Черный ангел

Валерий Викторович Еремеев

Глава I

Ад и рай — в небесах», — утверждают ханжи.

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и рай — не круги во дворце мирозданья,

Ад и рай — это две половины души.

Омар Хайям

Высшее право часто есть высшее зло.

Теренций

1

Не мною сказано, что жизнь наша, человеческая, очень похожа на зебру, в том смысле, что она тоже полосатая; черные полосы чередуются с белыми и возражать против этого бесполезно. Попал, мол, в черную полосу, так нечего сопли распускать — сиди и жди терпеливо, когда она закончится. Или наоборот, если полоса белая, как сахар-рафинад, то и жизнью наслаждайся, и о сухариках на день черный не забывай.

Все это конечно правильно, вот только мудрецы, которые придумали эту хохму про зебру, упустили из виду одну немаловажную деталь — эти самые полосы могут отличаться друг от друга не только по цвету, но и по размеру. Будь они хоть одинаковые по ширине, еще куда ни шло, но когда белая полоса немногим больше английской булавки, а черная по ширине может дать фору проливу Беринга, это уже свинство. Во всяком случае, если бы кто-нибудь спросил меня о состоянии дел в частном охранно-сыскном агентстве «Зета +», я бы охарактеризовал ее именно как очень широкую черную полосу с небольшими и очень редко встречающимися серыми вкраплениями.

Месяц назад заболел гриппом, плавно перешедшим в воспаление легких, босс «Зеты +» Павел Олегович Царегорцев. Но дело даже не в воспалении легких, я бы это как-нибудь пережил, не птичий же грипп, тем более что Павел — мужик крепкий, а в том, что уже на второй день его болезни в контору заявились две жопастые бабы, у каждой из которых было минимум по четыре подбородка. Означенных персон сопровождал премерзкий тощий субчик в очках, на журавлиной шее которого болтался завязанный немыслимым морским узлом галстук поносного, то есть, простите, горчичного цвета. Все трое, как по команде, предъявили мне украшенные двуглавым орлом корочки, из которых следовало, что они — ревизоры из налоговой инспекции. В довесок к удостоверению, тощий тип всучил мне бумагу, на которую я минут, наверное, десять пялился, как корова на кактус, пока не сообразил позвать Алису Дмитриевну — нашего бухгалтера, женщину со всех сторон опытную. Она мне объяснила, что согласно тому, что написано в бумаге, в нашей конторе будет проводиться комплексная документальная проверка финансово-хозяйственной деятельности на предмет выяснения, а в полном ли объеме и своевременно ли поступает в государственный общак, отстегиваемая нами доля. Если бы Павел был в рабочем состоянии, я бы даже не обратил внимания на этих господ, а так отдуваться пришлось мне, потому что в случае отсутствия босса, я автоматически становлюсь исполняющим его обязанности.

Бабы с подбородками, как вскоре выяснилось, оказались вполне свойскими, водку могли хлебать ведрами и обожали сальные анекдоты на половую тематику — и то и другое я предоставлял им в избытке, чего не нельзя было сказать о худом очкастом типе. Мало того, что он был у них главным, так еще плюс ко всему оказался язвенником и спиртного не употреблял. Поэтому он пил мою кровь.

По прошествии двух недель, ревизоры, оставив у меня на столе второй экземпляр акта, скорее хорошего, чем плохого (были доначислены какие-то копейки, которые мы не внесли в прошлом квартале из-за арифметической ошибки бухгалтера, за что та должна была уплатить штраф, тоже вполне терпимый), пожелав нам трудовых успехов, ушли, нагруженные пакетами, которые мы преподнесли им в благодарность за их нелегкий труд.

Только-только я собрался перевести дух, как явились два красномордых офицера-пожарника. Они, еще не войдя в офис, каким-то загадочным образом определили, что состояние пожарной безопасности в «Зете +» оставляет желать лучшего, о чем ими и было заявлено в категорично-повелительной форме. Чтобы это самое состояние дотянуть до нужных кондиций, мне пришлось три вечера кряду до усрачки поить господ пожарников в кабаке. Когда я к одиннадцати часам четвертого дня появился в «Зете +» (помятый, со свинцовой головой и таким чувством, что пока я спал у меня удалили печень, а вместо нее засунули кирпич), то меня уже ждала супруга одного из наших сотрудников Хуана Альвареса — потомка обрусевших испанцев, которого, как правило, все называют просто Вану — Марина и, едва завидев меня на пороге, с плачем упала мне на шею.

В перерывах между ее рыданиями и всхлипываниями я узнал, что час назад Хуана забрали в милицию за нанесение телесных повреждений разной степени тяжести одному, надо думать, не очень достойному гражданину (достойного Альварес метелить бы не стал). Я как мог успокоил паникершу, заверив, что ее Хуанито не такой человек, чтобы кому попало разбивать витрину, связался со знакомым адвокатом, взял ноги в руки и помчался в отделение милиции.

Через два часа Альварес был отпущен на подписку о невыезде. Освободившись, он рассказал мне, что именно произошло.

Накануне, Вано подумал, что давно не показывался в школе, где учатся его спиногрызы. Особенно он хотел познакомиться с новым учителем самого младшенького, который учился во втором классе. У пацана, из-за случившейся прошлым летом травмы правой кисти, были проблемы с чистописанием. Собственно именно это Альварес и хотел обсудить с преподом, и это удалось, но совсем не так как представлялось. Когда он приоткрыл двери в классное помещение, то увидел жуткую картину: Сергей Иванович Метелкин держал ухо его сына и толстой указкой из оргстекла лупил своего ученика по плечам. При этом, не обращая внимания на слезы ребенка, приговаривал: «Я тебя выучу каллиграфии, маленький звереныш». Последователь монаха Сильвестра так увлекся, что когда заметил в дверях собственно зверя, от которого и произошел звереныш, спасаться было уже поздно: через полчаса, он был доставлен в травматологическое отделение ближайшей больницы.

Теперь, кто прав, а кто нет, предстоит решить судьям.

Вот так веселенько мы и жили. Когда, наконец-то, появился Павел Царегорцев, с похудевшим, желто-зеленого цвета лицом, то не нашел ничего лучшего, как с первых же минут приступить к упрекам, за какие-то мелочные ошибки, возможно и в самом деле допущенные во время моего временного руководства фирмой. Я же, которого это самое руководство уже достало хуже горькой редьки, ответил ему довольно резко и неразборчиво в выражениях. Одним словом, поругались.

Я уже встал, чтобы выйти из кабинета босса, оставалось только решить стоит ли сильно хлопать дверью или пожалеть стены, как зазвонил телефон. По привычке, я схватил трубку раньше Царегорцев.

— Сергей? — услышал я озабоченный голос, в котором правильно угадал моего хорошего знакомого старшего оперуполномоченного из райотдела капитана Александра Жулина, с которым когда-то вместе работал. — Мы тут сейчас на вызове… на Фигнер, 28… Думаю, тебе надо подъехать. Тут, кажется, парня из вашей конторы убили… охранника.

Вот так вот, ни много, ни мало. Было от чего скваситься.

2

Задвинув все словесные препирания на второй план, мы на тачке Царегорцева едем по указанному адресу. Настроение у нас, как у президентов, которым за совокупление с парнокопытными животными, без разрешения парламента, объявили по импичменту.

Пару месяцев назад Царегорцеву удалось пробить контракт с одним из частных ЖЭКов, руководство которого, в качестве эксперимента, решило в подъездах нескольких подведомственных им домов поставить охранников-консьержей, в чьи обязанности должно было входить слежение за порядком, не пускание забулдыг и наркоманов, любящих, особенно в холодное время года, кучковаться по парадным, а также сообщать в милицию обо всех подозрительных личностях шастающих по лестничным клеткам.

Эксперимент оказался удачным. Уже через неделю одному из наших ребят удалось предотвратить квартирную кражу: вор-домушник был задержан в тот самый момент, когда, набив краденым барахлом две большие сумки, выходил на улицу. После этого охрана была установлена и в нескольких других домах, для чего нам пришлось расширить штат еще на целых пятнадцать человек. «Зета +», таким образом, уверено стала превращаться в солидную фирму с большим числом наемных работников.

Злополучный дом номер 28 по улице Фигнер — двухподъездная девятиэтажная коробка с претензией на современную планировку. Возле дома стоит ментовский уазик, машина «скорой помощи» и с десяток любопытных, из чего ясно, что произошло нечто нехорошее.

Павел тормозит, от волнения чуть не наехав на ноги одиноко стоящему среди гражданских зевак сержанту, изображающему милицейское оцепление, который сразу же набрасывается на нас, едва мы ступаем на землю.

— У вас что, глаза повылазили? Не видите, куда прете?!

Царегорцев лопочет извинения, а я, не обращая никакого внимания на ментовское блеяние, иду вперед. Сержант, оставив в покое Павла, старается преградить мне путь.

— Проходить можно только жильцам! — кричит он. — Вы здесь живете?

— Все в порядке, Караваев, пропусти их, — приказывает сержанту, появляющийся из дверей парадного капитан Жулин.

Вслед за ним двое санитаров выносят носилки с накрытым простыней телом. Когда те равняются с нами, Жулин велит санитарам остановиться и сам откидывает простынь.

— Ваш? — спрашивает капитан.

Меня хватает только на то, чтобы молча кивнуть. За меня отвечает Царегорцев.

— Наш… Никитюк Владимир… Приняли на работу полтора месяца назад. Окончил частную школу телохранителей. Двадцать два года… Как это все произошло?

Прежде чем ответить, Жулин велит санитарам трогаться дальше и орет на Караваева, который слишком близко подпустил зрителей.

— Его зарезали, — коротко бросает капитан, так просто, будто обмениваясь впечатлениям о вечернем телесериале. — Удар, очевидно, был нанесен неожиданно для жертвы. Никаких следов борьбы. Похоже: он даже ничего не успел понять. Смерть наступила восемь — десять часов назад. Ближе к полуночи. Его сразу не обнаружили, потому что тело было скрыто перегородкой, за который он сидел. Только когда один особо любопытный догадался заглянуть в окошко…

— Странно, что он так близко подпустил к себе постороннего. На расстояние ножевого удара! — удивляется Царегорцев.

— Ножевого? — почему-то удивленно переспрашивает Жулин и, пристально глядя на нас, с сомнением качает головой. — Не знаю, не знаю. Вскрытие покажет.

По-моему капитан что-то недоговаривает.

За почти трехгодичное существование «Зеты +», это уже второй случай гибели нашего сотрудника. Первая смерть, происшедшая около года назад, оказалась несчастным случаем, роковым стечением обстоятельств, а сейчас — это самое настоящее убийство.

Охранник-консьерж должен был нести службу в специальном помещении, оборудованном под лестницей, отгороженным металлопластиковой конструкцией и стеклом.

Когда мы подходим ближе, то видим, что почти весь пол в комнатушке, и рядом с нею, залит кровью. На небольшом пятачке, стараясь не вступить в кровавую лужу, толкутся два эксперта-криминалиста. На площадке стоит неприятный металлический запах крови.

— Орудия убийства не обнаружено? — спрашиваю я у Жулина. — Хотелось бы посмотреть на этот ножичек. Рана, как я вижу, была еще та.

— Оружия не нашли. Я вообще не знаю, был ли это нож. Надо подождать результатов экспертизы, — отвечает он и спрашивает не без издевки, поворачиваясь к Царегорцеву: — Скажи, Павел, а как получилось, что мертвый охранник пролежал здесь несколько часов и никто из ваших его не хватился? У ваших ребят что, не принято время от времени переговариваться между собой? Переговорное устройство у него было в порядке. Я проверял. Должен же быть, наконец, какой-то старший по смене, который проверяет посты.

— Я… Я пока не могу ответить на эти вопросы, — отвечает Павел, на глазах превращаясь из бледно-зеленого в ярко-красного, — но я обязательно с этим разберусь.

Кинув на меня злой многообещающий взгляд, несмотря на то, что ни к проверке постов, ни к инструктажу бойцов я не имею ни малейшего отношения, он строго бросает мне, как старый опытный ветеран, проштрафившемуся сопляку-новобранцу:

— Срочно найди Логинова, хоть из-под земли вырой, и чтобы через полчаса оба были у меня!

Я понимаю, что гибель нашего человека, тем более при исполнении им служебных обязанностей, — это ЧП и ситуация сейчас стрессовая. Но это не повод относится ко мне как к последней шестерке, тем более при посторонних. Да, я тоже в шоке; да, мне тоже сейчас не до веселья; да, мне тоже хочется рвать и метать, но надо же держать себя, ну хоть в каких-то рамках!

— Сам найди, — отвечаю я своему оборзевшему шефу, не менее зло, стараясь, однако, говорить тихо, ибо не хочу, чтобы Жулин был свидетелем нашей ссоры. — Я тебе не мальчик на побегушках и даже не секретарь.

Царегорцев, не глядя на меня, дрожащими пальцами закуривает сигарету и выходит на улицу. Скоро до меня доносится звук его отъезжающей лайбы. Скатертью дорога, дорогой начальничек.

3

— Все, мы закончили. Можно отправляться? — говорит Жулину один из экспертов: Михал Михалыч Головин, среднего роста и возраста мужичок с печальными глазами. Такие глаза были у моей собаки, когда ко мне приходили гости и, ужравшись в сосиску, пытались накормить ее сникерсами.

— Подожди еще, дядя Миша, подожди, — останавливает старший опер, — еще квартиры не закончили проверять. Неизвестно пока, какой подарочек еще можем обнаружить. Не думаю, что этого парня убили просто так, ради спортивного интереса.

Все вещи, бывшие при Никитюке (часы, небольшая сумма денег, дубинка, газовый «Магнум», переговорное устройство), остались нетронутыми, поэтому Жулин, скорее всего, прав: сюрпризы на сегодня еще не закончились.

Скрипя, раздвигаются двери лифта и на площадке первого этажа появляются: пожилой мент с поседевшей головой в форме капитана, судя по всему, местный участковый и еще двое в штатском, один из которых известный мне подчиненный Жулина лейтенант Петухов, а второго я вижу первый раз в жизни.

Похожий на восьмиклассника-акселерата, Петухов кивает мне и приступает к докладу, явно играя на публику.

— Мы проверили все квартиры в этом парадном. Никого из жильцов не грабили или что-нибудь в этом роде. Никто ничего подозрительного не слышал. Всего здесь двадцать семь квартир, по три на каждом этаже. Нам удалось увидеть жильцов только шестнадцати. В одиннадцати квартирах двери никто не открыл. Я переписал их номера. Вот. — Жулин берет протянутый ему блокнотный листок, в то время как Петухов продолжает пояснять: — В седьмой, двенадцатой, пятнадцатой, шестнадцатой, двадцать пятой и двадцать шестой хозяева ушли не так давно на работу. Соседи слышали, как те закрывали двери и звук их шагов. Жильцы из двадцатой — цирковые артисты, находятся на гастролях за границей. Акробаты. Где могут находиться хозяева еще четырех квартир, выяснить не удалось. Все двери целые. Явные признаки взлома или принудительного открытия отсутствуют.

Саша Жулин задумывается. На его месте я бы тоже задумался. Как быть дальше? С одной стороны, за одной из этих четырех дверей тоже могут быть трупы или, и это самое важное, кто-нибудь, кто нуждается в помощи и кого еще не поздно спасти. С другой стороны, если высаживать все двери подряд, то может получится скандал, особенно, если ничего не обнаружится.

— А кто хозяева этих четырех квартир, чем они занимаются, ты не спрашивал у их соседей? — говорит он Петухову.

— Как же, — довольно улыбается тот, — немного удалось узнать. В двух живут мелкие бизнесмены-челноки. Еще в одной — три девки, студентки. Но квартиру эту они снимают. И в последней, там соседи затруднились сказать, кто хозяин. Новый какой-то. Три дня назад появился и еще не успел обжиться. Предполагают, что какая-то шишка. Видели, как его привозит и отвозит личный шофер на сером «Mitsubishi Pajero», и не только отвозит, но каждый раз поднимается и провожает до дверей, то есть как бы еще и охраняет.

Мы с Жулиным переглядываемся.

— Где эта хата? — спрашивает капитан.

— Номер пять, на втором этаже. Как раз над нами.

Мы поднимаемся на второй этаж. Указанная квартира располагается посредине между четвертой и шестой. Жулин еще раз нажимает на кнопку звонка и, не дождавшись результата, прижимается ухом к дверям, в надежде услышать хоть какие-то признаки человеческого присутствия.

— А что это вы здесь делаете? Какого хрена вам тут всем надо? — раздается неожиданный и не очень любезный голос снизу.

Мы оборачиваемся: на площадке между этажами стоит парень лет эдак тридцати и недовольно, но вместе с тем встревожено смотрит на собравшуюся возле пятой квартиры компанию. Думаю, что ни от кого из нас не ускользнуло, что правую руку этот субъект держит под курткой на уровне пояса и вид у него более чем решительный.

В руке у маленького Петухова, который наполовину скрыт широкой фигурой участкового капитана, появляется ствол.

Вижу, что Жулин подавляет в себе движение выхватить оружие. Вместо этого он показывает новоприбывшему удостоверение сотрудника милиции.

— Старший оперуполномоченный Жулин. В этом доме произошло преступление. Ночью убили охранника. Я веду предварительное следствие. Теперь опустите руку и скажете, кто вы такой.

— Прапорщик Сапега. Областная прокуратура, — надменно представляется субъект.

Прапорщик. Всего лишь. А форсу в его голосе на двух генерал-лейтенантов с лихвой хватит.

— Документы предъявите!

У Сапеги широко раскрываются глаза, словно хотят вылезти из орбит. Вся его рожа так и хочет сказать: «Чего-чего? Какие тебе документы, сопля зеленая? Да я таких как ты в упор привык не замечать!». Впрочем, все это мне только кажется. Недовольно пыхтя, прапорщик поднимается к нам и показывает раскрытое удостоверение.

— Сапега Артем Юрьевич, — щурясь, читает Жулин. — Вы имеете отношение к этой квартире?

— Да, конечно. Я водитель Александра Петровича, — отвечает тот и в его голосе, вместо спеси, впервые проступает тревога: — А разве с ним что-то произошло?

— Этого мы пока не знаем, но если вы скажете мне, кто такой этот ваш Александр Петрович?..

— Ну ты и даешь, опер, — недобро хмыкает Сапега и в его глазах снова начинают плясать высокомерно-нагловатые огоньки, — начальства своего не знаешь. Петрович, я хотел сказать Александр Петрович Перминов — это ваш новый областной прокурор. Две недели прошло, как в должность вступил, пора бы и запомнить.

Мы с Жулиным опять обмениваемся многозначительными взглядами. Второй раз за последние пять минут.

Из газет я уже знал, что месяц назад в областную прокуратуру нагрянула комиссия из столицы, которая, поработав несколько дней объявила, что надзор за соблюдением законности в регионе оставляет желать лучшего, а раскрываемость преступлений вообще ни в какие ворота не лезет, даже в тюремные. Тем более в тюремные: кто туда полезет, если раскрываемость на уровне отметки «шиш с маслом»?

После таких неутешительных выводов старому прокурору объявили о его несоответствии с занимаемой должностью и… Перевели на аналогичную должность в соседний регион (надо полагать, что там преступлений меньше и работа, соответственно, легче), а сюда прислали нового, кажется, откуда-то с Севера.

— Вы всегда приезжаете за ним, Сапега? — спрашивает Жулин.

— Естественно, — отвечает тот. — Я приезжаю, звоню в дверь, Александр Петрович выходит и мы вместе идем к машине.

— Мы звонили. В квартире, похоже, никого живого нет.

— Не может быть. Вчера Александр Петрович велел мне приехать за ним без десяти десять. Сейчас как раз время… — Он смотрит на часы. — Без десяти.

Жулин осматривает всю свою гвардию, к числу которой, временно, до той поры, пока меня не догадаются прогнать, принадлежу и я.

— Двери ломать надо, — подсказывает седой капитан.

— Не надо ломать, — протестует прокурорский холуйчик, — у меня есть ключ.

— У вас есть ключ? — удивляется Саша Жулин.

— Да. А что тут странного? Александр Петрович доверяет мне, — с ярко выраженной гордостью главшестерки заявляет Сапега. — Я с ним уже два с половиной года работаю. Он даже взял меня с собой из Владимира. А ключ он мне вчера дал. Я днем ему холодильник привозил. И еще другие вещи. Александру Петровичу только позавчера эту квартиру предоставили. До этого он в гостинице жил.

— Он один живет?

— Пока да. Семью еще не успел перевезти. Не было куда.

— Ладно, давай сюда ключи, надо разобраться во всем до конца.

— Я сам открою, — сердито отвечает прапорщик, не выпуская ключа из рук. — И зайду сам.

— Сам так сам, — соглашается Жулин.

Но когда замок щелкает, он резко отодвигает Сапегу плечом, пожилой участковый оттесняет его еще дальше, все остальные, в том числе и я, следуем их примеру, так что прапорщик все-таки оказывается в арьергарде.

Участковый и Петухов первыми достигают порога гостиной комнаты, замирают как по команде, зеленеют рожами и, зажав рты и толкаясь, бегут в сторону туалета, откуда сразу же слышаться звуки отторжения из желудков всего того, что было ими сожрано за завтраком. Наступает очередь Жулина и моя. Наученный примером предшественников, я осторожно заглядываю в комнату только одним правым глазом и тут же начинаю испытывать жгучее желание последовать за участковым и молодым опером. Я смотрю на Сашу. Он сдерживается, но кожа на его лице приобретает ровный серый цвет придорожной пыли в засушливое лето. Скорее всего, я выгляжу не лучше: себя не видно.

— Ни хрена себе подарок, — шепчет капитан. — Вот тебе и вступил в должность.

Я поворачиваюсь к стоящему сзади Сапеге. Он еще пока самый румяный среди нас. Как колобок.

— А ну-ка, прапор, глянь, — говорю я, уступая прапорщику свое место, — это твой хозяин?

— Не знаю, — еле слышно после увиденного отвечает Сапега и, покачиваясь на ватных ногах, порывается удалится, но Жулин задерживает его и на всякий случай поддерживает за ворот куртки, чтобы тот ненароком не плюхнулся, как коровья лепешка на пол прихожей.

— Ну что там у вас? — орут с лестничной площадки эксперты-криминалисты, которым не терпится побыстрее слинять в лабораторию к своим колбочкам и пробирочкам, пинцетикам и скальпелечкам.

— Не у нас, а у вас, — поправляю я их. — У вас еще один труп, поэтому распаковывайте свои саквояжи и заходите на второй круг. Вам будет над чем покумекать. Это не просто труп, а салат из трупа.

— Труп, порезанный на салат?! — оживляется Головин. — Это интересно! Солнечный зайчик на сером фоне обыденности и рутины! А то, знаете ли, надоели уже все эти однообразные расстрелы из автоматов, контрольные выстрелы в лоб, зарезания кухонными ножами, зарубания топорами. Совсем у людей фантазия перевелась!

— До хрена разговариваете, дядя Миша! — грубо обрывает эксперта Жулин, который совсем не в восторге от такого цинизма. — Приступайте к работе!

4

Несмотря на все подозрения о личности жертвы, официально он еще не опознан. Неофициально тоже. Из всех присутствующих, только прапорщик видел его вблизи и в течение достаточно долгого времени, чтобы попытаться по останкам опознать своего хозяина.

Эксперт Михаил Головин, для которого все увиденное — обычный рабочий момент, натягивая на руки резиновые перчатки, смело вступает в комнату. После недолгого осмотра, он делает несколько фотографий, потом склоняется и поднимает с пола нечто, что оказывается нижней и средней частью головы без лба, и показывает зрителям, главным образом Сапеге.

— Это что ли прокурор Перминов? — спрашивает Жулин.

У Сапеги хватает выдержки, чтобы только утвердительно кивнуть, прежде чем исчезнуть в ванной. Мы его больше не удерживаем.

Набравшись мужества, мы еще раз обозреваем комнату, больше напоминающую разделочный цех на скотобойне, потом, предоставив действовать криминалистам, выходим на свежий воздух, что нам действительно необходимо.

Пока я могу с твердостью утверждать лишь одно: Александр Петрович Перминов, был не столько новым, сколько самым кратковременным из всех других прокуроров области, когда-либо занимавших этот пост.

Выйдя на улицу, мы молчим, так как дар речи к нам еще не вернулся. Саша Жулин вообще, казалось, забывает не только о моем существовании, но и обо всем остальном на свете.

Наморщив лоб так, что тот напоминает давно отслуживший свой срок и списанный из филармонии аккордеон, капитан думает думу. Казалось бы, обнаружив мертвого, и это еще слабо сказано, недавно назначенного высокого должностного лица, старший опер должен метаться, распоряжаться, изображать деятельность. Но ничего этого не происходит. Жулин — человек неспешный и редко когда что делает, хорошенько перед этим не поработав головой. Суета не для него. Да что толку суетиться? Перминова уделали примерно в то же время, что и Никитюка, с тех пор прошло несколько часов, поэтому бегать с пистолетом вокруг дома, в надежде на то, что убийца до сих пор сидит где-то рядом в кустах и трясется от страха, ожидая когда его поймают, дело безнадежное.

Однако думай не думай, а убийство областного прокурора, который только-только приступил к своим обязанностям — это происшествие чрезвычайной важности и очень скоро не только у таких как Жулин, но и у товарищей чинами побольше, задницы будут в мыльной пене. И не только задницы. Вслед за головой покойного прокурора, покатятся и другие головы, в этом можно не сомневаться.

Из дверей дома выскакивает на улицу ошарашенный и перепуганный прапорщик Сапега. Пошарив мутным взглядом, он берет курс в сторону служебного прокурорского «японца», но от окрика Саши застывает на месте.

— Далеко ли собрались, Сапега?!

— Я? Так это… Предупредить ведь надо… Делать надо что-то!

— Без вас предупредим и сделаем. А вам я приказываю оставаться на месте… До тех пор, пока у вас не возьмут показания.

Жулин прав: двери в квартире Перминова сломаны не были, а у прапорщика был дубликат ключей, хотя вряд ли он сам мог иметь отношение к убийству прокурора. Слишком уж он по-лакейски гордился занимаемым им местом, это было видно по его замашкам, как только прапор появился. Да и о том, что у него есть запасные ключи, скрывать не собирался. Хотя, это вовсе не означает, что ими не мог воспользоваться кто-то другой.

Слабые отблески былой заносчивости и важности пробегают по физии Сапеги и исчезают. Он наконец-то понимает, что теперь, он уже не личный водитель и доверенное лицо высокопоставленной особы, а просто обыкновенный прапор прокуратуры и не более. Ведь тот, кого назначат на место павшего Перминова, наверняка притащит за собой своего человека, а для него, Артема Сапеги, места не будет. Опустив лицо и втянув голову в плечи, он возвращается к парадному.

— Боже за что мне это все?! — стонет Жулин.

— Зато тебя, наверное, в телевизоре покажут, — утешаю я, но капитан, не слушая, идет к телефону в комнатке охранника, он, наконец, решается сообщить своему начальству о чрезвычайном происшествии.

Я поднимаюсь в квартиру номер пять, чтобы еще раз своими глазами взглянуть на то, что осталось от Александра Петровича. Скоро сюда нахлынут целые орды правоохранителей и начальников всех мастей и званий и меня вежливо попросят удалиться. Это в лучшем случае.

5

Войдя в квартиру Перминова, я начинаю жалеть, что у меня с собой нет резиновых сапог, они бы мне сейчас ой как пригодились. Кстати о сапогах — в углу прихожей валяется окровавленный костюм индивидуальной противохимической защиты «АЗК», который, скорее всего, и был на убийце в тот момент, когда он ставил на бедном прокуроре свои садистские опыты.

В квартире, кроме двух экспертов и меня, никого из живых нет. Все остальные пустились по второму кругу опрашивать жильцов в свете вновь открывшихся обстоятельств. Меня охватывают те же чувства, которые должны были быть у героя Арнольда Шварцнегерра в фильме «Хищник», когда он увидел в джунглях висящие на деревьях тела своих товарищей со снятой кожей. Наш клиент, хоть и не висит на дереве, но выглядит, пожалуй, еще покруче: мало того, что его ободрали как кролика, у него еще отрезали голову, которую в свою очередь разрубили на части. Верхняя часть черепа, лишенная скальпа и аккуратно очищенная от мозгов, разбросанных по всей комнате, стоит на журнальном столике. Поначалу я даже принял ее за пепельницу, но, только наведя резкость, понял, что это на самом деле. Рядом стоит на четверть опустошенная бутылка виски «Cheavas Rigal». В самом черепе находятся остатки желтоватой жидкости.

— Неплохой сервиз! Как думаете, Сережа? — спрашивает эксперт Головин, перехватывая мой взгляд и осторожно поднимая кусок прокурорского черепа.

— Что это за жидкость, Михал Михалыч?

— Судя по запаху, тоже самое, что и в бутылке, виски, — отвечает Михалыч, потом окунает облаченный в резину перчатки указательной палец и подносит желтую капельку к моему лицу. — Хотите попробовать?

Я автоматически отшатываюсь назад.

— Ну и шуточки у вас, однако!

— Что делать? Профессиональная деформация, — вздыхает Головин. — Ладно, не хотите попробовать, как хотите, тогда выйдете, пожалуйста, вы нам мешаете.

— Одну минуту, Михаил Михайлович! Значит что, убийца пил виски из этой хреновины! Он что, другой посуды не нашел?

— Возможно, эта штука ему больше понравилась. Может так вкуснее, не знаю, я не пробовал.

Я не могу оторвать взгляда от жутковатой посудины. Даже машинально протягиваю к ней руку, как будто хочу дотронуться. Михаил Михайлович хватает меня за запястье.

— Осторожно! Не трогать! Если из нее пили, то, возможно, на краях осталась слюна.

— Этот тип чокнутый, не иначе!

— Лично я в этом не сомневался уже тогда, когда сюда вошел. Маньяк изобразивший себя скифом или чем не будь еще в этом роде.

— Скифом? Почему скифом?

— По сохранившимся преданиям именно скифы, после победы в сражении, устраивали пир, вино на котором пили из чаш, сделанных из черепов убитых врагов. Тот же, кому не повезло убить ни одного врага, даже самого завалящего, вынужден скромно сидеть в сторонке и покусывать ногти. А как же иначе, посуды у него ведь не было! Кстати с древнерусским князем Святославом тоже подобная история приключилась.

— Он остался без бокала? Это — печально.

— Нет, из него самого бокал приготовили.

— Значит Александр Петрович погиб так же как наш известный предок. Хоть какое-то утешение для родных убитого, — соглашаюсь я. — Но все это давным-давно в прошлом. И скифов уже нет.

— Может быть, нашелся один чокнутый, который вообразил себя таковым. Поверхностный осмотр раны, полученной охранником на входе, не исключает возможность, что орудие преступления было очень нехарактерным.

— Нехарактерным… Это как?

— Никак. Просто нехарактерным, — отрезает собеседник, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Ну да меня не обманешь, я слишком хорошо знаю Михаила Михайловича и все его закидоны.

— А может, все-таки шепнете на ушко, а, дядь Миша? Это ведь и нас касается. Парень — охранником был, нашим коллегой. Увидите, что размеры моей благодарности, будут…

— Я люблю коньяк, — перебивает он. — Виски — говно.

— Вас понял, повторять не надо.

— Хороший коньяк. Дорогой, — мечтательно прибавляет он, задумчиво хлопая большими, как у коровы, веками. — Такой коричневый-коричневый, тягучий-тягучий и ароматный-ароматный.

— В тот день, когда вы решили заняться криминалистикой, отечественная поэзия понесла тяжелую утрату. Не беспокойтесь я вас понял, — говорю я, прижимая руку к груди. — За мной не выдохнется.

Михаил Головин вздыхает и еще раз оглядывает помещение и все, что в нем.

— Учитывая обстоятельства, рискну предположить, что орудием преступления был меч или же, на худой конец, нечто на него похожее. Может какой-то очень большой кинжал. Во всяком случае, тело охранника пробито насквозь очень острым и плоским предметом, с шириной лезвия не менее четырех сантиметров.

То, что он говорит, весомый довод в пользу версии о придурке, забывшем в каком времени он живет.

— А этот? — говорю я, показывая на сидящий, хоть слово «сидящий» не совсем уместно в такой ситуации, в кресле безголовый кусок мяса.

— Что этот? — не понимает Головин.

— Его тоже убили нечто подобным?

— Его? Не знаю. Проникающие раны на теле отсутствуют. Пока нельзя точно сказать, от чего конкретно он умер. Правда башку ему оттяпали точно не кухонным ножом, но мне почему-то кажется, что это оказия произошла уже тогда, когда он был мертв. Прав я или нет, покажет детальная экспертиза. И еще… На тумбочке есть следы от ударов, получившиеся, скорее всего, тогда, когда убийца рубил ему голову. Эти следы показывают, что клинок был не только широким, но и длинным. Вот, теперь думайте сами.

— А кожа? Или «скиф» забрал ее с собой, в надежде сделать из нее сбрую для своей лошади.

— Нет, — заверяет эксперт, — кожа на месте. Труп на ней сидит! А вы разве не заметили?

— Признаться, я особо не приглядывался.

— Ладно, — ставит точку Головин, — а теперь все, Сережа. Давай топай отсюда. Итак, из-за тебя, сколько времени потерял.

Я подчиняюсь, тем более, все, что хотел, уже увидел.

На кухне Александр Жулин терзает расспросами прапорщика Сапегу. Я говорю капитану, что если у него лично ко мне нет вопросов, то я, пожалуй, пойду. Скоро здесь будет очень жарко. Саша останавливает меня, говоря, что с прапорщиком он закончил.

— Могу тебя поздравить, — говорю я, когда мы выходим из злополучной квартиры, — на сей раз это, кажется, не заказное убийство. Значит, у вас есть шанс его раскрыть.

— Из того, что мне уже пришлось увидеть, речь может идти о маньяке-психопате, — жалуется он, — а это значит, что вести расследование будет еще сложнее, нежели в том случае, о котором ты толкуешь. Психопаты действуют вне пределов человеческой логики, и в этом их сила.

— И слабость, — добавляю я. — Впрочем, существует проверенный способ узнать, имеем мы дело с маньяком или нет. Такие типы, как правило, не останавливаются на одном убийстве. Надо просто немного подождать. Если через пару недель вы найдете вашего Помордина, ошкуренного и с оторванной башкой или же посаженного на кол, значит — это точно маньяк.

Моя подколка его нисколько не злит. Напротив, услышав ее, Саша даже слегка улыбается. В первый раз за сегодняшнее утро. Я знаю: увидеть начальника ГУВД генерала-майора Помордина в одном из описанных мною видов — тайная и заветная мечта едва ли не каждого второго мента в городе.

— Михал Михалыч, — продолжаю я, — утверждает, что преступник использовал холодное оружие с длинным и широким клинком. Это может быть меч, широкая шпага, палаш, что-то в этом роде. А вся такая фигня осталась лишь в музеях или в частных коллекциях. Если хочешь услышать мой совет, то после того, как твои гвардейцы здесь все закончат, пошли их проверить всех любителей собирать подобную рухлядь. Ведь все коллекционеры холодного оружия должны состоять на учете в органах внутренних дел. И руководство краеведческого музея пусть спросят, все ли экспонаты на месте. Ничего ли не стырили у них за последнее время?

— Совсем не обязательно, чтобы меч был непременно из средневековья. Сейчас и современные образцы древнего оружия в магазинах продаются. Сам видел. Правда, стоят немеренно. Под ними на витринах так и написано: «Для солидных людей». Я сначала думал, что это просто бутафория, пока не пощупал. Оказалось — самая настоящая сталь. Может не такая каленная, как у настоящего холодного оружия, но чтобы человека проткнуть — вполне сгодится.

— Правильно, — подхватываю я, — и магазины эти тоже навестите. Может, продавцы что вспомнят. Покупки такого товара должны носить единичный характер.

Сирена «скорой помощи» приветствует меня на выходе. Одновременно со второй труповозкой, на место подкатывают представители прессы и телевидения. Наверное, кто-то из жильцов дома, чей род деятельности связан с масс-медия, успел звякнул. Уже знакомый мне сержант Караваев рвется навстречу незваным гостям, показывая, что он скорее ляжет костьми, чем пропустит писак и телевизионщиков на доверенную ему под охрану территорию.

Я же не хочу сверкать своим портретом и делать из него общественное достояние, поэтому спешу отвернуться в сторону. Зачем привлекать к себе ненужное внимание? Далеко уйти не получается, глазастые репортеры все-таки засекают меня.

— Одну минуточку! Постойте, пожалуйста! Всего два слова, — требовательно хнычет чей-то голос позади меня.

Так как я и не думаю останавливаться, а, напротив, подняв воротник куртки и втянув голову в плечи, убыстряю шаг, меня обгоняют и перерезают путь.

— Только на два слова, пожалуйста, — повторяет молодой мужчина среднего возраста с лицом, главной достопримечательностью которого являются маленькие, но чрезвычайно оттопыренные ушки и до омерзения тонкие, напоминающие дождевых червяков, губы. В руке он сжимает микрофон. Его напарник, подбирающийся ко мне с правой стороны, держит на плече большую кинокамеру.

Останавливаюсь.

— Информационная программа «Три С». Скажите, вы Лысков, да? Частный детектив, да? Я вас запомнил с прошлого года, когда мы приходили к вам на фирму брать интервью по делу о наркотиках на фармацевтической фабрике, — захлебывается он. — Говорят, что в доме, из которого вы только что вышли, нашли несколько трупов? Это правда, да?.. Скажите, что же случилось на самом деле?.. Вас тоже подключили к расследованию?.. У вас уже наметился круг подозреваемых?

Несмотря на то, что «пара слов» уже давным-давно себя исчерпала, я, понимая, что уйти просто так не получиться, останавливаюсь и прочищаю горло, дабы речь моя лилась легко и свободно.

— Бери его крупным планом, Овсов! — командует репортер своему коллеге с камерой, видя мою готовность дать интервью. — Взял?

— Угу, — отвечает человек с лошадиной фамилией.

Мне дают знак, что можно начинать.

— Никаких трупов в доме нет, — говорю я. — Это вас дезинформировали. Но преступление на самом деле имело место… Даже два преступления. Сегодня утром в извращенной форме были лишены девственности две пожилые гражданки. Шестидесяти восьми и семидесяти лет. Благодаря вовремя принятым оперативно-розыскным мерам был установлен круг подозреваемых, который очень быстро свелся к одному человеку. Нам известен его портрет. Это человек где-то тридцати с лишним лет. Светловолосый. У него маленькие, как у летучей мыши, лопоухие уши и тонкие, как шнурки от ботинок, губы. В руке он обычно носит микрофон, который, по заключению экспертов, и послужил орудием преступления. Известно также, что этот человек работает на телевидении в программе «Три С», по месту его работы была выслана опергруппа, усиленная подразделением спецназа. Как мне только что сообщили по мобильной связи, преступника задержать не удалось, он находиться на выезде, поэтому на его рабочем месте, в студии «Три С», устроена засада.

Оператор хрюкает от смеха, теряет бдительность, кинокамера соскальзывает с его плеча и падает в снег, перемешанный с грязью. Пользуясь заминкой, я отодвигаю плечом со своего пути репортера и скрываюсь за угол дома.

Глава II

1

Удалившись на приличное расстояние от дома, где произошли два убийства, я задаюсь вопросом, который в свое время очень терзал россиянина Чернышевского — «Что делать?», а вслед за ним, в несколько измененном виде, британца Криса Нормана — «What can I do?». Этот вопрос стоит передо мной сразу в двух аспектах: что делать вообще и стоит ли что-то делать по конкретному событию? Клиента у нас нет, а миссия, заключавшаяся только в том, чтобы опознать нашего парня, уже закончена. С другой стороны, мне очень не нравится когда кто-то кого-то убивает, и особенно не нравится когда кто-то убивает моего коллегу, пусть даже не очень хорошо со мной знакомого. «Что делать?» интересует меня также в смысле, куда мне податься в данный конкретный момент. Возвращаться в контору после ссоры с Павлом — хорошего мало, да и судя по тому, что мой мобильный телефон молчит, словно воды в рот набрал, в «Зете +» по мне никто не соскучился. За исключением разве только одного человека — секретаря Тамары Зайцевой. Представляю, какая атмосфера сейчас царит в офисе: похоронные морды коллег наряду с визгами и брюзжанием Царегорцева. Нет уж: понадоблюсь, вызвонят.

Продолжая идти пешком, мысленно возвращаюсь к увиденному и услышанному. Если это действительно маньяк, и если он не попался сразу — труба дело. Поймать его будет чертовски сложно. Практика показывает, что попадаются в лапы правосудия только серийные маньяки-убийцы и то, когда они уже успели совершить около двух десятков преступлений, по обвинению в которых уже получили свои «вышаки» пару-тройку не причастных к этому людей. И высшей степени странен выбор жертвы. Обычно объектами для нападения в таких случаях становятся женщины или дети, но никак не номенклатурные работники, да еще такого высокого уровня. Да еще такие, которые живут у нас в городе без году неделя! Если же мотивы убийства совершенно другие, если Перминов, заняв кресло прокурора области, перешел кому-то дорогу, то к чему весь этот сюрреализм? Куда как проще, по выражению Михаила Головина, раздолбать пулями грудную клетку и, уходя, добавить еще одну в котелок, в качестве прощального привета. Нет, мотивы надо искать в другой плоскости. На моей памяти еще не встречался ни один киллер, который бы прихлебывал спиртное из черепа жертвы. А может это ритуал? А убийца состоит членом общества каких-нибудь садистов-сатанистов? Головин не исключает, что убийца мог иметь меч. А если зайти именно с этой стороны? Раз уж с мотивами убийства сплошная туманность Андромеды. Меч — не складной ножик. Его просто так в «Хозтоварах» не купишь. И носить его с собой неудобно.

Я припоминаю, что в одной из брехаловок рассказывалось об открывшемся в городе клубе, члены которого, видимо не наигравшись как следует в детстве, вообразили себя средневековыми рыцарями. Они изучают геральдику, сами клепают себе доспехи, строгают мечи, а потом устраивают между собой турнирные потасовки, словом веселятся на всю катушку. Это у них, кажется, называется историческим фехтованием. Может, это кто-то из этих ребятишек поработал? Надоело ему на туфтовых турнирах туфтовым оружием размахивать, захотелось настоящего дела. Поэтому он пошел к Перминову и порубал его в капусту. А потом, не отступая от правил далеких предков, хряпнул скотча за упокой прокурорской души.

Жаль только, что я не знаю, где находится этот клуб. Можно было бы попробовать стать его членом. Интересно, где сейчас Альварес? В офисе? Он бы мог посоветовать что-нибудь дельное.

Чтобы не нарваться на Царегорцева, я звоню Вано на пейджер. Где бы тот ни был, он обязательно свяжется со мной.

Звонок от Альвареса не заставляет себя долго ждать.

— Если ты звонишь из конторы, то не произноси моего имени, — первым делом предупреждаю я его. — Очень занят?

— Да, в принципе, есть работа, — отвечает Вано. — А что?

— Хотел поговорить, но если ты занят, тогда ладно.

— Не настолько, чтобы не найти для тебя пятнадцать минут. А сюда ты прибыть не можешь?

— Могу, но не хочу. Западло. Встретимся через двадцать минут, напротив речного вокзала. Идет?

— Ладно, как скажешь, — соглашается Альварес.

2

У Хуана Альвареса морда такая же веселая, как у директора обанкротившейся фирмы по продаже похоронных принадлежностей.

— Что там, в конторе? — первым делом спрашиваю я.

— Что там может быть, после всего, что произошло? — грустно отвечает он тоже вопросом.

Холодная и промозглая погода, не очень располагает к стоянию на улице и мы, по обоюдному согласию, проходим в буфет, находящийся в здании речного вокзала.

Альварес рассказывает мне о той жуткой трепке, которую Царегорцев устроил Коле Логинову, отвечающему за весь контингент наших бойцов.

— Между тобой и шефом тоже что-то произошло, — констатирует он. — Павел Олегович дрожит при одном упоминании о твоем имени.

— Не обращай на внимание, это у него временно. Он еще не окреп после болезни и тут такое! У кого угодно крышу сорвет. Сам-то ты как? В порядке?

Альварес только обречено машет рукой.

— Какое там в порядке! Через неделю суд! Вот увидишь, — с жаром заявляет он, — если мне придется зачалиться на зону, то первым делом, которое я сделаю, когда снова окажусь на воле, найду этого ублюдка и отрежу ему голову!

Я морщусь, слыша такие его заверения. Мне достаточно и одной отрезанной головы на сегодня.

— Успокойся, — говорю ему, — тебя не закроют. Ты действовал в состоянии аффекта. Этот кретин сам нарвался на неприятности. Единственно, тебя могут обязать оплатить ему лечение.

— Хрен он у меня получит, а не лечение. И никакого аффекта у меня не было. Я вполне понимал, что делаю. Где это видано, такому бугаю бить беззащитного ребенка и только оттого, что тот пишет, как курица лапой? Да я сам себе такого не позволяю! Не я ему, а он мне должен возместить моральный ущерб.

Чтобы немного отвлечь Вано, я покупаю для него два заварных пирожных и рассказываю ему о смерти нового прокурора области. У Альвареса, который знал только о нашем погибшем сотруднике, глаза становятся квадратными от удивления.

— Ну и ну! Не представляю, кому это он так успел напакостить, чтобы его так раскурочить. Он ведь только что вступил в должность!

Я подбрасываю дополнительные подробности, сообщенные экспертом Головиным. Заостряю внимание на оружии, которым пользовался убийца, и сообщаю про имеющийся в городе клуб любителей исторического фехтования. Если это действительно клуб, то очень даже может быть, что он официально зарегистрирован, как неприбыльная или общественная организация. А у Альвареса есть кенты в налоговой.

— Что ты хочешь, чтобы я узнал? — спрашивает он.

— Да хотя бы просто, где они тусуются… Для начала. И как зовут их самого главного. Думаю, это будет совсем не трудно.

Кстати, в буфете работает телевизор и пока я разговариваю с Альваресом, время от времени кидаю взгляды в сторону экрана. Дело в том, что как раз идет выпуск телепрограммы «Три С» и мне хочется узнать, под каким углом будут освещены известные вам события. Кстати название программы «Три С» неслучайно. Под тремя «С» подразумеваются всевозможные сплетни, скандалы и слухи, и это соответствует действительности — чего-чего, а всего упомянутого в передаче хватает с лихвой. Репортеры из «Трех С», как я лично имел возможность убедиться, рыскают днем и ночью, утром и вечером по городу, как шакалы по саванне, разыскивая любую грязь, которую можно было предъявить на суд общественности и еще больше поднять свой и без того высокий рейтинг.

Вопреки ожиданию хитом сегодняшнего выпуска является скандал, который произошел между двумя солидными бизнесменами и, по совместительству, депутатами городского совета. Оба претендуют на то, чтобы быть директором завода шампанских вин. Когда же собрание акционеров выбрало директором одного из них, второй пришел на завод в сопровождении группы вооруженных обрезками металлических труб качков, выкинул конкурента из директорского кресла и сам туда уселся, заявив представителя прессы, что выборы директора были незаконными, что протокол собрания подделан, что уже были другие выборы, на которых выбран именно он, а не его конкурент.

Руководить новоиспеченному директору долго не пришлось, потому как его посрамленный противник долго не горевал и уже через несколько часов завалился на завод во главе еще большего числа сподвижников и восстановил прежнее статус кво. Операторам «Трех С» удалось запечатлеть как «узурпатора» пинками провожали до самой проходной.

Узурпатор на этом не успокоился, малость поохав и почесавши ушибленные места, стал думать, что ему делать дальше. А долго думать и не надо было, а только икнуть и денежкой сверкнуть, в результате чего под его знамена опять сбежались многочисленные приспешники, намного опережающие по количеству и мышечной силе вражеских прихвостней. Короче говоря, спектакль повторился.

В конце концов работникам завода все это осточертело и, во время очередной потасовки между «директорами», происходившей во дворе предприятия, они вынесли из приемной всю мебель, а в самом кабинете устроили ремонт. Для «директоров» было выделено два кабинета поменьше. На одном была прикручена табличка «Директор завода: Иванов Павел Владимирович», на другой «Директор завода: Павлов Владимир Иванович». Не знали, правда, как разделить секретаршу.

«Директора» немедленно заняли свои кресла. Не сговариваясь, каждый своим приказом перевел старую секретаршу в отдел планирования, а на заводе появились две длинноногие цыпки, присланные из агентства моделей. Наступило затишье, все вздохнули свободно. Производственным процессом руководили замы, в то время как «директора» занимались тем, что писали друг на друга жалобы в разные инстанции, подавали иски в суд и давали интервью, очень убедительно доказывая свою правоту и неправоту соперника.

— Криминальные новости, — наконец говорит Баландин-Христофоров. — Вчера была ограблена квартира коллекционера произведений искусства Виталия Жердецкого. Было похищено несколько полотен известных художников-импрессионистов конца девятнадцатого, начала двадцатого века, общая стоимость которых, по самым скромным меркам, может составить до полутора миллионов долларов. Сам коллекционер находится в больнице с диагнозом черепно-мозговая травма, которую он получил во время налета на его квартиру. Так как Жердецкий собирался передать полотна отечественному музею искусств, то помощник министра культуры объявил о вознаграждении, которое будет выплачено тому, кто поможет вернуть похищенные произведения искусства. Точная сума вознаграждения будет сообщена позднее…

Как раз в то время, когда официантка приносит нам с Альваресом кофе и горячие бутерброды, невидимый на экране помощник ведущего программы Никиты Баландина-Христофорова подсовывает ему какие-то листы. Рябое лицо ведущего оживляется до несказанности.

— Мы вынуждены прервать наш репортаж для более сенсационного сообщения! — возвещает он, голосом человека, который только что узнал, что у него родилась тройня. — Сегодня утром в выделенной ему государственной квартире был найден убитым недавно назначенный прокурор области Перминов Александр Петрович!

Далее Баландин-Христофоров утыкает нос в бумаги и начинает считывать короткую биографическую справку о покойном: родился в городе Петрозаводске; после армии учился тогда еще в Ленинграде на юрфаке; по окончании которого, распределен в родной город в качестве младшего следователя в ОБХСС; после нескольких лет службы в ОБХСС на разных должностях, оказывается судьей районного суда; через два года опять судья, но уже во Пскове. Там же из суда переходит на службу в городскую прокуратуру, сначала помощником прокурора, а потом, когда шефа «уходят» на пенсию, оказывается на его месте. Через три года переезжает во Владимир, где опять становится судьей, но опять не надолго. С 2000 по 2004 год — прокурор города Владимира, а месяц назад назначен на уже известную должность.

— Кроме областного прокурора был убит и охранник Владимир Никитюк, дежуривший ночью у входа в парадное. Никитюк был сотрудником частного охранно-сыскного агентства «Зета +», где успел проработать совсем немного времени, как заявил в своем интервью сотрудник того же агентства Сергей Лысков.

На этом месте на экране показывают запись с моим так называемым «интервью». Само собой разумеется, что моих слов неслышно — запись комментирует сам ведущий.

— Печально, но факт, — продолжает он, — но наш город полностью оправдывает данное ему прозвище русского Чикаго. Пользуясь случаем, хочется вспомнить о случившемся пол года назад нашумевшем убийстве банкира Максима Кривошеева, которого застрелил снайпер; предпринимателя Игоря Соколова, тоже убитого вместе со своим телохранителем в прошлом году. Несмотря на заверения руководителей силовых институций оба этих преступления так и остались нераскрытыми. Пополнит ли смерть Александра Перминова печальную коллекцию так называемых резонансных «глухарей», покажет время. Хотелось бы верить, что нет.

— Боже мой, что творится на белом свете, — громко произносит пожилой человек за соседним столиком. — Мочат всех направо и налево.

— Бардак! — с готовностью соглашается его сосед, такой же старый гриб с большим синим носом. — Как вы думаете, они смогут раскрыть это преступление?

— Ни хрена не смогут.

— Я тоже так думаю.

— Не смогут, потому что не хотят. А захотели бы, так смогли бы за милую душу. Я как-то статью одну в журнале читал. Очень толково написано. Так там ее автор, бывший сотрудник внутренних органов, кстати, утверждает, что они, менты, вполне бы могли за несколько дней покончить с любой преступной группировкой, вот только не хотят. Потому что не выгодно. Потому что сами с ними прочно повязаны.

Разговор идет нарочно громко, но мы с Вано предпочитаем в него не ввязываться и молча пьем свой кофе. Под конец Вано говорит, что постарается выполнить мою просьбу и опять спрашивает, не пойду ли я в контору. Я отказываюсь и прошу его звякнуть мне на дом. Я буду там.

3

Вечером, около девяти часов я подкатываю к зданию городской судмедэкспертизы. Несмотря на поздний, в принципе, час, в одном из окон на первом этаже горит яркий свет. Это как раз кабинет Головина. Ничего другого я и не ожидал, он редко когда уходит домой раньше десятого часа, поэтому и приехал так, чтобы все остальные служащие сего заведения рассосались по домам.

Через щелку между белыми плотными занавесками вижу, что эксперт дядя Миша сидит, низко склонившись над столом за столом, и строчит бумаги так, что над ним клубится пар. Дверь закрыта на замок и мне приходиться нажимать на кнопку звонка и долго ждать, пока Головин соизволит оторваться и открыть двери.

— А, это ты, Лысков?

— Я. Коньяк заказывали? — спрашиваю я, как только вижу вспотевший от напряженной работы лоб Михал Михалыча. — Армянский.

Головин, выставив вперед правую ногу, чтобы не брать через порог, принимает от меня завернутую в хрустящую бумагу бутылку и благодарит снисходительным кивком.

— Извини, что не приглашаю, Сережа, но у меня очень много работы. Сегодня весь день с господином прокурором разбирался. Только недавно закончил. Теперь все результаты надо оформить в надлежащем для чтения виде. Как минимум, до часу ночи проваландаюсь. Слышно, завтра из столицы целая комиссия высококомпетентных следователей прибывает в связи с этим убийством, как будто у нас своих нет, так что имею приказ: к их приезду все закончить.

— Ничего нового не обнаружили, Михал Михалыч?

— Да, в принципе, все так и оказалось, как я сказал. Конечно, вся процедура экспертизы еще до конца не закончена. Но свою часть работы я выполнил.

— А от чего он умер?

— Умер? Известно от чего: оттого, что сердце остановилось.

Наверное, Головин и впрямь переутомился, потому что стал предельно лаконичен.

— А от чего сердце остановилось? — настаиваю я, так как эта лаконичность меня не устраивает.

— Чтобы не загружать тебя специальными терминами, скажу, что он умер оттого и после того, как с него содрали кожу.

Ни фига себе! Я и раньше-то не особо завидовал Перминову, а теперь и подавно не хочется когда-нибудь оказаться на его месте. Но ведь даже собака на живодерне и та кусается, а ведь человек не собака. А может первоначальные предположения неправильны? И преступников было несколько… Должен же был кто-то держать его!

— Вы хотите сказать, что Перминов был жив, пока все это происходило?

— Не только жив, но еще и в полном сознании. Чтобы он не вырубился, ему вкололи какой-то препарат. Что-то похожее на сукцинилхолинхлорид. Точно названия препарата сказать пока не могу. Токсикологи сегодня резину протянули, анализа еще не сделали. Короче, он был как бы парализован, но находился в сознании.

— Значит, он понимал, что происходит?

— Еще как!

— Преступник был один?

— Скорее всего. Но если их было двое или больше, то остальные были только зрителями и не продвинулись дальше порога комнаты. Но все говорит за то, что в квартире Перминова, кроме него, был только одни человек — его убийца. Сначала он оглушил хозяина ударом по голове: на том необычном бокале, который ты имел удовольствие видеть, осталась гематома от удара. Потом он сделал ему укол и, дождавшись пока тот придет в себя, дал волю своей буйной фантазии.

— А такого сорта препарат, про который вы толкуете, его легко можно достать?

— Дорогой мой, — улыбается Головин, — при таком борделе, как у нас, достать можно все, что угодно. Хоть черта лысого… Извини, это я не о тебе. Были бы деньги, вот что главное.

На такой вот оптимистической ноте Михаил Михаилович Головин делает шаг в двери, давая понять, что аудиенция на пороге закончена. Я быстро вынимаю из наружного кармана куртки давно заготовленную пачку сигарет «Captain Black».

— Угощайтесь, дядь Миш.

Обычно, я курю красный «LM», но на этот раз изменил своим привычкам, чтобы подольше удержать Головина возле себя, который никогда не устоит перед мелкими радостями жизни, в том числе и перед дорогим табаком. Ежедневные общения с покойниками, превратили его в эпикурейца, который лучше других понимает, что пока есть возможность, нужно не в чем себе не отказывать, в особенности, когда эти возможности предлагают тебе на халяву.

Вот и сейчас, он смотрит на протянутую пачку, вздыхает и вытягивает из нее длинную черную сигарету.

— Михаил Михайлович, по-вашему, какой бы вы составили психологический портрет совершившего убийство маньяка?

— Убийца не маньяк, — выпустив дым прямо мне в лицо, ни на секунду не задумываясь, уточняет он.

— Помнится утром, вы предполагали совсем другое.

— Я имел в виду, что он какой-то неправильный маньяк. Не такой, как остальные. Утром в моем распоряжении не было полных данных экспертизы. Дело в том, что во всех подобных преступлениях, когда маньяк-убийца издевается над своими жертвами, так или иначе, присутствует сексуальный мотив. Вы случайно не читали про такого скромного американского парня по имени Джеффри Дамер?

— Не доводилась. А что?

— Жутковатый был человечек. Завлекал к себе в дом гостей, в основном мужчин или подростков. Усыплял, оглушал или каким еще либо способом лишал их сознания. Потом несколько дней держал в наручниках и постоянно насиловал их, а когда это надоедало, убивал свои жертвы, как мясник разделывал их трупы, часть которых растворял в кислоте, а частью, в основном мягкими тканями, лакомился вволю. И так на протяжении нескольких лет подряд. Позже полиция обнаружила в его шкафу целую коллекцию черепов. Зачем я вам это рассказываю? А затем, что по сравнению с Дамером, убийца прокурора — агнец невинный. Но дело не в этом. Дело в том, что в подавляющем большинстве подобных случаев убийца насилует свои жертвы. Это то, что отличает данное преступление от всех других похожих. Давным-давно доказано, что маньяками обычно становятся люди с сексуальными расстройствами, которые не могут вести полноценную половую жизнь. С Перминова содрали по кускам кожу. У него отрезали все, что можно отрезать, но его не трахали! Это точно.

— А если преступник мастурбировал, глядя на обезображенный труп?

— Но мы не обнаружили даже пятнышка спермы! Поэтому я и сказал — убийца не маньяк! Дебил, возможно, но не маньяк. А насчет его психологического портрета, то это не ко мне. Сами думайте.

4

Клуб рыцарей-любителей «Орден Священного Грааля» располагается на западной окраине города, вернее даже на самой городской черте и вовсе не в старой, заброшенной сараюхе, как я полагал вначале, а специально выстроенном трехэтажном и довольно живописном особняке. Отдавая дань традиции, здание клуба выдержано в чисто готическом стиле — та же устремленность ввысь, которая выражается в наличие высоких стрельчатых окон и портала. По бокам тянутся к небу две изящные башенки с витражами в узких высоких окнах. За приусадебной территорией, огороженной выложенным из гранитных камней забором, простирается выгон, где неорыцари должно быть разыгрывают свои потешные разборки на мечах из фанеры и копьях из бамбуковых удочек.

Альварес поработал на пять с плюсом, так как уже через сутки я знал не только адрес организации, но и ее более чем трехгодичную историю. Создатели клуба имели даже свой сайт в Интернете, откуда можно было почерпнуть дополнительные сведения. Это тоже обнаружил Вано.

В первые месяцы клуб, тогда еще просто «Грааль», и в самом деле ютился в сыром подвальном помещении вот уже как пятнадцать лет предназначенного под снос дома, а само его существование держалось исключительно на голом энтузиазме десятка действительно повернутых на средневековом воинском искусстве людей, которыми руководил преподаватель истории из пединститута Илья Сергеевич Синяк, в прошлом мастер спорта по фехтованию. Из имеющихся в их распоряжении материалов, они по старинным эскизам мастерили себе доспехи, плели кольчуги, старались установить контакты с подобными клубами в других городах, в том числе и с заграницей, а также в поисках спонсоров оббивали пороги учреждений и чиновничьих кабинетов. Неизвестно, как бы дальше сложилась судьба клуба: может быть он и дальше продолжал бы влачить жалкое существование в подвале, а может постепенно захирел, но тут, в полном соответствии с рыцарскими романами, появился добрый маг и чародей и все в один миг, сказочным образом, изменилось.

В роли волшебника Мерлина выступила фирма «Ибис», крупный производитель пищевых продуктов в нашем городе, вернее ее хозяин Борис Григорьевич Краснов, который и взял клуб под мягкое крылышко. Теперь уже, когда денежный вопрос отпал, подал голос мэр, сразу же захотевший взять клуб под свой патронат, благо башлять уже не надо было, а раз так, то почему бы и не попатронировать: есть лишний повод показать свою заботу о жителях города. Упоминая о клубе, мэр сказал, что «Грааль» это еще один прекрасный способ отвлечь подрастающее поколение от влияния улицы, от бухла и наркоты. Правда, надо отдать должное и ему, как бы там ни было, но горсовет бесплатно выделил земельный участок для постройки нового здания «Грааля».

К настоящему времени число его членов или, точнее будет сказать, братьев, ибо к тому времени просто «Грааль» уже превратился в «Орден Священного Грааля», насчитывалось около четырех десятков человек. Великим магистром ордена стал… нет, не скромный преподаватель истории (Великий магистр Синяк — не очень, согласитесь, удачное сочетание), а сам Краснов.

Синяк с несколькими наиболее успешными подопечными успел побывать два раза на турнирах в Польше, откуда был привезен даже какой-то кубок, напоминавший ночной горшок (фото кубка имелось на сайте), и несколько грамот, а также во Франции, где со своими французскими коллегами разыгрывали сцену пленения Жанны д‘Арк солдатами герцога Бургундского.

Снабженный указанными сведениями я стою под стенами рыцарской твердыни. У меня нет четко продуманного плана действий. Бывают в жизни моменты, когда я предпочитаю действовать спонтанно. В такие моменты я сам себе напоминаю музыканта на сцене, который, разорвав ноты, начинает импровизировать, рискуя быть закиданным тухлыми яйцами. Если же этого не случится, оглушительный успех ему обеспечен.

5

Выбросив на тротуар окурок, все еще думая, за кого себя выдать, может быть за странствующего рыцаря-паломника, возвращающегося из крестового похода на Северный полюс, не без труда поворачиваю кованую металлическую калитку. Вход в штаб-квартиру клуба, которую правильнее было бы назвать «замком», учитывая тяжелую дубовую дверь, наглухо закрыт. Делать нечего — приходиться звонить, а в ожидании пока кто-нибудь откроет одинокому страннику, рассматриваю нарисованный густыми яркими красками, в верхней части дверей, орденский герб. В качестве своего геральдического символа братва, то есть я хотел сказать «братья», но оговорился, изобразили на красном фоне серебряную птицу, сжимающую в лапах серебряный кубок. В общем, герб симпатичный и даже реалистически выдержан. Не надо много времени, чтобы сообразить, что кубок — это и есть сам Грааль, птичка — шеф-предприятие «Ибис», есть такая, не то цапля, не то аист, точно не помню. Ну а красный фон — это весьма удачный символ широкой души Бориса Краснова.

Так никого и не дождавшись, я снова звоню, на этот раз очень долго, и только после этого раздается долгожданный скрежет запоров. Когда врата наконец-то приоткрываются, то в образовавшейся неширокой щели, вижу фигуру человека. Вопреки ожиданиям в руке у него не меч, а резиновая дубинка, за поясом вместо боевого топора — газовый баллончик. Зеленая камуфляжная форма заменяет ему средневековую кирасу. На нашитой с левой стороны груди бирке виден логотип фирмы «Цитадель-Б», наших извечных конкурентов по охране объектов. Он смотрит на меня так подозрительно, словно он святой Петр, охраняющий вход в рай, и теперь решает, стоит ли выписывать мне членский билет или послать в противоположную сторону.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, — хмуро отвечает гвардеец. — Чего, спрашивается, так трезвонить? Не видишь, нет никого.

— Не вижу, — честно признаюсь я и добавляю, пока суровый страж не додумался снова захлопнуть ворота: — Мне нужно видеть Великого магистра.

— Кого, кого? — не догоняет собеседник, и я начинаю сомневаться в правильности сообщенных мне Альваресом сведений.

— Я хотел бы вступить в ваш клуб… то есть в орден.

— А, ну так бы сразу и сказал, — говорит боец несколько смягченным голосом. — Это тебе надо выйти на улицу, обогнуть ограду. С противоположной стороны есть калитка. Там дальше увидишь.

— А по территории пройти нельзя?

Боец снова становиться подозрительным и даже слегка вскидывает свой резиновый дрын.

— По территории нельзя, — грубо отрезает он и, секунду подумав, добавляет для пущей убедительности: — Там собаки… Очень злые собаки!

В мои сегодняшние планы не входит меряться силами с собаками, очень злые они или не очень. Я послушно выхожу на улицу и иду туда, куда меня послали.

Охранник не соврал — с другой стороны ограды и в правду есть калитка, возле нее стоит чудо техники, которое назвать автомобилем можно только с большой оговоркой — крохотулька «Ока».

Эта часть усадьбы менее ухожена. Трава затоптана, не иначе как тяжелыми рыцарскими сапожищами. Узенькая тропинка приводит меня к одноэтажному строению, напоминающему складское помещение или мастерскую. На одной из железных дверей тоже изображен тот самый герб, с той лишь разницей, что он давно не подновлялся, так как краска уже поблекла и выгорела.

Дверь поддается легко, без усилий. Охраны нигде не видно. Вместо нее в помещении, которое и впрямь оказывается мастерской, колдуют два человека: одному на вид нет еще и двадцати, а другой, скорее всего, уже перевалил свой сорокалетний рубеж.

Молодой рубит зубилом стальные толстые прополочные прутья, в то время как второй нагревает обрубки на огне, потом при помощи двух пассатижей скручивает их в кольца. Работают «братки» с таким видом, словно всю жизнь только и мечтали о том, как сидеть в какой-то замызганной конурке и делать железные колечки. Они даже сначала не замечают, что у них посторонний, и я скромным покашливанием вынужден оповестить о своем появлении.

Старший поднимает на меня удивленный взгляд. Его интеллигентное лицо в очках — этот неизменный атрибут человека умственного труда немного не вяжется с засаленной спецовкой и крепкими неинтеллигентными, в ссадинах, пальцами. Он напоминает мне Гогу — одного из главных героев фильма «Москва слезам не верит».

Я объясняю свой приход тем, что, узнав в Интернете о существовании клуба, заинтересовался его деятельностью, поскольку сам немного увлекаюсь рыцарской эпохой. Походя, я выдаю ему все, что мне довелось узнать о том далеком времечке, благо накануне я, под руководством моей подруги Тамары Зайцевой, до трех часов ночи штудировал историческую литературу на заданную тему.

Илья Сергеевич Синяк — преподаватель истории, а именно он и является человеком в очках, относится к моему намерению вполне лояльно. В общих чертах, он рассказывает мне о деятельности их ордена, то, что мне и без того уже известно, добавив при этом, что вступление в орден вольное и туда может войти любой желающий вне зависимости от пола, возраста, политической и сексуальной ориентации. Конечно, полноправным членом ордена, братом, становятся не сразу, а только после того, как будет проведен обряд посвящения, а сначала кандидат должен пройти испытательный срок и выполнить ряд условий. В процессе этого срока, он может приходить сюда в любые часы, когда здесь присутствуют другие члены ордена, смотреть на турниры, учиться у них, как правильно сварганить себе доспехи.

— Но первое условие мне понятно, — пытаюсь уточнить я, — кандидат в члены ордена должен иметь оружие и рыцарские латы, которые он сам для себя и делает. А дальше?

— Дальше, кроме доспехов, он должен иметь и все другие атрибуты рыцаря, — отвечает Синяк, и добавляет, улыбаясь: — кроме лошади, разумеется. Городским жителям это было бы затруднительно. Жаль, конечно, ведь в реальности рыцари участвовали в сражениях только верхом. Великий магистр обещал рассмотреть возможность в будущем устройство конюшни с хотя бы парой лошадок, но когда это еще будет. Далее вы обязаны дать вассальную присягу, кому-нибудь из старших членов ордена, обычно тому, который будет вас учить и помогать с доспехами. Новички обычно дают такую присягу сроком на месяц, а по истечении действия срока вассал по собственному желанию может поменять сюзерена, либо продлить срок действия еще на один период. Тот, кто нарушит присягу, исключается из ордена без права восстановления. Кроме того, рыцарь должен придумать себе девиз и, наконец, обзавестись дамой сердца.

Из почитанных вчера книжек, я почерпнул, что дама сердца была необходима рыцарю также как конь или копье. Не имея ее, но мог даже не высовывать носа из своего замка. Правда, вовсе не обязательно, чтобы дамой сердца была именно особа, с которой рыцарь делил постель или, по крайней мере, мечтал об этом. Ею вполне могла быть замужняя женщина, например, жена сюзерена, что часто и делалось, чтобы польстить последнему или даже такая, которая по возрасту вполне годилась рыцарю в прабабки. Это был только символ, атрибут, фикция и ничего более.

— Алла Борисовна подойдет? — спрашиваю я, едва сдерживая улыбку.

— Нет, — он вполне серьезно, не удивляясь, качает головой, — Пугачева у нас уже есть, супруга Владимира Владимировича кстати тоже.

— А Орнелла Мути?

— Эту можно. И еще я не сказал про одно условие: кандидат, перед вступлением, должен совершить подвиг.

— Победить дракона?

— Это должно быть какое-то общественно полезное деяние. Как получится. Можно помочь какому-то человеку решить его проблему или задержать карманника в метро. Или посадить несколько деревьев во дворе. Последний, кого мы приняли, например, вымыл стиральным порошком половину одной из центральных улиц города. Утром в четыре часа утра. Словом, сделать что-то хорошее для общества или же для ордена.

«Вымыть улицу в четыре часа утра, — думаю я, — можно только летом, когда рассветает рано, и нет снега. Сейчас конец марта, значит последней «брат» был принят уже давно. Впрочем — это не удивительно, ведь тех, кто страдает подобной «манечкой» не так уж и много и все они, видимо, уже перекочевали сюда. Я же пришел совсем по другим причинам».

Я совсем не зря подумал о том, когда был принят последний кандидат. Вдруг зверское убийство прокурора — это тоже своеобразный «подвиг». Прокуроров у нас ведь много: региональный, городской, районные. Почему кому-то коротнутому по фазе не решить, что раз их как собак нерезаных, то зарезать одного и приготовить из его чайника символический кубок и есть общественно полезное дело. Хотя бы для того, чтобы сэкономить средства налогоплательщиков. Но, если верить Синяку, последний рыцарь был «посвящен» несколько месяцев назад.

Честно сказать у меня пока нет никаких оснований в чем-то подозревать этого увлеченного преподавателя истории. Внешне он производит приятное впечатление, впечатление человека, чья совесть не отягощена непристойными поступками. Спокойный мягкий голос, доброжелательная искренняя улыбка, прямой открытый взгляд. Слушая его, мне в самом деле захотелось совершить что-нибудь этакое, какой-нибудь пусть самый маленький пустяковый подвиг. Ну, хотя бы отрихтовать хлеборезку вчерашнему гибэдэдэшнику, выписавшему мне штраф, за что я парканул свою телегу чуть-чуть не там где положено. Мелочь, а приятно.

— Кстати, практика совершать благие дела продолжается и после посвящения. Каждый брат должен периодически совершать нечто этакое, — рассказывает Илья Сергеевич.

— Совсем как у барона Мюнхгаузена.

— Да, — серьезно соглашается он, — что-то вроде того.

— Вы сказали, что теперь ваш клуб носит название ордена, но ведь орден — это своего рода религиозная организация, сродни монашеской и…

— Нет, мы не секта, если вы это имеете в виду, — понимающе подхватывает Синяк, — на этот счет можете быть совершенно спокойны. Для нас безразлично, какую религию или атеизм исповедуют наши члены. Мы просто люди, которые любят историю. Ее определенные проявления. Название клуб нам подходило больше, а орден — это так для солидности. Борису Григорьевичу так больше понравилось. Это он настоял.

Понятно, кто платит, тот и заказывает музыку. Человек всегда падок на звания и титулы. Иногда даже до степени болезненности. То, что он Великий магистр в материальном плане ничего Краснову не дает, но его самолюбие тешится, что хотя бы пару десятков человек называют его так. Прикиньте, приходите вы домой и орете домашним: «Всем смирно! Великий магистр вернулся!»

А почему, собственно, я думаю, что в материальном плане это ничего не дает Краснову? Ведь этот живописный домишко, в который я ломанулся вначале, кажется, выстроен совсем не для того, чтобы в нем собирались братья и отделен от места, где мы разговариваем, заборчиком, за которым, если верить охраннику из «Цитадели-Б», бегают собаки. Для братьев отведено место на заднем дворе. Но если этот дом не для нужд ордена, тогда для чего? Разве плохо отхватить на халяву пару гектарчиков муниципальной землицы для того, чтобы отгрохать себе особняк.

— А вас не так-то просто было найти, — говорю я Синяку. — Я думал, что вы располагаетесь в том доме, и приходил туда три раза в течение этого месяца. Но двери всегда были закрыты. Только сегодня там оказался охранник, который показал мне, где вас найти.

— Да, мы собираемся здесь. А в здании планируем устроить библиотеку по нашей тематике, а также в будущем будем принимать наших единомышленников из других городов, — уклончиво отвечает профессор истории.

— Мне подходят ваши условия. Когда я могу приступать?

— Когда угодно. Мы собираемся по вторникам и средам с шести до десяти вечера и по субботам — с утра до обеда. Разумеется, это когда мы не проводим мероприятий, но о них мы оповещаемся заранее, к ним готовимся. Другие братья приходят по-разному. Каждый имеет свой ключ от помещений. Когда вы станете одним из нас, у вас тоже будет свой ключ. Я через десять минут должен идти: у меня пары в институте, но если у вас есть время и желание, можете остаться и помочь Василию. — Синяк кивает на паренька. — Он делает железную рубашку, какую носили в бою войны в конце первого тысячелетия. Так были одеты солдаты времен Карла Великого. Вы слышали о таком? Одежда рыцарей, способ ведения боя, вооружение с течением веков менялись. У нас каждый выбирает ту эпоху, какая ему больше по душе. Вам, например, что больше импонирует?

— Да примерно тоже время, — уклончиво отвечаю я. — А по нашим предкам вы не выступаете?

— То есть? — не понимает Синяк.

— Ну эпоха Киевской Руси. Походы руссичей на Царьград, на кочевников там. Помните? «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»

— Ну, я не знаю, — неопределенно пожимает плечами Илья Сергеевич, — если это касается оружия и воинских доспехов, то в девятом — десятом веках, они были примерно одинаковы по всей Европе, в том числе и на Руси. Но все-таки нравы были разные. Рыцари Карла Великого были уже христианами и вся подоплека их походов на соседей в том, что они несли знамя веры Христовой. Походы же Олега и его приемников велись исключительно в целях захвата добычи.

По-моему, Синяк слишком идеализирует прошлое, а подоплека всех войн, что тогда, что сейчас, вовсе не в кресте и песте, а в экономике. Киевский Святослав, тот по крайне мере своим «Иду на вы», честно предупреждал соседей, мол, готовьтесь, буду грабить, не прикрываясь верой как фиговым листом.

Имя Святослава заставляет меня вспомнить о настоящей цели моего визита.

— Да, нравы и в самом деле были разные, — соглашаюсь я, — ни у Карла, ни у Ричарда никто после смерти не рубил голову, чтобы сделать из черепа чашу для пиров.

Вы спросите, зачем я все это говорю Илье Сергеевичу? Затем, что мне интересно проверить его реакцию на «чашу из черепа». Дело в том, что руководителям расследования убийства прокурора удалось сохранить в тайне от общественности подробные обстоятельства его смерти. В прессу попало, только то, что было уже сообщено «Тремя С», а именно, что областной прокурор Александр Петрович Перминов был найден мертвым в выделенной ему государственной квартире, с признаками насильственной смерти (неплохие признаки, однако!). Еще сообщали, что для расследования убийства создана следственная комиссия с участием высших чинов прокуратуры и ГУМВД, а также лучших следователей, командированных из столицы. Сообщалась короткая биографическая справка о покойном.

Таким образом, о том в каком виде был найден Перминов известно лишь тем, кто имеет отношение к расследованию, Альваресу, мне, ну и, конечно, самому убийце. Поэтому я и хочу видеть, как отреагирует Илья Сергеевич Синяк на мое внешне безобидное замечание о нравах тех времен.

Сначала вроде ничего особенного не происходит. Выслушав реплику, Илья Сергеевич тем же самым дружелюбным тоном рассказывает историю о неком предводители древних бриттов Вортигерне. И только тогда, когда он доходит до места, когда этому самому Вортигерну враги подсунули вместо вина, колдовской напиток, лицо его как-то странно дергается, он замолкает на полуслове и секунду смотрит на меня.

— И чем же все это закончилось? — спрашиваю я.

Растеряв весь свой прежний непринужденный тон, Синяк комкает рассказ, стараясь побыстрее добраться до финала. Его словно кто-то подменил. От былого радушия остаются лишь воспоминания. Его голос становится холодным, взгляд строгим и подозрительным. Я чувствую себя студентом, который успешно сдавал Синяку зачет до тех пор, пока не уронил на пол шпаргалку. Неужели, упомянув о чаше из черепа, я его все-таки зацепил? А ведь я уже склонен был записать его в реестр, куда вписываю всех честных людей. Теперь с этим надо будет повременить.

Короче говоря, Синяк торопится распрощаться со мной, но уже не так, как будто бы первым должен уйти он, а я могу и остаться с Васей, будь на то моя воля, а по-другому: уйти должен я. Терпеть не могу навязывать себя людям без крайней необходимости. Крайней необходимости сейчас нет, поэтому я прощаюсь.

— До свидания, Илья Сергеевич, — говорю я. — Так я могу приходить?

— Да, да, приходите, — как-то неопределенно отвечает Синяк, — где-то на следующей неделе. Нет, не на следующей. Лучше через месяц, когда потеплеет. Да, пожалуй, что через месяц.

Покидая этих людей, я думаю, что мне нужно присмотреться к этим ребятам пристальнее. Похоже, я не ошибся, связав убийство Перминова с деятельностью «Ордена Священного Грааля».

Глава III

1

Я перехожу улицу, где наискосок от орденской резиденции находится навес автобусной остановки, заброшенной по причине уже давно отмененного некогда ходившего здесь маршрута.

Поравнявшись с покосившимся киоском по продаже билетов, еще раз оглядываюсь назад и как раз вовремя, чтобы заметить, как вдоль каменной ограды идет Синяк. Да как идет-то — рысцой бежит. Вместо верхней одежды на нем по-прежнему рабочая спецовка, свидетельствующая о том, что торопится он вовсе не к своим студентам.

Сначала, я подумал, что он захотел глянуть, куда я пойду, но тут же понимаю, что все обстоит совершенно по-другому. Он даже не смотрит по сторонам, а очень быстрым шагом, опустив голову, стремительно двигается к центральному входу в резиденцию. Встав за большую придорожную липу, наблюдаю за Ильей Сергеевичем.

Так и есть, он сворачивает в калитку и, так же как я полчаса назад, понимается по ступенькам и звонит в дверь. Так же как и мне, ему приходится долго ждать и он переминается с ноги на ногу, что свидетельствует о его большом нетерпении.

Может, конечно, ему просто понадобилось позвонить, в мастерской я не заметил телефонного аппарата, хотя, пока разговаривал с Синяком, незаметно осматривал помещение, стараясь не пропускать ни одной мелочи. Допустим, даже позвонить… Но зачем так срочно? Он ведь собирался на пары.

Вот что еще не менее странно: когда охранник открывает Синяку дверь, то не пропускает сразу его внутрь, и последнему приходиться некоторое время что-то убежденно доказывать, чтобы быть, наконец, пропущенным. Значит, не такой уж и он тут свой в доску. Во всяком случае, в резиденции Великого магистра — Краснова. Вторая интересная деталь: чтобы попасть в центральную резиденцию, Синяку понадобилось выйти на улицу. Охранник не соврал: собаки не собаки, но внутреннего сообщение между особняком и местом, где проводят время члены клуба, нет. Либо им просто не позволено там шастать. Они — сами по себе, Великий магистр — сам по себе. Кстати, когда я был рядом с особняком и пытался туда войти, я не мог не отметить, что вокруг дома имеются вентиляционные вытяжки, что свидетельствует о наличие неслабых подвальных помещений.

Синяк выходит очень быстро, я даже не успеваю соскучиться, похоже и впрямь ему нужен был только телефон и возвращается к себе. Через несколько минут из-за поворота выруливает та самая коробчонка на роликах «Ока» и, стрекоча, пилит мимо моего укрытия: рыцарь Илья Серегеевич Синяк спешит на своем Росинанте читать лекции.

Я провожу возле липы еще с полчаса, но так как ничего существенного больше не происходит, решаю уйти, предварительно дав себе слово обязательно сюда вернуться вечером. Исходя из своего опыта, знаю, что некоторые дома, которые в дневное время кажутся опустевшими и заброшенными, самым загадочным образом оживают в вечерние и ночные часы и даже проявляют нешуточную активность.

Так как этим расследованием я занимаюсь отчасти из-за спортивного интереса, отчасти горя желанием найти убийцу нашего товарища, то устанавливать монополию на приходящие мне в голову идеи я не собираюсь. Поэтому, оказавшись дома, связываюсь с Сашей Жулиным, чтобы рассказать ему о своих маленьких открытиях. Нельзя сказать, что ему это совсем неинтересно, но и энтузиазма большого в его словах не чувствуется. Догадываюсь, что прибывшие столичные специалисты очень высокого мнения о своей компетентности и считают своих местных коллег заскорузлыми провинциалами, которым впору лаптем щи хлебать и промокашкой закусывать. Ясно, что при таком отношении, добровольных помощников не пруд пруди.

— Хочу понаблюдать за домиком, — как бы, между прочим, говорю Жулину, чтобы возбудить у него хоть какой-то интерес.

— Ну, если тебе нечем больше заняться, то понаблюдай, конечно. Будет что интересное — сообщи, — вяло отвечает Александр.

Мы прощаемся в серо-нейтральных тонах.

К восьми часам вечера, хорошо выспавшийся, с плотным ужином и тремя чашками кофе в желудке, я снова оказываюсь возле клуба «Орден Священного Грааля».

Место для наблюдения я выбрал еще во время первого визита. Это та самая билетная будка. Сорвать с дверей две приколоченные крестом доски большого труда не составляет, чего не скажешь о висячем на дверях замке. В принципе, он очень простой, такие еще в глубоком детстве я открывал при помощи самого обыкновенного гвоздя. Вот только он весь ржавый и вдобавок покрыт слоем грязи, как гребные винты на затонувшем «Титанике», поэтому с ним приходится повозиться. Поняв, что его проще взломать, чем открыть, я оставляю в покое отмычки, беру принесенную с собой фомку и… через секунду оказываюсь внутри. Осталось только запастись терпением на всю ночь и постараться не задремать.

Первые часа два ничего интересного не случается. Не считая охранника, который выходил, держа в руках нечто напоминающее миску, скорее всего, ходил кормить псов, странный особняк из красного кирпича не подает признаков жизни.

И все же мои труды не пропадают даром: ближе к десяти часам к дому подкатывает длинная черная тачка, из которой выползают три человека. Судя по их поведению: один — босс, два других — свита. Я достаю из сумки фотоаппарат со специальным объективом, позволяющим снимать в ночное время, и сверхчувствительной пленкой и делаю несколько снимков, в то время как троица входит в дом. Кстати, ждать им, в отличие от меня, совсем не приходиться: не успели все трое подняться по ступенькам, как двери самым волшебным образом растворились, впуская прибывших внутрь. Не вызывает сомнений, что гостей или гостя, здесь ожидали. Полагаю, что на входе также установлена камера, позволяющая следить за тем, кто приходит и заранее открывать ворота своим. Через каких-нибудь три минуты, к дому припарковывается еще одна телега, на этот раз привезшая двоих человек, которые тоже беспрепятственно проходят в дом. Через несколько минут подъезжают сразу четыре машины за раз. Потом еще тачка и еще. Короче говоря, всего за пятнадцать минут я насчитал человек двадцать прибывших. Стараясь соблюдать осторожность, щелкаю затвором фотокамеры, сетуя сам себе, что расстояние и время суток не позволяет хорошо рассмотреть морды прибывающих в тот момент, когда они выходят на улицу. Единственно, что я могу заявить с некоторой степенью вероятности, что все они были мужчинами или, по крайней мере, одеты как таковые.

Прибытие завершается. Ни одна лайба не остается перед домом, все сразу после высадки пассажиров уезжают прочь. Наступает тишина и спокойствие, как будто ничего и не было.

Проходит еще с пол часа. Двери замка снова открываются и на воздух, озираясь, выходят три человека, спускаются по ступеням и пропадают из виду. Снаружи они не появляются, но что они делают на территории, мне не позволяет видеть ограда.

Один вскоре возвращается. Остальных по-прежнему не видать. Что они могут там делать?

Долго ломать голову над ответом не приходиться. Ответ приходит сам собой в образе с треском ломающийся двери и двух мордоворотов, внезапно ворвавшихся в мое убежище. Все происходит так внезапно, что я не успеваю даже подумать о том, что надо предпринимать. Один заламывает мне руки за спину, другой, тем временем, накидывает мне на шею нечто вроде удавки и выдергивает меня из киоска. Я покидаю свой наблюдательный пункт, как покидает рот больной зуб, привязанный ниткой к взлетающему реактивному истребителю.

Уже задним числом понимаю, что когда меня засекли, эти ребята пошли на маленькую хитрость, чтобы я при виде приближающихся к будке посторонних не сделал ноги. Они решили обойти меня, выйдя с территории с луговой стороны. Третий понадобился им, чтобы отозвать собак, которые бродили где-то между особняком и мастерской, в которой мне довелось побывать. Проводив коллег, которые явно не были на «ты» с песиками, он вернулся в особняк, в то время как остальные двое сделали круг и зашли мне с тыла. Подозреваю, что особняк этого Краснова оснащен камерами наблюдения с инфракрасными объективами, при помощи которых охрана и засекла меня, тот момент, когда, высунувшись в окошечко, я делал снимки приезжающих.

Со сдавленной шеей и вывернутыми руками меня приволакивают в дом, время от времени придавая ускорение здоровенными пинками. Оказавшись по ту сторону двери с гербом ордена, мы тут же сворачиваем налево и спускаемся вниз по узкой резной лестнице.

Пройдя по короткому коридору, меня вталкивают в помещение. Окон нет, что не есть странным, ведь мы находимся ниже уровня земли, но воздух вполне свежий, что говорит о хорошей вентиляции. Про себя я нарекаю комнатушку «пыточной», хотя никаких пыточных снарядов, не считая кулаков тех, кто притащил меня сюда, не вижу. Впрочем, от меня не ускользает другое: стены и обратная стороны двери оббиты мягким материалом, что должно быть хорошей звукоизоляцией. Так, что данное мной название может оказаться не таким уж и не справедливым.

Первым делом у меня вытряхивают содержимое сумки и выворачивают карманы. Пока один занимается этим, второй продолжает держать меня на веревке как бодливую корову. Все найденное барахло раскладывается на столе. Ни один, ни второй не утруждают себя его изучением и анализом, видимо, ждут кого-то главного. Они только рядовые исполнители и анализировать им не положено.

Главный появляется очень скоро. Этот субъект чем-то напоминает Синяка, только он ниже ростом, без очков и носит обесцвеченные волосы. Губы у него длинные и толстые. Нижняя на порядок больше верхней.

Хорошенько поутюжив меня глазами, но начинает рассматривать вещи. Первым делом достает из камеры пленку, засвечивает ее, потом берет в руки пистолет. Ему доставляет удовольствие озвучивать все свои действия:

— Так, пленочки больше нет, — гундосит он себе под нос, — пленочка нам не нужна… А это что такое? Ствол?.. Это серьезно… А, газовый!.. Фи, несерьезно… Ага, вот документы… Что это? ГУМВД — не фига себе! Это очень серьезно… Хотя, стоп… Это просто корка. Фикция… Удостоверение внештатного корреспондента Лыскова Сергея Николаевича. А что, похож… Визитки… Турбюро «Ветер странствий», Никита Робинзонов, менеджер… Николай Колесов, представитель… Олег Бойко, представитель. Откуда представитель? Чего представитель? Непонятно… Ладно, идем дальше… Ого, отмычки, фомка… Да с таким инвентарем не представителем быть, а сберкассы ломать… Что скажешь, представитель?

Губастый иронически смотрит на своих подручных, демонстрируя им фомку. Те подхалимски ему улыбаются.

— Так кто же ты все-таки такой? — спрашивает он меня. — Бойко, Робинзонов, Колесов или все-таки Лысков? И кого же ты представляешь? Или ты ничего из себя не представляешь?

Я молчу. Губастый немного ждет, потом кивает одному из качков, больше широкому, нежели высокому. Получив приказ, тот, не раздумывая, бьет меня своим огромным кулаком в живот. В глазах темнеет и мне кажется, что я вот-вот задохнусь.

Качок, пользуясь мой беззащитностью, снова размахивается, но «губастый» вовремя его останавливает.

— Хватит, пока, — ласкового говорит он. — Ну что, вспомнил, кто ты такой?

— Вспомнил, — отвечаю я, пытаясь худо-бедно восстановить дыхание. — Лысков — независимый журналист… Хотел сделать репортаж о вашем ордене… Ничего такого нехорошего.

— Репортаж! Ночью! Ничего такого нехорошего! Вы ему верите, пацаны?

Пацаны снова довольно хмыкают. Особенно старается тот, кто только что почествовал меня по животу. Вижу, что они во всем согласны со своим шефом. Не хотите, не верьте. А драться-то зачем?

— А я вот лично ему верю, — вдруг говорит «губастый» и все ухмылки разом прекращаются. — Верю в то, что он действительно Лысков Сергей Николаевич. Вот только никакой он не журналист и представляет несколько иную организацию. Он у нас частный сыщик. Я прав?

Безуспешно пытаясь сообразить, откуда этот тип может меня знать? Если он меня знает, это значит, что наши пути пересекались, но где — я не могу вспомнить. Может самому проявить инициативу и задать встречный вопрос?

— Мы встречались?

— Не, мы с тобой еще не встречались. Если бы мы с тобой встречались, ты бы сейчас передвигался исключительно в кресле-каталке, — отвечает губастый и снова улыбается, довольный своей шутке.

Тот, который меня бил, тоже начинает смеяться.

— Хватит ржать, Колобок! — грубо обрывает «губастый», вдруг становясь злобным. — Я же говорил вам снести тот скворечник, что напротив дома. Хотите, чтобы я вам дважды повторял?

— Виноват, не успели, время не было, — оправдывается широкий и низкий, удачно названный Колобком.

— Чтобы сегодня же сожгли к едрене фене!

— Сжечь так сжечь, как скажете. А может, прежде чем поджечь, — Колобок показывает на меня своей неслабой ручищей, которой только что бил меня в живот, — этого сначала туда определим? А что? Несчастный случай, неосторожное обращение с огнем, такое бывает. Сгорел на работе!

— Что скажешь, а, Лысков? — спрашивает «губастый», с любопытством глядя на меня.

— Веселый парень, этот ваш Колобок. С таким не соскучишься, — отвечаю, стараясь не показывать своих эмоций, хоть в данной ситуации это совсем не просто.

— Веселый и изобретательный, — соглашается со мной собеседник. — И впрямь охота тебя в эту конуру законопатить, прежде чем бензином облить. Жаль только, что мусорить возле дома не охота.

Двери открываются и в «пыточной» появляется еще один человек, тридцатипятилетний, круглоголовый, коротко стриженный, в дорогом светло-зеленом костюме, белой рубахе и салатовом галстуке.

По тому, что я видел похожую физию на банке с томатной пастой, выпускаемой фирмой «Ибис», догадываюсь, что это владелец предприятия, он же по совместительству, Великий магистр рыцарского ордена — Борис Григорьевич Краснов.

— Ну, что тут у вас за проблема? — спрашивает он усталым голосом.

— Профессор оказался прав, — отвечает «губастый», — это частный детектив Лысков. Это он приходил сегодня сюда. А сейчас наблюдал за домом с той стороны дороги. Там мы его и сцапали. У него с собой была фотокамера. Пленку я засветил.

Краснов поворачивается ко мне. Ухоженные пальчики на его руках слегка подрагивают. Губы беловатые, ноздри дергаются, как будто кто-то невидимый щекочет из невидимой пушинкой.

— Кокосите или на кишку принимаете, Борис Григорьевич? — я не могу не удержаться, чтобы не спросить себе во вред.

— Кто нанял вас следить за мной? — спрашивает он, игнорируя мой вопрос.

— Никто, — чистосердечно признаюсь я.

Краем глаза вижу, как блинообразная ладонь Колобка поднимается и сворачивается в кулак, но поскольку никто из вышестоящих боссов не подал ему сигнала к действию, так и зависает в воздухе, как летающая тарелка над автотрассой Москва — Пермь.

— Не хотите говорить? А вы знаете, что я могу подать на вас в суд за то, что вы вторгаетесь в частную жизнь граждан? И вы будете отвечать по закону?

Его слова звучат для меня как музыка. После маячившей на горизонте перспективы, что из меня сделают шашлык, услышать о законе особенно приятно. А если еще вспомнить, что случилось с прокурором, то не только приятно, но и удивительно. Отвечать по закону! Это ли не песня?

— Что с ним делать, хозяин? — интересуется губастый.

— Узнайте, кто его нанял, набейте как следует рожу и вышвырнете вон. И чтобы он навсегда дорогу сюда забыл.

Приговор на удивление мягкий, ибо я ожидал худшего. Может, я ошибался, и этот милый особнячок вовсе не бандитское логово? И к смерти Перминова эти милые люди не имеют никакого отношения. Мало ли зачем собираются тут все эти субчики. Если у них общие интересы, может даже связанные с коммерцией, с деньгами, то вовсе не означает, что они нарушают закон. Ну а то, что встречаются по ночам, мало ли. Может у них бессонница? В конце концов, каждый имеет право встречаться с друзьями и знакомыми хоть ночью, хоть утром, хоть днем, хоть во время солнечного затмения. Однако я никак не могу объяснить поведение Синяка, ведь это, скорее всего, он и имелся ввиду под «профессором». Если так, то это именно он и поднял тревогу, после того, как я упомянул о «чаше из черепа». А я-то поначалу принял его за неисправимого идеалиста: «совершить подвиг», «дама сердца». Говнюк в очках!

— А если он не захочет говорить? — опять беспокоится губастый.

— Тогда бейте, пока не захочет. Куда он денется, — пожимает плечами Краснов и поворачивается, чтобы уйти.

Перспектива, все равно, не ахти какая. Два месяца ходить в гипсе и питаться только жидкой манной кашкой через трубочку, спасибо большое. Все это я уже проходил. Удовольствие так себе. Может сказать, что меня наняла супруга Краснова, которой захотелось узнать, чем занимается ее муж по ночам? Вот если он окажется холост — получится лажа.

Выйти ему не удается. Путь ему перегораживает тот самый дневной легионер из «Цитадели-Б».

— Борис Григорьевич, менты!

— Менты?! В доме?!

— Пока нет, но территория уже оцеплена «ОМОНом». В камеры хорошо видно.

— Вот, зараза! Игорь, иди, предупреди всех гостей.

Губастый дергается к двери, но Краснов его останавливает.

— Отставить, я сам, снимите с этого урода веревку и верните его вещи. — Он поворачивается в мою сторону. — Ну, смотри, дружок, если эти менты — твоя работа, я в долгу не останусь.

2

— Итак, значит, вы Лысков Сергей Николаевич, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, сотрудник детективного агентства «Зета +», — такими словами комментирует мои письменные показания Владимир Валентинович Дунайский, следователь из Москвы. — И расследуете обстоятельства гибели вашего сотрудника, потому и следили за домом, принадлежащим общественной организации «Орден Священного Грааля»?

Дунайский еще достаточно молод, скорее всего, ему нет и тридцати, но на верхушке его овальной головы уже во всей своей красе сверкает лысина. Я заметил, что его брюки уже давно соскучились по утюгу, а воротник белой рубахи приобрел цвет неба в солнечном месяце ноябре. Впрочем, что с него взять, командировочный, он и в Африке командировочный, мама или жена далеко, смотреть за бедолагой некому. В столичную высококомпетентную комиссию он, скорее всего, попал в качестве рабочей лошадки для черновой работы: сходить, позвать, принести, позвонить, написать, отпечатать, зарегистрировать, чай заварить, за кофе сбегать. Надо ж кому-то и этим заниматься, в то время как более опытные товарищи головами работают. Вот и сейчас ему достался я, с которым вроде бы все ясно (а если не все, то почти все); остальные же его коллеги занялись другими гостями, задержанными в особняке.

— Угу, — говорю я, стараясь экономнее расходовать энергию и слова, ибо время позднее, я устал, сильно болит живот и кто его знает, когда я отсюда выберусь.

Когда я говорю, что про меня вроде все ясно, то имею в виду, что правоохранители прекрасно понимали, что к постоянным гостям Краснова я отношения не имел. Например, на вопрос Великого магистра, колотившим прикладами в двери омоновцам, какого им всем надо, ему ответили, что есть данные, что в доме происходят противоправные деяния, ставящие под угрозу здоровье и жизнь человека. Это они меня имели в виду, сердешные.

После, когда ментов пришлось впустить внутрь, старший офицер на возражение, что их действия незаконны, сказал, что есть «свидетели», которые видели, как несколько людей насильно волокли в дом человека.

Краснову пришлось предъявлять меня.

— Вот этот человек, против которого применялись якобы «противоправные» действия. Как видите, он жив и здоров. Ничего плохого ему не делали, — заявил он.

— Это спорный вопрос, — поправил я Великого магистра.

— Кто вы такой? — спрашивают меня.

— Независимый журналист. Хотел сделать репортаж про этих людей, так они на меня набросились.

— Этот человек следил за мной и моим домом, — снова объясняет Краснов. — Естественно, что я дал распоряжение своей службе безопасности выяснить, кто он. Что в этом странного? Это может быть преступник, киллер, которого подослали убить меня мои враги. Я думаю, что вам стоит им заняться.

— У вас много врагов?

— У человека моего масштаба не может не быть врагов. Скрытых врагов, разумеется. Я напишу заявление и попрошу вас дать правовую оценку действиям этого человека.

— Обязательно напишите, — успокоил его офицер. — А теперь позвольте нам осмотреть дом.

— Как осмотреть? Зачем осмотреть? — не на шутку встревожился Борис Грирьевич.

— На том основании, что мы не уверены, что это именно тот человек, которого насильно привели в дом ваши люди. Он вполне может быть с вами заодно.

— Но это не так. Я его сегодня в первый раз вижу. Скажите им, — обратился он ко мне, — что это правда.

— А толку? Они все равно мне не поверят, — покачал головой я.

Офицер сделал знак подчиненным приступить к проверке, а сам снова обратился с вопросом к Краснову.

— Скажите, а в списке ваших недругов, случайно не значился такой Перминов Александр Петрович, бывший прокурор области? Тот, которого убили два дня назад.

Услыхав фамилию убиенного прокурора, Краснов как-то сразу побледнел и пошел мелкой дрожью, словом не на шутку наложил в штаны, вследствие чего враз растерял свой самоуверенный вид и из Великого магистра превратился в обычного маленького напуганного человечка.

— Так, вот из-за чего вся эта каша, — озадачено и, вместе с тем, испуганно произнес он. — Вы здесь потому, что полагаете?.. Но почему именно я?.. Какое я имею к этому отношение?

Глядя на Краснова, трудно было сказать, притворяется он или на самом деле шокирован, что его связали с убийством прокурора. Между тем, подбежал помощник старшего офицера и что-то прошептал последнему на ухо.

— Ого, — только и сказал тот, многозначительно посмотрев на Краснова, а потом быстро начал распоряжаться: — Никого из комнат не выпускайте. Пусть пока сидят и ждут. И вызови автобус, а то на всех нам места не хватит. Этих, — он показывает рукой на стоящих рядом охранников Красного, — оправляйте в контору прямо сейчас. Скажи Петрову, пусть распорядится.

— И его тоже? — лейтенант, кивнул на меня.

— Ага, и его. Там разберутся, что к чему.

— Мне тоже собираться? — спрашивает Краснов.

— Вы пока останетесь, но, не переживайте, дойдет и до вас черед.

— А чего мне переживать, это вы переживайте, — огрызается Борис Григорьевич. — За это самоуправство вам придется отвечать.

Он и в самом деле очень быстро справился с собой и теперь, наморщив лоб, соображает, что ему делать в такой ситуации. Быть может, и подсказал бы ему, но я и сам не знаю, что такого было обнаружено, что офицер только сказал «ого» и распорядился убрать меня с поля зрения.

Нами (то есть, мною, губастым, его двумя помощниками, охранником из «Цитадели-Б» и еще двумя неизвестными мне господами) набивают воронок и отправляют по назначению.

По дороге Колобок, который неожиданно для меня оказывается большим оптимистом, пытался веселить публику старыми анекдотами, борода которых растет со времен первой мировой войны, но единственный человек у кого они вызывали смех — это он сам. Причем смеялся он так, как может смеяться человек с совершенно чистой совестью и, слушая его, не поверишь даже, что он предлагал сделать из меня факел. Остальные попутчики были мрачнее ночи; им не до смеха. Мне тоже, особенно, если учитывать то, что кулак этого весельчака перевернул все мои кишки.

Потом, мне пришлось еще с час пропариться закрытым в «обезьяннике», вместе с теми же губошлепами и колобками, и только тогда я был затребован следователем Дунайским, которого исходя из его пожеванного лица и красных непромытых зенок только что оторвали от подушки. Хорошо, что еще столичным следопытам поставлена задача по горячим следам, в предельно сжатые сроки размотать убийство Перминова, а то пришлось бы до утра сидеть. Вот и стараются. Найдут, не найдут, но зато всегда оправдание будет: делали все возможное, на пределе человеческих возможностей, работали утром, днем, вечером и ночью.

3

— А почему вы решили связать клуб рыцарей-любителей и убийство, можно узнать? — таков следующий вопрос Дунайского.

— Спросить можно. А можно и прочитать. Я же все подробно написал.

— И все-таки?

— Наверное, из тех самых соображений, что и ваши люди решили оцепить особняк Краснова. Это говорит о том, что мои мысли совпали с вашими и мы вышли на один и тот же след.

Дунайский еще раз вчитывается в бумаги, на что у него уходит минут десять, в течение которых я успеваю задремать на стуле.

— Сергей Николаевич, а Сергей Николаевич! — возвращает меня к реальности Владимир Валентинович и когда ему это удается, спрашивает: — У вас еще есть какие-либо факты или собственные выводы, относительно убийства Перминова и Никитюка? Меня интересует любая мелочь, которая могла бы нам помочь.

— Нет, все, что у меня было, я изложил на бумаге. Клиента у меня нет, как нет никаких оснований что-либо скрывать от следствия. Было бы что добавить, я бы это сделал.

Дунайский с трудом подавляет в себя желание зевнуть и потирает кроличьи глаза.

— Хорошо, Сергей Николаевич, вы все написали, а личность вашу мы проверили, можете быть свободными. Если у вас появится что-то новое, сообщите мне.

Он протягивает мне написанные на бумажном огрызке его телефонный номер, а также название гостиницы, в которой он остановился.

Интересно, что столичный господин не говорит «если вы вспомните», а говорит «если у вас появится что-то новое», то есть он совсем не протестует против моих дальнейших потуг узнать «что-то новое», при условии, конечно, что новое, я немедленно сообщу ему.

— Спасибо, — машинально благодарю, беря у него бумажку.

— Это вам спасибо.

— А мне-то за что? — удивляюсь я.

— За то, что ваши действия дали нам официальный повод нагрянуть в здание клуба. Мы сразу заинтересовались этими так называемыми «рыцарями» и установили плотное наблюдение. Нам было известно, что вы тоже следите за ними, но до поры до времени решили вам не мешать. Как видите, это принесло кое-какие результаты.

Все это он высказывает, конечно, только для того, чтобы показать, что первенство вовсе не за мной, а за ними. Они просто по доброте душевной не мешали мне. Что же до «результатов», то они для меня по-прежнему — темный лес. Единственно о чем я догадываюсь, так это о том, что гости Краснова занимались, скорее всего, чем-то не очень достойным и не совсем законным.

— А какие результаты это принесло? — простодушно спрашиваю я.

Дунайский отворачивается, начинает что-то говорить про тайну следствия и, в конце концов, выпроваживает меня в коридор.

Мне везет сразу поймать такси. Оказавшись дома, я принимаю холодный душ и заваливаюсь спать. В себя окончательно прихожу только к четырем часам следующего дня.

Глава IV

1

Я бы еще с пребольшим удовольствием валялся на диване перед телевизором, но из-за прихода Жулина, решившего забежать ко мне, как он выразился «по дороге», мне приходиться подниматься.

Заявляется он, как и подобает приличному гостю, не с пустыми руками. У него с собой шесть бутылок пива, два копченых леща и целый ворох новостей.

Оказывается, это он рассказал столичной следственной комиссии все то, что, в свою очередь, услышал от меня. В смысле про «Орден Священного Грааля». Так как прокурор в городе был человеком совершенно новым, а чтобы обзавестись врагами нужно хоть какое-то время, поэтому отталкиваться им было абсолютно не от чего, вот они и ухватились за мою версию руками и зубами. За орден и за подозрительное поведение его главного активиста — Синяка. Резиденция клуба была поставлена под жесткий контроль. Что из этого получилось — известно. Конечно, следователь Дунайский не счел нужным сообщить мне о том, что именно мои умозаключения, а не их дедуктивный талант позволил им повязать Великого магистра, правда еще неизвестно прольет ли это хоть какой-нибудь свет на загадочную и жуткую гибель прокурора. Что же до самого Бориса Григорьевича, то этот пройдоха, кажется, построил себе этот особнячок исключительно для того, чтобы скрасить свой оставшийся свободным от бизнеса досуг. В резиденции ордена он устроил самый настоящий вертеп — нечто вроде игорного клуба с секс услугами. Разумеется, никаких рулеток или одноруких ковбоев там не было. Игра шла исключительно в карты и исключительно на очень большие деньги и только между завсегдатаями. В доме и лично у людей, гостивших в тот вечер у Краснова и подвергшихся обыску, было найдено в общей сумме около четырехсот тысяч долларов, два незарегистрированных ствола: импортный, фирмы «Берета», и отечественный «Макаров», а заодно штук на двадцать гринов кокаина.

Кроме этого в подвальных апартаментах, которые совсем не уступали номерам люкс пятизвездочных гостиниц, обнаружили около десятка девок, чей внешний вид и манера поведения, красноречиво указывали на их профессиональную принадлежность. После игры, гости Великого магистра, и проигравшие и выигравшие, занюхавши кокоса, принимались за них. Причем, как показывали сами красотки — это были не кабинетные уединения, а самые настоящие оргии, в духи секты хлыстов, когда не поймешь, кто с кем и в какое место. Киски для этого дела тоже подбирались самые разнообразные: черные, белые, рыжие, высокие, маленькие, худые и плотные, с фигурами топ-моделей и продавщиц разливного пива, которых самих издали можно спутать с пивными бочками. Короче, любой каприз — за ваши деньги.

Оперативная проверка не исключила возможность, что счета орденской организации Краснов использовал для уклонения от налогов и отмывания грязных денег, которые прогонялись как добровольные пожертвования на деятельность клуба. Насколько это соответствует реальности, покажет будущее. Естественно, никакого отношения вышеуказанная активность Великого магистра и его гостей к собственно «рыцарям» Ильи Сергеевича Синяка не имела: сомнительная привилегия участвовать в групповухах на них не распространялась. Они занимались своим хобби, знать не зная про приколы своего благодетеля.

Все это было очень интересно, но никак не связывалось с убитым прокурором. Поэтому, взяв у «гостей» ордена показания, составив протоколы и предупредив о нежелательности покидать город, большую часть задержанных отпустили по домам, после чего переключились на рядовых «рыцарей», благо их списки имелись у Краснова.

Надо отдать должное проводившим следственные мероприятия москвичам — оперативность их была вне всяких похвал. Были подняты по тревоги и задействованы почти все оперативники города, для проведения одновременных обысков в жилищах «рыцарей» Интересно, сколько бы времени понадобилось на то, чтобы то же ментовское начальство оторвало от кресел свои зады, если бы речь шла только об одном убитом Никитюке? Думаю, много.

В результате обысков десять человек были задержаны и доставлены в мусарню. Семерых, правда, почти сразу же выпустили. Еще двоих — через несколько часов, а вот последним десятым заинтересовались на редкость серьезно. Во-первых, он уже имел проблемы с законом, во-вторых, состоит на учете в наркологическом диспансере и, похоже, имеет некоторые проблемы с бестолковкой (находился на обследование в психушке), в-третьих, дома он хранил самодельный меч, острый и вполне пригодный для убийства. И, наконец, он жил совсем недалеко от квартиры Перминова. На соседней улице, в двух минутах ходьбы, если быть точным.

Алиби у него тоже нет, хотя он утверждает, что был весь вечер дома. Живет он со своей старой бабкой, но та прочно пребывает в состоянии старческого маразма, поэтому не может считаться полноценным свидетелем.

Саша Жулин рассказывает все это еще и потому, что он сам не принимает непосредственного участия в деле, что не может его не задевать. Это ясно из его недвусмысленного замечания по поводу приехавших москвичей о том, что если из столицы — это еще не значит, что они умней или лучше.

«Лучше не лучше, — думаю я, — но, по крайне мере, они никому здесь не обязаны. Я больше чем уверен, что если бы «наезд» на Краснова был инициирован местными начальниками, то последствия для Бориса Григорьевича могли быть совсем другими, более мягкими. А могло бы обойтись и вовсе без последствий, особенно, если принять во внимание, что некоторые из его гостей не последние люди в городе. Но Сашу тоже понять можно. С одной стороны, хорошо, что открылась перспектива избавиться от такого резонансного висяка, с другой, в случае успеха, все лавровые венки эмигрируют в столицу, а нашим останется только слава «нехороших людей», которые не уберегли дядьку прокурора».

— А этот чувак, которого повязали, он, значит, не колется? — спрашиваю я.

— Вроде нет, но всему свой срок. Время еще мало прошло, с ним-то серьезно еще не начинали работать. Расколется, — уверенно говорит Саша.

— А может и не он это вовсе?

— Может и не он, да только я на девяносто процентов уверен в обратном… Ладно, не хотел тебе говорить, но… Слушай. Только учти: я тебе ничего не говорил.

— Не сомневайся, ты же меня не первый год знаешь.

— Так вот, когда его вели на допрос, то в коридоре он столкнулся с Сапегой и тот его узнал.

— Сапегой?

— Да. Тот высокомерный свинтус. Что не помнишь? Водитель прокурорской машины, прапорщик. Его тоже вызывали, спрашивали, что делал Перминов в свой последний день. Сапега как увидел этого парня, так сразу сказал, что видел его возле дома прокурора, днем накануне убийства. Прапор как раз привез прокурору телевизор и кое-что из барахла. Он говорил, что этот чувак стоял и пялился на него. А когда полез в багажник, этот парень подошел к нему и попытался стрельнуть сигарету. Сапега ему не дал, сказал, что сигареты продаются в магазине, пусть пойдет и купит, а если не на что, то пусть бросает.

— Интересно!

— Еще бы! Понимаешь, ведь это может быть прекрасным мотивом, особенно если будет доказано, что у этого типа не все дома. Смотри сам: он видит крутую покурорскую телегу и просит у водителя сигарету. Тот отказывает и отказывает, скорее всего, в грубой и унизительной форме. Ты имел возможность общаться с Сапегой и знаешь, что гонором его Господь не обделил. Вот этот парень затаил обиду и решил отомстить. Мозги-то у него набекрень! Как же, какой-то засранец обидел его, рыцаря! Возможно, ему еще тогда как-то удалось засечь, в какую хату шел Сапега. А когда настала ночь, «рыцарь» захватил свой тесак и оправился туда. Не колеблясь, убил охранника, а потом какой-то хитростью проник в прокурорскую квартиру, например, представился соседом, пришедшим попросить горстку соли, а сам прокурор допустил непростительную оплошность, открыв дверь незнакомому человеку, и проникнув, устроил жуткую резню над тем, кого там застал.

Закончив свою проповедь, Жулин запрокидывает только что открытую бутылку пива и не отрывается до тех пор, пока она не пустеет.

Приход с работы секретарши «Зеты +», Зайцевой Тамары, к этому времени прочно обосновавшейся у меня, кладет конец теплой компании.

2

Говорят, от ненависти до любви один шаг. Эту аксиому я на сто процентов испытал на себе, когда секретарша «Зеты +» Тамара Зайцева, после целого года тыканья в меня шпилек, упала в мои объятия, которые я с готовностью раскрыл для нее. Тем более что моя бывшая подружка Марго с год как вышла замуж.

— Что хорошего в вашей фирме? — спрашиваю я, когда за Сашей закрывается дверь, делая акцент на слове «вашей».

— В нашей фирме ничего хорошего, Сережа, — отвечает она, — шеф бесится. А ты что, так и не думаешь являться на работу?

— А зачем? Работы для меня все равно нет. Можно и побездельничать.

— Ошибаешься, по-моему, Павлу Олеговичу твоя помощь очень нужна.

— Я детектив, Томочка, а заказов на частный сыск у нас нет. В качестве же администратора я не очень-то устраиваю нашего шефа. Если ему нужна моя помощь, то пусть позвонит и сам мне об этом скажет.

— Он не позвонит, он гордый.

— Я тоже, представь себе, и не привык, чтобы меня держали за штопаные трусы. Ты же знаешь, сколько крови и нервов у меня ушло на этих ревизоров и пожарных инспекторов, когда он сам лежал с температурой. Так что пусть себе бесится дальше. Ладно все, хватит об этом, а то я сам злиться буду.

Тамара недовольно фыркает и смывается на кухню.

Чтобы отвлечься от одних неприятных воспоминаний, я возвращаюсь к другим, то есть опять к убийству. Странно все это: с одной стороны, убийца — человек с ярко выраженными маниакальными склонностями к садизму, с другой — он начитанный, неплохо знает историю, не прочь был поприкалываться на свой собственный лад.

Есть в деле еще один любитель истории — Илья Сергеевич Синяк, вернее даже не любитель, а профессионал, профессор. Тоже ведь в высшей степени странный тип. Меня вдруг посещает очередная крамольная идея: а может, несмотря на мнение экспертов, убийца был не один? Слишком уж странно ввел себя Синяк, когда я рассказал ему про князя Святослава. Чего он испугался?

А ведь полный букет набирается: он и историк, он и рыцарь, он и ведет себя достаточно неадекватно. Может встретиться с ним завтра и постараться прижать? Хотя нет. Московским гостям я уже дал знать про все свои подозрения в своих показаниях — пусть сами его терзают. Или встретиться?

Звонок в двери сбивает меня с мысли. Кого нелегкая притащила? На часах половина восьмого. Может, его величество Царегорцев пожаловали с примирением? Сомнительно, его обиды обычно бывают долгоиграющими, нужно, как минимум, пять-шесть дней, чтобы он перестал дуть губы.

Открываю двери, и у меня от жути ползут на спине мурашки: с той стороны порога стоит Синяк Илья Сергеевич с обнаженным мечом в правой руке.

Инстинктивно выставляю вперед правую руку, как будто бы это поможет отвести удар, и быстро отступаю назад в коридор.

3

— Добрый вечер, — смущенно говорит пришедший. — Извините, если я помешал вам. — Тут только до меня доходит, что в руке у него обыкновенный зонтик серебристого цвета, который я в результате плохого освещения на площадке принял за холодное оружие. — Еще раз, прошу прощения, что пришел к вам в такое время, без предупреждения, но мне очень нужно поговорить с вами. Это очень важно.

Пока я перевариваю ситуацию, Илья Сергеевич взволновано топчется на пороге.

— Ладно, подождите, я сейчас, — говорю ему.

Я надеваю куртку, под которую, незаметно для Синяка, прячу, залитую оловом трубку, валяющуюся на коридорной полке возле зеркала, на всякий пожарный случай.

В квартиру я его не приглашаю. Во-первых, потому что не хочу приглашать домой человека, который может быть замешан в убийстве. Во-вторых, сам он мне еще ничего хорошего не сделал, стало быть, правила хорошего тона на него не распространяются и, наконец, гостей мы не ждали, поэтому Тамара уже успела облачиться в свою любимую домашнюю одежду, и теперь, кроме кухонного фартучка, на ней больше ничего нет.

— Как вы нашли меня? — нападаю я на незваного гостя.

— Ваша фамилия есть в телефонном справочнике. Там кроме номеров телефонов есть еще и адреса.

— Да, но я не припоминаю, что говорил вам свое имя.

— Я знал его, вернее вспомнил. Вчера, когда вы пришли в клуб, ваше лицо мне сразу показалось знакомым. Сначала подумал, что видел вас среди зрителей, которые собираются иногда посмотреть на наши турниры, раз вы сказали, что интересуетесь всем этим, но в самом конце понял, что ошибался. Я вспомнил, что видел вас накануне по телевизору. Это были криминальные новости. Тогда я, признаться, не особо вслушивался, в чем там дело. Но то, что вы частный детектив, хорошо запомнил. Наверное, просто потому, что редкая профессия. И фамилию запомнил — Лысков. У меня всегда была неплохая память, как на лица, так и на имена. Только не сразу это все всплыло, сами понимаете, я видел вас всего один раз.

То, что мне пришлось засветиться в телеящике, и то, что говорит сейчас Синяк, вполне логично объясняет перемену в его поведении. А я-то пытался истолковать его странные действия тем, что он или его клуб имеет отношение к убийству прокурора!

— Значит, вы узнали меня и тут же решили сказать об этом Краснову? Почему?

— Видите ли. Как только я понял, что вы частный детектив, я сразу насторожился.

— Это было заметно.

— В самом деле? Да я немного растерялся, потому что не знал, какую цель вы преследуете. Может, в самом деле, хотите вступить в клуб, а может… Кто его знает? На всякий случай, я решил немедленно поставить в известность Бориса Григорьевича.

— Почему? У вас, что нечистая совесть?

— Совесть моя здесь совсем не причем, просто я подумал: раз вы пришли в клуб, то может потому, что собираете какую-то информацию против Краснова, который как никак наш спонсор, благодаря которому мы и достигли того, что имеем на настоящий момент. Естественно, я не желал, чтобы у него были неприятности, потому что боялся, что это отразится на нашем клубе. Вы поймите, что я и другие члены клуба — фанаты того, что мы делаем. Это нам нравится. Это наш способ самореализоваться, если хотите, пусть даже кому-то это покажется смешным или глупым. Краснов дал нам крышу, какие-то средства; мы получили возможность установить контакты с нашими единомышленниками в других городах, выезжали за границу. Я ведь не маленький и понимаю, что ничего бесплатно не бывает, что все делается для чего-то. Поэтому я предполагал, что, обеспечивая деятельность нашего клуба, он должен иметь какие-то свои сугубо меркантильные цели и не только в рекламных целях и создании имиджа. Да, у меня были предположения, что при помощи клуба, он каким-то образом уклоняется от налогов, но старался не совать свой нос в то, что меня не касается. В конце концов, многие так поступают, ибо при нашей фискальной системе по-другому, наверное, нельзя. Клуб работал, для меня и для ребят это было самым главным. Короче, я решил, что хуже не будет, если он узнает о том, что в клуб приходил частный детектив. А там уж его дела, какие шаги предпринимать по этому поводу. Как только вы ушли, я сразу же позвонил ему.

— Как он отреагировал?

— По-моему, равнодушно. Сказал спасибо и отключился. Может, просто был занят?

Синяк или не знает, или просто делает вид, но Борис Краснов отреагировал весьма даже адекватно, велев своим архаровцам усилить бдительность и прочесать окрестности вокруг дома. Хорошо еще, что менты рядышком оказались. Кто знает, в каком виде я бы встретил рассвет, и встретил бы вообще.

— А о том, что происходит в вашей так называемой «штаб-квартире» вы случайно не догадывались?

— Ну что вы, нет, конечно. Что он устроил там закрытый игорный дом и проводил оргии, я об этом, конечно, не знал. Да и штаб-квартирой этот дом был только на бумаге. Наш почтовый адрес. А собирались мы там, где с вами разговаривали. Особняк тот Краснов выстроил исключительно для себя. В конце концов, играть в азартные игры и развлекаться с проститутками он с равным успехом мог в любом другом месте. Я-то тут с ребятами причем?

— Но сейчас то вы явились не для того, чтобы все это мне рассказывать? Зачем вы пришли ко мне?

— Дело в том, что сегодня утром, я узнал страшную вещь. Кроме всего того, что происходило в особняке, оказывается нас, участников клуба, связали с нашумевшим убийством прокурора области! Сергей Николаевич, поймите же, это нелепо! У меня, равно как и у других, проводили обыск. Допрашивали. Оказывали давление. Запугивали. Запретили выезжать из города… Но если бы этим все и ограничилось, это было бы еще полбеды. Дело в том, что арестовали нашего товарища. Теперь его обвиняют в убийстве!

— Ну и что с того?

— Как это что, как что?! — восклицает Илья Сергеевич, теряя терпение от такой моей непонятливости. — Он же ни в чем не виноват!

Я качаю головой.

— Даже если предположить, что вы правы и ваш товарищ не виновен, то каким боком здесь я? Что вы от меня-то хотите?

— Я хочу, чтобы вы помогли ему! Вы ведь занимаетесь этим делом! Теперь-то я понял, почему вы пришли в клуб! Сегодня, как только меня отпустили домой, я пересмотрел все газеты, которые писали про смерть прокурора. Я узнал, что погиб еще один человек — ваш коллега! Вот, стало быть, вы тоже ищите убийц!

— Скажем, я и в правду старался связать концы с концами, но теперь официальное расследование уже давно обскакало меня далеко вперед. Теперь я, можно сказать, в стороне.

— Ничего подобного! — с жаром восклицает Синяк. — Они вас не обскакали! Это не те концы, которые ведут к истине! Я точно знаю, что Слава не виноват. Помогите ему!

— Как я могу ему помочь?

— Как, как, — передразнивает Илья Сергеевич, — а я почем знаю? Вы сыщик и вы должны знать как! Выясните, кто на самом деле убийца!

— Это легче сказать, чем сделать.

— Но ведь вы профессионал в своем деле!

— Профессионал, это тот, кто своим делом зарабатывает себе на жизнь.

— Я все прекрасно понимаю и не предлагаю вам работать даром, — вздыхает Синяк, — жаль только, что на все счета ордена наложен арест, но мы все равно найдем возможность вам заплатить. Мы, члены клуба, скинемся, чтобы набрать нужную для расследования сумму. Перед тем как идти к вам, я разговаривал с десятью нашими активистами, и они полностью со мной солидарны. Думаю, и остальные тоже не останутся в стороне. Мы найдем деньги. В конце концов, взаимовыручка — это одна из прерогатив нашего клуба. Мы перестанем быть рыцарями, если бросим нашего товарища в беде.

— Может вам стоит подождать, пока официальные органы сами не разберутся во всем, что произошло?

— Да знаю я, как он разбираются. Убийство это громкое и им кровь из носу надо кого-нибудь найти и привлечь. Чем быстрее, тем лучше. Я узнал, что Славу поместили на обследование в психиатрическую клинику. Еще не известно, какого рода это будет за обследование. В каком состоянии он выйдет оттуда? Если вообще выйдет!

Он с такой тоской и надеждой смотрит на меня, что вся обида на него моментально проходит.

— Ладно, давайте, пройдемте в квартиру, — смягченным тоном предлагаю я. — Там расскажите мне поподробнее об этом парне и почему взяли именно его, а не вас, к примеру.

Мы проходим в квартиру, где уже ждет обеспокоенная Тамара. Вижу, что она догадалась снять передник и накинуть вместо него халат.

— Познакомитесь, Тамара Андреевна, это Илья Сергеевич, человек, благодаря которому я, извините за прозу, половину сегодняшнего дня мочился кровью…

Синяк сконфуженно топчется в коридоре.

4

— Давайте, выкладывайте, Илья Сергеевич, — говорю я Синяку, после того как мы располагаемся на кухне. — Только учтите, мне нужны факты, одни голые факты, а эмоции, пожалуйста, отложите в сторону.

Арестованного пацана зовут Вячеслав Деревянко, ему двадцать три года. Образование — среднее техническое. Работает электриком на предприятии. В списках братьев он стоит восемнадцатым по счету. Восемнадцатым он и пришел в клуб, в котором проводил все свое свободное время. Ухаживает за престарелой бабушкой-инвалидом. Характер дружелюбный и терпимый, правда, несколько замкнутый. Всегда готов помочь другим.

— Вы знаете, что он привлекался к уголовной ответственности, что он наркоман, что он может быть даже неуравновешенным?

— Он не наркоман, но то, что он был под судом я, разумеется, знал. Слава все рассказал нам, как было. Да он был наркоманом, но все это в прошлом. Он уже давно бросил это дело.

— Он сидел на игле?

— Нет, но был очень близок к этому. Он глотал таблетки, колеса, как они это называют. Курил травку.

— А что с его судимостью? Вы знаете, что это было?

— Уклонение от воинской повинности. Самовольное оставление места службы.

— Дисбат?

— Нет, пронесло. Суд, опираясь на данные медицинской комиссии, признал его не годным к службе. К этому времени и относится его так называемая ненормальность, «неуравновешенность», как вы сказали. Тут еще, удачно для него, заболела его бабка, а других родных, кроме Славы, у нее не было. Это тоже сыграло свою роль. Короче, его отправили домой. Кстати, лично я не заметил у него никаких психических отклонений. Между нами говоря, полагаю, что он просто «косил» под это дело, чтобы избавиться от службы. Правда, я не врач.

— Вот именно, не врач. А вам не претило принимать к себе человека, который не хотел выполнять такую, казалось бы, для рыцарей святую обязанность, как защищать Родину, государство?

— Государство и Родина — это совсем разные вещи. Не надо путать грешное с праведным. Если понадобилось бы защищать Родину, то, думаю, никто бы не увиливал. Кстати, в качестве исторической справки, что касается рыцарей, ну тех, настоящих рыцарей прошлого, для них понятия государства, национальностей не существовало. Редко когда в бою один рыцарь убивал другого. Важнее было одержать победу, сбив на землю, взять в почетный плен, с последующим хорошим выкупом. И еще…

Но я не даю Синяку сеть на его любимого конька. Если это ему позволить, то мы рискуем просидеть до глубокой ночи.

— А какой подвиг совершил сей герой, чтобы быть принятым в члены ордена? — перебиваю я собеседника.

— Он отказался от своей погубной привычки принимать наркотики. Мы решили, что этого достаточно. Надо же поддержать человека.

— Бесспорно, — соглашаюсь я с Синяком, — лично мне, пожалуй, легче вымыть стиральным порошком половину города, чем бросить курить.

— Вот видите, — подхватывает Синяк.

— Теперь самое главное — оружие. У вас что, у каждого ножичек в полтора метра дома хранится?

— Что вы, нет. Иначе мы все бы сейчас в камере сидели.

Синяк говорит, что для участия в турнирах, они изготавливали специальные бутафорные и совершенно тупые мечи из металла. В оборудованной на средства Краснова кузнице они сами сделали несколько образцов того, что можно было бы характеризовать, как холодное оружие в качестве прикола, но эти мечи и кинжалы считались собственностью ордена и там и хранились в опечатанном сейфе. Кстати, именно Деревянко и преуспел в кузнечном деле больше всех. То, что он втихаря сварганил для себя меч, конечно, нарушение правил, но это еще не значит, что он преступник.

— Его видели, возле дома прокурора незадолго до убийства, — говорю я.

— Так ведь он каждый день там проходит. Он живет рядом! Что ж в этом удивительного?

Похоже, Илью Сергеевича не переубедишь. Что ж, это не так уж и плохо характеризует человека. Убежденность в своей правоте — это всегда плюс. Главное, чтобы эта убежденность не переходила в манию.

— Вы поможете нам? — спрашивает Синяк с тревогой в голосе.

Я чувствую себя в положение врача-онколога, который, только что просмотрев результаты анализов пациента, не знает какое из двух зол лучшее: говорить, что жить тому осталось несколько месяцев или нет.

— Я вам не помогу, — наконец решаюсь ответить, протягивая ему визитку нашей конторы, — но если вы придете в нашу фирму, если вы встретитесь с моим начальником, если он решит, что дело того стоит, если он даст мне распоряжение делать это дело, то, конечно, я вынужден буду подчиниться, ничего не попишешь.

— А вы сами, что думаете?

— Я думаю, что у вашего Славы очень большие проблемы и могу дать вам один совет, причем совершенно бесплатный: если вы хотите ему помочь, если вы сможете собрать деньги, найдите лучше хорошего адвоката. Это ему гораздо нужнее, чем услуги частного детектива.

— Значит, вы отказываетесь?

— Нет, просто я человек подчиненный и сам ни соглашаюсь, ни отказываюсь. Адрес и телефон нашей фирмы я вам дал. Но если бы я работал сам на себя, я бы отказался, если вы это хотите знать. Для частного сыщика — это дело бесперспективное.

5

— Может, не следовало так категорично его отшивать? Жалко его как-то, — говорит Тамара, поджаривая на сковороде куски рыбы.

Во время нашей беседы с Синяком, она несколько раз порывалась на кухню, предлагая приготовить нам чай или кофе, и каждый раз мне приходилось ее выпроваживать. Подозреваю, что она все равно слышала весь разговор, потому что подслушивала, стоя на пороге в комнату. Все женщины любопытны, но Тома в этом преуспела в гораздо большей степени, чем остальные ее товарки.

— Я прагматик и не в моих правилах браться за «дохлые» дела и толочь воду в ступе, только для того, чтобы мне заплатили деньги. Никакой надежды на положительный результат. Слишком много фактов против этого человека. Все одно к одному: и меч, и психическая неуравновешенность, и наркотики, да и все остальное. Включая отсутствие алиби. Даже мотив и тот просматривается. Полный состав преступления.

— Разве мало было случаев, когда людей казнили только потому, что против них было много неопровержимых улик? Тоже одно к одному. Но потом проходило время и оказывалось, что они не виновны. Ты ведь практически ничего не знаешь об этом мальчике. Ты знаешь только несколько отдельных фактов, которые указывают на то, что он может быть убийцей. Может!

— Вот я сейчас бы согласился, а завтра утром парень признался бы в убийстве и показал, как он все это проделал.

— И все-таки интуиция мне говорит, что до конца еще далеко. Слишком все просто получается, Сережа. Очень уж быстро нашли убийцу. Очень быстро. Одно это уже заставляет сомневаться, — спорит моя подруга.

— Что-то в последнее время ты стала слишком умный для простой… — начинаю ворчать я, но спохватываюсь и хватаю себя за язык.

— Продолжай, — ледяным голосом говорит Тома и, поскольку я молчу, не зная как выкрутиться, продолжает сама: — Ты хотел сказать, что я слишком умна для простой секретарши? Так?

На кухне воцаряется тишина. Слышно только как шипит раскаленное на сковородке масло.

Я подхожу к Тамаре и пытаюсь ее обнять за талию. Она молча сбрасывает мою руку.

— Извини, я не хотел тебя обижать. Просто у меня была очень трудная ночь, и я еще не пришел в себя, как следует. Ты у меня самая умная, самая сообразительная, самая… — я замолкаю, стараясь подыскать еще какой-нибудь «интеллектуальный» эпитет, но тут вдруг сковородка начинает извергаться, и мне на голую руку летят капли раскаленного масла.

Я ойкаю и отступаю назад.

— Так тебе и надо, — говорит Тома, сменяя гнев на милость.

— Кстати, насчет того, что «очень быстро нашли убийцу». Проработай ты в ментовке, сколько проработал я, ты бы знала, что, в подавляющем большинстве случаев, так оно и бывает: или преступника находят очень быстро, или его вообще не находят.

— Ты так говоришь, словно тебе сто лет с субботу будет.

— Мне не сто лет и я тебе это докажу сегодня, как только мы ляжем в постель, — самоуверенно заявляю я, но опять почувствовав, садясь за стол, боль в паху, резко меняю планы: — Нет, пожалуй, не сегодня. Сегодня будем отдыхать. Лучше завтра. Или послезавтра… Или через неделю.

— Вот, вот. Что и требовалось доказать.

Тома накладывает на тарелки большие куски судака, зажаренные в яйцах и муке. Этот судак — моя гордость. Я принес его с рыбалки, на которую ходил с Жулиным неделю назад. Мы просидели с ним полдня — ни хрена не поймали, но зато выхлестали два пузыря водяры и разошлись ни с чем. На обратном пути я заскочил на рынок, где мне посчастливилось купить у частника двух здоровых судаков — по два с половиной кило каждый, которых я и представил в качестве собственных трофеев. Посмотрев внимательно на меня и на рыбу, Тамара приняла решение, достойное царя Соломона, она сделала вид, что поверила.

— Хорошо, допустим, я бы взялся за это дело… Но что я еще могу узнать? — начинаю рассуждать я. — Все что я мог придумать в тот день, когда это произошло, это прокрутить версию с клубом. Это ведь было именно моя идея. Я сказал об этом Жулину, а он, в свою очередь, своему начальству и столичным сыщикам. И это идея себя полностью оправдала. Других у меня просто нет. Когда убивают человека, это может быть вызвано либо его профессиональной деятельностью, либо личной жизнью. Есть и третье: случайность, нелепое стечение обстоятельств. Сюда же можно отнести и нападения маньяка. По отношению к Перминову, я не вижу ни первого, ни второго. Он еще даже не успел приступить к делам, чтобы кому-то здесь помешать. Практика подсказывает, что мешающего чиновника всегда сначала пытаются подкупить. Если это не проходит, переключаются на вышестоящее по должности лицо и покупают его, чтобы тот своей властью помешал своему подчиненному. Заказывают убийство только в самом крайнем случае, когда ничего не действует, когда чиновник либо честен, что крайне редко, либо, что чаще, уже куплен и работает на конкурентов заинтересованной стороны. Нужен приличный промежуток времени. Личные мотивы? Опять таки чтобы они появились надо время. Он здесь человек новый. Даже семью не успел перевезти. И, наконец, самое главное. Заказное убийство — это либо маскировка под несчастный случай, либо пуля. А здесь? Я, конечно, успел многое повидать. Но чтобы нашелся киллер, который утолял жажду, попивая виски из черепа жертвы? С таким я сталкиваюсь впервые.

— Ты хочешь мне аппетит прибавить? — говорит Тамара, отодвигая от себя тарелку. — Спасибо!

— На здоровье. Ты сама затеяла этот разговор.

— Ты эгоист.

— Хоть бы и так. Что нам говорит самая важная Божья заповедь: возлюби ближнего, как самого себя. Вывод: чтобы хорошо относится к другим, надо научиться хорошо относиться к самому себе. Надо уметь любить себя, впрочем, ко всему выше сказанному это никакого отношения не имеет.

Последние слова я произношу с полным ртом, не зная, поняла ли Тамарка, хоть что-нибудь из них.

Глава V

1

Не берусь судить про всех, но что касается меня, то специфическая атмосфера, царящая в зданиях любого суда, всегда действовала на меня самым угнетающим образом.

Стены зала заседаний, возведенные еще в допотопные времена, грязные и облупленные, а пол затерт до такой степени, что даже самому глазастому трудно определить из чего его сварганили, из линолеума, из бетона ли, или это просто хорошо затоптанная и утрамбованная земля, как в избах крепостных. Потолок сплошь в трещинах, в некоторых местах, где обвалилась штукатурка, выглядывает почерневшая от сырости дранка.

— Встать! Суд идет!

Мы все, всего человек пятнадцать, поднимаемся на ноги, хлопая откидывающимися, как в кинотеатре, сидениями.

Судьи, чьи физиономии, такие же унылые, как и вся их халабуда, занимают свои места.

— Именем Российской Федерации. Всесторонне рассмотрев дело…

Я смотрю в сторону скамьи подсудимых, где в гордом одиночестве находится виновник торжества. Мне очень хочется послать ему ободряющий взгляд, но он, весь напрягшись как трансформаторная будка, не сводит взгляда с председателя судебной комиссии, долговязого худого типа, вооруженного очками с толстенными линзами, что делает его похожим на пересушенную воблу, у которой от соли глаза повылазили на лоб. Поднеся бумагу, на которой отпечатан приговор, так близко к лицу, что рискует проткнуть ее своим худющим носом, он продолжает увлекательное чтиво.

— ….признать виновным…

Председатель делает паузу, не то для того, чтобы вытереть свисающие со лба крупные капли пота, не то для того, чтобы потрепать присутствующим нервы. Если последнее верно, то это ему удалось — жена Альвареса на грани обморока.

— …однако, принимая во внимания обстоятельства, послужившие причиной действий подсудимого, состояние аффекта, личности подсудимого, не замеченного ранее в противоправных действиях, суд постановляет: приговорить Альвареса Хуана Эрнестовича, одна тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения, к одному году лишения свободы… — Председатель опять замолкает и обводит взглядом присутствующих (типа он кого-то за своими линзами может увидеть) и заканчивает: —…условно.

По нашим рядам проносится вздох облегчения. Жена Альвареса, Марина, на радостях пускает слезу. Довольные, что так все удачно закончилось, мы вместе с бывшим подсудимым, покидаем зал суда.

— Как себя чувствуешь, уголовник? — спрашиваю я Вано, хлопая его по плечу, когда мы оказываемся на улице. — Не переживай, теперь иметь судимость это очень даже модно, да, что я говорю, теперь в некоторых профессиях это становиться даже необходимым. Например, для депутата. Теперь, не имея сколько-нибудь приличной судимости, не стоит даже и думать о выдвижении своей кандидатуры в народные избранники. Я так полагаю, что скоро без судимости нельзя будет устроиться на работу даже самым маленьким начальником, как раньше не имея партийного билета. Ты просто не понимаешь, как тебе повезло.

Адвокат Альвареса, Виктор Викторович Кривошеев, совсем не склонен разделять мой оптимизм. Он очень не доволен поведением своего подзащитного во время судебного заседания и прямо говорит ему об этом.

— Ну что, рад, голубчик? Доигрался? Ты почему не заявил судьям о том, что ты горячо раскаиваешься в содеянном? Скажи ты так, то никакого года вообще не было бы!

— Единственно в чем я раскаиваюсь, так это в том, что мало ему врезал, — совсем в духе Галилея упорствует Вано.

Кривошеев только руками всплескивает.

— Вот осел упрямый! Что ж, если тебе так нравится каждую неделю ходить и отмечаться в мусарник, пожалуйста, что я могу сделать! Зато теперь ты на протяжении целого года никому по морде треснуть не сможешь… Кассацию будем подавать? Чтобы приговор отменили?

Альварес не знает. Он вообще мало соображает из-за всего пережитого за последние полтора часа. Адвокат советует ему подумать, а потом перезвонить. Вано рассеянно кивает.

Я предлагаю чете Альварес подкинуть их домой, но Павел Царегорцев, который тоже на колесах, опережает меня и перехватывает инициативу. Перед тем, как сесть в машину, он поворачивается ко мне и протягивает вырванную из записной книжки страничку.

— У нас есть клиент по твоей части, — сухим, лишенным эмоций голосом говорит он. — Найдешь его по указанным здесь координатам. Он объяснит, что от тебя требуется. Если понадобится помощник, завтра можешь подключать Вано, а сейчас съезди сам и прикинь, что к чему.

Сказав, он поворачивается ко мне спиной. Вот так: съезди и прикинь. Ни тебе здрасти, ни тебе до свидания. Хоть бы сказал в двух словах, какого сорта этот клиент.

Разворачиваю клетчатую бумажку и начинаю разбирать начальственную писанину, больше напоминающую китайские иероглифы эпохи династии Цин. Если бы Кирилл с Мефодием могли предположить, как некоторые несознательные элементы, типа Царегорцева, будут так курочить правописание, они бы предпочли застрелиться, нежели засесть за разработку своей азбуки.

То, что получатся разобрать, вызывает у меня небольшое недоумение: «Улица Майская, 19. Архиепископ Феодосий». Сколько себя помню, но иметь дело с духовными особами мне еще не приходилось. Наша клиентура обычно состоит либо из бизнесменов, либо из обманутых супругов. Интересно, что могло произойти такого, чтобы служителю культа, тем более такого ранга, как архиепископ, понадобилась помощь частного детектива?

2

Указанный Павлом адрес, это не частный дом, а собственно официальная резиденция Владыки. Я прохожу в украшенную православным крестом калитку и спрашиваю у человека, поливающего из резинового шланга черную «Волгу», куда мне идти дальше.

Он говорит и даже указывает шлангом нужное направление, при этом чуть ли не окатывая меня с ног до головы холодной водой.

Игнорируя надпись на дверях, сообщающую о том, что сегодня неприемный день, прохожу внутрь. Приемная архиепископа в самом деле пустая, за исключением особы неопределенного возраста, но точно женского пола, в сером мышиного цвета костюме с покрытой цветастым деревенским платком головой, которая (не голова, а ее владелица) яростно дербанит клавиши механической пишущей машинки — мечты антиквара. Резонно предположив, что она выполняет здесь функции секретаря, подхожу к столику.

Особа оказывается женщиной воспитанной, потому что как только я оказываюсь рядом с ней, сразу же прекращает свои занятия. Это выгодно отличает ее от своих коллег в государственных учреждения, которые часами могут в упор не замечать посетителя, делая вид, что страшно заняты.

— Здравствуйте, — первой говорит она и улыбается, демонстрируя ряд гнилых зубов во всей их красе. — Чем могу вам помочь?

— Здравствуйте, — отвечаю я. — Мне нужно видеть архиепископа Феодосия.

— По личному вопросу? — предполагает она.

Я хочу сказать, что я прибыл из детективного агентства «Зета +», но вовремя нажимаю на тормоз. Дело, которое собирается мне препоручить его «высокопреосвященство», может оказать весьма деликатным, поэтому не стоит без нужды раскрывать себя. Кто знает, может, к нему пришла анонимка про то, что его секретарша спит со своей овчаркой и мне теперь, прикинувшись сенбернаром трехлеткой, нужно будет проверить так ли это на самом деле. Приходиться врать.

— Да по личному! — подтверждаю я ее догадки. — Я и моя любимая женщина хотим обвенчаться, а священник отказывается это делать. Говорит, что я сначала должен испросить разрешение у архиепископа.

— Благославление.

— Чего? — не понимаю я.

— У нас говорят: не разрешение, а благославление. Вас отказываются венчать, потому что у вас вторичный брак?

— Семеричный!

Теперь настает уже ее очередь не понимать. Приходиться объяснять.

— Это моя седьмая супруга. Но, как и все предыдущие, одна — на всю жизнь.

— Ну, вы даете! — удивляется секретарь и, как мне даже показалось, слегка присвистывает сквозь свои почерневшие пеньки. — Это очень легкомысленно с вашей стороны. Вам действительно нужно поговорить с владыкой. Без его благославления вам никак нельзя идти на обряд венчания. Только он сейчас не принимает. Приходите завтра. Прием с десяти до часу и с трех до половины шестого.

— Да, но у меня с ним предварительная договоренность. Мне сказали, что меня будут ждать.

— Странно, — соглашается дева. — А как ваше имя?

— Сергей Николаевич Лысков.

— Он мне не говорил про вас. Может, забыл?

— Ну, тогда, — продолжаю настаивать я, — доложите обо мне, пожалуйста. Может ввиду того, что я очень большой грешник и как никто другой нуждаюсь в излиянии на меня благодати, он все-таки снизойдет и примет меня сейчас. Скажите, что пришел Сергей Лысков.

Пока она колеблется, не зная на что решиться, выполнить просьбу или таки послать ко всем святым, дверь в кабинет Владыки открывается. «Вот, из царственных дверей, показался архиерей», — цитирую я про себя фразу из поэмы Иван Семеныча Баркова, что есть не совсем уместно, во-первых, из-за, мягко скажем, не совсем приличного содержания поэмы, во-вторых, потому что передо мной не архиерей, а архиепископ, что, как говорят одесситы, есть две большие разницы, правда я не знаю в чем именно они заключаются.

— Вы ко мне? — слегка дребезжащим голосом интересуется появившаяся на пороге духовная особа.

— Если вы архиепископ Феодосий, то к вам, — отвечаю я с вежливой улыбкой. — Я пришел, потому…

Феодосий делает жест раскрытой в мою сторону ладони, как бы желая указать мне на необходимость не болтать лишнего, что я и не собирался делать, и приглашает меня внутрь.

Как всегда, когда я оказываюсь в незнакомом месте, я стараюсь держать глаза раскрытыми и не пропускать любую мелочь. Проходя в двери кабинета, я замечаю над косяком дверей маленькую, размером с ноготь на мизинце, точку, которая, если не ошибаюсь, является камерой слежения. Вот почему владыка сразу вышел, когда я назвал секретарю свое имя. Не исключено, что тут не только камера, но и микрофон.

По правде сказать, я ожидал увидеть, если не громадного, то просто большого, розовощекого с лицом уступающим размерами разве что круглому разросшемуся животу, с трудом помещающимся под епископальную мантию, словом этакого представительного зело дородного человека. Во всяком случае, по имеющимся у меня понятиям, именно так и должны выглядеть архиепископы.

Архиепископ же Феодосий, скорее худощав, чем упитан, и скорее бледен, чем румян. Годков ему уже прилично, за шестьдесят пять, а может и того более. У него седые редкие волосы и такая же коротко подстриженная борода. Одет он в коричневую рясу, а на груди висит большой круглый медальон с изображением девы Марии с младенцем.

Когда мы остаемся наедине, я еще раз представляюсь, как положено и он предлагает мне сесть.

— Вы конечно уже знаете, почему я самолично вынужден был обратиться в вашу организацию? — сразу начинает владыка.

— Представьте себе, нет. Мой начальник был очень занят и не успел ввести меня в курс дела. Вам не будет затруднительно повторить это еще раз для меня?

— Вы должны будете собрать информацию о нескольких людях. Имена я вам назову позже.

— И что дальше?

— Информацию, которую вы мне предоставите, изучать буду я сам, а дальше… А дальше посмотрим.

— Боюсь, что произошло недоразумение. Делами такого рода наша контора не занимается.

— Но вы ведь детективное агентство? Чем же вы занимаетесь, если не сбором информации для ваших клиентов?

— Все это верно, только каждый человек, а иногда даже коллектив, фирма, осуществляя свою деятельность, руководствуется определенными морально-этическими принципами. Морально-этический принцип «Зеты +» состоит в том, что клиенты, которые обращаются к нам за услугами детектива, априори должны быть так или иначе пострадавшими. И если мы собираем для них информацию, то только для того, чтобы помочь им выпутаться из того положения, в котором они оказались в результате чьих-то происков, а также уменьшить, либо свести на нет, их нежелательные последствия. Просто же собирать информацию для кого-то, кто сам преследует корыстные цели, мы не будем. Я уже не говорю о том, что за незаконный сбор такой информации можно попасть в нехорошие места. Знали бы вы, сколько в свое время к нам поступало предложений заняться коммерческим шпионажем. Если бы мы их принимали, то уже давно, либо поселились на Лазурном берегу Средиземного моря, либо сидели в исправительно-трудовом лагере.

— А если я вам скажу, что я тоже пострадавший? — интересуется собеседник.

— Боюсь, одного голословного заявления будет маловато.

— Дело, Сергей, вот в чем… Несколько дней назад случилось очень неприятное происшествие: у меня из кабинета, из закрытого кабинета, заметьте, пропали деньги. Довольно крупная сумма. Деньги лежали вот в этом сейфе. Двери в мой кабинет оказались взломанными, сейф тоже.

Владыка показывает перстом на черный полутораметровый железный ящик, стоящий возле противоположной двери.

— По некоторым причинам, я решил не обращаться в милицию, а провести частное расследование. С Божьей помощью, я хочу найти вора и вернуть деньги. Чем быстрее, тем лучше. Вот почему вы мне оказались нужны.

— А почему вы не обратились в милицию?

— Я же сказал: по некоторым причинам, — несколько сердито ответил Феодосий. — И вообще, я не очень высокого мнения о милиции.

— С вашей стороны это было очень неправильно. Думаю, что вы совершили ошибку, милиция наша, конечно, ловит далеко не всех и не всегда, и все же это иногда с ними случается. Особенно если она начинает это делать сразу. Например, если бы удалось быстро установить круг подозреваемых, провести обыски, то, скорее всего, деньги были бы найдены. Вот вы сказали, что воры взломали двери, на место которых уже, как я вижу, поставлены новые. Восстановить, как именно их вскрыли уже нельзя и это очень плохо, потому что зачастую манера проникновения может указать на личность злоумышленника, особенно тех у которых, свой ярко выраженный способ. Отпечатки пальцев тоже могли остаться.

Видно, что все мои замечания, не очень приходятся по нутру святому отцу. Передо мной человек, который склонен нормально воспринимать критику, только когда она исходит от него, а не в его адрес. Он производит впечатление человека, который сам любит указывать и критиковать.

Краска приливает к его лицу, которое теперь становится каким-то сиреневым, он нервно скребет за правым ухом и сердито обращается ко мне.

— Сколько вам лет, Сергей? — спрашивает он?

— Ну, тридцать четыре. А что?

— А мне в два раза больше. И не вам, такому молодому, указывать мне, что правильно, а что нет. У меня в общей сложности тринадцать лет лагерей и еще десять ссылки. Я за веру страдал при старом режиме. Слава Богу, всякого повидал в жизни. И не только хорошего. В основном даже очень плохого. У меня три судебных приговора, в том числе последний к высшей мере. Шесть месяцев в камере смертников. И если я не пригласил сюда легавых, то, значит, не счел это нужным! Теперь я ясно выразился?

— Более чем, святой отец. Более чем.

Я сижу ошарашенный. Подобной реакции я никак не ожидал. Падре же опять чешется, потом, немного выпустив пары, успокаивается и продолжает уже более елейно:

— Мне не нужна помощь посторонних, чтобы определить каким образом была выломана дверь. Если уж на то пошло, то я сделал фотографии взлома, да и старый дверной косяк и сама дверь никуда не делись. Лежат в гараже, можете посмотреть, если вам делать больше нечего.

— Хорошо, хорошо, — примирительно заявляю я, — если вы такой опытный в этих делах, то зачем вы обратились к нам?

— Зачем? А вот зачем. Я уже прикинул, кто бы мог это сделать, составил, как вы изволили выразиться, список подозреваемых, придумал план действия, но чтобы воплотить его в реальность, проверить все версии, мне нужен помощник, потому что самому мне этим заниматься не с руки. Во-первых, сан не позволяет, да и возраст, знаете ли, не тот, когда при холоде, под дождем тянет подсматривать в замочную скважину. Короче мне нужен опытный оперативник. А для вас это профессия.

Похоже мой шеф подсунул мне неплохую свинью с этим архиепископом, который, почему-то возомнил себя одним из героев Эдгара По. Спасибо тебе, Павел Олегович! Век не забуду. Теперь неизвестно, сколько времени мне придется быть мальчиком на побегушках у этого стареющего маразматика. Одного начальника мне было вполне достаточно. Больше не надо. Я и одного-то еле терплю. Если уж я и берусь расследовать дело, то вся игра должна проходить по моим правилам или не проходить вообще. Может попытаться разозлить его? Чтобы он прогнал меня в три шеи и отказался от услуг нашего агентства? Большого труда это не составит. Старикашка вспыльчивый. Интересно, Павел уже слупил с него задаток или нет?

— А как вы представляете мою оперативную работу? — спрашиваю я. — Вы будете вызывать по списку одного за другим ваших подозреваемых, затем приглашать их в подвал, где буду находиться я и отделывать их плеткой или подвешивать на дыбу?

Вопреки ожидаемому, на этот раз он и не думает сердиться. Скорее, наоборот: по его лицу пробегает нечто вроде усмешки.

— Ну, будем надеяться, что до это не дойдет. Конечно, — отче останавливается, как бы подыскивая слова, — я вовсе не исключаю возможности определенного физического воздействия… ну, скажем, чтобы помешать злоумышленнику скрыться или что иное в этом роде, но уверяю вас никого подвешивать на дыбу не понадобится. Это будет нормальное цивилизованное расследование, ничего противозаконного, за исключением, пожалуй, что вам, скорее всего, придется провести небольшой несанкционированный обыск. Что вы на это скажите? Вы готовы к этому?

— Обыск не проблема, было бы что искать, — отвечаю я. — К обыску я готов. Я к другому не готов. Я не готов именно к такой своей роли. Я привык к тому, и так оно было во всех предыдущих делах, что именно я определяю стратегию и тактику дела, именно я решаю, в замочную скважину какой двери подсматривать в первую очередь, а какую оставить на потом, у кого проводить обыск, а кого поджаривать на углях и загонять иголки под ногти. И это было правильным. Про угли и иголки с ногтями, я конечно в шутку, но вы же не указываете пилоту, как тому надо вести пассажирский лайнер, хоть бы вы и сами понимали в этом деле. Или врачу, как удалять у вас аппендикс?

— Это разные вещи… — пытается протестовать Феодосий, но я опять перехватываю у него инициативу.

— Не до такой степени и разные. Мне не очень хочется быть слепым исполнителем чьих то указаний. Короче так: принимая во внимание ваш опыт, я готов допустить ваше участие в деле не только как клиента, но и как условного коллегу с правом совещательного голоса, но до тех пор, пока я не узнаю все обстоятельства этой, так называемой кражи, я палец о палец не ударю. Кража — это не тот случай, чтобы играть в темную. Или вы выкладываете весь расклад или мы расходимся. Это мое последнее слово.

Кровь снова приливает к лицу архиепископа, на этот раз он приобретает цвет перезрелого баклажана, но ему удается сдержаться. Видно, что в нем мучительно борются две противоположные тенденции. Он вгрызается в меня взглядом, пытаясь с высоты своего опыта, прочесть в моем лице что-то, что должно ему помочь сделать правильный выбор. Должно быть что-то там все-таки написано, что-то не совсем плохое, потому-то он, наконец, расслабляется и выдыхает.

— Будь, по-вашему. Надеюсь, все, что я вам скажу, останется между нами, молодой человек?

— Как и вы соблюдаете тайну исповеди, так и мы обязаны соблюдать тайну интересов клиента, если только вы не признаетесь в преступлении.

— Хорошо, я готов вам поверить и готов ответить на ваши вопросы. Тогда вы поможете мне разобраться?

— Помогу.

— Господь воздаст вам по делам вашим, — торжественно заявляет Феодоссий.

— Всенепременно.

— И не только Господь, — решает дополнить бывалый зека. — Если у нас получится вернуть похищенное, помимо того, что вам платят на вашей фирме, вы лично получите еще семь процентов от найденного.

Несмотря на то, что начало разговора у нас получилось не очень удачное, его продолжение начинает мне нравиться все больше и больше. Мой первый вопрос логически вытекает из только что услышанного.

— А сколько было денег в сейфе?

— Сто тысяч евро.

— Не слабо!

— Согласен с вами. Это очень большая сумма, которая могла бы хорошо послужить епархии. У нас столько дел, которые требуют расходов, — вздыхает он.

— Какие еще причины не позволили вам вызвать милицию?

— Ну, это довольно деликатные причины, — опять начинает мяться святой отец.

— Послушайте, владыка, к нам и обращаются как раз либо потому, что сомневаются в компетенции милиции, либо из-за причин деликатного характера. Третьего не бывает. Говорите смелее.

3

Деньги, как выяснилось накануне, преподнес в дар Феодосию один человек — весьма известный уголовный авторитет, причем я так и не понял, был ли это дар епархии или лично архиепископу. Скорее всего, этого не знал и Феодосий, поэтому и не хотел афишировать наличие у него крупной суммы: он еще не определился, где богово, а где кесарево.

Много лет назад отбывая срок за «антисоветскую деятельность» в одном из исправительно-трудовых лагерей в Тюменской области, он, тогда еще Иван Луцкий познакомился с одним молодым вором, который болел фурункулезом в такой стадии, что на теле практически не было живого места. Куда ни глянь — сплошные чиряки и гнойные кровоточащие язвы. Отец будущего владыки, тоже священник, заслуженно пользовался среди земляков славой знахаря и целителя, знатока всяческих лечебных трав, и часть своих знаний он как мог постарался передать сыну. Выходя на общие работы в промышленную зону, Иван улучал время и старался отыскать между кочек какую-то редкую, но очень целебную травку, ему одному известную. Травку он нашел и начал делал больному припарки, а также заставлял пить из нее отвар. Через два месяца тот выздоровел. Скоро вора отправили на этап, но Луцкий успел объяснить ему, как искать и сушить это снадобье. Больше они не виделись.

И только неделю назад, тот самый человек, теперь коронованный вор-законник, навестил отца Феодосия. В конце беседы он и попросил архиепископа молиться за его грешную душу и оставил кейс с бабками, то ли в благодарность за лечение, то ли как пожертвование церкви. Имя его Феодосий мне не открыл, да и я, признаться, не настаивал. Он только сказал, что законник этот здесь был проездом, у него целый букет лагерных болезней от туберкулеза до цирроза печени и жить ему, скорее всего, осталось всего ничего.

Вскоре обнаружилось, что деньги бесследно исчезли.

Другая причина, по которой он не вызвал милицию, было то, что архиепископ не хотел скандала. Говорят, что вооруженные силы, армия — это зеркало общества. Согласен, но от себя добавлю: не только армия, но и медицина, юриспруденция, образование и все остальные общественно-социальные институты, в том числе и церковь — все это такие же зеркала. Как и везде, духовным особам тоже не чужды карьеризм, склоки, борьба за кресло и все остальные пороки, свойственные обществу. Феодосий достаточно прозрачно намекнул, что нашлось бы немало таких, что обрадовались бы случившемуся факту, который при желании можно было преподнести, дескать, среди протеже и креатур архиепископа немало ворья, а он сам на короткой ноге с блатными вожаками. Одно дело, когда икону старинную из храма сопрут, тут кроме сторожа никто вроде и не виноват, другое — когда в самом епископате гниды завелись. А уж недоброжелатели только и ждут момента, чтобы подножку подставить.

— Совсем мало таких осталось, кто от истинной веры и желания стадо божье на путь веры и благочестия наставлять, в священники идет. Всем только одна радость как карманы и живот набить, — вздыхает Луцкий.

— Владыка, — спрашиваю я, — исходя из вашего поведения, я понял, что в краже вы подозреваете кого-то из вашего окружения. Почему вы так уверены, что вор не был посторонним? То, что ваш знакомый сделал вам «подарок», могли знать и приближенные к нему люди. Может быть, кто-то из них и упер денежки, или же просто дал наводку местным коллегам?

— Два уточнения, сын мой, во-первых, я подозреваю не кого-то из моего окружения, а многих из моего окружение. Во-вторых, детальный анализ, который я сделал, тщательный осмотр места происшествия, сопоставления фактов позволили сделать мне вывод, что деньги были унесены гораздо раньше, чем был взломан кабинет. Мало того, я убежден, что сам взлом и был придуман, чтобы запутать след.

— Значит все другие, работающие у вас люди, о краже ни сном, ни духом?

— Кроме меня и вора никто об этом не знает. Разумеется, что вскрытые двери скрыть не удалось, — каламбурит Владыка. — Но я заявил работающим здесь, что ничего не пропало. Все списали на действия хулиганов.

— И вам поверили?

— А почему нет? Если бы не деньги, то воровать у меня в кабинете было совершенно нечего. У меня, как видите, здесь нет даже компьютера, а церковные бумаги воров не интересуют. Правда у нас здесь есть довольно большая библиотека и среди книг есть несколько старинных раритетов, которые могли бы заинтересовать коллекционеров, но все они остались на месте. Помещение библиотеки было нетронутым. Есть еще бухгалтерия, но обычно мы не храним там больших сумм. Взломщика интересовали только деньги, которые я получил накануне.

— Я смотрю, что на окнах у вас решетки, а как быть с сигнализацией? Разве вы не сдаете помещение под охрану?

— Под сигнализацией у нас только библиотека и бухгалтерия. Остальные двери нет. Я же говорил, что ничего особо ценного для посторонних у нас не было.

— А почему вы не забрали деньги с собой, а оставили в кабинете?

— Ну не знаю, сумма большая, как-то боязно брать домой. Да я и не думал, что за одну ночь что-то может произойти. Я полагал на следующий день оприходовать деньги как пожертвование и положить их в банк на счет епархии.

— Постойте, вы хотите сказать, что деньги были украдены почти сразу? На следующую же ночь?

— Ну да. Мой знакомый приехал ко мне где-то после трех пополудни. Часа два мы с ним беседовали, а потом расстались. Это было уже под вечер. В пять часов или немного после пяти. Деньги были в кейсе или, как говорили раньше, дипломате. Уходя, я положил дипломат в этот сейф. Утром пришел и вижу: двери взломаны.

— Сторож есть?

— На тот момент не было. Прежний, к сожалению, попал в больницу, а найти ему замену, еще не успели. Библиотека была ведь под сигнализацией, пункт охраны и дежурная милицейская часть рядом, через квартал. Если что, они бы через минуту были бы здесь.

— Ладно, а теперь самое главное: почему вы решили, что это сделал кто-то из вашего окружения, а не из людей вашего знакомого?

Владыка говорит, что он сам стал все скрупулезно изучать. В тот вечер он и его личный шофер уходили последними. Феодосий сам закрыл на ключ обе двери: в свой кабинет и общую, уличную. Водитель, правда, после того как отвез владыку домой, вернулся, чтобы поставить машину (гараж находится во дворе резиденции), но в самом доме ему делать было нечего. Заперев гараж и калитку, он ушел домой. Владыка отлично помнил, что закрывал в тот вечер, как и во все другие вечера, двери на два оборота замка, в то время как замки в обоих взломанных дверях были закрыты только на один. Это означает, что вор без напряжения открыл двери ключом, взял деньги, а когда возвращался, то закрыл их всего на один, то ли оттого, что спешил, то ли потому, что не придал этому значения. И вот двери, закрытые на один оборот, он повторно взломал, чтобы навести на мысль о постороннем человеке.

— У кого есть ключи от входной двери? — уточняю я.

— У всех, кто здесь постоянно работает. Таких, вместе со мной, семь человек. Впрочем, нет, вру. У водителя нет. Значит шесть.

— А от вашего кабинета тоже у всех?

— Нет, от моего кабинета только у меня и у Ольги Ивановны. Это мой секретарь. Вы ее видели, когда пришли. Правда его она хранит просто в ящике своего стола. Не знаю, кто еще знал об этом, но лично я знал и даже раз пользовался им, когда забыл взять свои ключи. Значит, могли знать и другие.

— Выходит, что теоретически любой из служащих здесь, кроме разве что водителя, мог в любое время войти в ваш кабинет?

— Выходит так.

— А как быть с сейфом?

— А вот с сейфом дело обстоит еще интереснее. Ключ от сейфа был только у меня. У вора его не было. Поэтому, он высверлил замок при помощи электродрели.

— А что здесь интересного? Медвежатники часто так делают.

— Интересное здесь то, что сам замок у сейфа дрянной был. Настоящему специалисту по «медведям» не было никакой нужды тратить драгоценное время и сверлить замок, что является достаточно трудоемким процессом. Мне кажется, что я и сам без ключа бы его открыл, при помощи проволоки, если бы захотел. Это еще один довод в пользу того, что вор был свой, не из числа профессиональных жуликов.

Осмотрев сейф и замок, я убеждаюсь в правоте клиента — для профессионала «ломануть» его не сложнее, чем открыть банку с балтийскими шпротами.

— Согласен. Но как вор мог знать, что у вас есть деньги?

— Если бы вы знали, Сергей, сколько я думал над этим вопросом. Двое суток думал. А на третьи, не до чего не додумавшись, стал осматривать свой кабинет. Вы не поверите, что мне удалось обнаружить!

Архиепископ Феодосий поднимается, шурша подолом, подходит к одной из стен, на которой висит большая икона. Я не очень разбираюсь, но, по-моему, она называется икона Казанской божьей матери, и, не без усилий, снимает ее.

— Так, вот… Я начал осматривать кабинет, — повторяет он, — и обнаружил вот это.

Он делает мне знак подойти.

— Что там, микрофон? — настораживаюсь я.

— Не угадали, молодой человек, все гораздо проще.

Я подхожу и вижу, что святой отец прав: все действительно очень просто. В стене есть отверстие — не хватает двух кирпичей. С этой стороны отверстие закрывала упомянутая икона, с другой стороны тоже, что-то в этом роде.

— С той стороны, — говорит Феодосий, словно читая мои мысли, — картина, изображающая двенадцать апостолов на горе Синайской. Она небольшая и, если ее слегка отодвинуть в сторону, можно прекрасно слышать, что говорится у меня в кабинете.

— Вы не знали, что за иконой есть отверстие?

— Нет, конечно. Наверное, это еще от моего предшественника осталось. Скорее всего, кто-то подслушал и понял, что мой гость оставил мне деньги. А металлическая дверь сейфа слегка поскрипывает, когда ее открываешь.

— А что за стеной?

— Библиотека и архив. Ну и какое ваше мнение?

— Честно?

— Конечно, как на исповеди.

— Или у вас и вправду украли деньги, или вам, на старости лет, захотелось побыть детективом, и вы придумали всю эту историю, чтобы немного поразвлечься.

Феодосий заливается мелким хрипловатым смехом.

— А вы мне начинаете нравиться. Вы умеете делать выводы. Думаю, что мы сработаемся.

Я вдруг настораживаюсь.

— Послушайте, владыка, а это ничего, что мы… тут? Нас опять могут подслушать.

— Ну что вы, после всего, что произошло, я принял меры. Во-первых, сейчас, кроме Ольги Ивановны и нас, в здании никого нет. Потом, когда рабочие ставили новые двери, я связался со специалистами и распорядился дополнительно установить камеры наблюдение за приемной и за помещением архива. Я попросил сделать это в вечерние часы, поэтому, надеюсь, никто больше не знает про мою уловку. Монитор находится у меня под столом. Не угодно ли глянуть?

Глянуть мне угодно. Монитор и впрямь располагается под столом, с левой стороны. Он черно-белый, но зато небольшой и скрыт от глаз посетителей. На экране мне хорошо видно почти всю приемную, с сидящей в углу за пишущей машинкой секретаршей архиепископа Ольгой Ивановной.

— Вот, это приемная, — не без некоторого хвастовства заявляет духовное лицо и переключает маленький, совершенно незаметный на столе тумблер. — А это библиотечный зал.

Глаза мои становятся квадратными от удивления, точь-в-точь как этот монитор, на экране я отчетливо вижу мужика стоящего с большущим мечом в руке.

Подождав с несколько секунд Феодосий, как ни в чем не бывало, дергает переключатель.

— А это комнаты архива, как видите, теперь, при желании, я могу контролировать почти все здание. Вам нравится, молодой человек?.. Теперь я сразу увижу, если что не так… Сергей, что с вами? Вы меня не слушаете?

— Не, что вы… конечно, слушаю… контролировать все здание, это весьма удобно, особенно, если не доверяешь окружению.

И, тем не менее, владыка прав. Слушаю я рассеянно. Недавние кровавые события опять встают перед глазами, как будто это случилось пять минут назад. Изуродованный, окровавленный Перминов возникает из небытия и над всем этим высится фигура средневекового рыцаря с черепом в руке.

— Что с вами, Сережа, вам нездоровится? — взволновано спрашивает Феодосий.

— Да нет, все в порядке. Просто всякая дрянь мерещится.

— Это плохо, — сетует архиепископ, — вот они печальные результаты образа жизни, который ведут современные люди: алкоголь, неразборчивость в женщинах, это исчадие дьявола — телевидение. Не удивительно, что потом всякая чертовщина, прости меня Господи, мерещится. Скажите по совести, вы когда последний раз ходили к святому причастию?

— Если по совести, никогда.

Феодосий только взмахивает руками: мол, вот, что и требовалось доказать.

— Вам обязательно нужно сходить к причастию. А вас хоть крестили?

— Думаю, крестили, — отвечаю я, но как-то не очень уверенно.

— Думаете или крещеный?

— Да не помню, — вынужден признаться я, решая поменять тему, тем более, что мысль, что я только что видел человека с мечом, мучит меня гораздо в большей степени, чем святое причастие. — Мне показалось, что в библиотеке кто-то был. Но вы так быстро переключили камеру, что мне не удалось рассмотреть подробнее.

— Странно, я никого не заметил. Сейчас проверим, — говорит он, снова нажимая на кнопку переключателя. — Вот видите, никого нет.

Складывается впечатление, что кто-то из нас сошел с ума. Мой собеседник, который говорит, что в соседней комнате никого нет, или я, потому что опять на том же самом месте между двумя стеллажами с книгами ясно вижу человека с мечом. Мало того, это не просто человек — это рыцарь, рыцарь-крестоносец. На груди его большой темный крест. Какое-то наваждение. На секунду я даже отвожу глаза от экрана. Может это просто большое распятие, установленное в зале, а рядом растяпа-уборщица оставила швабру, которую я принял за холодное оружие? Присматриваюсь хорошенько: нет, это не распятие и не швабра — это точно мужик, с головой, с ногами и… с мечом.

— А это вы видите? — я тыкаю пальцем в монитор. — Или это только в моем воображении?

К моему большому удивлению, Феодосий опять улыбается.

— Ничего смешного не вижу! — я начинаю злиться, потому что, как и многие другие, не люблю, когда меня держат за идиота. — Может, хватит меня разыгрывать? Что это за мужик?

— Извините, но я и не думал вас разыгрывать. Это не мужик, то есть это вообще не человек. Это кукла. Вернее, восковая фигура. Фигура рыцаря-крестоносца, только и всего. Я то к нему уже присмотрелся и не догадался, что вы это можете принять за живого человека.

Восковой рыцарь! Оказывается и такие бывают! А мне-то подумалось, что весь этот кошмар опять возвращается.

— Вы позволите мне осмотреть библиотеку?

— Ну, разумеется. Мы пойдем прямо сейчас. Пока никого нет. Там и продолжим разговор, — с готовностью соглашается архиепископ.

Глава VI

1

Епископальная библиотека располагается в зале, длинном и изогнутом в форме большой буквы «Г». С одной стороны ее окна выходят во двор, с другой — на улицу, как и окна кабинета архиепископа. Над библиотекой, на втором этаже, располагается епископальный архив.

Так как библиотека, она же и читальный зал, то в начале, как раз возле той самой стены, на которой висят апостолы на горе Синайской, закрывающие слуховое отверстие, стоят несколько длинных столов, за которыми могут разместиться по три человека за раз. Впрочем, как сказал Феодосий, заведение это, так сказать, закрытое, ведомственное, поэтому особой публики здесь нет. Сюда ходят те, кто пишет труды по богословию, теологии, а также иногда и мирские особы, интересующиеся вопросами истории религии. Последние, для работы здесь, должны испросить персональный допуск у Владыки.

В углу стоит упомянутая восковая фигура средневекового воина, завернутого в белые тряпки с черным равносторонним крестом на груди. В левой руке воин держит клепаный, похожий на небольшое ведерко, жестяной шлем с узкими прорезями для глаз, который, глядя на монитор, я принял за череп; правой — опирается на обнаженный меч.

— Странно видеть такое вот украшение в православной библиотеке. Как я понимаю, рыцарские ордена создавались под эгидой католической церкви. А тевтоны вообще были нашими заклятыми врагами, не только православия, но и государства. Это ведь враг? Конечно враг! Вон, смотрите, какая злобная у него рожа, — говорю я Феодосию.

Рожа у него и впрямь лучше во сне не видеть. Мастер постарался, создавая тип законченного воина-садиста, которого не остановят ни жалобные женские вопли, ни детский писк. Горбатый, загнутый крючком нос, как у стервятника, черные топорщащие в сторону усы, большие, похожие на щетину разозленного дикого кабана, перекошенный в злобном оскале рот — такое не скоро забудешь. Чтобы показать, что перед нами бывалый, опытный воин, ваятель изобразил на одной из щек длинный и рваный шрам, идущий от глаза до челюсти.

— Несколько месяцев назад, — объясняет преподобный отец, — мы при поддержке местного краеведческого музея проводили…. забыл слово, модное такое…

— Сейшн?

Владыка неодобрительно смотрит на меня.

— Акция? — снова подсказываю я.

— Вот-вот, акцию. В одном из залов музея была устроена выставка, посвященная истории православия. На ней много чего было. Развитие иконописи, стиль православной архитектуры, документальные материалы, посвященные деятелям церкви, книги, рассказывающие о житие святых угодников, подвижников. Немало было уделено внимания борьбе православия против агрессии со стороны католиков-иезуитов, разных таких орденов, которые Рим натравливал на наши земли. Была и выставка восковых фигур, где выставлялся и этот крестоносец.

— Для наглядного образа врага?

— По замыслу экспозиции, напротив него стоял православный инок, держащий распятие.

— То есть вооруженный воин-рыцарь против безоружного монаха, который все равно сильнее потому, что на его стороне Бог?

— Вы верно понимаете суть. После выставки часть экспонатов передали нам, в том числе две упомянутые фигуры. Мы их так и поставили друг против друга.

Феодосий показывает мне место, где стояла вторая фигура. Я узнаю, что она находилась близко к отопительной батарее и за зиму основательно деформировалась, поэтому ее вернули в мастерскую на ремонт, где она находится в настоящее время.

— А меч, он что, тоже из папье-маше?.. Со стороны выглядит как настоящий. — Не сдержав любопытства, я протягиваю руку и прикасаюсь к лезвию. Клинок оказывается настоящим, мало того, может запросто дать сто очков вперед лезвиям от фирмы «Джилетт». Я совсем не почувствовал боли, а понял, что порезал палец, потому что увидел на нем капельки крови.

— Осторожно, — с опозданием скрипит позади Владыка. — Меч острый!

— Спасибо за своевременное предупреждение, но, представьте себе, я и сам об этом догадался. А что этому чучелу так необходимо иметь отточенное по рукоять оружие? Кстати вы знаете, что это, мягко сказать, уголовное преступление? Иметь такой вот ножичек.

— Чепуха. У нас есть разрешение. Все формальности соблюдены. Я же говорил, что экспонат нам подарили.

— Вместе с мечом?

— Вместе. Не с палкой же ему стоять. Организаторы выставки специально его наточили, чтобы впечатление усилить. А чем собственно дело, Сергей?

Я же, осматривая клинок, очень жалею, что со мной нет неотъемлемого атрибута всех Шерлоков Холмсов и Эркюлей Пуаро — увеличительной лупы. Если же верить моим невооруженным глазам, то на лезвии нет ни следов крови, ни зазубрин, как если бы им рубили по чему-то твердому. Архиепископ тем временем начинает потихоньку раздражаться, так как не видит смысла ни в моих вопросах, ни в действиях. Он не понимает, почему я так прицепился к этому мечу. А и в самом деле, чего это я решил, что он может иметь отношение к убийству Никитюка и Перминова? Не думаю же я, что кто-нибудь из здешнего контингента мог на время позаимствовать этот ножичек, чтобы оттяпать прокурору голову и все остальное? Спереть сто тысяч — это понять можно. Как любил говаривать Гриша Распутин: «Не согрешишь, не покаешься, не покаешься, не спасешься». Но чтобы православная духовная особа, замочив мирянина, совершала нелепые языческие обряды — это перебор.

— Холодное оружие — моя слабость, — говорю я архиепископу, возвратив оружие его восковому хозяину, и, чтобы клиент окончательно не потерял терпение и не разочаровался во мне, перехожу к главному: к кругу подозреваемых лиц, вернее тех, кого святой отец определил к таковым.

Их четверо. Двое духовных: иерей Гедеон Воронов, заведующий библиотекой и архивом Макарий Диев. И два целиком цивильных: завхоз Пургин и водитель Кирилл Толстопятов. Именно эти люди, предположительно, могли находиться рядом с кабинетом Владыки и слышать, о чем тот разговаривал со своим гостем.

Своего секретаря, Ольгу Ивановну Сухую, он не находит нужным включать в список, в тот день она отпросилась и очень рано ушла домой, что немало огорчало владыку: если бы она была на месте, то уж наверняка бы запомнила, кто именно был в библиотеке на тот момент.

Архиепископ, не откладывая в долгий ящик, тут же выдает все, что ему известно об этих людях.

Номер первый. Отец Гедеон. В миру Леонид Воронов. Возраст — сорок восемь лет. После окончания военно-политического училища внутренних войск был направлен на службу в качестве батальонного замполита в полк, охранявший городскую тюрьму. Через некоторое время стал крутить амуры с поповской дочкой. Добрые люди тут же донесли, куда следует, после чего лейтенанта Воронова «вычистили» из партии и, соответственно, из замполитов, а так как ничему другому его в училище не учили, то дальше и вовсе попросили со службы. Оставшись без работы, он, раз уж на то пошло, женился на поповне, и через некоторое время полностью перековался из политработников в священники.

В настоящее время, он служит иереем в храме Андрея Первозванного. Пишет богословские статьи в религиозные журналы. Имеет склонности к журналистике, иногда при архиепископе исполняет обязанности пресс-секретаря. В тот день, после обеда, работал в библиотеке. Точное время, когда Воронов покинул резиденцию, Феодосий не знает.

Номер второй. Макарий Диев. Из потомственных священников. Возраст двадцать четыре года. В прошлом году окончил духовную семинарию. Сразу же после семинарии стал служить в резиденции епископата. Как его описывает сам владыка, Диев — настоящий книжный червь. Однако не стоит забывать, что у него больше всех было возможности знать, что кабинет архиепископа можно прослушивать. Например, он мог обнаружить слуховое отверстие, просто вытирая пыль с картины. В тот день работал в архиве с самого утра.

Номер третий. Завхоз Василий Матвеевич Пургин, он же, по совместительству, сантехник и электрик — сорок один год. Работает восемь месяцев. До этого вкалывал старшим инженером на заводе. Ничего порочащего его имя архиепископ не знает, разве что время от времени Пургин может здорово заложить за галстук. В тот день он, после обеда, никуда не уходил. Он мог зайти в помещение библиотеки, как для выполнения своих обязанностей, так и просто так.

Номер четвертый. Кирилл Толстопятов — тридцать два года. Личный шофер Феодосия. Ранее работал водителем в горисполкоме — возил начальника управления здравоохранения. Парень спокойный, уравновешенный и немногословный, что может являться как достоинством, так и недостатком, ибо в тихом омуте известно кто обитать может. Чтением литературы, а тем более религиозной, себя не утруждал, но зайти от нечего делать поболтать с Диевым мог. Иногда сам Диев просил его помочь перенести тяжелые стопки книг на другие стеллажи.

— Каковы будут наши дальнейшие действия? — спрашивает меня Владыка, хотя по глазам видно, что он сам для себя уже набросал несколько вариантов.

— Можно, допросить их по одному, чтобы установить, кто и где находился в тот момент, когда у вас были «гости». Потом собрать их всех вместе и заставить повторить сказанное. Таким образом, мы должны будем узнать того, кто наверняка мог слышать весь разговор. Этот путь, наверное, самый быстрый, именно его применяют авторы классических детективов, которые собираю вокруг себя целую ораву из кандидатов в подонки и путем словесно-логических измышлений находят преступника. Пристыженный преступник признается в содеянном, толпа восхищенно рукоплещет. Но в нашей ситуации этот вариант имеет существенные недостатки. Во-первых, тогда вы не сможете полностью сохранить факт кражи в тайне, во-вторых, установив, кто мог слышать разговор, еще не значит, что мы найдем деньги. Зная не понаслышке сегодняшних людей, могу с уверенностью заявить, что все они будут до последнего молотить себя в грудь и божиться, что никаких денег и в глаза не видывали. А как только мы их отпустим, на вас тут же накатают телегу в вышестоящую инстанцию.

— А что же делать?

— Ну, можно, например, — фантазирую я, — бить подозреваемого до потери пульса или шепнуть пару слов насчет его персоны вашему другу, с которым вы вместе мотали срок. Кстати, неплохая идея!

— За кого вы меня принимаете? — возмущается святой отец. — Если бы хотел, я бы давно уже так поступил! Нет, я не желаю привлекать к этому уголовные элементы! Какие еще варианты?

— Установить за каждым персональное наблюдение. Сто тысяч евро — деньги большие. Тот, кто их получил, должен же как-то показать изменение своего привычного жизненного уклада. Если вы не хотите, чтобы о краже знали непричастные к ней люди, то это единственный способ, с помощью которого мы можем найти вора.

— Именно это я и планировал, когда говорил, что вам надо будет собирать информацию про некоторых людей. Как видите, я хоть и не сыщик, но знаю, что нужно делать.

Дверь в библиотеку открывается и в помещение входят два человека. Один молодой в серого цвета костюмной паре, другой в поповской волочащейся почти по земле униформе, с большим металлическим крестом, свисающим почти до самого пупа. Тот, который помоложе, мелковат и худосочен, второй же высокий и широкоплечий.

Прибывшие по очереди приветствуют иерарха, желают ему многие лета. Это оказываются двое из четырех подозреваемых: книжный смотритель Диев и иерей Гедеон Воронов. Изворотливый старикан архиепископ тут же представляет меня, в основном Диеву, как ученого историка и добавляет, что предоставляет мне допуск на пользование всеми библиотечными фондами, насколько мне заблагорассудится. Я благодарю его преосвященство и мы вместе с ним снова возвращаемся в кабинет.

Воронов, удерживая Феодосия, говорит, что хочет обсудить с владыкой важный вопрос и намерен последовать за нами, но архиепископ просит его обождать и указывает на стул в приемной.

Оставшись один на один, я сразу же прошу у святого отца координаты всех фигурантов. Говорю я полушепотом из-за возможности быть услышанным посторонними. Впрочем, сам хозяин тоже то и дело посматривает на монитор.

Перед тем как уйти, я обещаю клиенту продумать план действий и немедленно приступить к его выполнению.

— Нет, — скрипит мне вслед Феодосий, поправляя меня, — немедленно сообщить мне все ваши соображения, и если я сочту их приемлемыми, немедленно приступить.

Я заверяю его, что именно все так и будет (как бы не так: если он думает, что я буду согласовывать с ним каждый свой чих, он ошибается) и выхожу на улицу, попутно закуривая сигарету.

Во дворе водила святого отца по-прежнему драит свою колымагу. Поливать ее он давным-давно закончил и теперь, склонившись над капотом, полирует ее розовой байковой тряпкой. Работает он так, что язык его вываливается изо рта, как у борзой собаки. Еще немного и полетит пена. По мне, если уж тачка и так сияет как фальшивый бриллиант, то незачем тратить энергию. Уж лучше бы, в ожидание пока преподобный решает свои наболевшие проблемы, нашел себе какую-нибудь козочку, смотался с ней в лесополосу на объездную и отполировал бы ее прямо на мягких сидениях.

Нет, это добросовестный парень. Со стороны он не производит впечатления, что у него где-то в старом, валяющемся в сарае валенке заныкано сто штук евро. Трудяга, вон даже куртка задралась, рубашка вылезла от натуги.

Слышу скрип открываемой входной двери. Поворачиваюсь: на пороге стоит Воронов. Видно, что он собрался уходить.

— Вы уже смогли решить свой важный вопрос? Так быстро? — спрашиваю я, вполне вежливым тоном.

Батюшка крайне неодобрительно смотрит, потом вдруг совершенно неожиданно для меня быстро протягивает руку и выхватывает изо рта сигарету.

— Здесь на территории курить нельзя. Бога постеснялись бы, — глухим, низким голосом заявляет он.

Прежде чем я успеваю решить, как отреагировать на столь хамский поступок, он берет мой окурок и медленно тушит о свою собственную ладонь. При этом строго и вопросительно смотрит на меня, производит ли это на меня впечатление или нет? Впечатление это на меня производит, но скорее солнце станет вращаться вокруг земли, чем я покажу ему это.

Он же, затушив долбан, выбрасывает его в стоящую возле дверей урну. Достает платок и молча стирает пепел с ладони, на которой я не вижу никаких следов ожога. Ко мне возвращается дар речи.

— Клевый прикол, отче. Герои американских боевиков тоже так поступают. Не знал, что вы любитель Голливуда.

— Не нарывайтесь на неприятности, — грозно заявляет Воронов, — предупреждаю единственный раз: не нарывайтесь!

Воронов подбирает рясу, чтобы она не волоклась по пыли, и, не спеша, удаляется. Может я и не прав, но мне почему-то кажется, что я ему не очень понравился. С чего бы это? То ли он вообще заклятый враг курения, то ли причина в другом и сигареты здесь не при чем. Если он имеет отношение к пропаже денег, то мог заподозрить, что мое появление здесь не случайно. Ладно, разберемся. Раз уж этот Воронов сам напросился, то он будет первым, за кого я возьмусь, невзирая на все его угрозы.

2

Открыв тяжелые двери «Зеты +» и переступив через порог, я застываю в немой позе от охватившего меня удивления. И есть от чего. А ну-ка угадайте, чья физиономия меня встречает в холле офиса? С трех раз. Что, слабо? То-то же. Даже и не пробуйте гадать. Колобок! Для тех, у кого проблемы с памятью, напоминаю, это тот самый гад, который метелил меня в особняке Бориса Краснова, а после, когда нас всех везли в козлятник, рассказывал тошнотворные анекдоты. И самое удивительное, что теперь он восседает за небольшим столиком, предназначенным для дежурного охранника офиса и на его помятом пиджаке прицеплена бирка: «Агентство «Зета +». Хрулев Василий Артемьевич».

Увидев меня, он тоже присвистывает от удивления и встает.

— А здесь-то чего тебе нужно, полудурок! Нет, ну почему я опять твою вижу рожу! Мало у меня из-за тебя проблем было, так ты еще сюда приперся! А ну, малокровный, чеши отсюда по быстрому, пока я окончательно не разозлился, — восклицает он и тянет ко мне свои граблеобразные клешни, демонстрируя намерение схватить меня за шиворот и вышвырнуть на улицу.

В свою очередь ловлю взглядом небольшой огнетушитель, который висит рядом с входной дверью со времени визита пожарников, прикидывая как бы половчее снять его с гвоздя и отоварить им невоспитанного по бритой и глупой голове, но вовремя вышедшая из дверей своего кабинета бухгалтер Алиса Дмитриевна спасает Колобка от черепно-безмозговой травмы.

— Сергей Николаевич! — Взмахивает она руками от счастья. — Как хорошо, что вы на месте!

Она кладет на столик возле Колобка несколько бумажек.

— Подпишите, пожалуйста. Здесь гарантийное письмо и платежка.

— За что башляем?

— Тоннер для принтеров пора купить, бумагу и прочую мелочь из канцтоваров.

— А что Павел Олегович сам подписать не может? Или он опять захворал?

— На месте, — понизив голос на пол тона, сообщает Алиса Дмитриевна. — Только я не хочу к нему идти. Уж очень он не в духе сегодня. Похоже у него депрессия. Вы ведь тоже имеете право подписи.

— Подвинься, жиртрест, — говорю я Колобку, и он послушно отстраняется, покорный и озадаченный.

Я сажусь на его место и ставлю свои автографы на бумагах, которые мне подсовывает бухгалтер.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — говорит она, прежде чем уйти к себе.

Мы с Колобком остаемся один на один. Но надо видеть, какие разительные перемены происходят с этим человеком. Он уже не тот взбешенный клыкастый цербер, а покорная, поджавшая хвост пушистая болонка с бантиком на шее. Потупив в столешницу виноватые глазенки, он ждет, что ему будет за все то «хорошее», что я от него видел.

— Ну, Хрулев Василий Артемьевич, рассказывай, каким ненастным ветром тебя к нам занесло… Ну что язык в одно место засунул? Я слушаю.

— А что рассказывать? — Пожимает тот плечами. — Сами помните, какой шухер вы с ментами в доме Бориса Григорьевича устроили. Шефу моему бывшему теперь дело за наркоту и волыны шьют, которые во время шмона нашли. Он, как только смог под залог освободится, сразу же прогнал всех к свиньям. Ну не всех, а меня и еще пару пацанов. Мол, надежд его не оправдали, службу плохо тащили. Даже не заплатил за последний месяц, что я у него вкалывал, урод. Ну что делать? Я сразу в одно место тыкнулся, в другое, третье — везде облом. Тогда я вспомнил, что Колян Логинов на какой-то фирме охраной заведует, ну я вечерком звякнул ему на дом. Я с ним еще в Волго-вятской школе телохранителей познакомился. Учились вместе. Логинов говорит, что как раз у вас вакансия освободилась, и я могу подваливать. Я пришел и Колян сразу меня на собеседование к вашему самому главному поволок. Короче, взяли меня. Сегодня как раз приступил. Вы меня извините, за то что я вот так… Я ведь не знал, что вы здесь работаете… типа, тоже начальник.

— Да хоть бы и не работал. А если я сюда пришел, чтобы контракт подписать на пол лимона грин, а ты бы меня в шею вытолкал?

— Извините, я не подумал.

— Это-то и плохо. Знаешь, на чье ты место пришел? Что стало с твоим предшественником?

— Слышал уже.

— Вот и с тобой это может случиться. Если думать не будешь.

— Извините, — еще раз просил Колобок.

— Извиню, если ты ответишь на один вопрос. Скажи, кто или что такое «хруль»?

— Не понял?

— Хруль… Ну, вот смотри, был такой полупокер Хрущев. Слышал, наверное. Так вот его фамилия происходит от слова «хрущ». На юге России и на Украине хрущем называют майского жука. А твоя фамилия Хрулев, значит, произошла от слова «хруль». Вот я и спрашиваю, что эта хрень означает?

— Не знаю, я как-то об этом никогда не думал, — моргает новый работник, окончательно сбитый с толку.

— Опять плохо. Узнаешь и завтра до обеда доложишь. Понял? Не узнаешь — уволим. Мы не можем держать на работе человека с неясной фамилией, скрывающего неизвестно какие грехи твоих предков. Вот, например, Зайцева — с ней все понятно: фамилия произошло от слова «заяц». Кстати где она? Ну, секретарь.

— А-а-а, понял. Ее Павел Олегович отправил, свежую прессу купить.

3

Иду к Царегорцеву. Павел сидит, уткнувшись носом в экран компьютера, и щелкает мышкой, выстраивает в линии разноцветные шарики. Достойное занятие для директора предприятия, ничего не скажешь.

— Ты давал добро, чтобы принять на работу новенького? — нападаю я на него.

— Ну, я. А что такое? — ленивым голосом отвечает он, не отрываясь от монитора.

— Он работал у Краснова!

— Ну и что?

— Против Краснова открыто уголовное дело!

— Ну, так не против его охранников. Чего шумишь?

— Отлично, давай всех бандюков на работу принимать!

— Что ты предлагаешь? Взять еще одного желторотого пацана, чтобы его убили как Никитюка?

— А если Краснов его к нам специально подставил? Решил, что мы под него копаем, и подставил.

— В этом случае, он бы не подсунул к нам человека, которого ты знаешь. А за Хрулева Логинов поручился.

— Он меня бил в живот!

— В самом деле? Я подумаю над тем, чтобы повысить ему зарплату. Иди, не мешай. Не видишь? Я иду на рекорд.

Павел еще интенсивнее защелкал мышкой. Мне не остается ничего другого, как нырнуть под стол и выдернуть компьютерный штепсель из розетки. Экран гаснет. Я ожидаю взрыва эмоций, но вместо них — тишина. Алиса Дмитриевна не обманула — у босса самая настоящая депрессия, раз уж ему даже в облом на меня орать.

Мы долго смотрим друг на друга, но у меня выдержки больше и Царегорцев открывает рот первым.

— Лысый, ты достал меня. Чего ты добиваешься?

— Чтобы ты меня выслушал. Разве тебе не интересно, как я сходил к архиепископу?

Павел запрокидывает лицо к потолку, закрывает глаза.

— Рассказывай, слушаю.

Я коротко докладываю ему результаты визита. Когда я заканчиваю его лицо остается совершенно нейтральным, как у игрока в очко, который не хочет показать, что у него давно уже перебор.

— Дело, на первый взгляд, несложное, — подвожу итог. — Круг подозреваемых, если только святой отец ничего не перепутал, предельно узок. Думаю, если мы повесим каждому из них хвост, то скоро определим, кто именно взял деньги из сейфа архиепископа, но один я, естественно, не справлюсь. Нужны помощники. Во-первых, Альварес. Он на месте?

— Должен быть у себя. Я его никуда не отправлял.

— Во-вторых, Зайцева.

— Тамара?

— Да. Мне нужна женщина, а их у нас на фирме двое: бухгалтер и секретарь. Бухгалтер не катит — не та возрастная категория. Кроме того, Тома уже была в деле и показала себе неплохо.

— Ну, хорошо, — не очень уверенно отвечает шеф, — если она сама не возражает, то я не против, лишь бы от этого был толк.

— Она не будет возражать, я ее уговорю. Кроме них еще парочку человек, которые с головами дружат… И деньги… Не мне, они будут нужны Альваресу.

Царегорцев соглашается со всеми моими требованиями, лишь бы я побыстрее оставил его в покое. Пожелав боссу успехов в достижении новых рекордов и выразив надежду, что компьютер выплюнет из своего электронного пуза виртуальный орден «Розового Шарика», который Павел сможет нацепить себе на шею, я выхожу из кабинета, где меня встречает лицо или, лучше всего сказать, витрина нашей конторы, секретарь Тамара Зайцева.

— Ба, кто почтил нас своим присутствием! Какими судьбами! — восклицает она.

— Помолчи, — останавливаю я эту притворяшку, — лучше ответь на вопрос: ты бы смогла соблазнить мужчину?

— Не вопрос. Разве я это уже не сделала?

— Нет, не меня. Постороннего мужчину. В дополнение ко мне.

Тамара встает, поправляет пояс на юбке, прическу и слегка поводит грудью.

— Я готова! Говори, где этот мужчина…

— Отставить, рядовая Зайцева, вольно! Можете пока присесть.

Она притворно вздыхает и опускается на место.

— Мои вопросы еще не закончены. А если бы этот мужчина, ну тот, которого нужно соблазнить, был священником? Этакий суровый медведь, который к тому же запросто тушить об ладонь зажженную сигарету?

— Священник тоже мужик и сигареты здесь не при чем. Ты приплелся только, чтобы задавать мне дурацкие вопросы?

— Не совсем. Я приплелся, чтобы выхлопотать тебе повышение по службе. Не сидеть же тебе, такой умнице, всю жизнь в секретарях. И я говорю совершенно серьезно, ты должна будешь заинтересовать духовную особу.

— А где это будет происходить? Духовные лица не ходят в кафе и не тусуются в модных клубах.

— Ты придешь к нему на исповедь. Пожалуешься на свою горькую женскую долю, ну там, типа, все подруги стервы, муж импотент, короче, потом решим, что и как тебе говорить.

Подождав, пока она отнесет шефу газеты, я, посадив на телефон Хрулева вместо секретаря, собираю Тамарку и Вано в общий наш с Альваресом кабинет на раздачу ценных указаний. Мы с Тамарой берем на себя иерея Воронова, Альваресу достается библиотекарь Диев. Водителя и завхоза оставляем на вторую очередь.

Глава VII

1

Около полуночи у меня в кармане настойчиво пищит мобильник. Волнуясь, подношу трубку к уху.

— Клиент готов, — говорит телефон голосом Тамары Зайцевой, — поднимайся. Код замка парадного 875.

Голос у нее спокойный, как Тихий океан, чем она нравится мне все больше и больше, в то время как себе я нравлюсь все меньше и меньше: я боюсь за Тому, и уже сто раз успел пожалеть, что втянул ее в это дело.

Не отвечая, прячу трубу и без лишней суетливости, чтобы не бросаться в глаза случайным встречным прохожим, подхожу ко второму парадному большого недавно отстроенного дома. Код она назвала правильно. Замок чуть слышно щелкает, приглашая войти внутрь. Новый немецкий лифт, который еще не успели засрать, с целыми, еще не оплавленными огнем зажигалок кнопками, ракетой поднимает меня на седьмой этаж. В квартире слева ждет моя подруга.

Несмотря на то, что у смотрителя библиотеки Макария Диева было больше возможностей знать про отверстие в стене между помещением библиотеки и кабинетом владыки, сильнее всего я заподозрил именно Гедеона Воронова. Этот его гонор, с которым он наезжал на меня, когда тушил голыми руками чинарик, говорил о том, что это человек, который способен на поступок, и что ничто человеческое ему не чуждо. Разве истинному священнослужителю не полагается быть скромным? Разве гордыня не входит в список наиболее тяжких грехов?

Что же до Диева, то уже через сорок восемь часов наблюдения за ним, Хуан Альварес вынес безоговорочный вердикт — этот человек денег не брал.

— Слишком законопослушный, — так определил его Вано. — Он скорее предпочтет сквозь землю провалиться, нежели нарушит какую-нибудь инструкцию или правило. Прям как не русский. Видел бы ты, как он с одной стороны улицы на другую переходит. Машин нет, проезжая часть пустая, но на красный Диев — ни ногой. Все идут, а он стоит. Немец, чисто как немец.

— А если его все-таки бес попутал? Деньги-то немалые, — говорю я.

— Даже если бы он, поддавшись порыву алчности, и взял сейф Феодосия, то не вел бы себя так спокойно. Сейчас бы он нервничал, дергался, что ничего такого за ним не замечается. Думаю мне надо переключаться на водителя и завхоза.

— Действуй.

Что же касается Воронова, то на следующий день Тамара, покрыв голову платочком и смыв с лица боевую раскраску, пришла к нему на исповедь. Она пожаловалась батюшке о том, как тяжело приходиться им, женщинам в целом, и ей в особенности, о том, как ей не везет в личной жизни — один мужик оказался алкоголиком, второй — изменял ей с мальчиками, о третьем вообще вспоминать не хочеться. Выслушав от Воронова универсальный рецепт — молиться, молиться и еще раз молиться, Тамара сказала, что она молится, вот только пока это ей не особо помогает. Наверное, все это оттого, что она слабая женщина. Вот если бы с ней рядом был верный и надежный наставник, который бы помогал ей, кто-то умудренный житейским и духовным опытом, настоящий человек, а не размазня, кто-то, на чье твердое плечо она могла бы опереться, кто укрепил бы ее в вере, тогда может быть… Словом, Воронов наживку заглотил, как окунь блесну, и уже на второй день пригласил ее вечером на душеспасительную беседу к себе домой, сплавив перед этим своих домашних к родственникам в провинцию.

Во время свидания Тамара должна была постараться усыпить бдительность клиента, а затем и его самого, что позволит мне беспрепятственно пошарить в его хате, в поисках украденных денег. Это у нее получилось.

— Все в порядке, — еще раз повторяет моя курочка, тихо закрывая за мной двери.

Заглядываю в комнату. На большом широком диване, свесив руки, дрыхнет батюшка Гедеон. Храпит он так, что мне кажется, будто я присутствую при испытании нового реактивного двигателя.

— Надеюсь, твоя честь не пострадала? — с тревогой спрашиваю я. — Иначе я за себя не отвечаю.

— Не успела. Надо действовать быстрее.

— А что, он может проснуться? — настораживаюсь я.

— Вообще-то не должен. Но кто знает, вон он какой бык!

— Что ты ему дала?

— Обычное снотворное, как ты мне сказал. Не клофелинить же мне его было, чтобы он сандалии откинул.

— Еще чего не хватало!

На Тамаре короткий светлый парик и большие накладные ресницы. Она накрашена так, как никогда в жизни не красится. Если бы я встретил ее в таком виде в другом месте, то дал бы аж пятьдесят баксов, прежде чем затащить в ближайшие кусты.

Перед тем как приступить к осмотру не принадлежащей мне частной собственности, я выставляю Тому за двери. Она пытается протестовать, но в своих намерениях я очень настойчив.

— Если меня здесь накроют, ты окажешься соучастницей, — говорю я, — поэтому давай, марш отсюда.

— Если я тебя буду ждать внизу, то это все равно соучастие. Это называется стоять на стреме.

— Правильно, поэтому ты будешь ждать меня у нас дома!

Оставшись один, я, избегая производить лишний шум, приступаю к детальному шмону. Гедеон обитает в современной четырехкомнатной квартире, расположенной в двух уровнях. Мне требуется около полутора часов, чтобы пройти всю хату. Несмотря на то, что батюшка не тот человек, которому грозит смерть от голода, то есть, он весьма зажиточный товарищ и будь я вором-домушником, я бы нашел чем поживиться, ничего не указывает на то, что это именно он спер у архиепископа сто кусков евро.

Вскоре, единственным местом в квартире, где я еще не искал, остается сам ее хозяин. Помня, что говорила Тома, я очень осторожно освобождаю его карманы, готовясь тут же слегка приголубить его по голове, если он вздумает растопырить зенки. Не дать же ему меня узнать!

Из кармана костюма (батюшка облачен в мирские шмотки) выуживаю две толстых пачки рублей. Купюры крупные, на глаз наберется тонн пятьдесят-шестьдесят. Кидаю хрусты на стол и вижу, как из одной пачки вылетает свернутая зеленоватая бумажка. Разворачиваю, читаю. Бумажка оказывается квитанцией о купле-продаже валюты в обменном пункте «Проминвесткомбанка». Сегодня днем Гедеон Воронов обменял на деревянные ровно две тысячи евро.

Похоже, что мы с Тамарой попали в десятку!

Накрыв батюшку пледом, чтобы случайно не задубел ночью, я ухожу, тщательно закрыв двери.

2

Архиепископу Феодосию Луцкому я предоставляю в качестве доказательства того, что Воронов совершил кражу, квитанцию банка. Однако я совершаю промашку, рассказав, как она была добыта. Узнав, что отец Гедеон был подвергнут соблазнению со стороны легкомысленной девицы, архиепископ разом вскипает как масло на чрезмерно раскаленной сковороде. Мне показалось, что еще немного, и он набросится на меня с кулаками. Смысл его замечаний сводится к тому, что информацию я добывал непристойными, ярко выраженными греховными методами, которые лично ему неприемлемы. Может, он хотел, чтобы я ласково попросил Воронова, а не он ли слямзил кейс с деньгами и тот, растрогавшись, честно бы мне все рассказал?

— Я же просил согласовывать все ваши действия со мной! Вы этого не сделали!

— Я нашел вора! Правда я еще не нашел денег, теперь-то мы знаем, кто это сделал. Причем, с тех пор как я взялся за дело, прошло не так уж много времени!

— Эта квитанция усиливает наши подозрения, но не является бесспорным доказательством. Мало ли зачем ему понадобилось менять валюту.

— Для суда, возможно, это не доказательство, но не для нас с вами. У него дома были и доллары, которые сейчас становятся менее популярны, чем евро, курс которых постоянно растет. Если ему понадобилась «древесина», то почему он не поменял на нее доллары? У меня только один ответ: он спешил побыстрее избавиться именно от краденных денег!

— Хорошо, согласен, вы нашли вора… Но какими методами!

— А какими такими методами?

— Вы не должны были пользоваться услугами падших девиц. Во-первых, этим вы еще больше развращаете их самих, во-вторых, вы подвергли соблазну отца Гедеона, а в Святом Евангелие четко сказано: «Кто соблазнит хоть одного из малых сих, тому лучше было бы и не родится, тому лучше…»

— Первым соблазнили Воронова вы, а не я. В тот день, когда приняли от вашего знакомого уголовного авторитета деньги, да еще оставили их в своем кабинете с ненадежными замками, взломать которые мог даже первоклассник.

— Вы незаконно проникли в чужую квартиру. Вы совершили правонарушение, а меня, духовное лицо, сделали соучастником!

— Воронов сам пригласил женщину к себе домой. Его усыпили обычным снотворным. Уверен, что когда он проснулся, у него даже не болела голова. Да он даже мог не понять, что произошло. Ну, устал, ну заснул. А женщина, увидав такое дело, просто ушла. Из квартиры, кроме этой квитанции, не пропало даже пуговицы от штанов. Что же касается моего вторжения, то этот грех я беру на себя. Считайте, что я вам ничего не рассказывал. И последнее, особа, о которой вы толкуете, вовсе не развращенная и не падшая. Она просто играла роль. На самом деле она наш агент. Кроме того, она замужем и у нее четверо детей.

Эти выдуманные детки действуют на Феодосия, как рассол в похмельное утро. Вижу, что он готов мне почти поверить, что все так оно и есть на самом деле. Самое время спросить святого главнокомандующего, что он намерен делать дальше… Мой вопрос стариканом полностью игнорируется, подозреваю, что он и сам не знает, что делать дальше, зато он доводит до моего сведения, что он пригласил к себе Воронова, и он скоро должен явиться.

На мой взгляд, это архиепископ сделал несколько поспешно. Вдруг кореш с огнеупорными ладонями все-таки обратит внимание на пропажу квитанции, насторожится и чухнет далеко и быстро вместе с оставшимися девяносто восьмью штуками, из которых, если владыка меня не наколол, что-то еще должно отвалиться и мне.

— Но Воронов сам хотел встретиться со мной, — заявляет архиепископ. — Он хочет сделать пристройку к храму и просит епархию выделить для этого средства. Мы собирались обсудить смету предполагаемых расходов. Как вы советуете мне поступить при условии, что вмешательство милиции и огласка теперь уж совсем нежелательны?

— Есть два пути. Первый — не говорить ему ничего, а продолжать слежку, до тех пор, пока он сам не приведет нас к деньгам. Путь второй — сказать ему, что вы знаете, что он украл деньги, в качестве доказательства предъявить квитанцию, а кроме того, вот это. — Я кладу ему на стол аудиокассету. — Высказывания Воронова, которые записаны на этой кассете, явно свидетельствуют о его намерениях совершить грех прелюбодеяния. Возможно, он сам не пожелает скандала. Если же он все-таки предпочтет деньги возможности оскандалиться, в чем я сомневаюсь, то можете сказать, что если про кражу узнает даритель, то вы не ручаетесь за его жизнь и здоровье.

— Сергей, — мнется Феодосий, — я же говорил вам, что не хотел бы примешивать сюда уголов…

— А вам и не придется. Вы только так скажете Воронову. Это называется «взять на понт».

— А также «взять на пушку», «взять на характер», «на горло», «на храп», «на глотку»! Не учите меня, я знаю, как это называется, — опять сердиться архиепископ, большой знаток лагерной фени.

— Вам виднее. Так или иначе, но это наверняка подействует, и он отдаст все. Куда он денется? Потом найдете предлог, чтобы лишить сана и выгнать взашей. Да он и сам уйдет.

Немного подумав, Феодосий решает так: он начнет беседу на интересующую Воронова тему. В процессе же беседы, если будет на то настроение архиепископа и воля Всевышнего, то владыка попытается схватить его за жабры. Если же воли и настроения не будет, установим за ним тотальное наблюдение, обложим со всех сторон. По-моему, Феодосий тоже любитель экспромтов.

— Где быть мне, пока вы разговариваете? — спрашиваю, заняв наблюдательный пост возле окна, из которого хорошо виден вход на территорию резиденции.

— Вы будете в библиотеке. Воспользуетесь подслушивающим окном. Диева я услал с поручением.

Проходит полчаса, и архиепископ начинает растерянно посматривать на часы. По его расчетам Воронов должен уже придти. Меня это тоже начинает тревожить.

Наконец, на углу улицы показывается нужный нам пастырь овец православных, согласно аббревиатуре «поп». Вижу, как волочится за ним подол его поповского вицмундира. В руке он держит кейс. Я сообщаю об увиденном Феодосию. На мое сообщение, тот отвечает нервным старческим кашлем. Старикан волнуется. Я предлагаю владыке поменяться местами и самому побазарить с отче Гедеоном. Уверен, что сумею заставить его сказать всю правду. Владыка тем временем может сходить в ближайшее кафе и съесть порцию мороженого. Мое предложение не находит отклика, Феодосий отрицательно мотает головой.

Воронов, между тем, сравнявшись с особняком архиепископа, начинает переходить дорогу.

— Пожалуй, мне пора уходить в библиотеку, — говорю я, отворачиваясь от окна.

Громкий стук и следующий сразу за ним истошный бабский визг не дает мне исполнить намерение. Я устремляюсь к раме как раз вовремя, чтобы заметить как тело Воронова, подброшенное метра на два вверх, планирует в одну сторону, кейс в другую, а большой золоченный крест, ранее висевший на шее, в третью. Красная машина, кажется старый «Москвич», сворачивает за поворот. Успеваю заметить только ее зад.

— Как глупо все получилось, — слышится за спиной шепот Феодосия. — Господи, прости его душу грешную!

Вместо того чтобы причитать вместе с ним, бегу на улицу. Громкий визг продолжает терзать слух. Кричит женщина, которая оказалось очевидицей происшествия. Ее спутник наконец-то догадывается влепить ей пощечину. Это приводит ее в чувство. Одного быстрого взгляда на тело Воронова достаточно, чтобы сказать: агрегат восстановлению не подлежит. У него такой вид, как если бы он проработал двадцать лет в детском саду на должности куклы. Сигареты голыми руками он тушить умел, а вот принимать на грудь несущиеся со скоростью сто километров в час тачки не научился. И уже не научится.

Кейс от удара об асфальт раскрылся, и лежащие в нем бумаги теперь порхают по улице. Один листок приземлился возле меня. Наклоняюсь и вижу, что это смета на проведение строительных работ. Похоже, что шансы на то, то отче Феодосий получит назад свои денежки, приближаются к нулевой отметке.

3

Как установило расследование, о результатах которого по большой дружбе, долгих уговоров и разливанного моря пива сообщил мне Жулин, наезд на Воронова, приведший к его смерти, был сделан на автомобиле «Москвич-412», который был найден брошенным за два квартала от места происшествия. Драндулет принадлежит продавцу магазина «Быттехника» некоему Сидорову, который сам совершить наезд не мог, ибо находился в этот момент на рабочем месте, о чем свидетельствуют все его коллеги и бывшие на тот момент покупатели. «Москвич» был просто угнан, о чем его хозяин не подозревал, до тех пор, пока к нему на работу не пришли компетентные товарищи с ордером и не начали выкручивать руки.

Один свидетель, пожилой мужичок-пенсионер, который выгуливал свою собаку, показал, что видел как из «Москвича» выскочил человек в спортивном костюме и форсированным темпом скрылся в подворотне проходного двора. К сожалению, расстояние от него до автомобиля было приличное, а зрение у свидетеля, наоборот, плохое и, по его собственному признанию, опознать этого человека свидетель ни за что бы не смог. Он сказал только, что у человека, которого он видел, были короткие темные волосы, подстриженные под ежик.

Архиепископ оказался человеком весьма последовательным: он ни словом не обмолвился, ни оперуполномоченным, ни следователю, о том, что покойный Гедеон Воронов подозревался им в воровстве денег, благо за долгую жизнь накопил опыт общения с представителями правоохранительных органов и знал как с ними разговаривать, чтобы запудрить мозги.

— Я прекращаю частное расследование, — решительно заявляет Феодосий на нашей следующей встрече. — Воронов, царство ему небесное, мертв. Куда он спрятал деньги, мы никогда не узнаем. Загородного дома у него нет. К родственникам он бы деньги не повез, потому что пришлось бы их посвящать, а квартиру его вы проверили.

— Да, но я не поднимал паркет и не распарывал подушки, — вставляю я.

— Только этого еще не хватало! — пугается Феодосий. — Возможно, он спрятал кейс с деньгами в камеру хранение. Если это так, то номер ячейки и код он унес с собой в могилу. Когда-нибудь служащие камеры хранения обнаружат деньги, но доказать что они принадлежать мне я не смогу. Все, что мы могли с вами сделать, мы сделали.

— Нет. Мы продолжаем расследование. Остановить его на этой отметке было бы очень некрасиво с любой стороны.

— Я, конечно, понимаю ваше желание получить обещанные мою проценты, — кивает головой владыка, — любовь к золотому тельцу в современных людях, воспитанных на антидуховных ценностях, особенно сильна, но…

— Золотой телец здесь совершенно не причем. Нет, сказать, что деньги меня не интересуют, было бы неправдой, но и свою работу я тоже люблю. Мне нравится заниматься сыском и я не успокоюсь, пока не проверю все версии.

— А какие у вас еще версии?

— Наличие у Воронова сообщников. Если они были, то его смерть под колесами автомобиля может быть далеко не случайна! Что если, не решившись взять деньги в одиночку, он привлек на свою сторону третье лицо или лиц, которые потом избавились от него. Есть и еще нюанс, если хотите знать, нам с вами крупно повезло, что следователь, занимавшийся гибелью Воронова, провел это дело очень безалаберно, хотя человек он, в принципе, добросовестный, я его хорошо знаю. Просто в последнее время на него навалилось много бытовых проблем — тяжело больная, прикованная к постели супруга, за которой надо ухаживать, двое малышей, один ходит в детсад, другой в младший класс школы. За всем этим ему надо успеть. Неудивительно, что он поторопился посчитать смерть отца Гедеона, как непреднамеренное убийство, результат действия хулигана-угонщика, и забросить дело в архив. Один глухарем больше, одним меньше. Но если все-таки он завтра вызовет меня к себе повесткой и, предупредив об ответственности за дачу ложных показаний, спросит, а чего это вы гражданин Лысков так зачастили к архиепископу Феодосию Луцкому, а не связаны ли ваши визиты с гибелью Воронова, я окажусь в очень затруднительном положении. Что я должен буду ему отвечать?

Архиепископ, не готовый к такому повороту событий, долго смотрит на меня.

— Значит, вы думаете, что смерть Воронова, это не несчастный случай? — медленно говорит он.

— Да.

— Основание?

— Слишком вовремя он погиб — вот мое основание. И не говорите, что вы сами, такой бывалый человек, не думали над этим.

Святой отец не знает, что ответить. Либо не хочет.

— Мы продолжаем расследование? — уточняю я.

— Похоже, вы не оставляете мне другого выбора, — вздыхает собеседник. — С чего продолжим?

— С начала, святой отец.

Я прошу Феодосия очертить круг знакомых отца Гедеона, с которыми он общался и мог иметь доверительные отношения. О друзьях и знакомых Воронова среди мирских речь не идет, так как если таковые и были, то сам архиепископ о них ни сном, ни духом. Что же касается тех, кто так или иначе связан с церковью, то круг этот получается настолько широким, что на проверку всех тех, кто в него входит, понадобятся долгие месяцы. Не последний вопрос, как проверять? Устанавливать за каждым их них слежку — людей не хватит, а приставать к каждому с расспросами, где он был и что делал, когда погиб Воронов, может навести людей, что со смертью священника что-то нечисто. Клиент же наш больше всего боится именно огласки и не хочет выносить сор из избы. За то время, что провожу в компании осточертевшего мне Феодосия, я успеваю тысячу раз пожалеть о том, что поддался минутному порыву и настоял на продолжении расследования.

— И все-таки, кто из этих людей был ближе всего к отцу Гедеону? — спрашиваю я, просмотрев еще раз составленный архиепископом Луцким список.

— Ближе всего к нему был иерей Михаил Карелин. Он служит в том же храме, где служил покойный Воронов. — Они вместе правили службы, кажется, иногда ходили друг к другу в гости. Но это самый последний на земле человек, которого бы я заподозрил не только в убийстве, но и в краже.

— Отчего же так?

— Среди местного духовенства он стяжал славу бессребреника.

— Объясните.

Луцкий объяснил. Отец Михаил, он же Михаил Николаевич Карелин весной девяносто четвертого года пришел в Вознесенский монастырь, что в десяти километрах от города. Пришел не с пустыми руками: Карелин подарил монастырской казне двести шестьдесят пять миллионов рублей, что по тогдашнему курсу, если мне не изменяет память, составляло где-то от семидесяти пяти до восьмидесяти тысяч долларов. Монастырь тогда как раз отстраивался, реставрировался после запустения, которое он претерпел в годы застоя, так что деньги пришлись как нельзя кстати. Настоятелю Карелин объяснил, что ему опротивела мирская суета и теперь он намерен посвятить все свою оставшуюся жизнь молитвам и службе Богу — в тот момент ему было всего тридцать один год. Он остался при монастыре послушником, был тихим, от разговоров всячески уклонялся, безропотно выполнял любую работу, какую ни скажут, а все свободное время проводил в своей келье. Замечено, что он знал несколько специальностей и был физически сильным человеком. Затащить на горбу на третий этаж полный мешок цемента было для него раз плюнуть. Только по прошествии времени он, что называется, освоился, стал более общительным, занялся богословием и религиозной философией. Однако, в монахи он так и не постригся — настоятель, отметив его склонности, высказал предположение, что Карелину лучше не запираться в пустыне на всю жизнь, а поступить в духовную семинарию и стать священником. После некоторых раздумий, Карелин дал себя уговорить. Так как он был холост, то в качестве матушки настоятель сосватал ему свою племянницу, которая была ровесницей Карелина, но до сих пор сидела в девках. Живет он в частном доме в отдаленном микрорайоне города, скромно и тихо. Иногда он тоже посещает библиотеку при епископате, но в день кражи он не приходил.

С тяжелым чувством, ругая себя на чем свет стоит, я выхожу на улицу.

4

Альварес как верный и добрый пес-доберман ждет меня у входа в епархию или, правильнее в данных обстоятельствах будет сказать, выхода. В общих чертах передаю ему суть нашей беседы. От комментариев он воздерживается, но на его кислой мине даже близорукий может прочитать слова, написанные большими заглавными буквами: «МИССИЯ НЕВЫПОЛНИМА». Согласен, я погорячился, но что теперь уже об этом разговаривать.

— Что будем делать? — скорее риторически спрашивает он. — Дорабатывать водителя архиепископа и завхоза? До сих пор в их поведении ничего подозрительного не обнаружено. Правда у них у обоих короткие прически, то есть они могли быть за рулем того угнанного «Москвича».

— Забудь про них. Они оба на момент гибели батюшки находились на территории епископства и выбежали на улицу следом за мной. Они не виновны.

— А с кем Воронов теснее всего общался? — интересуется мой помощник.

Я рассказываю Вано про Карелина, то, что услышал от Луцкого. На Альвареса мой рассказ производит сильнейшее впечатление.

— Восемьдесят тысяч баксов! — повторяет он, дрожа от возбуждения. — Восемьдесят тысяч баксов! Вот так за здорово живешь взять и отдать дяде! Такую охренительную кучу бабла! Это же надо быть таким идиотом! Нет, Лысый, можешь к нему даже не ходить. Убийца, судя по всему, человек хитрый, чего не скажешь про этого Карелина. Сто пудово: он не виноват. Зря ты его подозреваешь.

— Ты прав. Есть и еще один аргумент в его пользу, почему он не мог сбить Воронова. Это все та же короткая прическа. А у Карелина, его портрет мне набросал архиепископ, грива как у рок-музыканта. Правда, он как человек близкий к Воронову может сказать нам, не было ли среди других его знакомых подозрительных личностей. Кому-то из нас придется с ним встретиться. Но это чуть после, а сейчас…

Я смотрю на часы.

— Похороны отца Гедеона уже в самом разгаре. Поехали на кладбище. Это единственное место, где родственники, друзья и знакомые Воронова собрались всей шоблой, мы можем посмотреть на их лица. Сравним, оценим, проанализируем.

— Я тебе и так могу сказать, какими будут их лица. Ничего кроме безмерной скорби ты на них не увидишь. Точно тебе говорю. Ты же не думаешь, что убийца, даже если он тоже присутствует на похоронах, будет комментировать последнее выступление Петросяна по телевизору.

— Поехали!

— Может ты сам? А я чем-нибудь другим займусь? Не люблю я эти похороны. Я даже и на собственные-то не приду.

— На собственные — это ты как хочешь. А на эти поедешь со мной. Во-первых, мне одному будет скучно. Во-вторых, два глаза хорошо, а четыре — лучше. Не выделывайся. Садись в машину, а то опоздаем, и его закопают без нас. Мы рискуем пропустить самое интересное.

Поворчав по инерции еще с минуту, Вано все-таки садиться в машину.

Мы прибываем на место к окончанию панихиды. Гроб с телом выносят из кладбищенской церквушки. Народу прилично — большую часть массовки создают бывшие прихожане Воронова, которые часто видели его живым, и теперь пришли, чтобы узнать, как он выглядит мертвым.

— И как мы теперь определим, кто из них близкий покойнику, а кто просто так погулять пришел? — спрашивает Вано.

— Близкие те, кто ближе к телу, это и ежу понятно. Идем вперед.

Безо всякого энтузиазма Вано следует за мной как привязанный. Он прав: лица присутствующих ничего, кроме грусть-печали, не выражают. На подходе к последнему пристанищу Воронова места становится мало, народ скучивается, подается вперед, так уж всем хочется бросить кусок глинозема на деревянный ящик с покойником. Под напором толпы мы с Вано разделяемся, меня оттирают назад, он, напротив, оказывается почти у самой могилы.

— Светка-то, шалава, вишь, тоже пришла. Не постеснялась-то глаза свои бесстыжие на люди показывать, — слышу я приглушенный женский голос.

Оборачиваюсь: слева от меня стоят две пожилых женщины и перешептываются.

— Как же она могла не появиться? Брат все-таки помер, не чужой человек, — говорит ее собеседница, менее категоричная в оценках.

— Раньше надо было любовь свою показывать. Сколько крови она из него выпила, сколько нервов вымотала, а теперь, вишь, стоит платочком кисейным глазища позорные вымакивает. Артисточка выискалась.

— Зря ты так, Николаевна, — пытается урезонить вторая, но ее собеседница крепко стоит на своих позициях, сдавать их не собирается.

— Я знаю что говорю. Змея она подколодная, вот и весь мой сказ!

Предмет их разговора становиться для меня настолько занимательным, что я не могу не вмешаться.

— Это вы, простите, о ком? — спрашиваю я, тоже полушепотом.

Что хорошо с людьми такого сорта, которые любят перемывать косточки своим ближним, так это то, что им не нужно представляться ни ментом, ни журналистом, ни слесарем-газовщиком. Достаточно лишь показать свою заинтересованность, а потом только успевай запоминать и переваривать. Принимая меня за одного из прихожан батюшки, пожилые дамочки забрасывают меня целым ворохом информации. Одна лишь проблема, что надо еще будет отделить овец от козлищ, разобраться где действительно имевшие место события, а где просто зады грязных сплетен.

Я узнаю, что отец Гедеон не единственный сын у своих родителей. Его сестра Светлана была поздним ребенком в семье, намного младше своего братца. Вскоре после ее рождения, папаша Воронов приказал всем долго жить, и брат Светланы стал для нее как бы и отцом. То ли эта обязанность оказалась будущему священнику не по плечу, то ли сказались особенности характера сестренки, но все его советы как себя вести и что делать были ей по барабану. Как только она подросла, то очень скоро во всей округи не осталось не одного лица мужского пола, который бы ее хоть разочек не прыгнул с ней в гречку. Видя гримасу недоверия на моем лице, рассказчица божится, что все так и было, а уж кому как не ей знать, ведь она долгое время жила по соседству с Вороновыми до тех недавних пор, пока батюшка не обзавелся новой квартирой, и, стало быть, кому же, как не ей, отвечать за базар. Ну да ладно. Словом, когда Светлана Воронова выросла, она решила стать артисткой, поступила в театральную студию. Там она познакомилась с молодым театральным режиссером, по словам рассказчицы, таким же развратником как сама и даже умудрилась выйти за него замуж.

Режиссер этот ставил авангардные пьески в местном театре очень фривольного содержания, а Воронова в них играла главные роли. Замужество продолжалось недолго — слишком уж оба ценили свободу своего тела. В настоящее время режиссер и актриса находятся в разводе, что никак не сказалось на их профессиональных отношениях, сестра покойного батюшки по-прежнему играет в пьесках своего экс-супруга, во время которых показывает свои голые ляжки и растатуированные ягодицы всем желающим на это смотреть. Естественно, брат из-за всего этого очень переживал, так как это могло сказаться на его репутации. Последний раз, это было как раз перед тем, как Воронов сменил адрес, Светлана приезжала к нему домой. Они поскандалили в очередной раз.

— И бывший мужик Светкин с нею приезжал. Так батюшка его с крыльца выкинул. Так орали все, что на всю улицу было слышно, — итожит свой рассказ женщина.

— И что же они орали?

— Я не знаю что, но только орали. Батюшку-то после этого «скорая помощь» забрала. На следующий день. Давление поднялось. Гипертонический криз. Он две недели не мог службу править. Вот как это гадюка довела его, сердешного.

В массовке происходит рокировка. Те, кто стоял возле могилы, отступают назад, освобождая место тем, кто еще не попрощался с покойником. Разговорчивая собеседница подается вперед. Я остаюсь на месте, закуриваю сигарету. Люди начинают расходиться, и скоро возле свежего, заваленного венками холма остаются только самые близкие Воронову люди. Альварес присоединяется ко мне.

— Видишь того попа? — без предисловий спрашивает он, указывая подбородком на фигуру в желто-черном балахоне.

— Вижу. И что?

— Это и есть тот чудак, который монастырю восемьдесят тонн баксов отстегнул. Представляешь? Как только я понял из разговоров людей, что это и есть отец Михаил из Андреевского храма, нарочно поближе к нему подобрался, чтобы на него посмотреть. Странно, на вид он вполне нормальный, на идиота не похож.

— Кстати, а лицо-то у него голое. Он безбородый, хоть и поп, — замечаю я.

— Я заметил, что у него на шее и на подбородке пятнышки розовые. Как от старого ожога. На этих местах щетина не растет. Если он отпустит бороду, то станет похож на ободранного козла. Зато он волосатый. Это тебе архиепископ правильно сказал. Уж не думаешь ли ты, что он имеет отношение к нашему расследованию?

Сейчас я думаю больше про то, что я услышал, когда стоял в толпе. Можно ли из этого что-то выжать или нет?

— Еще я заметил, что не все его родственники горячо любят друг друга, — продолжает Вано, который хоть и отбрыкивался от поездки на кладбище, все-таки хорошо поработал как сыщик. — Видишь вон ту женщину? Такое впечатление, что она там как изгой. Она и стоит особняком.

— С чего ты решил, что они с покойником родственники?

— Она похожа на него. Только не пойму, кем она может ему приходиться? Для сестры слишком молодая, для дочери старая.

— Это сестра. Просто у них большая разница в возрасте. Ее зовут Светлана.

— Откуда ты знаешь?

— Узнал. Я ведь тут тоже даром времени не терял. Слушай, надо бы с ней как-нибудь покалякать. А ну-ка повернись ко мне сынку!

Альварес послушно поворачивается, я придирчиво оглядываю его. Нет, на кавалера Вано определенно не тянет. Как его жена только терпит этакого охламона? Придется мне.

— Ты, Вано, пока свободен. Только не исчезай далеко. Ты мне можешь понадобиться в любую минуту. Лучше возвращайся в офис и жди меня там. А я попробую познакомиться с этой особой.

Радуясь предоставленной отлучке, он быстренько сматывается. Я остаюсь на месте и гадаю, каким боком подъехать к сестричке Воронова. Что-то мне подсказывает, что с кладбища она пойдет одна. Хорошо, если я окажусь прав. Если же она будет в толпе, то поговорить мне с ней не получится.

Мне везет, ситуация складывается в мою пользу. Она не только не уходит вместе со всеми, но дольше всех задерживается. Я подхожу ближе. Скоро кроме нас двоих у могилы никого не остается. Краем глаза наблюдаю за «объектом». Светлана выглядит как нормальная тридцатилетняя женщина в свои тридцать лет. Не красавица, но и не страшненькая. Она на любителя. Кому-то может нравиться, кому-то не очень. По ее виду, нельзя сказать, что она уж очень грустит. Скорее просто задумчива. Краем глаза замечаю, как она пару раз украдкой посмотрела в мою сторону. Заметила. Самое время для начала беседы. Желательно начать с чего-нибудь этакого. Творческого. Если меня только не ввели в заблуждение насчет ее профессии. Не глядя в ее сторону декламирую, хоть и чтец-декламатор из меня неважный:

«Рождаемых число ряды усопших множит,

Бессмертной жизнью тешится мечта.

3а гробом жизни нет и быть ее не может,

Идет за жизнью смерть, за смертью пустота.

Воскреснуть мертвому природа не поможет,

Она и без того по горло занята».

Светлана поворачивается ко мне теперь уже в открытую.

— Хорошие стихи, — говорит она. — Кто автор?

— Честно говоря, не помню. Стихи я запоминаю гораздо лучше, чем имена их создателей.

— Хорошие стихи, — повторяет она. — Вот только с вашей стороны было неэтично их читать над могилой священника. Особенно вот это: «Воскреснуть мертвому природа не поможет, она и без того по горло занята». Вряд ли бы это все ему понравилось. По поводу воскресения Леня придерживался иного мнения.

— Леня?

— Да, это его настоящее имя. Мирское, как они говорят. А вы его хорошо знали?

— Не так, чтобы очень знал. Скорее наоборот. Был раза три в церкви, когда он службу правил. Один раз на исповеди. Я сюда зашел проведать могилу брата. Он у меня давно умер. Возвращался и узнал от людей, что хоронят отца Гедеона. Решил немного задержаться, чтобы отдать ему последнюю память.

— Какое странное совпадение. Леня тоже был моим братом.

— Примите мои соболезнования. Я думал, что вы просто прихожанка. Наверное, вам очень грустно?

— Грустно мне? — удивляется она, но потом, подумав, соглашается. — Да, хорошего мало. Это точно. Но больше я грущу оттого, что мы так и не смогли найти с ним общий язык. И теперь уже никогда не найдем.

— Меня зовут Сергей, — представляюсь я. — А вас?

— А меня Светлана. Светлана Серпокрылова.

Ага, значит она на фамилии бывшего мужа. Видно, что ей нравится носить такую фамилию, которую она выговаривает с какой-то даже гордостью. А ведь она могла и не называть ее, я ведь свою не назвал. Только имя.

«Серпокрылова? Что-то я такое слышал. Это с театром часом никак не связано?» — собираюсь сказать я, но вовремя спохватываюсь. Я же ведь только что сказал, что у меня плохая память на имена.

— Давайте я вас немного провожу. В такие минуты людям лучше не оставаться наедине с собою.

— Как хотите, — покорно соглашается она. — Как хотите.

Никуда не торопясь, прогулочным шагом мы идем к кладбищенским воротам, словно по аллеям парка культуры и отдыха. Разговариваем. Тема все та же — смерть, которая не имеет никакого отношения ни к живым, поскольку они еще живы, ни к мертвым, поскольку, когда она к ним приходит, они уже перестают существовать. На выходе, я предлагаю ей зайти куда-нибудь, помянуть ее брата. Не особо ломаясь, она дает себя уговорить. Может оттого, что нашла меня привлекательным, а может оттого, что ей просто хочется излить кому-то душу и посторонний человек в данной ситуации подходит как нельзя кстати.

Глава VIII

1

Мы со Светланой Серпокрыловой находим пристанище в первом попавшимся на пути кафе, единственным преимуществом которого является его пустота в данное время суток. Ей я заказываю сухого «Мартини», большую порцию, для себя только сок и кофе — на улице, после дождей, опять всю ночь и утром был мороз, на дорогах гололед, и мне не очень хочется попадать в ДТП с содержанием алкоголя в крови.

На втором стакане язык Светланы развязывается и она, не дожидаясь от меня наводящих вопросов, рассказывает о своем бывшем бисексуальном муже — режиссере и о своих отношениях с братом-священником.

Любят женщины поболтать, любят. Факт общеизвестный и комментарию не подлежит. Это как раз тот случай, о котором поэт Вадим Степанцов писал в своих стихах: «Как жаль, что женщины земли не разбираются на части, а то б на рандеву пришли, башку долой и все залазьте». Однако в моем случае этот недостаток автоматически превращается в большое достоинство, ведь я-то не собираюсь с ней амуры крутить. Мне нужна информация, голова Серпокрыловой, слава богу, там, где нужно и все что от меня требуется — это держать уши открытыми. Что с удовольствием и делаю.

В работе муж Светланы, Андрей Серпокрылов — человек очень последовательный, чего не скажешь о делах его личных. Здесь беспорядок полнейший. Как Светлане удалось затянуть его в ЗАГС, для всех, в том числе и для нее самой, до сих пор остается тайной за семью печатями. Хотя лучше бы она этого не делала. Не было бы потом возни с разводом и прочей бюрократией. Едва расплевавшись с женой, Серпокрылов нашел себе новое увлечение — молодого актера, но и с тем долго не зажился — их отношения закончились громким скандалом, актер ушел не только от Серпокрылова, но и из театра. Светлана рассказывает все это с плохо скрытым злорадством. По ее словам в настоящее время парень переживает не лучшие времена, пытаясь погасить душевный пожар зеленым вином.

Что же до брата Светланы, то здесь ее рассказ отчасти совпадает с тем, что я уже слышал на кладбище. Меняется лишь полярность оценок. В частности, она рассказывает и о том, как нехорошо поступил с ней батюшка, оставив ее практически без крова над головой. После смерти матери им на двоих достался родительский дом, в котором жил Воронов со своей семьей, так как Светлана то болталась по гастролям, то жила у мужчин. После оказалось, что пока она жила вместе с Серпокрыловым на съемной квартире, батюшка каким-то образом ухитрился выписать сестренку и дал объявление о продаже дома. Когда же Светлана потребовала свою долю, то получила от ворот поворот. Тот приход к отцу Гедеону вместе с мужем, во время которого последний был сброшен с крыльца, и был связан с решением имущественных проблем — они потребовали от батюшки денег, тем более, что деньги были нужны для постановки нового спектакля и организации заграничных гастролей. Ничего хорошего из этого не вышло. После Светлана собралась подавать на брата в суд, но все никак руки не доходили, тем более, что батюшка по доброте душевной все-таки купил для сестры комнату в коммуналке.

— Никогда не надо отчаиваться, — говорю я. — Уверен, вам повезет, и вы найдете спонсора для ваших постановок.

— А нам уже повезло. Андрей нашел деньги.

Мне с трудом удается не показать своих эмоций. Он где-то нашел деньги! Вот с этого и надо было начинать, а не ходить целый час вокруг да около!

— И где, если не секрет?

— Да я не знаю. Вроде, иностранец какой-то помог. Это было совсем недавно. Через три дня мы приступаем к репетициям.

Итак, мы имеем не очень хорошие отношения брата с сестрой. Муж сестры ищет деньги для своих пьес. Денег у него нет. Он, вместе с бывшей супругой, просит деньги у Воронова, но получает фигу с маслом. Теперь деньги откуда-то взялись. Откуда? Может быть такое, чтобы Воронов, зная, что его недругу позарез нужны деньги, предложил ему стать соучастником? Мол, хочешь денег — я знаю, где они лежат. Надо только пойти и взять. Мог он так поступить? Почему бы и нет? Только потом злопамятный зятек приголубил его и забрал почти все себе.

Под предлогом посещения комнаты для мальчиков, я отлучаюсь, чтобы связаться с Вано и дать ему задание разузнать про Серпокрылова и про его театр. Светлана терпеливо дожидается меня за столиком. Я думаю, что она тоже может быть замешана, и чтобы у нее не возникли на мой счет подозрения, решаю сделать вид, что единственное мое желание — затащить ее в постель. Пусть пребывает в уверенности, что я просто бабник. Светлана в категоричной форме отвергает всем мои ухаживания. Может она вовсе и не такая, какой ее пытались мне представить ее бывшие соседи?

Мы расстаемся, и я направляюсь в офис. Альвареса уже нет. Тамары тоже. У нее сегодня отгул. Вместо нее роль секретаря выполняет небезызвестный Василий Хрулев, он же просто Колобок. Увидев меня, он едва не вытягивается по стойке «смирно».

— Чего нового, Колобок?

— Все в порядке, Сергей Николаевич! — бодро докладывает он и, видя, что я собираюсь скрыться в своем кабинете, говорит вдогонку: — А я вчера в библиотеке был, Сергей Николаевич.

— Сочувствую.

— Я словарь Даля читал.

— Словарь? На кой тебе понадобился словарь?

— Ну как, вы же спрашивали, что означает слово «хруль».

Вот баран, я-то с ним шутил, а он принял все за чистую монету.

Чтобы не терять достоинства я делаю умное лицо и с весьма серьезным видом спрашиваю:

— И что оно означает?

Хрулев вытаскивает из заднего кармана грязноватый клочок бумаги, читает, едва ли не по слогам:

— Хруль — это говяжья надкопытная кость.

— Несколько запутанно. Но криминала здесь нет, и это радует.

— И еще это означает — маленький человек.

— Второе мне нравится больше. Продолжай в том же духе и далеко пойдешь, маленький человек!

Альварес появляется почти под конец рабочего дня.

— А что это у тебя с лицом? — спрашивает он, пристально разглядывая мою щеку. — Постой, это же синяк. Когда это ты успел?

— Это Светлана. Я ее слегка приобнял и за сиську потрогал, когда мы в кафе сидели, так она меня по морде и засветила.

— Ну и как, есть хоть за что подержаться? — смеется Хуанито.

— Я не успел прочувствовать. Мало времени было.

— Жаль… Жаль, что ты с ней поссорился. Если она и впрямь замешана, то лучше, если бы у вас сохранились хорошие отношения.

— А мы с ней и не поссорились. Заехав мне по лицу, она строго сказала, что я неправ, чтобы больше так не делал, а потом как не в чем не бывало, вернулась к прерванному разговору. Артистка, что с нее возьмешь. Странная женщина. Когда мы прощались, мне даже удалось взять ее номер телефона, а ты, говоришь, поссорились.

Свою часть работы Альварес выполнил. Он узнал, где находиться театр, в котором работает господин Серпокрылов, и даже успел там побывать. Собственно говоря, назвать все это театром, очень трудно. Небольшая студия, взятая в аренду в областном Доме офицеров. Хотя, как знать, может быть для театра больше и не надо. А для настоящего театра не надо и этого. Достаточно одной вешалки. Вешалка там была, Альварес это подтвердил. Еще он притарабанил две афиши, свидетельствующие о направлении, которого придерживался режиссер Серпокрылов.

«Циники». Постановка по мотивам одноименной повести А. Мариенгофа.

Эротико-философская драма про превратности жизни в двух актах и одном траурном марше.

Только один спектакль: «Трусы в скатку, ноги вприсядку, жопа всмятку».

Театр альтернативной пьесы на Большой Покровке»,

— Ты узнал, где он обитает? — спрашиваю я.

— Еще недавно он жил возле западного автовокзала. Снимал старую хрущевку. А неделю назад перебрался на Верхнереченскую набережную, дом четыре, квартира восемнадцать. Представляешь разницу? — говорит Альварес.

Разницу я представляю хорошо. Снять хату на Верхнереченской набережной — это для нашего города равносильно тому, как если бы поселится в Москве в квартире с видом на кремлевские звезды. Кстати, кремль у нас тоже имеется. Из красного кирпича с высокими пузатыми башнями. В нем располагается администрация губернатора, мэрия и разных мастей советы депутатов, а дома на Верхнереченской набережной и на параллельной улице издавна называли «правительственными». Это добротные здания из серого гранита, выстроенные в начале пятидесятых годов с высокими потолками и широкими окнами. Это центр нашего города и одновременно его окраина. Все потому, что на другом, луговом берегу реки, города уже нет. Вышел на балкон, глянул налево: цивилизация — машины шинами шуршат, людишки туда-сюда бегают. Глянул направо: как будто и не в городе, а на окраине мира. Степь да степь кругом. Словом, вся гамма ощущений в одном месте.

Значит режиссер, который постоянно мыкался в поисках спонсоров, совсем недавно переехал жить в очень престижное по местным меркам место. Вас не наталкивает это на размышления? Меня — да. Конечно дом номер четыре, не такой крутой как дома один, два и три, но все-таки.

— Скажи мне, Хуанито, как художник художнику, — спрашиваю я, когда мы выходим на улицу. — Ты рисовать умеешь?

— Умею ли я рисовать? И ты еще спрашиваешь? Да я был в детстве самым лучшим рисовальщиком! Видел бы ты мою школьную парту! Учителя из других школ нарочно приходили в нашу, чтобы полюбоваться. Ренуар и Ван Гог, по сравнению со мной, просто жалкие мазилы.

— Ладно, ладно разошелся. Пойдешь к Серпокрылову. Прямо сейчас. Домой. Представишься художником-декоратором, который ищет работу. С твоей внешностью иванушки-интернешэнэла ты сразу сойдешь за своего. Завяжешь с ним разговор и присмотришься, что к чему.

— Я если он сразу с порога пошлет куда подальше? У него же наверняка есть свой декоратор.

— А ты напирай на то, что у тебя особый, свойственный только тебе стиль. Который стоит того, чтобы на него посмотреть. Серпокрылов любит эксперименты, он должен клюнуть. Ты обязан с ним познакомиться. Хотя стоп. Не хочется пускать тебя туда одного. После того, что с Вороновым сделали его подельники… Вот что: мы пойдем вместе.

— Ну, придем мы к нему. А дальше?

— Познакомимся. И потом, если он и впрямь приложил руку к деньгам архиепископа, то он не самый умный человек. Вместо того чтобы спокойно выждать время, пока не утихнет шум, он сразу начинает жить на широкую ногу. Тогда деньги могут быть прямо у него на хате.

— И когда мы придем к нему, мы увидим, как он их считает и раскладывает по кучкам? Что тогда? Трахнем его по чайнику и отберем краденное?

— Там видно будет.

— А это ничего, что мы припремся к нему домой, а не, скажем, в театр? Это некультурно.

— Эким ты стал деликатным, Хуанито. С чего бы это? Раньше я за тобой этого не замечал.

— Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе дали год условно.

— Ты главное никого там из окна не выкидывай, и все будет в порядке.

— Это не только некультурно, но и подозрительно, — продолжает настаивать он.

— Да успокойся ты, Вано. Все нормально. Среди творческих людей это в порядке вещей. Я по телеку слышал, что Ярослав Евдокимов, когда впервые приехал с Алтайских гор в Москву, пришел со своими рассказами прямо домой к актеру Валерию Золотухину, и последний долго соображал, как бы от него избавиться.

Последний аргумент становится решающим и мы выдвигаемся в сторону центра города.

Двери нам открывает женщина, но не Светлана Воронова-Серпокрылова, а нечто другое — томная особь женского пола с выражением богемной скуки на желтом рано начавшем стареть лице. Из того богатейшего выбора женской одежды, который предлагают рынку современные модельеры-дизайнеры, этой почему-то по душе только красные трусики-веревочки и некая прозрачная накидка, сквозь которую все видно. Во всяком случае, ничего другого на ней просто нет.

Открываю рот, чтобы представить себя и своего коллегу-декоратора, но она, так и не проронив ни слова, ни поинтересовавшись кто мы, откуда, поворачивается к нам веснушчатой спиной и исчезает в одной из комнат. Мы с Вано недоуменно переглядываемся. Прихожая поражает своими размерами. Полагаю, что и сама квартира не маленькая. Атмосфера помещения, кажется, навсегда пропитана дымом табака и марихуаны. Из комнат доносится музыка и разноголосица. В помещении слева, видимо из кухни, кто-то кому-то гнусавым голосом декламирует белые стихи, голимые и скучные, как оттепель под Новый год. В ванной комнате слышны охи и вздохи. Словом, пока ничего подозрительного. Обычная тусовка околотворческой «интеллигенции». Бывал я как-то раз на такой: пустопорожние беседы, типа, о смысле жизни, а вообще ни о чем, под бульканье водочки и попыхивание травки. Та же пьянка, только облаченная в розовые штанишки.

Из комнат поочередно показываются и тут же исчезают в других дверях какие-то люди. Когда я уже собрался схватить за шиворот первого попавшего под руку, чтобы заставить позвать хозяина, в прихожей появляется человек, круглолицый, очень маленького роста в серой костюмной паре и съехавшим на бок галстуком. Он мало напоминает Серпокрылова, если сравнить его с изображением на афише, но от других участников вечеринки, тех которых мы уже заприметили, он, пожалуй, самый свежий, если не считать некоторой лунатичности в его глазах.

— Нам бы с Андреем Серпокрыловым увидеться, папаша, — первым нарушает молчание Альварес. — Мы пришли к нему по очень важному делу.

Пока человек всасывает сказанное, к нам подгребает еще один представитель здешней фауны, на этот раз опять женского пола. Готов спорит на что угодно, что она совсем недавно побывала под асфальноукладочным катком — у нее плоская грудь, плоские бедра, плоское лицо и плоский затылок. В зубах дымит длинная сигарета «More».

— О-о-о, мальчики появились, новые, — радуется она, оценивающе и бесцеремонно разглядывая нас. — Симпатичные. Особенно вот этот лохматенький. Познакомь нас, Сашок.

Сашок рад бы, но не может этого сделать, поскольку сам с нами не знаком. Прихожу к нему на выручку и показываю рукой на «лохматенького».

— Альберт Сливкин, художник-декоратор. А я…

— О-о-о, — перебивает женщина, выдавая свое любимое междометие. — О-о-о! Не тот ли это Сливкин, который совсем недавно устроил скандал в региональном союзе художников, когда залез с ногами на стол и плюнул оттуда председателю союза прямо на лысину?

Так как Альварес тормозит, я опять отвечаю за него.

— Нет, это был другой Сливкин. Альберт еще не настолько знаменит в этих краях.

— Очень жаль, очень жаль, — разочаровывается дама.

— Но у него еще все впереди, — пытаюсь спасти репутацию Альвареса. — Совсем недавно американский журнал «New-York Artist Journal» высоко отозвался о его работах. Там писали, что у Альберта очень удачно сочетаются возвышенные, духовные импульсы с грубым мужским эротизмом. Этакая, сублимация на уровне тонкого и физического уровней.

— Как это мило, мэтр! — женщина едва ли не кидается Альваресу на шею. — Надеюсь познакомиться с вами поближе. А меня зовут Альбина. Вы не находите, мэтр, что нашим именам свойственна некая космическая гармония? Вслушайтесь Альбина и Альберт. Альберт и Альбина. Как это звучит! Как это ласкает слух! Думаю, мы обязательно станем с вами друзьями.

«Только не в этом тысячелетии», — прочитываю я во взгляде Вано и на всякий случай дергаю его за полу куртки, чтобы он не ляпнул это вслух. Мой жест снимает Альвареса с ручника. У него наконец-то прорезается голос.

— Мы обязательно с вами познакомимся, близко, может даже ближе чем вам хочется, — обещает он, — но сейчас мы хотели бы поговорить с Андреем Серпокрыловым. Где он?

— Андрэ опять нажрался, — отвечает женщина. — Вы можете найти его в спальне. Он отдыхает. Не уверена, что у вас получится до него достучаться.

Следуя за Альбиной, мы проходим через всю квартиру в самую дальнюю комнату. Народу здесь много, но никто, похоже, не обращает на нас внимания.

— Вот, — говорит Альбина, указывая на большую двуспальную кровать, на которой лежит оранжевое нечто.

Навожу резкость. Нечто — это человек в оранжевых штанах, яркой рубахе цвета пламени, с оранжевыми волосами и оранжевой козлиной бородкой. Где-нибудь на Украине, в центре Киева, тип в таком прикиде произвел бы бешеный фурор, но здесь все это выглядит, мягко говоря, не совсем ординарно.

На всякий случай щупаю его пульс. В ситуации, где замешаны хорошие деньги и где люди очень вовремя попадают под автомобили, надо быть готовым ко всему. Нет, Серпокрылов вполне живой и здоровый. Только сильно пьяный. Наши с Вано попытки, привести его в чувство, успехом не увенчаются.

— Мы ему про Кузю, а он пьяный в зюзю, — комментирует Вано.

Мы стоим возле «уставшего» тела, не зная, что делать дальше. Пока все, что нам удалось выяснить, так это то, что у бывшего шурина Воронова, с которым у того были не самые лучшие отношения, появились деньги. Большие деньги. Что дальше? Заявиться сюда в другой раз? Или все-таки затесаться в толпу под видом гостей, подождать пока все остальные не упьются до оранжевого состояния и поискать то, что еще осталось от денег Феодосия Луцкого?

Пока мы взвешиваем варианты, в комнату входит тот самый маленький человек в костюме, которого мы видели в прихожей. На его круглом как блюдце лице поблескивают капельки воды. Видимо, чтобы вернуть себе ясность в мыслях, он сунул физию под струю воды, а может даже занюхал нашатыря.

— Кто вы такие и что вы делаете в спальне Андрея Юрьевича? — набрасывается он на нас.

Вано, который очевидно подумал, что это очередная пассия Серпокрылова и который очень не любит иметь дела с ревнивцами, спешит объяснить:

— Я художник, пришел поговорить с господином Серпокрыловым насчет работы. Какая-то женщина отвела нас сюда.

— Так вы тот самый художник! — облегченно восклицает круглолицый человек и тут же снова становится подозрительным. — А разве вы не должны были встретиться с Андреем Юрьевичем завтра в одиннадцать в театре?

— Конечно же, должен был встретиться. Но Андрей Юрьевич позвонил и переиграл место и время. Он попросил меня придти к нему домой, сейчас.

— Но я вижу, что вы пришли не один? — круглолицый переводит взгляд на меня.

Я молчу, предоставляя право Вано выкручиваться самому, раз уж он начал.

— Это мой помощник, — говорить Вано.

— Вы полагаете, что не справитесь один?

— Видите ли, принимая во внимания некоторую необычность работы и сроки, — опять бросает пробный камень Альварес и, кажется, опять попадает; услышав о необычности работы, человек совсем успокаивается.

— Ну, это ваше дело, — соглашается он, — вдвоем работать или нет. Главное, чтобы все было сделано вовремя и качественно. Меня зовут Александр Марусин.

— Очень приятно, — говорит Вано, — но теперь, раз Андрей Юрьевич отдыхает, может нам лучше уйти и вернуться завтра?

Марусин задумывается.

— Ну, раз уж вы пришли… Последнее слово останется за Вольдемаром, а не за Серпокрыловым.

— За кем? — брякает Вано.

— За коммерческим директором проекта, — удивленно поднимает надбровные дуги Марусин. — За Владимиром Ивановичем Клюевым. Вы ж его прекрасно знаете. Ну, он же вас и предложил, как проверенного человека.

— Ну да, ну да, — быстро соглашается Вано, потом растерянно добавляет, — а он что, здесь?

— Кончено, я сейчас его позову. Одну минутку.

Он высовывается в дверной проем.

— Вот лажа, — шепчет мне Альварес, — кажется, мы попали. Может нам лучше выпрыгнуть в окно? Здесь какой этаж?

— Достаточный, чтобы сломать себе шею. Не бойся. Может этот Вольдемар тоже в таком состоянии, что мать родную и ту не узнает. Стой спокойно. В случае чего, сошлемся на недоразумение, извинимся и уйдем как люди, по нормальному, через дверь.

Вольдемар приходит абсолютно трезвый. Это мужчина крепкого телосложения и моего примерно возраста. С ним, к сожалению, все в порядке, не считая двух расстегнутых на ширинке пуговиц. Полагаю, что это он занимался в ванной комнате физическими упражнениями.

— Пришел художник, — говорит Марусин и добавляет заговорщицки: — Тот самый.

Новопришедший окидывает нас обоих взглядом и взрывается руганью.

— Ты кого сюда притащил, папуас! Здесь нет того человека, о котором я говорил! Этих двух дятлов я вижу первый раз в жизни!

Растерянная рожа Марусина вовсе не вызывает у меня сочувствия. Напротив, у меня сильное желание треснуть по ней изо всех сил кулаком. И по роже Вольдемара тоже самое. Да так, чтобы с копыт. Не люблю, когда меня незаслуженно оскорбляют. Похоже, что и Вано обуревают сходные чувства, потому что у него сразу сжимаются кулаки. На всякий случай хватаю его за руку.

— Спокойно, Вано, спокойно. Не забудь, что ты еще свой прошлый срок не отсидел, — тихо говорю ему.

Я выступаю на первый план, даю объяснения. Ну, художники, ну ищем работу. Пришли к Андрею Юрьевичу. Нас привели в его комнату. Мы же не виноваты, что у Марусина, и ему подобных, пусто в голове.

Вольдемар, как ни странно, успокаивается так же быстро, как только что вскипел. Тут его кто-то зовет, он просит нас задержаться и покидает комнату, а когда возвращается, то приносит нам извинения, потом говорит, что если у нас есть время, мы можем подождать. Мол, его друг Андрей Серпокрылов быстро пьянеет, но так же быстро приходит в себя. Он уверен, что не пройдет и двадцати минут, как режиссер встанет на ноги и с ним можно будет разговаривать. Кто знает, может он и заинтересуется нами.

От души поблагодарив Клюева за радушное приглашение, высказываю предположение о том, что нам будет лучше придти завтра, причем не сюда в квартиру, а сразу в театр. Там и поговорим. Альварес кидает на меня удивленный взгляд. Он не понимает, что это мне вдруг захотелось так быстро смотаться отсюда. Теперь, когда нас, так сказать, официально пригласили, разве не логично задержаться в этом месте и присмотреться к квартире и к ее хозяину, когда тот очухается. Разве не для этого я настоял на нашем сюда приходе?

Все это так, вот только не нравиться мне этот Вольдемар. Слишком уж быстро у него сменилось настроение: только что кричал, как недорезанный, а теперь само радушие. Это раз. Во-вторых, этот дегенерат Марусин сам сказал, что все вопросы с наймом художников решает именно Клюев, но если верить словам последнего, то мы, почему то, должны ждать, когда очухается Серпокрылов. Я незаметно толкаю в бок Альвареса, показывая глазами в сторону прихожей. Но не тут то было. Клюев вцепляется в нас словно энцефалитный клещ. Он провожает нас до прихожей, одновременно с этим засыпая кучей вопросов, о том, какую художественную школу мы заканчивали, где раньше работали, имели ли дело с театром, каких других художников мы знаем. Не человек, а просто бездонная бочка с вопросами. Через несколько минут я уже не сомневаюсь — он нарочно тянет время, чтобы мы задержались как можно дольше. Зачем-то это ему очень нужно.

— Может, все-таки останетесь и подождете немного? — опять предлагает Вольдемар, само радушие.

— Лучше, мы придем завтра. В театр, — настаиваю я, подталкивая Альвареса в двери.

У Клюева пикает мобильник, на который только что пришло SMS-сообщение. Прочитав его, смотрит на нас.

— До свидания, — говорю я ему.

— До скорого свидания, — хищно улыбаясь, уточняет Вольдемар.

Мы выходим на площадку.

— Гостеприимный молодой человек, — делится своими впечатлениями Вано.

— Угу, гостеприимный. Как пиранья. Куда идешь! — я хватаю Вано, который уже намылился спускаться вниз по ступенькам за воротник. — Давай наверх быстро!

— Ты думаешь?

— Уверен!

Да я действительно уверен, что нас задерживали не просто так. Что если он дал знать, про наш приход кому-то еще? Он ведь выходил из комнаты на некоторое время, после того как мы ему представились. Интересно, что за сообщение он получил? Может о том, что все готово и внизу нас с Вано уже поджидают? Не зря он сразу же заулыбался и перестал уговаривать. Поэтому мы меняем маршрут и, вместо того, чтобы спускаться вниз, идем наверх. Пусть я и ошибаюсь, но лучше подстраховаться. Попробуем перейти по чердаку в левое крыло здания и выйти на улицу через последнее парадное.

Взбираемся по металлической лестнице и вот он чердак. Переход завершается благополучно. Никто на нашем пути не встретился, и мы спускаемся к выходу. Я первый берусь за ручку двери, открываю — струя слезоточивого газа, выпущенная прямо в лицо, сравнимая по силе разве что со струей пожарного шланга, едва не сбивает меня с ног. Это не дамский газовый баллончик, от которого даже и муха не чихнет, не знаю уж для чего они его носят, может, для того, чтобы выжать слезу, а добротная и качественная продукция, предназначенная для экипировки специальных подразделений по охране правопорядка, для разгона граждан на тот случай, если те будут собираться в большие толпы и качать права. Ослепленный и полузадушенный, мгновенно теряю всякую ориентировку во времени и пространстве. Достаточно одного прямого удара по челюсти или куда там еще точно не знаю, чтобы свалить меня. Последнее, что я слышу, пистолетные выстрелы, звуки которых эхом раскатываются по всей лестничной клетке.

2

Придя в сознание, я обнаруживаю себя лежащим на полу движущего автомобиля — какого-то фургона, больше годящегося для перевозки крупного рогатого скота, нежели для людей. Руки у меня скручены одноразовыми наручниками из полимерной ленты. В глазах продолжает гореть огонь. Удивительно, как до сих пор у меня сохранилось зрение. Несмотря на все происшедшее, я сразу понимаю, что соваться к режиссеру Серпокрылову было равносильно, что к пчелам в улей. Вольдемар раскусил нас, поняв, что мы попробуем уйти через крышу, и дал приказ передвинуть засаду в другое место.

Зато теперь все понемногу встает на свои места — священник Гедеон Воронов, соблазнившись на хороший куш, рассказал все про деньги архиепископа своему недругу Серпокрылову, который водил дружбу с бандитами. Не исключено, что сам Воронов непосредственного участия в краже не принимал, а послужил исключительно в роли наводчика, а те две тысячи евро и были для него всем гонораром. Убрали же его как ненужного свидетеля, скорее всего не из-за страха перед законом, а перед дарителем.

Осматриваюсь. Рядом, прислонившись спиной к металлической стенке кузова, сидит человек. Руки у него в таком же состоянии, как и мои, левый глаз подбит. У меня сжимается сердце — Вано! И он попал. Ну, я-то ладно, шел первый и первым получил на всю катушку, но уж он мог как-то выскользнуть. У него и оружие с собой было. Как же это его угораздило?

Тусклая лампочка дежурного освещение позволяет также увидеть двух мерзких типов, у одного из которых в руке облегченный вариант «Калашникова», у другого пистолет. У человека с пистолетом вспухшая рожа, расквашенный нос, из которого до сих пор продолжает сочиться кровь — он то и дело вытирает ее, за неимением платка, рукавом. Видимо, это Вано постарался и успел пару раз ему навесить. Дурак! Бежать надо было, а не поединки устраивать. У него то возможности были. Не сидел бы сейчас здесь со мной.

Едем мы достаточно долго. За время, занимаемое дорогой, можно было бы легко успеть соблазнить даже снежную королеву. Когда машина, наконец, останавливается, то мне кажется, что я слышу металлический скрежет — обычно так скрипят отодвигаемые в сторону ворота, большие ворота. Так и есть — фургон опять трогается, но проезжает совсем немного и замирает на месте. Приехали. Двери открываются снаружи и, вместе с лучами фонарей, нас встречают еще две малопривлекательные личности, морда одного из которых мне кого-то смутно напоминает. К ним присоединяется и наш знакомый Вольдемар Клюев. Он ехал на второй машине.

— Выгружайтесь, — командует он. — Станция конечная.

Конвоиры, ехавшие вместе с нами, подбадривают нас пинками, львиная часть коих достается на долю Вано, который своим сопротивлением разозлил их гораздо больше, чем я.

Оглядываюсь. Мы находимся во дворе, обнесенном высокой, в два человеческих роста, кирпичной стеной, возле большого двухэтажного особняка.

— Куда пялишься! — говорит мне тот, что с автоматом, слегонца добавляя прикладом по шее, так что в голове начинают названивать праздничные бубенчики.

— Оставь его пока, — распоряжается Вольдемар. — Все равно никому ничего не скажет. Давайте их внутрь.

Особняк построен совсем недавно. В него даже не завезли мебель и только-только закончили внутренние отделочные работы. Пахнет лаком и краской. Нас конвоируют в большую комнату, где без всяких церемоний опять швыряют на пол и пару раз пинают, для порядка.

— Ну, хватит, хватит, — опять миролюбиво говорит Вольдемар, — а то говорить не смогут.

Он садится на стоящий посреди комнаты фанерный ящик и некоторое время смотрит на нас. Четверо его прихлебателей стоят рядом с нами, готовые по первому сигналу броситься на наши поверженные тела.

— Зачем вы пришли к Серпокрылову?

Неизвестно к кому обращается Вольдемар, ко мне или к Вано, поэтому, как люди воспитанные, мы предпочитаем хранить молчание. Альварес — тот вообще лежит лицом вниз, без всяких признаков жизни, то ли на самом деле ему хорошо досталось, то ли решил, что легче косить под бездыханное тело.

— Слушай, Вован, — говорит тот, о котором я пытался вспомнить, где мог видеть его харю раньше. — А я ведь этого хмыря знаю. Это же мент. Гадом буду. Мы мента взяли!

— Что ты несешь, Хотабыч?

Хотабыч — услышав это погоняло, я вспомнил и человека. Гена Жуков, таковы его настоящее имя и фамилия. Мне даже приходилось его задерживать, когда он с дружками вымогал деньги у частных предпринимателей. С тех пор я его ни разу не видел.

Заявление Хотабыча, что я мент никого не радует. Видно, что они бы предпочли иметь дело с конкурирующей фирмой, нежели с милицией. Только Вольдемар пытается оставаться невозмутимым.

— Мы у него изъяли удостоверение и ксерокопию лицензии, — успокаивает он своих костоломов. — Про этого длинного не знаю, у него документов не было, а другой — частный сыщик Лысков.

— Точно Лысков. Капитан Лысков, — опять вспоминает Хотабыч.

— Когда ты с ним встречался?

— Да уж давно. Лет пять-семь назад, я думаю.

— Что, Лысков, не понравилось ментом-то быть? Частным сыщиком лучше? Башляют больше?

— Не в этом дело, — говорю я. — Пидриле одному, на тебя похожему, глаза на жопу натянул. Ну и выгнали.

— За пидрилу ты, Лысков, еще ответишь, — обещает Вольдемар. — Говори, на кого работаешь?

— Этого тебе лучше не знать. А то раньше смерти от страха подохнешь.

— А чё так?

— А вот так. Напросишься, увидишь.

— Если твой работодатель такой крутой, то чего ж он частного детектива нанял, а не сам разбираться стал?

— Потому-то и крутой, что он в кабинете сидит и по телефону базарит.

— Гонит он, Вован. Его тот мудак Жердецкий нанял, не иначе, — встревает Хотабыч. — Говорил я, хлопнуть его надо было и все дела.

Вот еще одно имечко, которое я совсем недавно ловил своими ушами. Жердецкий… Жердецкий… Кто же это такой? Это не про него ли сообщалось в криминальных новостях от Никиты Баландина-Христофорова из «Трех С». Когда мы с Альваресом сидели в кафе, и я рассказывал ему про смерть областного прокурора. Кажется это какой-то любитель живописи и коллекционер, которого ограбили. Интересный, однако, поворот событий. Они думают, что он наш клиент. Да широкий у этой компашки профиль, и по произведениям искусства они выступают, и по всему остальному.

— Скажи, как ты вышел на Серпокрылова? Кто тебе его сдал? — спрашивает Вольдемар.

Признаться, теперь я даже и не знаю, что и говорить. Может попробовать напугать, жаль только, что я не знаю имени законника, который дал архиепископу деньги.

— Вы взяли кое-что, что вам не принадлежит, — говорю я.

— С этим трудно не согласиться. Конкретнее.

— Прежде всего, я не знаю, никакого Жердецкого и никаких картин. Речь идет о деньгах. Сто тысячах евро, которые вы, с подачи вашего любезного Серпокрылова, и еще кой-кого, присвоили себе.

— Не фига себе, — присвистывает Хотабыч и смотрит на остальных. — Что это все означает, а Вован?

— Хрен его знает, — отнекивается Клюев.

— Это еще не все: за деньгами, которые вы присвоили, стоит один очень важный человек, — подливаю я масло в огонь. — Не завидую я вам, ребятки.

— Кто этот человек?

— Вова Бельмондо, знаете такого? — бросаю наугад я, имя первого подвернувшегося уголовного авторитета, который по возрасту вполне может оказаться дарителем. — Он дал деньги одному человеку, а вы их уперли. И наводчика мочканули.

Теперь уже настает очередь Вольдемара. Он подозрительно смотрит на своих подручных.

— Хотабыч, твоя работа?

— В первый раз слышу, — открещивается Хотабыч. — Я думал ты сам без нас дело провернул.

— Ничего я не проворачивал. Одно из двух: или мент нам лапшу на уши повестить пытается, или кто-то из вас крысятничает с режиссером на пару.

Эта их перепалка озадачивает меня больше, чем их самих. Во всяком случае, видно, что самого Вольдемара сейчас больше волнуют украденные картины, чем деньги архиепископа. Между бандитами продолжает возрастать нервозность: с одной стороны, это очень неплохо, с другой — я очень опасаюсь, что теперь за нас с Вано примутся всерьез и, в надежде докопаться до истинны, будут избивать до тех пор, пока мы не испустим дух. По глазам вижу, что они так и намерены поступить.

— Послушайте, — говорю я. — Мне наплевать на картины и все такое прочее. Мы ищем деньги. В своих поисках мы и вышли на Серпокрылова. При делах вы или нет, я не знаю. Почему бы вам не поговорить с ним?

— Значит, речь идет о ста тысячах? — впервые заинтересовано спрашивает Вольдемар.

— Да. О девяносто восьми, если быть точным.

— И к ним приложил руку режиссер?

— Я в этом уверен, — говорю я, хотя если признаться честно, уже ни в чем не уверен, главное сейчас тянуть время. Лишь бы не замочили нас сразу. А там, если повезет, что-нибудь придумаем.

Вольдемар обводит взглядом свою гвардию.

— Хотабыч и Кислый останетесь здесь, — приказывает он, — а мы поедим за режиссером. Если он взял деньги, то почему мы об этом не знаем? А ведь обязан был поделиться, не так ли?

Все согласно кивают.

— А с этими что делать? В бетон закатать? — говорит тот, кого назвали Кислым.

— Это от них никуда не денется. Пока закройте в гараже. Да, а этому, Лыскову, врежьте, как следует. За пидрилу.

Упомянутый Кислый дважды просить себя не заставляет — толстая подошва опускается мне на голову. Я проваливаюсь в темноту.

3

Кто-то сильно лупит меня по щекам. Слух возвращается чуть раньше, чем зрение, потому что сначала я только ощущаю удары, совсем не звонкие, а хлюпающие и теплые.

— Лысый вставай, вставай! Да очнись ты, мать твою!

Я открываю глаза, и некоторое время тупо смотрю перед собой.

— Лысый, вставай. Двигайся, быстрее, иначе хана!

Это Альварес. И не просто Альварес, а Альварес со свободными руками! Его пальцы все в крови, кровь и на моем лице, отсюда и хлюпанье. Мало того, я вдруг понимаю, что и мои руки тоже свободные. И в эти свободные руки Альварес пытается сунуть ствол. Но что это за ствол, где он его раздобыл и почему у нас свободные конечности — с этим еще предстоит разобраться.

Я сажусь на пол и осматриваюсь: в трех шагах от меня в луже крови лежит распростертое тело Гены Хотабыча. Нога его рефлекторно колотится по паркету. Картина мерзкая, как и вся наша жизнь. Отворачиваюсь.

— Соображать можешь? — быстро спрашивает Вано.

— Надеюсь, — отвечаю я, еле двигая опухшими губами. — Как ты ухитрился его уделать?

— Потом расскажу. Сейчас возьми пистолет. Через минуту сюда вернется второй бандит. Который с автоматом. Застрели его. Я-то все равно не попаду. Там в доме у Серпокрылова я четыре раза стрелял пластиковыми пулями с четырех метров. И все время мимо.

Что верно, то верно — Робин Гудом Вано никогда не станет. Стрелок из него никудышный. Я беру в руки ствол. Восемьсот граммов приятно утяжеляют руку, это действует как анестезия, так что я на какое-то время забываю о своих болячках.

— Этот, который с автоматом, только один в доме?

— Похоже на то. Остальные уехали вместе с Вольдемаром.

— Ладно, разберемся.

Я проверяю ствол на готовность к стрельбе. Ждать приходиться совсем недолго. Скоро мы слышим шаги. Кислый, второй надзиратель, возвращается. Сначала я подумал просто вырубить его ударом по макушке, но потом решил не рисковать. Кто его знает, быка здорового. Поэтому как только он, ничего не подозревая, переступает порог комнаты, моя пуля пробивает ему бедро в десяти сантиметров выше колена. Кислый взвывает от боли и падает назад. Вано уже тут как тут. Подскочивши к раненому бандиту, он вырывает из его рук автомат и отвешивает такой сильный удар по хлебальнику, что даже все еще продолжающееся гудение в ушах не мешает мне услышать, как трещат, ломаясь, его передние зубы. Засунув пистолет за пояс, и взяв у Вано автомат, я занимаю пост возле дверей, на тот случай, если на звук выстрела появится еще кто-то непредвиденный. Вано обыскивает поверженное тело, находит мобильный телефон, тут же соединяется с конторой, чтобы обрисовать ситуацию, в которой мы с ним оказались. Царегорцев на месте. Он молча слушает и только в конце задает вопрос, насчет нашего местоположения.

— Да пес его знает, — отвечает Вано. — За городом. У нас тут один пленный есть. Только он пока в отключке. Вы пока объявляйте срочную мобилизацию, а мы его в чувство приведем, уточним наши координаты и еще раз выйдем с вами на связь.

«Пленный» в чувство приходить не желает. Альварес перестарался, врезал ему как следует. Его можно понять — это тот самый бандит, который больше всего бил его.

4

Пока Кислый «отдыхает», у нас есть время немного перевести дух. Порванной на тряпки футболкой, Альварес перевязывает свои изрезанные руки.

— Ногу ему перемотай, — говорю я, показывая на тело Кислого. — А то кровью изойдет.

— Так ему и надо, если изойдет, — ворчит Вано, но моему совету все-таки следует, а заодно найденной в соседней комнате веревкой стягивает бандиту за спиной руки и ноги в районе щиколоток. Это правильно: с этим субъектом у нас впереди очень серьезный разговор и в таком положении он будет более склонен к беседе по душам.

Потом Вано рассказывает, как все вышло. Бандиты спешили, и, в отличие от меня, руки Альвареса были схвачены наручниками довольно безалаберно, поэтому, пока нас везли, ему удалось расслабить путы. Кроме того, обыскивая, они пропустили одну вещь, которая ему очень пригодилась в последствии — первую гитарную струну, купленную Вано взамен лопнувшей накануне для своего старшего сына, который учиться в музыкальной школе. Когда Вольдемар с тремя остальными корешами уехал обратно к Серпокрылову, а Кислый отправился в поисках ключей от гаража, Хотабыч остался их сторожить. Руки Вано были к тому времени уже свободны. Я был в отключке, а Вано имитировал бессознательное состояние, поэтому Жуков, на свою беду, к своим обязанностям отнесся довольно наплевательски. Вместо того чтобы не спускать с нас глаз, он мерял шагами большую пустую комнату, осматривал обои на стенах, наверное, мечтая о том времени, когда сам сможет отгрохать себе такой домик. И только Хотбыч повернулся к нему спиной, Вано, быстро размотав струну, скрутив ее в петлю, накинул на шею надзирателю и сильно развел руки в стороны, да так что тот скончался. Потом, забрав у Хотабыча ствол, бросился приводить меня в чувство.

— Понимаешь, я даже не помню в точности, что я делал. Как в дурном сне все происходило, словно это был другой человек, а не я, — говорит Альварес.

— Ты так говоришь, словно жалеешь его.

— Да не жалею. Просто не по себе как-то. И руки вот струной изранил. Оба указательных пальца почти до кости порезаны. Что теперь будет?

— Некоторое время ты не сможешь ковырять ими в носу. Будешь пользоваться мизинцами. Так даже удобнее… Не переживай, нарастет твое мясо. Ты лучше скажи, как ты вообще оказался вместе со мной?

— Когда этот, — показывает на связанного бандита, — тебе газом в морду зарядил, то в меня не попало, потому что шел за тобой. Ты сразу упал, а я ему врезал ногой по рылу и отскочил на площадку первого этажа. За это время успел достать оружие и шмальнул несколько раз в дверной проем. Только все напрасно — все пули куда-то в сторону ушли, хотя расстояния особого и не было. Смотрю, а там еще один с автоматом в руках. Я, понятное дело, не стал дожидаться, когда он в меня рожок разрядит, побежал на второй этаж, так они мне кричать начали, что если я не спущусь и не выброшу ствол, они тебя замочат. Что было делать? Пришлось подчиниться.

— Крутые ребята… И ведь не боялись же среди бела дня нападать.

— Ну, это как сказать, когда нас в фургон засовывали, уже стемнело. Да и вообще все это очень быстро было. Минуты три-четыре заняло, не больше. Мы сами им на руку сыграли, когда выходили из другого парадного. Кто догадается связать все это с Серпокрыловым?.. О! Смотри, кажется, он очухался.

В самом деле, Кислый шевелится. Мы особо не мудрствуем, чтобы развязать ему язык. Времени мало. В течение нескольких секунд мы даем ему насладиться зрелищем Хотабыча, потом вся та же гитарная струна обвивается вокруг его собственной шеи. Этого вполне достаточно, чтобы Кислого охватил словесный понос. Мы узнаем, что их бригада, банда или шайка, называйте это, как хотите, состоит из семи человек. Главный — Владимир Клюев. Промышляют грабежом, а с недавнего времени переключились на частных коллекционеров произведений искусства. Такой их специализации способствовало то, что сам Клюев искусствовед по образованию. Недавно им повезло бомбануть две квартиры и еще один художественный музей в соседнем регионе. Клюев не хотел связываться с перекупщиками краденых шедевров, слишком много он на этом терял и решил переправлять краденые ценности за границу самостоятельно. Именно ему первому пришло в голову использовать для этого своего школьного товарища Андрея Серпокрылова.

Серпокрылову нужны были деньги для организации заграничных гастролей. Вольдемар предложил ему сделку — он берет на себя финансовую сторону проекта, плюс лично сам Серпокрылов получает неплохую мзду, а за это среди театральных реквизитов будут спрятаны некоторые холсты. Обо всем этом знал только режиссер, остальные же члены труппы даже не догадывались.

Холсты планировалось выдать за сценические декорации. Правда для этого с ними надо было поработать, то есть нанести специальной краской поверх одного изображение другое. Эту идею Вольдемар почерпнул из одного старого советского детектива, в котором его герои-мошенники так примерно и действовали. Благо и свой художник у него был на примете. Завтра он должен был приступить к работе. Наше появление, под видом художников-декораторов, спутало все карты, и он решил разобраться с нами по-свойски. Поэтому-то и затягивал время, ждал, когда его люди подкатят к дому, где живет Серпокрылов, и устроят засаду. Что же касается каких-то денег, которые мы ищем, то об этом он ни сном, ни духом, разве что сам Клюев от себя провернул нечто такое, хотя Кислый особо в этом не уверен.

Мне теперь и самому кажется, что мы опять взяли ложный след.

5

Ровно неделя понадобилась нам с Вано, чтобы выйти на улицу без боязни напугать нашими лицами прохожих. Для нас все окончилось благополучно.

Павел Царегорцев хорошо подсуетился. После нашего звонка он сразу же связался с начальником РОВД Олегом Станиславовичем Барышевым — прямым шефом капитана Жулина, тем более, что адрес по которому проживал Серпокрылов был на их территории и они уже получили сообщение о имевшей неподалеку место стрельбе. Владимира Клюева и его сподручных взяли уже возле квартиры Серпокрылова. У одного из задержанных было обнаружено огнестрельное оружие. Через час опергруппа была уже возле загородного дома Клюева, где мы с Вано сдали им еще двоих бандитов — живого и мертвого. Там же, при обыске были найдены похищенные произведения искусства.

Сам режиссер Серпокрылов раскололся уже на следующие утро, а вслед за ним, видя, что деваться некуда, пошли каяться и остальные, стараясь при этом свалить всю вину на Клюева и на покойного Геннадия Жукова. Смерть Хотабыча для Вано, к счастью, осталась без последствий. Во-первых, Жуков к тому времени уже пребывал в розыске по подозрению в убийстве, во-вторых, после того, что они уже сделали с нами и что еще собирались сделать, все признаки необходимой самообороны были налицо.

Украденные сто тысяч так в деле и не всплыли, что подтверждало наши догадки про ложный след. С другой стороны, нам не пришлось выдавать нашего клиента и придавать огласке факт кражи. На вопрос, почему мы вышли на Серпокрылова, мы с Вано, условившись ранее, дружно ответили, что хотели вернуть Родине художественные ценности в надежде получить обещанное вознаграждение. Хорошо, что еще архиепископ уехал из города на какой-то их религиозный сбор в столицу и был не в курсе наших похождений, иначе бы просто мог потерять дар речи.

Кроме наших побитых морд, меня ждала еще одна неприятность. Когда на следующий день я вернулся за своей машиной, которая осталась неподалеку от дома Серпокрылова, то обнаружил ее без колес, аккуратно стоящую на кирпичных столбиках. Вот тебе и престижный район — людей похищают, колеса у машин скручивают. Вано рассудил, что покупка новых должна производиться за счет фирмы, потому как мы были при исполнении, но разговор об этом я пока с Павлом не затевал в виду того, что наши отношения продолжали оставаться прохладными.

Глава IX

1

Альварес и я сидим в кафе, недалеко от конторы. В отличие от меня, я решил ограничиться бутылкой колы, мой напарник уплетает большой шашлык так, что за ушами трещит. Есть ему необходимо, так как, согласно его жизненной философии, именно жрачка предохраняет его от стресса и позволяет лучше справиться с жизненными переживаниями, доставшимися на его долю за последнее время.

— Знаешь, о чем я думаю? — говорит он, покончив с едой. — О том человеке, Михаиле Карелине, который пожертвовал церкви целое состояние. Может он вовсе и не такой чокнутый, каким я его посчитал сначала. Если уголовный авторитет дал архиепископу сто тысяч, то это считается нормальным, а если это сделал обычный гражданин, мы сразу записываем его в сумасшедшие.

— В сумасшедшие записал его ты, а не я. И все-таки я бы на твоем месте не равнял Карелина и вора в законе. У последнего сто тысяч были не последними деньгами, а Карелин, я уверен, отдал все, что у него на тот момент было.

— Но почему он это сделал?

— Не знаю. Может, в молодости тоже не был херувимом. Потом раскаялся и решил круто изменить свою жизнь.

— Именно, именно, — оживился Вано. — И еще заметь! Семьдесят пять штук баксов — это деньги, которые далеко не каждый может намолотить честным трудом! Разве что получить наследство. Ты улавливаешь ход моих мыслей?

— Улавливаю. Ты хочешь сказать, что этот человек в молодости был плохим мальчиком. Пусть так. Но ведь он изменился. Он хотел уйти в монастырь. Потом стал священнослужителем. А деньги, даже если он раздобыл нечестным путем, он все равно не оставил себе!

— Правильно! — восклицает Альварес. — Только давай доведем твою мысль до логического конца. Некий преступник вдруг, ни с того, ни с сего, взял да и раскаялся, ну там провода замкнули в голове, вот он и решил круто поменять свою жизнь. Отдал он на богоугодные дела все награбленные деньги, а сам подался в религию, чтобы молитвой и трудом неустанным искупить грехи тяжкие. Проходит девять лет, прошлое сглаживается в памяти. Грехи, с высоты прожитого, уже не кажутся столь большими. И тут он случайно узнает, что у архиепископа лежит большая сумма хрустов. И взять их, в принципе, не так уж и трудно. Тут у него рука и дрогнула. Не смог он пройти мимо такого случая. Кто знает, может, это сам Всевышний так специально распорядился, чтобы отче Михаил об этом узнал. Хотел проверить крепость веры своего раба. Для Карелина это было искушение, как бы последний экзамен на духовную зрелость, который тот с треском провалил.

— Попробуй без метафизики, а то мы в такие дебри рискуем залезть с твоими рассуждениями.

— Как хочешь. Только я думаю, не проверить ли нам и его? На всякий случай…

Я признаю, что это будет совсем нелишним, тем более что все равно никаких других зацепок у нас нет. Мы разделяем обязанности. Я схожу в Андреевский храм, посмотрю, что вблизи представляет из себя отец Михаил, а заодно, если получится, сфотографирую его, чтобы потом пробить по ментовской базе данных. Альварес же займется его домашними.

2

На мой вопрос, адресованный женщине-продавцу в иконной лавке, расположенной с правой стороны от входа в храм, где я могу видеть отца Михаила, та отвечает мне, что он в служебном помещении, готовится к обряду крещения, который начнется с минуты на минуту. Ее слова подтверждаются наличием группы людей, собравшейся в передней части храма, держащих в руках, кто попискивающих младенцев, кто фотокамеры.

В храме стоит духота, ожидание, по-видимому, затянулось, поэтому по собравшимся пронесся уловимый вздох облегчения, когда, наконец, из неприметной боковой дверки показывается священник. Он и вправду не бородат — лицо у него абсолютно голое, но волосы длинные, как у Джона Леннона. Он широкоплеч, худощав, с овальным лицом, маленькими прижатыми ушами и высоким интеллектуальным лбом. Когда он подходит совсем близко, замечаю, что у него коричневые, спокойно-любопытные глаза, а на нижней части подбородка имеются следы от давнего ожога. На высоком узком столике он раскладывает причиндалы, необходимые для свершения таинства. Замечаю, что у него сильные руки, я бы даже сказал не руки, а ручищи, и несколько неуклюжие манеры.

Выйдя на середину, он окидывает присутствующих строгим взглядом и отрывает рот. На долю секунды мне кажется, что сейчас он скажет что-нибудь очень низким и густым басом, особенно налегая на правильность произношения гласных «а» и «о». Однако, голос у него самый нормальный, средний такой голос и современное произношение.

— О-ё-ё-ё, — восклицает он, глядя на пришедших. — Это что, все на крещение? Ничего себе! Что, не все? А ну-ка, крестные, взяли покрестников на руки и встали полукругом, так чтобы я мог вас видеть. Ну, быстрее, быстрее. Мне что, до ночи с вами валандаться? Да не скопом, только те, что с покрестниками на руках. Приглашенные, назад и в стороны, по краям! Один, два… восемь. Многовато вас сегодня, многовато. Ну да ладно. Так, напоминаю: отроков держат крестные матери, девочек — отцы. Не перепутайте! Все крещенные?

Толпа в разнобой кивает головами.

— Все православные? — сурово продолжает он допрос. — А кресты? У всех есть кресты на шее? Не слышу! Что? У кого нет? У тебя? Немедленно в лавку купить!

Проследив, чтобы его приказание было выполнено, он обращается к своему помощнику — пожилому человечку в церковном балахоне поверх цивильной одежды, который наливает в купель из цинкового ведра воду.

— За совершение таинства все заплатили?

— Да, все восемь, — бурчит тот, не оборачиваясь.

— А теперь покажем, как мы умеем креститься. — Отец Михаил принимает позу дирижера симфонического оркестра. — Ну-ка все вместе, три-четыре… Эй, дядя… Да, ты… Ты бы еще левой ногой это делал. Кто же так крестится? Внимание, все смотрят на меня. Показываю для всех, а для тебя в особенности. Правой рукой. Подчеркиваю — правой. Все знают, где правая рука? А ну, все подняли правую руку вверх. Так, чтобы видел. Нет, женщина, это не правая рука… Что? Какая рука? А вы как думаете? Если она не правая, то какая? Или у вас их пять? Вы подняли левую, а мне нужно правую… Ну и что, что вы левша? Разве я об этом спрашивал? Это вам не… не ложку держать. Так, все поднимаем правую руку. Вот теперь вижу… знаете. Теперь складываем три первых пальца правой руки вместе концами, ровно, два остальных пригибаем к ладони. Сделали. Теперь повторяем за мной… Вот так. Теперь еще раз. Три, четыре. Уже лучше. И еще раз…

Я проникаюсь невольным уважением к этому батюшке. Серьезный тип. Прав был настоятель, когда посоветовал ему не закрываться в монастыре, а работать с народом. Прав.

Проведя инструктаж, Карелин приступает к обряду. Обряд тот час же фиксируется несколькими объективами, что дает мне возможность не возбуждая подозрения тоже отщелкать батюшку в разных ракурсах.

По окончанию Карелин по очереди обходит цепочку людей, раздавая благославление. Свыкнувшись со своей ролью стороннего наблюдателя, на короткое время упускаю из виду, что для отца Михаила, я всего лишь один из приглашенных на крестины и вспоминаю об этом только тогда, когда он оказывается передо мной. Делать нечего, я тоже прикладываюсь губами сначала к кресту, потом к руке, выражая про себя надежду, что батюшка имеет привычку мыть руки с мылом, после посещения отхожих мест. Глядя на его ладонь, мне невольно приходят на память строки из повести Шукшина «Калина красная», разговор главных героев, если кто помнит: «Это с такими руками — ты бухгалтер! Такими ручищами только замки ломать, а не на счетах…»

Но дело не только в его руках. Иметь крепкие руки и крепкое телосложение не преступление. Просто на верхней стороне ладони возле основания большого пальца я замечаю маленькую, побледневшую от времени и потому еле-заметную татуировочку: пять маленьких точек, как число пять на игральной кости. В нашей стране, где согласно официальной статистике, каждый десятый, либо уже сидел, либо только отбывает срок, значение этой незатейливой картинки известно даже школьникам. Значит, Вано был прав — у отца Михаила уголовное прошлое.

Сведения, добытые Альваресом, с которым я встречаюсь вечером, усиливают подозрения, относительно Карелина.

— С этим батюшкой что-то не то, — говорит Вано. — Не совсем чисто с его анкетой. Вернее нет: я неправильно выразился — с его анкетой все слишком чисто. Я был в ЖЕКе, на подведомственной территории которого находится дом батюшки Михаила. Задвинул телегу паспортистке, что я, мол, судебный исполнитель, которому поручено разыскать злостного неплательщика алиментов. Имя я взял с потолка, но заявил, что, возможно, этот человек сменил свое «заглавие» и теперь называется совсем по-другому. За мои красивые глаза и некоторую сумму, мне позволили кинуть взгляд в домовую книгу. Переписал я все данные Карелина и стал дальше копать. И выяснилось, что дальше то ничего и нет! Такое впечатление, что он с неба свалился сразу в девяносто четвертый год, когда появился в монастыре с кучей денег. Паспорт, согласно записи, ему выдали в нашем же городе в декабре девяносто третьего. На первый взгляд, ничего странного в этом нет. Тогда как раз начался массовый обмен старых советских паспортов на новые. Родился он, опять таки согласно паспорту, тоже в нашем городе. Остаток времени и денег я потратил на то, что побывал в районных ЗАГСах, и даже добрался до городского архива. Так вот, следов Михаила Николаевича Карелина, родившегося в мае шестьдесят третьего года, я нигде не нашел. Свидетельство о рождении этого человека в нашем городе не выписывалось. Потом я отправился в паспортный стол. У меня там двоюродная сестра жены работает — старший лейтенант. Результат меня ошеломил — такой паспорт тоже не выдавался! Нет, паспорт настоящий, печати, подписи и все такое прочее, но анкеты Карелина, его заявления, которые обязательно подаются в паспортный стол для получения паспорта, нет. Тогда я сел, пошевелил мозгами и вспомнил, что примерно в это время, то есть ближе к середине прошлого десятилетия, у нас были разоблачены два чиновника МВД, которые тырили чистые бланки паспортов нового образца! Ты улавливаешь связь?

— Михаил Карелин пришел в монастырь под чужим паспортом?

— Под своим паспортом, под своим! Другое дело, что этот паспорт липовый, как, уверен, и имя. Раньше его звали как-то по-другому.

— Да, странный тип, но на убийцу Воронова он по портрету не подходит. Свидетель показал, что человек, сидевший за рулем «Москвича», был очень коротко подстрижен. А у Карелина патлы. Найти киллера, по чисто техническим причинам, он не мог. У него просто не хватило бы времени, если только он не сносился с преступным миром.

— А если сносился?

— Человек, который хочет стать монахом, не будет сохранять связи с уголовной средой. Хотя ты прав, что-то есть в этом человеке, — говорю я, разглядывая фотки, которые сделал цифровой камерой.

— Слушай, Вано, а можно на компьютере ему прикид поменять? Чтобы морда его осталась, а одежда была другая. Не хочется, чтобы Жулин знал, что речь идет о духовной особе.

— Конечно можно.

— Вот и чудесно. Тогда замени ему этот его малахай на что-нибудь нейтральное. На пиджак там или свитерочек. Только не затягивай с этим.

Альварес обещает выполнить мою просьбу этим же вечером — у него дома есть компьютер.

3

Возвращаюсь домой я поздно, но Тамарки, которая собиралась после работы заскочить к подружке, еще нет, и мне приходится ужинать одному. Проглотив порцию пельменей, и запив их зеленым чаем с лимоном, я сваливаю тарелку и кружку в раковину, предоставив Тамаре Андреевне почетное право мыть посуду. Сам же, с трудом разыскав валяющийся под диваном пульт, растягиваюсь перед телевизором, как и подобает приличному главе семейства. По всем каналам полным ходом шпарят боевики и только по одному — повтор передачи «Что, где, когда» столетней давности. На нем и останавливаюсь.

Телезритель — учительница средней школы из Больших Мурашек задает вопрос команде знатоков, чем таким особенным были обтянуты кресла, на которых восседали судьи в древнем Вавилонском государстве. Знатоки начинают срочно совещаться и, корча рожи, выкрикивают самые разнообразные варианты ответов. Минута проходит, капитан команды озвучивает свою собственную версию: кресла судей были обтянуты кожей их предшественников, которые были изобличены в кривосудии и выносили несправедливые приговоры. Сидя вот на таких гарнитурах, новые судьи не очень-то горели желание брать мзду. Ответ правильный и знатоки получают балл в свой актив. Глядя, как капитана команды остальные игроки, в знак крайнего восхищения, похлопывают по плечам, так что он едва удерживается, чтобы не свалиться под стол, начинаю испытывать раздражение.

Щелкаю дистанционкой — экран гаснет. Тишина. Почему мне вдруг стало не уютно? Может, жалко стало вавилонских судей? Ничего подобного. Так им и надо. Судить надо правильно, как подсказывает закон, совесть и здравый смысл. И, тем не менее, этот интересный древний обычай опять напоминает, в каком виде находился убитый областной прокурор Перминов. С него ведь тоже шкурку сняли. И на эту шкурку посадили то, что от прокурора осталось. Интересно, а виски из судейских голов тоже пили древние вавилоняне? Не знаю, но думаю, что нет. И областных прокуроров у них тогда еще не было. Все, стоп… Это уже крыша съезжает. Не от этого мои нервы начинает колбасить — сыт я по горло всякими древностями: я хочу жить в настоящем. История, конечно, штука интересная, когда ею не подменяют настоящее. А здесь?

Сначала скифы и князь Святослав, потом эти неумытые, вонючие и вечно вшивые варвары-феодалы, которые только и знали, что носится с диким ревом по полям, рубя каждого встречного и поперечного, знать не знали и знать не хотели ничего другого, а теперь непонятно почему стали прообразом этого идеала настоящего мужика (что до меня, то будь моя воля, я бы отнес слово «рыцарь» в разряд бранных слов, и это было бы самым правильным), а теперь, когда я захотел скрыться от забот в телевизоре, а там мне про Вавилон талдычат. А что мне расскажут завтра? О том, как жрецы Майя вырезали у пленников сердца и показывали их восходящему солнцу?

Перед глазами опять начинает мелькать картинки из недалекого прошлого, накрытый простыней мертвый Володя Никитюк, аккуратно вычищенная половинка прокурорского черепа со снятым скальпом, наполненная желтой жидкостью. Синяк с пеной у рта доказывающий, что его парень не виноват в этих убийствах.

После получасовой медитации в компании с вышеуказанными видениями, я достаю телефонный справочник и ищу фамилии на «с». Синяков в нашем городе, оказывается, гораздо больше, чем я предполагал. Целых пятнадцать штук, но только один из них имеет инициалы «И. С.»

Набираю указанный номер. Мне отвечает женщина.

— Илью Сергеевича можно? — спрашиваю ее.

— Его нет дома.

— Как только придет, передайте ему, что звонил Сергей Лысков. Скажите, что я взвесил все и решил еще раз все обдумать. Может, что и выйдет. Он поймет, о чем идет речь. Он может мне позвонить. Мой телефон 289-14-78. Запишите…

— Хорошо, записала.

— Запомнили, как меня звать? Лысков, Сергей Лысков.

— Не волнуйтесь, я передам.

Это правда, я в самом деле все взвесил и пришел к выводу, что парень из рыцарского ордена не убийца.

Синяк звонит, как раз в тот момент, когда я помогаю Тамаре снять плащ.

— Вы хотели со мной поговорить? — спрашивает он

Голос у него пессимистичный и отчужденный.

— Да, Илья Сергеевич, я по поводу вашего парня… честно говоря, забыл, как его звать. Которого арестовали по подозрению в убийстве.

— Деревянко. Вячеслав Деревянко.

— Да его. Я подумал и полагаю, что не все еще потеряно. У него есть шанс.

— В вашей конторе что, начались финансовые трудности? — с некоторой долей злой иронии парирует он.

— Напрасно вы так, Илья Сергеевич.

— По-другому не получается. Слишком долго вы думали.

— Так вышло. Все очень не просто.

— Вряд ли мы сможем заплатить вам за роботу. Мы наняли Славе адвоката.

— Это не важно. Скажите как он?

— Медицинская комиссия признала его психически нормальным, его перевели в тюремный изолятор, виновным себя не признал.

— Я постараюсь что-то предпринять. Результатов не обещаю, но…

— А на результаты я и не надеюсь и не жду. От вас не жду.

— Всего хорошего.

— Счастливо, — отвечает Синяк, но без всякой веры и надежды, не говоря уже о любви.

Наверно он и вправду подумал, что я захотел на нем немного заработать.

— Почему ты решил вдруг изменить решение? — интересуется Тома, которая, конечно, все прекрасно слышала.

— На юридической фене это называется «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами».

Естественно, моей ненаглядной не терпится узнать про эти самые «обстоятельства». Я рассказываю ей про древний вавилонский обычай.

— Хороший обычай, — одобряет маленькая садистка. — Давно пора у нас такой завести.

— Вот именно: кто-то подумал так же, как ты. И не только подумал, но и воплотил в реальность. Теперь вспомни, в каком виде был Перминов? Если ты прибавишь к этому еще и то, что он когда-то тоже был судьей, ты получишь прекрасный мотив.

— А он был прокурором, а не судьей.

— Раньше ему приходилось быть и судьей. Вот смотри.

Я нахожу и раскрываю свою записную книжку.

— Вот смотри: районный судья в городе Петрозаводске — раз… Судья в Пскове — два… И три — судья во Владимире.

— Значит, если следовать твоей логике, убийца — человек приезжий. Выследил Перминова, убил и смылся. Как ты хочешь искать его, да еще на добровольных началах?

— Не знаю. Может быть и не буду искать. В крайнем случае, можно подкинуть идею с местью судье адвокату этого паренька. Пусть использует ее при защите обвиняемого. Кстати, а где находится Петрозаводск? Владимир знаю, Псков знаю. Петрозаводск тоже что-то до боли знакомое, только меня сейчас переклинило. Знаю, что где-то на севере, а где не могу вспомнить. Север у нас большой.

— Я всегда догадывалась, что по географии у тебя были сплошные двойки, — уверенно заявляет Тамара. — Петрозаводск — это на дальнем востоке.

Чтобы избежать спора, я нахожу на полке среди книг старый атлас, выпущенный еще двадцать лет назад. Никакого Петрозаводска на дальнем востоке конечно нет. Есть правда Петропавловск, но мало что он — Павловск, но он еще и — Камчатский, так, что двойки по географии получал не я, а кто-то другой. В процессе того, как я издеваюсь над подругой, уже сам, без всякой карты, вспоминаю, что этот городок расположен где-то между Питером и Мурманском. Так и есть, вот он. Я оказался прав. Это не Дальний восток и даже не просто восток, но все равно далековато.

Итак, у меня на примете есть такие местечки: Владимир, Псков и Петрозаводск, где Перминов работал судьей и, следовательно, мог «неправильно судить». Но в котором из них? А если он во всех этих местах «судил неправильно»? А если это случалось чаще, чем хотелось бы? Где мне искать мстителя? Три региональных центра для «добровольных начал» — это многовато. Пожалуй, в самом деле, придется подарить идею защитнику Вячеслава Деревянко и столичным следопытам, может, они не поленятся проверить версию? Пока что на мне висит и вяжет по рукам и ногам дело архиепископа Феодосия, на продолжении которого я сам же и настоял, на свою голову.

4

Во вторник я перехватываю Александра Жулина, когда он идет на службу, в полутора сотне метров от милицейского отделения. Накануне я всучил ему фотографии Михаила Карелина. Жулин естественно не мог не спросить, в чем я подозреваю это человека и кто он вообще такой, но я, помня, что обещал клиенту избегать малейших утечек информации, ничего ему не сказал. Правда я заметил, что ежели вдруг это достойный человек окажется гадом, и у меня будут этому доказательства, то право надеть на него браслеты я предоставлю Жулину. Саша знает, что обычно я за свои слова отвечаю, поэтому, поворчав для приличия, согласился и попросил позвонить вечером.

Я позвонил. Трубку снял лейтенант Петухов и сказал, что капитан Жулин сегодня отпросился пораньше, так как у одного из его домашних юбилей. Делать было нечего. Пришлось звонить ему на дом, но все мои попытки успехом не увенчались. Сначала трубку сняла молодая женщина, судя по голосу уже «под шофе», попросила подождать, но Жулина я так и не услышал. Вместо него в наушник долетали звуки музона и обрывки веселых голосов. Я плюнул и решил повторить попытку через полчаса. Теперь мне сказали, что Александр курит на площадке с гостями. Только ближе к девяти часам, я, наконец, поймал его, но только затем, чтобы сообразить, что ни к каким серьезным разговорам он не способен. Пришлось откладывать на следующий день.

Я не хочу, чтобы вы думали, что я такой уж садист, который стремится оторвать своего товарища от праздника, ради своих меркантильных интересов, но время неумолимо движется вперед, и Феодосий уже давным-давно потерял терпение, а заодно с ним и надежду возвратить себе деньги. Все наши шаги, относительно остальных знакомых Воронова, пока не принесли никаких результатов. Единственная надежда — это попробовать расковырять прошлое Карелина: может там есть что-то такое, что может пролить свет на происходящие события.

Морда у Жулина сегодня вполне стандартная из той серии, что бывает у людей на следующий день после хорошего застолья. Так как я появился на свет не два дня назад, то догадывался об этом и пришел не с пустыми руками.

Мы здороваемся, вернее я, а он только слегка кивает, и я протягиваю ему полулитровую стеклянную бутылку.

— Что это, пиво? — хмуро интересуется он.

— Нет, это «Боржоми» настоящий, из аптеки, — говорю я, протягивая ему ключи с брелком-открывашкой. — В твоем состоянии это намного лучше пива. Промывает желудок, печень и прочищает мозги. Рекомендую.

Он открывает пузырь и всасывает его содержимое с быстротою японского пылесоса.

— Гадость, — кратко подводит итог выпитому. — Пиво лучше.

— Ты выполнил мою просьбу? Проверил того человека по картотеке?

— Обижаешь, — говорит он через открыжку, и я жалею, что не прихватил с собой противогаз.

Он достает из внутреннего кармана куртки фотографии, которые я дал ему.

— В компьютерной базе данных это типа нет, — выносит приговор Жулин. — Он чистый.

— Подожди, имечко у него может быть другое, я же тебя предупреждал.

— Мы сосканировали изображение и вели поиск по общим портретным чертам, но этого типа, который на фотографиях, у нас нет.

— И в республиканской базе нет?

— Нет. Мы задавали и общий поиск применительно к девяносто четвертому, девяносто третьему годах. Пусто. А там должны быть все, которые были ранее судимы, кроме тех, кто уже умер.

— То есть?

— Компьютерный банк данных начал формироваться не так давно и всех, кто проходил ранее по каким-либо делам, вносили задним числом. Работа была гигантская, велась не один месяц. Таких правонарушителей, про кого было достоверно известно, что к моменту начала работы они умерли, не вносили.

— То есть, ты хочешь сказать, что если он был преступником, но на момент формирования банка данных он числился мертвым, его бы не внесли?

— Именно так.

— Понял, — вздыхаю я.

— Извини, но я сделал все что мог. У тебя еще нет… как его… «Боржоми»? Все горло сушит.

— Больше нет.

Нам по пути: ему в отделение, мне в контору. Некоторое время мы идем вместе.

— Что у вас за фиеста вчера была?

— Папаше шестьдесят лет стукнуло, — объясняет Жулин. — Вся семья собралась. Брат старший из Петрозаводска приехал, лет семь как не виделись.

— Из Петрозаводска? Интересно. Он там живет?

— Да. Он у нас человек энергичный, деловой не то, что я: так и засохну в ментовке. А у него там своя фирма. Занимается поставками карельской березы. Сейчас на это большой спрос.

— Карельской березы… Она что, там растет?

— А ты как думал? Петрозаводск — это же административный центр Карелии!

Я едва не подпрыгиваю на месте и с минуту глупо смотрю на капитана.

— Ты чего, Лысый?

— Ну-ка, повтори еще раз, что ты сказал?

— Петрозаводск — столица Карелии. А что?

5

— У меня есть две новости, — говорю я Тамаре, как только оказываюсь на пороге «Зеты +», — просто хорошая и очень хорошая. Какую ты хочешь услышать сначала?

— Да все равно, — отвечает она, — давай просто хорошую.

— Я, кажется, нашел того, кто профинансирует мое маленькое расследование. То, что связано с областным прокурором.

— И кто же это будет?

— Тот же, кто платит нам сейчас. Наш клиент — Феодосий Луцкий.

— Не поняла, ты намекаешь, что человек, убивший прокурора и укравший деньги у архиепископа — это…

— Не исключено, что это одно и тоже лицо. Только это строго между нами. Если мое предположение не подтвердится, не хотелось бы, чтобы надо мной все потешались. Это право я предоставлю только тебе, любимая.

— А очень хорошая новость?

— Мне придется на некоторое время уехать. У тебя есть прекрасная возможность отдохнуть от меня.

Лицо Тамары приобретает выражение человека, который по ошибке вместо кофе выпил большую порцию столового уксуса. Видя, что она берет в руки тяжелую линейку, скрываюсь в своем кабинете.

Глава X

1

Шасси АН-24 авиакомпании «Российские авиалинии» глухо стукаются о бетонные плиты взлетно-посадочной полосы. Скрипят тормозные колодки, и у меня отлегает от сердца. Сели. Приземлились.

Думайте обо мне что хотите, но я не считаю самолет самым лучшим транспортным средством, когда-либо придуманным человеком для путешествий. К сожалению, это не только самый мною не любимый, но и самый быстрый вид перемещения человека в пространстве, а живем мы в век скоростей и постоянного цейтнота, поэтому хочешь, не хочешь, а летать иногда приходиться. И все-таки, когда мне приходится забираться в этот дюралевый цилиндр с двумя длинными плоскими штуковинами по бокам, самоуверенно названными человеком, в обиду птицам, крыльями, я начинаю чувствовать себя, как выброшенная на берег рыба.

Нет, высоты я не боюсь — я просто не хочу с этой высоты навернуться. Когда в автомобиле отказывают тормоза или он летит под откос, то все равно до самого последнего момента остается надежда, что мы еще способны действовать, что-либо предпринимать, не важно удачно или нет, главное, мы еще верим, что можно что-либо сделать, даже тогда, когда сделать уже ничего нельзя. А вот если на высоте, скажем, десять тысяч метров у лайнера отказывают двигатели и он камнем устремляется к земле, чтобы превратится в кучу цветного металлолома, то скажите, какие тут еще могут быть действия или надежда? Одно только утешение — маршрут пролегает далеко от Украины, и если хохлы вздумают проводить очередные военные учения с применением ракет класса «земля — воздух», имеющих обыкновение попадать в гражданские самолеты, то пусть хоть десять раз пуляют, все равно до нашего самолета ни одна такая ракета не долетит. За остальное ручаться не могу.

Кстати я здесь не один такой «смелый», кто предпочел бы самолету ролики или скейтборд, если судить по долетающим до моих ушей фразам двух впереди сидящих пассажиров. Их я слышал, отчасти потому, что кресла АН-24 расположены близко друг к другу, отчасти из-за того, что есть на свете категория людей, которые говорят громко, даже если сами думают, что они шепчут.

— Что, очко жим-жим? — издевательски спросил своего соседа тот, что сидел возле иллюминатора.

— Да пошел ты! — ответил второй и добавил: — Ты себе как хочешь, но я обратно поездом поеду.

— До «обратно» еще надо суметь дожить! — как-то уж очень серьезно заметил первый. — Кто знает, может это наш последний с тобой день? Как думаешь?

— Сплюнь!

— Здесь нельзя плевать, я лучше по дереву постучу.

Первый попытался постукать по голове второго, но тот отбросил его руку.

— Ладно, не злись, — миролюбиво заметил первый, — я шучу для поднятия боевого духа. А то ты совсем, как я вижу, расклеился. Не бойся, если что — сразу нас валить не станут. Поживем еще… какое-то время.

Разговор мне становится интересным, я подвигаюсь ближе к спинкам их кресел и еще больше навостряю уши.

— Лучше скажи, ты все продумал, что и как говорить? — спросил второй.

— Подумал, подумал. Не бойся, еще раз говорю. Мы все сделали по понятиям. К нам претензий быть не должно. Я по трубе мобильной с Жорой-Торпедой калякал.

— Это еще что за гусь?

— Ну ты даешь, это ж правая рука самого Артемьева! Так Торпеда сказал, что, мол, не сыте, все будет путем. Да и не до нас им, думаю, будет. Ты же не считаешь, что только ради нас двоих сходняк соберется. Мы — мелочь, а там у них базары серьезные вестись будут. Слухи ходят, что Артемьев хочет Татарина из дела вывести, только не знает, какую предъяву ему выставить. Татарин хитрый.

— А Татарин этот, он что, тоже из местных?

— Тоже, тоже. Все, закрой поддувало. Разговорился, — запоздало спохватился сидящий возле иллюминатора, в то время как я, откинувшись на спинке кресла, закрыл глаза и сделал вид, что сплю.

Итак, несмотря на все опасения, полет прошел нормально, все системы не подкачали, террористы захватом не угрожали, а стюардесса была мила и услужлива. Мне даже удалось погладить ее по круглому заду (думаю, ей было приятно, потому, что она сделала вид, что не заметила), когда я задержал ее на несколько минут возле себя под тем предлогом, что мое морально-психическое состояние нуждалось в срочной терапии. Самолет не был заполнен под завязку, стюардесса присела на пустовавшее возле меня кресло и принялась рассказывать, что самолеты этого типа отличаются небывалой надежностью, и даже если с одним мотором что-либо произойдет, то другого вполне хватит, чтобы совершить посадку, а если и второй откажет, то пилот, а он мастер высокого класса, может преспокойно спланировать до самой земли. Если ей верить, то тот сарай, в котором я летел, эксплуатируется в воздухе уже три десятка лет (это, между прочим, заметно) и ни разу не ломался, даже не был в ремонте. Надо сказать, что последнее обстоятельство меня нисколечко не успокоило, скорее наоборот, и чтобы переключится на другую тему, я стал расспрашивать о ее городе (экипаж был местным). Вскоре ее позвал какой-то хмырь с первого ряда кресел, которому захотелось минералки и она ушла, оставив возле меня стойкий запах французских духов — made in Torkey, Istambul.

Спускаясь по трапу и чувствуя себя заново рожденным, я уже примерно предполагаю, куда будет правильно направить свои стопы. Жаль только, что в спешки сборов, я совсем не подумал о том, что здесь несколько иная широта, чем там, откуда я прилетел. Если у нас скоро зазеленеет травка на лужайках, то здесь весной еще даже не пахнет, и я в своей легкой куртке и кепке-жириновке чувствую себя крайне не уютно.

Два говоривших о каком-то сходняке пассажира и теперь оказываются впереди меня, так что я им едва не наступаю на пятки. Это весьма характерной наружности лоходромы, глядя на которых понимаешь, что обсуждать с ними пятый концерт Рахманинова для фортепьяно с оркестром все равно, что мочиться в ящик письменного стола. Один из них, глянув на одиноко стоящее здание аэровокзала, недовольно качает головой, на которую напялена черная норковая шапка.

— Да, это не Монте-Карло! Ты уверен, что мы не лажанулись и прилетели куда надо?

— Уверен, — буркнул собеседник.

— А чё это они решили в такой дыре собраться?

— А вот ты сам у них об этом и спросишь.

— Нашел дурака.

Получив в багажном отделении свой багаж, состоящий из одной спортивной сумки, выхожу на площадь перед зданием. Осматриваюсь: «лоходромы» поймали частника на «Волге» и теперь запихивают свои туши в салон. Следуя их примеру, я тоже ловлю мотор, что совсем не трудно — их тут много, гораздо больше, чем желающих ими воспользоваться, а местный аэропорт интенсивностью пассажирских рейсов не отличается. Всего за десять баксов «командир» довозит меня в самый центр Петрозаводска. Здесь намного теплее, чем у взлетного поля и путем расспросов попавшихся мне на пути аборигенов, вскоре нахожу юридическую консультацию «Фемида».

Никого из знакомых у меня здесь не было, поэтому перед тем, как выехать на место, мне в целях установления хоть каких-то контактов с местным населением, пришлось еще раз напрячь Жулина, а тому, в свою очередь, своего брата, который, покопавшись в своей памяти, а заодно в памяти своей электронной записной книжки, позвонил в Петрозаводск некому Борису Андреевичу, у которого был друг, подруга жены которого была, в свою очередь, замужем за хорошим знакомым некоего Александра Евгеньевича, который много лет кряду проработал в городском уголовном розыске, а два года назад вышел в отставку и открыл собственную контору по оказанию юридических услуг и консультаций для граждан и организаций. Вот к нему на фирму я и держу путь.

Время еще рабочее — два часа дня, но особого моря клиентов я там не замечаю. Сама фирма располагается в длинном здании местного филиала «Россевергипроводхоз», который часть своих служебных помещений раздал под офисы частным шарашкам. Весь офис состоит из одной комнаты, отделенной от общего коридора небольшим предбанником — тамбуром.

— Здравствуйте, мне нужен Александр Евгеньевич Письменный, — говорю я седоватому мужчине с задумчивым лицом, на котором уже проступили несколько глубоких морщин.

— Письменный — это я, — отвечает тот, и выражение его лица превращается из задумчивого в вопросительное.

— Меня зовут Лысков, вам должны были звонить насчет меня.

Он роется в своей седой голове, но все-таки вспоминает.

— А, ну да, конечно, Сергей… Николаевич… если я не ошибаюсь.

Я говорю ему, что именно так оно и есть, он встает и протягивает мне руку. Встает он довольно резво, и я вынужден констатировать, что, не смотря на седину и морщины, мужичок находится в отличной спортивной форме. У него крепкое рукопожатие.

— Итак, Сергей Николаевич, чем я могу вам помочь? Как мне сказали, вы вроде как журналист.

— Не совсем так, я, вроде как частный детектив. Просто в настоящее время я выполняю работу для одного крупного периодического издания. Они проводят журналистское расследование и в этой связи наняли меня.

— Интересно, — говорит Письменный неизвестно почему, ведь ничего интересного я ему еще не сказал, но он сам тут же поясняет, что он имел ввиду: — Впервые вижу настоящего частного сыщика.

— К сожалению, не могу вам ответить тем же.

— Да, вы правы, чего-чего, а юридических консультаций у нас хоть пруд пруди. Штаты милицейские постоянно сокращаются, а куда потом идти нашему брату? Сержантский состав идет в охрану, ну а офицеры, особенно те, кто с образованием переквалифицируются в юристов. Благо работа есть. А, скажите, какого рода это журналистское расследование?

Я пожимаю плечами.

— Увы, но мне это не известно. Мне дали совершенное конкретное задание, которое заключается в том, что нужно найти одного человека. Человек этот предположительно был жителем вашего города. Но для чего моим клиентам это нужно и что они хотят от этого человека, мне не сочли нужным сообщать. Скажу лишь только, что это, очевидно, что-то сенсационное, потому что на поиск этого человека отпущены средства. В обиде вы не останетесь.

— Это хорошо, — оживляется Письменный. — Что же это за издательство такое богатое? Я его знаю?

— Это очень известное издательство и вы его знаете, — говорю я и замолкаю, показывая, что имя моих клиентов — тема исчерпанная.

— Понимаю, понимаю, — согласно кивает головой Александр Евгеньевич, — я тоже всегда свято соблюдаю конфиденциальность своих клиентов. Ну что там с этим человеком? Что вы про него знаете, кроме того, что он местный житель? Имя, адрес, профессия?

— Увы, Александр Евгеньевич, увы, а может быть и к счастью: ибо в том случае, моим клиентам не пришлось бы обращаться ко мне, а мне, в свою очередь, к вам, и мы бы сидели без работы. Итак, я предполагаю, что этот человек жил здесь где-то до середины осени девяносто третьего года. Как его зовут, мне, к сожалению, не известно. Имя возможно Михаил, а возможно и нет. Еще у меня есть его изображение.

Я показываю Письменному несколько фотографий отца Михаила, те самые, которые давал Жулину и над которыми, помня о пожеланиях нашего клиента архиепископа, «поработал» Альварес, так что нельзя догадаться, что речь идет о духовной особе. По этой же причине, я не сообщаю Письменному его теперешнюю фамилию.

— А почему вы решили обратиться именно ко мне? — спрашивает он, поглядев на фотки. — Чем я-то могу вам помочь? С таким же успехом вы могли обратиться к любому другому нашему жителю, показать ему фотографии и спросить, не знает ли он этого человека, который, может быть, жил здесь почти десять лет назад. Уверен, результат был бы одинаковый.

— Не скажите, Александр Евгеньевич, не скажите. Далеко не всякий проработал в милиции, в уголовном розыске в течение многих лет. К тому же вы не дали сказать мне самого главного. Дело в том, что этот человек, либо его близкие, могли быть замешаны в каком-либо преступлении, за которое могли быть, или даже наверняка были осуждены. Я не исключаю, что по местным меркам — это мог быть скандальный процесс или резонансное преступление. Также возможно, что и после всего этого нужный нам человек продолжал вести не совсем достойный образ жизни. Это мог быть тот же рэкет, либо преступления связанные с экономикой.

— Ну, это уже другое дело, Сергей Николаевич, — восклицает Письменный, — выходных данных, конечно, все равно маловато, но с этим уже хоть как-то можно работать. Сейчас мне, конечно, трудно что-либо сказать, глядя на эти фотографии. Лицо это мне не знакомо. Может и видел раньше где-то, но если вы говорите, что прошло столько времени, то… Сами понимаете. Ну, ничего, у меня сохранились контакты в органах, и я могу навести справки. Оставьте мне эти фотографии. Если ваша информация не ошибочна и речь, в самом деле, идет о преступлении, то думаю, что смогу вам помочь. Вы где остановились?

— Да пока нигде. С самолета и сразу к вам.

— Если ваши работодатели и впрямь люди не скупые, то рекомендую «Карелию», это тут недалеко, как выйдете, так сразу улица вниз. Сервис там чудный. Завтра, примерно, в это время заходите, может что-то и прояснится.

— Отлично, там и брошу якорь.

Я достаю из бумажника двести долларов.

— Если у вас появятся расходы, — объясняю я. — Еще раз уточняю вашу задачу — программа минимум: мне нужно узнать имя этого человека, чем он занимался, за что его судили и почему он уехал из города. В программу максимум, кроме указанной информации относительно этого человека, входит любая другая без ограничений.

Он наклоняет голову в знак того, что задачу осмыслил и деловито забирает бабки.

— До завтра. Надеюсь, у вас будет, чем меня порадовать.

Я встаю и протягиваю ему руку.

Пройдя по коридору почти до самой лестницы, обнаруживаю, что оставил у Письменного свой головной убор. Возвращаться — плохая примета, но ничего не поделаешь.

— Алло, соедините с Равилем Ильясовичем, скажите, что Письменный на проводе. Что?.. Придется побеспокоить, дело важное… — слышу я голос Письменного, когда снова оказываюсь в тамбуре.

Взявшись за ручку дверей, останавливаюсь в нерешительности, раздумывая, а вежливо ли это будет, если я вломлюсь к нему сейчас, помешав разговору.

— Слушай, ты, кукла наштукатуренная, — между тем продолжает Александр Евгеньевич весьма повышенным тоном, — если ты не хочешь, чтобы твой хозяин сегодня же тебя поганым веником с работы не попер, давай соединяй меня с ним!

Наступает тишина, видимо собеседница торопится выполнить просьбу Александра Евгеньевича, который чуть слышно цедит сквозь зубы: «сука». Оказывается, что Письменный вовсе и не такой уж деликатный, как показалось мне вначале.

— Алло Рамазан, это Шурик. Что?.. Значить есть причины, если беспокою. За линию уверен? Тогда слушай. Тебе такое погоняло, как Лаптев Дмитрий Федорович нечего не напоминает?.. А ты поднапряги извилины-то, в башке своей поройся, как следует. Помнишь того сученка, из-за которого ты год без доли был, лавэ с процентами отбивал, которые твои ребятишки просрали. Что?.. Слышу, вспомнил… Так вот, жив курилка. Кто-кто? Лапоть этот, вот кто!.. Гадом буду, живой он!.. Я с тобой говорю, а передо мной на столе фотография с его харей. Свежий портретик-то. Угу… Он, конечно, не помолодел за это время, но это он, хоть я его тоже не сразу узнал. Столько лет прошло. Значить, зря вы на Купороса пургу гнали, что он фраера замочил, а капусту прибрал. А все, оказывается, наоборот вышло и те обугленные мослы, что на пожарище нашли, это и был Купорос, а вы его болезного по всей стране разыскивали!.. Короче, слушай, кто-то, я пока еще не знаю кто, опять начал дело это ворошить. Приехал к нам лох один, баксами раскидывается, назвался частным детективом. Так вот он теперь разыскивает Лаптева, вернее даже не столько его самого, сколько всю ту историю. Правда если ему верить, он даже не знает, как этого Лаптева зовут, он показал мне только фотографии… Что? Почему ко мне?.. Пес его знает. А кто-то ему сказал через пятые руки, что я работал в угрозыске в то время, когда все это происходило, ну вот он и решил: кому же тогда знать, если не мне? Я, правда, сапогом прикинулся, мол, не помню такого, я и в самом деле не сразу допер о ком идет речь, но чтобы связь не рвать, обещал ему разузнать все, что возможно. Сказал, что подкатит завтра где-то в это время. Он сейчас должен быть в «Карелии». Мне кажется, что он знает гораздо больше, чем говорит… Плетет мол, что какая-то газета проводит расследование и все такое прочее… Ладно, Рамазан, скажи лучше, будешь делать что-то или нет? Я ведь тебе по дружбе все сообщил… Я понимаю, много с тех пор воды утекло. Забылось многое. Может и не стоит опять пыль поднимать? В конце концов, Купорос, Лапоть этот, и как тебя из-за него братва чуть на перо не поставила, это все ведь в прошлом. Жив остался и слава богу. Да и деньги уже наверняка разбазарены, не собрать…

Письменный на некоторое время замолкает. Пока он молчит, я думаю, что можно сказать мне почти повезло, что я это все сейчас слушаю. А если мне позволят убраться отсюда живым, тогда я скажу даже, что мне повезло в десятикратном размере.

— Ладно, ладно, не кипятись… — опять доносится голос с той стороны двери. — Не хотел тебя обижать. Я тебя знаю: ты не такой человек, кто позволит себя безнаказанно кинуть. Срок давности — не для тебя. Не обижайся. Я просто к тому, что может не стоит большую волну гнать. И Папу ставить в известность тоже не стоит. В конце концов, за попадалово свое ты честно ответил. Бабло это с процентами за девять лет, сколько уж там, я не знаю, теперь твое по понятиям, может его и можно будет из Лаптя вытрясти. Так что на фраера этого приезжего не стоит всю братву поднимать. Сам можешь поговорить. Возьми с собой еще одного или двоих, кому веришь как себе. А мне много от тебя не надо. Надеюсь, что не обидишь старика, подкинете к пенсии пару копеек, а будешь ты что-то делать или нет — это меня не касается.

Александр Евгеньевич снова притухает, но на этот раз совсем не надолго. Жаль, что мне приходится слышать только одного из участников разговора.

— Нет, нет, — вдруг начинает протестовать он, — ты меня суда не мешай. Мое дело: прокукарекал, а там хоть рассвет, хоть закат. Да и Лаптев этот тоже не доходяга последний, троим из твоих людей белые тапки выкроил, да так все спроворил, что и менты, и вы его самого в покойники записали… Ладно, допустим, я соглашусь. Какая будет моя доля? Хорошо, но мне нужны гарантии. А вдруг у него за душой уже нет ничего? Вдруг он теперь нищий? Что тогда? Меня ведь его шкура паршивая не интересует. Это тебе он напакостил, а не мне… Ладно, хорошо… Запоминай: отель «Карелия», Лысков… э-э-э… Сергей Николаевич… Но лучше пока его не трогать. Все равно он ко мне придет, никуда не денется. Он и бабки уже отдал. Ладно. Встретимся вечером и перетрем детали.

После этого следует еще один звонок, очевидно, домой жене, которой Письменный говорит, что задержится на работе и к ужину его можно не ждать. Не дожидаясь, как отреагирует на это его половина потихоньку выхожу в коридор, жду несколько минут, во время которых размышляю, а не вломить ли ему по чайнику, да хорошенько, по первое число, узнать, все что касается этого Лаптева и гуд бай, «Карету мне, карету!» — на попутках до Питера, а там хоть на паровоз, хоть на аэроплан. Вот только этот мужичок тоже сделан не из ваты. Не подумайте, что я боюсь какого-то там Письменного, просто наш разговор может получиться довольно шумным и привлечь внимания тех, кого это никак не касается. Вошедшая в офис «Фемиды» посетительница решает вопрос «бить Письменного или не бить», в пользу последнего.

Подождав еще несколько минут, возвращаюсь к Александру Евгеньевичу, который вместе с посетительницей составляют исковое заявление, приношу ему извинения и забираю свой головной убор.

2

Указанную Письменным «Карелию» я обхожу десятой дорогой — слишком уж сомнительным оказался этот тип, чтобы следовать его рекомендациям. Такси довозит меня до гостиницы «Онега» с вполне милым сервисом. Здесь есть все: от проституток до вида на Онежское озеро.

Принимаю душ. Немного любуюсь северными красотами. Вспоминается из детства: «Однажды отец Онуфрий отправился Онежским озером…» Стихотворный Онуфрий вызывает в памяти другого отца, архиепископа Феодосия, и я соображаю, что нужно шевелить ластами, если я не хочу просидеть здесь до следующего Нового года. С Письменным получился прокол, поэтому надо соображать самому, чем я и занимаюсь. Продумав дальнейший план действия, спрашиваю себя, а правильно ли я сделал, что вообще остановил свой выбор на гостиницах? Кто его знает, что у этого Рамазана с головой? Вдруг он контуженный и у него не хватит терпения ждать до завтра? В «Карелии» он меня не найдет. Но чего стоить проверить другие отели, которых здесь не так уж и много? Письменный ведь знает мое имя! Может до завтра никому я не понадоблюсь, а может уже через полчаса здесь появятся люди Рамазана. Съезжать надо немедленно!

Собрав свой нехитрый багаж, я, включив абажур на стене, выхожу из номера. В середине длинного коридора напротив лестницы сидит дежурная по этажу — еще молодая женщина с очень пышными формами.

— Как вы уже уезжаете? — удивляется, видя меня при полном параде со шмотками.

— Увы, обстоятельства, порой сильнее нас, — говорю я, отдавая ей ключ от номера.

— Ключ не мне, — протестует она, — ключ оставьте внизу!

— Видите ли, — говорю я, вручая этой сдобной красавице щедрые чаевые, — я бы хотел оставить за собой этот номер еще на сутки. Пусть все остается так, как будто я никуда не уезжал.

— Эта ваше право, — соглашается дежурная, — номер вами оплачен.

— Когда вы заканчиваете смену?

— Завтра в десять. А что?

— Вот завтра, когда будете уходить, сами отдадите ключ от номера, а пока пусть он побудет у вас.

— Ага, — понимающе улыбается женщина, — вам нужно алиби для супруги?

— Вы очень догадливы. Когда вы рядом, Фрейд отдыхает.

Не знаю, слышала ли она о Фрейде, но она понимает, что это комплимент и ей это приятно. Она обещает сделать все, как я прошу.

На самом деле это мне нужно вовсе не для супруги, которой у меня еще нет, а на тот случай, если Рамазан хоть и не решит меня сразу похищать, то все равно посадит внизу в холле своего человека, чтобы тот присматривал за мной. Тот наверняка справится внизу, на месте ли я и так как ключа не будет, то получит утвердительный ответ, и будет торчать, как дятел на дереве, неизвестно сколько времени.

Спустившись по лестнице, стараясь лишний раз не светиться, выглядываю из-за угла и, дождавшись момента, когда вновь очередной приехавший клиент отвлечет внимание администратора, незамеченным выскальзываю из отеля.

Увидев мужика с сумкой, таксисты, словно по команде, изображают на небритых физиях огромные улыбки, но я, игнорируя их, сворачиваю за угол, прохожу метров триста дальше по улице и только тогда ловлю частника.

— На вокзал, на шестой скорости, командир!

— У меня нет шестой, — отвечает не понимающий юмора водила, — у меня и пятой-то нет.

— Согласен на четвертую, только побыстрее.

Вокзал мне нужен только для того, чтобы сбросить в камеру хранения багаж. После чего я узнаю, где находится краевая библиотека, и двигаю туда. Время — шестой час, надо поторопится. Здесь не тот климат, о котором можно мечтать, собираясь в отпуск.

Читальный зал, в котором выдают периодические издания, полон народу. Это самое загруженное время. В основном — это молодые люди, студенты. Очередь возле стола заказов такая, что за это время можно было успеть выспаться стоя. Стоять и ждать — у меня просто нет времени. Итак я потерял драгоценные минуты, пока мне оформляли разовый читательский билет.

Стараясь не очень толкаться, чтобы не прослыть законченным невежей, но, в то же время, с нажимом протискиваюсь к началу очереди.

— Я здесь стоял, но отлучился. Живот что-то схватило, — говорю я изумленным библиофилам, и пока они делают квадратные от удивления глаза, пытаясь вспомнить, так ли это на самом деле, выпаливаю библиотекарше: — У вас есть подшивки местных газет?

— Разумеется, — отвечает сухая усатая вобла в очках.

— Чудесно. Тащите мне три самые читаемые за девяносто третий и… — я задумываюсь, — пожалуй, за девяносто второй год.

— За девяносто второй, девяносто третий, — повторяет она, — их надо поднимать из хранилища. Это минут сорок!

— Ничего, я подожду, — соглашаюсь я.

— Мы работаем только до двадцати часов, а сдать взятую литературу надо до без пятнадцати. У вас не останется времени на работу!

Я смотрю на часы: сейчас пятнадцать минут седьмого, газеты будут искать пусть даже до семи и у меня останется три четверти часа.

— У меня целый вагон времени для работы. Я закончил с отличием курсы по скоростному чтению старых газет. Принимайте заказ!

3

Нагруженный пачками газет, я иду по залу в поисках свободного местечка. Из-за этого вороха макулатуры, собравшего на себе почти десятилетнюю пыль, мне хочется чихать как от нюхательного табака.

Начинаю сразу с девяносто третьего, с мая месяца. Мне требуется десять минут, чтобы в одном из сентябрьских номеров наткнуться на большой заголовок «Человек, которого подозревали в том, что он кастрировал рэкетира, сгорел?».

В небольшой заметке рассказывалось, что останки подозреваемого в убийстве двух человек, которые сами относились к рэкетирской группировке некоего Татарина, недавно вышедшего из тюрьмы, где он отбывал срок за умышленное убийство, гражданина Л, были найдены среди обгоревших развалин его собственного дома. Уточнялось, что этот самый Л, одному перерезал горло опасной бритвой, второго, при помощи того же орудия, кастрировал, после чего бросил на пустыре связанного, с кляпом во рту. Когда его нашли, тот уже скончался от шока и потери крови. Несмотря на то, что заголовок заметки заканчивался вопросительным знаком, ее автор, казалось, не сомневался в том, что погибший был именно гражданин Л, а не кто другой.

Я не сомневаюсь, что это тот случай, который мне нужен. Во-первых, убийцу называют просто Л, а Письменный называл Рамазану фамилию Лаптев, во-вторых, три трупа, которым Л, по меткому выражению Александра Евгеньевича, выкроил белую обувь, в-третьих, пожар и, в четвертых, упоминающийся Татарин. Уверен, что это Рамазан и есть, ведь именно ему пришлось отдуваться за то, что его люди профукали большую сумму денег. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что его деньги пошли на проведение восстановительных работ православного монастыря.

Странный он, этот Лаптев — сначала мочит всех подряд, потом меняет имя, уходит в религию, а все деньги, которые ухитрился добыть с риском для жизни, отдает в фонд церкви. Дальше проводит долгие годы в молитвах и наставлении заблудших на пусть веры в Бога, серьезно увлекается богословием, как вдруг опять принимается терзать человеческую плоть, словно взбесившийся хищник. Ладно, допустим, прокурор пошел под нож или, вернее, под меч по той же самой причине, что и эти трое. Лаптев огласил ему приговор еще тогда, просто Перминов получил отсрочку. Но зачем обворовывать архиепископа? Разве так бывает, что одной рукой человек дает, щедро, бескорыстно дает, а другой ворует?

Все это так нелогично и глупо, что в голове не укладывается. Трудно, очень трудно, когда действия преступника не ложатся в нормальные логические рамки. Такое впечатление, что это два различных человека. А может это вовсе и не отец Михаил? Чушь. Письменный его опознал! Но я бы не удивился, если бы Карелиных оказалось двое, если бы у батюшки оказался брат-близнец. Короче, подробности хочу, дорогие товарищи, подробности! Кого убил Лаптев, когда получил свой первый срок, при чем здесь Перминов, которого девять лет назад уже здесь не было. Он уже служил во Пскове.

Я просматриваю брехаловку дальше, переключаюсь на две другие, но там все тоже самое, про останки гражданина Л на пожарище, про то, что он уже сидел за убийство и про то, как он разделался с двумя рэкетирами. С одной статейкой мне, правда, везет больше чем с другими. Вернее не с самой статьей, в которой содержатся уже упомянутые факты, а с ее заголовком: «Суд Линча». Это уже кое-что. Это мотив. Суд Линча, насколько мне известно, применялся на Диком Западе в условиях, когда произвести нормальное судилище было по каким-то причинам затруднительно или вообще невозможно. Иными словами — это самосуд. Значит, Л, а то что это Дмитрий Лаптев, он же Михаил Карелин, теперь понятно даже идиоту, просто решил их таким образом наказать. За что? Пред тем как вернуть газеты, я записываю фамилии и имена авторов этих статей, а также дежурные телефоны редакций.

Выйдя из душного зала, в не менее душное фойе, я тут же завладеваю мобильником и прокручиваю записанные телефоны, без особой на то надежды, ибо прошло уже почти десять лет, эти люди могли давно поменять место работы или место жительства или, вообще, говоря по-русски, врезать дуба. Кроме того, имена корреспондентов вполне могут оказаться их журналистскими псевдонимами. И все-таки с одним человеком мне везет, хотя именно на него я почти не надеялся, уж больно имя у него казалось выдуманное: Романов Николай — слишком знаменитое имя, чтобы быть настоящим. И, тем не менее, этот человек существует и работает в той же редакции, как и девять лет тому назад. Мало того, что Романова зовут Николай, у него еще и отчество оказывается Александрович!

Дежурная по редакции девушка даже сдуру говорит мне его адрес и домашний телефон, хотя, наверное, не имеет право это делать. Во всяком случае, будь на месте Романова, и узнав, что какая-то дурочка-снегурочка раздает мой адрес первому прозвучавшему в телефоне голосу, заставил бы ее сожрать в сухомятку городской телефонный справочник.

Я и так вычислил бы, где обитает этот человек, но поскольку эта мадамочка сэкономила мне время, спасибо ей огромное.

4

Николай Романов обитает явно не в Зимнем дворце. Его жилищу, равно как и другим окрестным домам, название «трущебы» подходит куда более, чем «палаты». Внешний вид Романовской конурки вполне соответствует наружному. Сам хозяин меня впускает, даже не спросив, кто я и что мне нужно в такую пору. Апатия и равнодушие сквозят в каждом его движении.

— Николай Александрович?

— Да, — кивает он непричесанной головой.

Одного взгляда на помещение и на того, кто в нем живет, достаточно, чтобы определить, что передо мной старый холостяк, который, после потери жены (умерла или бросила), стал стремительно спиваться, опускаясь по общественной лестнице с одной ступени на другую. Конечно, он пока еще держится, ходит на работу, что-то там пишет, пытается напрягаться, но на его припухшем, землистого цвета лице уже оставила следы своих когтистых лап бездна одиночества и алкоголизма.

Одно меня радует — то что здесь тепло, а то еще немного и мои уши почернели бы на морозе.

— У меня есть к вам серьезный разговор, Николай Александрович.

— Проходите в комнату, — приглашает хозяин, — можете не разуваться.

По правде говоря, ввиду особой «стерильности» пола, я и не собирался.

Единственная комната Романова завалена самыми разнообразными вещами. Предметы гардероба, немытые тарелки и чашки, книги с оторванными обложками, старые журналы навалены в самых разнообразных местах. Возле батареи, в треснутом керамическом горшке, доживает свои последние дни неизвестное мне растение, со сморщенными и желтыми, как лицо президента компании «Samsung», листьями.

Единственное место, где, пожалуй, нет пыли — это клавиши пишущей машинки, стоящей на столе, по той причине, что Романов иногда к ним прикасается, когда строчит свои заметки. В углу на тумбочке работает небольшой черно-белый телевизор, экран которого демонстрирует агента национальной безопасности Николаева, в кроличьем ритме удовлетворяющего очередную покоренную им девицу.

Хозяин указывает мне на стул, но я предпочитаю приземлиться на диване, так как ему доверяю больше, чем чахоточным ножкам стула.

— О чем вы хотели поговорить?

— Это вы написали заметку в вашей газете «Суд Линча»?

Романов ныряет в самые отдаленные закоулки своих извилин, но по глазам вижу — без посторонней помощи он оттуда не вынырнет.

Я бросаю ему спасательный жилет, в виде уточнения времени и некоторых уже известных мне обстоятельств. Не без натуги, но он вспоминает, о чем идет речь.

— Да, конечно, был такой случай в истории нашего города, — соглашается он. — А что вас конкретно интересует?

— Абсолютно все, что не попало тогда в газеты. Например, кого и за что убил Дмитрий Лаптев, когда получил свой первый срок. Почему, наконец, вы назвали заметку «Суд Линча», ведь само ее содержание не раскрывает заголовка. Значит, назвали вы ее так подсознательно, исходя из уже известного вам. И не только вам, но и вашему редактору, который не счел нужным скорректировать заголовок.

— Вы кто? — наконец, догадывается поинтересоваться Романов.

— Это не важно. Скажем, я дальний родственник одного из участников тех событий, который хочет узнать правду, и забудем об этом. Важно другое: вы отвечаете на мои вопросы, а я плачу вам тысячу рублей.

— А если я вам не скажу? — вдруг заявляет эта трухлятина.

«Если ты мне не скажешь, — думаю, — я прищемлю тебе голову дверью от шкафа, и буду давить, пока ты не заговоришь. Не поможет: придется прищемить другое место».

— А какой вам смысл что-то утаивать? — говорю я вслух. — То, что случилось, не подпадает под определение «государственная тайна»? В то время, об этом знали многие и кроме вас. Теперь хочу знать я. И плачу за это. Что вы теряете, разве что у вас под кроватью спрятан станок, на котором вы печатаете деньги?

— Две тысячи! — заявляет Романов.

— Полторы, — парирую я, — полторы!

— Ладно, — соглашается собеседник, — полторы.

Я отчитываю ему три новенькие, пахнущие типографией фиолетовые бумажки и навостряю уши.

Надо отдать должное Романову, рассказчиком, вопреки всему, он оказался очень хорошим. Когда он закончил, у меня даже сложилось впечатление, будто бы я сам присутствовал при этом.

Глава XI

1

Давным-давно, почти двадцать лет назад жили-были в городе Петрозаводске брат и сестра: Наталья и Дмитрий Лаптевы. Родители у них умерли. Брат был на пять лет старше сестры и, на момент начала повествования, ему исполнилось двадцать лет. От армии у него была отсрочка, потому что кроме него у Натальи никого из родственников не было. Работал Дима в порту водителем грузовика. Летом восемьдесят второго года, оставив ненадолго сестричку дома, он махнул в Ленинград, поступать на заочное отделение политехнического института. В институт он поступил и домой возвращался радостный. Скорее всего, это было самый последний раз, когда он вообще чему-либо радовался. Как только новоявленный студент-заочник подошел к дому — его счастье кончилось.

Его встретила пустая квартира, хотя он и давал сестре телеграмму о приезде. Соседи сообщили, что Наташа в больнице, но, пряча глаза, посоветовали ему почему-то сначала сходить в милицию.

Как оказалось, Наташа была сильно избита, а потом и изнасилована двумя своими сверстниками. Ее вообще чудом удалось спасти. Имена насильников были известны доподлинно: Игорь Гусев и Олег Механошин, так же как имена свидетелей. Один из преступников, Гусев, учился в той же школе, что и девушка, в параллельном классе. Ему и принадлежала идея насчет изнасилования. Однако Дмитрий с изумлением узнал, что они не только не задержаны, но против них даже не заведено уголовного дела.

— Ну, что, Лаптев, будешь подавать заявление? — спросил его участковый.

Вяло так спросил, всем своим видом показывая, насколько ему неохота принимать такое заявление и вообще во что-либо вникать. Это было понятно. Олег Механошин был сынком одного из партийных боссов, и портить с ним отношение никому не хотелось.

Почему Механошин подружился с пареньком из простой многодетной семьи Гусевых, росшим без отца, с матерью, работающей уборщицей, не совсем было понятно. Может быть, он своим еще не созревшим до конца чутьем понимал, что грубый увалень Гусев выгодно оттеняет его собственную персону. А может, ему доставляло удовольствие играть роль этакого покровителя, угощая своего приятеля деликатесами, о которых тот, до знакомства с ним, и мечтать не мог. Гусев донашивал за ним и вещи: джинсы, кроссовки и прочие импортные тряпки. С другой стороны большие кулаки Гусева в любой момент были готовы обрушиться на того, кто посмеет хоть косо глянуть его корефана Олега.

— Ты сам подумай, — уговаривал Лаптева участковый, — но зачем тебе со всем этим связываться? Ты бы лучше без всякого заявления сам сходил к Механошиным. Поговорил бы, так, мол, и так: сестра в больнице. А у них такие возможности. Они и лекарства редкие достать могут и лучших врачей обеспечить. Ну и что, что они начальство? Тоже ведь не звери, а люди. Они тебя поймут, они помогут.

— А я схожу, — вдруг зло пообещал Лаптев, — вот сейчас заявление напишу и схожу.

Участковый только расстроено качал головой.

Впрочем, тогда их встреча не состоялась: после того, как все произошло, Механошины в полном составе укатили на юга, чтобы дать сыночку оправиться от потрясения.

С Игорем Гусевым оказалось не чуть не лучше. Мать Гусева заперла сына в квартире и ни за что не хотела открывать дверь, а когда Лаптев начал расходиться, вызвала милицию. Его выпустили только на следующее утро, пообещав, что при повторении подобного эксцесса посадят на пятнадцать суток и сообщат на работу. Дмитрию не оставалось ничего другого как пытаться установит справедливость цивилизованным путем.

Цивилизованный путь, однако, пробуксовывал. Заявление хоть и приняли, но все следственные мероприятия, допросы свидетелей и фигурантов, проводились так медленно, что казалось, это затянется на годы. Понятное дело, что ни о каком институте уже и речи быть не могло. Лаптев даже на установочную сессию не поехал. Сестру между тем, как только выписали из травматологии, сразу положили в психиатрическую больницу, потому что после всей этой истории у нее начались сильные психические расстройства и постоянные головные боли.

Сдвиг произошел только под конец года, когда умер один из самых больших коллекционеров медалей, орденов, званий и титулов — генеральный секретарь Брежнев. Новый генсек свою партийную и руководящую карьеру начинал именно в этих местах и всегда был к ним неравнодушен. Поэтому в срочном порядке стали подтягивать хвосты, наводить порядки в отчетностях во всех сферах жизни, в том числе и правоохранительной. Надо было соблюдать минимум приличий, и Гусева с Механошиным все-таки поместили в следственный изолятор. Через неделю был назначен суд. А как же: все должно быть по закону, раз есть заявление и проводятся следственные мероприятия, значит, все должно кончится судом.

Приговор удивил всех. Ясно было, что и так по отношению к двум малолетним насильникам он будет достаточно мягким, ожидали, что судьи найдут массу смягчающих обстоятельств, но такого большинство из присутствующих не ожидало. Постановление суда гласило, что ввиду того, что акт насильственного склонения к половой близости не доказан (это не смотря на несколько очевидных свидетельств) и виду заявления подсудимых о том, что все происходило исключительно добровольно (с каких это пор непризнания виновного, автоматически его оправдывает), то дело по факту изнасилования Наталии Федоровны Лаптевой прекратить, Олега Механошина оправдать, из-под стражи освободить прямо в зале суда. Что же до его дружка Гусева, то и он был признан виновным, но не в изнасиловании, а нанесении побоев Лаптевой и приговорен к году лишения свободы с отсрочкой приговора до окончания школы. Почему-то никто не задал вопрос, если все происходило добровольно, то почему Гусеву понадобилось избивать жертву?

Для Лаптева такое решение было не только проигрышем дела, но и позорной оплеухой, поскольку порочило его сестру. Так, пока судья читал последние строки, кто из болельщиков Механошина вполголоса произнес: «Смотреть лучше надо было за своей курвой, чтобы ноги, где попало, не раздвигала». Судья это тоже услышал, сделал паузу, но потом как ни в чем не бывало, продолжил читать дальше.

Когда дружков выпускали из-под стражи, то Механошин задержался напротив того места, где сидел Лаптев и скорчил презрительную гримасу, мол: «Ну что, козел, скушал?». Кто знает, пройди он тогда мимо, может все и обошлось, может и удержался бы тогда Дмитрий и не совершил уже задуманное.

Но Механошин не прошел мимо. Его прямо распирало от чувства безнаказанности. Он чувствовал себя героем и не скрывал этого. В тот момент все взоры были прикованы к нему, кто смотрел c подобострастным восхищением, кто с презрением и никто не заметил, как Лаптев сунул руку, держащую спичечный коробок, под полу пиджака в районе пояса и сделал им резкое, короткое движение вверх. Зашипела, загораясь, сера на головках спичек, туго примотанных к стволу самопала. Выбросив коробок, Дмитрий выхватил оружие и быстро поднял его на уровень груди Механошина. В этот момент прозвучал выстрел. Олег был убит на месте — большой стальной шарик пробил ему сердце. Наверное, он так и не понял, что же произошло на самом деле, и умер с презрительной усмешкой в адрес брата девушки, которой так никогда и не суждено было вернуться к нормальной жизни.

Поначалу все находились в таком шоке, что Дмитрий, выбросив ставший ненужным ствол, не спеша, прошел через пороховое облако, вышел из зала, спустился на первый этаж и только на выходе был настигнут и задержан бросившимся за ним нарядом милиции.

Через месяц в этом же зале состоялся суд уже над ним самим. Дмитрий рассказал, как он из стальной болванки на токарном станке в автомастерских выточил ствол самопала и взял с собой, так как предполагал пустить его в ход, если суд вынесет оправдательный приговор. Так оно и случилось. Тот же самый судья, что и в прошлый раз, зачитал ему приговор. За умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами (изготовление и хранение огнестрельного оружия, неуважение к советскому правосудию — посмел стрелять в зале суда!) его приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. Верховная комиссия по рассмотрению просьб о помилование заменила расстрел пятнадцатью годами лишения свободы. Адвокат Лаптева оказался человеком принципиальным, честным и напористым, и через полгода ему удалось несколько изменить формулировку обвинения и статью, сбросив своему подзащитному еще пять лет со срока. Десять оставшихся Лаптев отпыхтел полностью, от звонка до звонка.

Пока он сидел, его сестра умерла в больнице от кровоизлияния в мозг.

А осенью одна тысяча девятьсот девяносто третьего года в автомобиле «ВАЗ-2109», который был зарегистрирован на имя жителя города Петрозаводск Игоря Гусева, был найден труп его приятеля Петра Сидоренко, которому перерезали горло. Несколько часов спустя на пустыре за городом был найден и сам Гусев — мертвый, с вырезанными гениталиями. Оба официально были безработными, но на самом деле промышляли вымогательством денег с предпринимателей. По факту двойного убийства в тот же день было возбуждено уголовное дело. Отрабатывая версии, кто-то вспомнил, что несколько месяцев назад из тюрьмы освободился Дмитрий Лаптев, который мог захотеть свести счеты с Гусевым. В пользу этой версии говорил и способ убийства. Сидоренко же, скорее всего, просто попал под раздачу, оказавшись ненужным свидетелем. Но пока местные шерлок-холмсы строили свои версии, дом, в котором жил Лаптев, уже горел синем пламенем. Официальная версия пожарников сводилась к тому, что произошел взрыв баллона с газом. Пламя было настолько сильным, что только по нескольким фрагментам костей определили, что здесь погиб человек. Кости были признаны останками Лаптева.

Это все, что смог рассказать мне Романов. От себя могу добавить, что видимо Гусев и Сидоренко везли с собой крупную сумму денег, когда Лаптев совершил нападение, которая досталась ему в качестве трофея и, которую он позже пожертвовал монастырю. Татарин — он же Ренат Ильясович Рамазанов, под которым ходили Сидоренко и Гусев, сразу организовал поиски денег. Один из бандитов, которого Письменный назвал в телефонном разговоре с Татарином Купоросом, сделал тот же вывод, что и менты, и заявился на хату Лаптева. Купорос пришел один — урок с Гусевым и Сидоренко его ничему не научил, за что он и поплатился, сгорев в адском пламени, а его обуглившееся тело было принято за тело Лаптева. Позже кореша Купороса свалили на покойного и убийство Лаптева и пропажу денег.

Дальше, яснее ясного, Лаптеву удалось скрыться из города. Человек он уже бывалый, к тому же прошедший хорошую тюремную школу. Он знал, что надо было делать в подобной ситуации. Ему удается уехать в другой город и сделать себе документы на другое имя. Особо не раздумывая, он берет себе фамилию Карелин, как единственную память о родине. Но как жить дальше? Цель, ради которой он пошел в тюрьму, которой он жил все десять лет, которой бредил холодными тюремными ночами, выполнена. Те, из-за которых погиб его единственный родной человек, уже мертвы. Он остался совсем один. Он поселяется в монастыре, решает стать монахом. Настоятель обители, возможно, желая пристроить свою некрасивую сестру, убеждает Карелина отказаться от монашества и стать священнослужителем, мол, для этого поприща он подходит куда лучше.

В общем-то пока все логично. Но смерть Перминова в эту логику уже не вписывается.

— Вы не помните, Николай Александрович, фамилию судьи? — спрашиваю я, когда рассказчик, умолкнув, стал раскуривать сигарету без фильтра.

— Нет, — отвечает тот, — не помню. Знаю только, что вскоре он перешел служить то ли в милицию, то ли в прокуратуру. Словом, вскоре после суда над Лаптевым, он сменил род занятий.

Мой вопрос про имя судьи из разряда лишних. Я и так знаю, кто был этот человек, который сначала оправдал двух малолетних подонков, а потом попытался подвести под вышку брата их жертвы. А теперь скажите, что бы случилось с этаким вот судьей в древнем Вавилонском государстве? Правильно! С него бы сняли шкуру и натянули на кресло, на котором бы вершил судопроизводство новоназначенный судья. У нас не Вавилон (о чем иной раз приходится и пожалеть) и вряд ли кто-нибудь пожелал бы восседать на такого рода стульчике, поэтому, когда убийца ободрал Перминова, он его самого же и посадил на собственную шкуру.

Покинув Николая Романова, я выхожу на морозную улицу. Несмотря на то, что за считанные часы, что я нахожусь в этом месте, мне повезло многое узнать, нельзя сказать, чтобы я испытывал чувство глубокого удовлетворения. С одной стороны, все вроде встало на свои места, с другой еще больше запуталось. Так совершенно понятно, почему был убит Механошин, а его приятель даже кастрирован, можно даже понять, хотя это и не так просто, почему расчленили Перминова, но на кой убийце понадобилось мастерить из мертвеца чашу для питья? Мало мастерить — пить из нее! Делайте со мной, что сочтете нужным, но я твердо уверен, что человек, который решил посвятить жизнь служению Богу, который отдал все свои деньги церкви, так поступать не станет. Если он хотел отомстить Перминову, почему он еще тогда, выйдя из тюрьмы на волю, не попытался его разыскать? Это было бы совсем нетрудно сделать. Потому что он твердо решил поставить точку на своем прошлом.

Допустим, Лаптев-Карелин случайно, из газет или еще каким-то образом, узнал, что продажный судья теперь рядом, он вдруг сорвался, забыл про заповедь «Не убий», пошел и зарезал бывшего судью. Это было бы еще понятно, но чтобы он вот так сразу превратился в подобие людоеда из племени Мумба-Юмба? Слабо верится. С ума сходят не враз. Если бы у Карелина начало срывать крышу, наверное, это было бы заметно. А между тем, те, с кем беседовал Альварес, очень тепло отзывались о Карелине как о нормальном, высоко-моральном и рассудительном человеке.

Но нормальный человек, даже если он не верит ни в бога, ни в черта, так не поступит. Нормальный человек, даже мстя другому, не станет убивать невиновного вахтера-охранника. Для этого нужно иметь отклонения в самой основе!

Еще один вопрос и тоже далеко не праздный, а по своей актуальности даже превосходящий предыдущий — что мне делать теперь?

Все, что мог, я узнать, узнал и очень быстро, теперь с чистой совестью могу валить домой. Однако Александр Евгеньевич Письменный и его друзья уголовники знают мое имя и, стало быть, смогут узнать, откуда я прикатил: ну что им стоит посмотреть в гостинице, заполненный мною формуляр, где есть и мой домашний адрес? Могут пострадать и люди из той цепочки, по которой я пришел к Письменному, в том числе и родственник Жулина. Кто знает, что за отморозки работают на Татарина.

Я не могу поручиться, что через пару дней после отъезда, у меня на пороге не появяться крутые братки с автоматами. Не по своей вине, а по случайности, но я здесь наследил. Теперь надо убирать, если я хочу и дальше жить спокойно. Оборотень Письменный не советовал Татарину ставить в известность большой круг лиц. Скорее всего, он так и поступит. Лишние в доле ему не нужны. Значит, против меня будут максимум три-четыре человека: Татарин с одним или парочкой доверенных лиц и сам Александр Евгеньевич. Уборка, стало быть, будет хоть и трудной, но отнюдь не безнадежным мероприятием. Решено, спектакль с Письменным будем доигрывать до конца. Пока не знаю как. Как не знаю, где я буду проводить ночь.

В гостиницу возвращаться нежелательно: вряд ли Рамазан окажется настолько терпеливым, что будет ждать, когда завтра после обеда я приду в офис Письменного. Уверен, что меня попытаются найти раньше. Уже пытаются. Прозвонить другие гостиницы и узнать, нет ли там Сергея Лыскова, ничего не стоит. Надо подыскать другое место.

Мне приходит на ум идея. Может кто-то и скажет, что я любитель все усложнять, может так оно и есть, но в данный момент ничего другого я придумать не в состоянии. Я возвращаюсь к двери Романова и нажимаю на звонок. Как и в прошлый раз, мне приходится ждать, когда Николай Александрович соизволит открыть дверь.

— Это вы? — говорит он, безо всякого удивления в голосе. — Хотите, чтобы я еще что-нибудь вам рассказал?

— Я просто решил, что ваш увлекательный рассказ не был оценен мною по достоинству. Скажем прямо, я пожадничал. Спешу исправиться. Я принес вам дополнительную премию.

— Шутите.

— Вот доказательства, — говорю я, вручая ему еще одну пятисотрублевую купюру.

— Спасибо, коли так, — говорит он, засовывая деньги в задний карман не глаженых брюк.

— Еще на один вопрос ответите, Николай Александрович?

— Валяйте, — безразлично соглашается он.

— Вы знаете, где жил Лаптев? Его адрес. Или хотя бы, приблизительно место, где он жил.

— Где они жили с сестрой — нет. А вот там, где он погиб, помню.

— Разве это было в другом месте?

— Конечно. Когда Лаптева посадили, то квартиру конфисковали. Сестре была предоставлена жилплощадь в другом месте, правда ей она так и не понадобилась. Три месяца после освобождения до гибели он жил в другом месте. Снимал нечто вроде времянки в частном секторе.

— Вы можете, сказать, где это? А еще лучше нарисовать, как туда добраться. А то я совсем не знаю вашего города.

Он выполняет мою просьбу, и я с ним расстаюсь на этот раз, полагаю, окончательно.

От Романова я еду на вокзал, куда приезжаю как раз вовремя, чтобы купить билет на последний пригородный поезд идущий в сторону Питера и вскочить в вагон. За моей спиной двери закрываются. Пассажиров немного. Свободных мест завались — располагайся, где хочешь. Я прохожу по вагонам и, выбрав, на мой взгляд, самый теплый, подняв для тепла воротник куртки, втянув голову в плечи, забиваюсь в уголок. Под стук колес иногда приятно и думается, и дремлется. А если мои новые знакомые захотят меня поискать, бог в помощь! Я засыпаю…

Юрисконсульт Александр Евгеньевич Письменный сидит, подбоченясь, за длинным полированным столом и, чтобы скоротать время, раскладывает пасьянс из двух колод карт.

Увидев меня, он неохотно смешивает карты.

— Наконец-то ты изволил явиться. А я тут сижу, волнуюсь. Все гостиницы города оббежал, а тебя нет нигде, нехорошо, батенька мой, нехорошо. Я, понимаешь ли, тружусь для тебя, выполняю твою работу, а ты изволишь где-то развлекаться. Непорядок.

— Виноват, исправлюсь, — отвечаю я.

— Вот так-то лучше, — говорит Письменный, меняя гнев на милость.

Он подходит и снисходительно хлопает меня по щеке.

— Ладно, вольно, можешь расслабиться, тем более что у меня для тебя большой сюрприз. Я нашел того человека, который тебе нужен. Вот, пожалуйста, познакомься.

Из-за длинной портьеры возле окна выходит высокий, широкоплечий мужчина, раскосый с длинными запорожскими усами и почему-то в зеленой чалме.

— Но ведь это не он, — протестую я, — это же Равиль Ильясович Рамазанов! Известный бандит по кличке Татарин! Я его очень хорошо знаю!

— Никакой это не татарин. Это он, человек с твоей фотографии, только он сейчас пластическую операцию сделал, вот и не узнает никто. Хотя я понимаю, рожа у него действительно бандитская. Как посмотришь, так прямо и плюнуть хочеться, в рожу-то эту противную.

Письменный встает, долго шевелит челюстями, словно накапливая во рту слюну, а потом делает смачный плевок в Рамазанова. Тут до меня доходит, что никакого Письменного рядом нет, а есть большой двугорбый верблюд, которого я поначалу принял за Письменного, и нахожусь я не в офисе юридической консультации, а на засыпанной снегом улице. «Верблюд, здесь? Но почему? Ему же здесь нельзя. Он же замерзнет. Ему надо срочно в пустыню!» — приходит мне в голову.

— Не замерзнет, — слышится голос Рамазанова, который очевидно умеет читать чужие мысли, — не успеет. Я его раньше убью! Чтоб, гад, не плевался.

У Рамазана прямо из руки вырастает длинный сверкающий меч, как в «Терминаторе-2», который он всаживает в живот верблюду. Из того начинает хлестать черная кровь, как из нефтяной скважины. Верблюд хрипит и бьет лапами по снегу, который окрашивается в сверкающие антрацитовые цвета, и вдруг превращается в огромную свинью, рылом чрезвычайно похожую на Письменного.

— Вот видишь, Лысый, — говорит зарезанная свинья-Письменный, — ты мне не верил. А людям надо верить.

— Теперь-то он верит, что я — это я, — глухим голосом, как из погреба говорит Рамазанов.

Он стирает с лица верблюжью слюну, которая тянется, как пенка для ванны. Под слюной у Рамазанова оказывается рыцарский шлем.

— За веру надо выпить! — заявляет неизвестно откуда взявшаяся женщина.

Лицо женщины мне незнакомо, но я почему-то точно знаю, что это Маргарита из романа Булгакова. Только располневшая и одетая в униформу дежурной по этажу в гостиницы «Онега». В руке у ней пыльная бутылка, в которой плещется мутная темная жидкость. На бутылке наклеена этикетка, сделанная из школьной клетчатой тетради, на которой простым карандашом по-русски нацарапано: «Виски».

— За веру надо выпить, — эхом повторяет рыцарь и вынимает из-под плаща, с нашитым на нем черным бархатным крестом, человеческий череп. — А вот и кубок заздравный.

Череп грязный, весь в земле. Со лба сшелушиваются полусгнившие остатки кожи. Рамазанов откручивает макушку черепа, которая оказывается на резьбе, и женщина наполняет череп жидкостью. Грязь и гниль мгновенно исчезают, череп и в самом деле превращается в золотой сверкающий кубок. Переливаясь огнями, он слепит мне глаза…

Я просыпаюсь оттого, что мне в лицо бьет луч прожектора, установленного на столбе. Протираю глаза и вижу, что поезд стоит возле небольшой станции. Часы показывают начало второго, а это значит, что еду я уже около трех часов. По-моему достаточно, можно сходить. Станция к тому же подходящая, даже есть что-то вроде вокзала, где можно перекантоваться.

Стараясь отогнать нелепый сон, а больше связанные с ним переживания, я соскакиваю на посыпанную крупным щебнем платформу.

Станция называется Ладейное поле. Если верить надписи на стене вокзала, здесь есть даже кассы дальнего следования, это лишнее доказательства, что я высадился не в пустыне. Несколько сошедших со мной человек растворяются по сторонам и я остаюсь совсем один рядом со зданием станции.

Выкурив до фильтра сигарету, прохожу внутрь. «Нутрь» многолюдством не отличается. Кроме растянувшегося на скамейке во всей своей красе спящего бомжа и двух облезлых кошек, никого нет. Никаких касс ни дальнего следования, ни ближнего что-то не видно. Есть только одно единственное окошко, за котором тускло светится матовая лампочка. На мой стук показывается сильно заспанное лицо, которое оказывается женским.

— Вам что?

— Когда идет электричка на Петрозаводск?

— Утром. В пятнадцать минут седьмого. Через сорок минут пассажирский поезд Москва — Мурманск. Только плацкартных мест не осталось. Только купе или СВ.

— Чудесно, давайте купе.

Под утро я возвращаюсь туда, откуда приехал. Главное — ночь я скоротал.

2

Открывая тяжелую бронированную дверь магазина «Охотник», я спрашиваю себя, а правда ли это, что все охотники мастера травить байки и сочинять самые невероятные истории. Если это так, то почему все лавки, где продаются разные причиндалы для ловли и убийства братьев наших меньших, носят такое однообразное название? В любом мало-мальски приличном городе есть такой магазин, и каждый из них называется «Охотник» и никак не иначе. Где же их хваленая фантазия? Или она проявляется только на привале после третьей колбы?

— Три банки «Сокола», — говорю я продавцу: дородному, румянощекому детине, чем-то напоминающего мне покойного Гедеона Воронова, только без бороды.

— Ноу проблем, — заявляет тот, полагающий, что знает английский, — только билет покажите.

Я уверенно осматриваю все карманы и только потом делаю раздосадованное лицо.

— Вот блин, надо же, дома на комоде оставил.

— Мне очень жаль, но порох продается только по предъявлению охотничьего билета.

— А может, сделаешь исключение, а? Я ведь не ружье покупаю.

— Порох, как и ружья, по билетам. Принесите билет, тогда и будем разговаривать. Без билета можете купить дробь. Хотите дроби?

— Нет, дроби мне не надо. Капканы есть?

— Есть. Волчий и на водоплавающих: бобра, выдру. Хорошие, канадские.

— На волка. Давай показывай товар лицом.

Он снимает с полки капкан и проверяет его работу. Я уверяю его: это то, что мне надо. К тому времени в магазине нас оказывается только двое: я и он.

— А может, все-таки продашь пару тройку банок? — спрашиваю его. — Договоримся, а?

Он внимательно смотрит на меня.

— А для чё тебе столько? На волка собрался?

— На диких свиней!

— На кабанов! Так ведь не сезон!

— Готовь сани летом, парень. Ну, так что?

Он задумчиво чешет в голове. Видно, что он сам-то не прочь, только боится, что я могу оказаться не совсем покупателем. Надо заморочить ему голову и отвести от опасений.

— Извини, но без билета я порох продать не могу, — снова заявляет он, но совсем не уверено. — Вези билет, тогда, пожалуйста.

— У меня нет билета. Был бы, уже давно показал.

— Знаешь, я почему-то так и подумал.

— Ладно, я тебя скажу, зачем мне порох. Дело в том, что я не только охотник, но и рыбак. Порох мне нужен для рыбалки: форель глушить. Мне тут кореша один рецепт бомбочки подогнали. Могу с тобой поделиться.

Я начинаю импровизировать и рассказываю ему только что придуманное устройство пороховой бомбы, для запрещенного лова рыбы. Стараюсь придать голосу максимум убедительности, хотя прекрасно понимаю, что если эту придуманную мною фиговину удалось бы сделать и взорвать, то первым, кто всплыл кверху брюхом, был бы сам рыболов.

Если честно, то порох мне нужен и вправду, чтобы сделать бомбу, но только не для форели.

Выслушав меня, продавец веселится во всю. Он не из легковерных. К сожалению, в это самое время, в магазин заходит посетитель, и я вынужден прервать разговор. Когда мы снова остаемся одни, он подходит ко мне и говорит, понизив голос:

— Это все ерунда, что ты говоришь. Если не сышь попасть в контору за браконьерство, то используй лучше старый проверенный способ.

— Тол?

— Умница, догадался. И не хрен изобретать велосипед. Тоже юный техник нашелся!

— Тол — это хорошо, а только где ж его взять?

— Да господи, у тебя что, военных среди знакомых нет? Да любой «кусок» тебе сколько угодно взрывчатки предоставит, если заплатишь, конечно!

— Заплатил бы, только вот беда, нет у меня знакомых прапорщиков. Может у тебя есть?

Я показываю ему пачку долларов США. Это производит на него впечатление.

— Как выйдешь на улицу, чуть дальше по аллее есть киоск, — шепчет он, — а недалеко от него скамейка. Приходи туда к двенадцати часам, садись на лавку и жди. К тебе подойдет человек и скажет: «Привет, я от Гены. Что ему передать?». А ты ему ответишь: «Передай, что я на рыбалку собрался». Вот с этим человеком и будешь договариваться. Усек?

— Усек.

— Смотри, не перепутай!

— Не боись. Только, пусть этот, от Гены, приходит вовремя, чтобы я чего доброго к скамейке не примерз.

— Не примерзнешь. Сам, смотри, не опаздывай, ждать не будут.

Я бы не хотел, чтобы у вас сложилось обо мне впечатление, как о человеке, который может позволить себе разбрасываться бабками направо и налево. Если бы все было именно так!

Дело в том, что в той пачке баксов, только сверху лежит сотенная, остальные же купюры куда более мелкие, есть даже однодолларовые.

Вообще мне пришлось изрядно попотеть, убеждая архиепископа Феодосия в необходимости этой поездки, ведь все затраты, связанные с этим делом, несет именно он. Не то, что бы он жадничал, он просто не мог понять на кой мне нужно ехать в такую даль. Понятное дело, я не стал говорит ему, что речь идет не столько про кражу, сколько про неизмеримо более тяжкое преступление.

Единственно, что он от меня узнал, так это то, что товарищ сбитого машиной Воронова, отец Михаил, живет по левым документам и с левым именем. Я без утайки привел ему доказательство этого. Еще я сказал, что уверен, что в прошлом Карелина есть темная история.

— Хорошо, — почти кричал Феодосий своим дребезжащим голосом, — документы не настоящие, имя не настоящее. Но при чем здесь Петрозаводск? Только потому, что он — Карелин? А если бы он взял себе фамилию Задов? Куда бы вы, молодой человек, тогда отправились?

Не зная, куда бы оправился в указанном случае, я молчал, в то время как святой отец распалялся все больше и больше.

— Но даже если это и так, то почему вы думаете, что следы его именно в этом городе, а не в каком-нибудь населенном пункте Карелии? В той же Кеми или скажем… — Феодосий запинается, так как, похоже, больше городов в этом районе земного шара припомнить не в состоянии, — …в тундре, например?

— А если я вам скажу, что у меня было видение, из которого я понял, где мне надо искать? Что тогда?

— Тогда? — вскидывает на меня свои лохматые брови архиепископ, — тогда я скажу: «Темнишь, Сережа, ой темнишь! Кого обманываешь? Грех ведь обманывать, а обманывать лицо духовное — вдвойне грех. Ибо не меня ты обманываешь, а Господа, а Его еще никому обмануть не удалось!»

Чтобы поставить точку в этом скользком вопросе, я говорю, что у меня есть точная информация от некоего лица, которому я дал честное пионерское, что сохраню его имя в тайне. Вот поэтому я и вынужден молчать до поры до времени.

Господа я этим, конечно же, не обманул, кишка тонка, а вот Феодосий стал немного поспокойнее. Он продолжал ворчать по стариковски, но все-таки мне удалось его уломать.

Как видите терпение и настойчивость — это такие же необходимые для хорошего детектива качества, как ум, сообразительность и умение делать логические выводы.

3

Прибывший «от Гены» мало напоминает прапорщика и военного вообще. Скорее уж продавца мандарин и сушеного инжира. Это типичный кавказец примерно одинакового со мною возраста. Услышав условную фразу, он показывает мне на стоящую на противоположной стороны улицы ярко красную «Хонду».

— Тачку, видишь, да? Туда иди.

Я ухожу, а он остается на месте. По пути я оглядываюсь и вижу: он идет в противоположную от машины сторону. В «Хонде» еще двое, очень похожие на первого. Один сидит за рулем, другой разместился на заднем сидении. Я открываю дверь и заглядываю в салон.

— Зачем стоишь на пороге? — спрашивает тот, что сзади, смуглый парень с какими-то нескладными чертами лица и большими оттопыренными ушами, — залезай, не бойся. Наш тавар, твой купэц.

— Так не вижу я пока никакого товара.

— Так и я пока тоже не вижу дэнэг.

Я раскрываю спортивную сумку, которая при мне и достаю оттуда уже упомянутую пачку «капусты», как недавно показывал продавцу, потом кидаю ее обратно. Ушастый одобрительно кивает, поднимает с полика и ставит на сидение черную сумку, похожую на мою, только больше. Расстегивает молнию. Сумка до половины наполнена прямоугольными брусками, издали похожими на куски хозяйственного мыла.

— Этим не то, что форель-макрель глушить можно. Бэлый медведь взрывать можно.

— Взрывчатка хорошая?

— Обижаешь, дарагой. Товар первый сорт, мамой клянусь. Сам бы пользовался, только шума не люблю. Я вижу, ты клиент серьезный, поэтому для тебя еще кое-что есть.

Из другого отделения он достает лимонку Ф-1.

— Нравиться, дарагой?

— Нравится. Много этого добра?

— Для рыбалки хватит. Садись, пожалуйста.

Я забираюсь на сидение, но дверь закрыть за собой не успеваю. Тот, который подходил ко мне на скамейке, быстро вскакивает вслед за мной.

Всей своей массой он оттесняет меня от двери и приставляет к горлу финку.

Не могу понять, откуда он взялся? Перед тем как сесть в тачку, я осматривался по сторонам и мог побожиться, что ближе, чем на пятьдесят метров, не видел никого постороннего. Шустрый парень, ничего не скажешь.

— Сиди спокойно. Будешь хорошим, будешь здоровым, — говорит тот, что с ножом, который «от Гены», — а будешь плохим, шашлык из тебя делать будем. Хочешь шашлык?

— Не хочу.

— Умница, давай, Гиви, поехали, а то, здесь слишком людно.

Гиви, который уж запустил в двигатель, трогается.

— Давай бабки, лох, — приказывает мне лопоухий.

Я пытаюсь оттянуть молнию на сумке, которую держу на коленях, но у меня получается открыть только на сантиметров десять. Сейчас я играю в игру под названием «Трясущиеся руки».

— Да ты не волнуйся так, — успокаивает меня лаврушник, который поигрывает ножом возле моей шеи.

— А ты бы не волновался? Не могу открыть, замок заклинило.

Ушастый теряет терпение и отбирает у меня сумку. Так как молния в самом деле не поддается, он втискивает лапу, покрытую густой растительностью в образовавшееся отверстие.

От вопля, который он издает, у меня чудом не скручиваются уши. Мне еще никогда раньше не приходилось слышать такие вычурные ругательские слова, обильно разбавленные словами всех кавказских диалектов. Правду сказал продавец в «Охотнике» — хороший капкан, импортный. Однако, сейчас мне не до фольклорных изысканий. Еще не успел утихнуть его первый возглас, а я уже выкручиваю кисть чувака, сжимающую перышко, а другой рукой с силой всаживаю свой нож, который все это время, находился у меня в рукаве, наподобие козырного туза, в его бедро.

В то время, когда его кореша голосят дуэтом, ведущий тачку Гиви, теряется, явно не зная как поступить. Бросить руль и сразу кинуться на помощь или сначала остановиться, а потом заняться мной? Он снижает скорость и прижимается к бордюру, левой рукой, держа руль, другую, запуская под куртку. Но к этому времени, я уже успеваю у одного отобрать нож, отоварить другого с капканом на лапе по роже, завладеть лимонкой и даже выдернуть чеку.

— Лапы на руль положи, вонючка! Так, чтобы я видел. У меня граната! На вот, держи на память, — с этими словами, я кидаю кольцо от лимонки ему на приборную доску и кричу остальным: — Пасти позакрывайте, урюки. Еще хоть звук из ваших гнилых рыл вылетит, взорву всех к гребаной матери! А ты, Гиви, не останавливайся, продолжай ехать.

Оба страшно бледнеют и замолкают. Лица Гиви мне не видно, но и он приказ выполняет беспрекословно. Граната, видать, и в самом деле настоящая. В этом они меня не обманывали.

— Ну, что абреки, может поиграем в «А ну-ка, отними»? — говорю я поигрывая лимонкой перед их физиями.

Играть они не хотят. Через минуту, тот, что с капканом, просит, в паузах между словами кусая бледные губы.

— Послушай, дарагой, можна я сниму эту штуку. Мнэ очэн болно.

Второй, прижав руки к колену, в котором до сих пор торчит мой нож, только хрипит и мечтает, чтобы он сделал со мной, если бы ему представилась такая возможность.

— Потерпи, дорогой, потерпи, скоро приедем. Я же тоже терплю. Знал бы ты, как у меня устала рука держать эту хренотень, — ласково так успокаиваю я, помахивая зеленой дурой.

Когда мы оказываемся на пустынной улочке, я велю Гиви, снизить скорость до двадцати километров в час, но не останавливаться.

— Прыгай, курдюк, живо. Пока я гранату на тебя не уронил, — говорю я подрезанному.

Долго его упрашивать не надо, он переваливается через порог салона и неуклюже плюхается на асфальт.

— Привет Гене! — кричу я на прощание.

Дальше наступает очередь лопоухого. Под моим пристальным наблюдением, и с помощью моих же советов, он пытается высвободить из капкана окровавленную руку. Начало у него не очень удачное. Ну не охотник он, что уж тут поделаешь!

— А ты лапу перегрызи, как дикий зверь! — говорю я. — Не можешь? Слышь, Гиви, у тебя в бардачке, случайно, нет ножовки?

Гиви не отвечает и, только недовольно сопя, держится за баранку. Наконец, нескладный кавказец с большими ушами освобождается и следует за своим корешом, то есть прыгает на дорогу.

— Вот видишь, Гиви, как только твои дружки вышли, насколько дышать легче стало. А то они всю машину забздели. Они у тебя что, окромя гороха, ничего больше не жрут?

— Смейся, смейся, — цедит сквозь зубы водила, — мы еще с тобой увидимся, посмотрим тогда, что ты жрешь.

— Не при этой жизни, парень. Ну-ка, видишь подворотню? Давай, рули туда!

Не успевает он затянуть стояночный тормоз, как тут же получает от меня в подарок удар гранатой по башке и падает на руль. Подворотня оглашается бибиканьем. Я сваливаю его с руля на соседнее сидение и подбираю кольцо. Осторожно вставляю чеку на место и разгибаю в стороны проволочные концы. Разминаю кисть. Она у меня слегка онемела. Теперь посмотрим, что Гиви так упорно пытался искать под курткой? Ну-ка, что там у нас? Ух ты! Надо же — «Макаров». Настоящий! Заряженный! Полная обойма маслин. Вот как все удачно складывается, хотел пороха купить, нос погреть, а вместо этого целую волыну справил. Теперь мне это вся пиротехника вроде бы и не к чему. Капкан тем более.

Подумав несколько секунд, я все-таки прихватываю сумку со взрывчаткой с собой.

Все прошло, даже лучше чем я предполагал, ведь, говоря по правде, я с самого начала собирался кинуть этих ребят, хотя бы потому, что прекрасно понимал, что мой клиент совсем не обрадуется, узнав, на что я трачу его денежки. Теперь мне даже не надо беспокоится о своем морально-психическом состоянии. Совесть у меня чиста — не я первый начал.

Теперь мне надо отыскать, место, где девять лет назад сгорел неизвестный мне некий Купорос.

Глава XII

1

Ровно через двадцать четыре часа, как я впервые познакомился с юрисконсультом Александром Евгеньевичем Письменным, я возвращаюсь в его офис. Как и в прошлый раз, он там совершенно один. Не очень-то похоже, что Александр Евгеньевич страдает от избыточной клиентуры. Рискну предположить, что за последнее двое суток я и та женщина, что приходила накануне, являемся его единственными клиентами. Хотя зачем ему клиенты? У него ведь есть его дружки, с которых он тоже не прочь урвать, но хотя бы как в случае с Лаптевым.

— Сергей Николаевич! — восклицает он, вскакивая. — А я уж беспокоиться начал, что вы не придете! Я даже в гостиницу звонил, а там говорят, что такой у них не останавливался. Ну, думаю, уехал, варяжский гость, без меня все разузнал и уехал.

Мы здороваемся за руки. Письменный само радушие. Еще немного и он меня расцелует как Иуда Христа в Гефсиманском саду.

— А вы бы очень расстроились, если бы я уехал?

— А вы как думали? Тогда бы лишили меня возможности отработать врученный вами аванс, а я не привык брать деньги даром. Деньги — это очень хорошо, но они должны быть честно заработаны, только тогда можно почувствовать удовлетворение. Дурные, не заработанные деньги так же бездарно и теряются. Это я вам заявляю со всей ответственностью.

— Судя по вашим репликам и по тому нетерпению, с каким вы меня ждали, у вас есть, чем меня порадовать?

— Да есть, правда не совсем именно у меня, но я думаю, что вскоре вы все узнаете, получите так сказать полную исчерпывающую информацию. Сегодня, прямо с утра, я проведал всех своих бывших сослуживцев и узнал, кто непосредственно имел дело с, так сказать, нашим объектом, то есть гражданином, изображенным на фотографии. Фамилия его Лаптев и он действительно был фигурантом в одном деле, связанным с убийством. Убили двух парней, они занимались мелким рэкетом на рынке, ну и все, что с этим было связано. Я думаю, ваши работодатели из издательства не зря землю копытят, есть что-то в этом деле, какая-то тайна, а возможно даже сенсация!

— И вы знаете какая! — восклицаю я радостно. — Даже не вериться, что вы так быстро все раскопали!

— Ну, все ни все, — скромно бормочет он, как красна девица, — я знаю немногим больше вашего, но зато я узнал, кто именно тогда занимался этим делом и он согласен вам рассказать все. Мало того, он сообщил мне, что у него даже остались фотокопии документов, он вам их покажет. К сожалению, этот человек не смог придти, у него парализованы ноги и он вынужден проводить жизнь в кресле-каталке, но он ждет нас у себя. Я договорился.

Письменный просит его извинить и набирает номер телефона.

— Алло? Иван Иванович? Это Письменный вас беспокоит. Человек, о котором я вам говорил, сейчас у меня. Ну так что, нам можно приезжать? Все понял, спасибо, Иван Иванович, мы едем к вам прямо сейчас.

— Не знаю, чтобы я без вас делал Александр Евгеньевич!

— Ну, что вы, Сергей Николаевич, люди должны друг другу помогать, по мере возможности, — любезно отвечает он, но в следующую секунду его лицо становится подозрительным. — Кстати, а где вы все-таки устроились?

Помня о том, что они могли легко определить, где я остановился и даже подниматься в мой номер, отвечаю:

— В «Онеге». А вечером пошел проведать одного своего приятеля. В военно-морском флоте вместе служили. Думал забегу на полчасика, а оказалось на весь вечер и пол ночи. Так что пришлось там и заночевать.

— О! Значит, у вас было тяжелое утро. Сочувствую.

— Ничего, не в первый раз.

Письменный успокаивается. До дома, где живет «Иван Иванович», мы едем на тачке Письменного. У него двухсотый мерс.

— Иван Иванович живет за городом в собственном доме, — объясняет Письменный, чтобы я не очень волновался, видя, что мы покидаем пределы Петрозаводска.

Шоссе идет вдоль озера. С правой стороны тянется лес из хвойных пород деревьев. Наверно, летом здесь красиво, но только не теперь, когда за городскими пределами еще во всю лежит снег.

Вокруг дома, возле которого мы высаживаемся тоже сугробы, но зато все дорожки тщательно вычищены от снега и посыпаны песочком. Мы проходим во двор, Письменный, без намека на стук или звонок, открывает дверь и отступает в сторону, пропуская меня вперед.

— Прошу вас, Сергей Николаевич.

Я благодарю, прохожу в двери и тут же натыкаюсь животом на кулак. Да еще как натыкаюсь! Идущей сзади Письменный добавляет мне по затылку так, что в дом я проникаю на бреющем полете и подаю на пол. Кто-то еще добавляет пару раз ногой.

— Хватит, хватит, — доносится до меня голос сверху. — Поднимите его! Быстрее!

Двое человек подхватывают меня под руки и ставят на ноги. Письменный тут как тут, быстро вычищает содержимое карманов и ощупывает в других местах. Шмонать он мастер.

— Оружия у него нет, — авторитетно заявляет он так, будто ставит диагноз в поликлинике. — Это все, что у него с собой.

С этими словами он протягивает человеку, который приказал меня поднять, мои документы и портмоне. Рамазанов, а это как мне кажется он, молча раскрывает паспорт. Я же, получив еще один удар по затылку, временно выхожу из игры.

Очнувшись, я понимаю, что сижу на стуле, к спинке которого туго притянут скотчем. Татарин — тот, что проверял мои документы, Письменный и еще два человека, сидят за низким столом и играют в карты. Стойкий запах выкуренной анаши, царящий в комнате, забивал все остальные запахи. Рамазанов первым встречается со мной взглядом.

— Бросайте стиры, парни, гость очухался, — говорит он, встает и подходит почти вплотную.

Было бы над чем задуматься, если он хотя бы отдаленно напоминал Рамазанова, из моего сна, то есть каким он был в самом начале сна. Но нет, ничего похожего. Он даже не темный, а светло-рыжий, даже руки в рыжих пятнах.

— С пробуждением Лысков Сергей Николаевич. Что-то вы долго отдыхали. Мы даже и рамсик успели пару раз раскинуть, ожидая, пока вы проснетесь. Ваш друг, Александр Евгеньевич, чуть было не обчистил меня всего.

— Видать, сегодня мой день, — довольно отвечает Письменный, пряча выигранные деньги и противно хихикая. Своим смехом он напоминает мне героев мультика про Масяню.

— Пидор он, ваш Александр Евгеньевич, а не какой мне не друг, — говорю я и морда Письменного сразу становиться злой.

— Ну, это твои с ним дела. Они меня не касаются, — демократично заявляет Рамазанов. — Ты, Лысков, извини, что пришлось тебя вот так слегонца помять, но мне просто хотелось, чтобы ты сразу до конца себе все уяснил и ни питал никаких иллюзий, относительно наших намерений. Что мне от тебя надо, спрашиваешь?.. Мне надо, чтобы ты ответил нам на пару вопросов. Ответишь — поедешь домой, не захочешь отвечать — не обессудь: озеро недалеко. Глубокое, холодное, с подводными течениями. Так далеко заплывешь, что век искать будут — не найдут. Ну, что понял?

— Спрашивай, отвечу, — говорю я.

— Где сейчас Лаптев?

— Лаптев — это?..

— Ты под психа-то не хиляй! Меня интересует человек, про которого ты наводил справки. Чьи фотки ты отдал вот ему, — он показывает на Письменного. — Только не гони мне, что не знаешь, где он.

— Почему не знаю? Знаю.

— Превосходно. Где я могу его найти?

— Будешь записывать или так запомнишь?

— Постараюсь запомнить. А если нет, то ты ведь повторишь еще раз для меня. Не так ли?

— Найти его, в общем-то, не сложно. Приезжаешь к нам в город, как с вокзала, так сразу налево, а там на метро и до конченой станции. После еще с пяток остановок на 88-ом автобусе, а там уже рядом. Третье городское кладбище. Как зайдешь, так в сразу в самый конец, и влево. Вот примерно там его и можно найти. Крестик такой сварной, красочкой зелененькой выкрашен. Оградка с цветочками.

— Рамазан, по-моему, он недостаточно понял, — говорит Письменный.

— Заткнись, пока тебя не просят — чуть брезгливо морщиться Татарин, словно желая показать своим корешам, как он презирает этого бывшего мента-стукача и если имеет с ним дело, то только потому, что это выгодно и потому, что без стукачей в нашем обществе существовать сложно. — Говоришь, помер, значит, этот козел?

— Помер.

— От чего же он помер?

— Рак.

— Ладно, допустим. Тогда скажи мне, а какого ты сам сюда приехал? Что за пургу гнал про какое-то журналистское расследование? Учти, что от того, как ты ответишь на этот вопрос, будет многое зависеть. В частности уйдешь ты отсюда живым или нет.

Я начинаю рассказывать, что мы с «покойным» Лаптевым были соседями. Последний год он сильно болел и почти не вставал. Так как никого у него не было, я по возможности заходил к нему, присматривал за ним, ухаживал. Один раз он сказал, что у него есть золотишко, но оно далеко и его нужно еще достать. Вот тогда он и рассказал мне свою историю: про то, за что он срок получил, как потом вышел и стал за обиду дальше с врагами рассчитываться. Как сумку с деньгами отобрал и как еще одного замочил и сжег вместе с домом.

Так вот в тот же день, когда к нему попали деньги и когда его еще никто не искал, он догадался скупить на всю сумму в ювелирных лавках драгоценности, в основном золото: цепи там, кольца… Но у себя держать не стал, побоялся, поэтому завернул их в плотный пакет и спрятал недалеко от места, где он жил. Потом, когда пришлось срочно бежать, он не смог их взять, слишком много народу было. Вот только сказать, где он жил, Лаптев не успел. Застонал, бедняга, повернулся на бок и адью — умер. Мне естественно захотелось, как и любому бы на моем месте, разыскать клад, вот я и приехал сюда, чтобы найти место там, где был его дом. Для этого и придумал всю эту историю про расследование.

— Ну, хорошо, узнал бы ты, где он жил, а дальше? Где бы ты искал дальше? — спрашивает Рамазанов.

— А дальше я уже знаю где. Мне дом как ориентир нужен был.

— Хорошо, очень хорошо. Видишь ли, мужик, те, которых порешил твой больной соседушка, были мои люди. И деньги эти они везли мне. Они мои. Жаль, конечно, что твой знакомый копыта откинул. На него за это время проценты набежали хорошие, ну да ладно. С дохлого козла, хоть шерсти клок. Говори, где это место?

Я не отвечаю, думаю. Один из держащих меня молодчиков щелкает откидным ножом, который подносит к моему носу.

— Давай, дядя, шевели губами, а то поможем.

Что за напасть такая со мной сегодня. Все норовят ножичками попугать, прямо жуть.

— Отставить, — велит Рамазан, — он сам, скажет. Правда?

— Недалеко от его дома есть старая, брошенная котельная. Он спрятал деньги под одной из стен. В крайнем левом углу северной стены здания.

Рамазанов вопросительно смотрит на Письменного. Тот пожимает плечами.

— Не помню, — отвечает он, — надо съездить, посмотреть. А что с ним делать, а Татарин?

— Пусть пока в подвале у меня посидит, пока мы не вернемся. Ну, если только он вас наколет!..

Я вздрагиваю. Такой поворот меня совсем не устраивает. Я-то полагал, что меня возьмут с собой в качестве заложника на тот случай, если вместо клада в указанном месте Татарина будет ждать засада. Как же навести этих ребятишек на эту мысль? Так чтобы ничего не заподозрили. Тут я вспоминаю, подслушанную мною часть разговора двух пассажиров лайнера. Кажется они что-то говорили про сходняк и про то, как некий Артемьев давно хочет избавиться от Татарина. И какого-то Жору-Торпеду, правую руку этого Артемьева упоминали.

— Не я вас накалываю. А он вас накалывает, — я показываю на Письменного.

— Не понял, объясни, — требует Рамазанов.

— Ты чё мелешь, фуфлыжник, — подает возмущенный голос Александр Евгеньевич. — Чё несешь!

— Сам фуфлыжник! Кто сразу же после моего ухода из «Фемиды» позвонил этому… как его… Артюхину, или нет… О, вспомнил, Артемьеву и рассказал про мой приход? А? И еще сказал, что, мол, нужно прикинуть, как использовать то, что Лаптев жив, против Татарина.

— Ах ты, сука такая! — Письменный вскакивает со стула с явным намерением набросится на меня, но рука одного из людей Рамазанова, толкает его в грудь, возвращая в исходное положение. У второго в руке появляется «Вальтер», ствол которого упирается Письменному в затылок.

— Посиди пока, Александр Евгеньевич. Посиди.

— Ты что, Татарин, ему веришь?! Да он же фуфло конкретное тебе втюхивает!

— Хлебало закрой, сказал! Говори, Лысков, что начал.

— Ну, значит, это… Когда я вышел от Письменного, то скоро обнаружил, что оставил у него свою кепку. Я вернулся, подошел к двери, которая оказалась неплотно закрыта, и случайно услышал, как он разговаривал по телефону. Своего собеседника он пару раз назвал Ракетой. Жорой-Ракетой.

— Жорой Ракетой? Может Торпедой?

— Точно! Именно Торпедой!

Я прекрасно помнил, как зовут упоминаемого в разговоре человека, но в моем случае такие вот мелкие неточности придают рассказу правдоподобности.

— Хорошо, дальше.

— Речь шла о Лаптеве, что мол все думали, что он давным-давно мертв, а он оказывается живой. И теперь у некоего Артемьева есть возможность наступить на хвост Татарину. Что, мол, Татарин офоршмачился тем, что не смог найти Лаптева и клюнул на туфту, что тот типа мертв. Это раз. Во-вторых, можно подкинуть Татарину идею отыскать Лаптева и выставить того на бабки. Татарин, мол, жадный, он попытается провернуть все сам, не поставить в известность Папу, а деньги ведь общаковые. Короче, если Татарин клюнет и загнет косяк, то можно будет идти к Папе и выставлять Татарину предъяву.

— Во, урод! — возмущено восклицает тот, что с «Вальтером».

— Цыц! — прикрикивает Рамазанов, потом поворачивается к Письменному: — Что скажешь?

Возмущенный до самых пяток Письменный горячится и сразу делает ошибку, отрицая все скопом — и свой разговор с Торпедой и мое возвращение в «Фемиду».

— Гонит он все, сука! Я тебе звонил, а не людям Артемьева! А этот как ушел из моего офиса, так вернулся только сегодня.

— Это легко проверить вру я или нет, — заявляю я. — Там потом еще женщина к нему пришла, посетитель. Исковое заявление составлять что ли, не важно. Так я при ней кепку свою и забирал. Письменный еще смеялся. А бабу эту, посетительницу, он называл Валентина Тимофеевна. Если ее найти, она подтвердит, что я возвращался. Я заметил, что у него журнал есть, куда он всех своих клиентов записывает.

Поняв, что дал маху, Письменный бледнеет — тому, кто попадается на таких мелочах, не будет веры и в большом. Приходится идти на попятную.

— Все верно, вспомнил. Да, возвращался он за своим картузом. Взял его и ушел.

— Дрянь дело, Шурик. То ты не помнишь, что он возвращался, то помнишь, — в голосе Татарина есть нечто такое, от чего Письменный съеживается.

Наступает зловещая тишина. Слышно как где-то далеко грохочет поезд.

— А почему же он тогда сюда сунулся, этот тип, если знал все? — вступился за Александра Евгеньевича один из подручных Татарина. — Почему не свалил сразу же из города?

— Да ни хрена он не знал! — подает голос бывший мент. — Не звонил я никакому Торпеде! Вот он и не свалил! Что непонятно?

Татарин поворачивается ко мне.

— Говори!

— Да я и не думал, что вы меня сразу в оборот возьмете! Думал, следить за мной только будете, а я уж, зная об этом, как-нибудь смогу от вас оторваться. Мне ведь только и узнать надо было, где Лаптев жил. И потом, я подумал, если сразу сорвусь, то вы все равно меня найти сможете. При желании.

— Это верно, — соглашается Татарин. — Мы тебя из под земли бы вырыли.

Я понимаю, что мое объяснение слабовато, но ничего лучшего в голову не приходит.

— Рамазан, блин, — опять вступает в свою защиту Письменный, — ты же меня не первый день знаешь! Ты что, этому лоху вершишь больше чем мне? Ты что не видишь, что это туфта все, что он говорит? Я хотел подставить тебя?! Это смешно! Зачем это мне?

— За деньги, Шурик, за деньги. Ты ведь других подставлял за деньги?

— Так ведь я на тебя же работал, Рамазан!

— Если он врет, то откуда ему, приезжему, знать про Жору-Торпеду?

— А может он мент! Точно мент! Может это они, менты, специально так задумали, чтобы вас всех перессорить, чтобы братва перерезала друг друга.

— А ты кто, не мент, что ли?

— Так я это, я же бывший. Я же на пенсии!

— Бывших ментов, Шурик, не бывает. Только есть менты честные, а есть продажные. Ты, например, продажный. И всегда таким останешься.

— Зачем ты так, Рамазан. Я же к тебе со всей душой, все тебе сразу рассказал, а ты…

— Тогда скажи мне со всей душой, если он лягавый, то почему ты его сразу не узнал? Ты же сам говорил, что у тебя все опера городские срисованы.

— Так он же приезжий. Его специально к нам из другого города пригласили. Чтобы не узнал никто.

— А если в конторе операцию против меня задумали, почему ты об этом не знаешь? Ты же говорил, что у тебя и в районах и в городской управе свои люди. Я тебе за что бабки отстегиваю, козел?

Письменный пускает сопли от страха..

— Ладно, ладно, не ной. Я пошутил, — усмехнулся Татарин. — Верю тебе. Валет, спрячь волыну.

Стоящий сзади Письменного прячет ствол за пояс.

— Поехали.

Валет и его кореш отдирают меня от стула и, подхватив под руки, волокут на улицу, где загружают в джип «Гранд Чероки», принадлежащий Рамазанову.

— Ты куда? — останавливает он Письменного, ломанувшегося было к своей тачке. — Все вместе поедем, оставь свою здесь, потом заберешь. Нечего тут свадебный кортеж устраивать.

Мы едем куда-то по трассе еще дальше в сторону от города. Потом Рамазанов делает два поворота влево, покуда машина не оказывается на узкой дороге. По краям сплошной хвойный лес.

— Хватит, Татарин, — говорит Валет. — Дальше можем сесть. Снега много.

— Да, — соглашается с ним Рамазанов, останавливаясь. — Место подходящее.

Наставив в мою сторону ствол, мне приказывают вылезти из тачки. Мы все вчетвером топаем в лес. На душе тоскливо и пасмурно. Главное непонятно, неужели Татарин решил меня замочить прямо здесь? До того, как возьмет золотишко? Неужели он не подумал, что я мог обмануть его с местом, где спрятан клад? Нелогично.

Минут пять мы топаем пешком, пока не натыкаемся на широкий овраг — конечный пункт назначения.

— Стоять, — буркает Валет, по-прежнему держа меня на прицеле.

Сам он тоже располагается рядом со мной, на краю оврага. Остальные выстраиваются напротив: Рамазанов посредине, Письменный и третий, которого звать Андреем, по краям. Татарин достает из пачки сигарету «Мальборо» и, обломав фильтр, сует ее в сверкающий фиксами рот. Шестерка-Андрюха услужливо щелкает зажигалкой.

— Ну, что молчишь, Лысый? Скажи нам что-нибудь на прощание, — просит Татарин.

— Я уже все сказал. А ты думай.

Он молча сплевывает под ноги, вынимает из кармана длинного пальто «Макаров». Щелкнув затвором, досылает патрон в ствол.

— Вали гандона! — вырывается у Письменного.

Татарин вытягивает руку со шпалером, но не вперед, а в сторону. Вороненая сталь касается виска Александра Евгеньевича…

Стая перепуганных выстрелом галок поднимаются над лесом.

— Я знал, что рано или поздно он захочет меня сдать, — говорит Татарин, в то время как Валет с Андрюхой волокут тело юрисконсульта к оврагу. — Давно подумывал, а не пора ли мне расстаться с Шуриком, да все руки не доходили. Плохим он был человеком, жадным. Хотя пользу мы от него поимели хорошую. Ну, так ведь не даром.

Все это очень смахивает на прощальную с покойником речь.

— Короче так, Лысков. Тебя мы берем с собой. Если выяснится, что наколол, отправишься вслед за Письменным. Мы тебя в той котельной и закопаем. Под стеной.

— Не надо под стеной, — говорит Валет, выбираясь наверх, — земля мерзлая. Лучше проводы зимы устроим, а он вместо чучела пойдет. Хоть погреемся.

— И то верно. Что скажешь, земеля? — соглашается Рамазанов, лукаво смотрит на меня, и так как я молчу, продолжает: — Ладно, не бойся, если золотишко найдем, то ничего с тобой не случится.

— Верните мне мои вещи.

— Отдайте фраеру предъявку и лопатник.

Андрюха, вздыхая, протягивает мне паспорт и бумажник, который, видно, уже считал своей собственностью. Поочередно перешагивая через красное пятно на белом снегу, мы идем к месту, где оставили машину.

2

Пока мы приезжаем на место, начинает темнеть. Они сами не очень хорошо помнят, где это было и, по мере приближения к цели, долго спорят перед каждым поворотом. Наконец, Валет, который по возрасту самый старший и больше всех осведомлен о месте событий, заявляет:

— Вот здесь эта хибара стояла, тормози, Татарин. Точно говорю.

Джип останавливается, мы вываливаемся из тачки.

— За фраером смотрите, — говорит Рамазанов, имея в виду меня, — чтоб не слинял часом. Ну и где это твоя котельная? Или она тебе приснилась?

— Я откуда знаю? Сказал, недалеко должна быть.

— Недалеко понятие относительное, — заключает Рамазан. — Ладно, двигаем дальше.

Заброшенное строение, сплошь засыпанные мусором, мы находим в метрах трехстах дальше по переулку. Посовещавшись между собой, бандиты решают, что это должно быть здесь, ничего другого похожего на руины больше нет.

Мы уже собираемся идти туда, как вдруг Рамазанов резко останавливается и с подозрением смотрит на меня.

— Ты чего, Татарин? — интересуется Валет.

— Ничего, мысль в голову вдруг пришла нехорошая. Стоять, не двигаться! — Он выхватывает из кармана шпалер и приставляет его к мой шее. — Смотри Лысков, если на засаду меня привести решил, не обессудь… Андрюха, иди, проверь!

Большой Андрюха, метр девяносто ростом, щелкает затвором «Вальтера» и осторожно, как кошка, начинает продвигаться к кирпичным развалинам. Скоро он скрывается в одном из проемов.

Я с замиранием в душе жду его возвращения. Только бы он сам не вздумал поискать «сокровища», тогда весь мой план может рухнуть. Наконец он высовывается наружу.

— Все чисто, Татарин! — кричит он.

Рамазанов причет ствол в карман.

Ходивший на разведку Андрюха, ожесточенно молотит ботинком смерзшийся грязный сугроб снега, вытирая подошву.

— Там везде сплошное дерьмо, — жалуется он. — Больше чем в армейском сортире!

— Ты же только что говорил, что «все чисто». Обманул? — пытается шутить Рамазанов. — Будешь наказан, останешься сегодня без сладкого. Все, с богом. Возьмите лом и лопату. Валет, ты с фонарем давай вперед.

Я поправляю воротник. Что-то становиться жарковато.

— Что, волнуешься? — спрашивает Рамазанов.

— Да, — чистосердечно признаюсь я.

— А чего тебе волноваться, если только ты нас не разводишь с кладом этим?

— Да нет. У меня самолет скоро. А я летать боюсь.

— А вот в чем дело! — понимает Рамазанов и хитро подмигивает Андрюхе.

Не надо заканчивать факультет психологии, чтобы понять: вряд ли в планы Татарина входит выпускать меня живим из этого дома.

Двигаемся мы гуськом, словно связанные невидимыми веревками альпинисты. Впереди идет Валет с фонариком и ломом, за ним Рамазанов, после я, чувствуя в спину горячее дыхание Андрюхи, у которого в одной руке лопата, вторая в кармане, где находится на боевом взводе волына.

Котельная состоит из трех больших помещений.

— Ну и куда теперь двигать? — поворачивается ко мне Рамазанов, когда мы оказываемся внутри.

— Если я правильно понял, что он мне говорил, то иди надо туда дальше, в следующие двери и искать в левом дальнем углу.

На середине следующего помещения я останавливаюсь. Зазевавшийся Андрюха натыкается на меня.

— Ты чё застрял, обезьяна! Иди!

— Пришли уж куда дальше. Теперь сами. Ваши деньги, вы и ищите.

— Пасть закрой, — изрекает конвоир, но встает рядом и останавливается.

Рамазанов и Валет приближаются к очень опасному месту и мне здесь больше делать нечего.

— Осторожно растяжка! — вдруг вскрикивает Рамазанов, оказавшийся на удивление глазастым мужиком.

Поздно. Неловкий Валет уже занес ногу.

Я толкаю конвоира в сторону комнаты и делаю прыжок к выходу. Грохот взрыва, сопровождаемый сильной вспышкой, сотрясает здание, поднимая вверх кучу пыли и мусора. В соседней комнате, в нише под окном, заставленной гнилой доской, я оставил пистолет и сумку с остатками взрывчатки (к гранате я привязал только два куска тола, ну, чтобы мало не показалось). Вооружившись, заглядываю в помещение, где только что прозвучал фейерверк. Первое, что вижу — это изуродованное тело Татарина, голова у него разбита вдребезги, как будто бы он свалился с крыши многоэтажного дома: взрывной волной его сильно шмякнуло об стену котельной. Валета искать, скорее всего, вообще не стоит.

С боку раздается легкий шорох, я машинально приседаю и вовремя. Над головой со свистом пролетает сталь лопаты. Я отскакиваю в сторону и оказываюсь в прокопченном углу. Поднимаю ПМ. Андрюха, с окровавленной мордой, испачканный, пробитый в нескольких местах осколками, но сохранивший удивительную живучесть, снова делает взмах лопатой с явным намерением разделить меня на две равные половины. Три пули вспарывают ему грудную клетку. Лопата застывает в воздухе и вываливается из рук. Вслед за ней на груду крошеного кирпича падает сам бандит.

Осталось внести последний мазок и можно валить из этого местечка на все четыре стороны. Надо спешить: хоть местная милиция здесь наверняка такая же «быстрая» как и везде, но все же должна же она когда-нибудь приехать. Не все же менты такие, каким был покойный Письменный.

Не особо ломая голову, открываю водительскую дверь в джипе и ставлю взрывчатку просто на сидение, потом удаляюсь на безопасное расстояние и одним выстрелом превращаю крутую тачку в горящее, покореженное нечто. Пусть теперь местные авторитеты между собой выясняют, что же произошло на самом деле. Пусть ломают копья, головы и все, что к этому прилагается. Полагаю, что Артемьеву мало не покажется.

Касательно моего визита к Письменному, особенно то, что меня там видела его клиентка, то я не очень переживаю. Найти его могут очень не скоро, скорее всего, только с началом грибного сезона. Во-вторых, баллистическая экспертиза пистолета, который обнаружат в кармане Татарина, подтвердит, что Письменный был убит выстрелом из него.

Через сорок минут я уже мирно сижу в теплой кабине рефрижератора «DAF», идущего в сторону Питера и в пол уха слушаю трепотню шофера, о том, как хорошо он умеет устраиваться в жизни: в какой бы город он не приехал, везде его ждет постель и сдобный, всегда и на все готовый бабец. Глядя на страшную, словно рубленную топором физию любвеобильного дальнобойщика, я даже не в состоянии себе представить, как же в этом случае должны выглядеть его любимые женщины, но я бы не хотел, чтобы кто-нибудь из них вдруг приснился мне. Я не люблю сны, тем более страшные. Страха и в жизни вполне достаточно.

Вообще мне мало интересны чужие любовные похождения. Наслаждаясь теплом и безопасностью, я подвожу итоги своего вояжа. Не считая того, что были стерты с лица земли четыре подонка, и воздух над карельскими озерами, вечнозелеными лесами, стал чуточку чище, чем до моего приезда, теперь я имею следующее: я точно знаю, кто и за что убил прокурора Перминова Александра Петровича, я почти уверен, что знаю, кто вместе с покойным Вороновым стащил из сейфа архиепископа деньги. Но есть и проблемы: я знаю, почему он убил Перминова, но не могу объяснить, почему он действовал именно таким страшным образом, которым может действовать только безнадежный, психически больной человек; я не могу объяснить, зачем этот человек взял деньги; я не знаю, он ли убил Воронова и было ли это вообще убийство, а не нелепое стечение обстоятельств? И, наконец, я не знаю, как все это доказать! Обычный нажим на Карелина не покатит. Не тот случай. Это очень сильный и хитрый субъект (возможно, даже хитрее меня, не сочтите это за нескромность), и этот субъект убивает, не моргнув глазом. Не человек, а терминатор.

В Питере я первым делом звоню Альваресу, чтобы загрузить его целой кучей ценных указаний и только после этого с замиранием в легких и дрожью в ногах, отправляюсь в аэропорт.

Глава XIII

1

Сопровождаемый Хуаном Альваресом, я вхожу в приемную архиепископа Феодосия. С тех пор, как я был здесь в последний раз, ничего не изменилось, разве что отсутствует секретарь Ольга Ивановна, а на ее месте сидит библиотекарь Макарий Диев и тоже терзает пишущую машинку.

— Доложите, владыке, что пришел Сергей Лысков.

— А что докладывать? — ерепинится Диев. — Он и так вас примет. День сегодня приемный. Занимайте очередь и ждите.

Я оглядываюсь: кроме нас тут еще восемь человек. Делать нечего, мы с Альваресом усаживаемся на стульчиках, расставленных вдоль стены, и ждем, пока святой отец не увидит нас в камеру.

Когда выходит посетитель, одновременно с ним на пороге показывается Феодосий и делает мне знак зайти. Толкаю Вано под бок.

Непохоже, что архиепископ находится в самом лучшем расположении духа. У него впалые щеки и кожа цвета плохо заваренного чая. В ответ на мое приветствие он только слегка кивает.

Представив своего спутника, я умолкаю, жду, когда он начнет меня спрашивать, как прошла поездка, но он тоже молчит. Слышно как тикают кварцевые часы на стене. Я сдаюсь первым.

— Мы не вовремя? — спрашиваю я святого отца.

— Почему вы так решили?

— Выглядите вы так, что к вам лучше не подходить.

— Вы не знаете, как будете выглядеть в мои годы! — недовольно скрипит он, вынимает большой белый платок, которым вытирает вспотевшее лицо. — Хотя вы правы, мне действительно нездоровится. У меня куча разных болячек, еще с лагерей. Язва вот разыгралась. Наверное, придется лечь на операцию.

— Может нам, в самом деле, зайти в другое время?

— А что, у вас такие неутешительные новости?

— По правде, говоря, да.

— Ваша поездка оказалось безрезультатной? Я не ожидал вас так скоро.

— Напротив, она оказалась более чем удачна. Быстрота и качество — визитная карточка нашей фирмы!

— Так в чем же дело? Говорите!

— Отец Михаил, ну Михаил Карелин, этот ваш любознательный богослов и «бессребреник» — убийца! Много лет назад он убил человека и отсидел за это десять лет. Когда он вышел на волю, к тому одному убитому прибавилось еще трое. А настоящее его имя Дмитрий Федорович Лаптев. Но назвал убийцей его я не поэтому. Те люди, которых он убил — бандиты, и другой участи они и не заслуживают. Убивая, он пытался на свой лад восстановить справедливость и не мне его осуждать за это. К слову, те деньги, которые он пожертвовал в монастырскую кассу, он отнял у бандитов, а те, в свою очередь, отняли их у предпринимателей в результате вымогательства.

— Подробности! — мрачно командует Феодосий.

Я сообщаю ему подробности. Рассказываю всю историю Лаптева-Карелина, упомянув, что один из бывших работников уголовного розыска опознал его по фотографии. О том, что случилось с самим бывшим работником угрозыска умалчиваю. Вряд ли ему это будет интересно. Зачем загружать столь высокое духовное и к тому же больное лицо лишней информацией. Правильно?

— То, что случилось, было давно, — вздыхает Феодосий. — Человек расправился с бандой подонков. Да, с точки зрения закона, он совершил преступление. С точки зрения церкви, всякое убийство тоже грех, всякое. Но, отомстив за себя и свою сестру, этот человек решил службой Всевышнему искупить все свои грехи перед Богом и перед людьми. То, что он не воспользовался деньгами, полученными нечестным путем, а решил направить их на праведное дело — это только плюс ему. Есть хорошая притча: о виноградаре и работниках. Один хозяин нанимал себе работников…

— Да знаю я эту вашу притчу и не могу сказать, что она сильно укрепила меня в вере, — невежливо перебиваю я. — Один пашет целый день, как ишак, а другой приходит только под вечер получает столько же, как все остальные. Семьдесят лет мы жили согласно этой притче, а многие и сейчас не прочь продолжать в том же духе и придти на готовое.

— Вы ничего не поняли! — сердится владыка. — И все оттого, что погрязли в материальном, что привыкли измерять все размерами ваших желудков и остротой зубов. Речь ведь совсем о другом. Имеется в виду, что к Богу обратиться никогда не поздно, и в двадцать семь, и в семьдесят семь. Главное, чтобы вы были по настоящему искренни в своих намереньях и тогда Господь примет вас к себе. Вот о чем хотел сказать Иисус этой притчей.

— Мог бы сказать и прямо, что он имел в виду, может быть, тогда избавились бы от всей этой многовековой путаницы.

Архиепископ смотрит на меня как на безнадежно больного, собираясь возразить, но отказывается от этой мысли и только обреченно машет рукой.

— Похоже, что вы защищаете Карелина? — говорю я, возвращаясь к теме.

— Я не защищаю. Но может быть Карелин — ложный след? Я имею в виду, продажу денег из моего сейфа.

— Я рассказал вам не все. Если бы все ограничилось лишь его прошлым, я бы три раза прокричал «ура» в его честь и забыл бы про его существование. Скажу больше, на его месте, я мог бы поступить так же. Дело в том, что термин «убийца» я употребил применительно к настоящему моменту и убийцей он стал будучи священнослужителем, как это не прискорбно звучит для ваших ушей. То, что жизнь жестоко и несправедливо обошлась с ним — это, разумеется, оставило определенный отпечаток на его личности, но он твердо решил закрыть эту страницу в своей жизни. Но, за последнее время, что-то с ним произошло, гораздо более серьезное, что превратило его в опасного и дикого зверя.

— Но его поведение совершенно обычное. Не только вы, но и я тоже наводил справки. О каком звере вы говорите?

— Виноват, исправлюсь: к словам опасный и дикий добавлю еще хитрый — это будет ближе к правде. Он убил своего подельника Воронова. Они взяли деньги на пару. Потом Карелин решил избавиться от Воронова, во-первых, чтобы забрать себе весь куш, во-вторых, он мог почувствовать опасность, исходящую от Воронова: тот мог выдать его. Мой помощник, Хуан Альварес, все эти дни наблюдал за Карелиным, а также разговаривал с другими лицами. В частности, продавщица в иконной лавке, что при храме, показала, что в день гибели Воронова, Карелин уходил из храма. В храме он сказал, что идет сюда, в епископат, в то время как здесь его не было, стало быть, алиби у него нет. Он врал, что он здесь.

— Но ведь приметы, которые дал свидетель происшествия, не совпадают с приметами Карелина. Не только не совпадают, но даже противоречат им. Вы же сами мне рассказывали…

— Верно, рассказывал. Я тоже сначала повелся на эти «короткие волосы», но при здравом размышлении, я вынужден был изменить точку зрения. Возвращаясь из командировки, я всю дорогу думал над показанием свидетеля. Что нам известно о человеке, который сидел за рулем? То, что он был одет в спортивный костюм? Однако глупо было бы ожидать, что на нем будет одежда священника. Карелин брюнет, как и человек, который управлял машиной. Свидетель, сказал о короткой стрижке, но Карелин свои длинные волосы собирает ссади в хвост и голова его прилизана, поэтому с некоторого расстояния можно было бы говорить о короткой прическе. Тем более что свидетель близорук. Но дело не только в этом. Перед тем как совершить кражу Карелин убил еще двух человек. То, что дало право заявить мне о нем как о бешеном животном. Вы следите за событиями, происходящими в городе?

— Ну, по мере свободного времени, — не очень уверено отвечает Феодосий.

— Вы слышали про убийство прокурора области?

Архиепископ говорит, что краем уха слышал, но подробности его нисколечко не интересовали, поскольку человек он духовный и круг его интересов и обязанностей несколько иной, чем у других людей. Настала пора посвятить духовного отца в некоторые подробности жизни простых грешных, что я и делаю. Подробности прямо скажем нелицеприятные.

Феодосий в шоке. Какое-то время он даже не знает, что и сказать. Потерев лицо руками, он снова обращает свой взор на нас.

— Это расследование загонит меня в гроб, — пророчествует он. — Я многое повидал в жизни, но все-таки то, что вы сейчас сказали, чудовищно. Вы отдаете себе отчет, что это очень серьезное обвинение, для которого надо иметь серьезные факты? Почему вы решили, что это была месть именно со стороны Карелина? У прокурора, по роду своей деятельности, могли быть враги и помимо него.

— Это была месть не прокурору. Это была месть судье. Это была месть судье за кривосудие, за нарушение своих судейских обязанностей. За ложь. Вот за это он и получил сполна. Его мне не жалко. Думаю, что Карелин мог случайно увидеть или прочитать в прессе сообщение, про назначение Перминова на должность. Но дело даже не в мести: с самим Карелиным, как я уже говорил, что-то произошло. Какая-то трансформация, которая превратила его в подонка для которого все остальные люди стали просто мусором, который лежит на дороге. Будь он и в самом деле богобоязненным священником, вряд ли бы он стал мстить Перминову, тем более таким ужасным образом. Вряд ли он стал убивать охранника, совсем молодого парня, который никогда не встречался с его сестрой. Карелин человек изобретательный и он мог найти и другие способы, чтобы беспрепятственно проникнуть в квартиру Перминова и остаться незамеченным. В конце концов, он мог бы просто оглушить и связать охранника. Но нет. Зачем? Он его убивает, как убил бы всякого случайного свидетеля, оказавшегося в тот вечер у него на пути. Как убил Воронова легко и непринужденно, как только этот человек стал ему не нужен. Карелин знает, что по делу Перминова арестован невиновный, которому грозит пожизненное заключение, но, по всей видимости, ему на это наплевать.

— Теперь задним числом, мне понятно, почему вдруг вас заинтересовал этот рыцарь в библиотеке. Вы полагаете, что Карелин воспользовался тем мечом, чтобы совершить убийство.

— Да, зачем-то ему понадобился именно меч!

— Но значит, ему уже приходилось проникать в помещение резиденции и до того, как пропали деньги.

— Вне всякого сомнения. В самый первый мой визит к вам, вы сказали, что ваш сторож в больнице. А что с ним случилось?

— Несчастный случай, так мне сказали, — отвечает Феодосий. — Он поскользнулся и упал на лестничном пролете.

— Вашего сторожа уже выписали. Теперь он дома. Хуан Эрнестович встречался с ним. У него было сотрясение мозга и закрытый перелом левой руки. Вот запись беседы с ним.

Я достаю миниатюрный диктофон и включаю запись.

— Итак, Иван Антонович, давайте еще раз, как следует, вспомним, что произошло с вами, когда вы возвращались домой, вечером 14-го марта, — слышится чуть поскрипывающий из-за записи голос Вано.

— Домой я шел, — отвечает голос, принадлежащий сторожу Ивану Антоновичу Дмитренко.

— В тот день вам не нужно было на работу?

— Нет. Воскресенье и понедельник у меня выходной.

— Хорошо, итак вы возвращались домой, Иван Антонович, в котором часу?

— Не очень поздно, но уже было темно. Около девяти, ну может в восемь тридцать. Я входил в подъезд и…

— Погодите, а откуда вы шли?

Сторож какое-то время мнется, но все-таки отвечает.

— В пивной я был. Но вы не думайте, что я там алкаш какой-нибудь. Мы люди серьезные, не то, что некоторые. В тот вечер я знакомых еще по старой работе встретил. Вот немножко и посидели в пивной-то. А что? У меня выходной, имею право!

— Конечно, конечно, — успокаивает Альварес. — И как хорошо вы посидели?

— Пол-литра белой на троих и по кружки пива. И все.

— Словом вы слегка были того… рассеянный.

— Слегка да, — признается Дмитренко. — Вот значит, когда я только в подъезд зашел, то тут все и случилось.

— Что случилось, Иван Антонович?

— Как, что? Упал я, вот! Упал и травмировался.

— А как упали?

— Да запнулся обо что-то, что ли. У нас ведь на лестницах по вечерам темно, как в заднице у…

— Значит, вы запнулись и упали, стало быть, лицом вперед, так?

— Совершенно верно, лицом вперед!

— А как вы объясните, что рана у вас на затылке?

— Никак не объясню. Не знаю, почему все именно так получилось. И затылок и рука. Сильно ударился, наверное, а потом и сознание потерял.

— А у вас не сложилось впечатление, что кто-то помог вам упасть? Кто-то, кто потом и разбил вам затылок?

— Честно говоря, я думал об этом. И врач вот тоже самое говорил. Говорил, вряд ли сам бы я мог так себе травмировать, но мне самому трудно судить об этом. Я мало что помню. Наверно, я и в самом деле перебрал, — признается, наконец, Иван Антонович.

— Итак, владыка, — говорю я, выключив диктофон, — сопоставим числа. 12-го марта Перминова назначают на должность прокурора области, 14-го вечером Дмитренко попадает в больницу, а вы остаетесь без сторожа. 15-го убивают Перминова и орудием убийства служит меч, наподобие того, что есть у вас в библиотеке. Вы человек бывалый и вам конечно знаком такой термин как «следственный эксперимент»?

Архиепископ в ответ только хмыкает, что я принимаю за знак согласия.

— Тогда давайте его и проведем. Если у вас нет возражений, то пригласите сюда Макария Диева и попросите принести вам из библиотеки книгу «Антихрист», автор Эрнест Ренан, издана в 1903 года в Санкт-Петербурге.

Феодосий, которому самому становится любопытно, чем все это кончится, нажимает на кнопку вызова секретаря. Когда через секунду в кабинете показывается смотритель библиотеки, он просит принести ему нужную книгу.

— Владыка, — обращается Диев к Феодосию, — там это, людей уже понасобиралось.

— Бегом! — обрывает его архиепископ.

Диев, бросив на нас ненавидящий взгляд, испаряется. Проходит довольно много времени, но библиотекарь не спешит появляться. Я вижу, что Феодосий с интересом наблюдает за библиотекой в свой телевизор.

— Что он делает? — спрашиваю я.

— Ищет, — отвечает архиепископ, мотая головой.

Наконец, Диев появляется, нагруженный кипой книг.

— Макарий, — вздыхает Феодосий, как будто разговаривает с неразумным ребенком, — ты, что принес? Разве я просил принести мне целый воз книг? Я просил всего одну книгу. Где та книга, которую я просил?

Диев в ответ только разводит руками. Похоже, что он потерял способность говорить на нормальном языке.

— Ну, что ты тут нам всем пантомиму разыгрываешь? Говори, давай, в чем дело-то?

— Не знаю, владыка. Не могу я ее найти. Еще вчера видел ее: стояла на полке, а сегодня, как корова языком слизала. Ума не приложу, кто ее мог взять? Но я найду ее, обязательно найду, а пока вместо нее вот эти книги я вам подобрал. Там ведь все тоже самое, даже лучше…

— Макарий! — перебивает его Феодосий.

— Я!

Архиепископ свирепо буравит его взглядом, но сдерживается и гасит уже готовый было вырваться крик.

— Возьми, все эти книги и иди. Ты мне больше не нужен.

— Но…

— Я же говорю: ты свободен. Иди.

Диев сгребает в охапку свои сокровища, пятиться к двери.

— И что все это означает? — озадачено спрашивает архиепископ.

В ответ Вано достает из-за пазухи томик «Антихриста» и кладет на стол перед архиепископом.

— Откуда у вас эта книга?

— Он ее у вас украл, — отвечаю я, — не на самом деле, конечно, а в рамках следственного эксперимента. Правда, если бы он попался, то проблемы бы могли возникнуть нешуточные.

— Ну и работка у вас, — заявляет Луцкий. — Лучше не придумаешь.

— Это точно, — соглашаюсь я. — Так вот, сегодня ночью Хуан Эрнестович преспокойно проник в помещение библиотеки, взял означенную книгу и преспокойно ушел. Никто ничего не заметил. И сигнализация не помогла. Вот точно также вечером пятнадцатого числа Карелин взял из библиотеки меч, а после того как разделался с Перминовым, точно также вернул его на место. Ваша сигнализация, на которую вы сдаете библиотеку, годится только для честных людей. Заблокировать ее снаружи, перед тем как войти в двери, проще пареной репы. Это задача для учебника физики 6-го класса средней школы. Хуану Эрнестовичу для этого понадобилось ровно две минуты и шесть секунд. Согласен, Альварес специалист по сигнализациям, но он был здесь всего во второй раз. А Михаил Карелин здесь завсегдатай и у него было время ознакомиться с вашей допотопной системой. Что же касается ключей, то сделать с них слепок особой проблемой не было. Я сказал Альваресу, где их держит ваша секретарша, дальше он элементарно отвлек ее внимание. Меня удивляет, что, несмотря на кражу, вы не предприняли никаких мер, чтобы хоть как-то усилить безопасности вашей резиденции. Не считая конечно телевизора у вас под столом.

— Да вы правы, со всем этим случившимся, со смертью отца Гедеона, у меня как-то из головы вылетело, — виноватым голосом говорит Феодосий.

— Таким образом, вы видите, что достать меч, а потом вернуть его обратно для Карелина было, как два пальца… я хотел сказать, как дважды два четыре.

— Но что мы будем делать дальше? — восклицает архиепископ. — Ведь мы не можем, скрывать все эти факты от властей? С другой стороны… Со всеми этими деньгами. Не хотелось бы…

— Я понимаю, что вам хотелось бы сохранить историю с кражей по возможности в тайне. Относительно же наших дальнейших действий, то предлагаю следующее: прямых улик, что это он убил прокурора и забрал ваши деньги, пока нет. В лучшем случае его можно будет обвинить в проживании по фальшивому паспорту, но здесь у него оправдание: боялся преследования со стороны преступников, вынужден был бежать и сменить имя. С другой стороны, что-то подсказывает мне, что не такой это человек, чтобы под нажимом сразу расколоться во всех своих грехах. Если он и признается, то только перед лицом неопровержимых фактов, либо по собственному желанию.

— Что вы предлагаете?

— Пока он будет находиться под наблюдением. Наши люди уже и так постоянно следят за ним. Можете быть уверены, что он и шагу не ступит, чтобы за ним не шли по пятам. К сожалению, его домашние постоянно сидят дома, и мы не можем провести там несанкционированный поиск денег.

— Вот и хорошо, — даже радуется Феодосий. — А как быть с милицией? Ведь речь идет о судьбе человека, которого могут наказать за преступление, которого он не совершал.

— Милицию я поставлю в известность, ничего не поделаешь. Обещаю сделать это аккуратно и не рассказывать им про кражу в вашем кабинете, если того не потребуют обстоятельства. Пока я свяжу его имя только с Перминовым, а там будет видно.

Пейджер Альвареса прерывает меня. Он снимает его с пояса.

— Срочно позвонить в контору, — вслух читает он сообщение. — Вы позволите, владыка?

Не дожидаясь разрешения, он хватает трубку и набирает номер Царегорцева. Называет себя. Слушает. Не прощаясь, вешает трубку.

— Shit! — ругается он, полагая, что архиепископ по-американски не в зуб ногой.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Новенького охранника завалили! — восклицает он. — Хрулева.

— Как! Совсем!?

— Нет, но чердак ему расквасили конкретно. Он сейчас в травматологии, в реанимации. Сегодня он следил за Карелиным!

Моему возмущению нет пределов. Я говорю это Альваресу очень коротко, но очень доходчиво. Вжавшись в кресло, старичок-архиепископ молча слушает меня.

— Хорош же ты, Вано, нашел кому поручить слежку, — говорю я, немного успокоившись. — Его и со старого места выкинули за разгильдяйство!

— А что ты хочешь? Людей ведущих наружное наблюдение надо постоянно менять, чтобы не примелькались. А их у нас не очень много.

— Я вижу как он «не примелькался».

— Но может быть это не связано с отцом Михаилом? — вмешивается в наш спор преподобный, которому мы сообщили суть дела.

Альварес в ответ только иронически хмыкает, что не оставляет ни малейших сомнений в том, что он думает. Я же очень боюсь, как бы скромняга Михаил, поняв, что дело пахнет паленым, не дал тягу. С такими деньгами, как у него, он может так заныкаться — концов не найдешь. Опыт у него в этом деле большой.

— Что вы намерены предпринять? — в который раз за сегодняшний день спрашивает Феодосий.

— Срочно поставить в известность правоохранительные структуры. Пусть объявляют розыск.

В кабинет без спроса снова входит Диев.

— Владыка, — говорит он, — там народу уже собралось, человек с пятнадцать, волнуются. Просили спросить, будет сегодня прием или нет? Ждать им или нет?

— Пятнадцать человек, — ворчит Феодосий. — Спрашивал чего им?

Диев начинает перечислять:

— Иерей Владимир из Правдинска просит дать ему другой приход. Говорит, вы обещали подумать. По семейному положению, говорит. Отец Николай с жалобой на настоятеля Желтоводского монастыря. Монах из Вознесенского монастыря только что пришел, по личному вопросу. Один мирской, оказался назвать причину, тоже сказал по-личному. Остальные испросить благославление на венчание. Все ранее разведены.

— Пост на дворе! Какое им теперь венчание! — вскипает его преподобие.

— Так я им сказал. Но они хотят заранее подготовиться.

— Короче, священникам, монаху и тому, кто по-личному, скажи пусть ждут. А остальные пусть уходят. Пусть после Пасхи приходят.

— И еще вот. Отец Михаил из Андреевского храма пришел минуту назад. Говорит, что у него срочное к вам дело. Он сейчас в библиотеке.

Мы с Альваресом переглядываемся. Владыка же, метнув быстрый взгляд по стол на экран монитора, выпроваживает Диева из кабинета.

Итак, Карелин, ускользнувший от нашего человека, никуда бежать не собирается. Значит, чувствует себя вполне уверено. Время на обмен впечатлениями у нас нет. Феодосий прикладывает палец к губам, а потом манит нас пальцем. Мы встаем сзади архиепископа. Альварес справа, я слева. Смотрим на экран системы наблюдения. Лаптев-Карелин внутри библиотечного зала. Он не спеша кладет на стол темную папку, потом подходит к книжному стеллажу и водит пальцем по корешкам книг. Выбирает одну, но вместо того, что пройти к своему столу, по-воровски оглядываясь на двери, прямым ходом шпарит к «Апостолам на Синайской горе» и припадает к ним ухом. Если у владыки еще и были какие-то сомнения на его счет, то после увиденной картинки, они исчезают.

Однако надо бы нам что-то сказать, если мы будем молчать, это вызовет у него подозрения, но Вано как и меня почему-то переклинивает. Феодосий находится первым.

— Ну, вы голуби и даете, — сердито говорит он, — где же это видано, чтобы православная церковь венчала однополые браки. Как вы только додумались до такого, чтобы придти сюда с такой просьбой. Неужели вы даже на секунду подумали, что я дам вам такое разрешение. Как у вас только ноги не подвернулись идти сюда. Может, где-то на западе, где на эту пакость закрывают глаза, у вас бы этот номер и выгорел, но по нашим православным, единственно правильным канонам, содомия есть грех. И то, что пришли сюда с такой просьбой — это в двойне, в тройне грех! — Мы с Альваресом, потеряв дар речи от выверта Феодосия, молчим. — Вон с глаз моих, бесовское отродье, — заканчивает монолог владыка, — вон, пока я палку не взял!

Он и вправду встает, словно намериваясь собственноручно вытолкнуть нас взашей. Вид его грозен, глаза метают молнии. Неплохая игра. Даже его болезненная желтизна куда-то испарилась. Боясь, как бы он для пущей достоверности не привел в исполнение свою угрозу, мы с Вано пулями вылетаем из кабинета. Вырываемся на свободу и там уже даем волю смеху. Это же надо как он извернулся: мы с Альваресом решили обвенчаться. Лишь бы об этом не узнали в конторе, иначе приколами забодают.

Впрочем, веселье проходит быстро, не до него теперь.

— Что будем делать с Карелиным? — говорит ставший серьезным Альварес. — Нельзя его так отпускать. Хотя…

— Что хотя?

— Может, в самом деле, это не он Хрулева того… по башке приголубил. Что-то Карелин выглядит слишком уверенным в себе. Вот и сюда как ни в чем не бывало пришел, книжечки почитать. Странно все это.

— Ничего тут странного нет. Он просто старается вести себя естественно. И не читать он пришел, а встретиться с преподобным. Что толку, если бы он стал дергаться? Сделаем так: я останусь здесь и постерегу этого волка в личине божьей коровки, а ты давай разузнай, как там все вышло с Хрулевым.

Альварес в принципе согласен только предлагает поменяться местами: он останется и будет следить за Карелиным, а я пойду за подробностями нападения на нашего сотрудника. Он говорит, что от такого распределения дело только выиграет, потому что он считает себя гением наружного наблюдения. Гений — это естественно преувеличение, скажем, он просто очень хорошо это делает и когда он у кого-то на хвосте, то обнаружить слежку и тем более оторваться от Альвареса дело не из простых. Это очень странно, ведь вид у Альвареса более чем неординарный и должен бросаться в глаза в первую очередь. Во-первых, он высокий, во-вторых, его манера одеваться, этакая помесь современного рэпера и канувшего в Лету хиппи.

Наверное, поэтому сам Вано больше любит действовать ногами и глазами, чем языком. Когда от него требуется работать со свидетелями и информаторами, он, если ему скажут хоть и делает это, но как-то без души.

— Ладно, с тебя пряник, останешься здесь, — соглашаюсь я, — только смотри осторожнее, этот тип не просто опасный, он очень опасный, как вырвавшийся на волю бешеный тигр-людоед.

— Что касается тигра, то когда я работал в цирке…

— Пиротехником, я знаю! Тебя выгнали, после того как ты чуть не сжег здание.

— Речь не об этом. Я видел, как работают дрессировщики с дикими зверями. Ничего особенного, я бы тоже так смог, но мне не позволили. Сказали, что звери, особенно хищные, очень дорого стоят, чтобы меня к ним допускать.

— Перестань, — перебиваю я, — вечер воспоминаний откладывается на потом. Сейчас нас ждут дела.

Мы расстаемся. Я забираюсь в свой «Фольксваген», а Вано изучает местность, где бы он мог устроиться в ожидании, пока отец Михаил переговорит с владыкой.

Прежде чем тронуться, связываюсь с конторой. Тамара сообщает, куда был помещен раненый сотрудник и я беру курс в указанном направлении.

2

Перед палатой, где лежит Василий Хрулев, вижу своего дорогого шефа — Павла Царегорцева. В наших отношениях по-прежнему веет холодный ветерок. За всеми этими делами и поездками, у нас так и не было времени поговорить по душам и либо помириться, либо разругаться окончательно.

— Здравствуйте, Павел Олегович, — подобострастным не без подковырки, тоном говорю я.

— Здравствуйте, Лысков, — равнодушно отвечает Царегорцев.

— Что нового, как Хрулев?

— Врачи сказали: нормально. Могло быть хуже. Сейчас у него участковый, составляет протокол происшествия.

— Участковый? Протокол? А я думал, что он в таком состоянии, что вот-вот откинет сандалии. Значит, он может говорить?

— Может. Сведения про то, что Хрулев едва не при смерти, к счастью, оказались ошибочными. Дежурная медсестра, которая звонила нам, просто не сочла за труд вникнуть, как следует, в ситуацию. Врач сказал, что пару дней за ним понаблюдают, а если все будет нормально, то выпишут.

— Это радует. Но милицию, думаю, примешивать необходимости не было.

— Врачи сообщили. Теперь у них так положено.

— Надеюсь, что когда его принимали на работу, вы проинструктировали, как надо правильно разговаривать с участковыми мильтонами?

Павел пожимает плечами и отворачивается к окну, намекая, что разговор пересек финишную ленту и он не намерен больше продолжать общение. Зря это он так. А я-то уж подумал, что в наших отношениях грядет потепление. Ладно, не хочет как хочет, пусть тогда на себя пеняет: у меня сегодня не то настроение, чтобы так просто дать ему избавится от собеседника. Что-то язык чешется.

— Знаете, Павел Олегович, если бы существовала организация или фонд, который раздает премии директорам фирм с наибольшим процентом травматизма среди сотрудников, то у вас были бы все шансы претендовать на первое место среди номинантов. Жаль только, что никто пока не додумался до такого. Надо бы внести предложение, а? Я даже название придумал, «Золотой костыль», или нет, «Золотое надгробие» — так, пожалуй, ближе к правде.

Понимая, что я специально хочу разозлить его, Павел берет себя в руки и отвечает нарочито спокойным тоном.

— Что поделаешь, если у нас такая работа. Я всех предупреждаю об этом, и, заметьте, никого насильно не держу. Это, между прочим, и вас касается. Кстати, если вы, Лысков, пришли сюда только затем, чтобы доставать меня своими глупостями, с таким же успехом могли бы остаться дома. У вас, случайно, никакой больше командировки не намечается?

— Увы нет. Разве, что если вы сами меня туда не отправите. Что вы скажите насчет Анталии или, на худой конец, Сочи?

Насчет Сочи Царегорцев ничего не может сказать и, не удостоив меня ответом, углубляется в изучения висящей на стене наглядной агитации, призывающий граждан не увлекаться беспорядочными половыми связями, во избежании неприятных последствий. На плакате изображен чувак с букетом роз, конфетами и пузырем шампанского, который стоит возле дорожного указателя. От указателя идут стрелы, на которых написано: «Катя», «Маша», «Таня», «Лена» и, наконец, самая большая с черной жирной надписью: «Венерологический диспансер».

Я думаю, а не выразить ли своему шефу вслух пожелание, что, прочитав все это, он среди, прям скажем, небогатых альтернатив, сумеет выбрать правильное направление, но отказываюсь и оставляю его в покое.

Глава XIV

1

Двери в палату отворяются, и оттуда выходит мент в накинутом на плечи белом халате. Так как Павел не торопится заходить вместе со мной, захожу сам. Все-таки, как бы мой шеф меня не мордовал, надо отдать ему должное: Павел понимает, что если он пришел сюда только как работодатель, стремящийся показать свою заботу о подчиненном, то я здесь по делу. Мне нужнее, поэтому он дает мне зеленый свет.

Палата рассчитана на четырех человек, но кроме нашего сотрудника здесь находится только одни пациент, голова которого сплошь забинтована. Наружу торчит только кончик носа и возле рта в бинтах отверстие, для того, чтобы он мог заглатывать еду.

Голова у Хрулева тоже замотана, но только самый верх. Лицо его бледное. Увидев меня, он силится улыбнуться.

— Привет, маленький человек, как ты?

— Нормально, Сергей Николаевич, тошнит только немного, но доктор сказал, что до завтра пройдет.

— У тебя сотрясение. Не бойся, от этого не умирают.

— Я знаю, обидно только, что я упустил этого гада.

— Ты уверен, что это он тебя огрел?

— Не знаю. Я не видел нападавшего. Со стороны выглядело как ограбление. Пока я был без сознания, у меня забрали часы и всю наличность. Хорошо, что денег у меня с собой было — кот наплакал.

Я смотрю на Колобка. Несмотря на недостаток серого вещества, чисто внешне он выглядит внушительно. Чтобы решиться на ограбление такого кабана, грабитель должен быть смелым человеком. Над этим стоит подумать.

— Послушай, я понимаю, что тебе сейчас не до разговоров, но постарайся по возможности хотя бы кратко описать, как все это произошло, и где находился в это время твой объект. Итак, ты следил за объектом. Правильно?

— Верно. Я шел за ним. Он вышел из своего дома и направился по дорожке в сторону остановки сорок пятого автобуса, да по-другому в город и не уедешь. Когда до нее осталось метров триста, я решил сократить себе путь и пройти через заброшенный садовый участок. Мне показалось, что так будет лучше, потому что он мог обернуться и увидеть меня, а так — я выходил к остановке раньше, и меньше было шансов, что у него на мой счет возникнут подозрения. Я не боялся, что я его потеряю, поворачивать там некуда, разве что он решил бы вернуться обратно домой. Я прошел через кусты и когда через дыру в ограде, собирался выйти на дорогу, как тут сразу все случилось.

— И ты ничего не заметил?

— Нет, били откуда-то сбоку. Я пришел в себя, когда меня тормошили какие-то люди. Это были прохожие. Потом, проезжавший мимо мужик, довез меня на своей лайбе до пункта «скорой помощи», потому что у меня была разбита голова. А оттуда уже направили сюда.

— У тебя не сложилось впечатление, что это и был твой объект?

— Не знаю, что и думать. Как он меня вычислил? Вел он себя спокойно. Если он: зачем тогда взял часы и деньги? Нет, все-таки, я полагаю, что это были хулиганы.

— Колобок, когда ты на себя в зеркало смотрел в последний раз?

— Сегодня утром, перед тем как выходить из дому. А что?

— Хотел бы я посмотреть на того хулигана, который решился бы взять тебя на гоп-стоп.

— Может, это был совсем уже отморозок?

— Ладно, проехали. Если это был тип, за которым ты следил, считай, что тебе крупно повезло. Что участковый тебя спрашивал?

— Хотел знать, как все случилось, и тоже интересовался, не видел ли я нападавших? Я ему сказал то же, что вам.

— Ты ему не говорил, чем ты там занимался?

— Что вы, конечно же нет! Участковый правда спросил, какого там делал, но я сказал, что это его не касается. По-моему он обиделся.

— На обиженных воду возят. Ладно, не буду тебе досаждать. Там за дверью своей очереди еще наш шеф ждет. Тебе что-нибудь нужно? Может похавать?

— Не нужно. Похавать мне из дома принесут, но мне совсем сейчас жрать не хочется. Скорее наоборот.

— Это пройдет.

— Скучно здесь, — печально говорит он.

Пообещав заскочить вечером и притарабанить приемник и подшивку «Плейбоя» я уступаю место старшему по иерархии.

Как хотите, но мне как-то не шибко верится, что нападение на Колобка было рук местной шантрапы. Не та у него комплекция. А вот если сравнить нападение на епископального сторожа и случай с Хрулевым, то все это очень похоже. Колобок ничего не заметил, просто потому, что Карелин слишком хитер для него. Ну а то, что он никуда после этого не срыл… А чего ему боятся? Хотя, стоп: боятся ему есть чего — своих северных недругов, вроде Рамазанова и иже с ним. Думаю, обнаружив за собою хвост, он забеспокоился, что его могли найти именно вышеуказанные субъекты — старые знакомые. Ему надо было установить личность следившего за ним, вот зачем он шарил по карманам, а деньги и часы забрал, чтобы имитировать ограбление. Если это так, то снимаю перед ним шляпу, он не даст себя провести! Что же он намерен делать дальше? Все зависит от того, решит ли он, что это всплыл его должок, либо то, что это связано с его недавними художествами. Так или иначе, он теперь знает, что им интересуются, а значит, от него можно ждать любых неожиданностей.

Первая такая неожиданность происходит почти сразу же — звонит Альварес и виновато сообщает, что, несмотря на его заверения, объект благополучно слинял в неизвестном направлении, и сейчас Вано ломает голову над тем, что делать дальше. Я не ругаю его: разбор ошибок лучше всего отложить на потом, когда все будет благополучно завершено, или неблагополучно, но все равно завершено. Я советую Вано опять посетить архиепископа Феодосия и поинтересоваться, что хотел от него Карелин. Может это даст нам направление для поисков ускользнувшего объекта? Что же касается меня, то я решаю, что давно настала пора навестить Сашу Жулина.

2

Капитана Жулина на месте не оказывается, он выехал на вызов, а когда вернется, никто естественно не знает. Правда мне говорят, что на месте его непосредственный начальник Игорь Владимирович Шитрин, но с ним встречаться, а тем более разговаривать, мне не хочется. Все равно от подобной встречи толка будет, как с козла молока. Майор Шитрин слишком самонадеянный и важный, чтобы прислушаться к моему мнению. Антипатия у нас взаимная и мы оба об этом знаем. Лишь только в самых редких случаях он может снизойти до любезного со мной общения, но только тогда, когда ему это очень нужно, что случается крайне редко.

Угостив дежурного прапорщика сигаретой, я прошу его передать Жулину мою записку, в которой содержится просьба позвонить мне, как только он появится.

Не имея более четкой программы действий, иду в «Зету +». На моем столе, по замечанию Альвареса, уже скопился сантиметровый слой пыли. Отличная возможность ее вытереть, а там посмотрим.

В офисе спокойно, как в средневековом Багдаде. Два сидящих без дела бойца-охранника смотрят телек на кухне, отравляя атмосферу табачным дымом. Тамара тоже страшно занята: она сидит за включенным компьютером и раскладывает на экране карточный пасьянс-косынку. Устраиваюсь за ее плечом и начинаю подсказывать. Тома колеблется, но я настаиваю на своем решении: переложить пиковую десятку на валета бубей. Она это делает. Пасьянс, естественно, не сходится и я «отвечаю за базар», получив удар линейкой по руке.

Мы продолжаем трудится в том же духе, пока не приходит Хуанито. В руке у него наполовину съеденный хот-дог, в глазах беспокойство, в ногах усталость, в одежде и прическе беспорядок.

— У-у-у, — говорит он мне с набитым пищей ртом, что означает, что он хочет со мной поговорить тет-а-тет и мы, бросив Тамарку один на один с ее пасьянсами, скрываемся в нашем кабинете.

Альварес в два счета расправляется с оставшейся частью хот-дога и приступает к докладу.

Итак, Лаптеву-Карелину удалось уйти от слежки. Во второй раз за последние несколько часов мы остаемся в идиотах. Впрочем, особо винить Альвареса не стоит: объект всегда передвигался по городу либо на своих двоих, либо на общественном транспорте. На этот раз произошло иначе. Когда через час после нашего ухода объект вышел из епархии, то в это самое время оттуда же стартовал на «Волге» водитель Феодосия, оправленный с каким-то поручением. Карелин тормознул водителя и напросился к нему в пассажиры. Пока Альварес метался в поисках мотора, «Волга» уже скрылась из виду.

Погрустив немного по поводу своего промаха, Альварес внял моему совету и заскочил к его преподобию, чтобы узнать с каким разговором приходил Лаптев-Карелин и не будет ли это указателем того, куда он поехал.

Макарий Диев, который был свидетелем нашего шумного выдворения, попытался снова указать Вано на двери, сказав, что на сегодня прием закончен, а присутствие всяких там лохматых вообще нежелательно. Альварес, на которого факт, что он потерял объект подействовал не самым лучшим образом, так посмотрел на библиотекаря, что тот счел за благо приумолкнуть и снова уткнутся близоруким взглядом в печатную машинку. Альварес же сел на стул и стал терпеливо ждать, пока архиепископ освободится или заметит его в камеру.

Через десять минут из дверей вышел круглый, как колобок, батюшка, тот, которому не нравился его приход, остановил пузом путь для своего следующего по очереди коллеги и произнес:

— Который тут Хуан Эрнестович? Владыка просит вас зайти.

«Коллега» сморщился от такого не совсем православного имени, но ничего не сказал и молча отошел от дверей.

— Хорошо, что вы вернулись, — заявил Феодосий, — я сам собирался разыскивать вашего напарника Лыскова. Карелин хочет оставить церковную службу. Уйти в мир. Он просил меня снять с него сан.

— А разве можно вот так уйти? — удивленно спросил Альварес.

— У нас ведь не средневековая тюрьма. Конечно, с духовной точки зрения это нежелательное явление, но мы вынуждены делать скидку на век, в котором мы живем. Если обстоятельства действительно уважительные…

— А какие обстоятельства привел Карелин?

— Он сказал, что у него есть сын от бывшего брака. Еще до того, как он стал священником, от него ушла жена, которую он очень любил. Он, мол, очень горевал, поэтому и решил отдать все сбережения церкви и уйти в монахи. Мальчику сейчас, стало быть, лет двенадцать. Недавно случилась трагедия: мать ребенка и отчим погибли в автокатастрофе. Из родных у мальчика больше никого нет, кроме Карелина. Он хочет забрать его к себе.

— Ну и забирал бы. Это не объясняет, почему он решил уйти из церкви.

— Он хочет посвятить свою жизнь без остатка сыну, общения с которым был так долго лишен. Карелин же намерен воспитывать сына в духе веры и благочестия. Так он сказал.

— Вы отпустили его?

— Я не мог не отпустить.

— Интересно, а когда вам приводят вот такие доводы, вы не требуете никаких справок, документов?

— Мне это не нужно. Если человек врет, то врет он не мне, а Господу.

— Но сейчас-то вы знали, что Карелин врал? Не было у него никакой жены и сына! Когда бы он ими обзавелся, он же в тюрьме десять лет сидел? Карелин просто хотел уйти, не возбуждая подозрений. Теперь он может хоть куда махнуть с вашими деньгами. Хоть за бугор.

— Но вы же не дадите ему это сделать? Насколько я понял из нашего сегодняшнего разговора — Карелин у вас на крючке? Вы не выпускаете его из поля зрения. Или я ошибаюсь и это не так? — Феодосий подозрительно смотрит на Вано.

— Что вы, кончено же, мы не спускаем с него глаз, — врет Альварес самому Господу. — Я спрашивал гипотетически.

— Тогда понятно, — соглашается архиепископ, — но согласитесь, что в конкретных обстоятельствах я поступил очень правильно. Во-первых, если бы я стал всячески отговаривать его, он чего доброго мог понять, что я его подозреваю и насторожиться. Теперь же он сам приведет нас к деньгам. Главное вы сделали — узнали, кто преступник. Теперь надо дождаться удобного момента и взять его с поличным.

«Наверно, святой отец считает нас филиалом ЦРУ, — с грустью подумал Вано, — что у нас немыслимая куча сотрудников, которые расставлены на всех предполагаемых маршрутах движения Карелина. Он полагает, что мы располагаем немыслимыми средствами наружного слежения и даже арендуем у НАСА спутник-шпион и все только для того, чтобы взять с поличным Карелина».

— Есть еще причина, по которой я разрешил ему уйти в мирскую жизнь. И причина это, называя веши своими именами, вполне шкурная, — без всякого стеснения признается владыка. — Я не хочу, чтобы этот человек продолжал оставаться священником. Это бросает тень на все наше духовенство, особенно, если ситуация выйдет из под контроля, а дело получит огласку. Знаете, как раньше бывало, в дни моей молодости? Прежде чем сажать человека в тюрьму, его сначала увольняли с работы и исключали из партии. Потом статистика показывала высокий уровень нравственности и сознательности у коммунистов — никто из них не был под судом и в заключении.

Получив сии ценные сведения, Вано сказал архиепископу «до свидания».

— Единственное место, где теперь можно снова перехватить Карелина — это у него дома. Не мог же он сразу срыть из города, — умозаключает он в конце доклада.

— Будем надеяться, что не срыл. Кто наблюдает за домом Карелина?

— Никто. После того, как уколбасили Хрулева…

— Так какого же хрена ты сидишь здесь и корчишь из себя ученого криминалиста вместо того, чтобы сейчас находиться там и караулить! Бери немедленно одного из тех двоих придурков, который сейчас на кухне дурью маяться и дуй! Мы можем упустить свой последний шанс найти деньги клиента!

Альварес вскакивает, как заведенный, в готовности умчаться в указанном направлении. Я прикидываю, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до дома Карелина — много. Говорю Вано, что на автостоянке пылится без дела конторский микроавтобус «Мазда», а у нас в сейфе есть запасные ключи и доверенность.

— Надо связаться с шефом и взять у него разрешение, — говорит Вано. — Он строго настрого запретил брать машину без его ведома.

— У нас нет времени, — возражаю я, — бюрократия — враг инициативы и предприимчивости. Если что, скажешь, это я тебе разрешил. Ответственность беру на себя. Мне уже все равно. Держи меня в курсе, я обещаю быть все время на связи и подстрахую вас, если что. Но сами будьте крайне осторожны. Помни: ваше дело только ждать и смотреть. Без толку в разборки не лезьте. Только в случае самой крайней необходимости. Этот человек очень опасен.

— Да помню я, помню, — ворчит он, засовывая в карман подписанную Царегорцевым доверенность. — А может, и ты с нами покатишь? Я буду ждать и смотреть, а ты лезть в разборки.

— Нет. Кто-то же должен остаться в качестве главного стратегического резерва, если тебя постигнет та же участь, что и Хрулева. Да и Жулин должен позвонить сюда. Если мы упустим Карелина, придется выкладывать весь расклад ментам, чтобы поднять их на ноги. Так, что давай сам.

Вано исчезает, а вместо него ко мне подкатывает Тамарка.

— Сережа, ты будешь на месте? — хитро спрашивает она.

— Пока да. А что?

— У меня есть кое-какие дела в городе. Можно отлучится на часок? А ты на телефоне посидишь. Шефа все равно до пяти часов на месте не будет.

— Это какие же у тебя могут быть дела?

— Много будешь знать, плохо будешь спать, — парирует она.

— Ладно, — нехотя соглашаюсь я, — но учти: в избытке кальция я не нуждаюсь. Смотри у меня.

— Не бойся, на повестке дня этот вопрос пока не стоит. Кстати, пока вас всех не было, приходил какой-то тип.

— Что за тип?

— Не знаю. Возможно клиент. Спросил, мы ли являемся «Зетой +», а получив утвердительный ответ, сказал, что нуждается в услугах частного детектива. Я выразила свое сожаление, что никого нет, и попросила придти попозже. Он сказал, что возможно так и сделает.

— Все?

— Еще он спросил, кто из всех наших детективов самый лучший. У него, мол, очень запутанное дело и он хочет, чтобы им занимался самый лучший из наших агентов. Иначе он не будет иметь с нами дела. Он очень хотел знать имя этого самого лучшего.

— А ты? Что ответила ему?

— Конечно же я сказала, что самый лучший — это ты, любимый. Он спросил наш номер телефона и сказал, что перезвонит.

Моя мадам убегает довольная. Оставшись один, я занимаю ее место за столом. Тамара задерживается на гораздо продолжительное время, чем обещала. Пару раз звоню Жулину на работу, но его по-прежнему нет. У Альвареса, который успевает добраться на место, тоже никаких результатов — Карелин дома не появлялся.

Чтобы скоротать время, нашариваю в столе старый номер журнала, но тут в конторе появляется посетитель — очень необычный, я бы даже сказал нежданный. Нежданность эта состоит в том, что этого человека я полагал увидеть, где угодно, но только не здесь — это теперь уже бывший священник храма Андрея Первозванного Лаптев-Карелин, на которого я уже собираюсь подать в федеральный розыск.

Он неторопливо (может быть потому, что осторожно) подходит к месту секретаря, по пути бросив косой взгляд на открытую дверь кухни, откуда слышится звук работающего телевизора. Без своей церковной формы, он выглядит более скромно. Старые потертые джинсы и такая же плащевая куртка на подкладке, из-под которой выглядывает клетчатая фланелевая рубаха. В руке — полиэтиленовый пакет. Он похож на художника, у которого никто не хочет покупать картины.

— Здравствуйте, — говорит он, впиваясь в меня взглядом, словно хочет загипнотизировать.

— Здравствуйте, — отвечаю я.

— А где та симпатичная девушка, которая была здесь раньше?

— Я за нее. Могу я вам помочь?

— Возможно, вы мне поможете, если скажете, как я могу поговорить с Лысковым Сергеем Николаевичем?

Значит, он уже приходил к нам и разговаривал с Тамарой! Это о нем она мне говорила! И это в то самое время, когда мы ломаем головы, не зная как опять выйти на его след?! А он в это время преспокойно околачивается возле конторы, разговаривает с Тамарой и выспрашивает у нее насчет моей личности.

— Вы с ним уже разговариваете. Могу я теперь узнать ваше имя?

Карелин вдруг добродушно улыбается, как проницательный педагог, который прекрасно видит, что его ученики списывают, но относится к этому с пониманием.

— Да бросьте вы, в самом деле. Вы же прекрасно знаете, кто я такой, вы ведь приходили ко мне в храм. Я вас прекрасно запомнил. К тому же от меня не ускользнуло то, как вы чуть не подпрыгнули, когда я вошел. Я прекрасно ощущаю ваше внутреннее напряжение.

— Вы что, экстрасенс?

— Нет, я просто научился очень хорошо разбираться в людях.

— У вас какие-нибудь проблемы, батюшка? Или где-нибудь бо-бо?

— Не называйте меня больше батюшкой, — он мягко, опять по-отцовски снисходительно улыбается. — А проблемы? Проблемы, скорее всего, у вас, а не у меня.

— Если даже так, то вам-то что с того? — вместо того, чтобы радоваться, что я нашел Карелина, я раздражаюсь оттого, что он, а не я контролирует ситуацию: если он не побоялся сюда придти, значит, что-то за этим кроется, значит, есть и у него на руках козыри, о которых я не знаю.

— Мне неприятно, когда у такого симпатичного и счастливого человека, могут быть проблемы. Ведь вы счастливый человек? — спрашивает он, и сам же отвечает: — Конечно, счастливый. Вас любит такая красивая и славная девушка. Я видел, как сверкали у нее глаза, когда она произносила ваше имя. Не надо быть экстрасенсом, чтобы понять этого. С вашей стороны было очень неосмотрительно отпускать ее одну. Мало ли, что может случиться на улице с молодой красивой девушкой?

Его наглое и беспардонное здесь появление и еще более его слова выбивают у меня из-под ног опору, и я теряю над собой контроль и срываюсь:

— Что ты с ней сделал! Да, если с ее головы упадет хоть волос…

Я делаю попытку схватить его за шиворот, но он точным, сильным ударом ладони отбивает мои руки и отступает назад. При этом на его лице сохраняется вся та же добродушная ухмылочка.

— Спокойно, Лысков! Спокойно! Ничего я с ней не сделал. И не сделаю, если вы будете вести себя более хладнокровно, как и должно, наверное, хорошему детективу!

Из кухни на шум выскакивают охранник — маленький вертлявый парнишка, увлекающийся восточными единоборствами.

— Проблемы, Лысый? — спрашивает он.

— Все нормально, парень! — отвечаю и показываю жест, означающий удалится, но не расслабляться.

— Если что, я рядом! — отвечает охранник, отступая на кухню.

Раньше, при некоторых делах, мне приходилось вот так вот заваливать к разным людям, у которых тоже была охрана, на которую мне было совершенно наплевать, так как все козыри были у меня в руках. Теперь ситуация похожая, только с точностью до наоборот. Объект, на который мы ведем охоту, преспокойно высаживается прямо у нас в логове с явным намерением диктовать нам свои условия, так что становиться совсем непонятно, кто охотник, а кто добыча.

Мы стоим друг против друга, разделяемые Тамаркиным столом. Я злюсь на себя за несдержанность. Худо-бедно, но мне удается немного успокоиться.

— Что вы хотите, Карелин?

— Вот видите, а вы говорили, что не знаете, кто перед вами, — удовлетворенно замечает он, добившись таки своего. — А что я хочу от вас? Я хочу вам помочь. Мне кажется, вы в этом сильно нуждаетесь.

— Помочь?

— Да, помочь, как это не странно звучит в подобной ситуации.

— Мы никогда не отказывались от помощи, — дипломатично заявляю я, — смотря в чем она будет заключаться, эта помощь. Присаживайтесь, Карелин, в ногах правды нет.

Я показываю ему на стул и сам хочу опуститься в крутящееся Тамаркино кресло, но не тут то было.

— Стойте, Лысков! — слегка повысив голос, вскрикивает он. — Стойте! И руки держите, пожалуйста, так, чтобы я видел. Над столом… Извините, что командую, Сергей Николаевич, но вдруг у вас под столом спрятано какое-нибудь записывающее устройство, а мне это было бы нежелательно. Если я буду постоянно думать об этом, никакого разговора не получится… Суть в том, что с некоторых пор, я ощутил на себе чье-то пристальное внимание. Если бы вы знали, как это неприятно, когда кто-то постоянно ходит за тобой, вынюхивает. Пришлось принимать ответные контрмеры. Я узнал название фирмы, которая устроила слежку за мной. Она называется «Зета +» Эта ваша фирма. Даже сейчас, когда мы с вами разговариваем, ваши сотрудники торчат возле моего дома, с которым я уже распрощался, где меня ничто и никто не держит, где меня уже никогда не будет. Естественно я забеспокоился. Но это не значит, что я имею что-либо против вас конкретно. Любой бы другой на моем месте злился бы на вас, но только не я. Я сказал себе: эти люди просто выполняют свою работу, им тоже приходится не сладко. Ночью, я сплю под теплым одеялом, а они вынуждены торчать под окнами, не смея отлучится, без отдыха и без сна, при любой погоде. Официальным, государственным сыщикам легче. Они могут вызвать меня к себе, и попробуй не явиться, потом они будут задавать разные каверзные вопросы, запутывать и давить на меня, обещать посадить в одну камеру с убийцами и насильниками. Поэтому я и решил вам помочь. Я предлагаю по обоюдному согласию открыть… если не все, то хотя бы некоторые карты. Итак, вы мне предъявите обвинение, чтобы я знал, в чем меня подозревают и что от меня хотят, а я, в свою очередь, отвечу на все ваши вопросы, которые вы мне зададите. По-моему, так будет справедливо.

— И вы будете говорить правду?

— Не знаю. Там посмотрим. Но неправдивый ответ тоже несет в себе информацию. Если вы специалист, то вам подойдет любой ответ. В конце концов, не только жизнь, но даже любой диалог между двумя людьми — это игра. Кто-то в ней выигрывает больше, кто-то меньше. Давайте же поиграем. Согласны?

— Согласен. Но сначала вы ответите, где девушка?

— А я почем знаю? Последний раз, когда я ее видел, она заходила в парикмахерскую за два квартала отсюда. Возможно, она до сих пор еще там, — Карелин начинает противно посмеиваться. — Похоже, у вас нервы не в порядке. Черте что подумали? Решили, что я способен причинить вред такому симпатичному созданию? Хорошего же вы обо мне мнения! Я просто сказал, чтобы вы берегли ее только и всего: она вас любит.

— Мы так и будем разговаривать стоя? — говорю я, меняя тему разговора. — Учтите, вопросов у меня может быть много.

— Нет, — с готовностью отвечает он, — у меня есть план. Уверен, вам он понравится. Но для начала давайте, пройдемся. Не обижайтесь, но мне у вас не нравится. У меня есть на примете лучшее место.

— Что за место?

— Увидите в свое время.

Перед тем как уйти с Карелиным, я говорю охраннику:

— Когда придет Павел Олегович, скажите, что я ушел с Михаилом Карелиным. Он сам пришел в контору и захотел со мной поговорить. Если я не…

— Передайте Павлу Олеговичу, — встревает в разговор Карелин, — что Сергей Николаевич придет через три часа. Всего доброго!

Он поворачивается и выходит первым.

Глава XV

1

Когда я возвращаюсь с этого очень странного свидания, то вижу, что в «Зете +», несмотря на девятый час, все окна офиса освещены. Не иначе как Царегорцев, узнав от ребят, с кем я направился на прогулку, объявил готовность номер один. Возле конторы припаркована наша «Мазда», значит Альвареса, в связи с новыми обстоятельствами, отозвали с поста. Двери, однако, закрыты и приходиться звонить. Мне открывает охранник — любитель восточных единоборств. В руках у него помповое ружье.

— Это вы! — восклицает он. — А босс уже совсем извелся. Сказали, что придете через три часа, а уже прошло три с половиной. Павел Олегович никого домой не отпускает. Хотели уже вас разыскивать. Все путем?

— Лучше не бывает. Думаю, что теперь вы можете быть свободны. Я сейчас скажу шефу. Он вас отпустит.

Карелин не соврал, насчет того, что Тамарка была в парикмахерской: у нее новая прическа, которая ей идет и которая мне нравиться, о чем я тут же ей и заявляю. Она реагирует как-то не особенно, хотя обычно любит комплименты, из чего делаю вывод, что она волновалась более других. Я испытываю на своих коллег вполне обоснованную злость: уж секретаря-то можно было удержать в стороне от всего этого. Впрочем, злость моя, скорее всего, несправедливая, ибо у Тамары хорошо развита интуиция, она сама могла почувствовать, что что-то происходит.

— А где мой любимый начальник, у себя? Что он делает здесь в такое позднее время? — спрашиваю я.

Вопрос риторический и ответа не требует, я и так знаю, что Павел на месте и ждет меня и, тем не менее, Тамара на него отвечает.

— Палку на тебя он готовит, вот что он делает! Ждет, не дождется!

2

— Где был? — сразу набрасывается на меня шеф, без палки, но резко.

— В бане, — так же коротко и не менее резко отвечаю я.

— Слушай, Лысков, давай без шуток, — заявляет Царегорцев. — Мы же не для собственного удовольствия тебя дожидаемся.

— А я и так серьезно! В бане я был, в сауне, если быть точным.

— По-моему, он говорит правду, — заявляет глазастый Альварес, — вон какая морда крррааасная.

— Один? — спрашивает шеф.

— Кто в сауну один ходит? Туда надо ходить в дружеской компании. Моей кампанией был Карелин. Я же не виноват, что для разговора по душам, он выбрал именно это место! Между прочим, после бани, по традиции, полагается выпить. Вместо того чтобы наезжать на меня, лучше бы налил рюмочку.

Царегорцев осекшийся на полуслове смотрит на меня, потом вдруг улыбается, достает из шкафа две рюмки и пузырь «Smirnoff». Мне он наливает почти полную, себе на самое донышко.

— Лысков, — говорит он подобревшим голосом, поднимая свою рюмку навстречу моей, — ты забуревшая самонадеянная скотина.

— А ты, Царегорцев, самодур, тиран и эксплуататор, — отвечаю я и чокаюсь с ним.

Выпиваем одновременно. Сидящий рядом Вано, которого забыли пригласить в долю, обижено сопит.

3

После того, как мы покинули помещение офиса, то какое-то время просто шли вдоль по улице. Успокоившись, я решил ни о чем Карелина не спрашивать, предоставив ему вести свою игру. Пусть пока будет, как он задумал. Одновременно с этим пытался угадать, как ему удалось вычислить нас так быстро? Взвесив все возможности, я решил, что это связано с нападением на Хрулева. Наши ребята, когда заступают на охраняемый объект, таскают на груди бирку, на которой есть фотография владельца, фамилия, имя и отчество, а также печать нашей конторы. Когда они не на посту, то бейджик снимается и носится просто в кармане и в ряде случаев может служить удостоверением личности. Вырубив Колобка, Карелин в первую очередь хотел узнать, кто этот человек, который следит за ним, поэтому он и обыскал его, а чтобы замести следы, инсценировал ограбление.

Итак, объявив архиепископу о своем желании отказаться от сана священника и получив от него добро, он, пока мы с Альваресом рассусоливали, сразу же поехал на свою квартиру, переоделся и занялся вплотную «Зетой +». Такое его поведение свидетельствовало, что Карелин относится к тому типу людей, которые считают, что самый лучший способ защиты — это нападение. Он узнал, где мы находимся, расспрашивал Тамарку, а потом стал следить за офисом. То, что возле дома его караулят, было исключительно его предположением, основанным на вполне логичном тезисе — раз мы его потеряли, значит, единственное место, где мы сможем опять его найти, будет его домашний адрес.

Мы удалились от офиса шагов этак на двести, когда он резко бросил мне:

— За нами идет ваш человек. Скажите, нет лучше, дайте ему знак, чтобы он возвращался назад, иначе я откажусь от своих намерений.

Я обернулся и действительно увидел среди прохожих фигуру сотрудника «Зеты +». Встретившись с ним глазами, я показал ему кулак и махнул рукой в сторону конторы. Если и Колобок так же следил за Карелиным, как этот боец, то не удивительно, что Карелин его сразу же расшифровал.

В который раз, я не мог не восхититься наглостью этого человека. Совершить ряд кровавых преступлений, знать, что тебя пасут и заявиться вот так вот смело в нашу контору. Естественно, я вообразил, что он уже захватил Тамарку в заложницы. Дело в том, что на какое-то время я, наверное, испугался, и Карелин это заметил. Ему это понравилось. Правда испугался я в большей степени за Тамару, но это нисколечко не радует. Я предстал перед ним своей слабой стороной и этим при случае он может воспользоваться.

Пока мы с ним молча шагали бок о бок, как хорошие знакомые, я понял, зачем он это затеял. Он хотел, чтобы я предъявил ему обвинение, потому что за ним тянутся грехи, много грехов, и он не знает, из-за какого именно мы занимаемся его персоной, не знает, что нам может быть известно о нем. Связано ли это с событиями десятилетней давности или с кровавой местью бывшему судье, либо с присвоением денег и наездом на Воронова. Это-то он и хочет узнать. Хочет понять, чего ему надо опасаться и какие ответные шаги предпринимать. И все-таки он странный. Другой бы на его месте, подхватил чемоданчик с бабками и был таков. Этот нет. Он не хочет просто бежать. Он сам идет навстречу опасности. Или же очень уверен в своих силах и считает, что частная структура — это не правоохранительные органы, и она не может представлять для него большой опасности.

То, что он для разговора решил пригласить меня в сауну, нелепо только на первый взгляд. Он, как и архиепископ Феодосий, вообразил себе, что раз мы детективы, значит, ходим с карманами битком набитыми шпионской аппаратурой; в нашей конторе стоит только нажать невидимую кнопку, вас сразу же начнут прослушивать, просматривать, записывать, просвечивать и рентгеноскопировать, а в подошвах моих ботинок, кроме микрофонов и видеокамер, имеется еще спаренный пулемет, ну так… на всякий случай. В сауне, где люди, как правило, ходят в чем мать родила, у меня не будет возможности использовать весь своей секретный арсенал.

В действительности все гораздо более проще, прозаичней. Нет, я бы не отказался и от этих чудо-ботинок с чудо-подошвами, и от фотографирующих пуговиц, и от универсальной отмычки, спрятанной возле молнии на ширинке, только увы, не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями. Если бы у меня были деньги на всю вышеперечисленную хрень, я бы положил их в банк и, бросив работу, жил на одни проценты.

Посетив парилку и окунувшись в бассейне, мы, обмотанные простынями, уселись на скамейке подальше от посторонних.

— Отпад! — восхищенно восклицает Карелин, откидываясь на спинку. — Вы не представляете до чего хорошо смыть с себя эту средневековую церковную затхлость. Словно заново на свет народился!

— Разве вы не по своей воле стали священником? А до этого вообще собирались закрыться в монастырской келье?

— Что уж поделаешь: иногда надо так поступить, — вздыхает он, — чтобы потом лучше понять, что такое настоящая жизнь. Сборище недалеких, тупомордых человеконенавистников. Образины. Вороны, которые, кроме как каркать, ни на что более не способны. Медленное самоубийство.

Довольно странно слышать такие слова от человека, которого архиепископ до недавнего времени, а многие до сих пор считают смиренным слугою божьим, образчиком благочестия.

— А разве тюремного срока вам было недостаточно, чтобы понять, что такое жизнь? — скрыв удивление, спрашиваю его.

При моем вопросе, он чуть было не подскочил на месте.

— Так вам и это известно?

— Как и всякому, кто понимает значение татуировки у вас на руке.

— Вы внимательный тип, Лысков. Татуировка почти не заметна.

— Работа такая.

Воспоминания про татуировку его успокаивает. Для меня же не остается ни малейших сомнений в том, что он затеял все это только для того, чтобы узнать, что мы о нем знаем. Если вдруг он поймет, что дальше безрезультатной слежки за ним дело не продвинулось, он тут же уйдет, заявив перед этим с удивленным лицом, что видит меня впервые, и знать не знает ни о какой такой «Зете +».

— Итак, — говорит он, — пожалуй, начнем. В чем меня обвиняют?

— Вы взяли то, что вам не принадлежит. Вы в компании с Гедеоном Вороновым украли кейс, в котором было сто тысяч евро. Деньги, которые были пожертвованы одним большим грешником на церковь. Потом, не желая делиться и для пущей безопасности, вы избавились от самого Воронова.

— Серьезное обвинение. Кража со взломом и умышленное убийство, — улыбается он. — А почему именно я? Почему заподозрили именно меня, а не кого-нибудь другого? Казалось бы, с такой репутацией, как у меня, можно было надеяться, что меня не коснется тень этого ужасного подозрения.

— Она вас и не коснулась. Под подозрением был Воронов, вот только больно уж вовремя погиб. А сначала вообще подозревали нескольких сотрудников епископата.

— Но все-таки решили остановиться на мне. Почему? Только потому, что я был близко знаком с Вороновым?

— Вопросы должен задавать я. Вы просили предъяву, вы ее получили.

— Виноват, валяйте свои вопросы.

— Почему вы решили так круто изменить свою жизнь? Девять лет назад вы пожертвовали монастырю немалые деньги. Вы усердно и дисциплинировано трудились на благо церкви, прилежно соблюдали посты, избегали женщин, взяли в жены черте кого. Даже дураку ясно, что вы были искренне в своем выборе. И вот что-то произошло? Что изменило вас, Карелин? Вы воруете, убиваете напарника. Не по-божески как-то.

— Странные у вас вопросы. А я-то думал, что вы будете спрашивать, а где я был такого числа такого месяца. Кто может подтвердить, что был именно в названом месте, а ни в каком-либо другом? Вы же так говорите, как будто моя вина — дело уже доказанное. Вы говорите, не как следователь, а как судья. Учтите: я не признался, что я украл, что я убил.

— Хорошо, кражу и убийство пока оставим. Расскажите мне, почему вы решил оставить карьеру священнослужителя? Только не надо рассказывать мне сказки, что у вас где-то есть киндер, которого вы решили вырастить в смирении и благочестии. Разъясните мне причины вашего ухода и особенно фразы насчет ворон, медленного самоубийства и тупомордых человеконенавистников.

— Я разочаровался, — отвечает он.

— В Боге?

— Нет, в его представителях здесь на земле. Да и в христианстве, пожалуй, тоже. Я хотел понять жизнь. Понять одну единственную истину, понять Бога. Я потратил на это без малого десять лет, я старался быть прилежным учеником, но из этого ровным счетом ничего не вышло. Сначала я хотел просто поверить, но не смог. Верую потому, что нелепо — не для меня. Тогда я попытался понять. Я стал заниматься богословием, читать литературу, сам писать статьи. Меня хвалили. Архиепископ, который читал мои статьи, советовал написать диссертацию по истории православия. Они не понимали, для чего я это делаю. Они думали, что я пишу это, чтобы укрепить в вере других, я же писал, чтобы заставить поверить себя. Но чем больше я старался вникнуть в суть, тем больше понимал, что сути никакой нет. Вся история христианства — это череда беспрерывных войн, рек крови, гор лжи, морей лицемерия. А там, где ложь, там не может быть любви. И все-таки я докопался да сути. Да, да, не смейтесь: мне это удалось. Суть такова: истина в том, что ее на самом деле нет, и никогда не было. Да и кому нужна эта хрень? Тот, кто ищет истину, теряет жизнь. Тот хоронит себя заживо. Поиск истины жизни не оставляет времени для самой жизни. Там где есть поиск истины, там мрачность, безжизненность, выхолощенность ума и плоти. Христианство, да и не только оно, вместо того, чтобы делать человека счастливым и свободным, старается пригвоздить его к позорному столбу, слепленному на скорую руку из высосанных из грязного пальца искусственных законов, замешанных на крови и дерьме. Все наши духовые отцы — либо прохиндеи, которых следует поискать, либо болваны и неудачники, которым не повезло в жизни. Мне тоже сначала не повезло в жизни. Поэтому и я тоже оказался в этой среде. Однако теперь я прозрел.

— И стали прохиндеем?

— Возможно, но только не лжецом. Поэтому-то я и бросил это все к чертовой матери.

— Если вы не лжец, то почему же не выразили свой протест вслух? В каком-нибудь атеистическом журнале? Почему бы вам не заявить, что все ваши братья во Христе — есть сборище лжецов или дураков? Почему вы не постарались открыть им глаза? Нет, вы продолжали писать свои статейки, а теперь ушли в мир без скандала, испросив разрешения у церковного иерарха, придумав для этого липовую причину?

— А кому выражать свой протест? Прохиндеям? Так, они и так прекрасно все знают. Им мои протесты до одного места. Болванам же никакие протесты просто не помогут. Нет уж, каждый сам за себя, так по крайне мере будет честнее. Мне нет дела до других. Пусть думают и сами себе помогают, как это сделал я. Я сам себе судья, я сам себе религия, я сам себе церковь, я сам себе исповедник и духовник. Кто, кроме меня лучше знает, что нужно мне?

Слушая его, я уже не жалел, что согласился на этот странный разговор. Это много мне прояснило и, самое главное, открыло глаза на истинные причины поведения Карелина, как в доме убитого Перминова, так и на многое после.

— Как видите, я вам честно все рассказываю, как на исповеди, — завершает он. — Что вас еще интересует?

— Если налить спиртное в череп только что убитого человека, станет ли оно от этого крепче, Лаптев?

Карелин каменеет и не мигая смотрит мне в лицо. Сначала мне показалось, что он хочет прошить меня взглядом, потом, что он меня просто не видит. Что думал в это время сам собеседник, осталось тайной за семью печатями.

Посидев так истуканом минуту, он вдруг резко встает, снимает простынь и прыгает в бассейн.

Разумное решение — пусть немного остынет. Брызги от его прыжка попадают и на меня, и мне кажется, что это не вода, а грязь. Это будет первая баня в моей жизни, после которой мне захочется вымыться с дустом.

— Почему, вы назвали меня Лаптев? — говорит он, когда, окунувшись, возвращается на место.

— Потому, что это ваша настоящая фамилия. Вы отсидели десять лет за убийство насильника вашей сестры. Откинувшись, вы завалили еще одного, а заодно с ним парочку их друзей-подонков, прихватили их деньги и устроили в доме пожар. Здесь вы приобрели новый паспорт, а немного погодя подались в священнослужители.

— Значит, вы меня обманули? И дело вовсе не в деньгах архиепископа? Мы так не договаривались.

— Я вас не обманывал: с них все и началось. Обычно, когда есть круг подозреваемых с одинаковыми возможностями совершить преступления, начинают изучать их жизнь, чтобы понять, кто по своим наклонностям более всего способен совершить проступок. Ваш случай превзошел все ожидания.

— А вы и вправду неплохой сыщик, — говорит он. — Не знаю, как вы все это раскопали.

— Долго рассказывать. С самого начала меня смутило, что у воскового рыцаря в библиотеке был отточенный меч. А вообще вас сильно подвела фантазия, когда вы выбирали себе новую фамилию. Мне было известно, что Перминов работал в Карелии. Поездка на вашу родину окончательно расставила точки. Вас опознали по фотографии.

— Ну и как у меня на родине, понравилось?

— Не особо. Холодно там у вас. Но люди хорошие, я бы сказал душевные.

— Ну, раз вы все и так поняли, то объяснять причины, почему я убил прокурора, думаю не надо.

— Не надо, — соглашаюсь я, — вы случайно узнали, что он приехал сюда на новую должность, и решили отомстить ему. Уж лучше бы он оставался на старой. Не всегда карьерный рост идет человеку впрок. Но я спросил про виски.

— А, виски, это как бы ритуал, или даже испытание, которое я сам себе установил. Я решил, что если я сделаю это, то это будет для меня своеобразной дверью в новую жизнь. Доказательством того, что я изменился, что перешагнул через свои предрассудки. Вы не представляете, как мне стало после этого легче.

— Но ведь это отдает язычеством. Я полагал, что вы просто безбожник. Вы же не верите в бога?

— В бога? Нет, не верю — твердо, с каким-то странным исступлением произносит он. — Я верю в богов. Вы правы: я язычник.

— Это многое объясняет, — отвечаю я.

Карелин наклоняется ко мне и с тем же самым исступлением хрипит:

— Ни хрена это не объясняет! Ни хрена!

— Ну, так расскажите сами. Объясните, — прошу я. — Попытайтесь обратить меня в свою веру!

Карелин вдруг улыбается как-то по-детски мечтательно и смотрит куда-то в угол.

— А вы сами Лысков в бога верите? — спрашивает он минуту спустя.

— Я… ну… конечно.

— Все с вами ясно. О боге вы не высказываетесь, в него вы где-то и как-то верите. На Рождество ходите в гости, на Пасху красите яйца, но в церковь вы никогда не посещаете, богу не молитесь, а во время поста вы жрете мясо, хлещите спиртное и трахаетесь, как кролик-производитель. Словом, как и большинство современных людей. Но даже и у вас, современного человек не посещающего церковь, не соблюдающего постов, не знающего ни одной молитвы, слово «язычник» почему-то вызывает отвращение. У вас это написано на лице. Вы все и верующие, и неверующие, гораздо терпимее относитесь к атеистам. Еще бы — демократия и свобода совести! Но только почему-то эта свобода совести сразу куда-то пропадает, когда речь заходит о богах, а не о боге.

— Да мне плевать на то, кто вы такой. Что же касается отвращения, то если оно и имело место, то только по отношению к тому мерзкому обряду, который вы устроили с телом убитого.

— Есть одна легенда, — как ни в чем не бывало продолжает Карелин, даже не слыша меня, — когда насильно крестили наших предков-славян, когда греческие священники вместе с княжескими наемниками оскверняли их святилища, когда вырывали из земли изображения богов, жгли их, рубили, кидали в воду, то плывший по воде идол бога огня Перуна выбросил на берег палку и крикнул: «Это вам, ничтожные людишки, от меня на память». Вот с этих то пор мы не перестаем молотить друг друга, обманываем, воруем, убиваем. Выбирая бога, мы выбираем судьбу. Мы свой выбор сделали. Когда у нас были боги, а не бог, мы были сильным, славным и счастливым народом. Это признавалось всеми соседями. Соседние государства нас уважали, а враги боялись. Но мы предали наших богов и теперь они мстят нам. Кроме богов, мы предали память своих предков, во имя эфемерной, несуществующей истины отказались от их огромного духовного наследия, мы потеряли его и забыли, что оно когда-то было. Мы позволили византийским брехливым сорокам с крестами на шеях растоптать свое прошлое. А у кого нет прошлого — не будет и будущего. Разве мы нация, разве мы народ? Нет, мы просто население, аморфная людская масса. Мы полное ничтожество, зеро. Нас больше никто не уважает, над нами смеются. В нас плюют. А мы, вытирая с рож плевки, делаем вид, что ничего не происходит, и улыбаемся в ответ. И в это самое время, есть еще люди, которые не покладая рук, вдалбливают в наши и без того забитые головы напыщенные речи о тысячелетней святой Руси, о том, что православие присуще нашему народу чуть ли не на генетическом уровне. При этом никто не вспоминает, что существовала другая языческая Русь, тоже тысячелетняя. Да, я язычник, у меня много богов. Это боги моего народа — настоящие, живые, с пороками и достоинствами, любящие жизнь, вино и баб, а не чуждый импортный жизнененавистник.

По мере своего рассказа, Лаптев-Карелин все больше и больше распаляется. Глаза его сверкают, щеки горят уже не от пара, а от возбуждения. Я даже вынужден был два раза прикладывать палец к губам, чтобы он понизил голос, ибо на нас уже стали оглядываться посторонние.

Наконец он показал свое истинное лицо. Лицо человека, которому нечего скрывать, которому нечего бояться. Он рассказывает долго и надо признать убедительно. Еще немного и он в самом деле обернет меня в свою веру.

— Что теперь, Карелин? — спрашиваю я, когда он замолкает. — Вы хотели выведать у меня, что нам о вас известно, вам это удалось. Я дал заглянуть вам в мои карты, хотя, может быть, я поступил неправильно. А что будет дальше?

Здесь я хитрю: я спрашиваю его, что он будет дальше, в то время как сам не знаю, что буду делать я.

— Вы поступили правильно, Лысков, — отвечать собеседник. — Поднимите голову, я хочу посмотреть вам в глаза.

— Предупреждаю: я человек не внушаемый, напрасно потратите время.

— Не бойтесь, я просто хочу посмотреть вам в глаза.

Смотрит он долго. Глядя на него, я не могу не испытывать чувство глубокого восхищения этим человеком. В нем не чувствуется ни скрытой угрозы, ни раздражения, ни даже растерянности, ничего, что можно было бы ожидать от человека в подобной ситуации. Это лишнее доказательство его силы. Он живет по принципу — если хочешь и можешь убить, убей; если не можешь или не хочешь, то не мешай. Угрозы — это пустой звук. Угрозы — это признак слабости. Я могу найти только два слова, которыми можно было бы кратко описать как ситуацию, так и самого человека — спокойная опасность. Это так: опасность от этого человека исходит такими флюидами, что никогда моим нервам еще не приходилось испытывать подобного напряжения. И, тем не менее, со стороны мы как два старинных приятеля, пришедших друг к другу в гости на партию в шашки.

— Теперь, пожалуй, все, — вдруг говорит Лаптев-Карелин. — Спасибо, что не отказали мне в этой просьбе.

— Зачем вам понадобилось смотреть на меня?

— А вам разве не интересно было посмотреть на своего врага? Прямо в глаза своему врагу? Мне интересно. Я хотел понаблюдать за вами. Изучить вас. Понять, какой вы противник и можно ли вас принимать всерьез. Решить, каким оружием лучше всего против вас бороться.

— Четырех с половиной минут оказалось достаточно?

— Более чем! Поверьте мне. Более чем.

— А почему вы решили, что я ваш враг?

— Это решил не я. Это вы так решили. Вы выступили против меня. Вы продолжаете преследовать меня и дальше. Вы хотите отобрать у меня деньги. В ваших глазах я прочитал уважение ко мне, как к противнику. Уважение и страх, хоть последнее вы всеми силами стараетесь скрывать. А раз вы испытываете эти чувства, значит, вы знаете, что я вам всего этого не подарю.

— Я хочу вернуть эти деньги законному владельцу, только и всего. Для этого он и нанял меня, чтобы я разыскал вас и вернул деньги. Они поступят на счет церкви.

— Трудно представить себе наиболее идиотскую цель для такой кучи монет. Все равно, что свиньям скормить. Мне неприятно даже говорить об этом, ибо я сам в свое время тоже поступил по-идиотски. Сменим тему. Итак, вы просто наемник?

— Да, я работаю за деньги, помогаю людям решать проблемы, которые решить другими путями сложно. За это они мне платят. Что в этом плохого?

— Для вас ровным счетом ничего. Для меня плохо. Люди, несмотря на то, что научились строить небоскребы, по своей сути остались такими же пещерными дикарями с такими же примитивными моральными нормами. Добро для дикаря — это то, когда он отнимал у врага материальные блага. Крал, грабил, — роли не играет. Зло — это когда отнимали у него. И в этом тоже нет ничего плохого. Пока мозги у наших предков находились в девственно чистом состоянии, они и не думали стесняться своих поступков. Они гордились ими. Потом по всему миру как тараканы расползлись и расплодились в превеликом множестве разного рода апостолы, мозги людей затуманились, они стали стесняться самих себя. Им стало стыдно за то, что они люди. Им стали стараться привить чуждую, искусственную мораль слабых, ничтожных червей, но против природы не попрешь. Мы все равно живем по своим старым и единственно верным правилам, но вынуждены лицемерить, прикрывая их фиговым листком византийских постулатов. И от этого мы стали такими слабыми. Мы расточаем свои силы на лицемерие. Мне надоело лицемерить. Поэтому я говорю вам: вы поступили правильно, когда собрались отнять у меня мою добычу, но для меня это зло, поэтому для меня будет правильным уничтожить вас.

— Звучит зловеще.

— И, тем не менее, это так. Из двух кто-то всегда побеждает, кто-то нет. Но вы сами выбрали этот путь и не должны бояться. Так уж получилось: или вы, или я. И речь не об этих деньгах, а в том, что я понял, что вы сами собираетесь меня уничтожить.

— Почему вы так решили?

— Я понял это. Когда смотрел на вас. Вас не устраивает то, чего вы уже достигли. Вы желаете продолжить битву. И верни я вам эти деньги, вас это не удовлетворит. Вы все равно, будете хотеть уничтожить меня.

— Верно, речь идет не только о деньгах. Вы убили моего товарища, коллегу, просто потому, что он случайно оказался у вас на дороге.

— Сам виноват: кто его просил оказываться у меня на дороге? А если, в результате этого, он оказался мертв, а не я, значит, я более достоин жизни, чем он. Иначе, все было бы наоборот.

— Это еще не все. Сейчас по вашей милости один молодой парень сидит в тюрьме в ожидание суда. На его месте должны быть вы.

— Этот человек виноват, так же как и тот первый. Если он оказался на моем месте, то к этому привели его собственные поступки. Если бы он делал только то, что ему положено, его бы на моем месте не было. Он был бы на своем.

— Он может все оставшуюся жизнь провести в тюрьме и никогда не увидеть воли.

— Значит он раб и больше ничего не достоин, кроме тюрьмы. Если бы он был свободным, он бы нашел способ выйти на волю. Вы меня разочаровываете, Сергей Николаевич. Вы такой сильный, здоровый, свободный от предрассудков, рожденный для полета, воин, печетесь о букашках, таких как эти двое. Зачем вам они? Когда вы хотите отнять у меня деньги, я вас понимаю. Вам за это заплатили. Это ваша работа. Но теперь я вас не понимаю. Вы тоже заражены бациллами гнилой, лицемерной морали.

— Мне приятно, хоть в чем-то вас разочаровать.

— Да, правда? — как-то совсем по-детски удивляется он и великодушно улыбается. — И все-таки, я сделаю вам подарок. Ваши глаза сказали мне, что передо мною воин, а не пресмыкающееся, поэтому я сделаю вам подарок: я не буду бить вам в спину.

— Спасибо, сразу легче стало.

— Да, это так. И еще я не стану нападать на вас врасплох. Мы с вами встретимся лицом к лицу. Кто из нас более достоин жизни тот и победит, тому все и достанется. Нас будет только двое.

— А если я не приму этого подарка? А если я скажу, что не разделяю ваших взглядов и намерен действовать строго в рамках той самой морали, которую вы считает гнилой и недостойной?

Он делает удивленное лицо и пристально смотрит мне в глаза, и даже как-то странно подергивая голой.

— Нет, не может быть, — говорит он и опять всматривается в меня, — нет, ваши глаза говорят мне, что вы примете мои условия. Я не мог ошибиться.

— А вы не боитесь, что я соглашусь, но на следующую встречу приду не один, и вместо выяснения отношений между нами двумя, я просто сдам вас в руки правосудия?

Он вдруг заливается смехом. Смех у него такой чистый и искренний, как мог бы точно смеяться дикарь, которому в первый раз в жизни удалось самостоятельно добыть огонь.

— А что такого смешного в том, что я сказал?

— Извините, ха-ха, — он все еще улыбается, — меня просто рассмешило слово «правосудие». Вы так его забавно произнесли. Как-то уж очень серьезно. Кстати, вот еще пример человеческой двойственности. Вы из разряда тех людей, которые не очень-то верят в то, что вы сейчас назвали — правосудие, и при случае сами, когда вам ничего не угрожает, не прочь взять на себя роль судьи. Не говорите, что это не так, не поверю, но зато сам термин вы произносите так, как будто ничего святее, чем наше правосудие для вас не существует. Сейчас вы напомнили мне шамана, который верит в свои заклинания, в их способность вызывать духов, но существование самих духов отрицает.

— Не будем зацикливаться на словах. Хрен с ними с терминами. Я имею в виду прежде всего милицию. Проще говоря, почему бы мне не сдать вас ментам? Так вам понятнее?

— Вы так не сделаете: у вас очень мало фактов. Ничтожно мало. Конечно, мусора бы уцепились и за это, но только и я ведь не тот человек, которому можно погрозить палочкой и он сразу же готов будет пускать сопли. К тому же моя жизнь последних лет будет мне отличной крышей. Что вы мне можете инкриминировать? То, что я когда-то был знаком с прокурором? Так сколько лет прошло. Я его и забыл давно. И зачем мне было разрезать его на куски? Убить, ладно — резать-то зачем? Мне-то — православному священнику! Ясно, что это дело рук психопата или наркомана! По существу вы даже не сможете доказать, что я живу по фальшивому паспорту. Может, я законно поменял имя? А то, что моего заявления и анкеты нет в паспортном столе, так это работников паспортного стола надо спрашивать, куда они их дели? Я за их разгильдяйство не ответчик. Паспорт у меня настоящий. Печати на нем — тоже. Что еще? Может вы тех бандитов из Петрозаводска на меня повесить хотите? У ментов что, дел других нет, чтобы ворошить такое старье? Опять таки: доказательств против меня нет. А то, что убежал тогда из города, так это потому, что жизнь свою от бандитов спасал. Да если бы я не уехал тогда и не сменил имя, они убили бы меня.

— Хорошая мысль!

— А?

— Насчет бандитов, говорю, мысль хорошая. Они-то не поленятся ворошить старье. То-то они рады будут вас найти.

— Они-то не поленятся, только мое чутье говорит мне, что вы не пойдете таким путем. Вы не тот человек. И опять таки, моя смерть от их рук не поможет вам обвинить меня в убийстве прокурора, снят подозрения с другого человека, о котором вы так печетесь, и тем более достать деньги. А вам ведь именно это нужно! Не шантаж ли? Или я беру на себя прокурора и возвращаю деньги, или обо мне узнают бандиты… Я не поддамся. Да вы и не будете это делать. Я же вам предлагаю совершенно конкретно: в случае вашей победы, вы унесете с собой собственноручно написанный и подписанный мною рассказ, про то, как я резал эту жирную свинью, со всеми надлежащими пояснениями. И есть еще кое-что, почему вы придете на встречу один: потому что вы знаете, что если вы сдадите меня лягавым, вы не сможете спокойно жить. Вы постоянно будете вспоминать, что я сделал с Перминовым и будете знать, что где-то есть я — живой, который сделает все, чтобы увидеться с вами. Даже, если мне не удастся бежать, мысль о том, что я жив, будет постоянно отправлять вам жизнь. Поэтому вы придете один.

— Как этот будет происходить?

— В свое время вы все узнаете. Не бойтесь — вам не придется долго ждать. Я еще раз повторяю у вас нет выбора: вы сами ступили на этот путь, вы сами не хотите от него отказаться, а значит нам еще раз придется встретиться. В последний.

— Если вы так уверены, что я не смогу законным, извините за смешной термин, путем наказать вас, тогда чего вам опасаться? Я же не представляю для вас опасности. Зачем вам все это? Почему бы вам не уехать из города прямо сегодня?

— Я же говорил вам, я хочу сделать вам подарок и дать шанс покончить со мной. Мне интересно будет померяться с вами силами. Такой вот я странный человек.

— А если я перестану вас преследовать, позволю судьям посадить в тюрьму невиновного, этого, как вы говорите, червя ничтожного, а клиенту скажу, что задание выполнить не возможно, вы откажитесь от вашей идеи?

— Да, ибо слизняки не опасны.

— В таком случае, советую вам хорошенько помолиться своим богам, Лаптев. Надеюсь, когда вы скоро предстанете перед ними, они не будут к вам слишком строги.

Он облегченно вздыхает.

— Вы не обманули моих ожиданий. За это я убью вас быстро — вам не придется долго мучаться…

4

— Полный улет, — так реагирует Альварес после того, как я рассказал о результатах встречи с Карелиным. — Мне интересно, описывались ли подобные случаи в психиатрии. По-моему, это их клиент.

— И все-таки есть, в нем что-то такое, что мне импонирует, — отвечаю я.

— Ага, симпатичный мужичонка, если бы только он с людей шкуры не снимал по своему собственному усмотрению. Слушай, Лысый, а может, он тебя уже в свою веру перековал? — с подозрением в голосе говорит Павел. — Так ты лучше сразу скажи, чтобы мы знали, что от тебя ожидать.

— Да иди ты! Никто меня никуда не ковал!

— Бесит меня это все, — сокрушается Вано. — Хоть нам и удалось узнать истинного виновника и всю его историю, все равно в счете лидирует он. Как забрать у него деньги архиепископа, если мы даже не знаем, где он теперь? Зря ты его в сауне не шарахнул каким-нибудь тазиком по голове.

— Допустим шарахнул, и что?

— Свистнул бы нам, мы бы приехали и отбуксировали бы его к ментам. Того материала, что ты про него выяснил достаточно, чтобы его задержать, как бы он там не гоношился.

— Вот именно, что только задержать. А дальше что? Как из него деньги выбить? Наш клиент заявление не писал, о краже и взломе не сообщал. Если про это узнает пресса, то получится скандал, которого как раз и хотел избежать Феодосий.

— Он хочет и рыбку съесть и костями не подавится, этот ваш Феодосий, — бурчит Вано.

— Наш Феодосий, наш.

— Да бог с ним чей.

— У него трудное положение, но мы и существуем, чтобы помогать другим, из этих положений выпутываться. Иначе, нам пришлось искать себе другую работу.

— Что ж, ждать пока Карелин сам не объявится, как обещал? А если он не объявится вообще? — говорит Павел.

— Конечно, не объявится, — соглашается Вано. — Всю эту ерунду он придумал только затем, чтобы выиграть время и без спешки и лишний суеты преспокойненько уехать куда-нибудь, где найти его будет чрезвычайно трудно. Я считаю, что пока не поздно надо подключать правоохранительные органы. Пусть ищут. Пусть пока не поздно вокзалы и аэропорты перекроют. Если мы денег преподобному не вернем, то хоть за Володю Никитюка отомстим. Чует мое сердце, слинять он хочет. Просто тогда не знал, чего ему опасаться, вот и затеял все это. А теперь, когда понял, что ему могут быть кранты, и придумал всю эту лабуду с поединком. Какой еще, к черту, поединок? Он бы еще перчатку тебе бросил, Дантес херов!

— И все же, мне кажется, он меня не разводил.

— Ну, хорошо, Сережа, — говорит Царегорцев, — допустим, он объявится и назначит с тобой встречу. Так ведь все равно его надо будет сдавать ментам. Уж не хочешь ли ты и впрямь с ним драться? Если так, я тебе категорически это запрещаю.

— Сдадим. Узнаем сначала, где бабки и сдадим, — отвечаю я, игнорируя его последние слова.

— А может, на него бывших сокамерников Феодосия натравить? Они из него быстро все вытрясут, какого бы крутого он из себя не корчил. Надо ему посоветовать, владыке.

— Да говорил уж, не хочет он так. Считает обращение к криминальному элементу недопустимым и недостойным.

— Капризный у нас клиент, — подводит итог Альварес. — То он не хочет, этого он не хочет.

Звонит мой мобильный, я беру трубу.

Царегорцев и Альварес не сводят с меня глаз.

— Лысков слушает.

— Завтра ровно в час будьте на площади возле бывшего дворца пионеров, — говорит мне знакомый голос.

— Нет, это не бензоколонка, а я не Юра: вы ошиблись номером, — отвечаю я на это.

— Никто не должен знать об этом. Вы должны быть один, иначе ничего не получится.

— Бывает, пожалуйста, — говорю я, отключаюсь и объясняю своим коллегам. — Ошиблись номером. Так на чем мы остановились?

Мне показалось, что на лице Павла появилась легкая тень подозрения, которая, впрочем, тут же исчезла.

— Мы остановились на том, стоит ли сообщать ментам о всех наших подозрениях или подождать, пока не соизволит объявиться Карелин, — отвечает Царегорцев.

— Предлагаю еще сутки подождать — говорю я.

— Согласен, — как-то сразу, без лишних раздумий соглашается Павел. — Вано?

— Делайте, что хотите, — машет рукой тот, — сами потом на себя пеняйте, коли упустите последний шанс разыскать его.

Глава XVI

1

Перед тем, как придти на указанное место встречи, я навещаю архиепископа. Естественно не для того, чтобы посвятить его в мои планы. Ему я говорю только то, что, либо на следующий день принесу ему деньги, либо не принесу их никогда. Феодосий, вопреки обыкновению, ведет себя как-то уж очень странно. Сегодня он не брюзжит и не ругается. Он серьезен и печален.

— Скажите, Сергей, а если я откажусь от этих денег?..

— Это ничего не изменит, — перебиваю я его, — я все равно доведу начатое до конца. Каким бы ни был это конец.

Он долго хранит молчание, потом достает зеленоватый от окислившейся меди нательный крестик.

— Надень это, Сергей. Этот крест подарил мне в лагере один старовер. Его я тоже лечил травами. Я многих тогда лечил. Правда, ему я ничем не смог помочь. Слишком было поздно. Он доходил. Перед смертью он отдал этот крест. Он сказал, что это очень древний крест и что в их семье его считали особенной реликвией и передавали по наследству от отца к старшему сыну. У них была легенда, связанная с этой вещью. Мол, это крест носил их далекий предок, от которого они якобы вели свой род. Он был священником, но это не помешало ему быть воином. Он участвовал в знаменитой Куликовской битве и когда в самый разгар боя он, обессиленный, упал на землю, враг занес над ним меч, чтобы добить его. Видя, что смерть близка, раненый воин поднес к губам нательный крест, чтобы поцеловать его напоследок. Вдруг крест засверкал ярким огнем и ослепил врага. Враг выронил на землю оружие и застыл на месте как скала и наш витязь нашел в себе силы поразить его. Конечно, вы можете не верить, думать, что это только вымысел, но крест действительно очень древний. Сейчас таких не делают. Кресты такой формы как раз и относят где-то к тому времени, о котором я говорил. И вот еще, что интересно: сидел я еще очень долго, менял лагеря, перебрасывался с этапа на этап. Вы не представляете, сколько мне пришлось пережить шмонов, и ни разу, заметьте, ни разу эту вещь у меня не нашли. Оденьте его. Я хочу, чтобы сегодня он был на вас.

2

Я стою возле входа в бывший дворец пионеров, как раз напротив входа в супермаркет, то есть там, где велел мне быть Карелин. Стрелка неуклонно приближается к назначенной отметке. По улице мимо театра, яростно колотя в бубны, пританцовывая, простуженными голосами выводя рулады: «Харе Кришна, харе Рама», шествуют с десяток молодых девушек и парней. Вот еще одни, которые полагают, что обладают монополией на истину. Прохожие бегут по своим делам и мало кто обращают внимания на процессию. К этим напевам все уже давно привыкли, это перестало быть экзотикой.

Меня грубовато дергают за рукав. Оборачиваюсь: шкет, худой и конопатый, лет десяти стоит рядом.

— Лысый?

— Что ты сказал? — не понимаю я.

— Вас зовут — Лысый? — повторяет он.

— Ну, допустим.

— Вот, держите это вам, — пацан протягивает мне небольшой сверток.

— Что это?

— Не знаю, мне просили это вам передать.

— Кто просил?

— Дядька какой-то, вон там, — отвечает пацан и убегает.

Я смотрю в указанном направление, но Карелина, а это только он мог передать мне посылочку, нет. Что это еще за сюрприз от зайчика? Может быть, Царегорцев с Альваресом правы, и Карелин не собирается играть по им же самим предложенным правилам. Вот будет хохма, если это хренотень сейчас рванет так, что меня потом придется собирать по частям! «Чушь это все: вряд ли за такое короткое время Карелин успел обзавестись взрывчаткой», — говорю себя я, но тут же вспоминаю заснеженный и морозный Петрозаводск. Я ведь, находясь в чужом городе, смог получить не только взрывчатку, но и ствол! Правда, мне помог случай, но ведь Карелин не в чужом городе. Мало ли, какими знакомыми он успел обрасти! Я взвешиваю пакет — легкий.

Пакет вдруг начинает пищать у меня в руке монотонную мелодию. Это телефон! Разворачиваю бумагу и подношу трубку к уху.

— Нервничаете, Сергей Николаевич? — говорит насмешливый голос Карелина. — Думаете, я вам зеленую лягушку в кулечке прислал?

— Нет, про лягушку я не думал, — честно говорю я, — я про другое думал.

— Да бросьте вы. Ну зачем мне нужно вас подрывать. Захоти я вас убить, я подкараулил бы вас в другом менее людном месте. Но я играю честно, вы должны мне доверять, все будет так, как я вам сказал вчера — наши шансы будут одинаковыми.

— Вы хотите, чтобы я доверял вам, а сами мне не доверяете. Думаете, что мной телефон прослушивается.

— Я не доверяю не вам, а вашим друзьям. Впрочем, и вам тоже. Ладно, хватит время тянуть: возьмите свой телефон… Руки вытяните так, чтобы я видел… Выньте из него батарею и бросьте в урну.

— Батарея, между прочим, денег стоит.

— Не мелочитесь, Сергей. Скоро, очень скоро вы сможете купить себе сто таких, либо… либо вам вообще больше не понадобится никуда звонить.

Я выполняю требование. В конце концов, мобильник это собственность «Зеты +».

— Отлично. Сейчас идите вниз до самого конца. На площади сядете на маршрутку. Учтите заряд аккумулятора в том телефоне, что вам дали, на пределе. Хватит только на один короткий звонок. Если я не смогу дозвонится к вам в следующий раз, значит, вы решили позвонить и предупредить своих друзей. Пока все.

— А на какую маршрутку? Там много номеров?

— На любую, какая на вас глянет. Я увижу номер. Пока вы идете, вы не должны оглядываться и делать жесты, которые могут быть мною истолкованы как условные знаки, иначе я откажусь от встречи с вами.

Я все делаю, как велит Карелин. Первое маршрутное такси пропускаю, не глянулось, наверное, а сажусь на второе, идущее в седьмой микрорайон. Смотрю в окошко: в такое время по улице движется целый поток машин, поди разбери, где хвост. Да и мне это не особо важно, ибо выполнил все его условия, пришел один, без подвохов.

На пятой минуте езды опят звонит Карелин. Пожилая женщина с двумя сумками недовольно смотрит на меня.

— Можете выходить. Как выйдете, идите по улице в обратную ходу движения сторону.

Я торможу водителя и спрыгиваю на тротуар. Идти мне в обратную сторону движения приходится совсем немного. Темно-синее такси резко тормозит рядом. Карелин сидит за рулем.

— Быстро садитесь рядом, — приказывает он.

Я вскакиваю в салон, он пулей трогается с места, подрезая сзади идущую машину, вписывается во второй ряд и еще набавляет газу. Как я уже заметил, шоссе загруженное и он пару раз чуть не создает аварийную ситуацию.

— Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, то вряд ли мы уедем с вами далеко. Машину, небось, сбондили, как и тот «Москвич», которым сбили Воронова?

Карелин не считает нужным отвечать и, стиснув зубы, продолжает вести драндулет. Пропетляв минут с десять по улицам, он сбавляет скорость.

— Видите это? — спрашивает он, показывая головой в сторону руля.

Я следую за его жестом и вижу, что вокруг пальцев его левой руки намотано нечто вроде изолированного провода.

— В машине бомба. Если я разожму руку, мы взлетим на воздух.

Мы понемногу приближаемся к городской окраине. Впереди пост ДПС. Метров за сто голосуют две молодые девицы в мини-юбках, с вульгарно накрашенными физиями, из того сорта, что работают вдоль автотрасс, предоставляя водителям-дальнобойщикам и всякому, кому не лень, нехитрый набор секс-услуг по десять баксов за сеанс.

— Возьмем девок, а? — весело подмигнув мне, говорит Карелин и подруливает к ним.

Труженицы шоссейных дорог забиваются на заднее сидение.

— До «Лесной мельницы», командир, — прокуренным голосом говорит одна.

«Лесная мельница» — кафе-шашлычная на трассе, за пять километров от города излюбленное место дорожных путан.

Расчет Карелина понятен, если я веду двойную игру, а менты на посту захотят его задержать, в его машине будут, не считая меня, еще двое заложников. Не спеша, мы проезжаем пост, Карелин, хоть и старается держаться невозмутимым, но видно, что нервничает. Значит, не такой он и бесстрашный как пытался вообразить. Ничто человеческое ему не чуждо. В том числе и страх.

Стоящие возле моста два мента не обращают на нас ни малейшего внимания. Заметив выруливающий со стороны объездной дороги рефрижератор, они кидаются в сторону поживы, один махая жезлом, другой усердно дуя в свисток.

Возле «Лесной мельницы» Карелин останавливается, чтобы высадить шлюх. Одна из них протягивает ему деньги.

— Оставь себе, я сегодня не на работе, — великодушничает он. — Накупи на эти деньги гандонов, они тебе пригодятся.

— Мерси, папаша, — улыбается девица.

— Не за что, удачной охоты, — говорить он, перед тем как снова тронуться.

— Теперь, когда мы остались одни, может, выкинете провод от своей псевдомины, — предлагаю я, — он же вам мешает вести машину. Вы уже поняли, что никто за нами не едет. Или меня боитесь?

Карелин освобождается от проволоки. Я был прав: взрывчатка была блефом.

— Я давным-давно отвык бояться, чтобы вы знали. Просто не хочу, чтобы всякие нелепые случайности испортили мне такой хороший день.

Мы еще катим довольно долго, потом он сворачивает на проселочную дорогу. Минуем небольшую деревеньку и выезжаем на разбитую тракторами и весенней распутицей грунтовку между двух полей. Едем по ней до тех пор, пока телега не начинает буксовать.

— Может выйти и подтолкнуть? — предлагаю я.

— Не стоит, уже недалеко, пешком дойдем.

Бросаем тачку прямо на дороге и идем через поле, которое заканчивается высоким склоном. Внизу течет река. С другой стороны на низком берегу заливные луга. Вода уже начала прибывать и скоро, сколько будет хватать глаз, везде будет вода… много воды. Чуть левее от нас между полем и склоном тянется реденькая посадка деревьев. Идем туда. Кое-где между кочками лежат серые не растаявшие островки снега. Почти на самом склоне чуть особняком стоит совсем высохшее дерево. Его покоробившийся и лишенный коры и жизни ствол с обломанными ветвями, почерневший от времени и сырости, вызывают у меня ассоциации с гоголевской «Страшной местью», с тем местом, когда на кладбище вдоль берега Днепра поднимались из могил мертвецы — высокие, худые и страшные. «Душно мне», — кричали они, и от их крика кровь застывала в жилах.

У Карелина похоже аналогичные ситуации.

— Как скелет, — говорит он, показывая на дерево, — идол Черного ангела. Ангела смерти.

Рукавом он стирает со лба испарину, и расстегивает байковый ворот рубахи. Над рекою гуляет свежий ветерок, но Карелину тоже душно.

Мы встаем друг напротив друга. Карелин достает из-за пазухи толстый пакет.

— Здесь, — говорит он, показывая мне кипу исписанных листов, — вся моя история. Мои показания. Я подробно рассказываю, как и за что я уничтожил Перминова, и не только его. Здесь вся моя жизнь. В конце стоит моя подпись и сегодняшнее число. Подлинность подписи заверена нотариусом, все станицы проштампованы. Здесь все, кроме кражи денег у Феодосия и убийства Воронова. Владыка не писал заявления в милицию, значит, хотел избежать огласки. Что ж я иду вам навстречу, а Воронов наказан поделом: он действительно был соучастником. В тот день, мы оба правили вечерню, и я заметил, что с Вороновым что-то происходит. После окончания службы я спросил, что с ним такое, он сначала ломался, а потом все-таки рассказал про то, как он случайно подслушал разговор между архиепископом и уголовным авторитетом, навестившим владыку. И самое главное про деньги. О том, что есть отверстие в стене между библиотекой и кабинетом владыки он еще раньше знал. Я тоже. Он сказал, что владыка положил деньги в свой сейф. В глазах его светилась алчность. Я заметил, что неплохо было бы заиметь на кармане такую кучу бабок. Я говорил лишь в шутку, чтобы просто поиздеваться над ним. Он же сказал, что вот, мол, как повезло владыке, даже урки к нему бабки несут, словно он авторитет какой-нибудь. Еще он сказал, что не верит, что Феодосий отдаст их церкви. Присвоит и все. Тогда я решил, а почему бы и не забрать их?

— И вы предложили ему кражу?

— Да. Как только он услышал об этом, он стал возмущаться, как, мол, я мог такое сказать, да знаю ли я, что будет, если он сообщит обо всем куда следует, но я уже знал, что это его возмущение неискренне. В то время я был уже по горло сыт его напускной святостью и лицемерием. Короче говоря, я врезал ему кулаком в живот. Одного удара оказалось достаточно, чтобы он расклеился. На вид он, конечно, здоровый, внушительный, даже говорили, что огонь может голыми руками тушить. Я сам не ожидал, что он окажется таким гнилым. Он даже заплакал после удара, как ребенок. В общем, он согласился. Я-то уже давно подумывал бросить это все, к чертям собачим, а если бы у меня были деньги, то я смог бы уехать, то есть сделать то, что должен был сделать девять лет назад, когда у меня были и деньги и новый паспорт. Тогда я не сделал этого, потому что тоже, как некоторые, был озабочен поисками смысла жизни и тому подобной ерундой. Я думал, что от моих молитв и постов мир изменится, станет лучше. Куда там. Пока я молился, такие как Перминов, которым ничего не стоит оправдывать убийц и насильников продолжал спокойно делать карьеру. Тварь, которая приговорила меня к расстрелу. Ничего, он свое получил. Пока он медленно подыхал, я рассказывал ему, за что он подыхает… Ладно, я отвлекся, короче взяли мы с Вороновым эти деньги. Я брал, а Воронов стоял на стреме. Сторожа не было, я сам его отправил на больничный, еще тогда, когда приходил за мечом, а система безопасности, сигнализация — это секрет Полишинеля, только для честных людей. Я уже выходил с деньгами, но тут мне пришла в голову мысль сломать обе двери, чтобы все подумали на посторонних. Не понимаю, почему старик — архиепископ сразу решил, что это сделали свои.

— Прежде чем выломать двери, вы закрыли замок всего на один оборот, а Феодосий точно помнил, что закрывал на два. Вывод: двери были открыты ключами, выбитая дверь — для отвода глаз. Если это посторонние подобрали бы ключи, зачем им ломать двери?

— Никто не застрахован от ошибок, — снисходительствует он к себе. — Что толку жалеть о том, что случилось. От Воронова я решил избавиться сразу. Он размазня и мог выдать меня при первой же опасности. Во-вторых, это мои деньги. Да, да, мои — это те самые деньги с процентами за девять лет, которые я дал монастырю. Когда мы забрали, то Воронову я дал всего две тысячи. Остальные, сказал, разделим потом. Он пытался протестовать, но я быстро дал понять, где его место. Деньги я положил в банк. Здесь в пакете вместе с бумагами вы найдете кредитную карточку. Там же бумажка, на которой указан код, чтобы можно было снять деньги. Но все это вам нужно еще получить, а получить вы это сможете только через мой труп. Как видите, я сдержал свое слово.

Он прячет пакет обратно, снимает куртку, сворачивает ее в клубок и кидает далеко в кусты.

Я достаю из кармана волыну и направляю на него.

— Так, так, — злобно скалиться он, — так, так.

Я не люблю, когда обо мне думают плохо, поэтому спешу вывести его из заблуждения.

— Это пистолет системы «Кольт». Он заряжен резиновыми пулями, но этого будет вполне достаточно, чтобы успокоить вас и забрать пакет. Но я делаю так. — С этими словами, я беру шпалер за дуло и швыряю в сторону пашни. — Я тоже держу слово.

Довольный, он поворачивается и, подставив лицо ветру, смотрит куда-то через реку, на затянутую дымкой даль.

— Там в машине, в багажнике, ее владелец. Если вам вдруг повезет, и вы останетесь живы, не забудьте про него, — говорит он и добавляет после паузы: — Хороший день… Хороший день и для жизни… и для смерти.

Я не успеваю ему возразить, потому что, не успев произнести до конца последние звуки, он с разворота наносит мне удар ребром ладони. Это так неожиданно, что я едва успеваю среагировать и хоть как-то защитить себя. Удар приходиться в область левого уха, сильная боль оглушает меня и отбрасывает в сторону. Не давая опомнится, он продолжает атаку и бьет ногой, стараясь попасть в низ живота. Ноги у него не такие проворные, как руки, и мне удается блокировать удар. Но и теперь он не дает мне времени для контратаки и быстрым прямым в челюсть сбивает с ног. Его кулак тяжелый, как отбойный молоток. Оглушенный, единственно, что я успеваю сообразить, так это то, что надо сделать все возможное, чтобы создать дистанцию между нами, успеть встать на ноги и внутренне собраться для продолжения поединка, если, конечно, его можно назвать таковым.

Или я действую не очень-то ловко, или он прекрасно соображает, что не надо позволять мне подняться: перекатившись несколько раз по земле, я пытаюсь привстать, но тут же получаю удар ногой по корпусу, что делает меня похожим на рваный футбольный мяч. Если так будет продолжаться и дальше, меня надолго не хватит, я уже начинаю жалеть, что, решив поиграть в благородство с этим дикарем, выбросил пистолет. Он снова пытается ударить лежачего, но на этот раз мне удается увернуться от удара и увеличить расстояние между нами. Одним прыжком он опять сводит на нет все мои усилия.

Пытаюсь поменять тактику и схватить его за ногу во время удара.

Карелин приближается ко мне, выбирая место, куда бы пнуть, но в момент размаха он, случайно запинается за вывороченный плугом ком земли и падает на землю на обе руки. Я не пытаюсь использовать его положение, чтобы напасть на него — он очень сильный и вряд ли у меня хватит сил, если начну с ним бороться. Пока он, бормоча под нос какие-то проклятия, встает, я уже нахожусь на ногах, на расстоянии в трех метрах от противника. Восстанавливаю дыхание.

Карелин несколько секунд смотрит на меня, а поняв, что я не собираюсь нападать первым издает негромкое первобытное рычание и двигается в мою сторону. Я же намерен пока только защищаться. Мои предыдущие попытки блокировать удары его мощных кулаков не принесли нужного эффекта, только слегка сбавили их силу, но зато порядочно травмировали мои руки, поэтому теперь от его взмахов я попросту уклоняюсь. Этому способствует еще то, что его несколько косолапые ноги не очень ловки и это дает мне возможность продолжать держать его на определенном расстоянии.

Сделав серию быстрых, но неудачных ударов по воздуху, он тоже меняет манеру боя, становясь более скупым в движениях и более сосредоточенным. Продолжая потихоньку наступать, он вытесняет меня с пахоты в сторону деревьев, где на твердой, поросшей желтой травой земле, он будет чувствовать себя более уверенно и опять удвоит усилия. За это время, мне удается провести одну короткую контратаку, во время которой, слегка смазываю ему по носу.

Из его рубильника начинает течь кровь, но он не обращает на это ни малейшего внимания. Оказавшись на твердом грунте, он набрасывается на меня с удвоенной силой. Мне все сложнее и сложнее уходить от его резких и точных движений. К моей удаче, во время одного из выпадов, он теряет бдительность, раскрывается, и я провожу хлесткий удар в живот. Удар болезненный, это видно по тому, как перекашивается его физия, но, тем не менее, он остается на ногах. Схватка продолжается в том же духе, пока ему не удается оттеснить меня к краю склона. Он не очень крутой, градусов в сорок-сорок пять, но если скатиться с такого, то наверняка можно что-нибудь себе поломать, а это будет означать конец. Карелин порядком устал, но зато между мною и началом склона остается всего пара метров. Еще немного и я окажусь на самом краю.

Продолжая напирать на меня, как танк, он снова, как мне кажется, забывает о защите, и я бью его в челюсть. Вернее пытаюсь ударить, потому что Карелин, который, проявив неожиданную для меня реакцию, отклоняется, ловит мою руку за запястье и, выкручивая ее, наносит два стремительных удара в солнечное сплетение. Я задыхаюсь и падаю на оба колена. Все — это конец. Он снова победно рычит и заносит кулак для окончательного удара.

И тут что-то происходит: он застывает в неподвижной позе. Рука его замирает в воздухе, рев переходит в стон, кулак выпрямляется в ладонь и прижимается к правому боку. Губы искривляются гримасой боли. Ртом он делает судорожные глотательные движение, как будто ему не хватает кислорода. У меня не то положение, чтобы ломать голову над происходящим, и я обрушиваю на него все остатки моей силы и энергии. Мой кулак вонзается в его расслабленный и незащищенный живот. Карелин подскакивает вверх, неловко падает и замирает.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги. У меня такое состояние, что боли просто не чувствую. Зато я ощущаю сильную слабость и усталость. Стоя недалеко от поверженного врага, я жадно вдыхаю. Свежий чистый воздух придает мне силы. Я смотрю на Карелина и не испытываю к нему ни капли сострадания. Впрочем, он еще не вырубился, так как пострадал гораздо в меньшей степени, чем я. Мне бы сейчас не останавливаться, а продолжать массажировать его, пока он находится в таком положении, но что-то удерживает меня, чтобы не бить лежачего.

Карелин поворачивает ко мне свое лицо, и это оказывается непростительной его ошибкой. Несмотря на то, что гримаса у него страдальческая, блеск в его глазах дает мне понять, что он уже пришел в себя и теперь только ждет удобного момента, чтобы броситься на меня. Это решает все. Куда-то девается мое благородство, и я в одно мгновения сам почти превращаюсь в дикую тварь. Потом мне даже казалось, что я рычал как Карелин. Я собираюсь в комок, отталкиваюсь ногами от земли и приземляюсь точно на грудь лежащего врага. Громко хрустят ребра, слышится страшный то ли крик, то ли хрип.

3

Я смотрю на Карелина. Он в сознании, только глаза потеряли хищный блеск. Теперь они напоминают глаза вытянутой из воды и пролежавшей полчаса на берегу рыбы: матовые и безжизненные. Он смотрит на меня, и его окровавленные губы сворачиваются в неприятную улыбку.

— Твоя победа не полная. Осталось нанести последний удар, — хрипит он.

— Последний удар уже был, Карелин, хватит. Шоу закончено: я победил, ты мой раб и я могу делать с тобой, все, что захочу.

— Что ты хочешь делать?

— Доставлю тебя туда, где тебя уже давно заждались. Хищникам место в клетке.

Зная, что никуда в таком состоянии он не денется, я иду в поисках своего пистолета. Когда возвращаюсь, то вижу, что Карелин дополз до сухого дерева, того, что сравнивал со скелетом и при помощи оставшихся торчащих сучьев пытается подняться. Это ему удается, и он встречает меня стоя, опершись спиной о сухой ствол. Я не могу не удивиться силе воли этого человека. Из-зо рта при каждом вздохе вырываются какие-то черно-красные сгустки.

— Тебе нельзя сейчас двигаться, Карелин. Кажется, у тебя поломаны ребра.

— Разве ты надел мне на шею веревку, чтобы мне приказывать? Разве у меня не свободны руки? Запомни, щенок, никогда я, потомок детей Перуна, не буду рабом.

— Да этого мне и не надо, я просто применил к тебе твою собственную мораль, но драться мы действительно больше не будем. Ты не в том состоянии, хотя я поражаюсь твоей силе и выдержке. А если будешь выпендриваться, я раздроблю тебе выстрелом колено и отволоку к машине, где ты поменяешься местами с ее хозяином. А потом мы вдвоем с ним отвезем тебя ментам. Зачем тебе это? Ты же человек опытный и должен знать, что в тюрьме лучше иметь здоровые ноги, а не искалеченные.

Вместо ответа, он глядит куда-то в сторону от меня.

— Вот они, твои друзья-мусора, легки на помине. Спешат, опоздать бояться.

Опасаясь подвоха, я отступаю от него на пару шагов и оборачиваюсь. В самом деле, по полевой дороге по направлению к нам прыгает на ухабах бежевый бобик с синей полосой на корпусе. Чуть поодаль рулит белая «Волга» и тоже с полосой. Несмотря на ветер в их сторону, уже начинает доноситься рев двигателей. Мне почему-то становиться неловко перед Карелиным за то, что он может подумать, что это я навел.

— Я знаю, — говорит он, прочитав мои мысли, — это не ты им сообщил. Сами как-то вычислили. Или местные сказали.

— Тем лучше, значит поедешь с комфортом. Тебе нужна срочная медицинская помощь.

Бобик, которому загородило дорогу брошенное нами такси, сворачивает с дороги и, пытаясь объехать препятствие, увязает двумя мостами в мокрой вспаханной земле. Водитель «Волги», боясь застрять, остановился еще раньше.

— Помнишь, что я говорил тебе, Лысков? — с трудом ворочая языком, захлебываясь говорит он. — Если человек позволяет держать себя в тюрьме, значит, он достоин тюрьмы. Если он позволяет относиться к себя как к быдлу, значит, он и есть быдло, и лучшего отношения не заслуживает. И не надо жалеть таких. Их надо презирать. Меня никто больше не посадит в тюрьму, меня никто не сделает быдлом. Я навсегда останусь свободным человеком. И хер вам всем… Вот.

Ехавшие в бобике, бросив бесплодные попытки вырваться из грязи, бросают машину и бегут к нам. Мне кажется, что я узнаю Жулина, а по развевающемуся во все стороны яркому галстуку, Царегорцева.

Карелин оборачивается и еще раз смотрит за реку, на приволье. Боясь, что он захочет сигануть с кручи, я обхожу его сбоку так, чтобы успеть помешать этому порыву. Но он и не думает об этом. Он отпускает дерево и делает два неровных шага навстречу бегущим и плюет в их сторону. Подмигивает мне, снова бросается к дереву, прямо на толстый торчащий, несколько заостренный сук, который с треском распарываемой ткани вонзается ему в живот.

— Я свободен, — шепчет он или это только мне кажется.

Он еще раз поднимает голову, вздрагивает, обхватывает руками дерево и сильным, сверхчеловеческим рывком еще больше прижимает себя к стволу. Нечеловеческий крик, который Гоголю и в страшном сне не приснился бы, раскатывается по округе, пока не растворяется в бесконечности. Все кончено: тело Карелина, из спины которого торчит толстый окровавленный кусок древесины, обмякает. Секунду, и оно застывает в таком положении, потом сук ломается под тяжестью и тело валиться на бок. Менты, которые видели что произошло, от неожиданности и жути, застывают, как вкопанные.

На четвереньках я начинаю искать в кустах место, куда он кинул куртку. Бегущие совсем близко. Найдя пакет, я достаю кредитную карточку и листок с написанным кодом, которые прячу в свой карман.

Первыми подбегают Жулин, Царегорцев и еще два мента. Жулин с ментами к Карелину, Царегорцев ко мне.

— Как ты, Лысый? — спрашивает он.

— Нормально. Скажи лучше, как вы здесь оказались?

Павел бросает куртку на траву и садится рядом со мной, прижав колени к подбородку.

— Я еще вчера догадался, что ты пойдешь с ним на встречу. Вид у тебя был странный, нехороший. Поэтому так и решил: ты пойдешь. И никому об этом не скажешь, как и требовал от тебя Карелин. Запрещать или отговаривать тебя от этого — дохлый номер. Твое упрямство родилось раньше, чем ты сам. Я сам встретился с Жулиным и рассказал ему про то, как ты вычислил настоящего убийцу прокурора. Про Феодосия, я не обмолвился ни словом. Саша, правда, хотел знать, что послужило тебе отправной точкой, откуда мы вообще узнали о существовании Карелина, но я прикинулся валенком и посоветовал ему спросить тебя. Сказал только, что нашими клиентами являются члены этого «рыцарского ордена», все вместе взятые. Он больше не настаивал. Нам пришлось посвящать в это дело Тамарку. Вчера ночью она вшила тебе в подкладку куртки передатчик-биппер. Жулин подогнал. Ты ее не ругай, пожалуйста.

— Почему Тамарку?

— Потому что у вас на мордах было написано, что вы спите вместе. Тоже мне секрет нашли, — усмехается он. — Передатчик посылал сигналы, и мы могли знать район, в котором ты находишься. Близко к тебе мы даже и думать боялись подходить. Зная, какой Карелин внимательный и осторожный. А здесь, в этой местности, военная часть располагается ПВО. Из-за помех, которые создают их локаторы, мы чуть не потеряли тебя. Сигнал был очень слабым. Иногда вообще пропадал. Пришлось местных опрашивать, куда поехала машина такси. Поэтому мы и опоздали.

— Вы не опоздали, вы приехали как раз вовремя, — возражаю я.

— Может быть, — пожимает плечами Павел.

К нам подходит Жулин. Я протягиваю ему исповедь Карелина.

— Возьми, капитан, — говорю ему, — здесь его признание в убийстве. В убийствах. Можете выпустить того пацана. Он не виновен.

— Ну и мужик, — доносится до меня голос одного из ментов, — все видал, но только не такой странный способ самоубийства. Смотри, какой сук толстый!

— У основания толщиной почти как моя рука! — соглашается второй.

Отчего-то их восхищенные базары начинает меня доставить.

— Зачем он это сделал? — спрашивает Жулин у меня. — Зачем он себя убил?

— Он язычник, — отвечаю я.

— Ну и что? Что ты предлагаешь: сжечь его на костре?

— Наши далекие предки верили, что человек, когда после смерти получает очередную, следующую жизнь, рождается в том же самом состоянии, в котором он находился в момент перед смертью. Воин родится воином, князь князем, слуга слугой. Поэтому, когда славянский воин-язычник видел, что ему грозит пленение, он просто пронзал себя мечом. Чтобы в после смерти снова стать воином, а не рабом. Карелин верил в это.

— Православный? Поп?

— А ты почитай его бумаги и все поймешь. Там все написано. А что не поймешь, так я объясню. Да и скажи своим, пусть чувака из багажника достанут, а то задохнется чего доброго. Стоят тут треплются. Бездельники! — последние слова я почти выкрикиваю.

— Ты чего, Лысый, чего кричишь? Сейчас дам команду, вынут они его. Че кричать-то?

Краем глаза вижу, как Царегорцев жестом показывает Жулину, оставь, мол, его в покое, отойдет. Уже когда мы с Павлом шли к машине, я сказал ему:

— Знаешь, еще немного и он меня заколбасил бы. Но тут, что-то случилось и он… он остановился. У него был такой вид, будто он и не человек, а машина для убийства, у которой на самом интересном месте сел аккумулятор.

4

Рано утром появляюсь в епархии. Поскольку я предварительно позвонил и условился о встрече, впускают меня в кабинет владыки без всяких слов.

— У вас нездоровый вид, Сергей, — замечает его преподобие, вглядываясь мне в лицо.

— Я просто устал, — отвечаю я, — но зато не даром устал. Вот ваши деньги. Может, не все сто тысяч, с учетом того, что успел потратить Воронов, но почти все. Вы сможете получить их в банкомате. Правда одного банкомата на всю сумму может и не хватить. Придется немного поездить.

Я кладу на стол кредитную карточку.

— А Карелин?

— Он погиб. Убил себя.

— Один грех всегда порождает другой, более тяжкий, — печально отвечает Феодосий и умолкает в раздумье.

Я снимаю с шеи медный нательный крест.

— Возвращаю вам вашу реликвию.

— Вам она помогла?

— Разве я не стою сейчас перед вами?

— В таком случае оставьте ее себе. Мне все равно некому ее передать, а осталось уже не долго. Пусть она охраняет вас и ваших детей.

— Спасибо.

— Не надо, не благодарите. Сергей, у меня есть еще одна просьба… Эти деньги, — он показывает на кредитку. — Я не хочу их видеть здесь у себя. Получите их сами. Я дам вам машину и пошлю с вами нашего бухгалтера. Вы получите наличные, оставите себе оговоренную нами сумму, а остальные наш бухгалтер в вашем присутствии оприходует на счет епархии как пожертвование. Заодно он переведет вашей фирме оставшуюся часть гонорара. Мы разговаривали вчера об этом по телефону с Павлом Олеговичем. Платежное поручение я уже подписал.

В тот же день, под вечер, когда я зашел к Жулину, которому требовалось уточнить что-то в моих показаниях, тот сказал мне, что согласно результатам вскрытия, у Карелина обнаружено острое воспаление аппендицита, что, однако, не повлияло на причину смерти, коей является громадная колотая рана в области брюшины. Вот здесь с уважаемыми экспертами я вынужден не согласиться: повлияло. Еще как повлияло! Если бы не его аппендикс!

5

В клубе «Орден Священного Грааля» проходит торжественная церемония принятия нового члена клуба. Орден располагается на том же месте, на задней территории вокруг двухэтажного особняка. Несмотря на то, что особняк находится в налоговом залоге, а против бывшего Великого магистра Краснова возбуждено уголовное дело, тем не менее братья ордена как ни в чем не бывало продолжают заниматься своим любимым хобби. Мэр города пообещал, в крайнем случае, оставить за клубом кусок земельного участка и мастерскую. Да братьям больше и не надо.

Все рыцари напялили на себя свои доспехи, а председатель клуба — Илья Сергеевич Синяк, в сверкающей, надраенной пастой кольчуге.

Молодой, прыщеватый пацанчик выдувает из жестяного самодельного рога несколько жутковатые для моего непривыкшего уха звуки и церемония начинается.

— Братья, — начинает Синяк, — сегодня мы собрались здесь, чтобы принять в почетные и пожизненные члены клуба Сергея Лыскова, человека, который…

Я не буду перечислять все те лестные эпитеты, которые достаются в мой адрес. Моя скромность и стремление остаться как можно менее заметным не позволяет мне этого. Скажу лишь, что мне в конце церемонии торжественно вручили длинный клинок.

— Дерево? — спросил я в полголоса Синяка. — А смотрится, как настоящий.

— Сталь, — слегка обиженно отвечает Синяк, — хорошая.

Торжество закончилось угощением в виде бутербродов с майонезом и шпротами и красным вином. Быков зажаренных целиком на вертеле, как мне доводилось видеть на репродукциях старинных гравюр, изображающих сцены из рыцарских замков, не наблюдалось. Орден переживал не самые лучшие в финансовом плане времена. Будем надеяться, что еще все уладится.

— Эти люди, кажутся тебе смешными? — спрашиваю я Тамару, когда мы вечером катим домой.

— Почему? Мужики и дети — одно и тоже. Разница лишь в том, что игрушки первых стоят неизмеримо дороже.

Мне тоже не смешно. Ума не приложу, что мне делать с этим полутораметровым ножичком, лежащим на заднем сидении. Холодное оружие. Так ведь и в тюрьму угодить не долго. И выбросить жалко, подарок.

22.12.04 г.

Content

Черный ангел
Валерий Викторович Еремеев

Глава I

1

2

3

4

5

Глава II

1

2

3

4

5

Глава III

1

2

3

Глава IV

1

2

3

4

5

Глава V

1

2

3

Глава VI

1

2

3

Глава VII

1

2

3

4

Глава VIII

1

2

3

4

5

Глава IX

1

2

3

4

5

Глава X

1

2

3

4

Глава XI

1

2

3

Глава XII

1

2

Глава XIII

1

2

Глава XIV

1

2

Глава XV

1

2

3

4

Глава XVI

1

2

3

4

5