна на Евдокии Лопухиной. А ещё раньше завёл он себе в Немецкой слободе любезную, эту самую Анну Монс. Вернее сказать, не он завёл, а она его к себе заманила. Хотела, знать, через него в богатство и силу войти, а может, и царицей русской стать. А помог ей знакомец её Лефорт, он во дворце стражей командовал и к царям доступ имел. Пётр-то молоденький был совсем, завлечь его рассказами разными да посулами не трудно было. Вот он, Лефорт этот, посулами иноземными его и прельщал. И с Монсихой этой свёл. А она девица была бойкая да ловкая, и так и этак перед ним вертелась. Знающие люди говорят, что без колдовства тут не обошлось. Потому как, когда мать его женила, он на жену-то и смотреть не стал, в опочивальню чуть не силком загоняли – всё норовил к немке своей. Уж Евдокию и знахарка московская знаменитая пользовала – никак. Видать, Монсово колдовство сильнее оказалось, видать, без нечистого тут не обошлось. А ведь Евдокия-то краше Монсихи во сто крат, и бела-румяна, и телом складна. Куда этой немке – мослы торчат, кожа липкая… Если б не колдовство, нипочём бы ей нашу царицу не одолеть.

А так, после смерти старой царицы Пётр Алексеич совсем к Монсихе прилип. А супругу законную, Богом данную, в монастырь запрятал. И сейчас она там, горемычная. Только и немке этой судьбы не было. Видать, за него на том свете мать молилась, открылось царю всё немкино паскудство, прогнал он её с глаз своих. Только на то нечистой силы и хватило, чтоб от супруги царя навеки отвратить. Так и жил с тех пор бобылём.

Марии вспомнилось, что слыхала она что-то обо всём этом, да, видно, не вслушивалась, мимо ушей прошло. Неужели и впрямь эта немка – колдунья? Спросила:

– Давно это было?

– Давно. Уж лет десять тому.

– А ты её видела, эту Анну Монсову?

– Нет, Бог миловал! Сказывали, что лик у неё чёрный, страшный, а когда надо ей, она через плечо что-то кинет, обернётся и лицо у ней красивое-красивое сделается, только из глаз огонь дьявольский. А святые люди, которым дано неявное зреть, говорят, видят, как у неё из-под рук прямо чертенята во все стороны шмыгают.

В своём кресле пошевелился Макаров.

– Погодите, Варвара Андревна. Насчёт чертенят и дьявольского огня это уж… Ведь вы сами её не видели, говорите? А я видел. Приходилось по поручениям государевым в Немецкой слободе бывать, и с Анной этой встречался. Она теперь замужем за посланником Кейзерлингом. Толстая такая немка, ходит вперевалку, и лицо у неё не чёрное, обычное лицо. Я б на неё и не глянул, если б мне не сказали, кто это. А в молодости, говорят, хороша была, и не только царь об неё глаза ломал.

– Так ведь, Алексей Василич, она глаза-то отвести как угодно может. Когда ей надо, обычной бабой себя оказывает, а когда надо, и другим, чем хочет.

Варенька понизила голос и таинственно продолжила:

– Она даже, говорят, птицей обернуться может.

Макаров вздохнул и развёл руками.

– Ясно. А на горе – лихорадки.

– Да ну вас, – Варенька досадливо махнула рукой. – Маша, ну ты-то веришь?

Мария пожала плечами.

– Не знаю.

– Как не знаешь? Но ведь бывают колдуньи на свете?

– Говорят, бывают.

– А лихорадки? – вступил Макаров.

– Тоже, говорят, бывают.

Макаров поднял брови.

– То есть что же, вы во все эти народные россказни верите?

Мария вздохнула. И Варенька, и Макаров сидели, повернувшись к ней, и ждали. Она опустила ноги на пол, оправила подол.

– Я, правда, не знаю, – сказала она задумчиво. – Сама я никогда не видала ни чертей, ни домовых, ни лихорадок. И зелье приворотное у нас в Никольском действует только на тех, кто и так уже склонность имеет. Но говорить, что раз я не видела, значит, нет этого, нельзя, по-моему. Мало ли чего мы с вами не видели, Алексей Василич, – посмотрела она в лицо Макарову, – вот я Венеции не видела, значит, и нет её?

Макаров удивлённо поднял брови на неожиданное сравнение, снисходительно покачал носком башмака.

– В Венеции другие были, и многие, и нам всё подробно описывали. Как же, Мария Борисовна, это сравнивать можно – Венеция и бабьи россказни?

– Но ведь и Венеции мы с вами своими глазами не видали и лихорадок тоже. И про то и про другое только от других слышали. Почему ж вы одному верите, а другому нет?

– Да вы смеётесь, княжна!

У Макарова пропал разнеженный вид, он даже как будто рассердился.

– Ну как же… Ведь Венеция… Ведь туда каждый поехать может и всё увидеть. Мало ли, что я там не был, я же знаю, что если поеду туда, то есть если царское изволение будет, то я всегда город сей на своём месте найду и все описания его – дворцы, каналы, лодки гондольные и всё другое, что бывавшие люди сказывали, всё это там увижу. А лихорадок ваших, или как Анна Монс в птицу обращается, мне вовек не увидеть.

Мария успокаивающе подняла руку.

– Не горячитесь так, Алексей Василич. Я согласна с вами. Но до конца мне не понятно.

– Да что ж тут не понимать можно? – воскликнул Макаров.

– Погодите, я объясню.

Мария вздохнула. Трудно было выразить это словами. Даже самой себе она эти мысли ещё не прояснила…

– Алексей Василич, давайте представим, что мы куда-то поехать и что-либо сами, своими глазами увидеть не сможем. Ну, как будто мы в этой комнате всю жизнь просидим.

Варенька хмыкнула.

– Ничего себе, всю жизнь в этой комнате! Что это, Маша, ты выдумала?

– Погодите, Варвара Андревна, – остановил её Макаров. – Это для примера.

Мария кивнула ему благодарно и, собравшись за это время с мыслями, продолжала:

– Ну вот, если б мы своими глазами ничего посмотреть не могли, а только слушали бы, как другие рассказывают, то как бы узнать можно было, что правда, а что нет? Тут уж либо никому на слово не верить, либо ничьи слова не отвергать, ежели вы сами их не проверили.

Макаров выпятил губы и уставил глаза на угли – думал. Мария продолжила.

– Ведь даже если вы знаете, что чего-то никогда сами не увидите, то всё-таки это может быть на свете. Вот ангелов, например, только святые люди видят. И лик божий али богоматери, или глас их. Так нешто остальным христианам, не видевши и не слышавши того, не верить?

Мария перекрестилась, и вслед за ней быстро перекрестилась два раза Варенька. Макаров шумно выдохнул воздух.

– Однако, Мария Борисовна, чем голова-то у вас занята! Прямо в удивленье, что у девицы, да ещё столь по внешности шармантной, мысли обращены к предмету, более подобающему старцу монашествующему.

Макаров ещё договаривал, когда из-за дверей послышались возня и крики. Двери распахнулись, явив в проёме красные, слегка помятые физиономии. Впереди был давешний пан Вацлав.

– Прошу, пани, не гнушаться нашим обществом. Пан секретарь, вас тоже прошу…

Договорить ему не дали. Рассерженный Макаров выставил безобразников из покоев – девы и испугаться не успели.

На этом уютное сиденье у камелька кончилось. Алексей Василич, утихомирив буянов, заглянул пожелать им покойной ночи и заверить, что больше их никто не потревожит. Царь спал покойно, жару у него не было. Потому Мария, у которой глаза слипались, предложила Вареньке подремать на диванчике, а потом, мол, она Марию сменит. Так они в очередь малость поспят и назавтра не совсем квёлыми будут.

– А вдруг кто войдёт и увидит меня разлёгшуюся да сонную, – сомневалась Варенька.

– А вот что это за дверь? Давай посмотрим, может, там можно спать?

Они опасливо нажали на подавшуюся ручку, сунули головы и фыркнули над своей опаской. Это же гардеробная!

– Вот и славно, тут и кушетка есть, ложись. Давай я крючки тебе расстегну и развяжу тут, чтоб посвободней было.

Мария проворно ослабила подруге тиски корсета, накрыла её шалью, перекрестила.

– Спи!

Варенька блаженно вытянулась, бормотнула:

– Я только часок, а потом разбуди, поменяемся, – и сразу уснула.

Мария минутку посмотрела на неё спящую. Лик у Вареньки продолговатый, на бледных щеках светлые ресницы стрелами, верхняя губка вырезана круто, как ложкой ковырнута, и будто от той же ложки на подбородке ямочка. Совсем недавно и не знала её, а теперь роднее родной эта чужая боярышня.

У постели царской уселась с книжкой евангелия, что на полочке у кровати было. По-французски оно, ну и ладно, и по-французски почитать можно. Читалось, правда, плохо – буквы прыгали, глаза слипались. Очнулась, когда завозился и сел в постели царь.

– Катя, Катеринушка…

Пётр с силой тёр обеими ладонями лицо, словно сдирал с себя что-то.

Мария поспешила к нему с приготовленным лекарством, поднесла к губам. Он выпил, наконец разлепил веки.

– Ты что здесь? Почему нет никого? Спал я что ли?

Говоря это хриплым застоявшимся голосом, Пётр потянул к себе висевший в изголовье халат и двинулся к краю широченной кровати, явно собираясь встать.

– Захворали вы, государь, и сильно. Вставать вам нельзя сейчас.

Мария халат у него отобрала и самого уложила. Пётр послушно лёг, дал себя укутать.

– И впрямь, слабость какая-то во всех членах. Доннеля звали?

– Смотрел он вас, болезнь трактовал опасною. Ещё докторы званы, утром консилия будет.

– Консилия… А Катерина Алексевна где?

– Спит она, умаялась с вами.

– Так я это давно? Час-то который?

– Ночь поздняя, утро скоро. Вы весь день в беспамятстве были.

Пётр снова сел.

– Ну, Макарова тогда кликни.

– Да Господи! Угомону на вас нет. Лягте, а то опять хуже вам станет. И Алексей Василич спит, недавно лёг, тоже пособлял ходить за вами.

Таким вот успокаивающим и чуточку ворчливым приговором справлялась с царём Екатерина, и ей он обычно поддавался, обмякал. Но у Марии, видно, голос неподходящий был. Пётр не только не лёг, а подсобрался, подтянул под одеялом к груди длинные ноги.

– Кому говорю, зови Лексея, может, спешное что.

– Пётр Алексеич, я вам сейчас заместо доктора и по-докторски велю лежать. А Алексей Василич за день умаялся и лёг недавно. Нешто не жаль вам его? А новости я вам и сама скажу. Одна только новость – депеша из армии, без вас её читать господа министры не стали.

Пётр усмехнулся, надувшиеся было гневные желваки на щеках разгладились.

– Ох, Марья, худо ж придётся тому, кто тебя замуж возьмёт. Ладно, жалостливая, Макарова будить не хочешь – денщика за депешей пошли. А то, может, Шереметев уж с туркой бьётся, а я здесь бока пролёживаю.

– Денщика сейчас пошлю, они оба тут рядом на страже. Лекарство только вот выпейте.

– Опять лекарство, – Пётр капризно, как ребёнок, надул губы, но всё же протянутую чашку взял, начал пить. – Залечишь ты меня. А денщики-то что тут сторожат?

– То было Иоганна Юстиновича снадобье, а это моё, тут травы лесные, от них вреда не будет.

Мария приняла пустую чашку, опять в который раз укутала царя.

– А денщики тут Алексеем Василичем для охраны поставлены. Недавно паны взойти хотели, так потому.

– Паны? Что ж им от царя ночью надо?

– Да не от царя, они нас с Варей звали.

Пётр опять вскочил, захохотал.

– Ну-у! На цветник, значит, мой позарились! Ну и паны!

– Да лежите ж вы, ну прямо как дитя, право.

Мария рассердилась.

– Будете лежать? А то не пойду за депешей.

– Буду, буду, мать-командирша.

Пётр послушно лёг и, как маленький, подложил руки под щёку.

Денщики, конечно, спали и не сразу сообразили спросонья, что нужно. А когда Мария вернулась, Пётр, лёжа в той же позе, сладко посапывал. Он вдруг стал похож на уснувшего после целого дня игр и беготни мальчика. И Марии представилось, как, должно быть, сладко было царице Наталье Кирилловне сидеть возле его кроватки и глядеть на оттопыренные губки, румяные щёчки, размётанные во сне тёмные кудри…

Принесённую вскоре депешу она положила рядом с кроватью и продремала в кресле до самого прихода докторов. Вместе с Варенькой помогли царице в надлежащий вид себя привести, а потом Варенька, переменив платье, умчалась узнавать новости. Мария же блаженно вытянулась в постели и проспала до самого полудня. И дольше бы проспала, да не дали.

– Вставай, лежебока, а то весь день проспишь, – слышала Мария сквозь сладкую дрёму и чувствовала, что её ласково гладят по плечам и спине, и выгибалась под этими оглаживаниями, как в детстве.

Открыла глаза, а это Нина оказалась. Неожиданно добрая и ласковая. И красивая.

– Ну, вставай же, Маша. Я вчера приказала все укладки наши из возов перенести и разобрать. Мы, наверное, здесь долго пробудем, раз государь болен, так туалеты понадобятся. Дамы здесь в таких нарядах куртуазных… Нельзя нам отставать. Ну вставай же. Тебе уж ванну наливают, я распорядилась.

– М-м, – Мария с усилием села, облизала неподатливые губы.

– Не люблю днём спать – встаёшь, как избитая. А ванна это хорошо, а то у меня даже от рубахи пахнет. А уж подмышками – ф-фу!

– А ты знаешь, что мне вчера одна пани рассказала? Ты не поверишь! Во Франции при дворе завели моду, чтоб дамам все волосы на теле, ну все до одного, выщипывать. И во всей Европе эту моду уже переняли, так что теперь с волосами одни только мужички.

– То есть как? И на голове? И брови?

– Да ну, Маша, ты, видать, не проснулась. На голове, понятное дело, оставляют, тем более, что париков женских уж не носят. А все остальные волоски: и подмышками, ну и там… – долой.

– Как и там!? Ф-фу!

– Ничего не фу. Это серость наша, варварство. Волосы у человека уместны только в причёске. Вот и мужчины лицо бреют.

– Так то лицо.

– Всё одно, волосы есть варварство.

Нина разошлась, разрумянилась, видать, мысль сделать своё тело гладким, как у статуи, казалась ей очень заманчивой.

– Ну ладно, я мыться пойду. Рубашки чистые мои куда положили?

– Всё уже приготовлено в туалетной. Хочешь, я тебе платье выберу?

– Да я синее одену.

– Что ты, как можно, ты вчера в голубом была, это близко.

– Ну так коричневое.

Нина фыркнула.

– Тогда уж сразу монашеское лучше. Я сама подберу, иди.

Похоже, совсем грузинская княжна от конфузии с царём оправилась и готова к новым битвам, подумалось Марии.

Платье выбрала Нина розовое. Сама она тоже в розовом была, только потемнее.

– А это для Вареньки? – показала Мария на висевшее на распялке розовое.

– Да. Она сейчас должна придти переодеться к обеду. Вечно опаздывает, всё впопыхах.

Мария хихикнула:

– Мы нынче как три розочки будем.

Нина оторвалась от зеркала.

– Но это же красиво! Посмотри, хорошо на этом месте? – показала она на большую пунцовую розу на своём корсаже.

– Ой, чудесно! Где ты взяла?

– В оранжерее. Тут такая оранжерея! Мне садовник сам выбрал. И вот, смотри, видишь, стебелёк в стекляшечку маленькую засунут, там специальная вода, чтоб не завяла долго. Ах, в каждой малости – Европа!

– Почему Европа в малости? – Варенька возникла в дверях. – Вы уже готовы? Ну я быстро… Ой, дивно! Нина, где ты взяла? В оранжерее? А можно?

И Варенька вихрем умчалась.

– Ну вот, – заворчала Нина, – опять ждать её.

Но долго ворчать ей не пришлось. Варенька мигом явилась с двумя такими же розами – себе и Марии – и мигом переменила платье. В шесть рук они быстренько всё завязали и застегнули. Так что девы не только не опоздали, но и раньше всех явились.

В зале были только Макаров и Шафиров. Оба сразу направились к ним с озабоченными лицами, и Макаров сразу принялся было говорить, но Шафиров остановил его движением полной руки в кружевном куполе манжеты.

– Постойте, Алексей Василич. Позвольте мне прежде изъявить восторг…

И, словно потеряв от этого восторга дар речи, склонился перед девами в менуэтном поклоне. Ах, галант, ах, петиметр! Девы зарделись от удовольствия.

Пришлось Макарову обождать, пока затихнут взаимные приветствия и комплименты. Не то чтоб он был равнодушен к женской красоте, нет, по молодости и сам, бывало, увлекался, да и галантное обращение при надобности мог выказать. Но на службе у царя мало-помалу перенимал он в отношении дамского сословия взгляд самого Петра:

Кому воду носить?

Бабе.

Кому битой быть?

Бабе.

За что?

За то, что баба.

И редко кого из женщин удостаивал он серьёзным человечным вниманием. В числе таких редких оказалась Мария Голицына. И то, что подканцлер Шафиров сыплет ей, как всем прочим, комплименты, да ужимки свои сладкие в ход пускает, казалось ему совсем неуместным.

Шафиров глянул хитрым глазом на нетерпеливо переминающегося Макарова и, наконец, заговорил о нужном предмете. А предмет вот какой был. Консилия врачебная, что утром состоялась, признала, так же, как и доктор Доннель накануне, болезнь царя весьма опасною. А потому предписали больному полный покой, запретили не только вставать, но и в постели делами государственными заниматься. Пётр же Алексеич объявил себя вполне здоровым или, по крайности, выздоравливающим и требует для разговору гонца, что из армии прибыл, да чтоб послали ответную депешу фельдмаршалу. Словом, докторским решениям подчиняться ни в какую не хочет. Выговорил всё это Шафиров и вопросительно на Марию уставился. Все молчали.

Мария поёжилась.

– Вы словно спрашиваете нас, Пётр Павлович. А что мы сказать можем…

Она придвинулась ближе к Вареньке, та взяла её руку.

– Тут вот ещё что, Мария Борисовна. Катерина Алексеевна нам сказала, что вчера доктор Доннель при ней особого беспокойства не высказывал и уверял, что государю лучше стало, кризис болезни миновал. Между тем нам с господином канцлером назвал болезнь опасною. Вот я и думаю, не могли ли и сегодня господа консилия несколько как бы… несколько преувеличить тяжесть и опасность болезни.

Варенька хихикнула:

– Все лекари всегда так делают. Чтоб если умрёт больной, так они не виноваты, а если выздоровеет – им славы больше.

Шафиров улыбнулся, хотя отвечать на неполитичное ехидничанье фрейлины не стал.

– Я потому, Мария Борисовна, так к вам приступаю настойчиво, что наслышан, как вы лекарское дело ведаете. И Екатерина Алексеевна вашим мнением дорожит. Спешка же у нас такая оттого, что государь сейчас сильно гневен – известия из армии тревожные – и требует он фельдмаршала вызвать.

Мария вздохнула. Видать, очень растеряны господа министры, даже испуганы, раз к новой царице да к её фрейлине за советом обращаются.

– Тут, Пётр Павлович, моя вина есть. Депешу-то из армии я государю к кровати положила. Он ночью проснулся, стал спрашивать, велел принести, ну и приказала денщику…

– Полноте, какая это вина! Нешто вы могли царю перечить? Так вы говорите, он ночью в себя пришёл и хорошо себя чувствовал?

Мария кивнула.

– Во всяком случае, когда я утром уходила, он спал хорошо, спокойно и был много здоровее, чем накануне. Однако ж, если доктора советуют покой, так лучше бы их послушать – хуже-то не станет.

– Это конечно, но ведь Пётр Алексеич у нас – горячка. Он уж всех успел изругать, и в постели его только тем удерживают, что камзол и башмаки унесли.

Девы хихикнули. За ними и вице-канцлер с кабинет-секретарём не удержались – разулыбались.

– Однако, Пётр Павлович, Алексей Василич, – сказала Мария в этой общей улыбке, – так ли я поняла, что вы хотите моё мнение о государевом здоровье противупоставить мнению целой докторской консилии? Полагаете сие политичным?

Макаров улыбнулся ещё пуще.

– Быка за рога! А, Пётр Палыч?

– Никакого, Мария Борисовна, противупоставления не будет. На ваши слова ссылки не предполагаем. Нам важно было своё мнение составить.

И с этими словами господа попросили позволения оставить дам, тем более, что зала уже начала наполняться народом. Были тут знакомые по вчерашнему дню, были и новые лица. Хотя для Нины, казалось, все были знакомыми. То и дело к ней подходили с приветствиями и разговорами. Она представляла знакомцев подругам, так что вскоре вокруг них образовался порядочный кружок.

Большинство были кавалеры, хотя и дамы имелись. Варенька окидывала их цепким взглядом и то и дело ковыряла острым локотком бок рядом стоящей Марии:

– Глянь, тур какой, глянь, как шнуры на лифе выложены, глянь…

Мария только успевала глазами водить. Туалеты дам были затейливы. От этого занятия оторвал их Макаров.

– Мадамс, Екатерина Алексеевна просит вас к себе.

В царских покоях народу было едва ли не больше, чем в гостиной зале. Центром общего внимания была фигура Петра, полностью одетого и сердитого. На вид он был совсем здоров, только немного бледен. Против него сплочённой кучкой стояли лекари. Видно было, что только что спорили с горячностью. На вход фрейлин все обернулись, и Пётр повелительно сказал:

– Вот и конец, господа, нашим спорам. Идёмте.

Он подал руку Катерине. Министры и все прочие двинулись следом, кучка докторов тоже шла в свите, возбуждённо переговариваясь.

Фрейлины, как положено, шли сразу за царской четой, ближе к стороне царицы. В гостиную процессия вступила торжественно, предваряемая мажордомом. Пётр весело оглядел растопырившихся в поклоне людей и возгласил:

– Зело голоден. Да и вы, чаю, заждались. К столу, камрады.

Камрады бойко подскакивали к дамам. Возле Марии оказались одновременно пан Вацлав и пан Тадеуш. На пана Вацлава ей после вчерашнего и смотреть не хотелось, но всё же улыбнулась ему политесно. А руку протянула пану Тыклинскому. Тот с гордым видом её руку принял и на соперника искоса глянул. Вацлав усы натопорщил, подбородок бритый выпятил и, на Марию не глядя, в лицо Тадеушу уставился. Тот же ещё неприступней сделался и глаза сощурил. Наблюдая за этой пантомимой, Мария чуть не засмеялась. Ну, чистые петухи!

За стол так втроём и сели – Мария в серёдке.

Сразу здоровье государя пить стали, потом союз России и Речи Посполитой. Царь с каждым поднимаемым кубком всё более супился – ему из особой сулеи наливали не вино, а квас ягодный, поскольку врачебная консилия вино строго воспретила. Наконец, не вытерпел он, велел лакею пять самых больших кубков до краёв водкою налить и врачам от себя поднести. Потом поднялся, взял в руку свой квас и возгласил:

– Здоровье брата нашего, короля Августа!

Все тотчас с мест повскакали, с шумством выпили. И лекарская компания тоже, конечно, кубки ко рту поднесла, и под шум общий хотели было пригубить да поставить. Но царь за ними глядел и тотчас рыкнул:

– За короля – до дна!

Тяжело у них водка эта шла, но выпить пришлось. В наступившей тишине кто-то из русских сказал:

– Благо им, что Большого Орла тут нет.

Пётр хохотнул:

– И то! Жаль, захватить не догадались.

Русские посмеялись, поляки у соседей спрашивать пустились. Соседи русские им объяснили про царский кубок Большого Орла, про величину его агромадную, что выпить его – предел сил человеческих, а не выпить из царских рук нельзя. Государь его штрафникам подносит, или в насмешку. И многие, выпив, тут же с ног валятся.

Мария тоже всё это своим соседям рассказала. Пан Вацлав тут же усом дёрнул:

– Ну, это москали падают, полякам такое нипочём.

Пан Тадеуш ничего не сказал, на тарелку Марии ещё что-то подложил и опять, словно невзначай, руки её коснулся. Пан Вацлав это приметил и гневно на него глянул, а тот ему взглядом высокомерным ответил. Марии опять смешно стало.

После обеда царь сразу отдохнуть лёг, а Екатерина вскоре к обществу присоединилась. Вечер за музыкой и пеньем провели.

На другой день царь с врачами уже не спорил и весь день в постели да в креслах провёл – видать, немочь его переупрямила. Хотя ничего страшного у него не было, просто слабость, и ноги при ходьбе подгибались немного.

Польские паны, что собрались сразу по приезде царя, видя такое дело, по своим усадьбам разъехались. И несколько дней совсем тихие получились. Фрейлины, если не сидели у Екатерины, по дому бродили, да в оранжерее розами и фиалками любовались.

Однажды букет собрали да царю поднесли. Он, как дитя, обрадовался – очень цветы любил. Здоровье его заметно поправлялось, и ходил уже хорошо, пошучивать начал. А потом, от докторов потихоньку, и водочку принимать стал. Совсем, значит, в свою кондицию пришёл.

Ну а раз так, решили к Олизарам ехать. Графиня уже несколько раз гонца присылала, что ждёт. Снова сборы, укладка развешанных было одёжек.

Отслужили с утра молебен с благодарствием за выздоровление и отправились.

Мария выпросилась верхом ехать, с самой Москвы не пробовала, засиделась. А уж Зорька-то как рада была, её в обозе вели, да, видать, выгуливали мало. Пока седлали, она конюхов прямо измучила, никак стоять не хотела.

Как весело было скакать рядом с царской каретой и чувствовать на себе восхищенные взгляды. На Марии была та же синяя московская амазонка, в которой она ощущала себя ловкой и красивой. Потом карета стала бултыхаться на плохой дороге, и пришлось перевести лошадь на шаг. Шагом Зорька тоже хорошо ходила, высоко поднимала стройные ноги, встряхивала головой со звенящим убором, но вскоре ей это надоело – затанцевала. Мария оглянулась вопросительно, получила разрешающий кивок Катерины и пустила лошадь в галоп.

Ах, как славно было принимать на щёки и грудь весенний ветер и чувствовать себя такой же быстрой и лёгкой, как этот ветер! Они унеслись вперёд всего поезда, благо дорога была без развилок – не заплутаешь. Но вдруг навстречу из-за поворота показались трое всадников. Ой, Никола-угодник, худа не было бы! Может, повернуть назад, к поезду? Нет, подождать можно немного, Зорька у неё резвая, унесёт, если что.

– Ну трусиха, – сказала себе самой Мария через малое время. – Хорошо, что наутёк не бросилась. Вот конфуз вышел бы!

На передней лошади Тадеуш Тыклинский. Он Марию тоже признал, поскакал скорее, за несколько шагов остановил лошадь и низко склонился, так что его тёмные кудри, вернее кудри парика, упали на гриву коня. Оказывается, графиня Олизар в своём гостеприимном нетерпении просила пана Тадеуша поехать навстречу, чтобы дорогие гости не заблудились.

Говоря всё это, пан не отрывал от Марии восхищённого взгляда. Его глаза обегали всю наездницу от маленькой горностаевой шапочки до замшевых перчаток и носков сапожек, видневшихся из-за края юбки.

– Панна Мария становится всё прекраснее каждый раз, когда вижу её снова. А вот так, верхом на лошади – просто королева!

Мария нахмурилась. С какой стати он говорит ей это?

– Поедемте обратно к их величествам, пан Тадеуш.

И, не ожидая ответа, поворотила Зорьку.

Пан ехал рядом с грустным лицом, а Мария ещё веселее стала.

– Пан Тадеуш, – позвала она.

Он повернулся, просветлев, Марии стало стыдно. Фу, какая злая! Чтобы такое спросить у него?

– Пан Тадеуш, а граф и графиня Олизар старые? То есть я хотела спросить, сколько им лет?

– Пану Олизару около сорока, а графиня молода, женщины не стареют. Впрочем, сейчас нас ждёт одна пани графиня, граф в отъезде. Но скучать гости не будут. Уже приглашены музыканты, будет и бал, и концерт, извещены все соседи, и охота заказана.

– Охота, – у Марии загорелись глаза, – а я ни разу на такой охоте не была.

– О, панне Марии непременно понравится. Для такой ловкой наездницы это будет очень весело.

– Но я совсем не умею.

– Пусть панна Мария не волнуется, я ей всё объясню. Панна Мария позволит мне это?

Он ехал уже совсем рядом и при последних словах наклонился к ней. Вкрадчивая интонация – что именно он хотел, чтоб она позволила? Однако!

Мария пустила Зорьку в галоп и, перегнувшись назад станом, крикнула на скаку:

– Благодарю вас.

Пан догнал её только у самого поезда, холопы отстали. Лицо у него разгорячённое, с разгону подскакал, схватил за руку.

– Панна Мария…

Она посмотрела на него холодно, показала бровями на подъезжающую царскую карету. Пан выпустил её руку и отъехал.

У въезда в имение Олизаров гостей встречали всадники, поскакали по бокам и сзади. Тотчас грянула музыка – по сторонам дороги стояли музыканты и, как только процессия до них доезжала, поворачивались и, не переставая играть, шли рядом. Так медленно и торжественно приблизился царский поезд ко дворцу. Слякотные ступени были застланы алым ковром, сразу за дверью лица окатил аромат зелени и цветов.

Внизу парадной лестницы стояла графиня в уборе из бриллиантов, перьев и живых цветов. Она была красива, почти молода и очень обнажена.

С лестницы грянул новый оркестр, теперь это были уже не трубы, а скрипки, и два кавалера, припавши на одно колено, поднесли царю подушку с ключами от замка, царице – букет громадных махровых гвоздик.

Очень всё это получилось помпезно и плезирно. Истинно царская встреча!

Один только был маленький повод для хихиканья фрейлин. Кавалер, который ключи царю подавал, роста был обыкновенного, а на одном колене он русскому царю ниже пояса стал. Так что пришлось Петру, дабы не кланяться, подушку к себе кверху подтянуть, а уж с неё пристойно ключи взять. Кавалер же подушку очень крепко держал, и получилось, что царь за подушку его целиком с колена вытянул. Ну да ничего, кроме фрейлин никто и не заметил. А с этих хохотушек что взять!

Оркестр расступился, продолжая играть, и гости двинулись наверх по роскошно убранной лестнице. Плезир продолжался.

Девы шли сразу за Екатериной и услышали, как Пётр сказал:

– А эта графиня приглядна, смачная бабёнка. А, Катенька?

Катерина добродушно улыбнулась в ответ.

– Господи, – вырвалось у Нины, – неужели в ней совсем ревности нет?

– И никогда не было, – прошептала Варенька. – Слышала бы ты, какие фигуры царь прежде выделывал! Теперь-то что, уж угомонился.

Царскую чету графиня самолично проводила до их апартаментов и, пожелав приятного отдыха с дороги, предупредила, что гости к обеду часа через три съезжаться начнут.

Фрейлин Катерина тотчас отослала, видно было, что не терпится ей, а ещё более Петру, одним остаться. Фрейлинам комнаты далеко отвели, в третьем этаже, и не очень удобные – все три в общий коридор выходили и из коридора же в туалетную комнату дверь. В прежнем дворце и их комнаты, и туалетная, и гардеробная вместе были и с общим входом. А тут вообще без гардеробной – в комнате, стало быть, всё вешать. Так что они рассудили из одной комнаты гардеробную общую сделать и тут же велели прислуге свои сундуки и корзинки туда принести. А у двух других комнат общая дверь в стене оказалась мебелью заставленная. Ну, распорядиться мебель передвинуть – дело недолгое; и вот у них спальная и гостиная получились.

Пока лакеями командовали – и кровати ведь в одну комнату снести надо – время одеваться пришло. На этот раз Нина решила, что они все в синем или голубом будут. Варенька заспорила было, к ней более зелёный шёл, но потом вспомнила, что назавтра бал назначен, и согласилась в зелёном завтра быть.

– Это что же, – удивилась Мария, – мы теперь всегда в одном цвете будем?

– Ну, не всегда, – хором ответили подруги. – Но иногда это очень даже приглядно, если все трое в одном колере.

– Что тут приглядного, не понимаю, – пробурчала Мария, но спорить не стала.

Но вот они уже оделись и ещё раз поправили друг другу причёски и ещё раз оглядели себя в зеркале, а за ними всё не шли. Вышли, на часы посмотрели – пора.

– Может, забыли про нас?

– Как это можно про нас забыть?

– А может, стряслось что?

Так, переговариваясь, дошли до царёвых покоев. Ни денщика, ни лакея. Постучали. Ещё раз постучали. Вошли. В зале никого. Постучали в комнату Катерины.

– Умерли они что ли?

– А может уже ушли?

Тут из другой двери высунулась лохматая голова Катерины.

– Что вы, девоньки?

– Так пора уже, Катерина Алексевна.

– Ой… А мы и про время забыли, разоспались.

Катерина смутилась, и девы со смущением отвели в сторону глаза.

– Катя, что там? – голос Петра из-за двери.

– Сейчас, государь, сейчас… Девоньки, вы подождите там… Да Глашу мне пришлите.

Боярышень как ветром за двери вынесло. Все три красные и сердитые. Что тут скажешь.

Оказалось, однако, что задержка эта значения не имела. Никто ожиданием не томился, уже съехавшиеся гости развлекались разговорами под аккомпанемент лютни. Поспешившая царскому выходу навстречу графиня начала было представлять собравшихся, но Пётр остановил её:

– К столу, графинюшка, зело голоден с дороги, за столом и познакомимся.

Но к столу сразу не пошли. Прежде – к закускам, где выпили, не присаживаясь, по рюмочке, закусив грибами солёными, рыбой да колбасками. Пётр повеселел, как всегда после водки, с аппетитом ел всё подряд. Графиня с восхищённым изумлением смотрела, как исчезают в его рту целые ломти ветчины и сыра, целиковые колбасы, опустошаются тарелки с грибами. Смотрела недолго, потом сказала:

– Прошу, ваше величество, не наполняйте ваш желудок доверху, оставьте место для обеда, мой повар очень старался.

Пётр захохотал.

– И обеду честь отдадим, не волнуйся, хозяюшка. А к столу-то что ж не зовёшь?

Тут кстати отворились двери столовой, открыв голодным взорам блистающий изобильем и нарядной посудой стол. Едва только все уселись и слуги первый раз наполнили бокалы, зазвучал гонг, начавшие было жевать остановились, и в торжественном молчании человек десять внесли огромного зажаренного кабана. Несли его на большом медном листе с ручками по бокам. Кабан был насквозь проткнут вертелом. Выглядело всё это неописуемо, и по столовой пронёсся дружный вздох.

Пётр был в восторге. Он вскочил, забрал у прислужника широкий нож и сам принялся разделывать тушу и накладывать на тарелки гостям дымящиеся, сочащиеся соблазнительным соком ломти. Потом не утерпел, передал нож и сел со своим куском на место.

– Не могу, скулы сводит, до чего запах смачный. А кабан хорош! Угодила, графинюшка, спасибо!

Ещё не успели съесть кабана, как уже несли на перемену жареных лебедей с приставными крыльями, потом было седло барашка, потом целый осётр невообразимой величины… Восторг Петра всё возрастал. А когда в конце обеда подали заморские фрукты, и хозяйка со скромной улыбкой сказала, что фрукты эти – ананасы и оранжи – из своей оранжереи, Пётр вскочил и расцеловал её. Присутствующие смутились, но графиня казалась не смущённой, а, напротив, довольной.

Такой обед, понятно, не мог быть быстрым, из-за стола встали уже в сумерках. И тотчас за окнами затрещали, забабахали огни фейерверков. Пётр ринулся к стеклянной двери галереи, выскочил и весь перевесился – длинный – через перила. Потешные огни были его давней страстью, и все в России это знали. Может, и до Польши дошло?

Словом, удоволен был царь дальше некуда, и весь вечер он с хозяйки глаз не сводил, ни на шаг её не отпускал. Даже Катерину свою оставил на время. Она, впрочем, не печалилась – принимала комплименты любезных поляков и цвела улыбками и ямочками.

Музыканты вразнобой пробовали инструменты, скоро, должно быть, начнётся обещанный концерт. Варенька сказала шёпотом:

– Мне бы в туалетную надо, потом ведь с концерта не уйдёшь.

– Ой, и мне, – спохватилась Мария.

Нина кивнула:

– Я тоже с вами. Пошли быстро, пока не началась.

– А хорошо ли вдруг нам всем уйти? Пойдём хоть Катерине скажем.

Катерина ответила:

– Правильно. Пойдёмте ко мне, это ближе, а то вы пока к себе на третий этаж заберётесь…

– А Пётр Алексеич? – в замешательстве спросила Варенька.

– Его нет там, он с хозяйкой в галерее картины смотрит.

Туалетная в царских покоях была такая же, как и в Радзивиловом замке. Там и во фрейлинских покоях такая была. А здесь у них вместо ванны корытце и зеркала большого нет. Похоже, их в комнаты горничных поселили, решили девы. Ну и ну!

В музыкальной зале уже всё приготовили, но хозяйки и царя до сих пор не было. К Екатерине подошёл благообразный дворецкий и почтительно проговорил:

– Пани графиня просит её извинить, его величество увлёкся картинами, галерея их светлостей обширна. Не соблаговолит ли ваше величество повелеть начать концерт?

Екатерина несколько замялась, но быстро оправилась и кивнула.

– Начинайте.

Величественно проплыла к стоящему в центре креслу с бархатной обивкой и позолоченной резьбой. Девы чинно проследовали за ней и уселись вместе на круглом диванчике немного позади её величества. Музыканты тотчас заиграли.

Марии досталось сидеть вполоборота, и она видела почти всю публику. Многие перешёптывались и улыбались, глядя в затылок царице. Ещё бы: хозяйка в уединении с царём, не стесняясь! Странно, что Варенька это не обсудила – Мария взглянула на подругу – Варенька вся ушла в музыку.

Среди гостей были знакомцы по Радзивиловому дому, были и новые лица. Был тут и пан Тыклинский, коротко взглянул на неё, наклонил голову, прилично улыбнулся и снова устремил взгляд на музыкантов – слушал. А вот другой знакомец, пан Вацлав Шидловский, прямо уставился на неё, и за обедом глаз не сводил. У Марии даже будто кожа чесалась от его водянистого нахального взгляда – отвернулась. Рыжий и противный!

– Ты что от концерта отворотилась, – толкнула её в бок Нина, – неприлично.

– А вот взгляни: у дам причёски совсем низкие, видать, ничего не подкладывают.

– Да вижу, я уж всё рассмотрела.

Музыка по временам оканчивалась, тогда зрители плескали в ладоши, а музыканты кланялись, потом снова усаживались и начинали играть другое. В такой перерыв к девам пробрался пан Вацлав вместе с маленькой бархатной скамеечкой. Умильно улыбнулся, прижав руку к сердцу, уселся рядом. Тут Марию сразу очень музыка увлекла, она вся к оркестру обратилась. Только краем глаза и могла видеть, как с паном Нина беседу поддерживала.

Как концерт кончился, тут как тут дворецкий, графиня де просит в зимний сад пожаловать.

Варенька молчала и шла, как заколдованная, только ноги переставляла – она всегда так после музыки. Нина вовсю любезничала с паном Вацлавом, вот и хорошо, подумала Мария, пусть от меня отвяжется и к ней привяжется. Поэтому, когда Катерина оглянулась на них и протянула руку, увидела это одна Мария, подскочила и руку ей подала. Катерина крепко сжала её ладонь перед тем, как войти в распахнутые перед царицей двери зимнего сада.

Навстречу спешила любезная и говорливая графиня.

– Ваше величество простит моё пренебрежение долгом хозяйки. Нет, меня нельзя простить, невозможно простить ту, кто нарушила долг гостеприимства! Одно оправдание для меня, что музыканты собраны самые лучшие, и я сама их прослушивала предварительно… Но нет, это не оправдание…

Графиня говорила горячо, быстро, ставя ударения так, что слова казались нерусскими. Царица, смутившись от такого напора, пыталась сказать, что, мол, ничего, всё хорошо, не о чем извиняться…

Кончилась эта невнятица появлением из-за пышного дерева косолапой ноги, а потом и улыбающегося русского царя на этих косолапых ногах.

– Ну ладно, будет, – сказал он тем журчащим баском, который бывал у него в особо хорошем настроении, и от которого Катерина прямо так и таяла.

– Пойдём, Катенька, посмотрим, из чего ананасы растут.

Ананасы росли чудно. Такой видный из себя плод, ему на пальме висеть или, по крайности, хоть на дереве, а он, оказывается, на кусте зреет. Дивно! Кроме ананасов тут много ещё чего было: и померанцевые деревья, и плети виноградные, и цветы огромные невиданные – глаза разбегались, и голова кружилась. И так всё приглядно сделано – всё в вазонах да в куртинах, кой-где фонтанчики небольшие для свежести, беседки розами или колокольчиками увитые, а в них диванчики в полумраке.

В одну такую беседку графиня беленькой ручкой с блестящими ноготками повела, и тотчас там оказался столик, а на столике бутылки в ведёрке со льдом и ананас с ветки сорванный на тарелке. Тут же из-за куста вылезли – заросли, как в настоящем саду, право – пан Тадеуш с солидным господином, который, как Мария вспомнила, тоже был свидетелем неприличного поведения фрейлин в диванной комнате. Солидный господин был царём весьма приветливо встречен, а пан Тадеуш княжну Голицыну под руку подхватил и, скороговорочкой перед их величествами и её сиятельством извинившись, по дорожке далее беседки увлёк. Мария удивлена была, но не противилась, поскольку хоть она и не столь догадлива, как Варенька, но всё ж сообразила, что раз стол накрыт на четыре персоны, то она тут лишняя.

– А где все? – спросила она и почувствовала себя глупой нескладёхой рядом с невозмутимо уверенным и блестящим кавалером.

Блестящий пан Тадеуш невозмутимо ответил:

– Через несколько шагов мы присоединимся к обществу. Осторожнее, панна Мария, здесь неровно.

Он потянул её за руку, она сделала шаг, чтобы не упасть, но наткнулась на его ногу, потеряла равновесие и в самом деле начала падать… Один момент и она уже на руках у блестящего и уверенного пана. Она чувствовала его руку на своей спине и вторую под коленками, сердце пана отдавалось в её плече сильно и часто. Надо оттолкнуть его и сказать, что это он сам подставил ей подножку. Она ощущала, как он горячо дышал в её волосы. Надо встать. Сейчас она встанет. Она выпрямилась и надавила ногами на его руку, рука автоматически опустилась, и вот она на ногах. Но его вторая рука! Она по-прежнему обнимает плечи Марии и даже прижимает её к груди этого самоуверенного пана. Это возмутительно! Надо оттолкнуть его и поскорей отойти. Сейчас она отойдёт. Как бьётся его сердце. Сейчас отойдёт. Отошла. И, не поворачиваясь, пошла к зарослям, туда, где слышались голоса.

– Вот она, сама нашлась, – воскликнули в один голос Варенька с Ниной. – Садись, Маша.

Они вместе с двумя поляками сидели в лёгких плетёных креслицах вокруг столика с бутылками и бокалами. И ананас, конечно же, был.

– Пойду, пана Шидловского позову, – поднялась Нина, – Он тебя искать пошёл. Куда ты делась, заблудилась?

Пока представляли Марии новых знакомцев, пока добывали кресла и бокалы для неё и для подошедшего пана Тадеуша, появился и пан Вацлав под руку с Ниной. Она была очень оживлена и в чем-то с горячностью его убеждала, но сразу замолчала, как подошли поближе. Мария и не обратила бы на это внимания, но всевидящая Варенька шепнула:

– Глянь на Нину, не иначе, как охмуряет твоего ухажёра. Не жалко тебе?

– С придачей отдам, – фыркнула Мария.

– А она-то, вот ненасытная! Вот этого пана Яна, – показала подбородком Варенька на одного из поляков, – она за обедом с ним сидела, уж охмуряла-охмуряла… Добилась своего, он теперь прямо в рот ей смотрит. Так теперь и Вацлава твоего прибрать хочет.

– Да какой же он мой! – возмутилась Мария.

– Ну ладно, только зело смешно глядеть было, как она между ними двумя сейчас юлила.

– Куда ж ты пропала, Маша, – громко сказала подошедшая Нина, – вошла в сад и сразу пропала куда-то.

– Я с Катериной Алексеевной шла, это вы от нас отстали.

– О, так тебя пан Тадеуш от службы похитил.

– Нет, там разговоры государственные начинались, так я уж не нужна стала.

– Гетман Сенявский для разговора с его царским величеством прибыл, – дополнил её слова пан Тадеуш.

У поляков уважительно вытянулись лица.

– Видать, важный человек этот гетман Сенявский, – шепнула Марии Варенька. – А мы-то ему себя сколь неприлично оказали. Помнишь, как на диванах?

– Опять вы шепчетесь, – громко сказала Нина, – это неделикатно.

– То есть наша вина, пани скучают, – поднялся на ноги пан Вацлав. – Предлагаю, панове, выпить здоровье прекрасных дам, что украшают своей прелестью наше общество.

Панове с готовностью вскочили, разом выпили до дна, тряхнули причёсками. Очень красиво это у них выходило, у русских такой повадки не было. Марии кто-то наступил на ногу, видать, кто-то из кавалеров сел неловко после здравицы. Она отодвинула ногу, и сразу носок её башмака снова придавила чья-то нога, потом быстро отдёрнулась и всю ступню с двух сторон зажали две большие ступни. Мария с силой выдернула ногу и подобрала под кресло.

– Панне Марии неудобно? – негромко спросил пан Тадеуш, его кресло было рядом.

Мария сердито и растерянно посмотрела на него. Что тут можно сказать, чтобы не выглядеть смешной? В тетрадке царевны Натальи, по которой они этикету учились, такие случаи не описаны.

– Садитесь в моё кресло, здесь спокойнее, – также тихо и с лёгкой улыбкой сказал пан Тадеуш, встал и протянул руку.

Марии ничего не оставалось, как пересесть. Посмотрела на остальных. Нина глядела хитро, пан Вацлав с досадой – не иначе это он под столом ногами ёрзал. Варенька сгорала от любопытства, но теперь между ней и Марией сидел пан Тадеуш, и ей пришлось терпеть, разговоры разговаривать и улыбаться этикетно.

Зато уж когда их позвали царицу в покои провожать, Варенька прямо-таки накинулась на Марию с расспросами. Пока с их величествами прощались, конечно, помолчать пришлось, но уж в своих комнатах отвели душу и всё подробно обсудили. Варенька ахала и возмущалась нахальным поведением пана Шидловского. Нина тоже возмущалась, но не паном Шидловским, а Марией – дескать, нельзя быть такой дикаркой, надо понимать куртуазное обращение.

– Ничего себе куртуазность – на ноги наступать, башмаки пачкать, – фыркала Мария.

– А впрочем, что мы из такого пустяка целый костёр раздули?

– А у тебя к нему совсем склонности нет? – спросила Нина.

– Ни капельки.

– И зря. Я с ним сегодня беседовала, он очень благородный господин. И намерения у него самые достойные. Между прочим, он хорошего рода и богат, их имение недалеко отсюда. Он хочет пригласить нас съездить посмотреть.

– Ой, не могу! – захохотала Варенька, – Нина, ты сватать собралась?

– Ой, правда, Ниночка, если он тебе так нравится, так и бери его себе.

Мария смеялась. Нина надулась было, но потом не выдержала и засмеялась сама. Так и хохотали все трое, остановиться не могли.

На улице послышалась скрипка, потом ещё флейта к ним добавилась. Они подскочили к окну – плохо видно, сбоку, перебежали в другую комнату, влезли коленками на широкий подоконник. На улице стояли музыканты, сгорбленные под сильным ветром со снежной крупой, и впереди них пышный кавалер. Увидел лица дев в окошке, снял шляпу, долго полоскал перед собой, потом приложил руку к сердцу.

– Никак твой Вацлав, Нина, – хихикнула Мария.

– Ой, музыканты простудятся, они ж италианцы, к такой погоде непривычны, – запричитала Варенька.

Нина искоса смотрела а Марию, потом не выдержала:

– Для тебя кавалер старается, ты бы передала ему что-либо.

Мария даже сказать не нашла что, только плечами передёрнула. Но через минуту сказала:

– Ладно, я ему записку напишу. Бумага есть у нас?

Бумага нашлась, и записка вмиг была готова.

– Дай посмотреть, – потянулась Нина.

– Что ты, как можно! А если я ему в любви объясняюсь?

Мария сложила бумажку птичкой, приотворила окно и, посильнее размахнувшись, запустила.

– Поймал!

– Ты что веселишься? – подозрительно спросила Нина.

– Погоди…

Кавалер за окном ловко поймал бумажку и, довольный, прижал её к губам, потом к сердцу, потом послал в окно воздушный поцелуй.

– Ишь, разлетелся, – злорадно сказала Мария.

– Что ты написала?

– Погоди. Смотри.

Пан Вацлав читал записку, и лицо его вытягивалось. Не поднимая головы, исподлобья коротко глянул на приникшие к стеклу девичьи лица и, махнув музыкантам, широко зашагал восвояси.

– Да что ты написала, Маша?!

– Ну просто, что музыкантов поберечь надо, им ещё в другие вечера играть, а если простудятся, графиня его не похвалит.

И наконец дав себе волю, Мария захохотала. Варенька вместе с ней. Нина собралась было сделать осуждающую мину, но не выдержала и тоже рассмеялась.

– Как у него лицо-то вытянулось, ой, не могу! А сперва-то обрадовался, может, думал, свидание ему назначили?

Девы, перебивая друг друга, вспоминали подробности.

Утром поднялись не только до свету, а совсем затемно. Завтрак был лёгкий и скорый, и сразу на лошадей – охота! Все русские решили быть верхом, только толстяк Шафиров и доктор Доннель собрались в карете. Пётр Павлович посмеивался:

– Ничего, к концу вы все к нам в карету запроситесь, разве одна княжна Голицына до конца в седле досидит.

Пётр послушал его, подумал и велел ещё бричку за каретой вслед отправить. Он и сам верхом не любил – то ли ноги длинные мешали, то ли повадки нужной не было. А вот Катеринушка его на диво ладно в седле сидела. И когда только освоить это умение успела, умница? Пётр с удовольствием взглядывал на её полную ладную фигуру. Фрейлины тоже были уже в сёдлах, даже робкая Варенька хорошо держалась на своей смирной лошадке.

Последней вышла к лошадям графиня и изрядно всех удивила – она была в мужском платье. Все так и уставились на её стройные ножки, обтянутые светло-серым бархатом. Лёгкой походкой она подошла к своей лошади, приподняла согнутую в колене ногу, стремянной взял её под колено, и она пёрышком взлетела в нарядное малинового бархата седло, прошитое золотыми плетешками.

Тотчас тронулись. У выезда из парка ждали борзятники. Поджарые длинномордые собаки возбуждённо прыгали и повизгивали на сворках. Это было как на гравюрных листах, что разглядывала Мария в батюшкиной кабинетной – разряженные дамы и кавалеры на лошадях, красивые собаки… Мария невольно пустила Зорьку быстрее.

– О, у панны Марии уже горят глаза, видна страстная натура!

Это пан Тадеуш, он рядом скачет. С самого завтрака он рядом с Марией держался, отвечал на её вопросы, рассказывал о правилах охоты. Не дал слуге в седло её подсадить, сам руку подставил. А вот комплимента ей ни одного не сделал. На ней вишнёвая амазонка и вишнёвая же шапочка с белым пером, уже три кавалера сказали, как она хороша, а пан Тадеуш молчит. Не замечает, или помнит о том случае на дороге?

Пан Вацлав, с утра надутый, едва поклонился и подходить не стал. Нина, добрая душа, сама к нему подошла и теперь он в её свите. У грузинки, как всегда, не один кавалер, как у всех, а целый шлейф. А с Варенькой рядом бравый молодец, что вчера с ними в зимнем саду сидел, она скромница-скромница, но без поклонника никогда не бывает.

Охота, как увидела Мария, оказалась просто скачкой за собаками, которые с истошным лаем гонялись за бедными зайцами и лисами. Пан Тадеуш говорил, что на крупного зверя по-другому охотятся – стоят в засаде и ждут, когда зверя на охотника выгонят. Ещё по-другому на медведя – поднимают из берлоги.

– Интересно, наверное. Но и так скакать хорошо. Правда, мы от собак в другую сторону свернули. Слышите?

Мария мотнула головой на доносившийся сбоку голос своры.

Поляк молчал, улыбался и смотрел на неё. Марии стало не по себе от его взгляда, почему – не знала. У него было такое лицо, как будто он собирался поцеловать её, и от этого у неё слабели колени и дрожали руки. Она рассердилась. Правда, на кого и за что, сказать не могла бы.

– Давайте, через тот овраг? – вдруг предложила она, показав на широкий и длинный овраг справа, и не дожидаясь ответа, послала Зорьку. У пана Тадеуша была молодая лошадь, она могла испугаться, и Мария, остановившись на другой стороне оврага, похвалила себя за догадливость – лошадь Тыклинского встала и упёрлась перед препятствием. Теперь надо было сделать вид, что Зорька не хочет прыгать обратно – это получилось легко.

– Я этой стороной проеду, – крикнула Мария и скрылась в зарослях орешника.

Заросли были такими густыми, что пришлось лечь Зорьке на шею, чтобы не натыкаться лицом на ветки.

– И зачем я это сделала, ведь неприлично как-то и несерьёзно, – думала она и отвечала себе:

– А нечего так смотреть на меня, я ему не Нина.

– А если ты не Нина, то отчего ж ты испугалась, и почему у тебя коленки задрожали? – спрашивал кто-то ехидный внутри неё.

– Отстань, – сурово сказала Мария этому ехидному, – Не нужен мне этот пан Тадеуш, и вообще никто. У меня жених есть.

– Ничего себе, жених, он что, к тебе сватался, батюшка согласие что ли своё дал?

– Ну и что, перед Богом он мне жених, всё одно.

– А теперь-то он далеко, Александр твой. А ну как ему там какая-нибудь приглянется?

– Замолчи!

Мария яростно дёрнула гриву Зорьки так, что та обиженно фыркнула.

– Ой, Зоренька, бедная, прости меня! Что это я, в самом деле, сама с собой разговаривать начала!

Она огляделась. Никакого оврага не было. Куда ехать? Так, когда овраг перескочила, солнце было в лицо, а овраг был справа от пути, по которому они ехали, а охота была слева от них. Значит, теперь надо на солнце держать. Повернула Зорьку, проехала несколько, прислушалась. Тихо. Неужто заблудилась в лесу? Прямо сказка про Машу, только медведя не хватает. Вспомнила, как Саша рассказывал про лошадей, про их чутьё необыкновенное. Отпустила поводья, Зорька остановилась.

– Ну, Зоренька, иди.

Шевельнула ослабленными поводьями, похлопала по шее. Пошла лошадка. Пошла совсем не в ту сторону, куда двинулась бы Мария, но вскоре деревья стали редеть, лесная чаща сменилась опушкой.

– Ну слава Богу, теперь людей найти надо.

Только подумала так – услышала женский голос, кричавший по-польски. За деревьями видна была всадница – видать, тоже от охоты отстала. Мария только подумала подъехать, а умная лошадка уже двинулась навстречу даме. Она была незнакомой, значит, не из их охоты, но всё равно, дорогу, наверное, знает, хотя бы в имение Олизаров, думала Мария. Только вот говорит ли она по-французски? До сих пор все поляки, что встречались, знали либо по-русски, либо по-французски и немецки, а эта так и сыплет без перерыва польскими словами. Или иностранку во мне не признаёт? Между тем Зорьке понравилось что-то на дереве и она потянулась так, что её всадницу начали царапать ветки.

– Ну, Зорька, не балуй, – осадила её Мария.

У незнакомки округлились губы и глаза, и она воскликнула с радостным изумлением:

– Вы русская!

– О! – лицо Марии приобрело такое же изумлённое выражение. – Слава Богу, а то я уж думала, как с вами объясняться, я совсем не говорю по-польски. Позвольте представиться, Мария Голицына.

– Вот так встреча! Бориса Алексеича дочка? Боже мой, у вас и лицо совершенно в Голицынскую породу, как я могла принять вас за польку! Я Долгорукая, Марья Васильевна.

– Ой, а вас вчера ждали, – вспомнила Мария.

– Да, дороги ужасные – весна. Мы только что приехали. Князь Григорий занят делами, а я решила догнать охоту – люблю. И вот заблудилась. Хорошо, что вас встретила.

– Да, но я тоже заблудилась. Давайте вон на тот пригорок зайдём, осмотримся.

Так разговаривая и пустив лошадей шагом, новые знакомки исподволь оглядывали друг друга и обе, кажется, были заинтересованы. Княгиня Долгорукая выглядела гораздо моложе, чем ожидала Мария, наверное, муж много старше её. У неё были тёмные внимательные глаза, узкое лицо и узкая рука, уверенно державшая поводья. Одета она была в коричневый без вышивки и украшений костюм, и это смотрелось неожиданно изящно. Мария невольно сравнила со своим разукрашенным золотыми шнурами вишнёвым платьем – как Петрушка на ярмарке!

Но княгине Мария, похоже, понравилась. Она одобрительно смотрела, как та уверенно сидит в седле и соединяет в разговоре почтительность и достоинство. Незаметно за разговором наехали на пана Тыклинского. Тот бросился навстречу с радостным возгласом – куда и подевалась его сдержанность.

– Позвольте вам представить, княгиня, пан Тадеуш Тыклинский, – с удовольствием сказала Мария.

Ей было приятно, что Марья Васильевна видела, как такой лощёный пан кинулся ей, Марии, навстречу. Княгиня приветливо протянула подъехавшему пану руку, и у Марии даже под ложечкой засосало, как красиво, как благородно у неё это получилось. Она невольно таким же манером повернулась в седле и так же наклонила голову. А княгиня непринуждённо заговорила с поляком, сказала несколько слов по-польски, отчего он распустился восхищённой улыбкой, снова перешла на русский.

– Для меня по-русски говорит, – подумала Мария со всё усиливающейся симпатией к княгине.

Подъехали к привалу под общие приветственные крики.

– Ну вот, нашлась пропажа, – громко разнёсся голос царя.

Он сам снял княгиню с лошади и расцеловал в обе щёки.

– Здравствуй, княгинюшка, с приездом. Ты ещё краше стала. Меня муж твой совсем замучил, чуть не собрался экспедицию на розыск отправлять.

Князь Долгорукий и вправду оказался много старше жены, седой уже, но на жену глядел с молодым обожанием. За это обожание он Марии сразу понравился, и она радостно улыбнулась ему, когда их знакомили.

– А, Маша Голицына! Я ведь тебя вот такусенькой знал, ты не помнишь, конечно.

И по примеру царя расцеловал Марию. Пахло от него духами, как от иноземца.

Привал выглядел живописно, по-походному и вместе изысканно: на поляне раскинуты ковры с подушками, на коих разноцветные дамы восседали грациозными цветками, и не менее разноцветные кавалеры кружились вокруг них аки пчёлы, говор также напоминал луговое жужжание. В конце поляны хлопотали буфетчики с закусками и бутылками, пылали жаровни, тянуло дразнящими запахами. Княгиня взяла Марию под руку.

– У мужчин натощак уже политические разговоры. Пойдёмте, княжна, представьте меня дамам, и главное – государыне.

Мария покосилась на неё. Никакой насмешки не было ни в голосе, ни в лице столбовой дворянки Волконской, в замужестве Долгорукой. И слово «государыня» она выговорила отчётливо и спокойно.

А вот государыня Екатерина заробела при встрече, покраснела и помедлила с ответом, когда княгиня Марья присела пред нею большим поклоном. Кстати подоспел возглас хозяйки:

– Пани и панове, завтрак готов, прошу без церемоний, по-походному.

– Это завтрак? – хмыкнула Варенька, – А я думала, обед.

– В Европе позже, чем у нас, обедают. Нешто не привыкла ещё? – отозвалась Мария. – Да и не поздно ещё, смотри, солнце где. Встали рано, вот и кажется, что полдня прошло.

– Ох, по мне уже не полдня, а весь день минул. Еле дотерпела, пока из седла вынули. Так ноги ломит, боюсь, и танцевать не смогу сегодня.

У Вареньки и впрямь была странная походка и на лице страдание.

– Ничего, – ободрила её Мария, – как вернёмся, надо сразу водкой растереть, всё и пройдёт. В баню бы хорошо, но это уж…

– Вам бы только баню свою, – Нина, оказывается, была рядом. – А у меня вот ничего не болит, могу ещё столько же скакать.

– Панна Нина держится в седле, как амазонка, – подхватил подошедший пан Вацлав.

На Марию он не смотрел, и она вздохнула про себя с облегчением: слава Богу, на Нину пылкий кавалер перекинулся.

Завтракали, сидя и полулёжа на коврах. Не очень-то это было удобно. Пан Тадеуш взялся рассказывать, что именно в таком положении пировали древние римляне, и Мария с Варенькой перешепнулись, что очень рады, что они не в древнем Риме родились. Кушанья, впрочем, были отменными, особенно после скачки и свежего воздуху.

В конце подали мороженое. Девы очень его любили, и их кавалеры любезно раздобыли им добавочные порции.

– А вот интересно, – сказала Варенька, расправившись с последним шариком, – как же оно не растаяло? Ледника-то ведь в лесу нет.

Пан Тадуеш и Варенькин пан Ян с недоумением пожали плечами, они не знали. Наверное, им такие вопросы и в голову не приходили. Но Варенька не унялась. Позвала лакея, тот сходил за буфетчиком, и наконец, выяснилось, что мороженое доставляли и хранили в специальном ящике, набитом колотым льдом. Изнутри этот ящик обтянут промасленной кожей, чтоб дерево от сырости не набухало, а в дне есть отверстие с пробкой для выпуска талой воды.

Марии это тоже интересно было, молодец Варенька. Так что когда паны стали удивление такой дотошностью выказывать, она ринулась на защиту подруги:

– У нас в России такого приспособленья нет, вот мы вернёмся и заведём такое удобство. И государь наш всемерно европейские новшества перенимать старается.

– О да! – согласились паны. – Его величество есть великий продвигатель прогресса.

– К тому же, – воодушевлённо добавила Варенька, – когда мы выйдем замуж, нам придётся самим всё хозяйство устраивать, и гостей принимать, и всякое такое очень пригодится.

– Панна Варвара собирается замуж?

Это пан Тадеуш и пан Ян сказали одновременно.

Варенька удивилась их удивлению.

– А что же, конечно, собираюсь. Не вековушей же мне быть.

– Ве-ко-ву-шой? Пусть пани простят наш плохой русский…

– Это значит, кто весь век замуж не выходит, девка-вековуша.

Паны помолчали. Потом пан Тадеуш осторожно сказал:

– Я имел счастье бывать при многих дворах Европы, а также в Англии, и везде я замечал, что придворные фрейлины считают удел замужней женщины, особенно занятия хозяйственные, скучным и тягостным, и стараются избежать сего удела тем или иным способом.

Теперь замолчали девы. От удивления.

Назад ехали уже без той прыти, что с утра. Многие и вовсе по каретам расселись. Из русских только княгиня Долгорукая и княжна Голицына остались в сёдлах.

– Ну вот, Мария Борисовна, прибыло вашего полку, – посмеивался Шафиров, – Говорил же я, что никто кроме Голицыной до конца верхом не усидит.

По правде говоря, и сама Мария предпочла бы сидеть на подушке кареты – разомлела после сытной трапезы. Но княгиня Марья спросила:

– Мы с вами верхом, княжна?

И Мария сразу ответила:

– Конечно. Мы верхом. С вами.

Разве можно было в чём-нибудь отказать ей, этой русской княгине с повадками заморской королевы?!

Царская чета выбрала на обратный путь открытую карету хозяйки, и четвёртым к ним сел князь Долгорукий. Рядом по сторонам гарцевали поляки, следом тянулись повозки с утомлёнными охотниками и прислугой.

– А ты не устала в седле, Маша? – спросила княгиня, увидев, что верхом остались одни кавалеры, дамы же предпочли коляски.

– Нет, – ответила Мария, – правда, сначала после еды томно было, но теперь хорошо, и лучше, чем сидеть. И вы же не устали?

– Ну, я – другое дело. При французском дворе научили днями, если не сутками с седла не слезать. Там такие охоты устраивают, что ого!

– При дворе французском… – протянула Мария завистливо. – А как там, при французском дворе?

Княгиня усмехнулась:

– О, французский двор – это нечто… Роскошь, пышность необыкновенная, и необыкновенная грязь.

– Грязь?

– О, да! Я выделялась неприличною для французских нравов верностью своему мужу. Но главной причиной моей верности были не только привязанность и сознание долга, но и запах от тамошних поклонников.

Княгиня звонко рассмеялась, закинув назад головку.

– Представь себе запах прокисшего пота, грязного белья, ещё какой-то гадости в смеси с крепкими духами. Это гораздо хуже, чем просто мужской пот. Я задыхалась от отвращения, когда очередной воздыхатель склонял меня изведать с ним радость амуровых утех.

– Что ж, у них тоже бани нету?

Такое простодушие вызвало новый взрыв мелодичного смеха.

– Нет, бани у них нету! А почему тоже?

– Ну, как у поляков. Они здесь только в лохани моются.

– Да поляки, моя милая, просто чистюли в сравнении с галлами. Какие бани?! Там, если особе надо освежить руки или другие члены, прислуга подаёт этакие душистые салфетки – тряпицы мокрые с духами – ими нужное место трут. А целиком всё тело моют только у младенцев да у покойников.

– Как? Но почему? – изумлялась Мария.

Княгиня пожала плечами.

– Бог их знает. Может, природа их такая. А может, сие есть результат прогресса, и наше славянское пристрастие к чистоте тела есть знак варварства нашего.

Мария изумлённо молчала. Не верилось. Совсем не так представлялись ей манящие закатные страны.

– Кстати, Мари, – княгиня подъехала ближе, – этот твой поклонник, Тыклинский… Как ты его находишь?

Мария нашла взглядом гарцевавшего у царской кареты пана Тадеуша.

– Любезен и занимателен.

И вопросительно глянула на княгиню. Почему вопрос этот?

– Я его по Парижу знаю. То есть, мы не знакомы, но я наслышана о нём. Сей кавалер, в самом деле, весьма любезен с дамами и для них занимателен, причём предпочитает девиц. Он потому и уехал из Парижа с поспешностью, что там скандал вышел у него из-за любезностей с одной девицею знатного рода. Понимаешь? То есть скандал такого рода, что нужно было жениться, а он предпочёл бегство. Видимо, у него к семейной жизни неодолимое отвращение.

Мария усмехнулась:

– То-то он нас с Варенькой сегодня уверял, что фрейлины европейских дворов замуж выходить не хотят, предпочитая жить легко.

– Да? – весело удивилась княгиня. – Значит, у него на тебя серьёзные виды. Серьёзные в смысле того, что он заранее пути отступления готовит.

Они обе смотрели на пана Тадеуша, и тот, увидав это, поднял шляпу, закивал головой и, кажется, собрался к ним подъехать.

– Бежим! – взвизгнула Мария.

Они разом послали лошадей рысью, с удовольствием отдались скачке и хохоту.

Когда, угомонившись, поехали опять шагом, княгиня оглянулась на далёкий теперь поезд и спросила:

– Мари, а императрицу нашу новую ты хорошо знаешь?

Вид при этом вопросе у неё был непривычно смущённый.

– Знаю несколько, – ответила Мария, – только она не императрица ещё, на царство не венчали.

– Она… Я даже не знаю, как спросить. Мне показалось, что государь графине, хозяйке нашей, явно симпатию выказывает. Или мне показалось только?

– О, да, – покивала Мария, – он даже уединялся с ней надолго.

– В самом деле? Тогда тем более удивительно, что Екатерина Алексеевна ведёт себя так спокойно.

– Она такая, всё ему прощает.

Княгиня задумалась.

– У царя Петра всё по-своему. Может быть, его женитьба на ней – временная прихоть? Потому и на царство не венчали.

Мария пожала плечами.

– Не знаю, но из того, что я видела, да и по рассказам, он очень к ней привязан. А неверности ей часто делает. И совершенно бесстыдно, даже смотреть совестно! – воскликнула она с горячностью.

– Это только нам, русским, бесстыдством кажется. А в просвещённых странах супружеская верность за смешное почитается.

Княгиня ласково улыбнулась.

– И тебе, как придворной даме, надобно привыкнуть, если не иметь такое мнение, то хоть делать вид, что имеешь.

Разговор прервал пан Тадеуш. Догнал-таки!

– Не изволят ли ясновельможные пани вернуться к поезду? Их величества и супруг пани княгини тревожатся.

Дальше ехали возле карет.

– Однако, князь Григорий, много воли жене даёшь, – похохатывал царь. – Смотри, не пожалеть бы потом.

Григорий Фёдорович только снисходительно улыбался в ответ, видно было, что с женой он счастлив.

Во дворце все тотчас разошлись по своим покоям, и было объявлено, что общего обеда не будет – всем в комнаты принесут. Это и кстати пришлось – надо было полечить Варенькины ноги, она еле ходила, бедная.

На обед девы заказали, кроме обычных здесь свинины, рыбы, пирогов и фруктов, ещё тушёную капусту. Глаша передала им, что когда она такой заказ повару говорила, он очень удивился. Дескать, пища эта простонародная, для бедняков. А они так по щам соскучились! Щей, конечно, здесь варить не умеют, так хоть просто капусты.

Ели в спальне, свободно, без корсетов и фижм возлежали, как древние римляне.

Варенька читала вслух письмо её брата к матери, что ей переслали, из привезённой Долгорукими почты. Брат её был отправлен в Италию для учёбы и вот писал:

«Никогда бы не подумал, что такое взаправду бывает: по всем улицам и переулкам вместо земли – вода морская. Застав городских и рогаток нет и по тем водным улицам сделаны переходы для пеших людей и множество мостов, а под ними плывут лодки, гондолами называемые, с гребцами, и те гребцы почасту поют. А по бокам, как бы на берегах тех водных улиц, стоят домы, красиво состроенные, только в них вовсе нет печей, а есть камины. Всё дивно и приглядно любому взору. И в этой Венеции, всечасно чтимая маменька, женщины и девицы одеваются вельми изрядно. Головы и платья убирают цветами, кои во множестве у домов продаются. Женский народ благообразен и строен, в обхождении политичен и во всём пригляден. А танцуют, маменька, по-италиански не зело стройно, а скачут один против другого, за руки не держась. И ещё на площади святого Марка увеселяются травлей меделянскими собаками больших быков. В Москве такой диковины увидеть нельзя. И на той же площади на погляденье собравшимся бывает, что одним махом секут мечом голову быку. Глянешь на это и приужахнешься, но вы не пужайтесь, маменька, мы глядим на это, стоя далече на стороне. И ещё бывает, что венецийские сенаторы играют в кожаный надувной мяч. А про кулачный бой дяденьке Капитону Кузьмичу расскажите, что зачинают и ведут его на мосту один на один, и бьются нагишом. Кто первый зашибёт до крови или с моста сбросит, тот и одолел. И люди большие заклады на те кулачки кладут. А бьются по воскресным дням и по другим праздникам.»

– Вот видишь, – вставила Мария, – и в других краях кулачные забавы есть. А ты говорила, только в Москве.

– Ага, ну дальше слушайте.

Дальше, однако, слушать не пришлось, поскольку в дверь постучали.

– У вас тут прямо турецкий гарем, – сказала вошедшая княгиня. – Да не вскакивайте, я тоже сяду.

Княгиня Марья была в свободном полотняном платье без корсета и фижм, с косой, закрученной на затылке, и казалась совсем молоденькой.

– Какие, однако, апартаменты вам любезная хозяйка отвела – на троих одна комната.

– Нет, – хором ответили девы, – Три комнаты у нас, но двери прямо в коридор и без гардеробной, так что мы решили так.

– А посмотреть можно, как вы устроились?

Обойдя комнаты, княгиня помрачнела, смотрела их покои молча. Оживилась, только попав в гардеробную.

– Ах, демуазель, в Париже нынче совсем не так носят. К сегодняшнему вечеру надо переделать. Вы в каких робах будете?

– Но ведь и полячки в таких же фасонах, – попыталась возразить Варенька.

Княгиня только рукой махнула.

– Польша – такая же глушь, как и Россия, только что гонору больше.

Тотчас вызвали девок, работа закипела.

Тут Мария Васильевна боярышень весьма удивила. Так в её пальчиках иголка сноровисто ходила, что не только белоручек Нину с Марией, но и вышивальщицу Вареньку завидки брали. Даже девки-белошвейки за ней не поспевали.

Вслух удивлялись и восторгались. И она объяснила, что шитьём, а ещё более вышиванием каждый почти день занимается. А привыкла к этому, как замуж вышла. Прилично, дескать, знатной даме время за пяльцами проводить и гостей с пяльцами принимать.

Мария вздохнула.

– А я вот никак к вышиванью себя склонить не могу. Только сяду и сразу мне так скучно делается, и сразу вспоминается дело какое-нибудь, бежать куда-нибудь надо.

Варенька перебила её:

– Гляньте, Марья Васильна, вот это всё я сама вышивала, это – вместе с матушкой, а это вот, бисером, я начинала, а докончила девка матушкина.

Она разложила ворох своих нарядов и рубашек и с гордостью показывала. Прервалось это занятие тем, что к княгине пришли звать её к хозяйке.

– Какая она красивая, – вздохнула Варенька, когда за княгиней закрылась дверь. – Наверное, в Париже у неё поклонников целая толпа была.

– Подумаешь, – попыталась возразить Нина, – какая особенная красота? Только что манер европейских нахваталась…

Но Мария и Варенька так на неё закричали, так в два голоса начали перечислять прелести и достоинства княгини, что и слова ей вставить нельзя стало.

К балу гостей съехалось множество, много больше, чем накануне за обедом было. Боярышни сговорились в начале танцев в уголке постоять и поглядеть, как здесь танцуют, чтоб впросак не попасть. Но не тут-то было!

Только оркестр грянул, к ним в их уголок мигом протолкались: к Марии – пан Тадеуш, к Вареньке – её пан Ян, а к Нине пан Вацлав подоспел. Деваться некуда – пришлось на ходу новые фигуры перенимать.

Мария так озабочена была тем, чтоб с ноги не сбиться, что всё вокруг как в тумане видела. Опомнилась только, когда её Шафиров под руку подхватил, уводя от очередного кавалера.

– Охолоните немного, Мария Борисовна. А то вы так разгорячились, что как бы худа не было, – приговаривал он, выводя её из танцзалы. – Пойдёмте, лимонаду выпьем. Неужели не устали вы столько плясать?

– Не знаю. Я под музыку и ног не чую.

– Да, танцевать вы мастерица. Равно, как и супруга князь-Григорья.

Он показал на выступающую в первой паре княгиню.

В комнате, куда пришли они, сидели одни русские: царская чета, министры, Долгорукий, кое-кто из офицеров. Пили, курили трубки.

– Вот она, княжна Голицына, – встретил её на пороге голос царя. – До того до танцев охоча, что за уши её от сего занятия не оттянешь. Равно, как и княгиню Долгорукую.

Пётр хитро сощурился.

– А, князь Григорий? Не боязно за жену-то? Тут ведь вертопрахи зело бойкие.

Григорий Фёдорович спокойно улыбался в серебряные усы.

– Если княжна и во всём прочем, как в танцах, на мою княгиню походить будет, то лучшей супруги никому и пожелать нельзя.

Все заулыбались и посмотрели на толстого пожилого офицера.

– Ну ладно, княжна, не будем тебя томить, иди пляши дальше, – махнул трубкой царь.

Мария вышла в полном недоумении. В дверях бальной залы на неё налетела Варенька:

– Ты где была?

– Там, где царь с министрами. Не пойму, зачем меня Пётр Павлович водил туда?

– А Шереметев там был?

– Михаил? Нет. Откуда ему тут…

– Да нет же, не Михаил, а Борис Петрович Шереметев, фельдмаршал, отец его.

– Не знаю. Я ж не знаю его в лицо.

Варенька потянула её в боковую нишу, где меньше гремела музыка. Обе с удовольствием повалились на диван – ноги всё-таки устали.

– Слушай.

Варенька облизала и вытерла губы, готовясь к долгой речи.

– Сегодня к царю на совет старый Шереметев прибыл и ещё один генерал – Алларт. Вызвал их царь об войне совет держать, но у Шереметева и своё дело небольшое тут есть. Догадалась, какое?

Мария недоумённо помотала головой.

– Ну ты совсем недогадлива! Забыла уж, как Михайла Шереметев об тебя глаза ломал? Ну вот, видать, с отцом встретясь, он об тебе говорил. И теперь Борис Петрович на тебя глянуть пожелал, для того тебя и звали.

Варенька хихикнула:

– Смотрины…

– Ясно, – вздохнула Мария, – И откуда ты сразу всё знаешь?

– Это что, – довольно ответила Варенька, – это ещё не всё. Царь на эту женитьбу очень благосклонно смотрит и даже вызвался сватом быть. Сказал, как от турка вернёмся, сам поеду к Борису Лексеичу. Так что Маша, не пришлось бы тебе стать графиней Шереметевой – царю батюшка твой вряд ли откажет.

– Ой, Господи, – еле слышно выдохнула Мария, – вот ещё напасть.

– Да ладно, не пугайся. Пока война кончится, ещё многое перемениться может. А нет – так пусть твой черноглазый-чернобровый украдёт тебя. А? Ну не вздыхай, пойдём в залу, а то мы уж два танца пропустили.

На пороге их, как обычно, сразу пригласили в танец, причём перед Марией, к её удивлению, оказался пан Вацлав. Надо же, подумала она, весь день и не взглянул на меня…

3

Пан Вацлав, между тем, что-то говорил. Она, озабоченная Варенькиной новостью, совсем его не понимала, тем более, что он сильнее обычного коверкал русские слова. Вот он что-то спросил и ждал ответа.

– Да-да, хорошо, – ответила она и увидела его покрасневшее от досады лицо.

– Панна Мария меня не слушает.

Она принялась уверять, что слушает внимательно, но здесь такой шум…

– Что ж, если тут нельзя говорить, пойдёмте.

Он почти потащил её из залы с решительным видом. Усадил на тот же диванчик в нише, где только что сидели они с Варенькой, сам встал напротив.

– Панна Мария, – начал он торжественно. – Мои чувства к вам… Моё уважение к вам… Моё уважение к вам и вашему роду… Я не какой-нибудь, чтобы лишь поволочиться… Намерения у меня самые честные…

У него было вдохновенное лицо, и бессвязность речи ещё усиливала впечатление этой вдохновенности. Мария вздохнула: Господи, как трудно быть комильфотной дамой. Она решительно не знала, что делать в таких случаях.

Выручил пан Тыклинский. Он неожиданно возник сзади пана Шидловского и спросил через его плечо:

– Панна Мария не хочет больше танцевать?

Ответил за Марию пан Вацлав, ответил по-польски и, судя по тону, весьма невежливо. Пан Тадеуш нисколько не рассердился, а протянул со всегдашней своей улыбочкой руку вставшей Марии. Тут пан Вацлав совсем осерчал и кричать начал, так что пану Тадеушу пришлось ему что-то резкое по-польски ответить, в чём он тотчас же перед Марией извинился.

Оставшийся вечер, вернее ночь, княжна танцевала спокойно, без происшествий, и больше других с паном Тадеушем. Он очень любезен был и почти не отходил от неё.

Княгиня тоже весь вечер танцевала без передышки, и так ловко это у неё выходило, что все только на неё и глядели.

– Ах, как танцует Марья Васильевна, и даже ваш польский, – вырвалось раз у неё в паре с Тыклинским.

Тот принялся было уверять, что и она не хуже, а даже лучше… Но наткнувшись на насмешливый взгляд, умненько переменил тему.

– Пан Долгорукий сейчас посланник при дворе короля Августа, так что пани княгиня имела много практики в танцах. Двор польского короля в пышности и количестве празднеств соперничает с французским.

– А в нечистоте – соперничает? – подумала, но не сказала Мария.

Сказала же вслух:

– Наш царь намеревается встретиться с вашим королём, так, наверное, я смогу увидеть его.

– О, панна Мария не разочаруется. Король Август необыкновенный человек! Он необычайно силён, он легко ломает руками серебряную тарелку.

– Как, прямо ломает?!

– Сгибает, во всяком случае, пополам складывает. Или вот такой канделябр, – указал он на массивный подсвечник, мимо которого шла вереница танцующих, – король может скрутить его жгутом, а жгут завязать в узел.

– Нешто ему утвари не жалко? – засмеялась Мария.

Пан многозначительно посмотрел ей в глаза.

– У короля есть ещё одна особенность. Ни одна женщина не в силах не ответить взаимностью на его благосклонность.

– Ага, бабник, значит, вроде нашего Петруши, – это она, конечно, про себя сказала, а вслух:

– Может, их принуждают к этой взаимности? Королю это просто.

– О нет. Некоторые дамы сами преследуют его величество, не в силах скрыть свои чувства к королю. Несколько раз ему приходилось бежать от слишком яростных поклонниц.

– Представляю, – смеялась Мария, – король Август бегает по дворцу, а за ним – охота из влюблённых дам. А засаду эти дамы ставят? Вы же мне объясняли, что крупного зверя из засады лучше брать.

Она смеялась так, что не могла остановиться. Пан с каким-то жадным выражением смотрел на её смеющийся рот. Потом медленно сказал:

– Я думаю, для вас знакомство с королём Августом будет особенно опасно.

Мария залилась ещё пуще:

– Вы полагаете, я тоже в охоту включусь? – еле выговорила она. – Так ведь я не умею, охотница из меня никудышная.

Всё это Мария в подробностях Вареньке пересказала, когда наверх к себе поднимались, чем немало подругу заняла.

А в покоях ждал их сюрприз – комнаты распахнуты, и вещей их следа нету. Однако, не успели они удивиться как следует, прибежала прислуга, повела с извинениями за собой. Опять на второй этаж спустились и вошли в уютную гостиную с камином и ковром на полу. Из гостиной двери в две спальни, одна побольше с двумя кроватями, другая маленькая – с одной. Все их наряды были в порядке развешаны в маленькой гардеробной, а в туалетной рядом чуть дымилась жаровня под большим баком с горячей водой.

– Ух ты! – только и успели сказать девы, как вошла сама хозяйка.

Она уже сняла бальную робу и свободно распустила волосы.

– Я только узнала, – сказала она, мило улыбаясь, об ошибке моего дворецкого. Почему же демуазель не сказали мне сразу, что их поместили на третий этаж? Мне сообщила княгиня, и я сразу распорядилась всё исправить. Барышни не будут на меня сердиться?

Она поцеловала одну и другую.

– Передайте мои извинения вашей подруге.

Графиня упорхнула.

Девы переглянулись.

– Спасибо Марье Васильне, – хмыкнула Варенька. – Ты думаешь, она, правда, не знала?

– Бог с ней. Давай спать. Мы с тобой вместе ляжем, а Нина пусть в другой.

Они уже спали, когда пришла Нина, что-то говорила, не дождалась ответа и ушла.

– А твой брат, от коего письмо из Венеции, он какой? – спросила Мария утром, глядя на потягивающуюся под периной Вареньку.

– Гаврюшка-то? Ничего парень. Ладный да крепкий, на кулачках здоров биться и поесть не дурак. Как в Италию-то попал, первым делом в письмах жалиться начал, что голодно там жить. Едят, дескать, одни макароны, а они длинные да скользкие, как глисты, а он, вишь, к щам привычен да к пирогам хорошим.

– А учиться нравится ему?

– Куда там! – махнула рукой Варенька. – Он и дома-то о грамоте не радел, а уж в чужедальнюю сторонку ни за что б своей волей не поехал! Уезжал, так даже ревел. Опять же, жениться ему не дали с ученьем этим.

Мария скинула верхнюю перинку, вскочила.

– А я бы… Чтоб я не отдала, чтоб учиться поехать, страны разные повидать!

Варенька вздрогнула от её крика, подняла удивлённое лицо.

– Маша, да что ты? Чему тебе ещё учиться? Всё, что надо, уж знаешь. Послушай лучше…

Мария выдохнула, села во вздувшуюся вокруг неё перину и покорно стала слушать быстрый говорок подруги.

– Я вчера не успела сказать тебе. Нина вчера с твоим Вацлавом…

– Нашла моего!

– Ну ладно, не твоим, слушай. Вот после того, как ты с ним выходила, а после с паном Тадеушем вернулась…

Ну и Варенька, всё видит, подумала Мария.

– … так вот, Нина с ним после этого долго говорила, и оба они на тебя то и дело поглядывали. А ты не замечала ничего. Я-то сперва, как они рядом держаться начали, думала, Нина его в полон свой взять решила. А потом вижу – нет, не такие у них лица были, не ухажёрские. Да и на тебя всё смотрели. Зачем? Думаю, не придумали бы подвоха какого-нибудь? Ну, что ты молчишь, Маша?!

– Пойдем, её подушками побьём!

– Кого?

– Да Нину же. Пусть знает, как козни строить!

И подхватив свою и Варенькину подушки за пухлые углы, княжна Голицына в весьма легкомысленном туалете ринулась в бой. Нина ещё спала, но быстро проснулась, и баталия вышла изрядная, после которой, заключив мирный договор, враждующие стороны уселись в уютной гостиной к поданному кофию.

– А знаете, мне вчера один пан о короле Августе рассказывал, сколь он великолепен и неотразим, – сказала Нина, подбирая последние изюминки.

– И мне, – больше изобразила, чем сказала, Мария, поскольку рот её был основательно набит творогом с вареньем.

– И мне тоже, – хихикнула Варенька. – Похоже, все поляки от своего короля без ума.

– Мне так хочется скорей его увидеть, – Нина облизала сладкие губы.

– А мне и нашего царя вполне хватает, – Варенька постно опустила ресницы.

Нина вспыхнула, смутилась, потом с вызовом уставилась на неё. Но Варенька с простодушным видом чистила грушу, и ссоры не вышло.

Этот и следующий дни пролетели превесело. Были ещё два концерта музыкальных и ещё охота, да и кроме охоты каждый день верхом ездили и каждый вечер танцевали. Девы ног под собой не чуяли к вечеру, засыпали, едва успев раздеться.

Фельдмаршал Шереметев при нескольких встречах за обедом окидывал Марию цепким взглядом, и Варенька, если оказывалась рядом, многозначительно пихала её локтем. Но в увеселениях он участия не принимал, совещался с царём и министрами, да занимался бумагами в своих покоях, а вскорости и совсем исчез – отправился обратно к армии. Мария по поводу этого грозящего ей сватовства не переживала – утрясётся как-нибудь.

Ей очень нравилась такая кипучая жизнь, и она не пропускала ни одного увеселения, даже концерты высиживала, хотя, признаться, слушать музыку ей казалось скучноватым, больше увлекало публику наблюдать. Варенька же, напротив, от музыки приходила в восторженное оцепенение, а вот прогулками, особенно конными, частенько манкировала.

Вот и сейчас уселась у окна с вышиванием, в то время как Мария упаковывалась в амазонку, чтобы ехать верхом с четой Долгоруких и паном Тадеушем.

– Ой, Маша, гляди, двое конных, похоже, издалека скачут, в пыли все, и торопятся, – Варенька аж влипла лицом в стекло. – Уже подъехали. Я сбегаю, узнаю, кто.

И она мгновенно исчезла.

Прибежала быстро и, задыхаясь, проговорила:

– Из армии. Офицер с денщиком. Кто такой, не знаю, сразу к царю прошёл.

Она поглядела на заторопившуюся заканчивать туалет Марию.

– Не спеши так, может, ещё не он.

Мария кивнула молча – у неё перехватило горло – и пошла к двери.

– Да постой же, Маша, куда ты бежишь.

– У кабинета подожду, пока выйдет, – прошептала Мария, говорить ей было трудно.

– Нет, постой, – Варенька решительно схватила её за руку, – так нельзя. На тебе лица нет. Успокойся сначала. Ведь это кто угодно может быть. Да если и он – что ж ты караулить его будешь? Только смешной себя выкажешь. Пойдём лучше вот на галерею поднимемся и как услышим, что кто-то выходит, начнём спускаться, и увидим – кто.

Пока на галерее ждали, Мария успокоилась, даже посмеялась над собой. Что в самом деле случилось? Если это Саша – хорошо, если нет – ничего страшного. Умница Варенька!

– Дверь открыли, царёв голос слышно, пойдём. Да не смотри туда прямо, отвернись чуток.

Отвернуться Мария, конечно, была не в силах, но лицо сделала равнодушное, голову набок повернула и кнутиком верховым по перилам постукивать стала. А офицер сам к ней почти бегом:

– Мария Борисовна!..

– Здравствуйте, Михаил Борисович, вы здесь? – ответила княжна с приличной улыбкой.

Она была в полном обладании собой и не пропустила наружу ни тени разочарования, которым была переполнена.

Михайла Шереметев стоял перед нею на две ступеньки ниже, так же, как в последнюю их встречу в Москве. Только вид у него был сейчас пыльный и небритый. Хотя выражение лица было такое же, если не более восхищённое.

Через плечо Шереметева виднелась улыбающаяся физиономия царя, стоящего в дверях кабинета.

– Ты куда, Маша, кататься? Вот и Михайлу с собой возьми.

Шереметев вышел из оцепенения.

– Если княжна немного подождёт, пока я приведу себя в порядок?.. Я быстро.

Мария кивнула с любезной улыбкой и легко сбежала по ступенькам об руку с Варенькой, с которой Шереметев так и не вспомнил поздороваться.

Князь и княгиня Долгорукие охотно согласились подождать молодого графа Шереметева, которого хорошо знали, особенно по отцу, и теперь рассказывали пану Тыклинскому о семье Шереметевых и их военных талантах. Ведь ещё отец нынешнего фельдмаршала, боярин Пётр Шереметев, служил отцу царя и отечеству на поле брани, сам он и сына воинской науке учил, а теперь вот и младший – Михаил – изрядные надежды подаёт.

Михаил ждать себя не заставил, вскоре явился выбритый, в свежем камзоле, и компания, потратив небольшое время на приветствия, наконец, отправилась.

Маршрут их ежедневных прогулок был постоянным: вдоль мелкой речушки, заросшей камышом и ивами, до дубовой рощи, где были дерновые скамьи и очаг из дикого камня. В роще они обыкновенно спешивались и закусывали, а обратно возвращались другим путём, мимо церкви.

Всю дорогу до рощи дамы засыпали Шереметева вопросами. Он старательно отвечал, смущённо взглядывая то направо – на княжну, то налево – на княгиню. Сзади оживлённо говорившей троицы молчаливо ехали Долгорукий с Тыклинским. Молчали, правда, они по-разному: Григорий Фёдорович беспечно улыбался, наслаждаясь прогулкой, а пан Тадеуш смотрел сумрачно и буравил спину офицера, который так бесцеремонно занял всё внимание обеих дам.

В роще их завтрак несколько простыл от долгого ожидания, и они решили прогуляться пешком, пока разогреют жаркое. Старые толстые дубы стояли ещё голые, без листьев, а на земле уже начала пробиваться свежая травка и изредка встречались бледные лиловые цветы с жёлтыми серединками. Мария сорвала один, поднесла к лицу.

– Не пахнет. А какой красивый! И лепестки мохнатенькие.

Она провела пушистым цветком по своей щеке и уронила на траву, туда же, где сорвала.

– А какие цветы, Мария Борисовна, на Украине уже выросли! – сказал Шереметев, незаметно подхватывая с земли брошенный ею цветок. – По степи едешь – как по ковру цветному конь идёт. Вот догоните армию, увидите, какая там сейчас красота. А какой аромат от цветов!

– Ну-у, когда догоним, там, может, уж вместо цветочков ягодки будут. Едем-то мы не торопясь. Тут вот живём сколько, потом ещё с королём Августом встреча назначена… Может, пока едем, армия там сама с турком справится.

Шереметев покрутил головой, взглянул на отошедших спутников – не слышат ли. Критика царя Петра бывает небезопасной.

– Ой, смотрите, Михаил Борисович, – позвала Мария, показывая на старый дуб с потрескавшейся корой.

На высоте чуть выше человеческого роста виднелось большое, как пещера, дупло.

– Мы уже несколько раз здесь были, а этого не видели. Вот бы заглянуть… Мне маленькой как-то хотелось в дупле на дереве жить.

Михаил поглядел на дуб, оглянулся на видневшиеся за деревьями фигуры и неожиданно скинул камзол, оставшись в белой сборчатой рубашке. Он подпрыгнул, ухватился за прямой толстый сук и начал ловко перебирать ногами по стволу, как бы шагая вверх по дереву. Дошагал до сука, пружинисто подкинул крепкое тело и встал на него ногами. Теперь дупло было рядом, легко заглянуть.

– Большое какое, и вниз и вверх идёт, – глухо, как в бочку прозвучал его голос, когда он чуть не по пояс нырнул в чёрный проём.

– Как вы ловко лазаете, – сказала снизу Мария, – даже я так не могу, а в детстве от мальчишек не отставала.

– А хотите сюда? Я подниму вас.

– Хочу, – сказала она и оглянулась.

– Не увидят, далеко ушли.

Оба засмеялись.

Михаил легко соскочил на землю, присел на корточки.

– Вставайте на плечи мне, Мария Борисовна, не бойтесь.

– Я не боюсь.

Она встала ему на плечи, убрав передний подол юбки между ног. Хвост амазонки свисал сзади до самой земли. Его ладони крепко обхватили тонкие девичьи щиколотки. Она оказалась так высоко, что ветка пришлась ей почти по колени, так что взобраться на неё было совсем легко. Чтобы дать место Михаилу, она подвинулась к самому стволу.

Он взлетел наверх ещё ловчее, чем в первый раз. Мария уже сунула голову в дупло, когда услышала его сзади.

– Осторожнее, свалиться недолго.

Его рука чуть коснулась её спины, оберегая.

В дупле было теплее, чем снаружи, пахло землёй и прелым деревом.

– Здесь даже спать можно, – сказала Мария. – Может, здесь живёт кто-нибудь?

– Может. Фонарём бы посветить.

Мария уже хотела предложить спуститься внутрь, как из-за деревьев донеслись крики:

– Мари! Мишель! Ау, где вы?

Оба вздрогнули, как проснулись.

– Я спрыгну и вас поймаю.

Минута – и он уже был на земле, а через мгновение сверху летела Мария, намотав на руку длинный подол. Ещё минута понадобилась, чтобы молодые люди поправили причёски и привели в порядок туалеты. И вот они уже чинно и благонравно вышли к остальному обществу.

Завтрак был совершенно готов. Птички на вертелах аппетитно скворчали, буфетчик откупоривал бутылки.

Пан Тадеуш окинул подошедшую парочку въедливым взглядом и с высокомерным вызовом уставился в глаза Шереметеву. Но тот, в отличие, скажем, от пана Вацлава, ответил добродушной улыбкой и спокойно уселся на указанное княгиней место.

За едой Мария несколько раз ловила на себе внимательный и благожелательный взгляд княгини, который тотчас же переходил на сидевшего рядом Михаила, как бы объединяя их двоих.

– Что я наделала, – думала Мария, – ведь можно подумать, что я кокетничаю! Тем более, что все, наверное, знают про то, что фельдмаршал о сватовстве говорил. Какая же я негодная!

С этими мыслями обратный путь Мария держалась подле князя Григория, который весьма любезно занимал её разговором.

У входа во фрейлинские апартаменты переминался с ноги на ногу пан Вацлав. Надо же, удивилась Мария, его уже несколько дней не видно было, Варенька решила даже, что он совсем отъехал, не вынеся пренебрежения, а он опять тут как тут.

– Здравствуйте, господин Шидловский, – ответила она на приветствие, не останавливаясь, а лишь замедлив шаг.

Но пан Вацлав решительно загородил ей дорогу.

– Не окажет ли мне панна княжна милость сделать со мной прогулку?

Мария изумлённо раскрыла глаза.

– Но ведь я сейчас с прогулки, разве пан не видит?

Пан смешался.

– Это другое, в коляске, панна Мария отдохнёт.

Мария покачала головой.

– Простите, я спешу, пора к государыне.

Пан растерялся ещё больше, и она проскользнула мимо.

В их гостиной сидела Нина.

– Ты Вацлава видела? Говорила?

Мария кивнула, не останавливаясь. Но Нина пошла за ней.

– Я подменю тебя у царицы, поезжай.

– Куда?!

– Как куда, разве он не звал тебя кататься?

Мария фыркнула.

– Зачем это мне с ним кататься? Помоги сзади расстегнуть, уже опаздываю.

– Да, Маша, я же говорю тебе, что подежурю за тебя, поезжай!

– Зачем? Зачем мне куда-то ехать?

Мария с удивлением смотрела на начавшую горячиться Нину.

– Тебе надо поехать с ним! Ты не знаешь, какой он человек, он не ветреник какой-нибудь, он очень серьёзный!

– Да полно тебе! Пусть он самый расхороший, ехать-то мне с ним зачем?

Мария, уже раздетая, быстро обтёрлась мокрой губкой с душистой водкой и, накинув батистовый халатец, побежала одеваться. Когда выходила, ни Нины, ни пана Вацлава не было.

– Занятно, – сказала она самой себе, – как Нина за него хлопочет. Что-то они с этой прогулкой затеяли, не иначе.

Варенька при виде Марии удивилась.

– А я Нину жду, она сказала, что вместо тебя будет.

Она сидела в царской гостиной с уже сложенным в корзинку рукоделием, готовая уходить.

– Нет, я сама буду, – сказала Мария, окинув себя взглядом в зеркале – всё ли в порядке, одевалась-то впопыхах.

– Ну, тогда я ещё посижу.

Варенька достала из корзинки пяльцы и принялась вдевать в иглу пунцовую нитку.

– А зачем ты с ней уговаривалась?

– Да не уговаривалась я! Это всё она сама придумала. Шидловский меня перед дверьми ждал после прогулки и звал кататься. А Нина тут сразу – подменю, мол. Видно, сговорились они. Да смешно так – кто ж с одной прогулки на другую сразу едет?

– Ух ты! – восторженно прошептала Варенька.

У неё округлились глаза, потом взгляд сделался отсутствующим, она углубилась в вышиванье, губы зашевелились.

– Теперь будет соображать и прикидывать, у кого какие умыслы и нет ли каких подвохов, – хихикнула про себя Мария.

Взошёл царь об руку с Шереметевым. Фрейлины резво поднялись с кресел, закачали пышными юбками, приседая.

– Да сидите, – махнул рукой Пётр, – я к Катерине Алексеевне. А господин майор вот пусть у вас побудет, пока мне не надобен.

Шереметев робко подсел. Он был в белом шёлковом камзоле с белой же стеклярусной вышивкой, на белых башмаках переливались самоцветные пряжки. Мария мысленно сравнила его с собой, одевавшейся впопыхах и не больно нарядной.

Михаил, между тем, смущался, а когда поднимал на неё глаза, смотрел так, что ей становилось неловко. Вареньку он будто и вовсе не замечал, и она многозначительно пихнула Марию в бок локотком, так же как пихала при взглядах Шереметева-отца.

– Господи, – наконец, дошло до Марии, – он же на меня как на невесту смотрит! Как же поправить это?

Умница Варенька, видя их обоюдное замешательство, начала разговор. Спросила об армии, о погоде в южных землях, и беседа наладилась.

– А турок вы видели? – спрашивала она азартно.

– Нет, Варвара Андревна, с турками не встречались. Армия ведь и к Днестру ещё не подошла. Вот с татарами стычки были. Они горазды обозы грабить. Но в бой не вступают: налетят тучей, визжат, хватают, что могут – и бежать. Кони у них резвые, догнать трудно, и неприхотливы очень – едят колючки, быльё, ветки даже. Наши же лошади в степи устают сильно и резвость теряют.

Шереметев рассказывал всё это уже по второму разу – первый раз на прогулке – но нетерпенья не проявлял, напротив, улыбался.

За обедом Михаила между ними посадили. С другой стороны стола Марию жёг взглядом пан Вацлав, и по временам останавливались на ней деланно равнодушные глаза пана Тадеуша. Вареньку это всё очень занимало.

Вечером опять была музыка и, на радость Марии, с танцами. Не бал, а как объявила хозяйка, домашний музыкальный вечер, и гостей не особенно много.

Мария с удовольствием подала руку Шереметеву, и они пустились скользить по паркету, как тогда в Москве, и также как тогда, весь вечер протанцевали вместе. На Марии было её любимое бледно-голубое платье. Она чувствовала лёгкость и ловкость во всём теле, особенно в ногах. Михаил вёл её точно в лад музыке. Словом, только в конце вечера она вспомнила о своём решении быть с Шереметевым похолоднее, чтобы не давать ему напрасных надежд.

Так что, когда лакей передал ей просьбу старшего конюха зайти к нему, она отклонила намерение Михаила её проводить и пошла одна. Просьба конюха её не удивила – Зорька утром немного прихрамывала. Правда, не ко времени, но откуда ж конюху барские дела знать.

Так рассуждала она про себя, проходя темноватым коридором, когда на её лицо упал шёлковый платок, тут же плотно стянувшийся, а саму её подхватили и понесли сразу несколько пар рук. Она попробовала сопротивляться, но держали крепко, и она быстро оказалась в карете, тут же поехавшей вскачь.

Глаза у неё были завязаны, да и дышать этот платок мешал, поэтому, как только её положили на сиденье кареты, она подняла руки, чтобы освободить лицо. Тут же её запястья были взяты широкими мужскими ладонями и опущены вниз.

– Кто вы, сударь, и что значит всё это? – попыталась она спросить, но из-под плотной повязки раздалось лишь мычание.

Спутник её молчал. А может, их тут несколько было? Так ехали довольно долго. Мария пробовала возиться на сиденье, как бы устраиваясь поудобнее – в этом ей не препятствовали. Но как только она пробовала освободиться от платка на лице или нащупать дверцу кареты, её руки немедленно заключались в жёсткий плен.

Наконец карета встала, открылась дверца, но выйти Марии не дали – опять понесли. Нёс уже один человек, так что она от души побрыкалась. Свободы это, правда, ей не принесло, но хоть излила немного свой гнев, который не могла выразить словами.

Потом неизвестный опустил её в кресло и, судя по звукам, вышел, затворив дверь.

Сдёрнуть платок, когда никто не хватает за руки, было делом одной минуты. Она была в нарядно убранной комнате с ярко горящим камином.

Первое – дверь. Заперта. Окно. Завешано бархатной шторой. Снаружи темно, значит, не на главный въезд выходит. Ага, рама подаётся! В это время послышались шаги. Отскочила от окна и быстро подвинула штору на место.

Дверь медленно отворилась, пропуская медленно входившего кавалера, очень разряженного, с ног до головы в кружевах и бантах. Лицо его было закрыто широкими полями шляпы. Марии очень хотелось подскочить и шляпу эту сдёрнуть, чтобы увидеть наглеца. Или, ещё лучше, надвинуть эту шляпу ему на физиономию и проскочить мимо. Но сдержалась. В доме слуги, так не убежать.

Кавалер шляпу снял уже в поклоне, так что лица за свисавшими буклями парика опять не было видно. Медленно выпрямился. И у Марии сразу прошёл весь страх и стало смешно. Пан Вацлав! Господи! Ну и ну!

Минуту они смотрели друг на друга в молчании. Потом пан Вацлав решился:

– Панна Мария простит меня. Причиной моё чувство, сильное чувство. Панне Марии не будет причинено никакой обиды.

– Никакой обиды? – она задохнулась от ярости. – Да как вы смеете!

– Я честный человек, панна Мария, а не какой-нибудь… В соседней комнате ждёт священник.

– Что-о?! Да вы с ума сошли!

На его лице появилось упрямое и злое выражение.

– Панна Мария не хочет стать женой честного человека? Она хочет быть очередным развлечением для пана Тыклинского?

«Ну и дурак», – подумала Мария и тихо с расстановкой сказала: – У вас, пан Шидловский, очень странные понятия о чести. Я вас честным человеком не считаю. А хочу я только одного – чтобы меня немедленно отвезли обратно или хотя бы дали лошадь – сама доеду.

Пан ещё больше насупился и стал похож на рассерженного кота.

– Панне Марии надо успокоиться.

Он картинно хлопнул в ладони, и в комнату внесли стол, уставленный тарелками и бутылями.

– Может, панна Мария так сердита потому, что проголодалась, после ужина она будет благосклоннее?

Рыжие усы разошлись в улыбке под неподвижными глазами.

– Ах, он ещё шутит! – сказала себе Мария. – Ну я ему сейчас…

Она жестом отклонила протянутую руку пана и пошла к столу сама. Быстро обогнула стол и, встав с противоположной стороны, изо всех сил бросила блюдо с заливной рыбой. Бросок получился удачным – ударило той стороной, где была рыба – но не очень метким. Целилась она в лицо, а попала в грудь, и теперь с нарядного камзола тягуче капало желе и свисали рыбьи хвосты.

Рот пана открывался, но звуков из него не выходило. Мария засмеялась. Он сначала попытался отряхиваться, потом обошёл стол и схватил хохочущую Марию за плечо. Она начала вырываться, и его пальцы сжались так, что она с трудом удержалась от крика.

– Хорошо же, – прошипел он ей в лицо, – Я хотел по-благородному… Но теперь панне Марии придётся обойтись без священника.

Он быстро вышел.

– Ах, как я огорчена, что не стану пани Шидловской, – фыркнула Мария.

Она оглядела стол. Ножи все были столовые с круглыми концами, но наточенные, и она выбрала поострее. Потом подумала и взяла в другую руку длиннозубую вилку.

Окно открылось с жутким скрипом, Мария поспешно метнулась к столу и вовремя: дверь заскрежетала замком и в щель просунулась голова ражего молодца. Она принялась скрести ножом по тарелке, как бы отрезая кусок мяса. Дверь закрылась.

Мясо, которое она терзала, оказалось ветчиной, и от запаха Мария вспомнила, что не ела уже полдня. Ветчина была нежной и в меру солёной. Она сунула в рот кусок и, позвенев напоследок посудой, двинулась к окну. Взобралась на подоконник, аккуратно расправила за собой штору и, присев в проёме на корточках, выглянула вниз. До земли было высоковато, но не слишком – видать, это не второй этаж, а первый на подклети.

Повисла на руках и спрыгнула, не упав. На подол только наступила – жалко платья, испачкалось. Рядом светилось окно над самой землёй и доносились голоса. Заглянула. Это оказалась кухня. Но какая же грязная и маленькая! Мария отошла в темноту, огляделась. Жаль, не было какой-нибудь накидки – светлое платье и открытые плечи в темноте заметны.

По запаху и звукам нашла конюшню. У дверей сидел под фонарём холоп. Она, пригнувшись, проскользнула к маленькому окошку.

Да-а! Может, это и было когда-нибудь конюшней, но теперь – просто грязное стойло. И лошадей там всего три!

«И этот нищий однодворец собирался на княжне Голицыной жениться! – усмехнулась Мария. – Не иначе, как на приданое расчёт имел.»

Лошадь ей, конечно, не вывести. Разве подождать, пока холоп уйдёт? Если уйдёт. Но во всяком случае надо посмотреть, где ворота и какая стража.

Стражи у ворот не было! Мало того, они даже не были заперты!

– Похититель, – хихикнула Мария.

Пожалуй, лучше всего сейчас уйти подальше, а утром поискать лошадь в какой-нибудь деревне.

Между тем, звук, который уже некоторое время привлекал её внимание, стал громче, и стало ясно, что это дробь копыт по дороге, и лошадь скачет сюда. Она отбежала в тень полуразвалившегося сарайчика.

Всадник, проскочивший в ворота, с той же скоростью пролетел к дому и закричал что-то по-польски. Мария разобрала только имя хозяина и «пся крев». Хозяин выскочил на высокое крыльцо и некоторое время они переругивались. Потом один пан слез с крыльца, а другой – с лошади, и зазвенели сабли.

Отважный рыцарь спасает прекрасную даму – Мария вглядывалась, стараясь рассмотреть его лицо.

Отважным рыцарем оказался пан Тыклинский.

Между тем вокруг сражающихся начали собираться холопы, и Мария с беспокойством заметила, что все они вооружены.

Брошенная лошадь пана Тадеуша медленно передвигалась по двору, нюхая землю. В общей суматохе на неё никто не обращал внимания. Мария потихоньку стала перебираться к ней поближе, держась в тени строений. Проклятая луна светила, как десять фонарей.

– Лошадка, ну иди, иди ко мне, лошадка, – говорила она мысленно. – Милая моя, иди ко мне.

И лошадь будто слушалась её, подходила всё ближе. Вот она уже почти рядом, ещё два шага. В это время прямо в её сторону откуда-то сзади пошёл холоп, собравшийся поглазеть на сражение. Мария быстро бросила в сторону то, что держала в правой руке. Оказался нож. Тяжёлый, серебряный, он воткнулся в землю перед самым носом парня. И пока тот разглядывал находку да пока прятал за пазуху, Мария уже схватила поводья и влетела в седло.

Седло, конечно, было мужским, и у неё задрался подол до самых подвязок. Одёрнуть юбку не удалось. Громкие крики со всех сторон погнали её к воротам. Но, опомнившись, она повернула назад. Нехорошо оставлять пана Тадеуша без лошади, в таком разбойничьем месте ему не поздоровится.

Следующие моменты слились для неё в сплошную круговерть лиц и рук. Она кричала:

– Прыгайте, пан Тадеуш, – до тех пор, пока не почувствовала сзади седока, который судорожно отмахивался саблей.

Выскочив за ворота, Мария послала лошадку рысью, но погони не было, и она перестала торопить лошадь, а оглянулась назад – Тыклинский ли это? Это был он. Причём смотрел он через её плечо не куда-нибудь, а на её открытые колени в ажурных чулках.

– Давайте остановимся, княжна, и сядем поудобнее.

Его голос звучал спокойно, с интонацией улыбки. Мария вспыхнула. Рука сзади протянулась и перехватила поводья. Лошадь встала, и вот уже пан стоит рядом и протягивает к ней руки. Ноги Марии не доставали до стремян, поэтому ей пришлось перекидывать ногу через луку седла. При этом юбка задралась ещё больше, и стали видны даже оборки на панталонах. Она поспешно сползла с седла на подставленные руки и сердито посмотрела в его лицо. Он не смеялся и даже не улыбался.

– Ночью прохладно.

Он накинул на её обнажённые плечи свой плащ.

– Да, спасибо, – пробормотала Мария.

Его руки застегнули плащ и как бы невзначай коснулись её подбородка.

Он приладил перед седлом плотную подушку.

– Надеюсь, так панне Марии будет удобно.

Обхватил ладонями её талию, чтобы посадить на лошадь.

– Я счастлив, что мне удалось освободить вас от этого насильника.

Поскольку он не поднимал её, то его руки на её талии превратились в объятия, голос звучал нежно.

– Интересно, – подумала Мария, – это ещё как посмотреть, кто кого освободил.

– Ой, скачет кто-то, – сказала она.

Пан быстро оглянулся.

– Никого, показалось.

Но трепетность момента уже была нарушена, и княжна уселась на подушку, а её освободитель в седле позади взял поводья, не забывая нежно придерживать свою добычу.

О том, что она опять добыча, Мария начала догадываться, когда они свернули с дороги и поехали по лесной тропинке.

– Пан Тадеуш, мы разве не к Олизарам едем? – спросила она сразу.

Он смутился.

– О, мы просто проедем здесь, так быстрее.

– Не надо, ночью мы можем заблудиться, лучше по дороге.

Тыклинский молчал, а лошадь под его рукой прибавила шагу.

– Пан Тыклинский, куда мы едем?

Голос Марии требовательно и громко прозвучал в тишине леса. Рука пана крепче обняла её плечи.

– Пусть панна Мария не беспокоится, мы отдохнём в доме моего друга, а утром поедем. По ночам небезопасно путешествовать.

– Но вы же… Я не поеду! Стойте!

Руки пана сжались крепче и прижали её к груди. Он что-то пробормотал по-польски, скользнул губами по её шее.

– Ах так! – разозлилась Мария.

У неё ещё оставалась вилка, заткнутая за шнурок корсета. В живот нельзя, мелькнуло у неё в голове, не повредить бы чего внутри, лучше в ногу. И она с силой воткнула вилку в верхнюю часть бедра пана, ближе к паху.

Какой великолепный вопль он издал! Мария пнула его по той ноге, что была с ближней ей стороны, и носок его сапога выскочил из стремени. Он сразу завалился на другую сторону. Вытряхнуть другое стремя было недолго. И вот она уже повернула лошадь в обратную сторону. Ничего, рана не опасная, посидит тут до утра, а от Олизаров она пришлёт холопа с конём.

Не доезжая немного до дороги, она огляделась. Никого. Пересела с подушки в седло, тщательно оправив на сей раз юбку так, что виднелись только носки башмаков.

– Ну, поедем домой, – сказала вслух и двинулась в путь.

На развилке дороги она остановилась, пытаясь угадать, куда поворачивать. На лошадь здесь надежды нет – неизвестно, какую конюшню она домом считает. Вдали показались всадники, и она отъехала за придорожные кусты, пригнулась. Всадники быстро приблизились.

Когда отряд был уже рядом, она разглядела сквозь ветви форму русских драгун.

– Подождите, постойте! – закричала она, выбираясь из кустарника.

Раздалась военная команда, всадники разом остановились, чётко раздвинули ряды, пропуская офицера, и опять сомкнулись. На Марию смотрели родные солдатские лица из роты, что шла с царским обозом. А предводителем оказался Михаил Шереметев – в бальном наряде и офицерской треуголке.

– Маша, Мария Борисовна, – закричал он, и солдатские физиономии расплылись добродушными улыбками.

– Нашлась пропажа!

– Вы благополучны? А чей плащ на вас? И лошадь? – засыпал Михаил её вопросами.

– Со мной всё в порядке, – отвечала она, радостно улыбаясь. – Лошадь и плащ – пана Тыклинского.

– Тыклинского? – переспросил Михаил настороженно. – А нас в замок Шидловского направили.

– Замок? – фыркнула Мария, – Хижина! Да, сначала я там оказалась, да убежала.

– Убежали? – весело переспросил Михаил.

– Через окно, – кивнула Мария. – А потом пан Тыклинский подоспел. Он мне плащ и лошадь пожертвовал. А сам до утра подождать остался.

– Далеко?

– Нет, рядом. Давайте заберём его, он ранен в ногу. Я покажу где.

Опять прозвучала команда, и отряд, держа строй, поскакал по дороге.

Мария ехала во главе рядом с Шереметевым и весело представляла себе смущение пана Тыклинского, которому придётся возвращаться на крупе лошади русского солдата.

Во дворце их ждали, накинулись с расспросами. Очень удивлены были появлением пана Тыклинского. А когда Мария объявила, что только благодаря ему смогла от злодеев ускакать, царица сама пана сердечно благодарила. А графиня Олизар при этом с любопытством на Марию поглядела, а потом с княгиней Долгорукой переглянулась.

Уже в спальне Варенька рассказала, как догадались, что Шидловский в её пропаже виновен. Первое – он тоже исчез, а второе – Нина созналась, что он ей говорил, что хочет княжне Голицыной предложение сделать. Ну а нрав его отчаянный здешним людям хорошо известен.

– А как же ты спаслась, Маша? Расскажи, что там было.

– Да ничего особенного, в окно выпрыгнула, – сонно сказала Мария. – Смотри-ка, уж солнце встаёт…

И не договорив, заснула на полуслове.

Весь следующий день, ночь и половину второго дня Мария проспала. Её тормошила Варенька, потом приходил доктор, заглядывала царица – она ничего не слышала. На вторые сутки очнулась, глядела на солнечные пятна на полу, на Вареньку, сидящую около окна с пяльцами, вспоминала. Потом сладко вздохнула и потянулась.

– Ой, Маша, слава Богу! – вскочила Варенька. – Я уж испугалась, сколько ты спишь.

Мария села в постели.

– Ну так ведь я всю ночь бегала, да и легли уж утром сегодня.

– Да не сегодня, а вчера!

– ???

– Ты вчерашний-то день весь проспала.

– Весь день? То-то я выспалась. А что ж не разбудили?

– Доктор Яган Устиныч сказал, что тебе нужен покой, а то нервная горячка может быть. Ну, тебя и не трогали. Шереметев очень огорчался, что проститься нельзя. Так и уехал.

– Как уехал? Когда?

– Да вчера же. Царь его обратно в армию отослал.

– Как он мог вчера уехать, если вчера мы с ним были..?

– Ты не проснулась ещё.

– Ой, да… Жалко.

– А завтра мы отсюда уезжаем. Все укладываются. Меня только вот оставили с тобой сидеть.

Помогая Марии одеваться, Варенька сказала:

– А знаешь, мне кажется, Нина в сговоре была с этим Вацлавом. Когда отряд под командой Шереметева за тобой отправили, она мне сказала, что всё равно тебя не вернут, пан Шидловский, мол, не промах.

Мария кивнула, не очень вслушиваясь.

– А куда мы теперь поедем?

– В Яворов. Там с королём Августом встреча назначена.

Мария усмехнулась.

– Вот посмотрим на неотразимого сердцееда.

– Ты не смейся, говорят, там безобразия всякие творятся, как бы не попасть, как кур во щи.

– Полно, Варюша, мы с тобой во щи не годимся – худы очень. Вот разве что Нина…

Варенька тоже засмеялась.

В Яворове, во дворце князя Радзивила, их ждали уже давно. И апартаменты для русских гостей были готовы совершенно роскошные – целое крыло огромного дворца. У каждой фрейлины была своя комната с отдельной туалетной и гардеробной, и в каждой комнате балкон, выходящий в парк.

А парк… Слов не хватало описать этот парк. Он занимал площадь целого города и был так ухожен, так дивно обустроен, что казался сказочным. И посреди него, перед самым дворцом – озеро. Вечером над водой поднималась дымка, и казалось, на дальнем берегу плещутся русалки. Русалкам-то самое время сейчас…

Девы не могли нагуляться в этом парке, наглядеться на диковинные деревья, подстриженные в виде фигур, на крутые мостики и уютные беседки. Целыми днями они бродили с Катериной, поскольку царь был занят со съехавшимися к нему чуть не со всей Европы сановниками и своими министрами.

К их компании часто присоединялась и княгиня Долгорукая. Муж её отправился к польскому королю – торопить на встречу с царём, а Марья Васильевна осталась здесь и с удовольствием проводила время с царицей и боярышнями.

Сегодня они отправились в большую экспедицию – решили обойти всё озеро. Вышли сразу после раннего завтрака, а другой завтрак заказали на том берегу, и вот теперь, изрядно утомившись, подходили к месту привала.

– Ой, не могу больше, – стонала Нина.

Она была самым слабым ходоком.

– И как же солдатики, бедные, в походе целый день пешком идут?

– Привычка, – сказала Варенька. – Да и не только солдаты, многие люди пешком ходят.

– Это кто это? Холопы разве, – Нина спесиво скривила рот.

– Почему только холопы? – вступила Мария. – Многие люди. Я вот в деревне везде ногами ходила.

– Да и на богомолье, – вспомнила Варенька, – и знатные люди много вёрст пешком идут.

Шедшая впереди княгиня обернулась к ним:

– Ходьба – это очень хорошая гигиеническая процедура. В Англии, например, врачи прописывают некоторым больным пешие прогулки.

Варенька засмеялась.

– Представляю, врач назначает принимать по одной прогулке перед сном.

– Именно так.

Мария задумчиво сказала:

– Интересно, одним для здоровья прогулки прописывают, а у других от ходьбы синие жилы на ногах вылезают.

– Ну, это уж такой порядок установлен, – протянула Нина.

– Да, но мне показалось, здесь эта разница больше. Я такой роскоши, как у здешних бояр, раньше и представить не могла. А дорогой ехали, так деревни такие нищие, что глянуть страшно. Избы соломой крыты, да и та с дырами, а то и землянка вместо избы. У нас в России всё-таки поровнее живут.

Варенька закивала.

– А помните, мы, ещё у Олизаров, капусты на обед попросили, так на кухне удивились, дескать, бедняцкая пища. А у нас капусту и бояре едят.

– Да, – сказала княгиня, – верно. Но какие мысли у тебя, Мари.

А Катерина посмотрела на неё увлажнившимися глазами и отвернулась.

Завтрак был приготовлен в беседке, что стояла над самой водой в тени раскидистых ив. Здесь было прохладно, и путешественницы блаженно растянулись на скамьях. Есть не хотелось, все руки тянулись только к фруктовым квасам.

– Ах, какая вода! Искупаться бы, – глядя на переливающееся под солнцем озеро, сказала Марья Васильевна.

– Ой, давайте, – вскочила со скамьи Мария.

Катерина попробовала их урезонить:

– Без купальни как же, неловко.

Но Марии очень хотелось в воду.

– Кусты вон какие пышные, и ветки к самой воде, ничуть не хуже купальни. Да и нет тут никого.

Катерине и самой, видно, хотелось прохладиться. Она согласно махнула рукой и первая начала раздеваться.

Жаркие робы, корсеты, панталоны и всё прочее оставили в беседке и в одних рубашках, босые гурьбой побежали к озеру. В крутом обрыве были нарезаны ступени.

– Вот – значит, купаются здесь, – хором сказали девы.

Мигом сброшены и повешены на ветви рубахи, подколоты повыше локоны, чтоб не замочить, и пять восхитительных русалок заплескались в ленивых полуденных волнах.

Мария не могла удержаться, чтобы не посматривать искоса на княгиню. Какая она красивая! Какая нежная прозрачная кожа! И покатость плеч, плавный изгиб спины, округлость бёдер. Не то что я – мосталыга, сердито подумала она. Варенька вот худенькая, а всё равно ладнее меня. Из самобичевания её вывел возглас княгини:

– Этот островок совсем рядом. Поплывём до него?

– А я не умею, – сказала Нина.

– И я не умею, – повторила Варенька.

Поплыли втроём.

Было очень приятно чувствовать, как прохладная вода струится вдоль тела. Вода была прозрачной, пронизанной солнцем, внизу видны шевелящиеся водоросли и рыбы между ними.

У островка росла тьма водяных лилий, и они нарвали их целую охапку, дёргая снизу из-под воды, чтобы стебли были длиннее. А потом намотали эти стебли себе на шеи и плечи и плыли обратно, как русалки-водяницы.

В беседке одеваться не стали. Наделали себе ожерелий, браслетов и поясов из ломких прохладных стеблей и в рубашках, увитых зелёными гирляндами и бело-мраморными цветами с нежным запахом, сели, наконец, за стол.

Завтрак подходил к концу, когда Варенька сказала:

– Интересно, эта лодка к нам пристанет или мимо пройдёт?

Все оборотились смотреть. По озеру и впрямь плыла лодка, вернее, уже подплывала к их берегу. А в лодке-то – батюшки! – сам царь в белой рубахе с расстёгнутым воротом, и с ним новый священник Феофан и министры. Ах, боже мой!

Кинулись было одеваться, но ясно было, что уж не успеть. И слуг всех, как на грех услали, чтоб свободнее было. И они закричали хором, свесив головы за перила беседки:

– Сюда нельзя! Мы не одеты! Сюда нельзя!

Кричали всё время без передышки, пока причаливала лодка. А когда увидели сквозь ветви, что кто-то всё же поднимается, завизжали так, что сами чуть не оглохли.

Царь, это был он, возник в проёме входа и встал с зажатыми ушами, улыбаясь. Они замолчали. И в тишине княгиня сказала сердито, благо уши свои царь отпустил:

– Уйдите, сударь, вы видите, мы не одеты.

Пётр весело щурился.

– А хорошо у вас тут, прохладно. Дайте попить утомлённому мореплавателю.

– Да как же вам не совестно, уйдите!

– Но я умру от жажды, – Пётр скроил жалобную гримасу, – паду у ваших ног, – он сделал падающее движение и продвинулся внутрь на два шага.

Катерина поспешила к нему навстречу с чашей.

– Нате, выпейте, батюшка.

Пётр одной рукой принял чашу, а другой обнял Катерину. Выпил одним махом.

– Ох, хорошо! А на закуску дозвольте цветочек ваш понюхать.

Он склонился к лилии на её плече.

– О-о, это ещё лучше.

– Ну, подите, Пётр Алексеич, мы скоро облачимся.

– Нет, постойте. А спутникам моим освежиться? Они ведь там изнывают.

Царь подхватил корзину и начал наполнять её бутылками, кувшинами и кой какими закусками.

– Вот, полагаю, хватит им. А кто же отнесёт? Я не могу, совсем обессилел.

Он будто в изнеможении откинулся на скамье.

– Что, никто не отнесёт? Придётся тогда сюда позвать.

Мария вышла из дальнего угла, где сгрудились девы.

– Ну, прямо театр, да и только. Давайте корзину вашу.

Пётр довольно загоготал:

– О! Это по-нашему, молодец, Маша.

Но ходить к лодке Мария не стала. Она взяла верёвку, которой связывали слуги поклажу, когда несли припасы сюда, привязала к корзине и, выбрав место, где перила нависали над водой, принялась спускать корзину.

– Ишь, хитрая какая, – восхищённо протянул царь. – Дай, помогу, тяжёлая, не урони. Сдаётся мне, княжна Голицына, что ты из любого болота сухой вылезешь.

Снизу закричали:

– Мимо! В воду идёт!

– Так вы ловите, – зычно ответил Пётр, – руки-то вам на что?

Так и не ушёл этот охальник. Уселся закусывать и их усадил в одних рубахах. Глядел на них хитрыми глазами и похохатывал:

– Так-то вы пригляднее, мадамы. Не всё в робах и корсетах, иногда и на свободе хорошо. Эх, жаль, водочки нет у вас.

– Так мы ж не знали, батюшка, что вы к нам пожалуете, – оправдывалась Катерина.

Обратно поплыли все вместе. Дамы рады были этой оказии – не идти пешком. Царь посмеивался:

– А если б мы не подоспели, вам бы до вечера шагать пришлось. Да, слабы вы на ноги, сударыни. Как при армии будете, уж не знаю.

За дам вступился отец Феофан:

– Мню, государь, если придётся, спутницы ваши все невзгоды преодолеть сумеют. Много примеров есть, как женщины даже выносливее мужчин оказывались.

– Это верно, – согласился Пётр, – баба, она как кошка живуча.

– Не соглашусь, государь. Телесная крепость на духовной силе зиждется, коя у кошки отсутствует.

– А разве у бабы душа есть? – дразнил святого отца Пётр.

Тот перестал спорить, перевёл разговор на шахматы, которыми царь увлекался весьма и каждый день давал баталии за доской кому-нибудь из приближённых.

Мария, сидя укромно за парусом, разглядывала Феофана. Он прибыл к царской свите недавно, уже в Яворове, на замену старенького отца Лаврентия, занемогшего в дороге. Был этот Феофан не просто священник, а монах. Говорили, что он весьма учён, изрядно знал не только богословие, но и языки, даже в светской науке был просвещён. Был он тонок ликом и сух телом. Уж он-то, наверное, не затруднился бы обойти вокруг озера. Говорили, будто он всю Европу пешком прошёл, во всех знаменитых университетах лекции слушал.

До Марии доносились только обрывки разговора – мешал хлопающий парус, и она пересела поближе.

– Слепая вера ведёт к фанатизму, – говорил инок, – и средство против этого есть разум.

– Но без прочной веры разрушаются самые основы государства. Установленное деление людей по сословиям и признание верховной власти зиждется на вере во Всевышнего, – то ли возражал, то ли соглашался царь.

И инок отвечал ему также согласно, но как бы в виде спора:

– Для прочности веры нельзя требовать от человека отказа от рассуждения.

Мари не выдержала:

– Отче, я мало знаю, но мне кажется, веру нельзя обосновать рационально, иначе она была бы не верой, а наукой.

Лицо Феофана приняло такое выражение, будто перед ним заговорила высунувшаяся из воды рыба.

Царь захохотал.

– Что, Феофане? Ты говорил, у бабы душа есть, так вот тебе!

После молчания инок с запинкою проговорил:

– Мадемуазель, вы слишком резко ставите вопрос. Это очень сложно, и здесь много тонкостей. Многие богословские труды посвящены противоречию между верой и разумом, и в такой прямой форме на него никто ещё не дал ответ. Может быть, это и невозможно.

– Ясно? – Пётр вытянул длинную руку, пытаясь дотянуться до носа любопытной боярышни. – То бишь, знай сверчок свой шесток.

– Ну почему же? – инок задумчиво смотрел на Марию. – Если вопрос неразрешим, это не значит, что он не может быть обсуждаем. Если княжна пожелает, я охотно представлю ей мои скромные знания о путях исканий в этом направлении.

Мария закивала, но ей не дал сказать Пётр.

– Она-то пожелает, да ты осторожней, Феофане. Это ведь не девка, а бес в юбке. Кавалеров пленяет так, что они, себя не помня, бегать за ней начинают и всякие сумасбродства творить.

Инок усмехнулся, глядя на насупившуюся Марию.

– Ну, я не кавалер, и сумасбродств от меня ждать не приходится.

Но Пётр не унимался и весь остаток пути дразнил Марию её ночными приключениями в имении Олизаров, чем привёл её в тихое бешенство.

– Маш, а ведь он же ревнует, – шепнула ей Варенька, когда шли от причала к замку.

– Кто ревнует, царь? Да ты что!

– Говорю тебе! Вот посмотрим, что дальше будет.

– Ой, не дай Бог! – нешуточно испугалась Мария. – Сплюнь скорее.

В замке их встретила неожиданность – царевич приехал. Приехал раньше, чем ждали его – проездом по дороге на встречу с невестой. По этому случаю царь давал обед в своих апартаментах.

Мария на этот обед отпросилась не ходить, голова, мол, болит, напекло. Не хотелось ей с царевичем встречаться. Он ненадолго, завтра уедет. А то, кто его знает, что ему ещё в голову взбредёт? Ведь порода эта Романовская – гульливая. Всё-то им своего мало, надо чужое прихватить.

После обеда прибежала Варенька.

– Жалко, что ты не была, Маша, так весело было! Французский посланник так смешил всех, я даже есть не могла от смеха. А царевич какой-то унылый, весь обед молчал. Он сутулится ещё больше, чем раньше, может, он болен?

Варенька делала сразу три дела: болтала, вертелась перед зеркалом и выглядывала в открытую дверь балкона, рассматривая, кто идёт.

– Ой, вот ещё что. Про тебя отец Феофан спрашивал и жалел, что тебя за обедом не было. Он тебе книгу какую-то нашёл об том предмете, что в лодке говорили, и спрашивал, можешь, ли ты по-латыни читать. Я сказала, что нет, ты французский, немецкий и голландский знаешь. Куда ж ещё латынь?

– Я знаю по латыни несколько, – сказала Мария быстро.

Варенька удивлённо повернулась к ней, забыв зеркало и балкон.

– Маша, а зачем ты себе голову учёностью забиваешь? Слишком умной ведь плохо быть.

– Почему? Это так интересно.

– Что уж интересного…

– Варюш, – нетерпеливо перебила её Мария, – Сходи к отцу Феофану, попроси у него книгу эту. Душенька, сходи.

Мария обняла её и чмокнула в щёку.

– Ладно уж, схожу, подлиза.

Книга была в тяжёлом переплёте, буквы жирные, чёрные на жёлтой бумаге. На титульном листе написано «Картезий».

– Маша, нешто ты всё это читать будешь? А как называется?

– Название, – Мария запнулась на минутку, – «Рассуждение о методе».

– Как это, о каком методе?

Мария пожала плечами.

– Прочитаю – узнаю.

Варенька хмыкнула и умчалась. На вечер был спешно назначен бал для знакомства наследника русского престола с вельможами, которых множество съехалось в гостеприимный замок Радзивилов. Варенька этому балу очень обрадовалась, поскольку танцев здесь устраивали мало, не сравнишь с Олизарами.

Мария тоже бы обрадовалась балу, если б это не был бал для царевича. Нет уж, она лучше пересидит один день, а завтра он уедет. Хватит с неё приключений!

Варенька и Нина только руками всплеснули, когда узнали, что она не идёт.

– Господи, Маша, неужто тебе книжка эта лучше танцев?

– Угу, – кивнула Мария, довольная подсказкой. – Я лучше почитаю.

Она и впрямь сидела за чтением довольно долго, но музыка, разносившаяся по всему замку, будоражила. Отложила книгу и спустилась в парк. Солнце только что село, край неба был ещё розовым, а выше – дивные переливы от нежно-сиреневого до густо-синего с уже проступившими звёздами. Чудесно пахли жасмины.

Мария пошла по боковой дорожке в одно из своих любимых мест – розарий. В сумерках розы пахли ещё гуще. Но, к её досаде, здесь уже кто-то был. Она хотела было уйти, потом разглядела монашеское одеяние и тёмную гриву Феофана и осталась.

– Роза среди роз, – галантно приветствовал её инок.

Мария улыбнулась.

– А разве духовным лицам подобает комплименты дамам говорить?

– Вообще-то не подобает, – согласился Преподобный. – Но я духовную вашу суть подразумевал, а не телесность. Так что это и не комплимент вовсе.

Помолчали.

– Странно, что вы здесь, когда в замке танцуют, – сказал он.

Она отняла от лица цветок и обернулась к нему.

– Зачиталась книгой вашей, а теперь прохлады вдохнуть вышла. Я не всё там понимаю, и слова есть незнакомые.

Феофан оживился.

– Сколь приятно встретить такое стремление к истинному проникновению и честность разума.

Мария насмешливо прищурилась.

– Как это вы так сразу определили, что у меня и честность, и стремление к истине? Вы гадать умеете?

– О, это очень просто, княжна. Человек, склонный обманывать и – особенно – обманываться, никогда не признается даже самому себе в том, что он чего-либо не понимает. Может, мы присядем вот здесь, и вы скажете мне, что именно вызвало у вас затруднение?

Мария забыла обо всех танцах на свете, в голове её начали вскипать мысли и слова… Феофан как будто тоже увлёкся разговором. И оба даже вздрогнули, когда рядом раздался гнусавый голос царевича:

– Мария Борисовна? Вы гуляете? Одна? В такое время?

Мария медленно повернулась и тоскливо сказала:

– Я не одна, здесь отец Феофан.

Алексей подошёл совсем близко, и до неё явственно донёсся запах вина.

– А отцу Феофану надо молиться, а не с боярышнями гулять, – он пошлёпал губами и сглотнул.

Инок вздохнул.

– Пойдёмте, Мария Борисовна, прохладно становится.

– Вы идите, идите. А княжна пусть останется. У меня к ней разговор, оч-чень сурьёзный.

Алексей, казалось, пьянел на глазах.

Они поспешно пошли ко дворцу, а царевич тащился сзади и с пьяной настойчивостью бубнил:

– Постойте, Марь-Борис-сна… оч-чень сурьёзно… жизнь и смерть…

В замке Мария сразу пошла к себе, а рванувшегося за ней Алексея задержал Феофан, благо был он силён, хоть и монах.

К завтраку Мария вышла. Что уж теперь прятаться – избегаемая встреча случилась. Царевич выглядел весьма помято после вчерашнего. Царь тоже. Разница была в том, что царь, приняв перед едой водочки, быстро поправился, а царевич куксился до конца завтрака.

– Не умеешь ты, Алёшка, пить, учиться надо, – покровительственно охлопывал по спине и плечам Пётр сына.

Алексей от этих хлопков ещё больше скруглял спину.

– Господин канцлер, – обратился Пётр к Головнину, – готов ли вчерне договор брачный?

Тот бросил вопросительный взгляд на подканцлера Шафирова, получил утвердительное подмаргивание и достойно наклонил голову.

– Готов, государь.

– Ну вот, сейчас перечтём его, перебелят, и езжай, Алёша, с Богом. Невеста хорошая, а партия ещё лучше.

– Государь, дозвольте ещё на денёк задержаться, – промямлил Алексей.

– Это ещё зачем? – вскинулся Пётр, но почувствовав на своём локте мягкую руку Катерины, добавил тише:

– Ладно, после поговорим.

А перед обедом разразилась гроза. Бушевал царь. Да так бушевал, что даже бойкая самоуверенная Глаша бегала с бледным лицом и трясущимися губами.

Именно она и доложила Марии, что ей велено обедать у себя и за порог своей комнаты не выходить, чем ввергла её в сильное недоумение. Сразу прибежала Варенька с очень круглыми глазами.

– Маша, что деется-то! Государь на наследника кричит. Я, кричит, лучше в монастыре тебя сгною… А про тебя… – она подняла ладони к лицу, – про тебя даже непотребно говорит.

Мария молчала.

– Да скажи ты, в чём дело.

– Я не знаю. Правда, – она посмотрела близко в глаза подруги.

– Ну, я побегу. Я просилась с тобой здесь обедать – не пустили. Я сразу приду.

Гадать о причинах Мария не стала – сами скажут. С аппетитом съела гороховый суп и котлеты, закусила всё это лимонным мороженым… Поскольку беседовать ей было не с кем, за едой читала. И неожиданно открыла, какое это удовольствие – читать за едой. Она даже съела больше, чем обычно, в увлечении книгой. Смешливо подумала:

– Хорошо бы подольше мой арест продлился.

Прервала это удовольствие запыхавшаяся Варенька.

– Слушай! Всё из-за того, что царевич просил дозволения на тебе жениться. Сказал, иначе руки на себя наложит, и плакал. Надо же, Маша, как ты в любви удачлива. Ты что? Зуб болит?

Мария с тоской посмотрела в оживлённое лицо подруги. Опять! Когда же это кончится!

– Маша, – удивилась Варенька, – неужели ты царицей стать не хочешь? А я вот не пойму, за что на тебя-то царь огневал? Твоей вины ведь тут нету, это он всё сам, царевич-то.

Весь оставшийся день к Марии прибегали пересказать слова всё ещё бушующего царя то Варенька, то Нина, то Глаша, и надоели ужасно. Заходили Катерина Алексеевна с Марьей Васильевной. Катерина вздыхала, а княгиня смеялась:

– Ну, Мари, ты просто какая-то роковая женщина, мужская погибель!

– По-моему, если кому и погибель, так мне, – бурчала Мария.

– Ну-ну, не печалься, утрясётся.

– С тобой отец Феофан поговорить хотел, – вспомнила Катерина.

Мария выпятила подбородок.

– Мне ж велено из комнаты не выходить!

– Ну, к святому-то отцу можно.

Феофан ждал её в соседней гостиной, был серьёзен.

– Отрадно видеть, дочь моя, что ты не потеряла присутствия духа и не предаёшься напрасному унынию.

Мария спросила с простодушным видом:

– А должна была предаваться?

Инок рассмеялся.

– Государь, отпуская меня к вам, княжна, напутствовал дать вам утешение и наставить на путь истинный. Я же зрю, что утешение вам не надобно. Что же касается наставлений – поскольку ваша встреча с наследником была в моём присутствии, то я могу свидетельствовать, и свидетельствовал уже перед государем, что вины вашей нет никакой.

– А государь не внял, – усмехнулась Мария.

– Внял несколько. Но его пылкий нрав… Однако, я вижу, вы пришли с томом Декарта. Поговорим о его философии?

– Почему Декарта, – Мария раскрыла книгу, – тут же написано Картезий?

– Это латинское имя. От рождения же он назван Рене Декартом, он француз.

– Француз? – удивилась Мария. – А я по невежеству думала, что из Франции только театр, да музыка, да танцы, ну и наряды да амурная наука.

Феофан улыбнулся.

– Французская нация весьма талантлива во всех областях, и французская живость характера не мешает углубляться в самые серьёзные предметы.

Но поговорить о серьёзных предметах им не удалось. В дверях возник царь и сразу закричал:

– А-а, улыбается сидит, цветочек лазоревый! Довольна, что весь политик мне портит.

Мария поднялась и начала делать этикетный поклон, длинный, в пять переступов.

– Ладно тебе кланяться, садись, – крикнул Пётр.

Но она упрямо довершила поклон и опустилась напоследок почти до полу, не согнув передней коленки.

– Ну всё? Садись теперь, – буркнул Пётр уже спокойнее.

Мария села, выпрямив спину и сложив руки на коленях.

Пётр вздохнул.

– Мешаешь ты мне, Марья. Ладно, ладно, – отмахнулся он от подавшегося было к нему Феофана, – сам знаю, большой вины за тобой нет. Без умысла ты. Что делать, все вы Евины дочки. Однако в сыне моём крепко эта дурь засела. И пока он хоть малую надежду иметь может, выкрутасы свои не бросит.

Пётр помолчал, разглядывая её.

– Сначала решил я в монастырь тебя определить. Но раздумал. И не из жалости, – покосился он на Феофана, – а думаю, лучше всего тебя замуж отдать. Поскорее.

Мария похолодела.

– Я не хочу замуж, государь.

– А я тебя не спрашиваю! – гаркнул Пётр. – Молодой Шереметев хотел – на здоровье. Он сегодня-завтра с донесением прибыть должен, сразу и свадьбу сладим.

Он встал.

– Это моё тебе слово. А покуда носу никуда не кажи.

На негнущихся ногах дошла она до своей комнаты, на расспросы Вареньки не ответила, сказала спокойно:

– Будь добра, кликни девку, я помыться хочу, в поту вся.

– Он так орал на тебя? – округлила глаза Варенька и умчалась.

Сидя в тёплой воде, Мария наконец сказала изнывающей подруге:

– Приговорил замуж, за Шереметева. – И помолчав, добавила:

– Ни за что!

– Ой, а как же?

Мария пожала плечами и опустилась в воду до подбородка.

– Там видно будет.

Весь вечер замок шумел съезжавшимися гостями – назавтра назначена была большая охота. Мария раньше тоже собиралась ехать, именно для этой охоты переделывала она свою синюю амазонку на летний фасон.

– Ну и пусть, – сказала она своему отражению в зеркале, – пусть едут без нас с Зорькой, им же хуже.

На другое утро суматоха сборов началась ещё до свету, а вскоре после рассвета замок обезлюдел.

– Так, – сказала себе Мария, расправившись с поданным ей в комнату завтраком, – никого нет, и уж царевича-то я точно не встречу. Значит, погуляем! А ещё лучше – искупаемся! И Зорьку навестить надо.

Она прихватила оставшуюся от завтрака булочку и сходила в конюшню. Рассказала Зорьке свой план, если не удастся отвертеться от свадьбы, убежать им в Никольское. Поцеловала лошадку в нежную морду и пошла к купальне.

Вода с утра была ещё холодновата, и Мария плыла быстро, напрягаясь при каждом гребке. Из воды вышла бодрая, разогревшаяся. Постояла, не одеваясь, потягиваясь под солнечными лучами, которые уже заглядывали за стенку купальни. Капли воды на коже переливались перламутром, во всём теле бегали радостные живчики.

– Нипочём им меня не одолеть, – сказала она громко и засмеялась.

Обратно шла не торопясь. Телу было приятно под свободным платьем без корсета. Оглянулась на всадника, что скакал к главному крыльцу. Очень захотелось разглядеть, кто это. И всадник повернул голову, всматриваясь в неё. А потом он пустил коня рысью ей навстречу. А она, напротив, стала столбом и стояла, покуда он, спрыгнув с седла и накинув поводья на какой-то столбик, шёл к ней, не сводя с неё глаз.

– Ты загорел, – сказала она наконец и провела ладонью по горячей немного колючей щеке.

Александр поймал её узкую прохладную ладонь своей широкой и горячей.

– Там не то, что загореть – испечься можно.

– От тебя полынью пахнет.

– А от тебя водорослями. Может, ты без меня русалкой стала?

– Ага, – сказала Мария страшным голосом, – сейчас тебя на дно утащу.

Она протянула руки ему на плечи и сразу оказалась в кольце его рук.

– Мне сначала к государю надо, – сказал он, уткнувшись в её волосы. – Я быстро.

Мария вздохнула.

– Какое быстро! На охоте он. Может, подождёшь, покуда вернётся?

Александр покачал головой.

– Сразу надо. Но я быстро! Захвачу сейчас провожатого из замка и всю дорогу рысью скакать буду!

Он замер на минуту, заглянул в её глаза, нагнулся, поцеловал бережно. И вот он уже в седле, махнул рукой, умчался.

– Боже мой! – ахнула Мария, глядя вслед. – Его же предварить надо было, какая тут каша заварилась!

Всё время после Сашиного отъезда она провела то на своём балконе, вглядываясь в дорогу, то у окна в коридоре, откуда был виден подъезд к конюшне.

Саши не было!

Он вернулся только вместе со всеми и к ней не зашёл. Прибежала Варенька, открыла было рот, но увидев её лицо и нетронутый обед, молча ушла. Потом снова пришла с чашкой, велела:

– Пей.

Мария выпила, это было молоко. Взяла Вареньку за руку, подвела к стулу, села напротив, тихо попросила:

– Расскажи.

– Его царь обедать оставил, – сказала Варенька испуганно. – И весь обед царь про тебя говорил. Ругал. И Головкин тоже. А Шафиров с Феофаном заступались. А как обратно ехали, он всё с Ниной говорил, они вроде раньше знакомы были. Про тебя спрашивал, я слышала. Ну, Нинка ему ещё пуще наплела, будто ты и Вацлаву глазки строила и ночь у него провела, а потом с Тыклинским каталась, и напоследок Шереметева Михаила приплела. Я и сказать ничего не могла, от меня князь венгерский не отставал.

Варенька вдруг заплакала.

– Да, Маша, не молчи! – закричала.

Мария улыбнулась окостеневшим лицом.

– Что ты? Ничего. Ты иди. Вечером ведь ассамблея, да?

Варенька кивнула, вытирая лицо.

– Я только туалет приготовлю и приду.

– Ничего, иди.

За Варенькой закрылась дверь, и Марию скрутила судорога рыданий. Захлёбываясь и всхлипывая в голос, она добрела до кровати и повалилась на колени, воткнув лицо в подушку. Подушка сразу стала мокрой, но перевернуть её не было сил. Потом её лицо очутилось в Варенькином подоле, тоже сразу намокшем, и Варенька всё силилась поднять её с пола и усадить на кровать, но Мария упорно сползала вниз, ей было лучше внизу, наверху было больно.

Когда её в конце концов перестало трясти и корчить и она смогла выпрямиться, первым, что ей бросилось в глаза, было зарёванное и опухшее лицо подруги, а вторым – юбка её бального платья, вся в пятнах.

– Наплевать, – сказала Варенька, – не пойду я никуда.

– Ну зачем же, – сказала Мария совсем спокойным голосом, хотя слёзы потоком текли по её лицу и капали с подбородка. – Снимай-ка робу.

Она подала Вареньке свой утренний батистовый халатик, позвонила и приказала утюгов и кипятку, заварила сухой ромашки. Они обе умылись холодной водой, хотя помогло это одной Вареньке. У Марии слёзы лились без остановки.

– Маша, хватит уж плакать.

– Я не плачу. Ты видишь, я уже совсем спокойна. Это просто слёзы текут. Пусть их, не бери во вниманье.

Говоря это, Мария уложила Вареньку, накрыла её лицо ромашковыми примочками, расправила на гладильной доске юбку её платья, замыла и затёрла пятна и принялась орудовать подаваемыми девкой утюгами.

Варенька поглядывала на неё из-под закрывающих глаза тряпочек.

– Ловко ты утюгами-то…

– Пелагеюшка меня учила, и шить тоже. А вот стряпать у неё так и не выучилась. Очень это её огорчало, она-то сама стряпуха прекрасная.

Платье приняло свой первоначальный вид, на лице у Вареньки не осталось никаких следов слёз, и у самой Марии глаза, наконец, просохли.

– Только бледная ты очень, – сказала Варенька, – даже голубая.

– Зато в теле такая лёгкость, хоть лети сейчас.

Варенька покачала головой.

– Тебе поесть надо.

– Не хочу. Мне бы посмотреть на ассамблею потихоньку. Как думаешь, пустят меня наверх, к музыкантам?

– Царь не осерчал бы…

– А он не узнает.

– Ладно. У Глаши там скрипач знакомый есть, сейчас я скажу ей…

Глядя сверху на бальную залу, Мария вспомнила, как также выглядывали они с Наташей с галерейки в батюшкином петербургском доме. Как давно это было! И какая она была тогда счастливая!

Вскоре после царского выхода прибежала верная Варенька. Озабоченно глянула вниз, потащила Марию на другое место.

– Здесь лучше видно.

– Варюша, ты иди, зачем тебе здесь сидеть.

– Да ну, не хочу, я с тобой. Ни разу сверху не смотрела. Какие все смешные!

– А как же ты венгерца своего бросила? Вон он тебя ищет, озирается.

– Да ну его, надоел. Только и знает, что про восстание своё говорить да на нашего царя жаловаться, дескать, не помогает им, венграм, от австрийского гнёта ослобоняться. Вон, смотри, к Катерине теперь подступил, небось, опять о том же.

Мария никак не могла найти Сашу в крутившейся внизу толпе.

– Варь, а кто это всё время рядом с царём?

– А-а, это гетманша Сенявская, она третьего дня приехала. Царь с ней… ну, в общем… – Варенька сделала многозначительное лицо.

– Вот ведь! – сказала Мария в сердцах. – И сына не стесняется! Не боится, что тот по его дорожке пойдёт!

– Ой, Маша, – вздохнула Варенька, – какое – стесняться! Он на охоте-то сегодня такое сказал ему, Алексею то есть… Я, говорит, тебя вполне понимаю, девка она смачная, это ты то есть. Ты, говорит, Алёшка, главное, законным браком мой политик исполни, а там с кем хочешь… Хоть с Марьей этой, хоть с кем.

Варенька всплеснула руками.

– А Алексей-то весь напружился, голову набычил и прочь пошёл. Видать, Маша, он сердцем к тебе, а не так просто.

– А С… а Александр это слышал? – тихо спросила Мария.

– Не знаю. Был не очень далеко, может, и слышал.

Мария смотрела на хохочущую внизу фигуру Петра рядом со своей гетманшей. Саши так и не было, может, не придёт? Начались танцы. В первой паре шёл царь с гетманшей Сенявской, за ним князь Радзивил с царицей.

– Ой, Маша, смотри, – Варенька почти высунулась из-за перил, – смотри, Нина-то наша, что это с ней, не танцует! Озирается, ищет кого-то.

Нина в самом деле пробиралась вдоль стены, будто кого искала, два или три кавалера, подошедшие, были отклонены. Вот кого-то увидела, пошла быстро к дверям. Сверху двери были не видны, и Нина пропала из виду. Потом снова появилась.

– Нашла, – хихикнула Варенька, – да кавалер-то не больно рад, ровно на аркане она его тащит. Ой, да это ведь Александр твой.

Да, это был он. В дорожном мундире и в сапогах, он выделялся в нарядной веселящейся толпе не только одеждой, но и сумрачным лицом.

Нина что-то без перерыва говорила ему, а он не отвечал, только несколько раз качал головой отрицательно. Вот он, дождавшись перерыва между танцами, подошёл к царю, сказал ему что-то, вот царь от его слов подозвал Макарова, и они втроём пошли к выходу.

Варенька потеребила её за рукав.

– Маша, я спущусь, узнаю, что там.

Мария кивнула, не отводя взгляда от его фигуры, сказала:

– Если можно будет, спроси его, не передаст ли он мне слова какого-нибудь через тебя.

Но вот Саша ушёл, она перестала смотреть вниз. Встала, походила немного, посмотрела на музыкантов, которые начали польский англез, вышла в коридор, чтобы быстрее встретить Вареньку.

Та пришла, наконец, полная свежих новостей, но Мария не дала ей говорить:

– Видела его? Передал что-нибудь?

Варенька кивнула и виновато сказала:

– Просил кольцо вернуть ему.

Вокруг Марии поплыли стены. Пришла в себя от Варенькиных испуганных причитаний, сказала:

– Пойдём ко мне, я записку ему напишу.

На листе бумаги крупно вывела «Не отдам. Мария».

Варенька, отнеся письмо, вернулась, на сей раз быстро, и сразу повлекла Марию к балкону.

– Он при мне уже на коня садился, сейчас едет.

– А бумажку мою чёл?

– Прочёл. Не сказал ничего, только глянул на меня этак. Ох, и глазищи у него! Прям насквозь прожигают! Бумажку за пазуху сунул и в седло – прыг. Я бегом обратно, тебя упредить.

Снизу раздался стук копыт ещё не видного всадника. Выехав на главную аллею, он остановился, снял с головы треуголку и, поворотясь, несколько мгновений смотрел в сторону дворца. В темноте не разобрать было, куда именно смотрел – еле различалось светлое пятно лица – но Марии показалось, что его взгляд вошёл прямо в её глаза.

Потом он поскакал, а она неотрывно смотрела на тающий во тьме силуэт и будто разглядела, что перед тем, как совсем исчезнуть, он оглянулся и махнул рукою.

– Ну, пойдём же в комнаты, Маша, – тормошила её Варенька, – зябко уже.

У Марии, наконец, разлепились губы:

– Поди одна, я ещё посижу тут.

Так сидела бы и сидела в тишине под весенними звёздами, но опять пришла Варенька.

– Неужто ты всё тут и сидишь? Уж и ассамблея кончилась. Пойдём, царица зовёт.

У царицы собралось дамское общество: кроме фрейлин и княгини Долгорукой были две незнакомые дамы из недавно приехавших, полька и француженка. Катерина, радушная хозяйка этого маленького женского вечера, потчевала гостей сладким вином и фруктами, все смеялись.

– Зачем меня позвали? – тихо спросила Мария Вареньку.

– Развеяться, – пожала плечами та, – ты уж давно всё одна сидишь.

– Поди ко мне, Маша, – позвала Катерина, – я тебя познакомлю. Пани Ядвига, – показала она на рыжеволосую польку, – статс-дама польского двора, и графиня Амелия…

– Составила ей компанию в этом путешествии, чтобы познакомиться с легендарным русским царём, – подхватила смуглая длинноносая француженка, – и очаровательной русской царицей, – добавила она льстивым тоном.

Французская графиня принялась разглядывать Марию.

– Когда русский царь встретится с польским королём, княжна будет иметь большой успех. Или царь Пётр и тогда станет держать её вдали от общества?

– О, это недолго, – слегка смутилась царица. – Княжна немного больна, это видно по её бледности. Но скоро всё будет в порядке. И она на этих днях выходит замуж.

– Ах, как это романтично, – восхитилась пани Ядвига, – свадьба в путешествии! А кто этот счастливец?

– Граф Шереметев, ждём его из армии.

– Ах, военный, герой, как романтично!

– А платье, какое будет платье у княжны?

Дамы щебетали наперебой. Варенька нашла под столом руку Марии, тихонько погладила.

– А я тоже, наверное, замуж выйду, – громко сказала Нина.

В общей удивлённой тишине она продолжила:

– Офицер, что сегодня из армии с пакетом приезжал, князь Бекович-Черкасский, – она обвела всех сияющим взглядом, – мы ещё с Петербурга с ним… И родители мои к нему расположены.

Сквозь хор возгласов и поздравлений прорезался голос Вареньки:

– Катерина Алексевна, дозвольте Маше к себе пойти, у неё опять голова кружится.

– Конечно, – Катерина обеспокоено взглянула в лицо Марии. – Я думала развлечь тебя, а ты ещё бледнее стала. Ты, Варя, проводи её.

– Можно, ещё Нина с нами пойдёт? А то вдруг по дороге что…

Пока Нина выбиралась из задвинутого столом кресла, Мария успела прошипеть:

– Зачем она?

– Молчи, – так же прошипела Варенька.

В комнате она заставила Марию лечь, растёрла ей виски и запястья уксусом, расстегнула лиф, словом, делала всё, что положено делать при дурноте, а сама, меж тем, говорила:

– Надо же, Нина, какая ты скрытная… Дай мне полотенце. У тебя жених есть, ещё в Петербурге сговор был, а нам, подругам, ты ни слова.

– Ну, сговора не было ещё… – потупилась Нина.

– А как? – вскинулась Варенька, – он посватался, и вас благословили?

– Да нет, – совсем смутилась Нина, – ещё не сватался… Он не смеет, ведь я из такой знатной семьи… Но он меня любит, я всё вижу в его взгляде. Он как увидел меня прошлой зимой… А я – его. Он тогда только из Италии приехал… Знаете, говорят, что людей бог по двое создаёт, а на земле они разъединены, и ищут друг друга. Вот мы с ним – две половинки! Я как увидела его, сразу это поняла!

– А он тебе говорил что-нибудь… об этих половинках? – вкрадчиво спросила Варенька.

– Ах, ну где было говорить? Всегда при людях. И он такой застенчивый. Ведь между нами такая разница в положении.

– Какая же разница? Ты княжна, а он князь, – сказала Варенька.

– Но ведь он сирота, приёмыш. Отец говорил, что его усыновил Борис Голицын.

– Отец говорил? А сам он тебе не рассказывал?

– Ну когда ж ему было рассказывать, мы только во время танцев несколько слов… А сегодня и этого не удалось, царь ему задержаться не позволил, сразу отослал. Но он скоро опять приедет.

– Откуда ты знаешь? – быстро спросила Варенька.

– Макаров говорил. Он генералу Алларту приказ повёз и сразу должен с ответом вернуться.

Она длинно вздохнула.

– Отец говорил, как война кончится, он с ним об нашем союзе поговорит.

Варенька фыркнула:

– Это что же, не он тебя, а ты его сватать будешь?

– Вовсе не я, а отец! Это совсем другое дело. У нас на Кавказе есть такой обычай, чтобы отец невесты с отцом жениха договаривались. Вот он с его приёмным отцом и поговорит. Ой, Маша, а Голицын этот, Борис, он ведь родственник твой?

– Отец, – сказала Мария бесцветным голосом.

– О-ой! – Нина подбежала к кровати, села на корточки у изголовья, – верно, ты ведь Борисовна. И как же мне раньше в ум не пришло! Значит, ты моей сестрой будешь!

Мария закрыла глаза. Варенька потянула Нину за руку.

– Ты иди, пусть она поспит.

– Я за лекарем схожу.

– Не надо, он был уже, иди.

Варенька закрыла за Ниной дверь и задёрнула дверную штору.

– Вот видишь, всё одни её выдумки, а ты уж и обмерла.

Она засмеялась, глядя на вскочившую с постели Марию.

– Ах, ты смеяться! – закричала та и бросила в неё подушкой.

– Маша, уймись!

Варенька тщетно старалась закрыться от летящих в неё диванных думок.

– Сдаёшься?

– Сдаюсь, сдаюсь.

Мария распахнула дверь на балкон.

– Как хорошо на воле! И пахнет как! Пойдём купаться, Варюша?

– Ночью-то?

– А что ж, что ночью. Ещё и лучше – нет никого.

И они пошли купаться, оглядываясь и вздрагивая при каждом шорохе. Купалась, правда, одна Мария, а Варенька не решилась раздеться – сидела в проёме купальни и шептала:

– Маша, плыви назад, хватит. Маша, на берегу кто-то ходит.

А потом им захотелось есть и они, послав проныру-Глашу на кухню, умяли целую корзинку булочек и сочней с творогом.

– Как я рада, что ты ободрилась! – говорила Варенька, глядя на вкусно жующую Марию. – Смотри только, не лопни, корсет-то не застегнёшь завтра.

– А мне-то что, я под арестом, выходов мне не делать, корсет ни к чему.

Обе засмеялись.

Заглянула княгиня Долгорукая и воскликнула:

– О, какая картина! А Катерина Алексевна волнуется, почитает тебя больной. Ну и отлично. Сейчас только что молодой Шереметев прибыл, он у царя. Сейчас уже поздно вам видеться, а завтра с утра ты к нему, Мари, сразу выйди. Царь хотел завтра же и венчанье, еле мы его с царицей уговорили до послезавтра отложить – надобно же приготовиться. Хоть и походная свадьба, но всё же свадьба.

Варенька испуганно смотрела на Марию, но та, не изменившись в лице, спросила:

– А Шереметеву уже эту новость сказали?

– Сказали. Как он вспыхнул! И сказать даже ничего не смог, так молча в кабинет к царю и прошёл. Я думаю, Мари, это хорошая партия, со всех сторон хорошая – и по родству, и по выслуге у государя, и сам жених хорош. Я видела, как вы с ним танцевали – ладная вы пара.

Марья Васильевна встала.

– Покойной ночи, Мари, ложись скорее, чтоб завтра заспанной не быть. Пойдём, Варя.

Варенька пыталась замешкаться, но княгиня с мягкой настойчивостью взяла её за руку.

– Пойдём, пойдём, поздно уже.

Утром Мария чувствовала себя, как солдат перед сражением. То есть она, конечно, не знала, как у настоящих солдат перед настоящей битвой бывает, но ей казалось, что именно так они отодвигают от себя всё неважное и собирают все мысли и силы души на одном, а тело их равно готово и драться, и бежать, и кричать, и всё что угодно, всё, что только понадобится для победы.

Она одела коричневое с золотыми позументами платье, а волосы причесала гладко, сколов гребнями тёмной кости. Посмотрела в зеркало – лицо бледное, и глаза будто старше стали, губы не такие яркие, как всегда, поджаты.

Шереметев ждал в маленькой гостиной между царицыными и царёвыми покоями. При виде неё он вскочил и бросился навстречу, но остановился, наткнувшись на её церемонный вид. Следуя её примеру, он вынужден был проделать все правила этикета, и видно было, что это несколько охладило его горячность.

Сели.

Мария хотела было произнести приготовленную речь, но Михаил опередил её.

– Мария Борисовна, вчера государь известил меня о моём счастии, о том, что мне назначено быть вашим супругом. Поверьте мне, что это было моим страстным желанием, мечтой, и какие бы обстоятельства… – он запнулся, – каким бы причинам ни был я обязан…

Было странно видеть его, всегда самоуверенного, весёлого и сильного, таким смятённым, запинающимся и краснеющим.

Мария серьёзно взглянула в его лицо и медленно заговорила:

– Михаил Борисович, вы, я чаю, знаете, какая здесь история вышла. Наследник престола вздумал удостоить меня своим вниманием и приказаниям государя об женитьбе его на назначенной ему невесте противился. Потому его величество счёл лучшим для него привести меня в такое состояние, при коем его ко мне склонность препятствием к назначенному августейшему союзу быть не могла бы. Притом моё нежелание вступать в брак царь во внимание не взял и обошёлся со мной, как со своей холопкой.

При этих словах она подняла опущенные во всё время речи своей глаза и взглянула в лицо Шереметеву. Он был уже не красен, а напротив, бледен.

– Мария Борисовна, заверяю вас, что всем сердцем моим, всей душою…

– Постойте, Михаил Борисович, я догадываюсь о вашей ко мне расположенности и очень вам за это признательна. Но хотите ли вы получить меня против моей воли, как рабу или, вернее даже, как овцу, на базаре купленную? – последние слова она произнесла отчаянно и резко.

– Вы совсем ко мне нисколько не склонны? – спросил он упавшим голосом.

Она молчала, сжав губы.

– Если ваше сердце свободно, то я мог бы со временем заслужить…

Голос его звучал умоляюще, и она, чтобы остановить его, сказала быстро:

– Оно не свободно. Простите меня.

Он замолчал и выпрямился.

Оказывается, они оба стояли, не заметив, когда встали.

– Простите мне, Мария Борисовна. Только по неведению стал я причиной доставленных вам огорчений.

Поклонился коротко и красиво. Вышел. Мария медленно села мимо кресла.

Она ещё не успела дойти до своей комнаты, как её нашла Варенька.

– Маша, что там творится! Как царь кричит, как лается! Ты что Шереметеву сказала?

– Сказала, что нейду за него.

– Как, вот так прямо?

Мария молча кивнула и, поскольку они уже пришли, принялась раздеваться.

– Ой, что ж теперь будет? А ты смелая какая!

– Будешь тут смелая, – проворчала Мария. – Женятся-то на всю жизнь, разжениться уж нельзя будет.

– Это да. А ты зачем раздеваешься? Опять в ванну пойдёшь?

Мария засмеялась.

– Думаешь, я от каждой встряски в воду лезу? Вообще-то да, и сейчас бы неплохо, но недосуг, небось, сейчас прибегут по мою душу. Так что только оботрусь да рубашку переменю – я как волнуюсь, так сразу мокну.

– Я тоже, – вздохнула Варенька. – Видать, это природа человеческая, не ангелы ведь мы. А знаешь, Шереметев сначала так рад был. Не жалко тебе его?

В дверь заглянула Нина.

– Ты здесь? – и умчалась, не отвечая на вопросы Вареньки.

Мария оделась в то же коричневое платье, оно было самым тёмным в её гардеробе, ей хотелось бы чёрное, но не было.

Пришла княгиня Долгорукая, попросила Вареньку выйти, села напротив, взяла за руку.

– Царь очень гневен, Мари. Я понимаю тебя, это очень неприятно – быть… – она поискала слова, – быть вещью, которой распоряжаются. Но, может быть, стоит забыть об обстоятельствах?

Она была милой и доброй, глядела участливо. Но как же сказать ей о Саше? Ведь ничего не решено меж ними теперь, может, он теперь и откажется. Да и не только в Саше дело. Но она сказала всё же:

– Я другого люблю.

Княгиня встрепенулась:

– А он тебя?

– Не знаю.

– Ну-у, – она улыбнулась, – это девичьи мечты. Это всё пройдёт, как замуж выйдешь. Так как же, Мари? Сказать царю, что ты согласна?

– А ему моё согласие нужно? – усмехнулась Мария.

– Ему нет. Но, видишь ли, Шереметев без твоего согласия жениться отказывается.

Мария почувствовала тёплую волну благодарности к Михаилу.

– А вы, Марья Васильевна, за вашего князя охотой шли?

Княгиня улыбнулась.

– Я его не знала, не видела даже. Всё родители решили. Сначала боялась его, он ведь старше меня много. А потом… потом так хорошо стало, что и не выскажешь.

Её улыбка распространилась на всё лицо, и было видно, что ей приятно вспоминать о муже.

– Ну так как же? Ведь это у тебя только упрямство детское, ты меня прости.

Мария и впрямь почувствовала себя упрямой и глупой девчонкой, с которой возятся взрослые, и упрямо сказала:

– Я лучше в монастырь пойду.

– Ну ладно, – княгиня встала, – Катерина Алексевна тоже за тебя. Если сможем – уговорим. А уж нет… – пеняй на себя.

До конца дня её не трогали, а вечером пришла опять княгиня.

– Ну, Мари, я царя таким сердитым давно не видала! Видать, за живое ты его задела. Ну, слушай участь свою. Да садись же.

Она усмехнулась.

– Испугалась всё-таки? Это хорошо, а то уж ты прямо, как драгун в юбке. И Варя твоя твердит, что ты ничего не боишься.

Княгиня стала серьёзной.

– Царь во гневе сначала решил тебя за любого отдать, кто согласится, хоть за пана Шидловского.

У Марии ёкнуло сердце.

– Ну вот, ты и ещё раз испугалась. Но супруга царя умолила такой жестокости не делать. И хоть всем её мольбам он не внял, но дал тебе отсрочку. Даже не знаю, как и сказать. Государь наш – человек необычный, и в этот раз тоже учудил. Словом, объявляет он турнир, вроде рыцарского, какие прежде в Европе были. Состязаться будут кавалеры за твою руку. Кто победит – тот и под венец тебя поведёт.

Наконец выговорив всё это, княгиня перевела дух.

– Ну и ну, – сказала Мария, – никогда о таком в наше время не слыхивала.

– Вот и я говорю – учудил.

– А когда сей турнир?

– Он грозится, завтра. Но думаю, к завтрему он желающих не соберёт, да и подготовить надо ристалище, ещё что-нибудь. Но – скоро, медлить он не хочет.

Варенька влетела сразу после ухода княгини – видать, поджидала.

– Ну, что?

– Не мытьём – так катаньем, – дёрнула плечом Мария.

– Да ты скажи толком.

– Как, ты раньше всех не узнала? – поддразнила Мария подругу. – Как же ты обмишулилась?

– Ну, Маша, не томи. Они там совещались и никого кроме Долгорукой не допустили. Ну же – что?

– Решил наш батюшка-царь себя на иноземный манер потешить, – Мария пнула ни в чём не повинную ножку стола, – турнир рыцарский устраивает, а я – награда победителю.

Что такое турнир, Варенька не знала, и Мария довольно долго ей старинные истории рассказывала, не заметила, как и сама увлеклась.

– Сколько ты всего знаешь, Маша, – вздохнула Варенька, – как у тебя в голове всё помещается?

Весь следующий день её не трогали, а на другое утро началась беготня. Всю мебель в её комнате передвинули, вместо её удобной кровати притащили другую, широченную, как лужайка, меняли занавеси и ковёр на полу. Да ещё явились швейные девки под водительством графини Амелии, все её платья перерыли, одно выбрали – и ну его кромсать да сшивать наново. А графиня приговаривала:

– Не противьтесь, княжна, вы должны быть прекрасней всех в такой день..

Мария от такой суеты в Варенькины покои сбежала, там и сидела до вечера. То есть сидела одна Мария, Варенька же то и дело убегала, чтобы вернуться с какой-нибудь новостью.

– Ой, Маша, а народу-то наехало! А за замком на лугу скамьи строят и шатры ставят вроде походных! А почему ты такая спокойная? Неужто, совсем не страшно?

– Чего страшно?

– Так ведь так или иначе, а к замужеству тебя принудят, да ещё неизвестно с кем. Шереметев хоть знакомый был, да и человек хороший.

– А я замуж не собираюсь.

– Так как же? – опешила Варенька.

– Очень просто. Пусть они свои турниры устраивают, что хотят. Пусть в победители кого хотят выбирают. А я в ту же ночь убегу.

– О-ой! Да ты что! А как?

– Очень просто. На Зорьку – и ищи свищи.

– Так ведь догонят!

– Пусть попробуют! Да и некогда царю погоню устраивать, к королю Августу ему надо, а потом на войну.

Варенька покачала головой, подпёрла щёку.

– Как всё просто у тебя. Отчаянная. А знаешь, говорят, Алексей Петрович тоже на этот турнир собирается.

Мария засмеялась.

– Он?! Да он после первого толчка полетит.

– Да там без толчков будет. Я сказать тебе забыла, царь объявил, что поскольку впереди сражения, и каждый человек пригодится, то здесь сраженья не будет, а только состязание. На конях и с оружием. Кто ловчее себя окажет, тот и победитель.

– Всё равно, Алексей первым быть не может. Да если б и мог, не позволит ему царь, ведь всё для того затеяно.

Да, – кивнула Варенька. – А какой он противный, даром что царевич, я на край света от такого бы убежала. Бедная его невеста.

И Варенька опять унеслась за свежими новостями.

Вечером Мария вернулась в свою комнату, ставшую роскошной спальней. Сюда и принесла Варенька последнюю и самую занятную новость.

– Я сейчас Шереметева встретила, он передать тебе просил на словах, писать некогда было. Он в состязании примет участие, но единственно, чтобы тебе помочь. Если он победить сумеет, то единственно, чтоб тебя от уз освободить.

Мария вздохнула.

– Царь-то ведь всё равно от своего не отступит. Но ты скажи ему, Варюша, что я признательна ему очень, что он мне как брат теперь.

Варенька глянула на неё усмешливо.

– Думаешь, это его обрадует, что он тебе брат? Я лучше только о признательности ему твоей скажу. А как тебе покои-то убрали!

Варенька прошлась по комнате, трогая то одно, то другое.

– А платье какое! Это твоё или новое?

– Было моё, да так переделали, что не узнать. Говорят, носят теперь так.

– Всё равно красиво. Знаешь, я видела у царицы кольца обручальные – для тебя – глаз не отвести! Ну ладно, ладно, не буду.

Она поцеловала насупившуюся подругу и перекрестила её.

– Бог даст, всё образуется.

День рыцарского турнира за прекрасную даму начался рано. Марии даже завтракать пришлось во время причёсывания.

Но другие, видно, поднялись ещё раньше – когда её вывели к огороженной поляне, на скамьях вокруг было уже полно народу. Она шла между Ниной и Варенькой, чувствуя, что все глаза этой толпы устремлены на неё одну.

Князь Радзивил, любезный хозяин, поспешил к ней навстречу.

– Вы сегодня ещё прекраснее, чем всегда, – сказал он, подводя её к высокому креслу в центре помоста перед аркой, – как и должно быть невесте. Взгляните, сколько собралось раненых в сердце вашими чарами, – он указал на всадников у входа в ристалище.

– Не так уж много этих раненых, – подумала Мария, – если принять во внимание родство и приданое, что они за мной получат. Всего-то десятка два.

Претенденты с лошадьми в поводу ждали у въезда на арену. Вперёд вышел человек с листом бумаги, стал выкрикивать правила. Мария не вслушивалась и не всматривалась, ей хотелось забыться и очнуться, когда уже всё кончится.

Запели трубы и рыцари двинулись в обход ристалища. Проезжая мимо помоста, где в центре сидела убранная в белое княжна, они склоняли головы, а некоторым удавалось заставить поклониться своих коней. Такое искусство награждалось одобрительными криками зрителей. Княжна же ни на кого не поднимала глаз.

Состязались в рубке, стрельбе, владении конём. Крик стоял ужасный – зрители подбадривали своих любимцев, приветствовали удачный удар или выстрел, издевались над неловкими. Кроме дворян, сидевших на скамьях, здесь было много простолюдинов, сошедшихся из окрестных сёл, не говоря уже о многочисленной челяди дворца.

Первая часть состязания закончилась, глашатай пригласил гостей и участников отдохнуть и подкрепиться в расставленных по полю шатрах. Для простолюдинов были выкачены бочки с пивом, выставлены корзины с хлебом и солёной рыбой.

Солнце стояло ещё не очень высоко, но пекло уже со всей силой, день обещал быть по-летнему жарким. Царь и вельможи поспешили в прохладу шатра. Мария приотстала, за её локоть уцепилась Варенька и возбуждённо зашептала:

– Ой, Маша, царь-то ведь, ехидна он этакая! Вон, смотри, – она показала на походную церковь, поставленную рядом с царским шатром.

– Ведь он распорядился, что как только победителя объявят, как только он с коня сойдёт, так прямо и под венец. Вот тебе и «убегу». Да ты погоди, не бледней, погоди, что скажу. Я дальше тебя сижу, ты лица состязальщиков разглядела?

Мария дёрнула плечом.

– Ещё разглядывать! Я и не смотрю на них.

– И зря, погляди. И как будут объявлять, кто остался, имена-то послушай.

– Как это, кто остался?

– Ты спишь там, что ли, на троне своём? На второй-то части не все они будут, а те только, кто промахов до сих пор не делал. А остальных – вон, чтоб свободнее было.

– Княжна Мария, княжна Варвара, прошу вас, заходите, – к ним спешили сразу трое любезных кавалеров.

Пришлось идти в шатёр. Всё время, пока из шатра не вышли, Мария пыталась придвинуться к Вареньке, спросить, кого же она там углядела. Но это ей так и не удалось – к ней беспрестанно подходили, говорили, как она хороша сегодня и как идёт ей белый убор. Да и без разговоров, куда бы она ни повернулась, за ней следовало множество глаз и провожал шелест губ, прикрытых веерами.

– Вы совсем не едите, княжна, – сказал кто-то.

Царь Пётр оторвался от стола с закусками.

– Не понужайте. Княжна себя уж на свадьбе мнит, – он подмигнул Марии и принялся объяснять, что по русскому обычаю жениху с невестой на свадьбе ни есть, ни пить не полагается.

– Но как же, – удивлялись кругом, – ведь у них не будет силы для…

Пётр довольно загоготал.

– А им в опочивальню с собой курицу али пирог дают. Там они вдвоём поедят, подкрепятся – и за работу, – веселился Пётр.

Кто-то обнял её за плечи, поцеловал в щёку. Оглянулась – Марья Васильевна, улыбается ей сочувственно.

– Потерпи, Мари, это недолго.

Усевшись снова в своё кресло на всеобщем обозрении, Мария навострила глаза и уши. И не зря! Глашатай объявил имена пятерых оставшихся в состязании: два поляка, Варенькин венгерский князь (ишь ведь – тоже), Михаил Шереметев и…

– Александр Бекович-Черкасский, – прокричал глашатай.

У Марии поджался живот и перехватило горло.

А вот и они едут. Опять кругом арены, опять кланяются. На сей раз ресницы княжны были подняты. Каждому казалось, что синие глаза глядят именно на него, а она искала взгляд только последнего всадника в шеренге. А этот последний на неё не посмотрел, уткнулся в гриву своего жеребца. Жеребец у него хорош и дивно послушен своему седоку. Но зачем же он здесь, если не хочет посмотреть на награду, за которую сражается?

Вторые испытания были назначены короче первых – чтобы не томить усталых зрителей. Нужно было преодолеть несколько барьеров на арене, затем выехать наружу и сделать большой круг, потом опять вернуться в арену, где уж убраны будут барьеры, и доскакать до тумбы с лежащей на ней розой, оную розу взять и вручить княжне Голицыной, что и будет означать победу.

Кавалеры встали в ряд. Его величество государь российский выстрелил на воздух, и по этому сигналу лошади рванулись к первому препятствию, и одна из лошадей – польского дворянина – полетела на землю, нелепо взмахнув в воздухе ногами. Зрители разразились хохотом и улюлюканием. Седока, придавленного конским крупом и, может быть раненого, никто не пожалел.

Остальные счастливо преодолели все барьеры и вынеслись через ворота арены. Впереди скакали Шереметев и Черкасский. То один вырывался вперёд, то другой, но ни одному не удавалось много опередить. Следом за ними, чуть позади поспевал венгерский князь Ракоци. Последним ехал поляк, всё более и более отставая, наконец, видя тщетность своих усилий, он придержал коня и поехал шагом.

Чтобы лучше видеть скачку, зрители, даже самые важные, вскочили со своих мест, некоторые встали ногами на скамьи, а один кавалер взобрался с помощью лакея на столб ограды арены и кричал теперь оттуда:

– Рыжий впереди! Чёрный обходит! Обошёл! Опять рыжий обходит!

– А венгерец как? – спрашивали его снизу.

– Сзади! Не отстаёт!

Мария тоже стояла, но увидеть ничего не могла, только прислушивалась к крикам сидящего на столбе и каждый раз, как впереди оказывался чёрный, шептала: «Давай, давай, давай…».

Чёрная лошадь была у Саши.

Рядом подпрыгивала протолкавшаяся к ней Варенька. Мария улучила минутку и спросила:

– А почему твой венгерец здесь? Он же за тобой всё ходил.

– А, какой он мой! – махнула та рукой. – Ему бы только деньги. Вот надеется на твоё приданое армию свою снарядить.

– На это приданого не хватит, – начала было Мария.

Но тут показались всадники, и она поднялась на самые цыпочки.

Два передних всадника шли теперь ровно, ноздря в ноздрю. Уже видны были хлопья пены на мордах лошадей и страшный напряжённый оскал на лицах всадников. Они уже приближались к арене. Крики зрителей достигли такой силы, что гудели доски помоста.

Всё должно было решиться в те мгновения, когда они въедут в арену, потому что низенькую тумбу с розой на атласной подушке поставили в середине – для лучшего обозрения, а это было не так уж далеко от входа. Взять же розу с лошади нельзя – слишком низко, значит надо спешиться, а для того остановить лошадь.

Вот всадники уже показались в проёме входа и увидели тумбу с вожделенным цветком. Оба поднялись над сёдлами в отчаянном усилии, оба немилосердно посылали своих коней… В этот момент Александр взвизгнул по-татарски и тем заставил своего коня сделать огромный прыжок к самой тумбе, сам же, не спешиваясь, вдруг упал с седла и, повиснув вниз головой, схватил розу, а потом гибким движением поднял себя в седло.

Зрители, затаившие дыхание, когда он ринулся вниз головой, увидя его вновь в седле и с розой в руке, завопили как бешеные. Под громовой рёв он подъехал, уже не торопясь, к трибуне и встал против Марии.

Она стояла, замерев, не зная, что делать дальше.

– Сойди вниз, сойди к нему, – шептали сзади.

Мария пошла вниз по ступенькам, громко скрипевшим в наступившей тишине. Александр ждал её внизу уже спешенный и, когда она ступила на землю, опустился на колено. Мария, как во сне, взяла протянутую ей розу, а вторую руку подала ему.

Что делать дальше она решительно не знала, и он – тоже. Но тут сверху свалился царь, несколько толкнув её и оторвав Александра от её руки, и принялся хлопать его по плечам, приговаривая:

– Вот молодцом, поручик, вот какие у меня орлы!

Он был уже заметно пьян. Повернулся и крикнул:

– Вина! Что вы возитесь, собачьи дети! И скажите попу, сейчас идём.

На него тут же накатил рой голосов:

– Как можно сразу в церковь, надобно приготовиться.

Марию оттеснили. Она слышала, как царица и княгиня Долгорукая уговаривали Петра, что по русскому обычаю надо невесте с подружками посидеть, а жениху мальчишник полагается. Даже боязливая Варенька подала голос:

– Государь, без невестина плача под венец нельзя.

Он только отмахивался от всех. Припечатал:

– Сначала венчанье, а потом можете плакать, петь, занавески между ними вешать, что хотите.

У церковного шатра Марию встретил отец Феофан и, благословляя, спросил еле слышно:

– Своей ли волею входишь сюда, дочь моя?

Мария ответила также тихо:

– Своей волей, – и увидела облегчённую улыбку на его лице.

Подумала вскользь:

– Нешто он против царской воли пошёл бы, чтоб меня не неволить?

В шатре ждал Саша, в том же пыльном камзоле, только умытый. Марию поставили рядом. Она услышала шёпот:

– Не так я хотел, чтоб всё это было, Маша.

Прошептала в ответ:

– Отказаться можешь.

И почувствовала, как его рука сильно сжала её пальца, и шёпот яростный:

– Ни за что!

Началась служба. Было душно, хотелось пить, Мария еле стояла и как в тумане ответила утвердительно на вопрос священника, как в тумане надела золотое с изумрудом кольцо на Сашин палец. Одуряюще пахло свечами и кислым вином. Огни и лица плыли вокруг. Она ещё успела услышать, как священник сказал:

– Поцелуйте жену, – и окончательно провалилась в ватную тишину.

Очнулась в прохладе и свежем воздухе. Телу было удобно лежать на диване, к губам подносили питьё, глотнула – оранжад. Хорошо! Вокруг были Варенька и княгиня с царицей, рядом суетилась Глаша и девушки комнатные.

– Очнулась? Вот умница. Нет, не вставай, полежи.

– Катерина Алексевна, – вмешалась Глаша, – платье бы снять боярышне надо, а то помялось, так я подглажу.

– А, ну давай. Подай ей халатец. Ты полежи, Маша, ещё, а через часок я приду за тобой.

– Куда? – обеспокоилась Мария.

– Как куда? На свадьбу.

– Ну уж и свадьба, – заворчала Варенька, – всё не путём. Ещё государь и съехидничал после церкви – дескать, вот теперь можете обряды свои справлять, время вам даю. А какие ж теперь можно плачи петь, после венца-то!

Марья Васильевна сказала примирительно:

– А, может, и лучше – без плача? Пора от дедовских обычаев отвыкать, не старое время.

Они вышли, а Варенька всё не могла успокоиться, всё вспоминала, как по правилам должно быть, под какую песню волосы чесать, под какую одевать, под какую фатой покрывать.

Зашла Нина и остановилась у дверей.

– Меня послали, может, помочь что надо?

Глаша встряхнула выглаженное платье, сказала с гордостью:

– Готово! Гляньте, боярышня, как новое стало.

Варенька хихикнула:

– Она теперь у нас не боярышня, а вся боярыня.

Нина с шумом втянула в себя воздух и выскочила за дверь.

– Что это с ней? – спросила Глаша.

Ей никто не ответил.

Застолья у царя Петра всегда бывали шумными, но сейчас он, казалось, хотел превзойти все прежние. Князь Радзивил тоже любил щедро гостей потчевать – для особо усердных под столом заране постилали сено.

Пир начался ещё без молодых. Когда их ввели в залу, крики, их встретившие, показали, что гости успели изрядно разгорячить себя напитками. Начались длинные поздравления, ещё удлинявшиеся оттого, что поздравлявшие не вполне связно выговаривали слова. Для подарков поставили стол позади молодых и весь его заняли, пришлось приставить другой.

– Маша, придётся тебе отдельную телегу в обозе заводить, – шепнула Варенька. Она сидела рядом и бдительно следила, чтобы Мария не ела и с Александром не шепталась.

– Но всё равно эта свадьба не такая, а я есть хочу, – ныла Мария.

Варенька делала большие глаза.

– Какая ни свадьба, а свадьба. Все же на тебя смотрят! А ты жевать примешься?

Мария смирилась. Своя свадьба оказалась гораздо скучнее чужой. На чужой и повеселиться можно и поесть. Тут же только и знай, что сиди как кукла, время от времени вставай да кланяйся. Иногда по-русски кричали: «Горько!», и тогда Саша наклонялся и неживыми губами прикасался к её лицу. Он тоже был здесь куклой.

– Смотри, царевич-то в зюзю напился, – незаметно повела глазами Варенька. – Видать, с последней надеждой простился.

На царевича Алексея Петровича смотреть было жалко и страшно: иссиня бледный, с прилипшими к черепу вылинявшими волосами, он то смотрел вперёд себя остановившимся взглядом, то ронял голову на руки, исправно опустошая при этом наливаемые бокалы. Соседи его не трогали.

В дальнем конце Мария увидела напряжённое лицо Шереметева, он, видно, давно смотрел на неё. Она вспомнила ту ночь, как возвращалась с ним в имение Олизаров впереди отряда драгун. Наклонилась к Вареньке.

– Знаешь, если б Саши не было, я б за Шереметева вышла.

Варенька тоже нашла его взглядом, кивнула.

Михаил встрепенулся, сделал какие-то знаки, закивал головой, потом поднялся и, стараясь не привлекать внимания, вышел.

– Сокрушается, – сказала Варенька.

К ней склонилась княгиня Долгорукая.

– Варя, не пора ли уводить молодых?

– Да, пора бы уж, Марья Васильна. Только кто же поведёт – свахи-то нету?

– Ты и отведи.

– Ой, – всплеснула руками Варенька, – мне нельзя, я же подружка.

Княгиня молча посмотрела на неё, и Варенька вздохнула.

– Ну и свадьба – всё шиворот навыворот. Ладно, я сейчас…

Она выскочила из-за стола и умчалась. Вскоре в залу боязливо вошли обозные девушки, те, что пели при входе молодых, а во время застолья заглядывали в двери и окошки из буфетной. У каждой в руках было по лукошку либо блюду, покрытому платком. Они выстроились в две вереницы от дверей до стола. Пьяные крики умолкли, когда началась протяжная русская песня. А уж когда в двери вплыла Варенька, покрытая большим узорным платом – ничего не забыла! – раздались аплодисменты.

Варенька сердито глянула на хлопальщиков, поклонилась молодым и с приличным случаю приговором подняла их с мест, повела по живому коридору. Песня усилилась, и вверх полетели горсти зерна. Гости кричали неразборчивое.

Как вышли из залы, Мария засмеялась и поцеловала её.

– Иди смирно, – цыкнула та.

– Ох и сердитая у нас пуховая сваха, – засмеялся Александр и чмокнул её в другую щёку.

– Да ну вас совсем! – Варенька и сама засмеялась. – Не свадьба, а не-пойми-что. Ну вот, пришли.

Они стояли у дверей спальни Марии. Варенька собралась напоследок сказать ещё что-то, но вбежал царёв денщик и задышливой скороговоркой выговорил:

– Александра Борисыча срочно выйти…

– Куда ещё? – вскинулась Варенька.

– Не могу знать, просили срочно, за мной идите.

Александр растерянно оглянулся на Марию.

– Я быстро.

Ушёл.

– Неужто царь его вызвал? Надо же как измывается, совсем совести нет!

Варенька кипела негодованием.

– Ты иди, посиди, – она распахнула двери спальни, – посиди здесь, я сбегаю, узнаю, что стряслось.

Мария зашла в свою новую роскошную спальную. На огромной кровати была выложена сорочка, вся в кружевах, вернее, даже из одних кружев.

– Занятно, – хмыкнула она. – Ведь ежели её одеть, то всё равно, что голая будешь, паутиной обёрнутая. Кто ж это мне такую рубаху догадался?

На столике рядом с кроватью были выложены фрукты, холодное мясо, бутылка вина. Она потянулась к персику.

С топотом, стуком и криком ворвалась Варенька.

– Скорей! – больше она не могла сказать ни слова и только махнула рукой.

Такие отчаянные глаза даже у Вареньки бывали редко. Мария выскочила из комнаты с персиком в руке.

– Дерутся! Вот дураки! – на бегу выдохнула Варенька.

– Кто дерётся?

– Александр твой с Шереметевым. Да что ты встала, скорей! Меня не слушают, а звать сейчас кого – все пьяные. Вот сюда.

Она вытащила Марию на угловой балкончик.

– Вот они. Крикни им.

Мария увидела внизу, почти под самым балконом две фигуры, мечущиеся с поднятыми шпагами. Шпаги то и дело стукались друг о друга. Кроме этого скрежещущего звона слышался скрип крупного песка под подошвами и тяжёлое дыхание.

– Стойте! – крикнула Мария. – Перестаньте!

Оба оглянулись. Теперь она видела, что это и впрямь они.

Шереметев крикнул:

– Будьте спокойны, княжна! Он хитростью обошёл меня в скачке, но теперь не уйдёт. Вы будете свободны!

– Она не княжна, собачий сын, она княгиня, – зарычал Александр и сделал выпад.

Шпаги снова зазвенели, и теперь в свете вышедшей луны они ещё и блестели страшными бликами. Мария снова закричала, но они уже не оборачивались к ней, а только яростнее стали махать своими шпагами.

– Господи, они не успокоятся, пока не убьются до смерти, – всхлипывала Варенька.

Мария оглянулась – бросить бы в них чем. Ничего не было. Двое внизу махали смертельными палками.

– Варенька, а вниз сойти можно?

– Можно, только долго, – сквозь слёзы сказала та.

– Тогда стой крепко.

Мария оперлась о плечо подружки и вскочила на высокий парапет.

– Судари, я прыгаю, – сказала она громко.

Они не слышали, с увлечением тыкали друг в друга.

– Варенька, кричи, нет, визжи погромче.

Пронзительный визг заложил Марии уши, а дуэлянтов заставил оглянуться. Мария шлёпнула Вареньку по спине, чтобы остановить, и опять сказала:

– Я прыгаю.

Они бежали к балкону, одновременно крича:

– Маша!

– Мария Борисовна!

– Ты с ума сошла!

– Что вы делаете!

– Ага, – злорадно сказала Мария, – только вам можно дурачиться, а мне нельзя?

Они встали под балконом и свирепо посмотрели друг на друга.

– Ну, – быстро сказала она, чтобы не дать им опять сцепиться, – ловите, а то расшибусь. Нет, не толкайтесь, один меня не удержит, возьмитесь за руки. Ну же, скорей!

Она успела уклониться от удерживающих рук Вареньки, подобрала подол и, отогнав холодную тошноту страха, прыгнула. Через мгновение она ощутила под собой крепкие руки, а сверху склонились два испуганных лица.

– Зачем? – сказали они хором.

Она упёрлась им обоим на плечи и встала на ноги. Не торопясь, оправила платье, повернулась к ним лицом.

– Ну, – спросила она строго, – что это за манера – чуть что, сразу драться?

Они стояли рядом, оба растерянные и красивые, только у одного чуб и усы чёрные, а у другого – пшеничные..

Её синие глаза счастливо улыбнулись, и она ласково сказала Шереметеву:

– Михаил Борисович, помните, говорила я, что моё сердце несвободно? Это он.

Она взяла Александра за руку.

– Я люблю его.

Она помолчала.

– А вам моя сердечная благодарность. На всю жизнь.

Она оглянулась на мужа и протянула Михаилу руку.

Трепетное молчание прервалось звуком шагов. Это бежала Варенька.

– Уф, насилу нашла выход в этом лабиринте!

Мария потянулась поправить подруге волосы – левая рука оказалась сжатой в кулак. Разжала. На ладони лежал несколько помятый персик.

– Ой, надо же! Я с ним так и бегаю!

– Надо съесть, – облизнулась Варенька.

– А нож?

– Один момент.

Александр достал большой страшный кинжал, и золотой плод распался на четыре ломтика.

– Жаль, запить нечем.

– Я думаю, надо отметить примирение друзей и разъяснение всяческих недоразумений, – важно сказала Мария. – У нас с Варенькой найдётся кое-что.

Это предложение было поддержано одобрительными мужскими возгласами и довольным смехом Вареньки. Правда, она шепнула:

– Маша, а ведь свадьба же?

– Теперь такие свадьбы будут, мы новую моду введём. – Мария радостно стиснула её локоть и окликнула кавалеров:

– Господа, пойдёмте кругом, а то в доме заплутаемся.

И они пошли кругом замка вдоль озера. Михаил предложил руку Вареньке, а рука Марии утонула в горячей ладони Александра. Озеро чудно блестело под луной, от ночного запаха цветов сладко ныло в груди. Мария подумала, что она теперь знает, что такое райское блаженство. Саша наклонился к её уху:

– Мне кажется, я в раю, – шепнул он щекотно.

– Господи, спасибо тебе, – пронеслось в её мыслях.

Шедшие впереди Михаил и Варенька остановились.

– Соловей, – сказала Варенька.

По-над озером пел соловей, переливчатый звук звонко разносился по воде. Вскоре ему ответил другой, потом ещё.

– Это для тебя, – шепнул ей Саша.

– Для нас, – поправила она.

Потом они сидели во фрейлинской гостиной, чокались тонкими бокалами и хохотали. Смех вспыхивал из-за каждого слова. Блюдо с яствами, что принесла Мария из спальни, было опустошено в один момент. Довольно быстро съели четверо молодых и голодных людей и фрейлинские запасы сладостей, что собирали они с помощью Глаши для вечерних посиделок. Пришлось отправиться на промысел. Шли на цыпочках, цыкая друг на друга и давясь смехом. Царская буфетная по причине сегодняшней суматохи была безлюдна, но заперта на ключ.

– Теперь умрём голодной смертью, – сказала Варенька, и все опять покатились со смеху.

– А ну-ка, – Михаил стукнул по деревянной створке окошка, какие есть во всех буфетных непонятно для чего – вероятно для подглядывания за господами.

От удара что хрустнуло, и створка отворилась.

– Михаил Борисович, вы думаете, мы в эту дырочку пролезем? – продолжала смеяться Варенька.

Михаил и правда попытался пролезть – плечи не проходили. Попробовал Александр – ещё хуже. Тогда он просунул в окошко длинную руку и, чуть не свернув голову, дотянулся-таки до щеколды. Дверь распахнулась.

Тут им стало совсем невмоготу от смеха, и они, не разбирая, покидали в корзинку холодное мясо, хлебцы, пироги, яблоки, ещё что-то и, уже не скрываясь, шумно помчались в своё убежище.

Здесь их встретила Нина. Она, видно, только что вошла и с удивлением оглядывала остатки пиршества и раскиданные подушки.

– О, Нина Георгиевна, – весело сказал Александр, – нужен ещё бокал.

– Нина, а там уже всё кончилось? – спросила Варенька.

– Я не была, – коротко сказала Нина.

– Не была? – удивилась Варенька, – А почему?

– Голова болит, – ответила Нина ещё сумрачнее и в упор взглянула на Марию.

– От головной боли у нас есть средство первостатейное, – Михаил протянул ей полный бокал.

– Нет, я не буду, я спать пойду, – упрямилась Нина, но на уговоры сдалась и села.

Зазвенели бокалы, зазвучали здравицы, но мрачный вид Нины действовал на компанию, как дождь на костёр. Веселье угасло.

– Поздно уже, – вздохнула Варенька, – давайте расходиться. Да и молодым… – хотела она сказать какую-то свадебную прибаутку, но увидев настороженные брови Марии, смолчала и лишь улыбнулась.

Во весь их весёлый вечер не было ни одной свадебной традиционной шутки или присловья, и Мари была благодарна Вареньке и Михаилу за это. Обычно на свадьбах эти присловья, солёные и срамные, сыпались с избытком.

Теперь Варенька лишь перекрестила их обоих. Все смутились несколько. В этом общем смущении Мария потянула Александра за дверь. Быстро прошли коридорчиком и проходной комнатой и нырнули в свою спальню.

Плотно закрылась дверь, звякнула задвигаемая щеколда. Они стояли друг против друга у двери, будто не в силах двинуться. Куда-то пропали и забылись Варенька с Михаилом, сердитая Нина, царь со своей войной. Сашины глаза забирали её взгляд, ей казалось, она тонет в этой тёплой черноте.

– Ты моя жена, – медленно сказал он.

Мария улыбнулась и выпустила изо рта немного счастья, которым была полна.

– Да, – она взяла его за руку. – Пойдём.

От прикосновения его ладони по её руке к плечу побежала сладкая дрожь. Он хотел было второй рукой обнять, но она с той же улыбкой остановила.

– Погоди.

Довела до кровати, посадила, опустилась перед ним на пол и, взяв его ногу, начала стаскивать сапог. Он попытался было отдёрнуть ногу, поднять её, но она с той же улыбкой счастья молча покачала головой, и он подчинился.

Сапоги снялись с трудом – хорошо пригнаны. Теперь Александр сидел босой, в разлохматившихся портянках и удивлённо смотрел, как Мария старательно трясла перевёрнутые сапоги. Ничего не вытрясалось. Она сунула руку внутрь и отогнула стельку.

– Глубоко запрятали!

На ковёр выкатились несколько золотых монет.

– Так вот что мне там наминало! – засмеялся Александр, – А я думал, придётся к сапожнику нести.

– Совсем ты в своей Италии порядок забыл, – стрельнула в него глазами Мария, вытрясая второй сапог.

Поднялась на ноги, сказала торжественно:

– Вот теперь ты мне муж.

Александр обхватил её всю горячими руками и поймал ртом её губы.

…

Когда именно начались и как долго продолжались крики за дверью и стук, они не знали, поскольку посторонние звуки не доходили до их сознания. Но через некоторое время они пришли в себя настолько, что разобрали, что именно там кричат. Кричали такое, что хуже не бывает:

– Поручику Черкасскому срочно явиться к государю!

Александр разомкнул объятия и, кашлянув, сказал:

– Слышу. Сейчас буду.

Он растерянно повернулся к Марии.

– Я быстро.

Она покивала.

– Я подожду.

Помогла ему привести в порядок платье, ещё раз кивнула.

– Иди.

Оставшись одна, она постояла немного, потом не спеша подобрала с полу золотые, убрала в шкатулку, посмотрела в зеркало – не голова, а метёлка! – и решила ополоснуться. Вода, конечно, холодная, ну да в ванне и некогда сидеть – царь его, конечно, быстро отпустит. А потом она надушится из пузатого пузырёчка, и когда Саша придёт, она его встретит… Она длинно вздохнула и принялась быстро раздеваться.

Вскоре она с удовольствием оглядывала себя в зеркале и с удовольствием чувствовала свежесть кожи под новой сорочкой. Волосы она заплетать не стала, пышная золотистая волна покрыла спину до подколенок. Она с сожалением посмотрела на сорочку – очень приглядна, но прозрачна слишком, надо накинуть халат. Ну да ничего, в халате тоже хорошо, он розовый с голубыми глазками. А когда Саша придёт, халат можно снять…

Он пришёл с таким лицом, что она испугалась. Выдавил:

– В армию. Немедля.

Она молчала, не понимая.

– Я быстро вернусь. Как доеду – сразу назад. У генерала выпрошусь…

Она вышла из оцепенения, зачастила:

– Но почему? Ведь не сразу же. Я с тобой поеду!

Он взял её за плечи, стал целовать всё лицо, шею, волосы. Сказал:

– Я под балконом проеду.

И вышел.

Почти сразу он очутился под её балконом, уже снаряженный, в плаще и треуголке, в сопровождении солдата с двумя сменными лошадьми в поводу. Они смотрели молча друг на друга. Потом он улыбнулся, кивнул ей и поскакал по аллее прочь.

Солдат жалостливо вздохнул:

– Эх, сердешные! – поскакал следом.

Мария осталась на балконе. Сначала смотрела вслед, потом стала смотреть на озеро. Разгоравшаяся заря отражалась в стеклянной воде. Солнце поднималось, и становилось тепло, только босые ноги ещё зябли.

Пришла Варенька, заглянула в лицо, обняла.

– Одевайся, к завтраку пора.

– Я не пойду.

– Пойдём. Алексей уехал. Царь его ещё вчера отправил. Так пьяного в карету и положили, – Варенька хихикнула. – И свита его хорошо наугощалась, еле в сёдлах сидели. А царь и усом не повёл, сказал, в дороге, мол, ветерком обвеет, быстро протрезвеют. Ну, Маша, вставай.

Мария помотала головой.

– Я не из-за Алексея, что он мне. Ему-то я как раз благодарна должна быть, ведь всё к лучшему для меня обернулось. Просто есть совсем не хочется и вялость какая-то.

– Ну ладно, – Варенька поднялась, – скажу, голова у тебя болит.

Она ушла, а Мария снова принялась смотреть на озеро. Теперь оно всё сморщилось под утренним ветерком, шлёпало о берег мокрыми ладошками волн, переливалось в ярком утреннем солнце.

Варенька скоро вернулась.

– Велено тебе идти. Катерина-то было согласилась, а Пётр щёки надул – распустились фрейлины, никакого этикету, что хотят делают… Давай я тебе платье достану.

Платье Варенька выбрала зелёное. Она любила этот цвет, а Мария – нет, но сейчас это было всё равно.

За столом было мало народу – почти половина мест пустовали – а те, кто сидели, были вялыми и неразговорчивыми после почти бессонной ночи. Один царь был бодр, как всегда с утра, и говорил за всех.

– Ну что, княгиня молодая, – зычно приветствовал он Марию, – хорошо ли почивали?

– Благодарю, государь, хорошо, – отвечала она, глядя поверх его бровей.

– А что же лицом бледна, будто кто спать не давал? – похохатывал Пётр и подмигивал сотрапезникам, приглашая повеселиться.

– Государь, разлука с супругом не может не печалить, – пробовала унять его Катерина.

Но Пётр не унимался.

– Так ведь она не хотела замуж, брыкалась, как кобыла необъезженная! Неужто князь за одну ночь так укротить её сумел, что она уж в разлуке печалится?

Мария старалась не слышать того, что вылетало из его мокрого рта с коричневыми от табака зубами, и еле досидела до позволения встать. Варенька, конечно, вышла вместе с ней и уговорила пойти в сад. Они забрались в своё любимое место, на дерновую скамью в розарии, сорвали по цветку и прикололи к лифу поближе к лицу – обе любили розовый запах.

– Знаешь, Маша, по-моему, он всё-таки ревнует, – неожиданно сказала Варенька.

– Кто?

– Да царь же. Иначе с чего ему так злиться и из себя выходить?

Мария смотрела, как по её руке ползёт божья коровка. Букашка добралась до кончика просвечивающего розовым на солнце пальца и взлетела, смешно растопырив крылышки.

– Вот ещё! Кто я ему, чтоб меня ревновать? У него своя жена есть. А у меня свой муж, – на последнем слове она чуть запнулась и улыбнулась своей запинке.

– Ах, святая простота! – всплеснула руками Варенька. – А то ты нашего царя-батюшку не знаешь! А что в Москве было, забыла уже?

Мария вздохнула и неуверенно возразила:

– Но тогда я была не замужем, и он не венчан.

Варенька вскочила на ноги.

– Так ты на это надеешься, думаешь, его таинство церковное остановит? А Нина? А графиня Олизар? А гетманша Сенявская? Я вот что думаю, он и на Алексея так сильно озлился, что сам на тебя виды имеет, а сын ему вроде дорогу перебежал. Потому и Александра услал, если б мог, он бы и сразу от венца его отправил.

Мария с досадой сломала ветку.

– Так что он, думает, добьётся чего-нибудь от меня?

– Наверное, думает. Он ведь редко отпор от нашей сестры получал, а может, и никогда. Царь ведь. Да ты погоди, не ломай куст-то, а то садовник пускать нас сюда не будет. Надо тебе уехать куда-нибудь, пока он не охолонёт.

– Куда?

Варенька пожала плечами.

– Ну в гости к кому-нибудь. Пани Ядвига давеча к себе звала.

– Ну да, я в гости, а тут Саша вернётся… А вот он вернётся, и я с ним попрошусь!

– Так тебя и пустят.

– Пусть попробуют не пустить!

Мария скорчила рожу и зарычала:

– Я им житья не дам.

Она спрыгнула со скамьи, оскалила зубы и, согнув пальцы, как когти, пошла на Вареньку.

– Р-р-р! Я страшная ведьма с Лысой Горы, я любого могу со свету сжить.

Варенька с визгом побежала спасаться, Мария за ней.

Дорожки в розарии узкие, вьются круто, не разгонишься, никак не догнать подругу. И вдруг из-за поворота налетела на стоящую Вареньку, да так сильно, прямо врезалась! А Варенька стояла перед Ниной. А Нина плакала и отворачивалась. При виде Марии она даже убегать бросилась. Пришлось её ловить, усаживать на скамью да по плечам гладить. Варенька всё это время спрашивала, кто её обидел, а Нина только головой мотала да руками отмахивалась. Наконец, она подняла мокрое красное лицо на Марию и с надрывом крикнула:

– Зачем? Зачем тебе это надо было?

Мария в растерянности только глазами моргала.

– Ах, не понимаешь, – из Нины неудержимо полились слова, как до этого слёзы.

– Тебе ведь всё равно за кого замуж идти было. Ведь уговорила ты Шереметева отказаться, и его могла бы уговорить. Ведь ты, ты же знала, что я его… Что мы с ним… А ты нарочно! Зачем я тебе призналась! Если б ты не знала, то и не трогала б его.

– Постой, Нина, постой, – Мария трясла её за плечи.

Но та не слышала и, кажется, не могла остановиться, слёзы снова потекли по её лицу.

Мария оглянулась. Где-то здесь был маленький бассейн с рыбками.

– Ты куда? – спросила Варенька у вскочившей на скамью и озирающей окрестности Марии.

– Вон там бассейн, воды принесу, – ответила та, спрыгивая.

Пригоршня воды, выплеснутая на лицо Нины, немного привела её в чувство, хотя окончательно успокоилась она лишь после обстоятельного умывания на краю бассейна.

Такие маленькие круглые бассейны белого камня стояли по всему парку. В них плавали разноцветные рыбки, охотно хватающие крошки, которыми любили кормить их гуляющие дамы. Рыбки и сейчас сплылись и широко разевали рты у поверхности воды, ища угощение.

Наконец, Нина утихла и насухо вытерла лицо, изведя на это платки всех троих.

Мария протянула ей свою руку с заветным перстеньком.

– Посмотри, вот этот перстень с голубками и бирюзой, ты его у меня давно видела.

– Да, – сказала Нина, – он всегда у тебя.

– Мне его Александр подарил, давно. И решено меж нами всё уж давно было, сразу, как он из Италии вернулся. А не говорила я этого потому, что согласия батюшкиного пока окончательно не было.

Мария помолчала, глядя в недоверчивые чёрные глаза.

– Ниночка, тебе показалось, что между вами склонность была. Ведь он не говорил тебе ничего. А у тебя будет настоящий суженый, ведь ты же красавица. Вон, поклонников сколько у тебя.

Нина замотала головой. Глаза снова наполнились влагой.

– Ну, вот опять, – всплеснула руками Варенька. – Ну не плачь.

– Оставьте меня, уйдите, – тихо сказала Нина.

– А ты опять слёзы лить примешься? Как же мы уйдём!

– Нет, я не буду, правда, не буду, идите.

Мария потянула Вареньку за руку.

– Правда, пойдём.

Варенька хотела возразить, но Мария потянула сильнее, говоря:

– Ей одной лучше, пойдём.

Они вышли из розария и двинулись вдоль озера. Здесь было жарко, и они свернули на тенистую аллею, ведущую к укромной беседке, где иногда сиживали с Катериной в жаркий полдень.

– Надо же, – говорила Варенька задумчиво, – вот не думала, что у Нины такие чувства могут быть. На вид-то она такая ветреная – лишь бы веселиться да перед кавалерами блистать.

Мария молчала. Она испытывала странное облегчение, как будто не Нина, а она выплакала все печали души.

Из их любимой беседки доносились голоса. Жалко! Мария повернула было обратно, но Варенька увлекла её в заросли, окружающие беседку.

– Царёв голос, – прошептала она, – Давай послушаем.

– Зачем? – спросила Мария. – Что нам за дело?

– А вдруг важное что? А вдруг про нас? Да Маша же! – в отчаяньи почти в голос сказала Варенька вылезшей из кустов подруге.

– Я тебя на берегу подожду.

Ждать пришлось довольно долго.

Варенька явилась довольно растрёпанная, с горящими глазами и ещё издали, едва увидев сидящую у самой воды Марию, заговорила:

– Маша, там такое важное! Ты почему мне послушать не дала?

– Как же не дала – ты столько времени там просидела.

– И немножко совсем! Не дослушав ушла, боялась, что ты не дождёшься. Ну, слушай…

– Да не надо, Варюша, – Мария поднялась со скамьи. – Бог с ними, с их секретами. Пойдём лучше в конюшню заглянем, я давно Зорьку не видала.

– Ладно, пойдём. Только ты слушай, это до нас относится. Князь Григорий от короля Августа вернулся, говорит, король сюда не поедет, а ждёт нашего царя к себе в Ярослав. Ох, царь и ругался, ох и честил его! Даже такими словами… Ладно-ладно, подожди, сейчас и про нас будет. Ну, там про политику сначала поговорили, что Август в войне помогать обещался. А потом вот: царь говорит, я к королевскому двору государыню брать не буду, пусть здесь меня дожидается. А для плезиру, говорит, возьму её девок – нас то есть. А Долгорукий хмыкнул так и говорит:

«Что, Пётр Алексеич, опасаетесь?»

А Пётр:

«Известно, опасаюсь. Август – козёл похотливый, – прямо так и сказал! – как бы урону не было».

А Головкин ещё спрашивает, мол, по фрейлинской части урону бы не было. Тут Пётр заржал, как жеребец, право слово, и говорит:

«Ну, тут не урон, а братская делёжка. Мы с Августом в прошлые времена все утехи по-братски делили». Потом опять про войну начали, я и ушла.

Варенька замолчала, заглянула Марии в опущенное лицо.

– Ну, что ты молчишь-то, Маша? Ведь это ужас!

– Ужас, – согласилась Мария, – и гадость. Может, отпросимся здесь остаться? С Катериной. А в письме Шорников тебе не писал, он сюда не собирается ехать?

Варенька улыбнулась смущённо, отвернула враз порозовевшее лицо.

– Нет, об этом не писал. Да и разве от него зависит? – служба. Митя всё больше природу описывает.

Помолчала и добавила, будто нехотя:

– Ну и чувства.

Мария улыбнулась её смущению.

– Вот бы они вместе с Сашей сюда приехали, мы бы вместе с ними в армию отпросились. Надоело мне на его царское величество смотреть – сил нет!

– Так тебе только до конца похода дотерпеть. А там ты уже мужняя жена, своим домом жить будешь.

– А знаешь, Варюша, я до сих пор не могу поверить, что замужем. Вроде всё такое же и я такая же. Так странно!

Варенька с любопытством посмотрела на неё и, против обыкновения, ничего не спросила.

Отказаться от поездки в Ярослав к польскому королевскому двору им не удалось. И Катерина за них просила – не помогло. Одно утешение – ехали вместе с Марьей Васильевной. Князь Григорий отправился вперёд, предварить его величество, а княгиня ехала в царской свите.

Пётр, как на пути на привал вставали, начал было с ней пошучивать. Не страшно, мол, мужа одного к королю отправлять, нравы, мол, при дворе весёлые, ещё подцепит какую-нибудь польку, забудет свою княгинюшку. Марья Васильевна ответила на эти подначки коротко:

– Не страшно.

Да так при этом посмотрела, что царь и язык прикусил, и больше на эту тему ни словечка не сказал.

– Вот смотри, – шепнула Мария Вареньке, – как у неё это получилось! Одним словом его окоротила! Нам бы так.

– Ещё бы, сколько она по европейским дворам тёрлась. Научишься!

Ехали, не торопясь, часто вставая, подкрепляясь из обильного буфета – специальной повозки, уставленной ледяными ящиками и походными жаровнями.

– Не пристало нам спешить, – приговаривал царь за очередной трапезой, – хватит и того, что мы к нему, а не он к нам едет.

Так, не спеша, и встретили выехавшего навстречу русскому государю короля Августа со свитою.

Свидание было, как картина. Королевский кортеж остановился за сто шагов. Король вышел из кареты и пошёл по дороге, большой, сверкающий золотым шитьём, неподвижно держа раскинутые для объятия руки. Свита, тоже пешком, следовала в отдалении. Пётр также спешился, но шёл не так красиво, да и платье на нём было попроще. Сошлись, обнялись и пошли, обнявшись, по дороге. Придворные перемешались в общую свиту.

Фрейлины не стали спешиваться. То есть они хотели было, но сперва посмотрели на княгиню, как всегда делали, если сомневались. Марья Васильевна на лошади сидела, не ворохнувшись, лишь шляпу к лошадиным ушам склонила. Ну и девы так же сделали.

– Ох, и когда же мы все тонкости политесные знать будем? – вздохнула про себя Мария.

Их величества долго пешком не проходили – загрузились в карету, там принялись хохотать и по коленкам друг друга хлопать. Видать, старое вспоминали. И то сказать, смолоду ведь дружбу водят.

На место приехали поздно. Но передохнуть нисколь не дали, объявили, что сей же час туалеты переменить – и в залу. Король Август его царскому величеству обед даёт.

Ах ты, Боже мой! Платья не разобраны, Глаша с царицей осталась, вместо неё совсем глупую девку им дали. Еле поспели фрейлины к царскому выходу. Царю-то что! Он в одном мундире и в пир и в мир.

А вот Август… Встречал царя в роскошном кафтане, а уж к обеду вышел – смотреть больно, глаза слепило, как он весь сиял да переливался. Лик, правда, у него обрюзгл и помят, хоть и густо напудрен.

Рядом с королём стоял наследник, тоже Август и тоже разряжен. Хотя до короля, конечно, ему далеко: и фигура похудосочнее, и величия во взгляде нет.

Обо всём этом перешёптывались Варенька с Марией, стоя перед государями в очереди на представление.

– А вот смешно будет, Маша, если и этот наследник за тебя глазом зацепится, – хихикнула Варенька.

– Сплюнь, а то ещё накаркаешь, – отозвалась Мария.

– Да не забудь, – продолжала веселиться Варенька, – как к их величествам пойдём, лик поугрюмее сделать, даром что ли, мы такими кикиморами вырядились?

Может, и не кикиморами, но не очень приглядными сделать себя им удалось – волосы убрали плоско и без завитков, платья надели из самых нелюбимых. Мария – зелёное, гасившее синеву её глаз, а Варенька – жёлтое, которое делало её медовые волосы похожими на прелую солому, а прозрачные русалочьи глаза превращало в кошачьи. Вдобавок они намазали белилами брови, ресницы и губы, а под глазами немного потёрли сажей.

– Маш, смотри, вот так ещё можно.

Варенька немного наклонила голову вперёд и сильно выдвинула подбородок, так что на шее надулись некрасивые жилы, а лицо приобрело какое-то лошадиное выражение. Мария фыркнула и затряслась от беззвучного хохота. К ним повернулось яростное лицо Нины.

– Вы совсем обе… Нам выходить сейчас.

Она величественно выплыла к государям под громкий речитатив церемониймейстера, выкликавшего её имя и титул. Она, в отличие от подруг, кикиморой себя рядить не стала и была во всей красе. Мария с Варенькой кланялись с втянутыми от сдерживаемого смеха щеками и выпученными глазами.

Король вознаградил их усилия – скользнул равнодушным взглядом и опять уставился на сияющую, и улыбкой и туалетом, Нину. А когда все отходили в сторону, провожал её глазами и любезной гримасой.

В толпе придворных они подошли к княгине Долгорукой. Та смеялась, закрывшись до глаз веером.

– Маша, Варя, что за вид!

– А это мы нарочно, Марья Васильевна, – наперебой заговорили обе. – Все ведь говорят, что король польский до женского полу охотник, ну мы и постарались, чтоб на нас ему охоты не было. Хватит уж нам приключений.

– О, какие вы хитрые! Приключений вам, действительно, довольно, Мари особенно.

Нина удивлённо спросила:

– Марья Васильна, неужели вы их одобряете? Ведь это конфуз! При царском дворе – и такие фрейлины! Можно подумать, король Август дикарь какой-то. Вот ведь я – вполне авантажна, и ничего со мной не случилось.

– Ты, Нина, просто великолепна сегодня, – улыбнулась княгиня. – Что же до королевских симпатий, – она повернулась к тесно стоящим Вареньке и Марии, – совершенно невозможно знать заранее, на кого он обратит внимание. Иногда это первая красавица, а иногда совершенная дурнушка, у которой не было ни единого поклонника. Говорят, – она усмехнулась, – что он, случается, удостаивает своей благосклонностью какую-нибудь простолюдинку или даже холопку, пахнущую молоком и навозом.

Она хотела ещё что-то сказать, но их уютный дамский кружок был нарушен вступлением кавалера. Причём, какого кавалера – пан Тыклинский, которого не видели с самого отъезда от Олизаров, любезно целовал ручки и рассыпал комплименты.

К Марии он обратился к последней, хотя осмотрел её всю сразу, как подошёл.

– Пани Марию можно поздравить со вступлением в брак?

Он впился глазами в её лицо, ожидая ответа.

– Можно, – спокойно сказала Мария.

– Но я слышал, – нетерпеливо продолжил пан, – что пани Марии пришлось сделать это против своей воли?

– Вы так слышали? – она сохраняла невозмутимость.

– О да! Говорят, вы даже потеряли сознание во время венчанья. Конечно, супруг, к которому нет склонности, становится причиной огорчений, и это может потушить блеск красоты самой прелестной дамы, он снова окинул её взглядом, – но если дама доверится преданному и обожающему её сердцу, её красота может засиять ещё ярче…

Тыклинский удивлённо оглянулся вокруг себя. Все, кроме Марии, смеялись, стараясь удержаться от громких звуков и закрываясь веерами.

– Ах, пан Тадеуш, – сказала Мария с грустью и странно блестящими глазами, – ваше средство не поможет. Если красота увяла, то её уж не вернёшь.

Она отвернулась, и растерянный пан увидел её дрожащие плечи.

За столом Мария сидела между двумя толстыми поляками, всё внимание которых было занято многочисленными бутылками. Вареньке достались такие же соседи, только ещё толще.

Зато Нину посадили рядом с королём, который то и дело оборачивался к ней, и в разговоре наклонялся к ней так, что касался её волос то щекой, то губами. Нина улыбалась.

Варенька, встречаясь взглядом с Марией, делала многозначительные глаза в сторону Нины, потом еле заметно показывала подбородком на русских министров и смешливо надувала щёки. Головнина и Шафирова посадили с развесёлыми полячками. Те вовсю щебетали и делали умильные гримаски, то вкладывали свои нежные ручки в руки русских, то шаловливо грозили пальчиками. Господа министры вели себя столь же различно, сколь сильно различались по характеру и сложению.

Толстый, всегда любезный с дамами Шафиров сейчас источал любезность изо всех пор своей румяной лоснящейся физиономии. Он не отворачивался от своей дамы ни на минуту, то и дело подносил к губам её пальчики, казалось, готов был съесть её саму. Хотя и подаваемые блюда не обделял вниманием – ни одного не пропускал.

Головнин же, тощий, с пергаментным в продольных складках лицом, отвечал на любезности своей дамы механической улыбкой паяца, отчего его лицо становилось похожим на сложенный веер. Дама его несколько пугалась такой улыбки, на минуту замирала, а потом, будто проглотив что-то, принималась любезничать с новой силой. Яства, соблазнительные, источающие невозможный аромат, русский канцлер серьёзно обследовал и передавал лакею нетронутыми.

Вот этими наблюдениями да переглядываниями Мария и Варенька и занимались всё время застолья.

Исчезновение обеих царственных особ первой заметила, конечно, Варенька. Заметила и Марии глазами показала. Нины тоже не было, не было и соседки Петра. Варенька силилась передать ещё что-то глазами и всем лицом – ничего у неё не выходило. Мария поймала взгляд княгини Долгорукой, спросила одними губами:

– Уйти можно?

Марья Васильевна посмотрела кругом, покачала головой отрицательно, показала кончик пальца – ещё чуть-чуть.

Вскоре ярые поклонники Бахуса принялись в одном конце стола кричать, в другом запели. Один из соседей Марии уронил голову на стол. Княгиня кивнула – можно – и первая встала, почти одновременно с ней поднялись обе фрейлины, вслед за ними потянулись те немногие из гостей, кого не привлекали богатые винные запасы.

К княгине и фрейлинам подошёл князь Долгорукий с повисшим на его руке королевским сыном. Юноша был изрядно пьян, но отдохнуть упорно отказывался и отправился вместе со всеми гулять в парк. Так и висел всю прогулку между Долгоруким и Макаровым. А когда компания уже вернулась к замку, и все прощались, готовясь разойтись по своим покоям, он вдруг выпрямился, поворотился к Вареньке и внятно сказал по-французски:

– Сударыня, позвольте предложить вам руку.

Варенька растерялась, а насмешник Долгорукий тихонько добавил:

– и сердце, – чем вызвал ещё большее её смущение и общий смех.

Спать Варенька и Мария заранее решили вместе – так спокойнее в этом неспокойном окружении. Хотя – пока ничего не случилось, так, может, и зря они загодя напугались.

С удовольствием вытянулись на широкой кровати – прошлую ночь спали плохо, какой сон в дороге. Но тут же подскочили от осторожного стука в дверь.

– Ну вот, – прошептала испуганная Варенька, – только сказали, что ничего не случится – и на тебе, накаркали.

– А может, Нина? – предположила Мария.

– Нет, Нина сразу позвала бы.

Словно в ответ, донёсся голос, но не Нинин, а мужской:

– Мадмуазель Свини… Мадмуазель…

– Это что ещё за Свини?

– Так ты же Свиньина, – фыркнула Мария. – Хорошо хоть на щеколду закрылись. А лучше бы в моей комнате лечь, у меня сегодня никаких поклонников не было.

– Ну да, а Тыклинский? Может, он сейчас к тебе стучится.

Варенька оправилась от испуга и с любопытством прислушивалась ко всё ещё звавшему и просившему открыть голосу.

– Интересно, кто это? Никак узнать не могу.

– Так спроси.

– Ой нет, тогда он пуще привяжется.

– Тогда вот что, – Мария прыснула в подушку, подождала минуту, успокаиваясь, и зычно откашлялась в сложенные ладони.

За дверью затихли.

Тогда она набрала воздуху и басом сказала:

– Какого чёрта! Княжна, где моя шпага? Я проткну мерзавца.

Из-за двери донеслись осторожно удаляющиеся шаги.

Мария упала рядом с уже содрогающейся в беззвучном хохоте Варенькой. Так они и заснули, не кончив смеяться.

На другое утро кофий им принесли ни свет ни заря – на сегодня назначена охота. Глупая прислуга отнесла прибор Марии к ней в комнату, хоть видела, что там никого нет. Пришлось посылать принести – так она принесла и от Нины, хотя та вполне зримо лежала в своей постели.

В результате все трое прогнали глупую девку и уселись в комнате Вареньки. Кроме кофия на подносах были булочки, ветчина, какие-то горшочки, но есть никому не хотелось, только пили кофий, прикусывая оранжами.

Варенька попыталась было жечь Нину взглядами по поводу вчерашнего, но та на жгучие взгляды внимания не обращала, а спокойно болтала о сегодняшней охоте и завтрашнем маскараде. А когда, напившиеся и проснувшиеся, они встали, чтоб одеваться для выхода, Нина вдруг сказала:

– Знаешь, Маша, меня король спрашивал вчера, – тут она всё же смутилась малость, – что это за история с царевичем, и кто эта фрейлина. Я рассказала. Он очень заинтересовался и хотел поближе с тобой познакомиться. Вчера-то он и не разглядел тебя толком.

– За язык тебя тянули? – рассердилась Мария.

Нина пожала плечами.

– А что тут такого? Да и хватит тебе дикаркой быть. Тем более, ты не девица теперь.

Она величественно удалилась.

– Значит, раз не девица, так блудить надо?! – возмущённо крикнула ей вслед Варенька. – Терпеть её не могу такую!

Охота была куда больше и роскошнее, чем у Олизаров и даже у Радзивилов – истинно королевская. Псарей, доезжачих, егерей, выжлятников, загонщиков – целая толпа, собак столько, что из-за их лая слов не слышно.

– И какую дичь можно добыть с таким шумом, – удивлялась про себя Мария.

Вслух удивиться было не с кем. Варенька была ангажирована королевичем Августом, да так, что ни минуту без его внимания не оставалась. А Марии в кавалеры достался гетман Сенявский. Он, как хозяин, был всецело порядком увеселения озабочен, так что даже когда рядом с Марией ехал, всё по сторонам поглядывал да распоряжался.

Иногда она ловила на себе взгляд короля и старалась скрыться от него за всадниками и деревьями. Но, похоже, король видел её отовсюду.

– Это из-за амазонки, – думала она сердито, – нет бы другую взять. А то – вишнёвая, да ещё с золотыми шнурами, разве в такой спрячешься?

Несмотря на шум и многолюдство, охота была добычливой – на поляну свозили туши кабанов, лосей, оленей, зубров.

– Откуда здесь столько зверя? – улучила минутку и спросила Мария у гетмана. – И в нетронутом лесу столько добыть трудно, а тут толчея, крики, все разбежаться должны.

Гетман самодовольно разгладил усы.

– Загонщики, пани княгиня – у нашей охоты нет равных.

– Ничего себе охота – сгонять в кучу да бить, – подумала она и опять спросила:

– Сейчас весна, а у вас тут и тёлки, и свиньи, – ткнула кнутиком. – Ведь у них детёныши в утробе, наверное.

– Из них готовят самые лакомые блюда, пани сегодня попробует.

Она содрогнулась и решила, что есть этих лакомств не будет.

Тут же рядом с навалами окровавленных туш повара устанавливали жаровни и поджаривали ещё тёплую оленью печень, раскладывали на серебряные тарелки.

Мария тоже взяла ломтик – с некоторым страхом – жутковато выглядели вспоротые тела оленей, да и из ломтя сочился на тарелку кровавый сок – недожарено. Но оказалось неожиданно вкусно. Сзади подошла Варенька.

– Наконец-то я тебя поймала. Что ты, Маша, весь день от меня убегаешь?

– Я не от тебя, а от Августа-старшего. А ты весь день в королевской свите.

– Ой, не говори! Августёнок этот меня доконал. Всё за папашей тянется, а сам как курёнок щипаный.

– Как ты сказала? Августёнок? – Мария расхохоталась.

– Ну вот, наконец-то моя гостья смеётся, а то мне казалось, пани Мария сердится на меня.

Через поляну шёл к ним Август, его тёмно-красный камзол живописно выделялся на зелёном фоне листвы рядом с разноцветными шкурами добытых животных.

Август скользнул взглядом по тарелке Марии и, не глядя, сделал знак рукой в сторону поваров. Тотчас в руках у Вареньки и у него оказались тарелки с сочащимися красным соком ломтями.

– Хороша ли сегодня печень, не пережарена? – спросил он у Марии.

– Не знаю, я первый раз такое ем, – призналась она.

– О, неужели пани раньше не бывала на охоте? А наездница вы великолепная.

Взгляд короля прошёлся по ней сверху вниз, потом обратно.

– Почему пани Варвара не ест? – повернулся он к Вареньке. – Смелее.

Варенька осторожно взяла кусочек в рот и замерла с остановившимся лицом. Август с интересом наблюдал.

– Кровью пахнет, – сказала она жалобно, с усилием проглотив, – и горько.

Август вопросительно посмотрел на Марию.

– А мне нравится, – сказала та. – Непривычно, но вкусно.

Август наклонился к её лицу, облизал большие красные губы. Крылья его большого носа напряглись.

– У пани Марии горячий нрав, это по всему видно.

Вроде ничего особенного не сказал, а её дрожь пробрала, и убежать захотелось, да подальше.

После того, как все отведали полусырого мяса и другими заранее припасёнными закусками подкрепились, а повара уже закончили разделывать туши и погрузили их в повозки, общество село на лошадей. Собаки были уведены, вместе с ними исчезли егеря, загонщики и прочая охотничья прислуга, и оказалось, что самих охотников совсем немного, по лесу они едут тихо, без толкотни.

– Мы в замок возвращаемся? – спросила Мария у короля, который не отходил от неё с тех пор, как вышел на поляну.

– О нет, моя прелесть, – живо ответил Август. – Здесь неподалёку есть охотничий домик, там уютнее, чем в замке. Пани княгиня любит жаркое из зубрятины?

– Не знаю, – ответила Мария, – У нас зубры не водятся.

– Княгине понравится, я уверен. – Август послал свою лошадь ближе и наклонился к ней. – Сегодня вас ожидает бездна новых ощущений, – промурлыкал он в самое её ухо.

Потом выпрямился и добавил со смехом:

– Я имею в виду оленьи отбивные и вепрятину в красном вине.

После того, как он отодвинулся, Мария заметила, что не дышала всё это время.

С другой стороны к королю подъехала Нина, и он склонился к ней, обнял за талию. Но едва только Мария попробовала отвернуть Зорьку в сторону, он тотчас повернулся к ней, заговорил, не давая отъехать. И так беседовал с ними обеими, обращаясь то к одной, то к другой, обеим улыбаясь и обеим говоря комплименты, до самого конца пути.

Охотничий домик стоял на взгорке рядом с небольшой быстрой речкой. Уже на крыльце пахло жареным мясом и чем-то сладким.

Король обеим своим спутницам подал руки и так, втроём, они пошли в дом. Мария посматривала на Нину – та нисколько не конфузилась и не досадовала на появление соперницы. И за стол они так же сели, троицей.

Пётр похохатывал, глядя на них, подмигивал круглым глазом.

– Что, брат Август, полонён русскими силами?

– Полонён, ваше величество, – охотно соглашался король, – однако ж пощады не прошу, – и подмигивал в ответ.

Мария сидела как на иголках, застолье длилось бесконечно. Иногда переглядывалась с Варенькой, когда та находила случай отвернуться от своего королевича. Иногда ловила на себе внимательный взгляд княгини Долгорукой. Та сидела рядом с мужем и была будто чем-то обеспокоена.

За столом много ели, ещё больше пили. Недалеко сидела французская графиня Амелия, та, что в Яворове Марииной свадьбе с Шереметевым радовалась. Она изо всех сил улыбалась теперь и подмаргивала Марии, а когда встали из-за стола, подскочила и застрекотала:

– Какой успех, Мари, какой успех! Помните, я вам предсказывала.

– Какой успех? – спросила Мария рассеянно.

– Но как же, король Август совершенно пленён вами.

Мария посмотрела на её длинный нос между близко сидящими глазами и спросила:

– Вас ведь не было с утра на охоте?

– О да, – ответила та, – утром я была ещё в дороге. Но на самое весёлое я успела. А?!

Она сморщила личико в подмигивающую гримаску.

– Самое весёлое? – переспросила Мария.

– Конечно, не все допущены, но ведь это не охота с загонщиками и толпа тут ни к чему, – сказала она ещё непонятнее и ещё веселее сморщилась.

Мимо прошли Долгорукие и Марья Васильевна взглядом позвала Марию. Перед крыльцом стояли открытые повозки, в одной уже сидели Головнин и Макаров, в другую королевич подсаживал Вареньку.

– Маша, – крикнула она, – садись с нами.

Мария быстро пошла к ней, на ходу спросила:

– А Зорька-то?

– Потом приведут, – сказала Варенька, – садись скорей.

Сзади раздался рык Петра:

– Куда!

Сразу забегали люди с факелами, что-то говорил-уговаривал князь Долгорукий, и Пётр ему в ответ раскатисто:

– Не тревожься, князь Григорий, езжай со своей княгинюшкой.

И вот уже не осталось перед крыльцом ни одной кареты, а вместо Петра на крыльце стоял Август и поднимал красивую руку к небу.

– Какая ночь, какие звёзды!

Потом будто неожиданно увидел Марию и картинно удивился:

– Как, вы здесь, моя прелесть?

– Я хочу свою лошадь проведать, да не знаю, где она.

– А, лошади? Они за домом, там есть навес. А зачем…

– И ещё хочу узнать, – невежливо перебила она, набравшись духу, – узнать, что всё это значит? Почему все уехали, а мне уехать не дали?

– Как все уехали? – воскликнул Август с тем же деланным удивлением и подошёл ближе. – Уехали те, кто слишком утомлены на охоте. Сейчас мы чудесно посидим у камина, выпьем вина и шоколада. Вы любите шоколад? Его привозят из Нового Света.

Он взял её под локоть и добавил:

– Ваша подруга, пани Нина, тоже осталась. Вы напрасно чего-то боитесь.

Он настойчиво двигался в дом и, поскольку её локоть был прочно зажат его рукой, ей приходилось идти туда же.

– Вы озябли, моя прелесть, – он склонялся к самому её лицу, голос был похож на воркование. – Надо выпить горячего вина с корицей, и всё будет хорошо.

Мария вздрогнула от горячего дыхания на своей щеке.

– Будет очень хорошо, мадам, вы останетесь довольны, – его голос стал хриплым.

Просторная гостиная была освещена только камином. Посредине стоял стол с бутылями и блюдами, общество же сидело не у стола, а по всей комнате, примостив питье и закуски на ручках кресел и диванов и даже на полу.

Дух здесь царил более чем непринуждённый. Многие кавалеры были без париков и в расстёгнутых камзолах, некоторые камзолы и вовсе сняли, в темноте белели рубахи. У дам были растрёпаны причёски, помяты туалеты. Марии бросилась в глаза женская нога в спустившемся чулке, перекинутая через ручку кресла. Рядом сопел её сегодняшний кавалер гетман Сенявский. Его рубашка была расстёгнута до самого низа, жирная грудь ходила складками.

Мария остановилась, не дойдя до кресла, куда вёл её Август.

– Мне надо выйти, – прошептала она, опуская глаза.

– О, – он выпустил её локоть, – жду вас здесь. И с нетерпением, – он игриво выпятил влажные губы.

Мари выскочила из гостиной, закрыла за собой дверь. Вот напасть! – сверху спускалась Нина.

– Маша, что ты здесь?

– Мне надо поправиться, я сейчас.

– Ой, я с тобой.

Следом за ней спускался Пётр.

– Мы сейчас придём, – обернулась к нему Нина.

Пётр согласно помычал, с любопытством глядя на Марию. Он был только в чёрных шёлковых панталонах и расстёгнутой рубахе, на груди курчавились тёмные волосы. Нина была одета в большой бархатный халат с меховыми отворотами. И в таком виде они идут в гостиную! У Марии намокли ладони.

Едва только за Петром закрылась дверь, Нина оживлённо заговорила:

– Как я рада, Маша, что ты тоже с нами. А то всё с этой Варей, ну её, эту постницу!

Она пропустила Марию вперёд в дверь туалетной, не переставая говорить:

– Теперь ты узнаешь, что такое настоящая европейская культура, настоящее комильфо.

– Да, – сказала Мария.

Она раздумывала, что лучше: сделать вид, что она здесь надолго, и дождаться, пока Нина уйдёт, или наоборот выскочить прямо сейчас, пока та оправляется.

Но Нина делать здесь ничего не собиралась, вертелась перед зеркалом, ей просто хотелось поболтать.

– Ты понимаешь, – с воодушевлением говорила она, – любовь есть искусство. И, как всякому искусству, ей надо учиться. А та плебейская мораль, которая до сих пор царит в обществе – в России особенно, – добавила она от себя и опять приняла назидательный тон, явно повторяя чьи-то слова, – эта мораль тормозит развитие культуры, сохраняет варварство.

– Это кто ж тебе всё это рассказал, Август что ли? – спросила Мария.

– Ой, король Август такой плезирный кавалер. – Нина порозовела, но, кажется, не от смущения, – он истинно учитель в любовной науке. Нет, нет, Маша, подожди, не морщись, ты послушай! Ведь в супружестве никогда истинного удовольствия быть не может. Муж знает, что он вправе всё получить без каких-либо усилий и не старается угодить своей жене, заслужить её благосклонность, а саму любовь сделать приятной, чтобы жена снова и снова стремилась испытать это удовольствие.

Мария удивлённо смотрела на давно знакомую Нину. Глаза её сверкали, щёки пылали, растрёпанные волосы стояли, как нимб. Лицо у неё было как на молитве. «Вдохновенное» – всплыло в памяти слово. У Нины было вдохновенное лицо.

А говорила она при этом:

– Знаешь, у короля такие нежные губы, когда он целует в грудь или по животу вниз, вот так…, то прямо мурашки по спине. Ну, ты сама сегодня узнаешь.

– Сама? – Мария очнулась.

– Ну как же, – Нина погладила её бархатным взглядом, – первым у тебя сегодня Август будет.

– Первым? – Мария закусила губу, чтобы не сказать лишнего.

Она решительно подняла подол и шагнула за занавеску.

– Ты куда?

– Сюда. Для чего ж я шла в туалетную, о любви поговорить?

– А знаешь, – Нина продолжала говорить, отделённая занавеской, – ты Петру очень нравишься, он не говорит, но я вижу. Он очень рад, что ты сегодня здесь. Он тоже хороший, хотя до Августа ему далеко, конечно. У него больше силы, напора мужского, иногда даже ярости, а Август – искусник…

Мария застонала, не в силах слушать всё это.

– Что ты, – испуганно спросила Нина.

– Живот схватило.

Чтоб было понатуральней, Мария принялась кряхтеть.

– Ты иди, – сказала она. – Я приду после.

– Ладно, я скажу, что у тебя в платье непорядок.

Мария выдала в ответ новую порцию стонов и покряхтываний, и Нину как ветром выдуло за дверь.

Выйти из-за занавески, попробовать, открывается ли окно, было делом одной минуты. Даже плотная драпировка на окне почти не заняла времени – гвоздики, держащие ткань, легко вытаскивались из рамы.

– Однако, у меня уже пристрастие лазать в окна образовалось, – сказала себе Мария и прыгнула в траву.

Окно выходило на заднюю сторону дома, найти лошадей в темноте по звукам и запахам проще простого. Так что Мария уже сидела на Зорьке, когда Нина, верно, ещё сообщала польскому королю, что его новая русская пассия немного задержится.

В замке Мария сразу пошла к себе, но по дороге заглянула к Вареньке. Сцена, которую она там увидела, была вполне в духе сегодняшнего вечера. Сразу перед входом располагалась спина королевича Августа и его взъерошенный затылок. А напротив, в дальнем конце комнаты, загородившись креслом, стояла Варенька, и вид у неё был отчаянный и упрямый.

– Маша! – даже не закричала, а завопила она и принялась вылезать из-за кресла.

Королевич обернулся. Спереди он был ещё более взъерошенным и, вдобавок, красным и поцарапанным. Он пробормотал невнятное и боком протиснулся мимо Марии в дверь.

– Ой, Маша, – Варенька повисла на её шее, – ты прямо как с неба упала, на моё счастье.

– Погоди, я прикажу ванну.

– Уже готова, – закричала Варенька. – Я как раз собиралась, когда этот обормот явился.

– О, хорошо, я всю дорогу мечтала. Давай вместе.

– Конечно. Представляешь, – говорила Варенька, быстро раздеваясь, а потом в воде, сидя напротив Марии, – этот Августёнок, как сели в карету, сразу руки распускать начал. Всю дорогу толкаться с ним пришлось! И сюда пришла – он чуть не сразу явился. То есть, это хорошо, что сразу, а то если б позже, я бы уже раздеться успела. Нет, всё-таки как плохо одной, как хорошо, что ты вернулась.

Варенька уже совершенно пришла в себя и стрекотала с обычным удовольствием.

– А ты как вернулась? Что там было?

Мария закинула за голову руки. В тёплой воде захотелось спать.

– А красные полоски на личике наследника польской короны ты нарисовала?

Варенька пожала плечами.

– А что мне оставалось делать? Он ведь нешуточно лез. Ты меня прямо спасла. Ой, Маша, ну что там было?

Мари вздохнула.

– Блуд там был. Похоже, свальный.

У Вареньки вытянулось лицо, и округлились губы.

– Ой, а как же ты?

Мари засмеялась.

– Ты не поверишь, в окно выпрыгнула.

– Опять?!

Варенька тоже засмеялась.

– Опять выпрыгнула!

Они хохотали, не могли остановиться, опускались от смеха в воду, булькали, опять поднимались и хохотали, хохотали.

В дверь постучали. От смеха они не могли ответить. Из-за двери высунулось лицо княгини Долгорукой. Она вошла, посмотрела на них, содрогающихся в конвульсиях смеха, и хлестнула по щеке ладонью сначала одну, потом другую. В наступившей тишине резко прозвучал её голос:

– Что случилось, девоньки?

Обе молчали, обессиленные. Потом выговорили охрипшими голосами:

– Смешно очень было.

– Ну ладно, – княгиня встала. – Я пришла Варю к себе звать, а раз и Мари здесь, ещё лучше. Одевайтесь и приходите, будем к маскараду завтрашнему готовиться.

После дикого хохота в ванне они обе были спокойными и умиротворёнными. И есть хотелось страшно! Никаких запасов у них здесь ещё не было, да и без Глаши это было бы трудно. Пока они колебались, не послать ли сначала на кухню за какой-нибудь закуской, явился лакей от Долгоруких – снова звать. Пришлось идти голодными.

И очень кстати – Долгорукие собирались ужинать.

– Как, ещё не ужинали? – удивилась Мария, – А мне казалось, так поздно уже.

– Это тебе из-за приключений долго показалось, – хихикнула Варенька, – да и мне тоже.

– Ну-ка, ну-ка, расскажите, – княгиня усадила их рядом с собой на диван. – Пока Григорий Фёдорович парик одевает, рассказывайте.

В пересказе их сегодняшние напасти казались смешными, и они то и дело смеялись за этим рассказом. Княгиня тоже смеялась, но и задумывалась, и головой качала.

– Попала ты, Мари, в переплёт, – вздохнула она, дослушав до конца.

– А я попала? – ревниво спросила Варенька.

– И у тебя радости мало, или много – как посмотреть, – улыбнулась княгиня, – Придётся тебе от твоего Августёнка побегать. Но ведь ты сама его Августёнком назвала. Перед отцом своим он ещё мальчишка. А вот сам Август… Не помню случая, чтоб дама, им облюбованная, могла иначе спастись, кроме как бегством.

– А куда? – спросила Мария.

– Никак, ты сразу бежать собралась? – улыбнулась княгиня. – Погоди, посмотрим, что завтра будет. Ты какой костюм на маскарад оденешь?

– Не знаю, у меня никакого нет.

– А, так мы сейчас после ужина в королевскую костюмерную сходим, выберем. Надо сегодня, а то завтра все брать бросятся и всё хорошее разберут.

И вы никому не говорите, в каких костюмах будете. И Нине не говорите. Она там осталась?

Мария кивнула.

– Ясно. Ну, вот и князь. Идёмте.

Ужинали в столовой царских апартаментов. В отсутствие государя за хозяина был канцлер Головкин. И он, и Макаров не могли скрыть удивления, увидев Марию. Только Макаров удивился радостно, а Головкин подозрительно.

– Варя же вернулась, вот и я тоже, – ответила им Мария и отдала всё внимание ужину.

Здесь тоже стояла на столе сегодняшняя дичь, но казалась она гораздо вкуснее давешней.

После ужина, в костюмерной они были совершенно ослеплены обилием и разнообразием всевозможных костюмов. Тут были турецкие шаровары и чалмы, сверкающие мантии фей и усыпанные звёздами колпаки волшебников, античные туники, красные юбки испанских крестьянок – всего не перечислишь!

Варенька выбрала себе костюм волшебницы: узкое сиреневое платье без фижм, высокий остроконечный колпак, усыпанный звёздами, с прикреплённой к нему вуалью, тоже в серебряных звёздах.

Княгиня решила быть пастушкой, а для князя взяла костюм пастушка.

Марии очень хотелось одеть мужское платье, она не могла забыть графиню Олизар на охоте. Когда она призналась в этом, Варенька ужаснулась, а княгиня весело захлопала в ладоши:

– Отлично, Мари. Это лучше всего. Я знаю, что тебе подойдёт.

Она долго рылась в бесконечных рядах висящих тряпок и вытащила сплошь вышитый короткий кафтанец, узкие штаны с пряжками на икрах и широкий красный пояс.

– Ещё сюда надо белую рубашку, я тебе мужнину дам, и чулки белые оденешь, поплотнее. Шляпу не надо, а вот парик – обязательно.

Она достала из стоявшего тут же шкафа вороной парик.

– Пойдёмте, померяем всё.

– А мне парик? – попросила Варенька.

– Тебе надо просто волосы распустить. О, главное-то забыла!

Она вынула три чёрные шёлковые маски. Маски померили сразу, а костюмы – в гардеробной княгини. У неё же и оставили их, чтобы завтра одеть без посторонних глаз.

– Вы лучше вместе ложитесь, – сказала княгиня, провожая их спать, – и запереться не забудьте.

Они немного поговорили в постели о событиях этого длинного дня, а потом вдруг сразу наступило утро.

Общего завтрака, как это часто бывало после весёлой ночи, не собирали, поэтому до обеда фрейлины были свободны и предались любимым занятиям. Варенька вышивала, а Мария читала книгу отца Феофана. Причём делали они это в самом дальнем и глухом уголке парка, так что за всё утро их никто не побеспокоил…

К обеду Мария собиралась с некоторым страхом. Нина, только что проснувшаяся, глянула на неё сердито и буркнула только:

– Ты здесь?

Пётр за обедом на неё и не взглянул, и она поуспокоилась. Однако, Варенька шепнула ей с таинственным видом:

– Вечером что-то будет. Нет, не знаю, что. Но будет.

Ну, будет так будет. Марии запало в голову замечание княгини о бегстве, и она прежде, чем идти одеваться на маскарад, сходила в конюшню, проведала Зорьку и посмотрела, на месте ли её сбруя. Всё было в порядке.

Возвращаясь, она встретила обеспокоенную Вареньку.

– Маша, ну можно ли так пропадать! Я везде обыскалась!

– Я в конюшню ходила. А что случилось?

– Так одеваться уже пора. Пойдём сразу к Марье Васильевне. А знаешь, – Варенька хихикнула, – у нас Нина – вот смехота! – принесла три костюма цветов, два разложила у нас и ждёт, что мы наденем. Позаботилась! Я сказала, что тебя искать пойду. Пусть ждёт!

– А каких цветов, – спросила Мария.

– Себе пиона, а нам фиалки и ромашки. Такие смешные – на голове шапка в виде цветка, юбка из лоскутков – лепестки как бы, а лиф зелёный. Вообще-то ничего костюмы, приглядные, но у нас лучше. И главное – никто не знает!

– А почему надо, чтоб никто не знал? Так, конечно, веселее, но вы с княгиней так скрываете, словно это страшная тайна.

Варенька остановилась и уставилась на неё.

– Как, ты ничего не знаешь?!

Мария пожала плечами.

– Значит, княгиня тебя ещё не видала? Ведь на тебя же облаву готовят! Про меня ничего не говорили, но мы же с тобой всё вместе, значит, по мне и тебя узнать могут.

– Постой, какую облаву? Кто? И откуда узнали?

– Ну, кто – дело ясное. А узнали от Шафирова. Он, видать, к тебе расположен, и потихоньку княгиню предупредил, чтоб она тебя остерегла. Там будет как бы нападение разбойников – представление – а в конце разбойники одну даму в плен возьмут и с собой утащут. И дама эта – ты. Для этого Нина и о костюмах для нас позаботилась – чтоб ясно было, кого пленять.

– Да, – почесала нос Мария, – и что бы я без тебя да без княгини делала?

Народу на маскараде было – пропасть. Видать, ещё подъехали.

– Вот и хорошо, – приговаривала Варенька, – в толпе-то спокойнее.

Мария чувствовала себя стеснённо с выставленными напоказ ногами и бёдрами. Ей казалось, что все узнают в ней переодетую женщину, хоть княгиня с Варенькой в один голос уверяли, что её не отличить от молодого вьюноша.

Начались танцы.

– Мы так и будем стоять? – спросила Варенька, – Меня из-за тебя никто не приглашает, думают, что я при кавалере.

– Ой, – смутилась Мария, – я ведь не умею за мужчину.

– Ничего не знаю, – Варенька потащила её к танцующим. – Назвался груздем – полезай в кузов.

– Постой, я хоть соображу, как начинать. Так, ты с правой, значит, я с левой…

И они пустились танцевать. Да как ловко получалось! Мария быстро приспособилась, глядя на ноги переднего кавалера, а потом и привыкла так, что переступала, не глядя, и почти не ошибалась.

Она даже рискнула два раза протанцевать с другими дамами, чем очень развеселила Вареньку.

– А ты здесь – самый приглядный кавалер, – смеялась она, – Правда, у тебя ноги самые стройные, а уж стан в этом поясе – просто загляденье. Если б росту тебе прибавить да плечи пошире, так ты бы, Маша, всех дам сегодня отбила бы.

– Если уж я кавалер, так не зови меня Машей, а хоть Мишей, что ли. А лучше Мишелем, на французский манер.

– Отлично, месье Мишель, – ещё больше развеселилась Варенька, – не изволите ли пригласить меня на этот англез?

Они танцевали и смеялись весь вечер. Иногда мимо, совсем рядом проходил королевич. Он бродил меж людей, не иначе – искал Вареньку. Пётр и Август не танцевали, только один раз вначале прошлись, сидели в парадной стороне залы, внимательно оглядывая проходящие мимо пары. От их ищущих взглядов по телу пробегала щекотка, и подруги от души веселились.

Иногда из рядов танцующих выходила пион-Нина и, подойдя к государям, качала отрицательно головой. К ним подходили и другие люди, вроде бы с докладами.

– Я, маленькая, в казаки-разбойники с мальчишками играть любила, – сказала Мария, – как будто опять играю.

– И верно, как игра, – согласилась Варенька. – Нешто у них других дел нет, как за тобой гоняться?

Музыка остановилась, и в залу вкатился пёстрый звенящий клубок шутов. Гости шарахались, а клубок сцепленных тел прокатился по кругу, расчищая место, и распался на несколько человечков в ярких костюмах с нашитыми бубенчиками. Началось кривлянье, пищанье, блеянье, зрители смеялись.

– Никак, это вместо обещанных разбойников, – хихикнула Мария.

Покуролесив, шуты начали взбираться друг на друга, как обезьяны, и образовали две большие башни из людей. Двое, что были на самом верху, принялись кричать попеременно – один по-польски, другой по-русски – что сейчас гостей просят в парк на вольный воздух полюбоваться фейерверком, а при проходе в парк надобно отдать привратнику свою маску, в парк идти с открытыми лицами.

– Вот и досмеялись, – сказала Варенька.

– А может, не пойдём в парк? – предложила Мария.

– Нет, здесь оставаться одним – ещё хуже. Давай в толпе пройдём, может, не заметят.

Вроде бы удалось. В толчее сунули свои маски старику в ливрее, в толчее прошли в парк, смотрели издали, как бегал русский царь, поджигая огненную потеху, а рядом с ним кивал большой головой польский король. В небе распускались огненные букеты, вставали колонны и огненные дворцы.

– Они про нас и думать забыли, – успокоились подруги.

Сразу после угасания последнего фейерверочного огня, раздались выстрелы. Зрители в ожидании новой забавы оглядывали небо, но огни не загорались, а вместо этого выскочили странно одетые люди с пистолями в руках, истошно кричащие. Часть гостей начала хлопать в ладоши, часть – закричала «Караул»!

– Ну, вот и разбойники, – помрачнела Варенька.

– Давай, убежим, – схватила её за руку Мария.

– Да куда тут убежишь?

– Ну, тогда хоть разойдёмся, чтоб труднее нас ловить было!

– Так они только тебя ловить будут, я-то им на что.

Ряженые разбойники, между тем, стреляли в воздух и делали страшные рожи, распугивая гостей. Продвигались они явно в их сторону.

– Ну бежим же, Варюша, – шептала Мария.

– Куда тут убежать можно? – говорила Варенька.

На них оглядывались.

Мария всё-таки попыталась улизнуть в толпу, но было уже поздно – дюжий молодец подхватил её на руки, и вся ватага побежала обратно. Ей только и оставалось, что побрыкаться всласть, и она отвела душу – измолотила похитителя и коленями, и крепкими башмаками, поскольку руки он сразу зажал своей лапищей.

Далеко похитители не пошли, остановились на заднем дворе. Марию поставили на ноги, и предводитель разбойников сказал голосом царского секретаря Макарова:

– Помилосердствуйте, Мария Борисовна, чем слуга-то виноват? Вы ведь на нём места живого не оставили, весь в синяках.

Мария поперхнулась от неожиданности.

– Вы, Алексей Василич? – спросила она возмущённым шёпотом. – Вот уж не ждала, что вы в такое непотребство ввяжетесь.

– Полноте, Мария Борисовна, – весело удивился Макаров, – это ж маскарад, веселье. И представление с похищением прекрасной дамы ради шутки устроено. Мы сейчас должны вас в укромное место спрятать, а отважные рыцари будут искать и освобождать.

– И где же это укромное место? – подозрительно спросила Мария.

– Да вот наверху в этой башне. Там комната есть с камином. Там уж всё приготовлено – и постель, и ужин, чтоб вам удобно было ждать спасения.

Макаров говорил с простодушной доброй улыбкой.

– Мы ещё веселее сделаем, – сказала Мария решительно, – я сейчас от вас убегу.

Последние слова она крикнула на бегу, изо всех сил припустив к конюшне. Разбойники догонять её стали не сразу, да когда и стали, бежали вяло, видно, о таком повороте их не предупреждали.

Зорька была на месте и, судя по яслям, кормленая. Она быстро приладила лошади узду и принялась стаскивать со стены седло. Голоса снаружи приближались. Похоже, оседлать ей уже не успеть. Она взяла Зорькины поводья и побежала к другим дверям длинной конюшни.

В первые двери вошла толпа мужиков, среди которых возвышались головы Петра и Августа.

Они стояли в дверях, когда Мария с трудом вытащила из скобы засов и толкнула дверь. Дверь не подавалась! Наверное, с улицы заперта, а то и забита!

Мария почувствовала, как ослабли колени, и разозлилась на себя. Ещё чего! Она оглянулась, увидела висящую недалеко плётку, сняла, поудобнее перехватила. Это была не лёгкая дамская плёточка, какую брала она на верховые прогулки, а тяжёлая – настоящая нагайка – с длинным и опасным ремнём, утолщённым на конце. Она упёрлась в спину смирно стоящей Зорьки и влезла на её непокрытую шкуру. Не очень удобно, но она ездила без седла.

Люди у противоположного конца конюшни топтались на месте, переговаривались, потом медленно двинулись к ней. Мария легла на шею Зорьке, прошептала ей в тревожное ухо:

– Ну, давай, Зоренька, быстрее.

Поводьями и коленями она просила лошадку разогнаться. Быстрее, быстрее! Зорька полетела. Впереди остальной толпы наперерез лошади выскочил большой мужик, тот, что тащил её на руках. Мария взмахнула нагайкой, целя ниже лица. Остальные шарахнулись в стороны.

Уже выскочив из конюшни, она услышала:

– Марья, стой, сумасшедшая! – кажется, голос царя.

Зорька летела через двор, перепрыгнула колодец, какой-то погреб, проскочила ворота и вылетела на дорогу в Яворов.

Она была отдохнувшей и резво бежала без остановки всю ночь. Мария сначала оглядывалась и вздрагивала при непонятных звуках, потом задремала. Иногда она засыпала крепче и выпускала поводья, начинала сползать с Зорькиной спины. Тогда та останавливалась и слегка подпрыгивала. Мария просыпалась, садилась крепче, и они двигались дальше.

Разгорался рассвет. Мария с трудом выпрямилась, оглядела окрестности. Надо бы найти воды для лошади и отдохнуть. Зоренька устала, да и у неё самой затекли ноги и спина.

Зорька подняла голову, задвигала ушами – копыта! Звук мягкий – не по дороге скачет, и лошадь одна.

– Как думаешь, Зоренька, добрый человек едет, или спрятаться надо?

Зорька стояла спокойно. Мария не стала суетиться.

Всадник показался за деревьями, он скакал к дороге, прямо туда, где стояли Мария с Зорькой. Едва он приблизился настолько, чтоб можно было немного рассмотреть, Мария радостно взвизгнула и пустила Зорьку галопом.

– Как повезло нам, Зоренька, – приговаривала она на скаку.

Всадник, видя скачущую навстречу Марию, стал придерживать коня, потом и вовсе встал, поскольку Мария неслась прямо на него. Зорька подскакала вплотную к его коню и сама встала – умница, а Мария с размаху ткнулась в его грудь и повисла на шее.

– Простите, сударь, – услышала она растерянный голос своего Саши, – позвольте мне узнать, чем я могу быть вам полезен?

Она подняла к нему лицо и он растерялся ещё больше.

– Господи, Маша, да как же?..

Он стянул с её головы чёрный парик, провёл рукой по русым волосам, закрученным вокруг.

– Это чудо. Я сейчас ехал и о тебе думал. И вот ты.

Его конь беспокойно переступил и отодвинул Сашу от неё. Он соскочил на землю, подошёл к ней.

– Да ты без седла?

Подставил руки, и она спрыгнула. Он не стал ставить её на землю, прижал к груди и держал, она чувствовала его сердце. Он потянулся поймать поводья Зорьки, и она сказала:

– Не надо, это же Зорька.

– Да, – улыбнулся он, – Зорька. И ты. Но как же вы тут? И без седла?

– Мы убежали, – сказала Мария. – Может, ты поставишь меня? Зорьке надо отдохнуть и попить, а мне – походить, мы всю ночь ехали.

– Всю ночь? Почему?

Мария вздохнула.

– Ну, понимаешь, король Август, он очень пылкий мужчина… Ну, вот я и решила подождать царского поезда в Яворове, с Катериной Алексеевной.

У Александра напряглись руки и выпятились бугры на груди.

– Нет, – не дала она ему сказать, – Он ничего мне не сделал, пальцем не тронул, так что ты там не вздумай ничего говорить. Скажи только, что встретил меня, и что я в Яворов еду, к государыне.

– Ладно, – сказал он, помолчав, – я там скажу, что ты уехала, но ты не поедешь. Нечего тебе одной на дорогах делать. Тут рядом корчма, я там ночевал, подождёшь меня там.

Он говорил повелительно, как командовал, и у Марии сладко замерло сердце от этой его повелительности. Она ткнулась лицом в его шею и почувствовала, как его руки крепче её сжали.

Он широко шагал по лугу, намотав на локоть поводья своего коня. Зорька шла сзади, Мария слышала её близкое дыхание и похрупывание сочной травой.

– Ты меня так и будешь всю дорогу нести?

– Угу, – ответил он.

Ей очень нравилось у него на руках, она согласна была бы остаться так на всю жизнь. Но ведь ему тяжело.

– Пусти же, Саша, мне пройтись надо, а то ноги отвалятся. Ты же сам меня учил.

Он медленно опустил одну руку, и её ноги встали на траву. А вторую руку он опускать не стал, оставил на её плечах, и она стояла прижатой к его груди. Как бьётся его сердце, будто выскочит сейчас.

– Маша, – услышала она его необычно низкий голос.

Он дышал часто, и дыхание было таким горячим, что, казалось, обжигало.

– Ты устал? – спросила она озабоченно. – Ятяжёлая?

Он отпустил её и посмотрел с непонятной улыбкой.

– Пойдём скорей. Быстрей уеду – быстрей вернусь.

– Так, может, на лошадей сядем?

– Тут рядом. Вот уже видно.

За деревьями и впрямь стоял домик с красной крышей и распахнутой дверью.

– А можно там юбку попросить?

– Можно, наверное.

Он поглядел на неё и удивился – только сейчас увидел её костюм.

– Ты совсем как мальчик. А почему так?

– Там маскарад был, я прямо оттуда. Ты амазонку мою привези, ладно? У Вареньки спроси, она даст. И кланяйся ей, скажи, что хорошо всё. Без неё я бы там пропала.

Александр сжал её ладонь, посмотрел внимательно.

Корчмарь, старый худой еврей, встретил их в дверях, проворно согнул сутулую спину.

– Комнату для княгини, – сказал Александр, останавливаясь у дверей, – постель и завтрак. Она останется до завтра, подождёт меня.

Хозяин ещё ниже склонился, взглянул на Марию, спрятал усмешку.

– Всё будет, что пану угодно. Комната та, где пан ночевал, уже прибрана.

Он крикнул по-польски, вышла молодая черноглазая женщина в вышитой рубахе, принесла крынку молока и каравай.

– Может, пан тоже выпьет молочка, которого не хотел дождаться? Парное.

Мария дёрнула Александра за рукав, напомнила:

– Юбку.

Хозяин услышал, спросил:

– Пани угодно переодеться?

– Да, – попросила Мария, – юбку на сегодня, завтра мне привезут.

Корчмарь снова крикнул женщине, достал две тёмные глиняные кружки, разлил молоко, нарезал хлеб.

– Пока жёнка достаёт одёжу, покушайте. Сейчас яишня будет готова.

Александр собирался, как видела Мария, уйти, как только устроит её, поэтому она поскорей притянула его за руку на лавку и пододвинула кружку с молоком. Он выпил её махом и принялся за вторую. И она выпила. А хлеб был таким свежим и запашистым, что от каравая почти ничего не осталось. Яишня и одежда для неё появились одновременно, и она сказала, что сначала переоденется, а потом спустится и поест. Тут он опять собрался проститься, но она была наготове и попросила проводить её в комнату.

Комната была маленькая с косым потолком и открытым окошком. В углу белела постель, из-под которой торчало сено.

Мария чувствовала внутри какую-то странную щекотку. И ей казалось невозможным, что Саша сейчас уедет. Она положила свёрток с одеждой на столик у стены и спросила:

– Тебе обязательно сразу сейчас ехать?

Он переминался посреди комнаты.

– Ну, конечно, я же на службе.

– Могла же у тебя лошадь расковаться, или ещё что.

Она встала напротив него и склонила голову набок.

– На немножко со мной останься.

Он насупился и слегка покраснел.

– Но я же быстро, Туда и сразу обратно. Пакет отвезу, ответ возьму и сразу сюда.

Мария вздохнула и стала стряхивать что-то невидимое с его рукава.

– А они этот ответ, может, два дня сочинять будут.

Он поймал её руку, поднёс к губам, сказал невнятно, прижав рот к её ладони:

– Я их потороплю.

Мария подняла лицо близко к нему и сказала медленно:

– Саша, ты мне муж?

Хотела сказать утвердительно, а получился вопрос, и от этого вопроса он стиснул её плечи, как тисками, и впился губами в её губы.

Комната закружилась вокруг неё, и стало жарко. Она хотела сказать, что здесь очень жарко, но он сам догадался и снял с неё кафтанчик, а потом и рубашку. Постель была прохладной, сено шуршало и вкусно пахло. Она изнемогала от его губ и рук, это было мученье… А он вдруг ткнулся в подушку рядом с ней и застонал со сжатыми губами.

– Что ты? – спросила она испуганно и погладила его по плечу.

– Сейчас, подожди, – сказал он в подушку и полежал так немного. Потом поднял голову и ущипнул губами её ухо.

– Ты ещё красивее, чем я думал.

Он смотрел на неё сверху, поднявшись на локте.

– И вся ты – моя.

Мария почувствовала, что на ней совсем нет одежды, потянула на себя простыню, но он отбросил простыню в сторону.

– Ну уж нет, – сказал он вкрадчиво, – я так долго ждал.

Он провёл ладонью по её груди, и по ней по всей пробежала горячая волна.

– Вы прекрасней греческой статуи, княгиня, никаких покрывал!

Его ладонь спустилась на живот, а грудь заняли губы.

Её умолкшее было томление поднялось вновь ещё больше. Это было так сильно, что она даже перестала бояться. Но всё же, почувствовав прикосновение к тому местечку своего тела, которое никто никогда не трогал, она вздрогнула и невольно сжалась. Сашины глаза склонились к её лицу.

– Что ты испугалась? Не бойся.

– Я не боюсь, – прошептала она.

– Вот и умница, – бормотал он между поцелуями, – ты у меня умница.

Теперь у неё уже не было ничего сокровенного, ничего своего, всё принадлежало ему. Она даже перестала различать, где её тело, а где его, всё было общим. И ей совсем не было больно. Только маленький больной толчок, а потом по телу разлилось пронзительное блаженство и утренний свет погас вокруг неё.

Она очнулась, чувствуя его губы на своей шее.

– У тебя жилка бьётся, – бормотал он.

Она потянулась под прохладной простынёй, выпростала руки. И обе руки немедленно были взяты в плен. Им целовали каждый пальчик и каждый ноготок и пресекали все попытки к бегству.

Она открыла глаза. Он вскрикнул и схватился за сердце.

– Осторожнее! Такими глазами и убить можно.

Она молча улыбнулась. Он немедленно поцеловал её в улыбку.

– Знаешь, – сказал он, оторвавшись от её губ, – я очень понимаю их всех.

Она спросила глазами.

– Ну, Августа, Алексея, пана того польского, как его… Я бы за тебя что угодно сделал, чтоб тебя получить.

– Ты и сделал, – разомкнула губы Мария.

Её голос был хрипловатым, губы плохо слушались.

Александр, услышав этот голос, замычал, как в истоме, уткнувшись в её плечо. От его стона по телу пошла медленна волна, и она уже знала, что это такое. Она протянула руку и положила ладонь на его спину. Какая твёрдая и горячая у него спина! Он посмотрел на неё близко, недоверчиво дотронулся до её груди и восторженно выдохнул:

– Ты меня с ума сведёшь!

А потом всё было снова. Только ещё лучше, потому что она сразу ничего не боялась и не стеснялась, и он тоже.

Солнце переместилось со стены на пол перед окном, когда они оторвались друг от друга. Александр сел, глянул в окно.

– О, ч-ч-ч… Мне же ехать надо!

Он наклонился, быстро несколько раз поцеловал её лицо.

– Машенька, мне ехать надо. Я быстро вернусь.

Мария поднялась, придерживая простыню на груди.

– Я с тобой спущусь. Дай мне одежду. И отвернись.

– Зачем же отворачиваться, – спросил он лукаво.

– Ну, Саша!

– Ладно-ладно.

Он одевался, отвернувшись от неё. Она видела его спину с мощно перекатывающимися под белой кожей желваками. Спина была совершенно белой, а шея, лицо, кисти рук загорели до черноты.

Её одежды всего и было, что белая рубаха с вышитыми рукавами и воротом да шерстяная понёва в красно-чёрную клетку.

– Я готова, – сказала она, обёртывая вокруг головы белый плат.

Александр обернулся и увидел вместо своей Маши хорошенькую поселянку с мешковатой фигурой.

– А голову зачем? – спросил он, указывая на платок.

– Как же, – ответила она гордо, – я ведь теперь баба, непристойно с непокрытой головой.

Он рассмеялся, подхватил на руки.

– Баба ты моя!

Внизу на вопрос о яишне корчмарь осклабился.

– Уж какая теперь яишня, ясновельможный пан, обедать пора. Вот, не изволите ли, есть уха куриная, рыба фаршированная, мозги телячьи, бараний бок…

Александр нетерпеливо кивнул.

– Княгине подайте. И всё, что надобно для неё.

Он значительно глянул на кланяющегося еврея, и тот ещё пуще закланялся, закивал, забормотал угодливо.

Мария всплеснула руками – как же он поедет голодный!

Сказала корчмарю:

– С собой заверни что-нибудь. Жаркое, хлеба.

Торопливо, чтобы Саша не успел возразить, зачастила:

– На ходу жевать можно. Сытому ведь и дорога короче.

Когда Александр уже засовывал в седельную сумку собранный хозяином перекус, она, глядя в сторону, попросила:

– Ты не слушай там никого. Возьми у Вареньки платье, а у Марьи Васильевны, у княгини Долгорукой, мою шкатулку, она знает. А больше ни с кем про меня не говори. Ладно? А то там… сплетни всякие…

Она робко подняла на него глаза.

Он был уже в седле. Соскочил, обнял крепко.

– Любушка моя! Да как же я могу, после всего… Ты не тревожься. Какие нравы при польском дворе, это все знают. И злословие придворное тоже известно. Ты не тревожься.

Он легко коснулся губами её щеки, не дотронувшись до стремян, взлетел в седло.

– Я быстро. Завтра утром тут буду.

Сжал коленями конские бока и умчался.

Марии захотелось заплакать, но она не стала, а ушла в дом.

На столе уже стояло всё, что перечислил корчмарь.

– Что изволит кушать ясновельможная пани?

Мария тоскливо посмотрела в улыбающееся морщинистое лицо с вислым носом. Целый день! Хозяин нетерпеливо переминался.

– Может быть пани угодно вина?

– Студню бы горохового, – сказала Мария рассеянно, – с конопляным маслом.

– Горохового… с конопляным… У нас нет! Сожалею.

Но он быстро пришёл в себя и бойко проговорил:

– Как раз поспела гороховая похлёбка со свининой, сейчас принесу. После похлёбки не угодно ли тёртой редьки?

Марии стало весело.

– После похлёбки угодно бламанже.

У хозяина опять открылся рот, он вышел в полной растерянности.

Гороховая похлёбка была невкусной – жидкая и полна сала. Пришлось приняться за рыбу. Ах, как делали гороховый студень дома! Он подрагивал на блюде, упругий, переливающийся блёстками масла. Его расчерчивали ножом на клеточки и посыпали жареным луком с морковкой. Как-то там сейчас? Качели, поди, уже повесили.

Сейчас Саша, верно, проезжает развилку, где распятие.

Она съела ещё что-то, не чувствуя вкуса, походила по двору, поднялась в свою комнату и посидела у окна.

Сейчас он подъехал к броду. Не споткнулся бы конь – там такие камни под водой.

Ах, забыла совсем – постель же переменить надо. Она спустилась. Внизу сидела ватага шумно переговаривающихся мужиков, хлебали гороховую похлёбку. Подскочил хозяин со своим «что изволит ясновельможная пани?»

– Пришли ко мне жену твою, – сказала Мария.

– О, пусть пани скажет мне, что ей угодно, жена по-русски не знает.

Мария повторила раздельно:

– Мне нужна хозяйка.

Корчмарь закланялся, забормотал, быстро привёл за руку свою хозяйку.

– Я объясню ей, что угодно пани, – сказал он, держа жену за руку.

– Мне нужно переменить постель, – высокомерно сказала Мария, сердитая от смущения.

В комнате она откинула покрывало, показала испачканную простыню. Женщина ахнула, уставила на Марию карие глаза, потом улыбнулась всем круглым лицом, кивнула и, споро собрав всё, что надо, вынесла за дверь. Тотчас вернулась и принялась раскладывать чистое, пахнущее вольным воздухом полотно, то и дело ласково взглядывая на Марию.

День был с целый месяц, а вечер – и того длиннее. Она два раза навещала Зорьку, смотрела, как доят коров, пила тёплое пузырчатое молоко, ужинала, снова ходила к Зорьке, а солнце даже не ушло за кромку деревьев. Она отчаялась обмануть время каким-нибудь занятием и теперь просто сидела в общей комнате у очага и смотрела на огонь.

Наверное, сейчас он уже доехал. Как бы царь опять не придумал какую-нибудь каверзу…

В комнате толклись люди, покрикивали то и дело:

– Моисей того… Моисей сего…

Хозяин носился, как белка, всё слыша и всё успевая. Раза два или три кто-нибудь пытался подсесть к Марии, но хозяин перехватывал его ещё на подступах, негромко и быстро говорил что-то на ухо и усаживал на место. Потом все разошлись. Стало слышно потрескивание огня и звяк посуды за перегородкой.

– Грушевый сидр хорош в этом году. Пани попробует?

Мария оглянулась – хозяин протягивал ей большую глиняную кружку. Она отпила. Было похоже на слабую брагу, но вкуснее и пахло спелыми грушами и мёдом.

– Ну как?

Мария кивнула и отхлебнула снова.

– Отменно.

Лицо хозяина собралось в довольные морщины.

– Мой сидр знаменит на всю округу! Пани позволит присесть рядом?

– Садись, Моисей.

Он резво приволок себе табурет, примостился у самого огня с кружкой.

– Старые кости просят тепла даже летом.

Он покряхтывал тихонько, подставляя огню разные части своего тщедушного тела, прихлёбывал из кружки, поглядывал на Марию сквозь прищуренные веки. Было уютно и тихо.

– Пани не рассердится, если я скажу? – осторожно начал Моисей. – Сначала я принял пани за простолюдинку. Такой костюм и простое поведение… Но потом я увидел, что пани из благородной семьи.

Мария слушала. Сидр сделал своё дело – ей было славно, и не хотелось шевелиться. Моисей продолжал.

– Пани так молода и так прекрасна. Я счастлив принимать её в своём доме. У нас есть поверие, что дому, где нашли первый приют влюблённые, даётся благословение. Пан поручик благородный человек и относится к пани с должным почтением.

Корчмарь говорил вкрадчиво, осторожно роняя слова, и после каждой фразы испытующе взглядывал на Марию.

– Но благородные родители пани, конечно, волнуются. Может быть, стоит сообщить им, что вы в безопасности? Пан поручик сумеет заслужить их расположение.

Мария непонимающе уставилась на хозяина.

– О чём ты, Моисей? Родители… Расположение… Никак в толк не возьму. Скажи яснее.

Корчмарь наклонился к ней.

– О, я понимаю, пани увлеклась. Молодой человек так красив. Но, поверьте старику, молодая любовь бывает непрочной. Сейчас вам кажется, что он будет любить вас вечно, он и сам так думает. Но послушайте моего совета. Я не хочу, чтобы такая красивая пани стала несчастной – сходите с ним в церковь. Я могу договориться с нашим святым отцом на завтра. Пан поручик приедет – а у нас всё готово.

Мария, наконец, обрела дар речи, который было потеряла от изумления.

– Да как ты смеешь! Я – княгиня Бекович-Черкасская! Мы уже две недели как обвенчаны!

Корчмарь пошевелил носом.

– Пусть пани простит меня, я уже старик… Но через две недели брака… Моя жена стирает простыни…

Мария покраснела.

– Мой муж на царской службе, – буркнула она. – Россия с Турцией воюет.

Она рассердилась почему-то не на нахального еврея, а на царя Петра. Что он в самом деле, совсем Бога забыл – разлучил их на целых две недели, и теперь вот опять… может, и задержит опять её Сашу, а потом опять в армию погонит.

Она встала. Ноги были ватными. Сидр оказался коварным. Корчмарь кликнул жену, та проводила и уложила гостью.

– Вот и хорошо, – подумала Мария, засыпая, – за сном и время пройдёт, а завтра он приедет.

Разбудил её осторожный стук в дверь и шёпот:

– Маша, открой, это я.

Она пробежала невесомыми ступнями к двери, недоверчиво переспросила:

– Саша, ты?

– Да, да, открой, – сказал родной голос.

Это был он, запыхавшийся, пахнущий ночной свежестью.

– Ой, как же ты так быстро? А у меня и свету нет, надо спуститься.

Она стала искать на ощупь свою юбку. Он поймал её плечи.

– Не надо света, ничего не надо.

– Так ты голодный, наверное, – не сдавалась она.

– Голодный, – согласился он, – по тебе.

Света они в эту ночь так и не зажгли, хотя заснули только под утро.

Просыпалась Мария всегда постепенно. Вот и сейчас, сначала она ощутила под своей головой тёплую твёрдую руку и такую же тёплую щёку на своём плече. Слабо, чтобы не потревожить его, потянулась, и почти сразу восхитительно шершавая ладонь оказалась на её груди. Она замерла – от удовольствия и от боязни разбудить его. Сама-то вчера рано улеглась, а Саша почитай всю ночь не спал!

Она ещё полежала, смакуя воспоминания этой ночи и предвкушая ночь следующую. Однако в доме уже вовсю ходили, и хорошо было бы встать. Она попыталась скользнуть вниз так, чтоб не сдвинуть его тело, но тут же была стиснута и придавлена.

– Куда? – пробормотал Саша, не открывая глаз.

– Я пойду, прикажу завтрак, – прошептала она, – пусти.

– Ты мне снишься, – сказал он с закрытыми глазами, – не уходи.

Он стиснул её так, что стало больно, и она еле удержалась, чтоб не вскрикнуть. Она погладила его по колючей щеке, сказала:

– Спи. Рано.

Но он всё больше просыпался, и она быстро забыла, что хотела идти.

– А я боялся, что ты опять только во сне, – сказал он, когда они оторвались друг от друга. – Знаешь, сколько раз мне снилось всё это?! А проснусь – тебя нет.

– А мне не так снилось, – сказала Мария, – такого я и вообразить не могла.

Он рассмеялся довольно и снова принялся целовать.

Когда она открыла глаза, он уже в штанах и рубашке натягивал сапоги. Она испугалась.

– Что ты? Куда?

Он бегло коснулся её руки.

– Я лошадей проверю, покормлены ли. И о завтраке распоряжусь. Если мы вскорости выедем, то к ночи в Яворове будем.

– Хорошо. А моё платье ты привёз?

Начав говорить, она сама уже увидела свой дорожный мешок на табурете рядом с кроватью. Потянулась достать, а второй рукой поймала упавшую с плеча простыню. И опоздала – Александр тут как тут со своими губами и руками. Она защищалась, натягивала простыню на себя.

– Ну, Саша, – сказала почти сердито. – Нам же ехать надо!

Он сдался. Укрыл её до подбородка, поцеловал в висок, глазами прося прощения.

Она улыбнулась. Он был так хорош в белой рубахе с расстёгнутым воротом. Хотелось обнять его. Чтоб не дать себе воли, быстро проговорила:

– Скажи, чтоб женщину ко мне прислали, корсет зашнуровать.

– Ни за что, – ответил он серьёзно, – я сам зашнурую.

– А ты умеешь?

– Научусь.

К тому времени, как он вернулся, она успела надеть всё, кроме корсета, конечно, и платья. Варенька собрала всё, что надо, даже салфеток догадалась положить, умница. И шкатулка с драгоценностями и деньгами была тут же. Она выбрала золотую монету для корчмаря – пусть и ему будет немного счастья.

Скрипучая лестница сообщила, что Саша уже идёт. Она обвернула вокруг себя корсет и, придерживая за бока, повернулась к нему, входящему, спиной. Сказала через плечо:

– Сильно не затягивай, чтоб дышать легче было.

Он подошёл, соединил на её спине края корсета и спросил:

– А зачем его надевать?

– Ну как же – положено, – удивилась она.

Он погладил её шею, там, где начиналась спина.

– Это тем положено, у кого бока как студень и живот торчит. А у тебя стан как у Дианы.

Он снял с неё корсет и бросил на постель.

– Ну неприлично же без него, – возразила она, – хотя свободнее, конечно.

– Ну хоть сегодня в дороге дай себе свободу, не надевай.

– Ладно, тогда платье.

Она попыталась выскользнуть из его рук.

– Подожди, – сказал он невнятно, уткнувшись в её шею, – завтрак не готов ещё.

Его руки мяли сорочку. Она взяла его ладони в свои, чтобы успокоить.

– А Диана, это ещё что за дама?

– Это богиня греческая, очень стройная.

Он выпрастывал свои руки из её и старался забраться под сорочку, а она не пускала.

– В Италии статуи этой мраморной богини есть. Постой, я покажу… Да пусти же…

Он быстро спустил с её плеч лямки сорочки и прижал внизу её руки, не давая закрыть грудь.

– Как из мрамора, – сказал он, глядя на неё с восторгом. – Может, ты и есть богиня?

Он кончиками пальцев, едва касаясь, обвёл окружности её груди, провёл от шеи по плечу. Потом подхватил на руки, стал целовать шею, плечи, грудь.

– Нет, ты лучше богини. И моя!

Она попыталась освободиться, но он сел на постель, и она оказалась у него на коленях.

– Ну, Саша же! Нельзя же днём!

– Почему нельзя? – с интересом спросил он, на мгновение освободив губы.

– Ну, неприлично… И я не хочу…

– Ах, не хочешь?!

– Его руки расстегнули пояс нижней юбки, и ладонь легла на живот.

– Неужели не хочешь?

Она заметила, что он уже без рубашки, только когда он прижал её грудь к своей, поросшей чёрным курчавым волосом. Прижал несильно, чуть-чуть, и от этого прикосновения её как ознобом пробрало, а он ещё потёрся легонько, и озноб сменился жаром.

– Я теперь всё про тебя знаю, – прошептал он в самое ухо и куснул легонько, – сопротивляться бесполезно.

– Я уже постель убрала…

– А на что нам постель…

Он приподнял её и пересадил лицом к себе. Её колени оказались по сторонам, и это было ужасно непристойно, немыслимо, и он тянул её к себе так, чтобы она опустилась на него совсем, и она против воли опускалась, и это было ужасное, непристойное, немыслимое блаженство. Волны этого блаженства заставили её изогнуться, и она услышала свой низкий стон и увидела самодовольную улыбку на лице Александра.

– Ты всё ещё не хочешь? – говорил он вкрадчиво.

Её бёдра лежали на его ладонях, ладони покачивались как волны, и волны бежали по её телу, кружилась голова, и пересыхало во рту. Потом волны выбросили её на берег, и она лежала, как на берегу, на Сашином плече.

В дверь поскреблись и сказали:

– Завтрак готов.

Мария открыла глаза, возвращаясь к действительности. Александр помог ей поправить сорочку и застегнуть юбку, а потом вдруг загнул подол и звонко чмокнул два раза в попу.

– Мне давно хотелось, – объяснил он обескураженной Марии, – такие вкусные булочки!

– От тебя никогда не знаешь, чего ждать, – пробормотала она, – всё время что-нибудь придумываешь.

– Точно, – лукаво согласился он, – то ли ещё будет!

– О, – она смущённо отвернулась.

У неё дрожали руки и не слушались пальцы, ноги подгибались в коленях. Александр одел её и застегнул на ней платье, вниз снёс на руках.

– Это я виноват, – ответил он на её протесты, – замучил тебя. Ещё немного и ты умрёшь от голода.

На столе их ждали огромная сковорода с яичницей, блюдо белого деревенского сыру, варёные яйца, свежие огурцы, молоко, большой душистый каравай.

– Зачем ты заказал такую груду, – воскликнула Мария, когда Александр усадил её перед столом, – здесь же на десятерых.

– Ну да, как бы добавки просить не пришлось!

Александр оказался прав – они съели всё и не отказались от жареного мяса, которое вынес корчмарь, видя их аппетит.

– Ну и ну, – удивлялась Мария, – никогда я столько не ела.

– Теперь ты всегда столько есть будешь, – смеялся Александр.

На дорогу корчмарь собрал им целый мешок съестного, а жена его вынесла два одеяла. Одеяла Александр брать не хотел, говорил, что ночевать они в Яворове будут.

– Дай Бог, – кивал корчмарь. – А всё ж возьмите. Мало ли в дороге что случится, да и едете не рано. Днём тепло, а ночи ещё холодные, как бы пани княгиня не замёрзла.

Под добрые пожелания выехали за ворота. Погода была приятной для путешествия – солнце не палило, то и дело пряталось за облака, пыль на дороге была прибита ночным дождём, и лошадиные копыта не поднимали удушливых клубов.

– Как его зовут? – спросила Мария, глядя на Сашиного вороного.

– Воронком, – ответил он и похлопал жеребца по шее. – Хороший конёк.

– Вид у него не больно бодрый, видать, не отдохнул ещё с прошлой ночи.

– Ничего, он привычный, в Яворове много отдыхать будет. А вот ты доедешь ли?

– Я?! Да я-то выспалась и наелась. Мы с Зорькой вас запросто обгоним, ещё и фору дадим, – Мария с вызовом подбоченилась, – хочешь?

Александр покачал головой.

– Потом посостязаемся. Помнишь, как в Москве?

Мария кивнула.

– А в Италии ты по мне скучал? А как там, в Италии? Неужто Венеция прямо так на воде и стоит?

– Ну, не прямо на воде, конечно, частью на берегу, частью на островках, там островов много. Но многие дома и впрямь так к воде близко, что будто из воды поднимаются, это верно, и подъехать только лодкой можно.

Он рассказывал, а Мария слушала и, как наяву, видела чудные картины дворцов, нарядных богато убранных лодок – гондол, весёлых народных гуляний – карнавалов.

– А здешние маскарады, наверное, от тех карнавалов переняты?

– Должно быть, – соглашался Александр и рассказывал дальше.

За разговором и дорога и время бежали куда как быстро. Марии показалось, что они недавно отправились в путь, а Саша уже сворачивал с дороги к небольшой речке в зарослях ивняка.

– Привал сделаем.

Они проехали вдоль речки, пробрались через заросли на небольшую полянку на берегу заводи. Здесь была густая, лишь чуть кое-где примятая трава и поваленное дерево, удобное для сиденья.

– Я по дороге в Ярослав здесь останавливался, – ответил он на её удивление, – тут и искупаться можно. Жарко, ты не хочешь?

– Хочу, – с готовностью согласилась она. – Раз купальни нет, я за куст отойду.

– Ну вот опять! – хлопнул он себя по колену. – Какие кусты? Нам теперь с тобой даже в бане вместе мыться положено.

– Да-а, – протянула Мария, – а ты опять не начнёшь?

– Может, и начну. Я в своём праве.

Он соскочил с седла, ловко снял узду с коня и накинул путы на конские ноги. Подошёл к Зорьке и снял Марию. Она слушала его дыхание и стук сердца. Прошептала:

– Расседлать надо.

– Надо, – он со вздохом поставил её на землю.

– Давай сначала искупаемся, а потом уж есть будем, – предложила Мария, снимая узду с Зорьки.

– Угу. Иди, я сам расседлаю, мне раздеваться быстрей.

Она проворно разделась за пышным боярышником и пошла в воду, подбирая на ходу волосы. Хоть Саша и муж, но она всё же стеснялась при нём растелешаться. Может, со временем привыкнет?

Течение в заводи было слабое, над водой висели стрекозы.

– Вода тёплая? – спросил Александр с берега.

– Сверху тёплая, а внизу холод. Наверное, ключи. И вода такая тёмная, может здесь водяной живёт?

– Про водяного не скажу, а вот русалка одна есть, это точно.

Александр прошёл по нависавшему над водой стволу и прыгнул головой вниз. Мария закрутилась на месте, стараясь угадать, где он вынырнет. Его так долго не было, что она испугалась. Может, и вправду водяной здесь? Тут что-то схватило её под водой, она в панике рванулась и увидела хохочущее Сашино лицо.

– Ой, ну можно ли так пугать, чуть сердце не выскочило.

– А ты думала, водяной?

– Как ты долго под водой, я аж испугалась.

– Это там, в южных водах мы нырять навострились. Бывало дадут свободный день для отдыха, мы лодку наймём и едем куда-нибудь компанией, и чуть не целый день ныряем. Вода там прозрачная, всё насквозь видно: рыбки, водоросли, камешки разноцветные – красота. А раковины какие – как цветы. И жемчуг в иных раковинах встречается, крупнее нашего, промысел есть такой – добывать его.

Мария завистливо вздохнула:

– Как хорошо быть мужчиной!

– Да полно, и ты это всё увидишь. Вместе поедем после турок.

Он подплыл к ней в один длинный гребок и обнял под водой.

– И очень хорошо, что ты – не мужчина. Просто прекрасно!

Она выскользнула из его рук и быстро поплыла.

– Бунт на корабле! – закричал он и бросился вдогонку.

Как ни хорошо плавал выпускник мореходной школы, но чтобы догнать свою сухопутную жену, ему пришлось потрудиться. Только у берега он схватил её и с криком «Бунт подавлен!» накинулся губами на её запыхавшийся рот.

Они начали погружаться и немного побулькали, пока выбрались на мелкое место. Волосы Марии совсем намокли, она отжала их, не вынимая гребней.

– Давай их распустим, – сказал Александр, – быстрее высохнут.

– Так надо из воды выйти, а то больше намокнут.

Она стояла в воде по грудь и смущённо смотрела на мужа.

– Ну, пойдём, – он лукаво улыбнулся.

Она не двигалась, и он, подхватив её, понёс на берег. Она чувствовала себя ужасно голой, и когда он, поставив её на траву, принялся вынимать из её волос гребни и шпильки, не могла пошевелиться от смущения.

Освобождённые волосы упали и покрыли её спину до подколенок. Александр отступил на шаг и молча смотрел на неё без улыбки.

– И ты моя жена, – сказал он тихо. – Даже страшно.

Она перекинула часть волос на грудь с обеих сторон и почувствовала себя почти одетой.

– Так тоже красиво, – сказал он. – Пойдём обедать.

Возле поваленного дерева на солнечном месте уже было расстелено одеяло, приготовлена торба с припасами. Одеваться они много не стали, сели – она в сорочке, он в коротких исподних штанах.

– Я с тобой совсем стыда лишусь, – с наигранным упрёком сказала Мария.

– Со мной – можно.

При этих словах Александр так глянул на неё, что внутри сладко потеплело и захотелось целоваться. А он целоваться и не думал, раскладывал пироги и сыр, разливал из баклажки молоко. У неё пропал аппетит. Пожалуй, волосы слишком хорошо её укрывают. Она собрала их все в один пучок и принялась, не спеша, заплетать косу, перекинув её через плечо. А с другого плеча сама собой спустилась лямка, но она не могла её поправить – руки заняты. Краем глаза увидела, как Саша взглянул на неё и замер с ножом в руке. Она немного прогнулась в стане, так что сорочка натянулась на бедре, и закинула заплетённую косу за спину. От резкого движения сорочка сползла ещё ниже и задержалась лишь на остром кончике полушария груди.

– Ешь, – сдавленным голосом сказал Саша, пододвинул к ней кружку и отвёл глаза.

Она подняла лямку и прикусила губу в неожиданной досаде.

– Саша, – спросила она вкрадчиво, – а откуда ты всё знаешь?

– Что всё? – ответил он, не поворачиваясь.

– Ну, всё это… У тебя с италианками амуры были, да? Мне, значит, только с тобой можно, а тебе и с другими, да?

Он посмотрел на неё из-под опущенных век.

– Ешь!

– Я не хочу!

– А что ты хочешь?

Его взгляд стал тяжёлым, а голос чужим. Ох, как она пожалела, что начала этот глупый разговор! У неё задрожали губы, и голос прозвучал робко:

– Хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Вихрь, молния – и она уже у него на руках.

– Дурочка ты моя маленькая.

Он побаюкал её, как ребёнка, а когда она протянула ему губы, поцеловал осторожно и нежно. Ей хотелось не так, и она поцеловала его сама. Он замычал удивлённо и принялся за дело как следует. Потом спросил:

– Мы обедать будем?

– После.

Она подвинула руку, чтобы ему удобней было гладить её грудь.

– Ну, правда, Саша, там в Италии?..

– Да, – ответил он коротко, и его руки остановились.

– Ты их любил? – спросила она напряжённым голосом.

– Нет.

– А как же?..

– Ты не поймёшь, это мужское… А любил я тебя.

Она выпустила набранный воздух.

– Правда?

Он повернул её к себе лицом.

– Глупышка ты, разве я могу любить кого кроме тебя? А теперь и подавно.

– Почему «теперь»?

Она пропускала между пальцами чёрные завитки на его груди.

– Это ты сама знаешь.

– Не знаю.

Он ткнулся губами в её ухо.

– У тебя любовный талант.

– Как это?

– А вот так, что если ты сейчас не уберёшь свою руку, я за себя не отвечаю!

Она сделала непонимающие глаза, но руку не убрала.

– И что будет?

Он сжал её руку, не пуская.

– Уймись. Тебе поесть надо.

– Не надо.

– Ага, а потом с лошади свалишься.

Он был непреклонен, и она, надувшись, принялась жевать.

– Молоко кислое уже, – сказал он, отхлебнув из кружки, – будешь?

Она отрицательно помотала головой.

– Есть ещё вино, но оно тебе крепковато. А, хотя мы как древние греки его будем пить – разбавим. Знаешь, – принялся он рассказывать, – у них вина было – залейся, там же виноград хорошо растёт. Но сами они вино пили только с водой, чтоб не пьянеть. Пьянство же почитали дикостью, достойной варваров и рабов.

Он налил в кружку воды, добавил остро пахнущего вина из сулейки, попробовал и протянул Марии. Сам же принялся уписывать сложное сооружение из хлеба, сыра и ветчины, увенчанное разрезанным вдоль огурцом.

– Это тебя в Италии так есть научили?

– Так в море едят, когда камбуз не работает. А в Италии больше всего макароны едят. Трубочки такие из теста варёные, на червяков похожи.

Мария хихикнула.

– Поди, противно червяков в рот брать.

– Сначала многие брезговали, – кивнул Александр, – но потом попривыкли, человек ко всему привыкает. А вот что там отменно, так это сыр, совсем не такой, как у нас. И разные сорта того сыра, у каждого свой вкус. И каждый сорт свой мастер делает, а мастерство в секрете держит, только сыну передаёт. А вот мяса там мало едят. Может, от бедности? Земля там богатая, солнца много, а народ бедно живёт, многие впроголодь. А ещё там, знаешь, есть такое кушанье – равиоли…

Он говорил и говорил. Это было так занятно, что Мария умяла за разговором большущий пирог с капустой, и порядочный ломоть ветчины, и почти все яйца, запила всё это кружкой разбавленного вина, в самом деле вкусное питьё, но захмелеть всё же можно. Александр и сам такого выпил, хотя воды себе меньше добавил.

– Наелась?

Он по-хозяйски оглядел порозовевшую Марию.

– Иди ко мне.

– Зачем? – она сделала удивлённые глаза, – Нам ехать пора. Дай мне юбку.

– Та-ак!

Он стал нарочито медленно подниматься.

– Опять мужу перечишь?

У неё всё задрожало внутри от вида его надвигающейся фигуры с выпуклой грудью и сильными, круглыми от мышц руками. Она убрала руки за спину, чтобы случайно не обнять его и упрямо сказала:

– А я теперь не хочу.

О посмотрел на натянувшуюся на её груди сорочку и улыбнулся.

– Ну, это мы сейчас поправим.

Он медленно положил ладони ей на плечи и медленно сдвинул с плеч лямки сорочки. Она опять зацепилась за грудь, и его ладони сдвинули её и оттуда, отчего у Марии окончательно ослабели колени, и ей пришлось ухватиться за него руками. Он подхватил её и подбросил вверх, так что она оказалась сидящей на его руках и прижатой к его груди так плотно, что её ноги соединились у неё за спиной.

Эта была невозможная сладость и невозможная мука. А он шептал, кусая её ухо:

– Ты не хочешь? Ты совсем не хочешь?

Она изгибалась в его руках, а он требовал, мучитель:

– Скажи, ты не хочешь?

– Хочу! Хочу! – сдалась она.

И тогда он урчаще засмеялся и перенёс её на своих руках туда, где она могла утолить свою пылающую жажду.

Время остановилось для них, а когда снова пошло, солнце уже почти село. Мария обнаружила себя лежащей на одеяле и укрытой до подбородка вторым. Александр сидел рядом.

– Ой, а как же мы поедем? поздно как.

– Завтра поедем, – ответил он, высекая огонь у кучки хвороста. – Зря что ли нам корчмарь одеяла дал?

Она перекатилась поближе к разгорающемуся пламени и сразу была укутана его объятиями поверх одеяла.

– А что тебе царь сказал? – вспомнила она. – Он что, тебе отпуск дал?

– Да вроде того. Велел в Яворове его дожидаться. А у него с Августом ещё дела не кончены, дней несколько там пробудет. Вот и получается как бы отпуск. С тобой.

Он обнял её крепче, и она легла щекой на его плечо.

– Надо же, как раздобрился, на него не похоже.

– Жалко, котелка нет, уху бы сварили. Ну ничего, на углях испечём.

Мария увидела лежащих на траве крупных рыб.

– Это ты сейчас наловил? Пока я спала? Вот это да!

– Да здесь её полно. На завтрак ещё поймаю. Пойдём искупаемся, пока костёр прогорает?

Он встал и потянул её за руку. Мария поднялась, придерживая на плече одеяло – он-то был в штанах, а она безо всего. Александр понял её и, улыбнувшись, скинул штаны, а потом подхватил её на руки, отбросив одеяло. Он так и вошёл в речку с ней на руках, положил её на воду и поплыл рядом. Вода была очень тёплой, парной. Они долго плавали, отдыхали на мелководье, опять плавали. Она всё время чувствовала на себе его взгляд, восторженный и удивлённый.

– Ты так смотришь на меня…

– Я очень долго ждал и теперь никак не могу поверить, – ответил он таким голосом, что ей захотелось прижаться к нему и остаться так на всю жизнь.

Потом они ели печёную на углях рыбу, и это было вкуснее всего, что Мария пробовала за всю жизнь. Вокруг костра сгустились тени, кто-то бродил в тёмных зарослях, но ей было совсем не страшно. Разве можно чего-нибудь бояться рядом с таким мужем?

Звёзды смотрели на них сквозь ветви деревьев, и Мария смотрела на их подмигивающие мордочки, уютно устроившись на Сашином плече. Она вдруг вынырнула из засыпания и громко сказала:

– Не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу быть фрейлиной.

– Спи, – через сон сказал Александр, – всё будет хорошо.

Проснулись они рано, ещё до света и почти рано выехали, потратив время только на завтрак и ещё на одно важное занятие. Именно это занятие Мария вспоминала весь оставшийся до Яворова путь. Можно было позаниматься этим и побольше, но ведь у них впереди несколько дней – и никаких других дел. Александр, судя по лицу, думал о том же.

Замок ещё только начал просыпаться, когда они въехали. Они успели переодеться и привести себя в порядок к завтраку царицы. Вернее, Мария прошла к ней прямо в спальню и рассказывала новости, пока та одевалась. А Александру была пожалована рука и самая искренняя улыбка при царицыном выходе.

– Ах, как я рада, – говорила Катерина, усадив их по обе стороны от себя, – как я рада, Маша, что ты раньше приехала. И рада, что твой брак получился удачным. У меня прямо камень с души свалился.

Она лукаво глянула на каждого из них по очереди.

– Наверное, всё-таки браки совершаются на небесах. Ничего плохого Господь не попустит!

Мария не спорила – Господь так Господь. Ей тоже очень приятно видеть Катерину. Она была милой, домашней и даже как будто родной.

– А похорошела ты, Маша, необыкновенно, – улыбаясь, говорила царица, – Похудела вот только немного. Но глаза – как звёзды!

Подмигивала Александру:

– Это ваша заслуга, молодой человек!

Александр улыбался.

После завтрака, когда выходили из столовой, к Катерине подошёл дворецкий.

– Вы просили напомнить, ваше величество, пакет для господина поручика.

– Ах да, – кивнула Катерина, – вчера доставили от государя, он в кабинете, князь.

Александр пошёл в кабинет, а Марии сразу стало страшно.

– Я на минутку оставлю вас? – попросила она Катерину и побежала за ним.

У Саши лицо было спокойное и осунувшееся.

– Ехать. В армию, – сказал он, оторвавшись от листка.

– Не пущу! – задохнулась Мария.

Он обхватил её плечи, прижал к себе. Молчали.

– Когда? – тихо спросила она и услышала такой же тихий ответ:

– Немедля.

– Немедля… – повторила она.

И вдруг вывернулась из его рук и вылетела за дверь.

Следующий час, или около того вокруг неё кружились лица, говорились слова, из которых она слышала только нужные, послушно бежали назад лестницы, мелькали комнаты.

Кружение закончилось перед зеркалом в гардеробной. Из рамы смотрел бледный синеглазый юноша в зелёном мундире с золочёными пуговицами и высоких сапогах с раструбами. На голове у служивого треугольная шляпа, как и положено, а под шляпой – коса вокруг головы.

– Ну всё, кажись, – сказала суетящаяся рядом Глаша. – Извольте теперь, княжна, к Катерине Алексевне.

– Какая я тебе княжна!

– Ну уж, в этом наряде на княгиню вы совсем не похожи, – отбоярилась Глаша.

В комнату к царице Мария вошла, старательно печатая шаг, отдала честь и отчеканила:

– Ординарец господина поручика Бекович-Черкасского по вашему приказанию явился.

Катерина опешила в первый момент, а потом залилась смехом.

– Маша, голубушка! Вот уж истинно, любовь! Ну ладно, уговорила, заступлюсь за тебя перед государем.

Она обернулась к стоящему рядом Александру.

– А? Вот супруга! Больше таких и нету.

– Нету, ваше величество, – кивнул Александр. – На всём свете одна такая!

Content

Светлана Берендеева
Княжна

1

2

3