Евгений Клюев

От Клубка до Праздничного марша

© Клюев Е., текст, 2013

© Василькова Н., составление, 2013

© Наташа Маркина, иллюстрации, 2013

© «Время», 2013

Клубок, который катился

Когда некоторые (не очень хорошо воспитанные) граждане говорят кому-нибудь: «Катись отсюда!» – они, конечно, не представляют себе, что их предложение будет принято, слишком уж оно обидное, это предложение… Обычно предложений таких никто и не принимает, то есть не катится никуда и никогда, а вовсе даже, наоборот, остаётся на месте и старается придумать в ответ что-нибудь похлеще, чем катись отсюда, – причём, как ни странно, чаще всего придумывает! И тогда возникает ссора, а ссора – это уж совсем последнее дело.

Что касается Клубка-Шерстяных-Зелёных-Ниток, то он ссор не любил – и в ответ на чьё-то (не помню уже чьё!) катись отсюда действительно взял да и покатился, как ему было предложено. Свидетели этой сцены даже рты раскрыли от изумления… я имею в виду, конечно, только тех свидетелей, у которых были какие-нибудь рты. Но Клубок-Шерстяных-Зелёных-Ниток и не взглянул в их сторону, вознамерившись катиться без оглядки: так сильно он обиделся.

А вам, разумеется, известно, что происходит с любым порядочным клубком, который так сильно обиделся и который вознамерился катиться без оглядки? Увы, он раз-ма-ты-ва-ет-ся. То есть, как бы даже и перестаёт быть клубком – правда, сначала это не очень заметно, зато потом становится очень заметно, а ещё через некоторое время – очень и очень заметно. Когда же клубок перестаёт быть клубком, он, извините, гибнет. Причём гибнет без-воз-врат-но – превращаясь просто в длииииинную такую ниточку соответствующего цвета. И смотреть на всё это без слёз невозможно. Если, конечно, есть кому смотреть. В нашем случае кому смотреть – было.

– Эй-эй-эй, осторожнее, Вы гибнете! – крикнул вслед катящемуся Клубку-Шерстяных-Зелёных-Ниток случайный один прохожий и даже побежал было за ним, чтобы прекратить немедленно ужасную эту гибель, да где там! Клубок-Шерстяных-Зелёных-Ниток катился так быстро, что догнать его не могли бы и сорок случайных прохожих! И тогда нашему одному случайному прохожему пришлось, остановившись, просто смахнуть слезу со щеки, потому что, как мы хорошо помним, смотреть на гибель клубков без слёз… и так далее.

«Ну и пусть я гибну!» – упрямо размышлял Клубок-Шерстяных-Зелёных-Ниток, постепенно превращаясь в длииииинную такую ниточку соответствующего (зелёного) цвета. Ниточка терялась в зелёной траве – и постепенно становилось понятно, что наш клубок решил погибнуть навсегда, потому как отыскать зелёную ниточку в зелёной траве никому не под силу!

– Да что ж это делается-то! – заверещал гуманный какой-то Чертополох. – Он ведь размотается весь, а потом поминай как звали!

«Клубок-Шерстяных-Зелёных-Ниток, вот как звали!» – мрачно думал клубок, катясь и катясь дальше по аккуратно подстриженной траве. Конечно, это был уже не совсем клубок – даже и совсем не клубок это был, а так… моток, моточек бесформенный, ему и катиться становилось всё тяжелее: круглым – им что, им катиться легко, а вот вы попробуйте катиться, когда от круглости и следа не останется! Трава теперь казалась клубку страшно высокой, сил приходилось тратить всё больше – даже дышать сделалось трудно, вот оно как…

Да и обида начинала забываться – сначала невозможно стало вспомнить, кто именно сказал катись отсюда, потом возникли сомнения в том, что это вообще было сказано… тем более что надо быть совсем уж каким-то диким, чтобы такое произнести! Может, вообще всё это просто померещилось ему в те далёкие времена, когда он ещё был клубком?.. Вспоминалась же, хоть и смутно, хорошая одна компания, в которой все были друзья, жили мирно и весело… Правда, он забыл имена друзей – и как выглядели друзья, тоже забыл.

Кончик шерстяной зелёной ниточки мелькнул в невысокой траве – а вместе с ним мелькнуло и угасло последнее воспоминание о каком-то совсем уже пустяке, приятном и отрадном. Вот и жизнь прошла. Закончилась. Прощайте все.

Впрочем-впрочем-впрочем…

Снова мелькнул в невысокой траве кончик шерстяной зелёной ниточки, а сама шерстяная ниточка сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей поползла в обратном направлении. И раньше всего вспомнилось какое-то странное слово «шарф», но что означало слово «шарф» – этого не мог знать кончик шерстяной зелёной ниточки: ещё бы, шарф – понятие длииииинное! А потом вспомнились две сестры – взрослые сёстры-близнецы, такие утончённые, такие изысканные… И такие блестящие – прямо-таки ослепительно блестящие, хоть и всегда за работой. Как же их звали… ах да, Спицы! И вспомнилась Бархатная Подушечка, весело утыканная младшими сёстрами двух взрослых сестёр-близнецов – младшие сёстры тоже были близнецы, все до одной, и тоже блестящие! И у каждой такое красивое имя – Иголка… Что же касается самой Бархатной Подушечки, она алая, нежно-алая!

А ещё… Ну конечно: мой лучший друг – Атласный Лоскуток, похожий на маленькое пламя – где он? Да здесь же он, здесь – в нашем доме, в прекрасной плетёной корзинке, стоящей на коленях у Белоснежной Старушки, которая вяжет шарф – самое длииииинное понятие на свете!

И Клубок-Шерстяных-Зелёных-Ниток счастливо плюхнулся прямо в самую середину этой прекрасной плетёной корзинки – ну и наделал же он дел!.. Корзинка перевернулась, а Белоснежная Старушка наклонилась за ней да тоже перевернулась – ох и долго потом она ворчала, ох и долго собирала в корзинку всё, что оттуда попадало: целую семью хохочущих, визжащих, влюблённых друг в друга мелочей! Может быть, иногда в порыве любви кто-то и кольнул кого-то… да между своими чего не бывает!

Открытка с морем

В один совсем маленький и совершенно не приморский город отправили Открытку-с-Морем. Отправили её по почте – при этом сначала безо всякой жалости запихнув в узкую щель почтового ящика, а потом ещё и пристукнув какою-то кривой штукой, отчего на обратной стороне Открытки-с-Морем образовалось круглое чернильное пятно с буквами и цифрами.

– Поосторожнее, на мне море!.. Вас бы так пристукнуть по спине, – проворчала Открытка-с-Морем и полетела куда послали, размышляя по дороге о следующих вещах:

«Там, куда меня послали, никто даже и не знает, что такое море… Не знает и понятия не имеет. И все скажут: на данной открытке изображена какая-то синяя чушь! А потом спросят: как она называется-то хоть, эта синяя чушь? Услышат, что – “море”, рассмеются до хохота да и выбросят меня прочь. Да-а-а… нашли тоже куда посылать открытку с морем!»

– Вы почему всё время ворчите на лету? – красивым голосом спросила пролетавшая мимо Случайная Пылинка.

– А Вы кто, извините, такая, что я должна отвечать на Ваши не очень вежливые вопросы? – сразу поставила её на место Открытка-с-Морем.

– Я – пролетающая мимо Случайная Пылинка, – сразу сконфузилась Случайная Пылинка, – и Вы, конечно, отнюдь не должны отвечать на мои не очень вежливые вопросы, за которые я немедленно прошу у Вас прощения…

– Ничего, бывает, – смягчилась Открытка-с-Морем. – А ворчу я на лету потому, что меня отправили в один совсем маленький и совершенно не приморский город, в котором, как я понимаю, никто меня не поймёт: там, небось, ни один житель сроду моря не видел.

– Это кто же Вас туда отправил? – удивилась Случайная Пылинка.

– Человек отправил, – вздохнула Открытка-с-Морем. – И нечему тут особенно удивляться.

– Но это же дикость какая-то! – воскликнула Случайная Пылинка. – Попробовал бы меня кто-нибудь куда-нибудь отправить, я бы тогда…

– Что – «Вы бы тогда»? – заинтересовалась Открытка-с-Морем.

– Задала бы я тогда жару! – разбушевалась Случайная Пылинка.

Открытка-с-Морем взглянула на Случайную Пылинку с большим сомнением и полетела дальше: продолжать разговор явно не имело смысла. Она летела и ворчала, походя при этом на какой-нибудь небольшой самолёт: самолёты ведь всё время ворчат на лету.

– Нет, вы только подумайте! Отправлять такую красоту в какой-то медвежий угол и совершенно не заботиться о том, что там с этой красотою будет… Вот возьму сейчас и потеряюсь в пути: в другой раз захотят меня куда-нибудь отправить – подумают сначала хорошенько!

В этот самый момент на неё упало что-то такое холодное… ужасно холодное и немножко мокрое.

– Вот ещё новости! – Открытку-с-Морем просто передёрнуло всю.

– Это не новости – это я, Снежинка…

– То есть как это – Снежинка? – Открытка-с-Морем еле выговорила неизвестное ей слово.

– Очень просто Снежинка, вот как – Снежинка! – обиделась та.

– С чего это Вы обиделись? – удивилась Открытка-с-Морем. – Я просто впервые в жизни вижу такое… существо, потому и спрашиваю. Там, откуда я родом, ничего подобного не бывает.

– А-а… ну, тогда, конечно, я возьму свои слова обратно, учитывая, что Вы из других краёв. И, если желаете, объясню Вам, что снежинка – это такая капелька воды, которая сначала испарилась, а потом замёрзла.

– Как это, простите? – вдумалась Открытка-с-Морем. – Если Вы сначала испарились, то что же потом замёрзло?

– Об этом Вам, может быть, расскажут другие снежинки, потому что я, извините, таю.

Другие снежинки оказались такими же бестолковыми, как первая. Открытке-с-Морем удалось добиться от них только того, что город, в который она летит, – это северный город и что моря там действительно никакого отродясь не бывало.

– Ну и зачем я там нужна? – сокрушилась Открытка-с-Морем. – На мне же всё море замёрзнет навсегда…

Но вот уже северный ветер подхватил её и понёс дальше.

Открытка-с-Морем летела и дрожала как осиновый лист.

«Надо было не меня сюда отправлять, – отчаянно размышляла она на лету, – а какую-нибудь открытку-с-крепостью! Летела бы себе, как камень…»

…в совсем маленьком и совершенно не приморском городе Открытку-с-Морем встретили плохо: тою же самой кривой штукой пристукнули ещё раз. Впрочем, ей это было уже безразлично – она и слова не сказала. И так же молча позволила запихнуть себя в узкую щель почтового ящика, висевшего на каком-то холодном доме. Ящик был металлический, и она пролежала в нём до вечера, забыв даже, что на ней море…

А очнулась Открытка-с-Морем в чьих-то дрожащих руках.

«Нас помнят, нас любят!» – услышала она радостный голос, и тут… тут её поцеловали – прямо в самое море!

Дракон с китайского халата

На гвоздике в ванной висел халат. На халате сидел Дракон. Халат привезли из Китая, где драконов пруд пруди, так что Дракон в данном случае был вполне на месте. Уместный такой был Дракон… но всё равно страшноватый, даже несмотря на то, что это не живой дракон был, а вышитый. Шёлковыми нитками: оранжевыми, белыми, зелёными, жёлтыми и красными… Дракон весь блестел и переливался, частично скрываясь под складками, от чего, однако, не казался менее страшноватым.

Недаром Зелёная Муха, случайно залетевшая в ванную, чуть не упала в обморок при виде этого Дракона, а потом уселась на весьма почтительном расстоянии от него и как бы между прочим сказала:

– Сдаюсь.

И принялась ожидать нападения. Но нападения не последовало.

– Он не нападёт, – послышался шёпот из-за полотенца. – Я битый час за ним наблюдаю…

Зелёная Муха осторожно забралась под полотенце и познакомилась там с Серой Мухой. Та поведала ей, что за всё это время Дракон шевельнулся только один раз: недоволен был, что дверь открыли. А так – сидит спокойно и миролюбиво.

– Просто не надо, наверное, его раздражать, – закончила Серая Муха.

– Я и не собираюсь, – пожала плечиками Зелёная. – Была охота…

Они ещё немного понаблюдали за Драконом из своего укрытия. Дракон оставался неподвижен.

– Может, он мёртвый… убитый то есть? – шёпотом спросила Зелёная Муха.

– Тогда бы он так не блестел. И не переливался бы!

Что ж, вполне резонно, ничего не скажешь. Мёртвые действительно не блестят и не переливаются – так же, как и убитые: они какие-то тусклые все.

– А он вообще-то натуральный? – опять спросила Зелёная Муха.

– Тш-ш-ш! – зашипела Серая. – Разве можно задавать такие вопросы! Конечно, натуральный… или как, по-вашему?

– По-моему, тоже, – Зелёная Муха чуть-чуть выползла из-под полотенца. – Просто бывают ведь и искусственные драконы…

– Но у него же пламя изо рта! – напомнила Серая Муха.

Зелёная ещё чуть-чуть выползла из-под полотенца и задумчиво произнесла:

– Вот то-то и оно… правда, немножко подозрительно, почему тогда халат не сгорает! А сам по себе Дракон, конечно, кошмарный. В том случае, конечно, если натуральный.

Зелёная Муха выползла из-под полотенца целиком и начала осторожно двигаться в сторону халата.

– Вы что, обезумели? – ужаснулась Серая.

А Зелёная Муха всё перемещалась и перемещалась… Внезапно она остановилась и поманила крылом Серую. Та с величайшей осторожностью подползла к ней.

– Видите, из него нитка болтается? Мне всё больше кажется, что это вышитый Дракон!

– Так правдоподобно вышитый? – уточнила рассудительная Серая Муха.

– А что? В искусстве шитья китайцы, как известно, достигли высокого мастерства…

И обе мухи аккуратно поползли по халату в направлении Дракона. Неожиданно Зелёная Муха наступила ему на хвост. Дракон не шелохнулся.

– Конечно, он искусственный! – рассмеялась Зелёная Муха. – Из ниток! И совсем не страшный.

– Ну не скажите… – возразила было Серая, но Зелёная уже ползала по Дракону вдоль и поперёк.

– Вот урод-то, прости Господи! – приговаривала она. – Думает, все его очень боятся, а сам из ниток!

– Вы бы поосторожнее, – робко посоветовала Серая Муха.

Зелёная Муха фыркнула:

– Да чего ж тут осторожничать-то… И не Дракон это вовсе никакой, а так – пресмыкающееся! Разве уважающий себя Дракон позволит, чтобы две простые мухи ползали по нему туда-сюда? У него же чувство собственного достоинства! А у этого никакого достоинства: сидит себе на халате и пресмыкается.

Теперь мухи без опаски разгуливали по разноцветным шёлковым ниткам. Мухи ведь, я забыл сказать, существа и вообще-то глупые… кто ж, кроме мух, испугался бы вышитого на халате Дракона!

– Он не только не страшен – он смешон! – заключила Зелёная Муха. – Распустил гриву в разные стороны и глядит – дурак дураком. Давайте заползём к нему в ухо и скажем какую-нибудь гадость по секрету?

– Давайте, – не заставила себя упрашивать Серая Муха. – Я люблю гадости говорить.

– И я! – призналась Зелёная.

Тут они и заползли в ухо Дракону.

Не знаю, что уж такое они ему сказали, но внезапно, когда обе выползли уже из уха, раздалось громкое «щёлк!» – и мухи исчезли в вышитой пасти, не успев даже обменяться взглядами.

И этого давно следовало ожидать, потому что кто же не знает: с драконами шутки плохи… даже если это всего-навсего какой-нибудь дракон с китайского халата!

Пирожок ни с чем

Пирожки ни с чем редко встречаются в жизни – гораздо чаще в жизни (практически на каждом шагу) встречаются пирожки с чем-то. Взять хоть – и съесть! – пирожок-с-луком или пирожок-с-рисом-и-яйцом… Мы прямо так и спрашиваем, когда покупаем пирожки:

– У вас с чем пирожки?

И обычно нам отвечают, с чем. И это совершенно нормально. Но наша история – о Пирожке-ни-с-Чем. А относиться к этой истории и к этому пирожку можно по-разному: кто как хочет…

– Вы, извиняюсь за любопытство, вот просто-таки абсолютно ни с чем? – уже незнамо в который раз поинтересовалась Кулебяка-с-Рыбой.

– Вот просто-таки абсолютно, – уже незнамо в который раз признался честный Пирожок-ни-с-Чем.

Кулебяка-с-Рыбой вздохнула – глубоко и очень лично:

– Это плохо, м-да… Надо быть с рыбой.

– У меня не вышло как-то… быть с рыбой, – особенно не вдаваясь в подробности, счёл наконец необходимым объясниться Пирожок-ни-с-Чем.

– Может быть, Вы и не стремились стать с рыбой?

– По совести говоря, нет… Не стремился. А это необходимо?

Ну вот… Такой вопрос иначе как выпадом и не назовёшь. Причём это выпад не только против Кулебяки-с-Рыбой – данной конкретной Кулебяки с данной конкретной Рыбой – но и против вообще всякой кулебяки. И, пожалуй, даже не только против кулебяки, а против всех, кто с чем-нибудь. Против всех, кто с чем бы то ни было.

Из Пирожка-с-Вареньем через дырочку в пузе даже вылезло немножко брусники – от ужаса слов Пирожка-ни-с-Чем.

– Ужас Ваших слов, – Пирожок-с-Вареньем так и сказал! – в том, что Ваши слова ужасны.

И в самом деле ужасны… ужасней, пожалуй что, и некуда.

– Прошу прощения за такую большую ужасность моих слов, – воспитанно ответил Пирожок-ни-с-Чем, – но Вы, насколько я понимаю и вижу, тоже… как бы сказать, не вполне с рыбой?

– Я вообще не с рыбой, я с вареньем! Однако это дела не меняет. Вы тоже могли бы стать с вареньем, если бы старались.

– Не знаю, как насчёт именно рыбы, – запоздало вмешалась Ватрушка-с-Творогом, – может быть, и не каждый обязан так уж непременно быть с рыбой, но, по крайней мере, с чем-нибудь обязан быть каждый. Такова жизнь.

– Какова жизнь? – от всего сердца не понял Пирожок-ни-с-Чем.

– Жизнь сложна! – охотно объяснила Ватрушка-с-Творогом.

– И Вы в любую минуту должны помнить об этом, – подхватила Кулебяка-с-Рыбой.

– Бывают минуты, – немножко подумав, осторожно заметил Пирожок-ни-с-Чем, – когда хочется помнить о чём-нибудь другом… А рыба пусть лучше плавает в реке.

Кулебяка-с-Рыбой и Ватрушка-с-Творогом переглянулись, что могло означать лишь одно: «Ну вот…»

А это, в свою очередь, означало, что ничего другого от Пирожка-ни-с-Чем и не ждали. Из Пирожка-с-Вареньем от дикости последнего заявления Пирожка-ни-с-Чем вылезло через дырочку в пузе ещё немного брусники – и он произнёс почти шёпотом:

– Дикость Ваших слов в том, что Ваши слова дики!

Да уж, что дико, то дико – тут и добавить нечего.

– Мне кажется, – задумчиво и как бы в никуда сказала Кулебяка-с-Рыбой, – Вас вполне устраивает, что Вы Пирожок-ни-с-Чем.

И все они – и высказавшая это суждение Кулебяка-с-Рыбой, и Ватрушка-с-Творогом, и Пирожок-с-Вареньем – застыли в ожидании ответа, который незамедлительно и последовал:

– Мне жаль, если я кого-то задеваю, но меня – устраивает…

– Тогда Вы вообще не пирожок! – взорвался Пирожок-с-Вареньем, и от взрыва этого из него вылетел в направлении шумевшего неподалёку леса остаток брусники. Правда, Пирожок-с-Вареньем ничего не заметил и продолжал верещать: – Тогда Вы вообще непонятно кто! Пирожок – это если с чем-то, а если ни с чем, то это просто какая-то… плюшка! Или блин!

Он с таким отвращением произнёс «плюшка» и «блин», что Ватрушку-с-Творогом буквально вывернуло наизнанку, от чего из неё тут же вылез весь творог сразу.

– Жизнь сложна! – закричала она изо всех сил. – И каждый должен определиться, кто он такой, с кем он – и так далее!

– Я сам по себе, я ни с кем, – тихо, но твёрдо тут же и определился Пирожок-ни-с-Чем. И совсем уже уверенно закончил: – Я ни с кем и ни с чем. И оставьте меня, пожалуйста, в покое. Я классическую музыку люблю.

– Что-о-о? – чуть не задохнулся Пирожок-в-Прошлом-с-Вареньем, но отдышался и заговорил спокойнее. – Вот возьмём меня: я с вареньем, возьмём Ватрушку: она с творогом…

– Я бы так уже не сказал, – осторожно заметил Пирожок-ни-с-Чем. – В Вас больше нету варенья, а в Ватрушке – творога…

– Зато рыба во мне пока ещё есть! – победоносно перебила его Кулебяка-с-Рыбой, но тут, не выдержав тупости Кулебяки, Рыба выскочила из неё и поплыла по протекавшей мимо полноводной реке, где ей, конечно, и место.

Потому что держать рыбу в кулебяке – это, извините, злодейство.

Кухонный кран

Кухонный Кран долго уже прожил на свете и много чего на своём веку перевидал. Были времена, когда мыли под ним прекрасные тонкие чашки – и у каждой внутри цвёл небольшой синий цветок на зелёном стебле, а на донышке с обратной стороны по-японски или по-китайски – одним словом, и-е-ро-гли-фа-ми – написано было такое, что у знатоков голова кружилась…

М-да, были времена.

Но времена проходили – и на глазах у Кухонного Крана прекрасные-тонкие-чашки-с-небольшим-синим-цветком-на-зелёном-стебле-внутри разбились одна за другой, выронив цветки свои кто в раковину, а кто просто на пол. И тогда под Кухонным Краном начали мыть менее прекрасные и менее тонкие чашки, у которых не было никаких цветков внутри, но была хотя бы золотая полоска – сияющий обруч. Впрочем, разбились и эти чашки – и обручи укатились, укатились, укатились… Бог весть куда.

Следующие чашки оказались совсем простенькими – и внутри у них не было ничего. Но Кухонный Кран всё равно по привычке заглядывал внутрь, вздыхая о небольшом синем цветке на зелёном стебле или хотя бы о золотой полоске, – нет, пусто было внутри: иногда только к донышку прилипнут две-три чаинки, да что ж на них смотреть!

Так и шла жизнь: менялись чашки, менялись тарелки, ножи, вилки, ложки и ложечки. Менялись люди. Нежная рука бабушки с ровными белыми ноготками уступила место нервной руке её дочки с длинными розовыми ногтями – и забылись бабушкины нежности. Рука дочери крепко бралась за вентиль и сильно поворачивала его влево – было не очень приятно, но всё-таки ещё терпимо… А вот плотная и очень беспокойная рука внучки, давно уже подросшей и даже вышедшей замуж, так дёргала, так крутила… эх, да что говорить! Всё меняется в жизни, всё меняется.

Только одно оставалось на кухне неизменным – Маленькая Картина, в которую Кухонный Кран был влюблён настолько давно, что и вспомнить страшно. На Маленькой Картине стояла светлая вазочка – и в вазочке этой никогда не увядал букетик полевых цветов: ромашки, васильки, клевер…

Кухонный Кран, конечно, в жизни бы не посмел сказать Маленькой Картине, что влюблён в неё, да и посмел бы – что толку? Маленькая Картина висела так высоко и казалась такой недоступной! К чему ей был Кухонный Кран – хоть и новый сперва, хоть и ох какой бравый? Кухонный Кран! Выходец из унылой области сантехники… А теперь – когда Кухонный Кран потускнел, местами облез, и стёрлись давно голубой и красный кружки, неброско украшавшие его: голубой кружок – холодная вода, красный – горячая, – теперь он ей и подавно был ни к чему. Да и хрипел он всё чаще, а иногда и подкашливал, причём кашель этот был смешон.

Любой на месте Кухонного Крана давно бы расплакался. Расплакался и он – сколько внучкина рука ни вертела его и ни дёргала, слёзы всё капали и капали в раковину, капали и капали: ах, жизнь, жизнь!..

– Пора бы наконец вызвать слесаря! – вдруг услышал он и сначала испугался, а потом сказал себе: «Пусть…»

Маленькая Картина всё равно висела так высоко на стене и казалась такой далёкой, такой недоступной!

Слесарь не шёл, а Кухонный Кран рыдал уже вовсю – и зарыдал в конце концов так громко, что в полную мощь хлынула из него вода – горячая почему-то. Вода постепенно затопляла кухню, слёзы поднимались выше и выше, ещё выше, ещё…

И вот уже достигли они – нет, достиг он! – гордой чужой красавицы, Маленькой Картины со светлой вазочкой и никогда не увядавшим букетом полевых цветов: ромашки, васильки, клевер… В дверь квартиры стучали, но открыть было некому – хозяева ушли в гости.

Рыдал Кухонный Кран – и во всём мире не было никого, кто мог бы его утешить. Да и вернуть ли прекрасные-тонкие-чашки-с-небольшим-синим-цветком-на-зелёном-стебле-внутри, вернуть ли чашки-с-золотой-полоской… бабушкины нежности!

Сильной волной слёз смыло со стены Маленькую Картину – и поплыла по горячему (горючему!) морю светлая вазочка с никогда не увядавшим букетом полевых цветов, поплыла, словно лёгкая лодка. Ромашки, васильки, клевер… Маленькая Картина качалась на волнах, прекрасная, вечная, неизменная – и когда самая большая волна вынесла её в открытое море (кажется, Средиземное – какое же ещё!), Маленькая Картина обернулась и крикнула:

– Не плачьте, мой дорогой Кухонный Кран, я всегда любила Вас одного! Прощайте…

Крикнула и – уплыла, потому что в одном знаменитом венецианском музее давным-давно было приготовлено для неё почётное место в самом центре самой главной стены.

Тогда Кухонный Кран перестал плакать и совершенно некстати вспомнил вдруг: «Жизнь коротка, искусство – вечно».

Утюг как утюг

Самыми разговорчивыми в доме были, конечно, Часы: они совсем не умолкали. Про что рассказывали они? А про то, как бежит время, как исчезают без следа секунда за секундой. Часам надо было успеть рассказать про каждую из них – вот они и стрекотали без умолку: секунды сменяют друг друга быстро! Печальны, ах печальны были истории, рассказываемые Часами: ведь Время – такая грустная тема!

Впрочем, не уступал Часам и Счётчик: тоже говорун что надо! Жужжание его слышалось беспрерывно, а рассказывал он о том, что в доме горит свет и что об этом, по его, Счётчика, мнению, никто не должен забывать, потому как свет – самое ценное в мире. А о самом ценном в мире забывать нельзя. Впрочем, жильцы всё равно забывали – так что Счётчик жужжал, жужжал и жужжал: «Как можжжно, ужжжасно!»

Иногда подолгу разговаривала старая пишущая машинка по имени Эрика: уж у этой-то всегда имелась куча историй – на любой вкус! Да и Швейная Машинка, когда удавалось, тоже не прочь была потараторить. И даже Стиральная, самая большая из всех, Машина изредка и неторопливо повествовала о чём-то своём, но что уж она там бубнила… кто её разберет!

А Утюг говорить не умел. Правда, он умел шипеть, когда его ставили на влажную тряпку… Но ведь шипеть и говорить – это, согласитесь, разные вещи. Никто не откажется поговорить, но мало кому приятно, когда на него шипят!

«Вот бы и мне научиться говорить! – думал Утюг. – А то от моего шипения все просто шарахаются… Беседы так развлекают: поговоришь с кем-нибудь – и сразу почувствуешь себя иначе!»

Беда была только в том, что Утюг всё никак не мог решить, чьему языку научиться…

Хорошо бы, конечно, поговорить с Часами: у них очень красивый язык, звучный и чёткий. В каждую секунду Часы произносят ровно по одному звуку: «тик» или «так»… тут важно не сбиться, чтобы вместе получалось «тик-так». Кроме того, через каждые полчаса они произносят «бом», а через каждый час – столько «бомов», сколько часов прошло. Только ведь помнить о том, какие звуки когда произносить и сколько употребить «бомов» – это, конечно, ужасно трудно. А ещё язык Часов больно монотонный: хоть засыпай во время беседы! Но что это за беседа такая, когда один из собеседников спит?..

Лучше, пожалуй, выучить язык, на котором разговаривает Счётчик: тут нужно просто наловчиться щёлкать: щёлк-щёлк-щёлк!.. Щёлкай себе, как кузнечик, – и дело с концом. Правда, и тут следует знать, когда быстрее щёлкать – когда медленнее. Это зависит от того, много света зажжено или мало… так что тоже довольно сложно: надо за светом следить! И, кроме того, очень уж этот язык похож на какой-нибудь африканский: ведь в африканских языках страшно много щёлкающих звуков. Но, например, в быту африканский язык – зачем?

Нет, надо всё-таки выучить какой-нибудь другой язык – например, язык этой красотки Эрики: вот уж с кем о чём хочешь можно поговорить! Выучить её язык – и болтать с ней по целым дням о том о сём. Но это, наверное, совсем невозможно: столько всего надо знать! А язык сам по себе красивый – есть такие звуки, напоминающие хлопки: они произносятся с разной скоростью. И есть ещё звоночки: динь-динь, динь-динь! – это когда она со строчки на строчку переезжает. И наконец, есть «т-р-р-р!», что совсем уж сложно. Хлоп-хлоп-хлоп… динь-динь, тр-р-р! Нет, этого никогда не освоить!

У Швейной Машинки язык попроще, но забавный, забавный… И быстрый, как ручеёк! Это в ней колёсико вертится, словно ручеёк мельницу крутит: фр-р-р! фр-р-р! фр-р-р! Очень здорово получается, только непонятно, когда умолкать, а без этого язык Швейной Машинки трудно себе представить. Так что эти внезапные умолкания… они всё дело портят. Спросишь о чём-нибудь в понедельник, а ответ получишь в пятницу!

Или вот ещё… язык Стиральной Машины – ему бы научиться! И гудеть с разными интонациями, гудеть высоко или низко, а потом хлюпать, булькать и даже немножко чавкать и кряхтеть… богатый язык! Стиральная Машина – должно быть, серьёзный собеседник: с ней-то уж определённо не соскучишься. У неё внутри настоящий мотор – не то что у Пишущей Машинки или Швейной: те просто механические, а эта – электрическая! Потому-то они со Счётчиком так хорошо и понимают друг друга: просто заслушаешься, когда они беседуют между собой – понимать бы ещё о чём!

В общем, Утюг ну никак не мог выбрать, с какого языка начать. Ведь начало – это самое важное: как начнёшь, так потом всё и будет! Он гулял по простыням и пододеяльникам, ездил по майкам и трусикам, а сам думал, думал, думал… и ужасно сердился на Влажную Тряпку, которая была совсем немая и никогда не издала ни единого звука – попробуй пообщайся с таким собеседником!

О том, как сердился Утюг и как однажды рассердился до того, что насквозь прожёг Влажную Тряпку, можно было бы рассказывать долго, только вряд ли это очень уж интересно. Гораздо интереснее узнать, выучил ли он в конце концов какой-нибудь язык.

Так вот, сообщаю вам: утюги эти – довольно странный народ… Шипят, шипят, а выдернешь шнур из розетки – остывают, и всё тут! Потом, конечно, опять нагреваются – и даже распаляются до невозможности, но это пока шнур в розетке. А шнур в розетке нельзя постоянно держать – иначе Утюг перегорит или, того хуже, пожар случится…

Может быть, дело в шнуре, а может быть, и не в шнуре, но только Утюг до сих пор так и гуляет по простыням и пододеяльникам, ездит по майкам и трусикам… – и ни с кем никогда не беседует!

Только шипит да живёт по старинке: утюг как утюг!..

Летающий дом

Летел себе Дом – хороший такой зелёный Дом с весёлой трубой, красной крышей и двумя очаровательными окошками – из которых, как крылья, развевались две занавесочки. Летел и улыбался во всю дверь.

Очень симпатичный Дом.

Этот Дом подыскивал себе Хозяина. Дело было серьёзное, потому что не каждый ведь может быть Хозяином: Хозяином-то быть трудно. А потом нужно, чтобы Дому Хозяин нравился. Вот Дом и смотрел по сторонам: не понравится ли ему кто-нибудь. Но, увы, никто ему особенно не нравился: один был неряха, другой разгильдяй, третий галстук носил голубой…

И Дом устал. А устав, решил: кого первого встречу – тот и будет Хозяином. Потому что без Хозяина Дом сирота! И потому что вообще… хватит!

Тут Дом и увидел какого-то Человека в толстом шарфе вокруг шеи и тонких очках на кончике носа. Дом подлетел к Человеку и, улыбнувшись ему ясной улыбкой, сказал:

– Здравствуйте, хотите во мне жить?

Человек очень подозрительно посмотрел на Летающий Дом и спросил:

– А Вы тёплый?

– Тёплый… – растерялся Летающий Дом и добавил: – Кажется…

– А Вы с удобствами? – опять спросил Человек.

– С удобствами, – ответил Летающий Дом и добавил: – Вроде бы…

Тогда Человек поразмыслил (так он всегда делал) и признался:

– Мне вот интересно знать, почему Вы летаете…

Летающий Дом пожал занавесочками:

– А что?

– Ничего. Просто это странно. Не бывает летающих домов!

– Бывают… – не очень уверенно возразил Летающий Дом.

Тогда Человек закрыл глаза и принялся думать, думать, думать (так он всегда делал)… Летающий Дом ждал очень долго, пока Человек что-нибудь придумает, потом не выдержал и поинтересовался:

– Вы, может быть, уже спите?

– Ничуть не бывало, – через некоторое время ответил Человек. – Я думаю.

– О чём, простите? – заинтересовался Летающий Дом.

– О многом, – сделал вступление Человек и тут же перешёл к основной части: – Например, о том, как вообще можно жить в доме, который летает. Ни у кого из моих знакомых нет такого дома. У всех дома нормальные: они стоят на одном месте. У них есть адрес. У них есть номер. Скажем: город такой-то, улица такая-то, дом номер такой-то… А если я начну жить в Вас – у меня, стало быть, и адреса никакого не будет?

– Стало быть, не будет, – загрустил Летающий Дом.

– Но у всех положительных людей должен быть адрес! – с отчаяньем воскликнул Человек. – Как же я, допустим, смогу пригласить друзей в летающий дом?

– Я так понимаю, что Ваши друзья не умеют летать? – совсем пригорюнился Летающий Дом.

Человек отрицательно и строго покачал головой.

– Стало быть, и Вы, скорее всего, не умеете летать, – заключил Летающий Дом и прикрыл дверь, которая у него было открылась от изумления.

– Конечно, не умею, – ответил Человек, почему-то с гордостью.

А Летающий Дом укоризненно покачал трубой и мягко заметил:

– Каждый должен уметь летать. Хотя бы немножко.

– Из чего это следует? – придрался Человек.

– Как – «из чего»? Нет, Вы прямо какой-то… дикий, ей-богу! Если я, Дом, умею летать, значит, и любой другой сумеет. Я ведь как начал летать?..

– Да-да, как Вы начали летать? Это очень любопытно! – оживился Человек.

А Летающий Дом с охотой объяснил:

– Никто во мне, видите ли, не жил, я стоял себе, стоял у дороги… мимо меня ездили машины, ходили люди – и так было каждый день. Представляете, каждый день! Однажды мне от этого стало совсем не по себе, я захотел куда-нибудь улететь, но не знал, умею ли я. И тогда я, знаете, весь подобрался, набрал воздуху полную грудь, оттолкнулся от земли – и ка-а-ак полечу! С тех пор и летаю… – Тут Летающий Дом опять улыбнулся ясной улыбкой.

– Нет, – сказал Человек, подумав (так он всегда делал). – У меня не получится. И вообще, – вдруг добавил он, – если бы я был нормальный положительный дом, я бы не полетел.

– Это как сказать… – уклончиво ответил Летающий Дом.

– И потом… – замялся Человек, – у меня есть жена и дети: мальчик и девочка. Они могут огорчиться, если их муж и отец внезапно полетит. А мои коллеги по работе сочтут это глупым.

– Ничего, – утешил его Летающий Дом.

– Ну и наконец, – подвел итог Человек (так он всегда делал), – у меня есть родители: мама и папа. Они часто пишут мне письма. Как же письма найдут меня в Летающем Доме?

– Найдут, – заверил его Летающий Дом. – Письма ведь умеют летать.

– М-да, пожалуй… – в первый раз согласился Человек.

– А где сейчас Ваши дети?

– Да вон… играют в песочнице.

Дети сразу понравились Летающему Дому: у них были светлые головы и зелёные глаза.

– Значит, так, дети… – сконфуженно произнёс Человек, подойдя к мальчику и девочке. – Этот дом предлагает нам в себе жить.

Дети очень обрадовались и захлопали в ладоши: «Мы согласны, согласны!»

– А вас не удивляет, – осторожно спросил Человек, – что это летающий дом?

– Нет! Нет! – закричали дети. – Мы уже видели его, когда он пролетал над нами. Правда, мы думали, он чей-то – и только помахали ему рукой.

– Но как-то это странно с его стороны – летать, – не унимался Человек (так он всегда делал).

– Ничего странного! – воскликнули дети. – Вот смотри: надо так всему подобраться, потом набрать воздуху полную грудь, потом оттолкнуться от земли – и ка-а-ак полететь!

Дети подобрались, набрали воздуху полную грудь, оттолкнулись от земли – и ка-а-ак полетят!

– Подождите меня, – закричал Человек, который очень любил своих детей и боялся отпускать их одних. – Надо ведь ещё за мамой залететь!

И он весь подобрался, набрал воздуху полную грудь, оттолкнулся от земли (так он никогда не делал) – и ка-а-ак полетит!.. Ему было целых сорок два года, и потому он уже не мог летать очень быстро, но полетел как сумел – туда, где ждали его, вися в воздухе, Летающий Дом и Летающие Дети.

История одного рисунка

На листке бумаги была изображена … Впрочем, об этом, наверное, ещё рано: никогда не следует торопиться – особенно в сказках. Торопиться – последнее дело: сказки становятся совсем неинтересными, если сказочник торопится.

Стало быть, поговорим сначала не о самом рисунке, а о тех, без кого никакой рисунок просто невозможен: о Карандаше и Ластике. Вы ведь не станете спорить, что без них ровным счётом ничего не нарисуешь? А значит, Карандаш был прав, когда, полёживая себе на боку, вдруг заявил:

– Без меня никак не обойтись.

Впрочем, и Ластик был прав, когда, высоко подпрыгнув, ответил:

– И без меня никак не обойтись.

Тут бы им и улыбнуться друг другу! Тут бы им и начать рисовать дворцы с высоченными шпилями и прихотливыми балкончиками или сады с причудливыми фонтанами и ажурными беседками, а нет – так сердитых королей в коронах и горностаевых мантиях или капризных принцесс в золотых туфельках, печальных шутов в колпаках с бубенчиками или весёлых слуг в расписных ливреях…

Однако не улыбнулись друг другу Карандаш с Ластиком и не начали рисовать – совсем даже наоборот всё получилось!

Карандаш повёл острым своим носиком туда-сюда и воскликнул:

– Кто это тут говорит глупости?

Тогда Ластик, на сей раз не только высоко подпрыгнув, но ещё и перевернувшись в воздухе, тоже воскликнул:

– Уж если кто-то тут и говорит глупости, то во всяком случае не я!

При этом они очень грозно посмотрели друг на друга, словно были не Карандаш и Ластик, а например, молоток и топор!

– Интересно, что бы Вы без меня запели, – хмыкнул Карандаш. – Вы только благодаря мне и существуете. Откажись я рисовать, Вам тут вообще делать было бы нечего.

– Это Вы существуете благодаря мне! – Ластик от возмущения не только высоко подпрыгнул и перевернулся в воздухе, но ещё и отскочил чуть ли не на метр… правда, потом сразу же и вернулся назад, чтобы продолжить: – Если бы я захотел, Вашего присутствия никто бы просто не заметил! Я могу стереть всё, что бы ни вышло у вас из-под носика.

– А я опять нарисую.

– А я опять сотру.

– А я опять нарисую!

Понятно, что из такого положения выйти уже довольно трудно.

– А Вы только попробуйте!

– И попробую…

Тут Карандаш вскочил и проворно заскользил по листу бумаги – получилась тонкая линия, линия горизонта. Кому ж непонятно, что почти все рисунки начинаются с линии горизонта? Но, не успев даже полюбоваться тонкой этой линией, Карандаш увидел, как Ластик, пыхтя, ползёт по ней. И линия горизонта – ис-че-за-ет…

– Ах вот Вы какой! – рассвирепел Карандаш. – Ну, держитесь тогда!

И он помчался наперерез Ластику, оставляя за собой острый зигзаг: это Карандаш молнию рисовал.

Едва лишь остриё молнии дотянулось до Ластика, тот пополз вверх и стёр молнию.

Карандаш круто повернул влево и сломался. Его сразу же заточили – и он опять понёсся навстречу Ластику, чертя неровным сколом грифеля две параллельные прямые – лыжню. А Ластик – вы только подумайте! – тут же улёгся на эту лыжню резиновым своим брюхом, поёрзал – и не стало лыжни.

– Вы вредитель! – крикнул Карандаш.

– А Вы пачкун! – крикнул Ластик.

Понятно, что выйти из такого положения было и вовсе уж невозможно.

Война продолжалась.

Вскоре от Ластика остался совсем тонкий резиновый лепесток, а от Карандаша – лишь коротенький огрызок. Однако – где наша не пропадала! – огрызок этот снова во весь опор понёсся по бумаге.

– Прекратите, вы с ума сошли! – нервно лязгнули Ножницы, с омерзением глядя на грязное и бугристое поле боя.

– Пусть, пусть попробует нарисовать свой рисунок! – верещал Ластик.

– Это он пусть попробует стереть мой рисунок! – отвечал Карандаш.

– Как-то даже не очень понятно, о чём вы, – пожали серебряными плечиками Ножницы. – Ведь нет же никакого рисунка… есть только листок бумаги, причём весь измусоленный.

Карандаш и Ластик испуганно осмотрелись, потом с ужасом взглянули друг на друга и – опомнились.

– Сейчас будет рисунок! – пообещали они Ножницам.

Но увы и ах… Карандаш успел поставить только точку и тут же сошёл на нет, а Ластику удалось лишь доползти до этой точки – двигаться дальше у него не было сил.

…Погибли, погибли дворцы с высоченными шпилями и прихотливыми балкончиками и сады с причудливыми фонтанами и ажурными беседками… Погибли, погибли сердитые короли в коронах и горностаевых мантиях и капризные принцессы в золотых туфельках… Погибли, погибли печальные шуты в колпаках с бубенчиками и весёлые слуги в расписных ливреях… Всё погибло – из-за нелепой ссоры тех, от кого всего-то и требовалось, что улыбнуться друг другу и начать рисовать!

Поведя серебряными своими плечиками, Ножницы долго смотрели на точку и потом огорчённо спросили:

– Это и есть ваш рисунок? Ну-ну…

* * *

– Это и есть Ваша «История рисунка»? – огорчённо спрашиваете вы меня и спустя некоторое время добавляете: – Ну-ну…

А мне вам, в общем-то, и ответить нечего. Ведь для того, чтобы написать «Историю рисунка», необходимо, чтобы был рисунок. Если же рисунка нет… откуда тогда взяться истории?

Майский жук, который изобрел улыбку

Майский Жук висел вверх ногами на дереве и думал – для майских жуков это занятие самое обыкновенное. Очень серьёзные они существа, майские жуки. И если их хоть немножечко потревожить, они сразу начинают жутко гудеть и улетают куда-нибудь далеко, чтобы там продолжать думать.

Между тем понятно, что думать вверх ногами не слишком удобно. Иногда вверх ногами до такого додумаешься, что потом целая академия не разберётся. Вот и наш Майский Жук додумался. А додумавшись, громко сказал – так, чтобы мог услышать каждый желающий (потому что тот, кто не желает услышать, – он и не услышит, хоть кричи ему в самое ухо!):

– Я изобрёл улыбку.

Вот, значит, как он сказал.

Пролетавшая мимо Муха прямо-таки остолбенела в воздухе:

– Что за улыбку, простите? Особенную какую-нибудь или же… всеобщую?

– Всеобщую, – заявил Майский Жук и, чтобы совсем было понятно, сообщил подробности: – Сейчас, вися вверх ногами на дереве, я изобрёл всеобщую улыбку.

– По-моему, – Муха поскребла лапкой затылок, – всеобщую улыбку изобрели задолго до Вас… извините, так сказать, за выражение.

– Кто именно её изобрел? – Майский Жук строго посмотрел на Муху – и та, предварительно уже остолбеневши, ещё и оторопела.

– Я не знаю точно, кто именно это сделал, но убеждена, что… давно, – пролепетала она.

– Она «убеждена»! – передразнил Муху Майский Жук. – Конечно, это самое важное – то, что Вы, Муха, убеждены!

– Можете издеваться надо мной сколько угодно, а я Вам всё равно не верю, – взбунтовалась Муха.

– Меня не интересует, верите Вы мне или нет. Сейчас я полечу в Академию Наук, где мне выдадут соответствующий документ, – Майский Жук набычился и загудел, принимаясь лететь.

– Документ о чём? – крикнула вслед Муха, но Майского Жука и след простыл.

«А в общем-то, мне всё равно, кто изобрёл улыбку! Чего это я вдруг так разволновалась?» – удивилась себе Муха и тоже улетела по делам.

Что же касается Майского Жука, то он благополучно прибыл в Академию Наук и сделал там следующее заявление:

– Я изобрёл улыбку. Прошу выдать документ, удостоверяющий это.

– С какой стати? – удивились академики.

– Вы прямо как мухи! – удивился Майский Жук. – Никто до меня не заявлял о своём праве на изобретение улыбки. Улыбка существовала, так сказать, бесхозно. Значит, право на её изобретение никому не принадлежит. То есть оно принадлежит мне, потому что я первый сказал об этом.

Поражённые академики примолкли: они не знали, что отвечать. А потом ответили так:

– В мире, глубокоуважаемый Майский Жук, существует великое множество вещей, о которых неизвестно, кто их изобрёл. Неизвестно, например, кто изобрёл колесо. Или, скажем, хлеб. Или вот… форточку.

– Ага-а-а! – загудел Майский Жук. – Значит, и на всё это право никому не принадлежит! Тогда я сделаю ещё одно заявление!

И Майский Жук действительно сделал ещё одно заявление:

– Заявляю, что я, Майский Жук, изобрёл колесо, хлеб и форточку. И прошу вас выдать мне документы, удостоверяющие это.

– Не многовато ли документов у Вас будет? – поинтересовались академики и, посовещавшись, добавили: – Небо, кстати, тоже ни на кого не записано. И земля не записана. И вода.

– На меня, на меня запишите! – взревел Майский Жук. – Это я тут всё у вас изобрёл – и небо, и землю, и воду!

Академики опять посовещались и спросили:

– А чем, глубокоуважаемый Майский Жук, Вы можете это доказать?

– Чего ж доказывать, если всё существует? И улыбка существует, и… что там ещё – колесо, хлеб, форточка, небо, земля, вода! – Майский Жук развалился в кресле и свысока поглядывал на академиков. – Вот захочу – и отменю улыбку. И колесо отменю, и хлеб. Голодными будете. И форточку отменю, чтоб вы все тут задохнулись! И вы все тут задохнётесь.

– Нам кажется, – заключили академики после некоторого раздумья, – что Вы, глубокоуважаемый Майский Жук, просто обнаглели. Может быть, Вы считаете, что Вы – Бог?

– Конечно, Бог, а чего же? – простодушно согласился Майский Жук. – Отныне называйте меня не Майский Жук, а Майский Бог.

Тут один из академиков не выдержал, подошёл и легонько щёлкнул Майского Бога по носу. От этого щелчка Майский Бог вылетел через открытую форточку, которую он изобрёл, в небо, которое он изобрёл, и потом упал на землю, которую он изобрёл…

А академики облегчённо вздохнули в своей Академии Наук и снова вернулись к повседневным заботам. Может быть, по отношению к Майскому Жуку они поступили немножко сурово, но посудите сами: кому ж приятно, если всё, что есть в мире, будет зависеть от… майского жука?

Соловей без слуха

Понятно, что такое трудно себе представить… только слушать данного Соловья не было никаких сил – ну никаких просто сил не было! Нет, с голосом всё обстояло прекрасно: голоса у соловьёв всегда замечательные. Но вот насчёт слуха…

А Соловей-без-Слуха – это, сами посудите, куда же годится? Никуда не годится!

– Ты феномен, – говорил Соловей-отец.

– Нет, я соловей! – возражал сын.

– Какой же ты соловей? У соловьёв слух: соловьи с ним рождаются! Соловей без слуха – это несуразность, такая же несуразность, как… – Соловей-отец никогда не мог подобрать сравнения, да и что тут подберёшь, когда несуразность, она несуразность и есть!

– Может, ещё разовьётся слух? – без надежды спрашивала Соловей-мама.

– Из чего ему развиться? – горько усмехался Соловей-отец. – Развить можно то, что есть. А тут ничего нет.

– Пусть так, – мужественно вздыхала Соловей-мама. – Станет музыкальным критиком: они почти все без слуха.

Но маленький Соловей-без-Слуха музыкальным критиком становиться не хотел – он хотел петь. Только слушать его, как сказано, не было никаких сил…

– Мне, что же… не петь? – спрашивал он.

– Ни в коем случае! Ни боже упаси! – горячился Соловей-отец.

«Лучше б я родился без глаза. “Соловей-без-Глаза” – это совсем неплохо звучит… как будто я беспризорный соловей какой! Или без хвоста бы родился, или без крыла – даже без двух крыльев! Я и не летал бы никуда – зачем? Сидел бы на ветке, как каменный – и пел!» – так думал маленький Соловей-без-Слуха, лишь изредка и втайне от всех пробуя не петь даже – насвистывать… Ужасно получалось, ничего не скажешь.

Ночами, правда, он всё равно прилетал в сад на одну поляну, где у других соловьёв бывали спевки. Он молчал и слушал – правда, один раз отважился подпевать… подсвистывать, но настолько разгневал хормейстера, что тот запретил ему подлетать к поляне на пушечный выстрел. А пушечный выстрел – он сами знаете какой! Не очень-то близко, получается.

– Надо мне с кем-нибудь посоветоваться, как жить, – решил Соловей-без-Слуха и посоветовался с кем попало.

Кем попало оказался Бобр. Бобр сказал:

– Знаете, милый мой… Вам дома надо строить! Вы начните – а там увидите, что будет…

– Ничего не будет, потому что я музыку люблю. И это надо понимать, даже если… даже если Вы бобр. До свидания! – попрощался Соловей-без-Слуха и улетел восвояси.

Ну и… что же теперь оставалось? Честно говоря, не так много оставалось, но кое-что оставалось всё-таки! Например, благодарить Бога за то, что он вообще разрешил ему принадлежать к соловьиному племени. За то, что он создал его хоть каким-нибудь соловьём – соловьём, а не, скажем, бобром.

И Соловей-без-Слуха поблагодарил Бога – коротко, но от всего сердца:

– Глубокоуважаемый Бог! Спасибо Вам за то, что я не бобр.

А эхо в лесу тихо ответило ему:

– Пожалуйста!

Потом откуда-то из области эха вышел Собиравший Грибы.

– Здравствуйте, – сказал Соловей-без-Слуха со случайной своей ветки.

– Привет-привет, дорогой Соловей-без-Слуха! – ответили ему.

– А Вы – кто? – обмер тот, удивившись, что его сразу узнали.

– Я Бог, – был ответ.

– Очень приятно! – честно сказал Соловей. – Как хорошо, что я Вас встретил… Я, видите ли, всё хотел задать Вам вопрос, глубокоуважаемый Бог. Как Вы представляли себе мою жизнь, когда создавали меня соловьём без слуха? Что я, по Вашему замыслу, должен был делать?

Бог улыбнулся и поставил на землю корзину с грибами.

– Ты должен был петь, – сказал он.

– Но отец запретил мне петь! А Бобр посоветовал строить дома…

– Ты любишь петь? – спросил Бог.

– Больше жизни! – признался Соловей-без-Слуха.

– Тогда пой.

– Никто не хочет слушать меня!

– А ты для себя пой. Тихо пой, где-нибудь в сторонке. Петь и заставлять себя слушать – это ведь, вообще говоря, разные вещи. Тем более что в лесу достаточно пустых полян и свободных веток.

И Соловей-без-Слуха запел.

Слушать его не было никаких сил – ну никаких просто сил не было! Нет, с голосом всё обстояло прекрасно: голоса у соловьёв всегда замечательные. Но вот насчёт слуха… м-да.

Когда он закончил, Бог достал из кармана носовой платок, вытер слёзы и сказал:

– Ужасно, конечно. И всё-таки – большое спасибо.

Улетая, Соловей-без-Слуха приветливо махнул крылом Богу, который ничего уже не мог изменить.

И полетел через лес – дальше, дальше… Лес был действительно огромен: пустых полян и свободных веток в нём оказалось предостаточно. На них можно было петь – никого не заставляя себя слушать. Потому что петь и заставлять себя слушать – это ведь и на самом деле совсем разные вещи!

Исписанная тетрадь

Это только теперь Тетрадь называлась Исписанной Тетрадью– между прочим, и всего-то каких-нибудь два или три дня. Иначе говоря, с тех пор, когда в ней поставили сначала последнюю запятую, потом последнюю точку и, наконец, последнее многоточие. А многоточие, собственно, почему поставили… сказать ещё было что – потому и поставили. И немало чего сказать: столько ещё разных слов оставалось на свете – да места не хватило… Тетрадь кончилась – и из просто Тетради превратилась в Исписанную Тетрадь.

– Вот я и кончилась, – подвела она итог долгой своей жизни.

Жизнь у неё и правда долгая оказалась: на целых тридцати двух листах! А 32 – серьёзная цифра. Гораздо, например, серьёзнее, чем 24, и тем более – чем 12! На двенадцати листах много не напишешь, да и на двадцати четырёх не очень разгуляешься. Вот тридцать два – это совсем другое дело: даже если каждый день исписывать по одному – причём целому! – листу (а исписать за день целый лист очень и очень непросто – сами попробуйте!), то и тогда тетради хватит на месяц – и ещё два чистых листа останется. Два или один… смотря какой месяц, но понятно, что в любом случае месяц – это довольно долго.

Между прочим, Тетрадь так быстро и не заполняли – иногда, конечно, случалось, что писали в ней по целому листу в день, но это редко бывало: чаще напишут строчку-другую – закроют, напишут еще полстрочки – закроют… И потом целый день не открывают. Неделю не открывают. Месяц не открывают. Потому-то и не замечал никто, как Тетрадь постепенно превращалась в Исписанную Тетрадь. Так что время двигалось медленно: посмотришь кругом, а там всё та же жизнь – наша милая странная жизнь…

Строчки были то радостные, то грустные, то длинные, то короткие, то аккуратные, а то и совсем беглые… какие-то мысли, заметки, наблюдения, выписки из книг. Особенно приятно было, когда строчки записывали в столбик: это означало «стихи». От стихов становилось всегда так хорошо, так тревожно! Впрочем, стихи – не стихи… она бережно хранила всё – даже теперь, когда стала Исписанной Тетрадью… или, может быть, особенно теперь, когда стала Исписанной Тетрадью, понимающей, что больше в ней ничего уже не напишут.

«Не беда, что я кончилась, – думала она, – всё когда-нибудь кончается. Беда, что ничего уже не напишут…»

Конечно, нельзя сказать, что Исписанную Тетрадь никогда больше не брали в руки. И в руки брали, и даже перелистывали – не полностью, конечно, а так… страниц пять-шесть. Это было действительно грустно: возьмут, полистают чуть-чуть и – улыбнутся: дескать, смотри-ка, что за старые новости! Неужели когда-нибудь это всё могло быть интересным, нужным, важным – просто не верится… А однажды Исписанная Тетрадь даже услышала (её тогда открыли на одиннадцатой, кажется, странице): «И каких только глупостей тут не написано!»

В тот раз Исписанная Тетрадь впервые в жизни обрадовалось, когда её, наконец, закрыли. Содержать в себе всякие глупости – кому ж это понравится?

В конце концов Исписанную Тетрадь засунули в какую-то тёмную тумбочку. Когда Исписанная Тетрадь привыкла к темноте, она прочитала на лежавшей рядом книге: «Русская литература. Учебник для третьего класса средней школы» – и год издания… настолько древний, что сама Исписанная Тетрадь такого и не помнила.

– Я бабушкин, – смущённо сказал Учебник. – Когда Бабушке было десять лет, она частенько в меня заглядывала. И делала пометки карандашом.

Исписанная Тетрадь едва удержалась от улыбки: такой забавной показалась ей Бабушка, которой десять лет… Действительно, если десять лет, – какая же это бабушка?

Но, стиснув страницы, Исписанная Тетрадь ответила – конечно, без всякой улыбки:

– Конец есть конец. Больше в Вас не сделают пометок. А во мне ничего не напишут.

– Разве в Вас есть ещё место? – удивилась Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками.

– В том-то и дело, что нет!..

– Значит, всё уже написано, – заверила её Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками. – И в Вас, и во мне, и вот… в Учебнике.

– Да как же – всё? – не согласилась Исписанная Тетрадь. – Когда осталось ещё столько слов и столько мыслей!

Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками улыбнулась в темноте и загадочно произнесла:

– В каждой мысли заключены все мысли. И в каждом слове – все слова. И в каждой книге – все книги.

Исписанная Тетрадь не поняла, что имела в виду Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками. «Наверное, – подумала она, – в этой Тоненькой Папке с лохматыми верёвочками хранят что-то очень значительное… какой-нибудь необыкновенной важности документ».

И она оказалась права: в Тоненькой Папке с лохматыми верёвочками действительно хранился документ необыкновенной важности. Это была очень старая записка на клочке давно пожелтевшей бумаги. Чернила уже почти выцвели, но строчки всё ещё можно было прочесть: «Солнышко мое, котлеты и картошка на плите. Разогрей и покушай. Я скоро приду. Целую. Мама».

Маленький порыв ветра

Кому ж тут непонятно, что ветер состоит из порывов? Если бы ветер никуда не порывался, его бы, наверное, и вообще у нас не было… То есть, может, и был бы, конечно, но стоял бы себе на месте как вкопанный и не играл занавесками, не распахивал бы дверей и окон, не сметал бы бумаг со стола, не носил бы всякой всячины по городу – обёрток от конфет и шоколада, палочек от мороженого, пакетов и пакетиков… всего, что неосторожные люди бросают на произвол судьбы – иногда отправляя в далёкое и трудное путешествие.

Кстати, если сложить все порывы ветра в один ветер, очень даже легко может получиться Большой Ветер – Ураган, так что лучше не складывать. Ураган не занимается ни обёртками от конфет и шоколада, ни палочками от мороженого, ни пакетами и пакетиками – Ураган занимается крышами домов и самими домами, молодыми и вековыми деревьями, деревянными и металлическими щитами городских реклам: он подхватывает всё это и снова швыряет на землю – правда, далеко от того места, где взял. И сколько ни говори Урагану: «Положи крышу на место!» – он никогда не слушается, а только ещё дальше крышу уносит.

Так что мы с вами давайте не будем складывать все порывы ветра, а поговорим об одном порыве ветра – не очень большом… честно сказать, совсем маленьком – даже, пожалуй, почти неуловимом. Такие порывы иногда называют сквозняками, но слово «сквозняк» какое-то обидное – так что мы не станем его употреблять. Станем употреблять слово «порыв»… Порыв, стало быть, Ветра. Маленький Порыв Ветра.

Маленький Порыв Ветра сидел на месте и размышлял о том, что бы ему такое унести – и куда. Много ему, конечно, было не унести: не дорос он ещё тяжёлые вещи поднимать. Так что выбрать следовало что-нибудь поменьше. Лучше выбрать поменьше, зато унести подальше – потому как даже не очень тяжёлые вещи долго нести трудно. Зато лёгкие вещи можно сколько угодно нести – и никогда не устанешь.

«Унесу-ка я, – сказал себе Маленький Порыв Ветра, – вооон тот стаканчик пластмассовый, потому что он такой белый и матовый и потому что на нём такие милые полоски!.. А унесу я его в Китай, потому что Китай – это такая страна, где тепло и говорят по-китайски. И тогда все китайцы сначала удивятся, откуда у них такой стаканчик, а потом скажут мне Большое Китайское Спасибо! А я отвечу: «Да Бог с вами, китайцы… не за что!»

Он осторожно подкрался к стаканчику и хотел было уже его уносить, да вдруг увидел поблизости клочок газеты, присел рядом и зачитался. В газете рассказывалось об одном весёлом празднике – и Маленький Порыв Ветра тут же решил унести этот клочок газеты на Северный Полюс, где, как ему рассказывали, мало людей и не так много праздников: то-то люди обрадуются, получив там у себя на Северном Полюсе лишний весёлый праздник!

Маленький Порыв Ветра уже подхватил клочок газеты, но уносить его не стал, а отвлёкся, увидев на одной голове одну шляпку – такую лёгкую, такую кружевную! «Надо мне лучше эту шляпку унести, – подумал он, – и унести, например, в Гренландию, где всегда снег! Там таких шляпок, небось, вообще никто никогда не видел… поймают её, начнут вертеть в руках и думать: да что ж это такое-то, Господи помилуй? Может быть, это такая маленькая сеть для ловли маленьких рыбок? Или это такое украшение, которое на стену вешают? Или ведёрко, в котором снег носят? И только потом я скажу: «Эх, гренландцы, гренландцы, какие же вы недогадливые! Это же ведь шляпка такая!»

Маленький Порыв Ветра ухватился было за шляпку, но услышал из-под шляпки тяжёлый такой вздох:

– Ох…

Он заглянул под шляпку и увидел там совсем грустные глаза.

– Что случилось? – спросил Маленький Порыв Ветра.

– Да ничего страшного… – ответили из-под шляпки. – Просто вспомнился один город в мире.

Маленький Порыв Ветра задумался и тут же вспомнил множество городов в мире, которые успел посетить. Только вот грустно ему от этого не стало, а стало – наоборот – весело.

– Разве, когда вспоминается один город в мире, бывает грустно?

– Это смотря какой город, – ответили ему. – Если, например, тот город, где давно не был и не скоро будешь, тогда бывает!

– Вам такой город вспомнился? – с ужасом спросил Маленький Порыв Ветра, потому что ему таких городов не вспоминалось – только другие вспоминались: те, которые он хоть сейчас мог бы опять навестить.

Из-под шляпки не ответили.

Маленький Порыв Ветра подождал, потом опять заглянул под шляпку – на сей раз повнимательнее! – и удостоверился в следующем: то, что находилось под шляпкой, ему было не только далеко не унести, но и вообще с места не сдвинуть – там сидел целый человек. Целого человека по месту назначения Маленький Порыв Ветра, конечно, доставить бы не мог – даже в самый близкий на свете город. Для этого нужно стооолько маленьких порывов ветра… он принялся считать, но сбился со счёту.

А шляпка наклонялась всё ниже и ниже.

Поразмыслив, Маленький Порыв Ветра осторожно поднял с земли упавший туда тяжёлый вздох и немножко подержал в воздухе. Вздох и правда оказался очень тяжёлый – хотя, конечно, не такой тяжёлый, как целый человек. Но всё равно нести такой тяжёлый вздох на далёкое расстояние будет совсем не просто. Только делать нечего…

Говорят, что уже через несколько секунд многие видели, как Маленький Порыв Ветра с трудом волочит за собой непомерной тяжести вздох, в то время как шляпка и то, что под шляпкой, лёгкими шагами уходят по аллее…

Мне, конечно, неизвестно, хватило бы у Маленького Порыва Ветра сил самому донести такой тяжёлый вздох до одного города в мире или не хватило, но краем уха я слышал, что на самом последнем участке пути ему помог местный Ураган, блуждавший поблизости от одного города в мире. Говорят, что в тот раз Ураган даже ничего не разрушил – настолько устал он поднимать тяжеленный вздох на самый высокий этаж самого далёкого дома в городе!

Ночной горшок с грустным васильком на боку

Наступил вечер, и пришло время писать сказки. К этому часу все предметы в доме, о которых пока не сочинили сказок, собрались у маленького письменного стола. Они знали, что сказки начинаются здесь, – и выстроились в длинную очередь.

Забавная это была картина! Ближе всех к письменному столу оказались Ходики: ещё бы, ведь они умели так быстро ходить, что никто не мог за ними угнаться. Иногда они даже обгоняли время – тогда про них говорили: «Что-то Ходики сегодня бегут!» – и подвешивали к ним следующую гирьку, которая не давала Ходикам возможности убежать совсем уж далеко.

Сразу за Ходиками очередь занял Высокий Кактус: он угрюмо стоял ровно в двух шагах от стола, оградив себя колючками от любого случайного соседства. И, между прочим, зря, потому что соседствовал он, в частности, с очень неплохой Японской-Вазой-Ручной-Работы – дамой редкой красоты, чистейших кровей и, разумеется, высокопоставленной, ибо ставили её обычно на книжный шкаф. Она то и дело с интересом поглядывала на Высокий Кактус: только не подумайте, будто Высокий Кактус так уж нравился Японской-Вазе-Ручной-Работы как сосед или там… знакомый! Просто её совершенно не устраивала соседка с другого бока – новёхонькая трёхлитровая Серебристая Кастрюля. Оно и понятно: редкая ваза мечтает о том, чтобы стоять в непосредственной близости от кастрюли! Даже от такой кастрюли, как эта, о феноменальной нежности которой ходили слухи (всем, кстати, давно уже надоевшие): кажется, её внутренней поверхности нельзя было касаться не только ложками, но и пальцами, чтобы не повредить тончайшую оболочку бархатистой души.

Впрочем, Серебристая Кастрюля и сама не обращала никакого внимания на Японскую-Вазу-Ручной-Работы, без умолку болтая со стоявшим позади неё Почтовым Ящиком: тот пришёл с улицы и знал множество историй про дальние страны. Правда, комплекцией Почтовый Ящик был весьма грузноват, и Серебристая Кастрюля едва ли увлеклась им всерьёз, хотя… кто знает!

А дальше в очереди стоял…

Впрочем, возможности представить кого бы то ни было ещё у меня уже, простите, нет: с данного момента события начинают развиваться очень быстро!

В комнату только что вошёл совершенно заспанный малыш.

Между тем Карандаш давно бежал по бумаге и даже предвидел кое-какие скорые перемены: например, ссору между Японской-Вазой-Ручной-Работы и Серебристой Кастрюлей или неравный брак между грузноватым Почтовым Ящиком и одной из дам. Однако перемен никаких произойти не успело, ибо Заспанный Малыш в расстёгнутой пижаме громко сказал:

– Хочу пи-пи!

А когда малыши такое говорят, все карандаши на свете почему-то останавливаются. Остановился и наш Карандаш.

– Вот и зря, зря Вы остановились, – укорили его Ходики. – Останавливаться нельзя никогда. Можно чуть отставать… на худой конец, даже сильно отставать, но – не останавливаться. Ни при каких обстоятельствах.

– Хочу пи-пи, – повторил Заспанный Малыш, и это могло означать лишь одно: теперь уже совсем срочно требовался Ночной-Горшок-с-Грустным-Васильком-на-Боку.

Ночной-Горшок-с-Грустным-Васильком-на-Боку не стоял в очереди за сказками. И не стоял по двум причинам.

Во-первых, он был заперт в ванной комнате – не то чтобы на ключ, конечно, а просто на защёлку, но для Ночного Горшка, согласитесь, и защёлки достаточно: так и так не выйдешь!

Во-вторых… даже если бы он и не был заперт в ванной комнате, то в очередь всё равно бы не встал. Дело в том, что когда ты ночной горшок… ну, в общем, объяснять долго не приходится, а приходится просто сказать: лучше тебе в таком случае ни в какие очереди не становиться. И вообще как можно реже на глаза показываться: сказку о тебе всё равно не напишут, а если и напишут – то исключительно тогда, когда уже вовсе не о ком писать будет.

Вот и стоял себе Ночной-Горшок-с-Грустным-Васильком-на-Боку в ванной комнате запертым: стоял и помалкивал, молодец! Тем более что сказка давно началась без него.

Но тут-то он как раз и потребовался – причём потребовался настоятельно. Именно в этот ответственный момент в разговор вступила Японская-Ваза-Ручной-Работы, от которой никто уже и не ожидал участия в разговоре:

– Заспанному Малышу, – произнесла она, – очень легко и быстро можно помочь, не прерывая сказки. Например, предложить ему хотя бы… хотя бы вот эту кастрюлю: она вполне годится для того, чтобы сделать в неё пи-пи.

– Во мне суп варят! – обиделась Кастрюля и хотела ещё что-то добавить, но Заспанный Малыш сказал:

– Я не хочу делать пи-пи в суп.

– Тогда, – спокойно продолжила Японская-Ваза-Ручной-Работы, – можно порекомендовать вот… Кактус. Получится как бы «пи-пи на природе».

– Меня уже поливали на прошлой неделе, – сухо заметил Высокий Кактус. – Я не настолько влаголюбив.

– Я не хочу делать пи-пи в кактус! – надул губы Заспанный Малыш. – Кактус колючий.

– В крайнем случае, – журчала Японская-Ваза-Ручной-Работы, – можно воспользоваться Почтовым Ящиком.

– Это где письма? – оживился Заспанный Малыш. – Но я же ещё маленький, мне не достать.

– Вы бы, Вазочка, поостереглись давать советы, – надулся, в свою очередь, Почтовый Ящик. – А то как бы пи-пи не сделали в Вас. Тем более что как раз Вас-то с ночным горшком очень даже легко спутать!

– Я не хочу делать пи-пи в письма, – опять вмешался Заспанный Малыш и внимательно посмотрел на Японскую-Вазу-Ручной-Работы. – А это вообще не мой горшок!

Между тем Ночной-Горшок-с-Грустным-Васильком-на-Боку уже внесли в комнату и поставили в очередь самым первым. От этого вся очередь дружно шарахнулась назад, потому что соседство с предметом такого назначения, согласитесь, унижает. Таким образом, вся честная компания полностью исчезла из виду… ну что ж! Стало быть, никто из них больше не мог принимать участия в сказке.

Заспанный Малыш давно сделал своё дело и отправился восвояси, а Карандаш всё строчил и строчил – теперь уже нашу с вами сказку о Ночном-Горшке-с-Грустным-Васильком-на-Боку, потому что никто в очереди больше не стоял. И ещё потому, что иногда даже самые дорогие японские вазы ручной работы ровным счётом ни на что не годятся.

Башмак, который писал стихи

Башмак родился в прекрасной семье Башмаков. Все они были тружениками – и каждая пара готова была к тому, чтобы честно отхаживать свои мили: милю за милей – топ-топ, топ-топ, топ-топ… Старый Башмачник дал им всё необходимое для этого: и толстую подошву, прошитую добротной смолёной дратвой, и прекрасную удобную колодку, и мягкую прочную кожу…

И наш Башмак был не хуже других: ярко-коричневого цвета, с замечательным тупым носом и красно-белым витым шнурком в блестящих серебром пистонах. Брата ему Старый Башмачник тоже подарил: такого же красивого, как и сам Башмак, и повторяющего его словно в зеркальном отражении. Это Старый Башмачник для того устроил, чтобы нашему Башмаку не было одиноко на дорогах его жизни. «Эх так, да не так, два башмака пара!» – любил повторять Старый Башмачник.

Эх так, да не так… То ли случилось у Старого Башмачника весёлое настроение, то ли день был особенно солнечным, только наш Башмак вышел из его рук не обычным Башмаком, а Башмаком необычным: он писал стихи. Вернее, не писал – про стихи это просто всегда так говорится: «писал» – писать-то наш Башмак, конечно, не умел. И ни один Башмак не умеет. А вот сочинять сочинял! И, сочинив, немедленно читал собратьям. Собратьям стихи нравились – может быть, потому, что они прежде стихов вообще никогда не слышали. Так что, покидая дом Старого Башмачника, они долго ещё вспоминали талантливого своего родственника.

Но вот пришло и его время.

– Неплохие башмаки, – сказал тот, кто отныне должен был стать хозяином этой пары, и отсчитал деньги.

– Эх так, да не так, два башмака пара! – усмехнулся в усы Старый Башмачник и расстался с башмаками.

– Ты теперь стихов не пиши! – тихонько шепнул Башмаку брат. – Этим только в юности занимаются. А теперь, когда ты стал взрослым и тебя купили, о стихах надо забыть.

Башмак быстро кивнул в ответ: он не слышал слов брата. Он в этот самый момент стихи писал, а уж когда Башмак стихи писал, то ничего не слышал.

На следующее утро хозяин надел башмаки и отправился на работу. По дороге он раз пятнадцать на левую ногу споткнулся, и это его весьма озадачило. «И чего это я всё спотыкаюсь?» – недоумевал он, даже и не подозревая, что один из его башмаков всю дорогу стихи писал:

Топ-топ-топ, топ-топ, топ-топ-топ,

Топ-топ-топ, топ-топ, топ-топ-топ!

С ну и так далее… Ритм, сами понимаете, странноватый: вот хозяин и спотыкался.

И вечером, когда с работы домой шёл, опять всё спотыкался. Хуже того: ни одной лужи не пропустил по дороге – в каждой побывал. Ноги так промочил, как… как никогда раньше не промачивал! Что за ерунда, в самом-то деле! Где уж ему было сообразить, что Башмак опять всю дорогу стихи писал:

Топ-топ, топ-топ,

Топ-топ, топ-топ,

Топ-топ, топ-топ, топ-топ!

– ну… и так далее.

Дома пришлось башмаки внимательно осмотреть: вроде бы всё в порядке. Хозяин поставил их сушиться, а сам сел ужинать.

– Что, понял теперь, к чему стихи приводят? – корил Башмака брат. – Брось ты это занятие, ты ведь башмак! Тебе на роду написано отхаживать свои мили. Представь себе, что было бы, если бы Шляпа захотела летать, а Пальто – танцевать!

– Прекрасно было бы! – весело откликнулся Башмак и – опять за стихи.

И что вы думаете? Правильно: вместо того, чтобы просохнуть как следует, он за ночь весь покоробился.

Понятно, что долго так продолжаться не могло – настал день, когда хозяин сказал, разглядывая башмаки:

– М-да, быстро же вот этот износился… Другой совсем как новенький, а этот – смотри-ка: уже и выбрасывать пора. Закажу, пожалуй, себе новые… хотя зачем? Закажу один: второй-то мне ещё послужит!

Так оказался наш Башмак на помойке. Впрочем, он этого даже и не заметил: опять стихи писал. А когда опомнился да огляделся, то не увидел никого, кроме старой разорванной калоши, которая валялась рядом.

Госпожа Калоша, конечно, понимала башмачный язык – правда, не без труда. Она выслушала стихи Башмака с превеликой неохотой и потом сказала:

– Никак я не возьму в толк, Башмак, как ты мог всё променять на такую ерунду! По-моему, ты просто дурак. Брат твой до сих пор топает и приносит пользу, а тебя уже выбросили. Добро бы ещё кто-нибудь мог читать твои стихи… но ты, насколько я понимаю, так и умрёшь в безвестности? Иначе не оказался бы здесь! А кроме того, мало кому твой язык понятен…

– Ничего, – улыбнулся ей Башмак. – И мой язык научатся когда-нибудь понимать. А тогда… кто знает: может быть, башмачный язык даже станет международным! И какие-нибудь милые туфельки будут распевать мои стихи по пути на бал, постукивая в такт каблучками. – Тут он вздохнул и добавил: – Что же касается моего брата… ах, госпожа Калоша, следы ведь остаются не только на дорогах!

Старая Калоша глубоко задумалась – и вдруг ни с того ни с сего, как это часто бывает с калошами, сказала:

– Знаешь, Башмак… я люблю тебя.

Закон бутерброда

– Всё в жизни происходит по закону бутерброда, – сказал

Дедушка и ушёл гулять с Собакой.

– Понятно? – строго спросил Бутерброд-с-Ветчиной и оглядел присутствовавших, прямо как прокурор.

И присутствовавшим сделалось сразу не по себе от этого взгляда, но… ничего не попишешь: раз Сам Дедушка, уходя гулять с Самой Собакой, так сказал, значит, именно так оно и есть. Стало быть, Бутерброд действительно важная персона – и надо ему подчиняться. (Хотя, между нами говоря, как-то оно глупо – подчиняться бутерброду… а тем более – данному Бутерброду, потому что он толстый, этот Бутерброд, и с ветчиной, и неприятный на вид.)

– Получается, Вы среди нас главный? – осторожно спросила Плюшка, и этакий румянец залил её простоватое личико с изюминкой на щеке.

– Конечно, главный, тут и говорить нечего! – ответил Бутерброд-с-Ветчиной, потом подумал как следует и добавил, словно невзначай: – Замечу, кстати, что я не только среди вас главный, но и среди всех остальных тоже. Я главный в мире. И всё, что происходит, происходит потому, что я так хочу.

– И утро поэтому наступает? – опешило Полмандарина.

– А как же? – поставил его в тупик Бутерброд-с-Ветчиной.

– Просто мне говорили, – сказало Полмандарина уже из тупика, – будто утро наступает потому, что Земля поворачивается к Солнцу…

Бутерброд-с-Ветчиной рассмеялся:

– Допустим! Но задумайтесь: а почему Земля поворачивается к Солнцу? Задумались?

– Задумалось, – не стало спорить Полмандарина. – Но задумалось напрасно… ну просто ничего на ум не приходит.

– Да потому, что на то существует Закон! Гм… Закон Бутерброда. – И Бутерброд-с-Ветчиной отвернулся от глупого Полмандарина, снова повернувшись к остальным.

– Закон Бутерброда… – заворожённо повторила Конфета по имени «Красная Пресня» и бестактно уточнила: – …Бутерброда-с-Ветчиной?

– Не отвлекайтесь, – велел Бутерброд-с-Ветчиной и продолжил: – Законы, которые я учреждаю, скоро лягут в основу Законодательства. Оно будет называться «Законодательство Бутерброда».

После этого задумались просто все, потому как уж тут хочешь не хочешь – задумаешься! Даже сам Бутерброд-с-Ветчиной, и тот задумался…

Между прочим, когда бутерброды задумываются, можно чего угодно ожидать. Потому что совершенно невозможно предугадать, чем закончатся раздумья того или иного бутерброда.

Раздумья нашего с вами Бутерброда закончились вот чем. Он спрыгнул с тарелки, на которой всё это время спокойно полёживал, и, походив по столу, неуклюже забрался на спинку стула, чтобы произнести:

– Прямо с этой минуты вступает в силу Второй Закон Бутерброда. Он гласит: «Отныне не люди едят еду, а еда ест людей!»

Услышав такое, вся еда, которая была на столе, дружно и надолго остолбенела. Выйдя из этого состояния только через продолжительное время, Плюшка-с-Изюминкой-на-Щеке пролепетала:

– Простите, я не понимаю, что Вы имеете в виду. И как Вы это имеете в виду – тоже не поняла.

– Чего ж тут не понять? – ужасно удивился Бутерброд-с-Ветчиной. – Вот войдёт Дедушка, сядет за стол… тут-то мы на него и набросимся. Съедим – и дело с концом. И Собаку съедим… нет, пожалуй, Собаку я сам съем, пусть потом про меня говорят: «Он собаку съел». А вы, после того как Дедушку съедите, приступайте к остальным. Когда здесь люди кончатся, мы отправимся на улицу – других есть.

Посреди всеобщей тишины Полмандарина сказало:

– Вы, конечно, как хотите, а я не стану набрасываться на Дедушку. Мне это не нравится и представляется глупым.

После такой речи Полмандарина смутилось и замерло, а все испуганно посмотрели сначала на него, а потом – на Бутерброд-с-Ветчиной. Тот, разумеется, пришёл в ярость. Он прямо-таки испепелил взглядом дерзкое Полмандарина и обратился к другим:

– Кто ещё отказывается подчиняться моим Законам?

– Я, – равнодушно сказал молчавший до сих пор Цветок-в-Вазе. – Я вообще Вас не знаю и знать не желаю!

– И я, и я… – раздалось со всех концов стола: никто не хотел есть Дедушку. Да и в самом деле ерунда это какая-то – Дедушку есть!

Тогда Бутерброд-с-Ветчиной крикнул:

– Бунт!..

Он так разнервничался, что неожиданно начал падать со спинки стула на пол. Правда, в ту же минуту вошёл Дедушка, подхватил его и сказал:

– Что я говорил? Бутерброд всегда падает маслом вниз. Даже когда он без масла.

– Это и есть Закон Бутерброда? – спросило Дедушку Полмандарина, и Дедушка кивнул, отдавая бутерброд своей симпатичной Собаке.

– А как насчёт других законов… – робко заговорила Плюшка-с-Изюминкой-на-Щеке. – Их тоже он придумал?

– Да нет, он придумал пока только один Закон – закон падать маслом вниз, – засмеялся Дедушка. – А другие законы он теперь едва ли придумает, потому что съеден.

И слава Богу! – облегчённо вздохнули все: очень уж им не нравился этот бутерброд, потому что он был толстый, и с ветчиной, и неприятный на вид…

Драгоценная минута

– Не теряй драгоценных минут! – сказал кто-то кому-то, и одна из драгоценных минут, а именно данная, услышала это и страшно испугалась: она не предполагала, что её можно потерять!.. Оказывалось – можно.

Тогда Драгоценная Минута, не медля ни секунды, принялась размышлять о том, что будет, если её потеряют…

«Будет ужас!» – решила она. Во-первых, час тогда станет неполным: час без минуты – это не час. Стало быть, ему придётся занимать минуту у другого часа – и тот, следующий, час тоже станет неполным – и будет вынужден занять минуту у очередного, следующего за ним, часа… и так далее. Всё бы это, может, и не беда – но вот у кого будет занимать минуту Самый Последний Час? Тот, который называется «Двенадцать Часов Ночи». Ему, вне всякого сомнения, придётся обращаться к новому дню и занимать минуту у него. А последнему дню (который называется иногда «Тридцатое», иногда «Тридцать Первое») – обращаться к новому месяцу, а последнему месяцу (он называется «Декабрь») – к новому году, а новому году – к новому веку, а новому веку – к новому тысячелетию… Что касается нового тысячелетия, то ему, стало быть, ничего не останется, как занять одну минуту у истории всего человечества… и будет тогда у нас ИСТОРИЯ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА БЕЗ ОДНОЙ МИНУТЫ, а уж это совсем никуда не годится!

И, кроме того, занять-то, конечно, легко… да вот чем потом отдавать?

И Драгоценная Минута решила сама внимательно следить за тем, чтобы её не потеряли. Да вот незадача… как только она это решила, у неё сразу же возникло впечатление, что её потеряли! Ибо место, в котором она оказалась, выглядело слишком уж подозрительно: оно напоминало свалку… Здесь лежали какой-то скомканный Обрывок Газеты, истёртая до неузнаваемости Монетка, Огрызок Карандаша и Старая-как-Мир-Конфета. Все они лежали, вообще говоря, молча… но как раз это и было самое подозрительное!

– Вы почему молчите, прошу прощения? – обратилась Драгоценная Минута ко всему обществу сразу.

– Мы в ссоре, – ответила Старая-как-Мир-Конфета.

– И… чего же вы не поделили – если не секрет? – спросила Драгоценная Минута.

– Мы не поделили территорию, – буркнул Огрызок Карандаша.

– Разве тут так много территории? – удивилась Драгоценная Минута, оглядывая тесное пространство вокруг себя.

Огрызок Карандаша фыркнул:

– В том-то и дело, что мало! Потому и не поделили… что ж Вы – какая непонятливая!

– Так… всё равно ведь на всех не хватит: какой же смысл делить?

– А такой смысл, – зашумела вдруг Старая-как-Мир-Конфета, – чтобы ко мне не липли!

Это её заявление возмутило Обрывок Газеты:

– К Вам липнут, – отчётливо произнёс он, – только потому, что Вы липкая!

– Именно! – откликнулась Монетка.

Драгоценная Минута внимательно оглядела их и со вздохом сказала:

– Охота вам ссориться… когда всех нас так и так потеряли!

– Меня не могли потерять! – сказал Обрывок Газеты. – На мне важный телефон записан.

– Мною, между прочим, записан, – сказал Огрызок Карандаша, – значит, меня тоже никто не терял.

– А меня ещё съесть можно с удовольствием, – сказала Старая-как-Мир-Конфета.

– Вас? – оторопела Монетка. – Да я бы ни в жизнь не стала!

– Конечно, – частично согласилась Старая-как-Мир-Конфета, – если на мне столько всего налипло…

– Выходит, только меня одну потеряли… – совсем расстроилась Драгоценная Минута, но в это время сверху на неё что-то упало и принялось раскидывать её соседей в разные стороны. Через секунду крепкие пальцы вцепились в неё и принялись тащить на поверхность. Однако вслед за Драгоценной Минутой, уже успевшей прилипнуть к Старой-как-Мир-Конфете, на поверхность потянулись сама Старая-как-Мир-Конфета и прилипшие к ней Обрывок газеты, Огрызок Карандаша и Монетка.

– Стоп-стоп-стоп, – сказали сверху, – не все сразу!

Отлепив Драгоценную Минуту от остального, её вынули из кармана.

Теперь она лежала на Широкой Тёплой Ладони – и Широкая Тёплая Ладонь была в краске.

– Вы почему в краске? – строго спросила Драгоценная Минута.

– Дом красила, – отчитались ей.

– А я Вам зачем… да ещё когда я в таком виде? – поинтересовалась Драгоценная Минута, чувствуя, что остатками Старой-как-Мир-Конфеты липнет к Широкой Тёплой Ладони…

– Чтобы наслаждаться! – без обиняков сказала Широкая Тёплая Ладонь. – Я, видите ли, Вас сберегла… если Вы понимаете, о чём я. Сберегла – и теперь буду Вами наслаждаться.

– А как Вы меня сберегли? – всё-таки не поняла Драгоценная Минута.

– Постаралась – и закончила работу на минуту раньше, – ответила Широкая Тёплая Ладонь.

Потом, чтобы не тратить времени на разговоры, налила из Вечно Недовольного Кофейника чашечку кофе и с удовольствием взялась за чуть обжигающую ручку. И тогда откуда-то совсем сверху начал опускаться вниз Вздох Наслаждения.

Драгоценная Минута не сумела проследить за этим вздохом, потому что тут же впала в размышления о том, что бывает, когда экономят минуту… Бывает прекрасно, – решила она. Во-первых, час тогда становится длиннее на одну минуту. Стало быть, он может передать сэкономленную минуту другому часу, – и тогда тот, следующий, час передаст эту минуту очередному, следующему за ним, часу… и так далее. А Самый Последний Час – тот, который называется «Двенадцать Часов Ночи» – передаст эту минуту новому дню! Когда же закончится последний день месяца (который называется иногда «Тридцатое», иногда «Тридцать Первое») – он передаст минуту новому месяцу, потом последний месяц (он называется «Декабрь») передаст её новому году, новый год – новому веку, новый век – новому тысячелетию… Что касается нового тысячелетия, то оно, конечно же, добавит эту минуту к истории всего человечества… и будет тогда у нас ИСТОРИЯ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ДЛИННЕЕ НА ЦЕЛУЮ МИНУТУ, а ведь это же просто замечательно!

Тут Драгоценная Минута счастливо улыбнулась – от радости за всё человечество – и в сердце своём послала привет прежним соседям по карману: она поняла, что и их тоже, скорее всего, сберегли – причём для определённо великих целей!

Вся такая воздушная блузка

Наверное, Розовая Блузка была из шёлка – иначе она бы не казалась такой воздушной. А она именно что казалась воздушной! Недаром же эта Розовая Блузка постоянно – прямо-таки без остановок – восклицала:

– Ой, я вся такая воздушная, просто кошмар какой-то!

Вообще-то слово «кошмар» она при этом зря употребляла: ведь «кошмар» говорят, когда страшно, а Розовой Блузке было, наоборот, очень приятно, что она вся такая воздушная. Кстати, как раз из-за этой своей воздушности она совершенно не выносила, когда её стирали. Ведь при стирке любую вещь погружают в воду (если это, конечно, не сухая стирка… но что такое сухая стирка, уж и вовсе непонятно), а в воде довольно трудно сохранить воздушность. Когда весь намокаешь – тут не до воздушности!

И надо же такому случиться – перед самым праздником, просто накануне, её взяли да постирали! Она, бедная, так извивалась, так выскальзывала из рук… но руки были ловкие и хорошо знали свое дело. В результате Розовую Блузку, даже и не отжав как следует, повесили сушиться на верёвочку, но что хуже всего – прицепили к верёвочке этой прищепками! А кому понравится перед самым праздником оказаться на прищепках?

– Хорошенькое дело! – фыркнула Розовая Блузка, болтаясь на верёвочке. – Мало того что выстирали, так ещё и прищепки эти! Да в таком жутком соседстве… с трусами какими-то, носками! Ничего более унизительного не случалось в моей жизни!

Услышав это, Трусы и Носки, разумеется, ужасно засмущались – особенно Трусы: они хотели даже отползти по верёвочке куда-нибудь в сторонку, но ведь и их тоже прицепили прищепками, так что не очень-то отползёшь!

А Розовая Блузка ещё немножко повозмущалась и вдруг заявила:

– Всё. Я улетаю. Настала пора.

Трусы настолько обалдели от этого заявления, что, забыв смущаться, воскликнули:

– Как улетаете? Куда?

– Не Ваше дело куда. В дальние дали, вот куда! В дальние дали, которые Вам и не снились.

– Нам – снились… – возразили Носки. – Нам дальние дали только и делают, что снятся.

– Ах, замолчите, пожалуйста! – оборвала их Розовая Блузка. – Я не желаю Вас слушать: Вас надевают на ноги! А про Трусы я вообще молчу: просто даже представить себе страшно, куда их надевают.

От таких её слов Трусы совсем сконфузились, а Носки сказали:

– Всё, что куда-нибудь надевают, одинаково необходимо – и нечего Вам особенно задаваться. Подумаешь, блузка! Ну ладно бы ещё заколка какая-нибудь золотая, а то всего-то навсего – тьфу!..

– Это я – тьфу?! Это я, значит, по-вашему, – тьфу?!

Тут Розовую Блузку внезапно принялись снимать с верёвочки, одну за другой отцепляя прищепки, – на ветру она рванулась изо всех сил: ррраз! – и, смотри-ка, действительно полетела…

– Ну, что вы теперь скажете – там, на верёвочке? Жалкие тряпки с неприличными именами! Я презираю вас! Прощайте, я – птица. Я… – тут у Розовой Блузки даже горло перехватило: – …я Жар-птица! – И она взмахнула короткими своими рукавчиками, как крыльями.

Впрочем, Жар-птицу эту сразу же и поймали – правда, она успела изрядно вываляться в грязи и теперь напоминала скорее ощипанную курицу, чем Жар-птицу. И конечно, её опять сунули в таз с мыльной водой, где принялись отстирывать, причём беспощадно. Трусы и Носки с сожалением поглядывали на неё со своей верёвочки, куда, между прочим, через несколько минут опять водворили и Розовую Блузку – увы, на то же самое место, что раньше!

– Вы, стало быть, уже слетали куда собирались? – простодушно осведомились Трусы – настолько простодушно, что Носки даже шикнули на них, но Трусы продолжали: – Судя по всему, там, в этих дальних далях, довольно-таки грязно…

– Не Ваше дело! – оборвала их Розовая Блузка. – Дайте только срок – и я ещё завоюю весь мир! Тем более что мне это раз плюнуть!

При последних её словах Трусы и Носки вдруг окончательно высохли, и их сняли с верёвочки. Вместе с ними попытались было снять и Розовую Блузку, но… рывок – и вот она снова в грязи. Что ж… значит, всё сначала: таз с мыльной водой, долгая-долгая стирка, Розовая Блузка извивается, выскальзывает из рук, но руки ловкие и хорошо знают своё дело…

И вот она опять висит всё на той же верёвочке, что-то бубня себе под нос, а Трусы и Носки уносят домой, причём Трусы как бы случайно и даже вполне дружелюбно произносят в последний момент:

– Ещё два-три полёта в грязь – и там, в дальних далях, куда Вы так стремитесь, на Вас уже никто не обратит ровным счётом никакого внимания. Подумайте об этом, дорогая Розовая Блузка!

– Ах, оставьте, пожалуйста! – надрывается та. – Я не желаю слушать Ваших дурацких советов, не забывайте о том, кто такая я и кто такие Вы!

– И мы, и Вы – прежде всего одежда, – тихо говорят Носки, но Розовая Блузка, кажется, не слышит их.

Разговоры на ёлке

Можете не сомневаться: эта срубленная где-то далеко в лесу и немолодая уже Ель знала, что такое жизнь, и знала, что жизнь прекрасна. А потому ей нисколько не льстила роль избранницы, которой полагалось блистать на самом великолепном из праздников в году. Она спокойно слушала перезвон стеклянных и перешёптывание картонных игрушек, висевших на её ветвях: их непрерывная похвальба не вызывала у неё ничего, кроме улыбки.

Огромный Сиреневый Шар медленно и церемонно поворачивался на шнурке – в нём отражались комната и дети, танцующие свой простой танец.

– Вот сколько во мне детей! – поминутно восклицал Сиреневый Шар. – В прошлом году их было не в пример меньше – и они, помнится, не были так красиво одеты, как теперь. В прошлом году вообще всё было гораздо хуже. Меня тогда довольно плохо укрепили на ветке, и я просто запретил себе вращаться: ужасно боялся упасть! Расстаться с такой жизнью, как у меня, было бы непростительной глупостью: поверьте, мне совсем не хочется походить на воздушные шары-однодневки! Они хоть и гораздо больше, и летать умеют, да всё равно лопаются каждую минуту… А я уже который год занимаю на ёлках самый высокий пост и должен беречь себя: без меня никакого праздника не будет!

– И без меня не будет! – подхватывала Картонная Хлопушка. – Во мне все семь цветов радуги – и я, конечно, очень украшаю праздник. Может быть, у моих родственниц, хлопушек с конфетти, более шумная жизнь, но век их так недолог! Бедняги: вот одна хлопнула, вот другая… бух, бух – и кончено. А потом дети выбрасывают пустые гильзы в мусорное ведро и забывают о том, как цветные кружочки осыпали гостей. Меня же вешают на ёлку каждый Божий год – и я уже столько празд-ников на своем веку перевидала, что просто тошно!

Тут Картонная Хлопушка заплясала на шнурке: она была совсем пустая внутри и потому очень лёгкая.

– А я и вспомнить не могу, сколько их всего было – празд-ников этих! Меня с незапамятных времен вешают и вешают на ёлку. – Стеклянная Сосулька потупилась – как бы в смущении. – Вчера, когда меняли шнурочек, на меня просто не могли наглядеться: какая я тонкая, длинная и серебристая! Мне очень жаль настоящие сосульки на улице: они, конечно, покрупнее и висят на более видных местах… но они тают! Представляете себе, какой ужас! Растаешь – и никто о тебе не вспомнит… Всё-таки быть стеклянной гораздо, гораздо надёжнее.

– Конечно, надёжнее! – откликнулась Слюдяная Бабочка. – Я хоть и не из стекла, а всего-навсего из слюды, но тоже не нарадуюсь, что мне не надо порхать с цветка на цветок в поисках пищи. Может быть, оно и увлекательно – порхать, но ведь сколько опасностей! Того и гляди поймают сачком… В прошлом году, когда меня повесили рядом со свечой, я и то чуть не умерла от страха: всё боялась вспыхнуть – а на лугу… там смотри в оба! И потом, настоящих бабочек – их на сколько хватает? На одно лето. Я же помню ещё те времена, когда родители, чьи дети сегодня отплясывают внизу, сами вовсю отплясывали… слюда – тоже прочный материал.

Слушая эту стеклянную, картонную и слюдяную похвальбу, Ель только тихонько покачивала ветвями. Она-то знала, что такое жизнь, и знала, что жизнь прекрасна.

– Да-а-а, – с ленцой протянула Стеклянная Сосулька, ловя какой-то случайный отблеск свечи, – а вспомните, сколько ёлок было на нашем веку, друзья мои! И все осыпались, все исчезли, все пропали.

– Между прочим, – в никуда сказала Картонная Хлопушка, – давно уже изобрели нейлоновые ёлки: вот они служат долго! Каждый год такую ёлку разбирают и складывают в коробку. А к следующему празднику достают опять – и тогда она снова появляется в доме на самом почётном месте.

– Дорогая Ель! – участливо обратился к Ели Сиреневый Шар. – Скажите, Вы очень несчастны?

Ель сначала хотела только качнуть ветками, но неожиданно для себя произнесла:

– Почему же несчастна? Я счастлива!

Игрушки с недоумением переглянулись, а она продолжала:

– Видите ли, я знаю, что такое жизнь, и знаю, что жизнь прекрасна. Она прекрасна именно потому, что так хрупка, так недолговечна… Скоро, например, кончится этот праздник, самый великолепный из праздников в году, а вместе с ним кончится и моя история. Но то, что моя история имеет конец, как раз и делает меня счастливой. И я говорю себе: запомни этот праздник, он единственный в твоей жизни – такого никогда прежде не было и никогда больше не будет. Запомни каждую мелочь: она неповторима…

Игрушки переглянулись снова: им всё-таки казалось, что Ель очень несчастна.

– А сейчас, – вздохнула она, – простите меня. Я, к сожалению, не могу больше разговаривать: дорога каждая секунда – я ни одной из них не хочу пропустить даже за приятной беседой. Желаю вам… желаю вам, чтобы с вами аккуратно обращались. – И Ель улыбнулась, расправив ветви.

Праздник, между тем, на сегодня заканчивался. Детей отправили спать, да и взрослые уже поклёвывали носами.

А ночью из большой комнаты, где стояла Ель, вдруг раздался лёгкий звон, которого не услышал никто из спящих. Это Сиреневый Шар, собрав все свои силы, прянул к потолку, но не долетел и, сорвавшись, с хохотом раскололся о паркет. Картонная Хлопушка, улыбаясь, как дура, напыжилась и оглушительно хлопнула, оставив в воздухе еле ощутимый запах пороха. А Стеклянная Сосулька начала таять и истаяла вся, образовав внизу на паркете крохотную прозрачную лужицу.

Вот и Слюдяная Бабочка со счастливым смехом выпорхнула в открытую форточку – и её закружила и унесла куда-то пурга…

Самая нужная вещь

– Давай купим ещё и клей, – сказал Дедушка Внуку. – Клей – самая нужная вещь.

Так Тюбик-с-Клеем узнал, что он самая нужная вещь. А когда кто-нибудь узнаёт о себе такое, ужасно трудно не возгордиться.

И Тюбик-с-Клеем возгордился.

– Я – самая нужная вещь! – заявил он, едва появившись на письменном столе.

– Очень приятно, – послышалось в ответ. – А мы – Карандаши.

– А я – Ластик, – отрекомендовался неказистый кусочек резины.

– Надеюсь, вы – нужные вещи? – подозрительно посмотрел на соседей Тюбик-с-Клеем. – Чем вы занимаетесь?

– Мы пишем и рисуем, – хором ответили Карандаши.

– А я стираю написанное и нарисованное, – отозвался Ластик.

Тюбик-с-Клеем немножко подумал и заключил:

– Вы совершенно ненужные вещи. Если сначала что-то написать или нарисовать, а потом это взять и стереть, – что же получается? Пустое место получается, – и, отвернувшись от карандашей с Ластиком, он перестал разговаривать с ними.

– Идите к нам! – крикнули ему с дальнего конца стола. – У нас весело!

– А вы – нужные вещи? – поинтересовался Тюбик-с-Клеем. – Каковы ваши занятия?

– Я даю свет! – не без гордости ответила Лампа-на-Одной-Ножке.

– А я выключаю свет! – отозвался её лучший друг, Чёрный Выключатель.

– М-да… – озадачился Тюбик-с-Клеем. – Сдаётся мне, что и вы совершенно ненужные вещи. Ведь если сначала включить свет, а потом его взять и выключить – что же остаётся? Пустое место остаётся. – И, сказав это, Тюбик-с-Клеем отвернулся от растерявшихся соседей.

Спустя некоторое время в комнате не осталось ни одного предмета, о котором Тюбик-с-Клеем не сообщил бы всем присутствовавшим: «Это совершенно ненужная вещь». И комната погрузилась в молчание, потому что каждый осознал полную свою ненадобность. А Тюбик-с-Клеем поглядывал на всех с высоты письменного стола, чувствуя себя единственной нужной вещью среди всего этого бесполезного хлама.

– Скоро вы узнаете, что такое по-настоящему нужная вещь, – пообещал Тюбик-с-Клеем. – Это когда я начну склеивать разные разности. Предположим, у книги, которую читает Дедушка, оторвётся обложка или у тапочка, который носит Бабушка, оторвётся подошва, – вот тогда-то сразу же и обратятся ко мне. Я могу соединить всё, что распалось, – представляете, как это важно!

А ещё некоторое время спустя у книги, которую читал Дедушка, и в самом деле оторвалась обложка. Её смазали клеем – и обложка приклеилась. На другой день у тапочка, который носила Бабушка, как назло, оторвалась подошва. Подошву быстро поставили на место – и опять с помощью клея. Конечно же, после этого все убедились, что Тюбик-с-Клеем – по-настоящему нужная вещь. Тогда к нему стали обращаться «Ваше Величество» и умолкать, когда Тюбик-с-Клеем начинал говорить.

Однажды через открытую форточку в комнату залетела Музыка. Она была такой прекрасной, что все заслушались и заулыбались. Только Музыка погостила совсем недолго – и скоро начала собираться в путь.

– Куда же Вы? Побудьте с нами, дорогая Музыка! – обратился к Музыке Дедушка. – Вы так прекрасны!

– Да, останьтесь, милая Музыка! – подхватила Бабушка.

Но Музыка только грустно улыбнулась и улетела в другое место, где у неё, наверное, тоже были важные дела. Больше она не прилетала – и как-то раз, сидя вечером в кресле, Бабушка пожаловалась Дедушке:

– С тех пор, как улетела Музыка, всё в нашем доме расклеилось.

– Расклеилось, – согласился Дедушка.

– Пустяки! – воскликнул Тюбик-с-Клеем. – Сейчас я начну работать и склею всё, что расклеилось. Покажите, что именно склеивать!

Однако Дедушка с Бабушкой только развели руками и сказали:

– Ах, милый Тюбик, этого не склеишь… Если бы кто-то и мог склеить это, то только Музыка.

– Музыка? – удивился Тюбик-с-Клеем. – Разве я хуже Музыки?

Дедушка с Бабушкой ничего не ответили ему… да и объяснишь ли Тюбику-с-Клеем, что на самом-то деле людям нужна только Музыка – одна лишь Музыка и ничего больше?

Странно, но с этого вечера Карандаши, Ластик, Лампа-на-Одной-Ножке, Чёрный Выключатель да и все остальные обитатели комнаты вдруг перестали называть Тюбик-с-Клеем «Ваше Величество» и – совсем уж непонятно почему – продолжали вести свои беседы даже тогда, когда он начинал говорить.

Каменный лев

Мало того что это был не дом, а настоящий дворец, так у ступенек его ещё и Лев лежал. Лев был не живой, а каменный. У него была большая каменная голова с каменной гривой, каменное туловище с каменными лапами и даже каменный хвост. А внутри у него было каменное сердце.

Каменный Лев точно не знал, зачем его положили у ступенек, но лежал смирно, как и подобает каменным львам. Вокруг был сплошной асфальт – и город казался Льву огромной пустыней, только зачем-то населённой людьми. Впрочем, Каменный Лев особенно глубоко не задумывался: вспомним, что у него была каменная голова, а каменной головой не очень-то задумаешься. Ему хватало и того, что куда ни бросишь взгляд – везде асфальт. Хорошо!

Однажды утром, когда Каменный Лев проснулся (а каменные львы просыпаются очень рано), он увидел прямо перед собой Одну Травинку. Одна Травинка пробила асфальт. Каменному Льву это не очень понравилось: если мы в пустыне, то травинок тут расти не должно!

Хотя… если только одна…

К тому же, Одна Травинка была такая зелёная, что просто глаз не оторвёшь! И Каменный Лев принялся смотреть на неё, а она весело раскачивалась туда-сюда и обращала на Каменного Льва не больше внимания, чем на ходивших мимо людей, на которых она вообще никакого внимания не обращала. Да и на неё никто из них не смотрел: слишком уж крохотной была эта Одна Травинка.

Целый день напролёт Каменный Лев любовался Одной Травинкой, а ночью её не стало видно. И Каменный Лев тогда озаботился, не исчезла ли она. Но она не исчезла – и утром снова весело раскачивалась перед ним туда-сюда. Скоро он привык к тому, что каждый его день начинался с Одной Травинки, и вовсе перестал интересоваться чем бы то ни было, кроме неё. А когда какой-нибудь прохожий позволял себе пройти слишком близко от Одной Травинки, Каменный Лев яростно рычал – и прохожий, пятясь, отступал в сторону.

Как-то на рассвете Каменный Лев увидел, что Одна Травинка надломлена: это ветер подул ночью сильнее обычного – и к утру верхняя часть Одной Травинки безжизненно повисла, даже успев чуть пожелтеть. Каменный Лев хотел опечалиться, но вспомнил, что у него каменное сердце, которым не очень-то опечалишься. Тогда он захотел задуматься о том, почему у него каменное сердце, но вспомнил, что у него каменная голова, которой не очень-то задумаешься. А потому, не опечаливаясь и не задумываясь, Каменный Лев просто сказал себе:

– Хорошо бы Одна Травинка тоже была каменная – тогда бы её никто не мог сломать.

Ветер же с этого дня трепал Одну Травинку всё сильнее. Каменный Лев перестал спать: он смотрел перед собой открытыми глазами и ждал утра, то и дело в темноте яростно рыча на Ветер, который и не думал его бояться. К тому же, Ветру теперь вообще было ни до кого: он без устали срывал листья с деревьев, потому что настала осень, – досуг ли там осторожничать с какой-то одной травинкой!

Если бы Каменный Лев мог чувствовать своим каменным сердцем или думать своей каменной головой, он, наверное, знал бы, что любит Одну Травинку больше всего на свете. Но ни чувствовать, ни думать он не мог – мог только сожалеть о том, что смотрит не на вон ту, например, Белую Мраморную Колонну, которая стояла здесь уже лет двести и простоит ещё раз в пять больше, а на Одну Травинку, жизнь которой тает на глазах.

– Я каменный, – глухо повторял Каменный Лев. – У меня каменная голова и каменное сердце.

Потом случилось вот что. Утро всё не хотело приходить, и долго тянулась ночь, но наконец Каменный Лев смог разглядеть Одну Травинку: она оказалась совсем седой. Ночью был сильный мороз, и Одна Травинка покрылась изморозью. Каменный Лев зарычал было, но смутился и затих: никто в окрестностях дворца давно не обращал внимания на его рыки. Может быть, потому, что все вокруг были твёрдо убеждены: каменные не рычат – на то они и каменные.

Пошёл дождь, а вслед за ним прилетел Ветер. Одна Травинка металась из стороны в сторону – и настала минута, когда Каменному Льву показалось, что вот сейчас её с корнем вырвет из асфальта и унесёт по свету. Тогда, совсем ничего не чувствуя и совсем ни о чём не думая, Каменный Лев бросился вниз со ступенек и закрыл Одну Травинку каменным своим телом, которое тут же превратилось в груду камней.

А Белая Мраморная Колонна стояла непоколебимо.

Совершенно разные яблоки

– Ну и что нового в мире? – спросило Яблоко-с-Пятой-Ветки, если считать сверху, у Яблока-с-Первой-Ветки, если опять же считать сверху. – Происходят ли там какие-нибудь события?

– А какие именно события Вас интересуют?

– Охота на крокодилов в Австралии! – весело крикнуло Яблочко-с-Нижней-Ветки, уже не поддающейся счёту. – Ну-ка, доложите, сколько крокодилов убито!

– На Вашем месте я бы воздержалось острить: Австралию, между прочим, мне отсюда вполне хорошо видно, – явно дурача собратьев, заметило Яблоко-с-Первой-Ветки.

Оно было ярко-красным и потрясающей формы – редкой красоты яблоко! Это о нём в прошлое воскресенье сказали с таким почтением:

– А вон то яблоко наверху, самое лучшее, мы, пожалуй, кому-нибудь подарим: жалко есть самим!

– Так что же Вас интересует? – повторило Яблоко-с-Первой-Ветки, обращаясь к соседу с Пятой – тоже, стало быть, довольно высокородному.

– Меня, глубокоуважаемое, интересует, не собирается ли взойти Солнце.

– Ах, Солнце… – Яблоко-с-Первой-Ветки скосило глаза. – Да, будьте спокойны: Солнце уже делает мне знаки из-за горизонта. Сейчас я как раз собиралось отдать ему распоряжение начинать восходить…

– Да зачем нам Солнце! – озорно крикнуло Яблочко-с-Нижней-Ветки, уже не поддающейся счёту. – Ваше Сиятельство сияет так ярко, что ещё одно Солнце – это уже слишком.

Соседнее с ним бледно-зелёное яблоко толкнуло его в бок и прошептало:

– Не дразни ты это яблоко, а то вдруг оно и правда запретит Солнцу восходить… – мы тогда так никогда и не созреем!

Огромное розовое Яблоко-с-Третьей-Ветки, обратясь к красавцу со Второй, тихонько заметило:

– Поделом этому задаваке с Первой Ветки!

– Что Вы сказали, милейшее? – как бы равнодушно поинтересовалось Яблоко-с-Первой-Ветки, которое, конечно же, прекрасно слышало это замечание.

– О, только то, что я говорю обычно… – засуетилось Яблоко-с-Третьей-Ветки. – …только то, что приятно слушать Ваши высокие речи и разделять Ваши высокие мысли всей своей мякотью.

– Очень, очень приятно! – пискнуло совсем крошечное зелёное Яблоко-с-Огромной-Червоточиной, чудом держащееся на шестой ветке. – Недаром Вас выбрали в подарок – и я уверено, что в подарок какой-нибудь важной персоне!

– Я ещё подумаю над этим предложением, – пробасило Яблоко-с-Первой-Ветки. – Признаюсь, оно застало меня несколько врасплох. Я как раз собиралось писать диссертацию по философии…

– Писать… что? – Яблоко-с-Шестой-Ветки чуть не упало с шестой ветки.

– Научный труд, дорогое моё, – тяжело, как если бы оно уже писало научный труд, вздохнуло Яблоко-с-Первой-Ветки. – Научный труд, который даёт право стать профессором. А стать профессором мне, пожалуй, самое время.

– Лучше Господом Богом! – крикнуло Яблочко-с-Нижней-Ветки, уже не поддающейся счёту. – Эта должность больше всего подошла бы к Вашим пунцовым щекам.

– Нет, оно и впрямь несносно, это наглое яблочко! – опять запищало Яблоко-с-Огромной-Червоточиной. – Ваше Высочество, распорядитесь, чтобы Ветер сбросил его с нашего дерева!..

– Кого? – Яблоко-с-Первой-Ветки, прищурясь, взглянуло вниз. – Ах, его… Но я даже не слышу, что оно там бормочет в самом низу. – И Яблоко-с-Первой-Ветки снова закатило глаза к небу.

– Ваше терпение поистине безгранично, – как бы между прочим заметило Яблоко-с-Третьей-Ветки. – Да и правильно: стоит ли обращать внимание на чей-то писк, если выше Вас всё равно никого нет!

– Вон Птица летит! – опять закричало Яблочко-с-Нижней-Ветки, уже не поддающейся счёту. – Эй, Птица, здравствуй!

– Здравствуй, Яблочко! – высоким голосом пропела Птица. – Ты очень похорошело.

– Спасибо, – зарделось Яблочко.

– Ненавижу этих глупых птиц! Вчера одна из таких тварей клюнула меня прямо в лицо, – прошипело кривое Яблоко-с-Седьмой-Ветки.

– Да, птицы поразительно глупы, – поддержало его Яблоко-с-Первой-Ветки. – И отсюда это особенно хорошо видно.

Взошло Солнце. Из большого дома в глубине сада выбежал развесёлый карапуз. В мгновение ока очутился он возле яблони и, запрокинув голову, попытался разглядеть верхушку дерева. Потом махнул рукой, стал на цыпочки и потянулся к самой нижней из веток. Ему не хватало всего каких-нибудь пяти сантиметров росту – и Яблочко-с-Нижней-Ветки, уже не поддающейся счёту, подумав, решило, что пять сантиметров – это пустяки. А решив так, само скатилось карапузу в руки.

– Ура! – закричал карапуз на весь сад. – Я вырос! Я сам сорвал яблоко – самое красивое яблоко на дереве!

И тут он подкинул Яблочко-с-Нижней-Ветки, уже не поддающейся счёту, так высоко, что с высоты этой оно увидело весь мир – и даже Австралию в уголке… в самом дальнем уголке мира.

– Я лечу! – воскликнуло Яблочко-с-Нижней-Ветки, уже не поддающейся счёту. – Я умею летать!

Услышав это, Яблоко-с-Первой-Ветки неизвестно зачем принялось раскачиваться во все стороны, но… Ах, верхние ветки так ненадёжны! И оно сорвалось – разумеется, вниз, а не вверх, как, может быть, рассчитывало. И ударилось о ствол. И раскололось вдребезги. Правда, карапуз, следивший за полётом своего заоблачного яблочка, этого не заметил.

– Ну что ж… – неожиданным басом произнесло тогда Яблоко-со-Второй-Ветки, которое теперь оказалось выше всех на дереве. – Выходит, диссертацию по философии придётся писать мне.

– И у Вас это получится гораздо лучше, Ваше Высочество, – пискнуло откуда-то снизу Яблоко-с-Огромной-Червоточиной.

Турецкий ковёр

До чего же сложны были узоры на Турецком Ковре – просто запутаешься и не распутаешься никогда!

Толстая Моль, упавшая на этот ковёр с Плюшевой Занавески на окне, даже не знала, с какого конца подступиться: всё казалось одинаково соблазнительным и аппетитным, да вот…

Начать ли ей с этого зелёного стебелька, ведущего к такому небольшому овалу, который, в свою очередь, переходит в несколько завитков, обрамляющих каждый свою окружность?

Или лучше начать там, где очаровательное такое перекрестие – и из него в разные стороны расходятся узкие длинные листья, острыми концами поддерживающие эдакие розаны… розанчики?

А может быть, начать чуть подальше – в центре вооон того большого круга, где…

Нет, хитросплетения цветов и трав на Турецком Ковре причудливы настолько, что просто голова кружится!

И Толстая Моль начала есть там, где сидела.

Оказалось, что ворс здесь довольно вкусный, Толстая Моль тяжело, но смело отправилась по намечавшемуся изгибу – и тут же зашла в тупик: изгиб превращался в пять тонких завихрений…

Толстая Моль растерялась: она терпеть не могла есть беспорядочно… С сожалением выплюнув последний пучок ворса, она вернулась туда, откуда приползла, и выбрала другой изгиб – увы, уже через несколько мгновений снова оказавшись в тупике: на сей раз тупиком был круг…

– Какие безупречные узоры на этом Турецком Ковре, не правда ли? – внезапно услышала она сверху и подняла глаза. Золотой Ночной Мотылёк, сопровождаемый лёгким шлейфом сверкающей пыльцы, остановился высоко над ней, любуясь узорами.

Толстая Моль саркастически расхохоталась в ответ:

– Безупречные!.. Что Вы имеете в виду, мой дорогой?

– Я… я имею в виду, – смутился Золотой Ночной Мотылёк, – что… что узоры так красиво чередуются и так красиво следуют друг за другом!

– Вот уж не заметила, – проворчала Толстая Моль. – По мне – так более беспорядочного… я бы даже сказала, более глупого ковра, где ничто не следует ни за чем, в жизни не найти! Я знаю, что говорю: я на своем веку не один ковёр съела! (Заметим в скобках, что это было явное преувеличение: век моли, вообще говоря, довольно короток.) И всегда можно было заранее очень точно рассчитать свой рацион: скажем, три крупных цветка в день, если узор растительный… или, например, если узор ге-о-мет-ри-че-ский, – два маленьких квадратика на завтрак, один большой на обед и пару треугольников – на ужин. А тут такая путаница… вообще не поймёшь, что к чему: сколько есть, в какое время суток, где остановиться… никаких просто ориентиров! Одни завихрения… Блуждай во всей этой пестроте, как дура!

– Вас… Вас кто-нибудь заставил этот ковёр есть, – осторожно поинтересовался Золотой Ночной Мотылёк, – или Вы его по доброй воле едите?

– Жизнь заставила, – огрызнулась Толстая Моль и сурово уточнила: – Жизнь и нужда.

– Да Вы только взлетите сюда ко мне, – воскликнул Золотой Ночной Мотылёк, – сами увидите, какое совершенство этот узор!

– Взлететь к Вам? – переспросила Толстая Моль и маленькими глазами измерила в миллиметрах расстояние от себя до Золотого Ночного Мотылька. – На такую высоту? С такой одышкой? – И Толстая Моль выразительно задышала – причём так отрывисто, что сверкающая пыльца с крыльев Золотого Ночного Мотылька посыпалась ей на голову. Отряхнув голову лапами, она повертела ею в разные стороны и сказала: – Мне и отсюда всё прекрасно видно. Никакого совершенства: сплошная неразбериха!

Золотой Ночной Мотылёк попорхал над Турецким Ковром и, вернувшись к Толстой Моли, ответил:

– Оттуда, где Вы сидите и… едите, видно только очень немногое. А вот отсюда, где я, Вы бы сразу разглядели, что в этих узорах нет ничего случайного. Завихрения, которыми Вы так недовольны, – это орнамент по краям лепестков очень больших цветов… Чем выше поднимаешься – тем лучше видно: это только внизу кажется, что всё в мире так запутанно и сложно!

Толстая Моль повозилась на месте, решила было взлететь, но передумала и решительно спросила:

– Мне в какую сторону надо есть, чтобы добраться до середины ближайшего цветка?

– Не уверен, что Вам вообще надо есть в какую бы то ни было сторону, – мягко заметил Золотой Ночной Мотылёк.

– Вы не расслышали вопроса или Вы такой наглый? – поинтересовалась Толстая Моль.

Золотой Ночной Мотылёк вздохнул:

– Будем считать, что не расслышал!

Сказав так, он полетел любоваться узорами на Турецком Ковре, которые пока ещё не съела Толстая Моль. А Толстая Моль принялась беспорядочно проедать себе путь – теперь уже просто прямой путь к сытости. Правда, там, куда улетел Золотой Ночной Мотылёк, практически не было слышно скрежета её мощных челюстей.

Между прочим, кое-кто говорит, что в конце концов Толстая Моль съела-таки Турецкий ковёр целиком… впрочем, в это всё же трудно поверить, потому что даже самая толстая моль наедается гораздо быстрее, чем кончается любой турецкий ковёр!

День рождения старого шмеля

Две тончайшей работы фарфоровые чашки ослепительно белого цвета с такими же блюдечками, похожими на лепестки розы, временно поставили на кухонный стол, чтобы потом убрать их туда, где хранили весь сервиз на двенадцать персон – в застеклённый такой шкафчик, который называется «горка».

Фарфоровые чашки брезгливо осмотрелись вокруг: им не нравилось, что их блюдечки соприкасаются с клеёнкой. На каждой из них – если приподнять и посмотреть на донышки – имелся знак Королевского фарфорового завода Дании, и потому фарфоровые чашки считали, что их блюдечкам всегда полагается стоять на столь же ослепительно белой – желательно накрахмаленной! – скатерти.

Скоро их должны были, разумеется, забрать отсюда – видимо, через каких-нибудь пять, в самом крайнем случае – десять минут, поскольку все в доме, конечно же, понимали, что королевским чашкам на кухонном столе отнюдь не место!

Эти фарфоровые чашки были настолько красивы, что весёленький белый цветок, беззаботно торчавший из глиняной вазочки на том же кухонном столе, просто лишился дара речи, едва завидев их. Впрочем, цветок и не собирался заводить с ними разговора, понимая, что лица королевского происхождения либо заводят разговор сами, либо… либо не заводят его. Цветок попытался даже развернуться в другую сторону, чтобы не навязывать королевским чашкам своего общества, но… собственная его глупая чашечка не поняла манёвра – и беззастенчиво уставилась прямо на высокородных дам.

– Добрый день! – радостно пискнула она. – До чего же вы обе хорошенькие!

«Хорошенькие!» – переглянулись королевские чашки. Более неподходящего слова по отношению к ним никто ещё никогда не употреблял. Подумать только – «хорошенькие»! Это о них-то, которым цены нет! И которые, в крайнем случае, принято называть «великолепными» – если вообще набраться дерзости каким бы то ни было образом выражать свое отношение к их совершенству.

Королевские чашки, понятное дело, смолчали, сделав вид, что «хорошенькие» относится не к ним, а стебель цветка чуть не сломался от стыда.

Впрочем, главное было ещё впереди.

– А мы ведь с вами родственницы! – не унималась Чашечка Цветка. – вы – чашечки, и я – чашечка… правда, я поменьше, чем вы, но во всём остальном мы просто копии друг друга!

– Что Вы несёте? – едва слышно прошептала Чашечке Цветка Глиняная Ваза. – Замолчите немедленно!

Чашечка Цветка, вздрогнув от неожиданности, опустила глазки вниз и, улыбнувшись Глиняной Вазе, простодушно спросила:

– Почему я должна замолчать, глубокоуважаемая Глиняная Ваза?

«Ну, слава Богу! – переглянулись королевские чашки. – Хоть этот мерзкий комок глины избавит нас от её докучливого внимания».

Глиняная Ваза смутилась: ей не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме Чашечки Цветка, услышал замечание. Но делать было нечего: Чашечка Цветка уже выдала её.

Вздохнув, Глиняная Ваза ответила:

– Замолчать Вы должны потому, что между Вами, дитя мое, и этими двумя высокородными дамами нет и не может быть ничего общего.

– Да как же это так – «ничего общего»? – оторопела Чашечка Цветка. – Во-первых, я же сказала, они чашечки – и я чашечка! Во-вторых, они пухленькие – и я пухленькая…

«Пухленькие!» – переглянулись королевские чашки. Это об их-то форме, единственной в своем роде! Когда создавали эту форму, для начала забраковали тысячу шестьсот сорок пять эскизов – да и потом ни один не годился до тех пор, пока Ангел не спустился с небес и не стал водить рукой художника! «Пухленькие»… Что за вульгарная, право, особа эта Чашечка Цветка!

– Видите ли, – окончательно махнув рукой на то, слышат ли её другие, продолжала Глиняная Ваза, – те, с кем Вы себя сравниваете, великолепная пара королевских чашек с блюдечками, принадлежат иному миру! К тому же, Вы вовсе не чашечка… какая же Вы чашечка, если к Вам нет блюдечка?

Чашечка Цветка весело расхохоталась:

– Я чашечка без блюдечка, вот какая я чашечка! А зачем мне блюдечко? Где Вы, дорогая Глиняная Ваза, видели цветок, чашечка которого на блюдечке стоит?.. Что же касается их принадлежности иному миру, то они же ещё не умерли… Иному миру только мертвецы принадлежат!

«Нет, ну что за дура! – переглянулись королевские чашки. – Даже ведь не понимает, о чём речь идёт… А туда же – к королевским чашкам в родственницы навязывается!»

– В-третьих, – неутомимо продолжала тем временем считать Чашечка Цветка, – они белые, и я белая!

– У них это так не называется, – устало возразила Глиняная Ваза. – Фарфор такого цвета именуют «бисквит», и он не просто белый, но идеально белый.

– Бисквит? – прыснула Чашечка Цветка. – Бисквит – это не цвет, дорогая Глиняная Ваза! Бисквит – это пирожное, его едят. А что до моего белого цвета, то он-то чем не идеальный? На мне же нет никаких пятнышек… значит, можно сказать, я идеально белая!

К этому времени стебель цветка уже настолько согнулся от стыда, что Чашечка лежала теперь чуть ли не рядом с королевской фарфоровой парой.

– Нет, Вы сравните, сравните цвета, дорогая Глиняная Ваза! – настаивала Чашечка Цветка. – И Вы поймёте, что мой белый даже получше их белого. У них он какой-то мёртвый – словно они и в самом деле иному миру принадлежат! А у меня – у меня он такой живой и свежий, видите?

«Мёртвый!» – опять переглянулись королевские чашки. Это их-то цвет – «мёртвый»! Тот цвет, которого добивались столетиями – убирая из него все мешающие абсолютной белизне оттенки… Ох, пора им убираться с этой клеёнки, пока у них разрыв сердца не случился.

– Оставим цвет, – из последних сил прошептала Глиняная Ваза. – И вообще прекратим этот бессмысленный разговор! Позволю себе только заметить, что сия великолепная пара королевских чашек случайно оказалась рядом с нами. Её место – среди избранных, в составе сервиза на двенадцать персон, остальные предметы которого спрятаны вооон в том шкафу.

– Всего на двенадцать персон? – с сочувствием переспросила Чашечка Цветка. – Боже, какая бедность… Когда мы два дня назад у себя на лугу праздновали день рождения Старого Шмеля, луг был накрыт на триста тысяч персон и по окончании обеда все пили нектар из таких же, как я, чашечек – трёхсот тысяч таких же, как я, чашечек. Вот это я понимаю – сервиз, вот это я понимаю – богатство! А Вы – «на двенадцать персон»…

Тут королевские чашки убрали с клеёнки – и умиравший от стыда стебель цветка наконец-то распрямился в полный рост, уже больше не стесняясь своего присутствия на столе. И Чашечка Цветка вознеслась высоко над тем местом, где только что стояла королевская фарфоровая пара.

– Слава Богу, их унесли, – вздохнула Чашечка Цветка, – а то я, дурочка, совсем разошлась от радости, увидев родственниц! Правда, не надо им было, наверное, рассказывать про день рождения Старого Шмеля: как-то высокомерно получилось по отношению к этим двум скромным молчаливым дамам…

Поводок от собаки

«Только бы не запутаться! – запыхавшись, повторял самому себе Поводок, одним концом прикреплённый к собачьему ошейнику, другим – обмотанный вокруг руки в перчатке. – Что угодно… только бы не запутаться!»

Опасения его были очень даже понятны: та Собака, от которой был этот Поводок, только и знала что бегать вокруг деревьев. А кто ж не знает, к чему приводит беготня вокруг деревьев! Впрочем, если кому-то это всё-таки неизвестно, объясняю. Беготня вокруг деревьев чаще всего приводит именно к тому, что поводок запутывается: обматывает какой-нибудь ствол – и сам не знает, как быть дальше… Между тем запутавшийся вокруг дерева поводок – это, доложу я вам, совсем невесёлое зрелище.

Но Собака бегала кругами.

Собака бегала кругами.

Собака бегала кругами…

…пока наконец не остановилась как по команде. При том, что команды никакой не прозвучало.

– Почему я остановилась? – спросила сама себя Собака, но ответить сама себе не смогла.

А ответ был проще не придумаешь: поводок запутался. Запутался – да ещё как!

– Теперь конец, – сказал сам себе Поводок. – Теперь меня пе-ре-ре-жут.

И скажем честно: доля вероятности в таком опасении была. Для поводка ведь нет большего несчастья, чем быть пе-ре-ре-зан-ным – подумайте сами! Ведь пе-ре-ре-зан-ный поводок – это, в общем, уже и не поводок… это как, например, с помидором: перерезанный помидор – уже не помидор, а начало салата.

Однако события развивались с молниеносной быстротой. Поводок и испугаться по-настоящему не успел, как рука в перчатке отстегнула Собаку от поводка, схватила её под мышку – и вперёд!

– Постойте! – хотел крикнуть Поводок-от-Собаки вслед… но крикнуть не успел: след уже простыл.

– Так… – сказал Поводок-от-Собаки. – Вот теперь совсем ничего не понять.

И скажем честно: доля правды в таком заключении была, потому что действительно не понять, перестаёт ли поводок быть поводком при отсутствии собаки или… или не перестаёт!

Как раз этот вопрос и задал Поводок-от-Собаки самому себе, но ответа от самого себя не услышал. Тогда он задал тот же вопрос дереву, вокруг которого был обмотан и которое – при ближайшем рассмотрении – оказалось Тополем Серебристым.

Тополь Серебристый задумался настолько глубоко, что его шевелюра заходила ходуном.

– Вот что я Вам скажу, дорогой Вы мой Поводок-от-Собаки… если я всё ещё могу называть Вас этим именем… – обстоятельно начал Тополь Серебристый. – Лишившись собаки, Вы, видимо, не только не перестали быть поводком, но даже не перестали быть Поводком-от-Собаки.

– Значит, всё в порядке? – обрадовался Поводок-от-Собаки.

– С Вами – да, – откликнулся Тополь Серебристый и загадочно добавил: – Но не со мной.

– А что не в порядке с Вами? – опешил Поводок-от-Собаки.

– Дело в том, – так же обстоятельно, как и начал, продолжал Тополь Серебристый, – что я каким-то непостижимым образом начинаю становиться… гм… боюсь этого слова: собакой.

– Вы? Собакой? – чуть не задохнулся Поводок-от-Собаки.

Тополь Серебристый кивнул:

– Конечно! Если на мне теперь собачий поводок, я собака…

– И… и как Вы себя чувствуете – будучи собакой? – запереживал Поводок-от-Собаки.

– Несколько… необычно, – честно признался Тополь Серебристый. – Я уже довольно сильно привык быть деревом…

– Что же теперь делать?.. – совсем озадачился Поводок-от-Собаки.

И в это самое мгновение почувствовал, что разматывается и натягивается. А уже через минуту крепкая рука держала его за один из концов – Поводок-от-Собаки с трепетом обернулся на другой конец…

…с этого памятного дня по главной аллее Городского Парка частенько прогуливался Небольшого Роста Старичок, державший на поводке Тополь Серебристый. Тополь Серебристый послушно шёл рядом и никогда не забегал ни вперёд, ни назад… а бегать кругами – это уж и вовсе Боже упаси! Говорят, что многие специально приходили посмотреть на собаку такой редкой породы и даже просили у Небольшого Роста Старичка щенков… когда они, дескать, будут.

А Небольшого Роста Старичок в ответ только таинственно улыбался и говорил:

– Насчёт щенков… этого я Вам пока твёрдо обещать не могу.

Танцы в золотом луче

– Разрешите пригласить Вас… – Пылинка-Кавалер потупил взор: он был не из этого золотого луча, а из другого, соседнего. Сюда он залетел случайно.

Вы, наверное, видели, как в золотом луче танцуют пылинки? Наблюдать это можно только днём, когда солнечный свет, проходя сквозь оконное стекло, полосами распределяется в воздухе. Вот тогда-то в светлом пространстве полос и начинаются танцы пылинок.

В обычное же время пылинки просто в беспорядке летают по комнатам, а устав летать, садятся на всё подряд – и люди говорят: «Ах, какая кругом пыль!» – и начинают вытирать пыль влажной тряпкой. Но даже если всю квартиру сто раз протереть влажной тряпкой, всё равно на свету пылинки снова возникают из воздуха и принимаются танцевать то в одном, то в другом золотом луче. Считается, что в это время пылинки устраивают балы, отмечая Праздник Дневного Света.

Та Пылинка-Дама, к которой только что обратился Пылинка-Кавалер из соседнего золотого луча, была знатного происхождения: среди пылинок тоже ведь бывают знатные и незнатные. Незнатные слетают с веника или выпархивают из высохшей половой тряпки, из старых домашних туфель или попросту из-под шкафа. А знатные – они слетают с корешков старинных книг, с хрустальной люстры, с толстых настенных ковров иноземного происхождения… Вот и наша Пылинка-Дама выскочила прямо из роскошного фолианта с золотым обрезом – слетела она, правда, не долее чем полчаса назад. Впрочем, все остальные прибыли в этот луч еще позднее.

Пылинка-Дама скорчила эдакую кислую гримаску и в ответ на приглашение Пылинки-Кавалера протянула:

– Ну вооот… – Она так и сказала, с тремя «о». – Ну вооот… – и продолжила: – Вместо того, чтобы выделывать в воздухе все эти дурацкие кренделя, провели бы лучше время в приятной беседе с умным собеседником.

– А где этот умный собеседник? – озираясь по сторонам, спросил Пылинка-Кавалер.

– Он перед Вами – и нечего вертеться в разные стороны, – с возмущением воскликнула Пылинка-Дама.

– А что плохого в танцах? – простодушно заметила Пылинка-Девочка, пролетая в объятиях Пылинки-Мальчика мимо Пылинки-Дамы. – Разве это не удовольствие – станцевать вальс в золотом луче в честь Праздника Дневного Света?

– Ещё какое! – рассмеялся Пылинка-Мальчик, унося Пылинку-Девочку в самый дальний конец золотого луча.

– Глупцы! – фыркнула Пылинка-Дама. – Хотя… чего от них ждать! Партнёрша происходит из увядшего букета, выброшенного на моих глазах в мусорное ведро, а отец партнёра – изношенный халат в чулане. Высокие материи им недоступны.

– Высокие материи? – переспросил совершенно ошарашенный Пылинка-Кавалер, вообще не в силах представить себе, что это такое.

– Нууу… – утомленно протянула Пылинка-Дама, – литература или, на худой конец, философия. Они и называются высокими материями. – Тут она смерила Пылинку-Кавалера взглядом и наконец предложила напрямик: – Не поговорить ли нам с вами о них?

Пылинка-Кавалер очень испугался, потому что (хоть он и был весьма высокородным и слетел с прекрасной рамы одной отвратительной картины в спальне) понятия не имел ни о литературе, ни о философии. Сославшись на срочные дела, он с поспешностью удалился из золотого луча в направлении библиотеки, чтобы там подготовиться к разговору со своей образованной собеседницей. А та, увидев, что кавалер сбежал, уронила тяжёлый – особенно для пылинки – вздох и громко сказала в никуда:

– Какой тёмный народ эти пылинки! Я зачахну среди них… мне дууушно, дууушно!

И с самого кончика золотого луча она чуть было не свалилась – прямо в обморок.

– Что с ней? – спросил Пылинка-Старичок, галопируя за ручку с Пылинкой-Старушкой.

– По-моему, её тошнит, – отвечала запыхавшаяся Пылинка-Старушка.

– От чего? – изумился Пылинка-Старичок.

– Кажется, от нашего вида! – прыснула Пылинка-Старушка. – А всё потому, что мы ей не компания. Ей, видишь ли, хотелось бы пофилософствовать. Но мы ведь только пылинки!..

– Да уж, будет просто беда, если каждая пылинка начнёт философствовать! – со смехом откликнулся Пылинка-Старичок, снова пускаясь галопом.

А между тем Пылинка-Кавалер уже летел навстречу своей избраннице, карабкавшейся по золотому лучу, с кончика которого она только что чуть не упала в обморок. Пылинка-Кавалер успел подготовиться к самой что ни на есть изысканной беседе, посидев на трёх-четырёх корешках книг, которые потолще. Правда, внутрь книг он не заглянул, но для самой изысканной беседы этого и не требуется.

– Я готов! – с жаром воскликнул Пылинка-Кавалер, помогая Пылинке-Даме справиться с подъёмом.

И все танцевавшие вокруг пылинки тотчас же, понятное дело, собрались вокруг него: кто же захочет пропустить самую изысканную беседу!

Тут Пылинка-Дама, размещаясь в золотом луче поудобнее, раскрыла крохотный ротик и произнесла:

– Не правда ли, литература, на худой конец – философия… прекрасны?

– О да! – ответил Пылинка-Кавалер со всевозможным пониманием дела.

Некоторое время подождав продолжения беседы и соскучившись за этим занятием, пылинки снова вернулись к танцам, тем более что золотые лучи таяли на глазах. И как чудесны были танцы пылинок! Пылинки сверкали, словно целый золотой рой, и, изредка проносясь мимо двух образованных собеседников, всякий раз заставали один и тот же преисполненный всяческой учёности и нескончаемый разговор:

– Не правда ли, литература, на худой конец – философия… прекрасны?

– О да!

Буквы на асфальте

Дети оставили на асфальте Зелёный Мелок. Они хотели начертить им классики и написать большими буквами РАЙ, чтобы потом прыгать из класса в класс на одной ножке и отдыхать в раю на обеих ножках.

Хорошая была бы игра, да детей позвали по домам – и Зелёный Мелок остался лежать на асфальте. Сначала он хотел загрустить, что его бросили, но потом передумал. Этот Зелёный Мелок был вообще-то писателем и давно собирался написать роман. Правда, его роман должен был состоять всего из одного слова, но зато слово было – «Весна».

Зелёный Мелок выбрал место посуше и приступил к делу. Уж и пришлось ему потрудиться, пока появилась первая буква будущего романа, буква «В». И какая буква… два красивых вытянутых кольца, а к ним – замечательного вида зелёный хвостик-вбок! Самое же главное – что она была заглавная.

Зелёный Мелок остался очень доволен. И растянулся рядом с заглавной буквой – отдыхать.

– Ах, какая прелесть!

Он обернулся на голос и увидел Баночку-из-под-Крема, которую дети тоже оставили на асфальте.

Баночка-из-под-Крема принялась восхищаться работой Зелёного Мелка и так долго восхищалась, что Зелёному Мелку пришлось предложить ей выйти за него замуж. Надо ли говорить, что Баночка-из-под-Крема тут же и согласилась?

Сразу после свадьбы Баночка-из-под-Крема легонько отодвинулась от Зелёного Мелка и сказала:

– Работай, мой Мелок, я не стану тебе мешать. Ты великий писатель!

И благодарный великий писатель по имени Зелёный Мелок принялся за вторую букву, «е», – не слишком сложную, но всё-таки… Надо ведь было завязать такую аккуратную петельку и снова приделать развесёлый хвостик-вбок. Зелёный Мелок на минутку задумался. Однако тут же услышал возле себя:

– О чём ты думаешь, мой Мелок?

– О романе, – сказал он.

– До сих пор о романе? – удивилась Баночка-из-под-Крема. – Но… Нет-нет, я умолкаю и не буду тебе мешать. Ты великий писатель!

Зелёный Мелок вернулся к своим мыслям, только ненадолго, потому что Баночка-из-под-Крема спросила:

– Всё ещё думаешь о романе?

Зелёный Мелок ничего не ответил.

– Ты ведь скоро уже закончишь его, да? – Баночка-из-под-Крема нетерпеливо подпрыгнула.

– Нескоро, – мягко возразил Зелёный Мелок и теперь уже сам отодвинулся от Баночки-из-под-Крема, внезапно оказавшейся слишком близко от него. Пора было завязывать петельку от буквы «е» – правда, он так ещё и не решил окончательно, куда именно приделать развесёлый хвостик-вбок…

– Не хочу тебе мешать, – опять раздался голос Баночки-из-под-Крема, – однако… не слишком ли много ты работаешь? Я просто боюсь, что от тебя скоро совсем ничего не останется. А тебе ведь надо беречь себя – не то… не то чем же дети будут завтра рисовать классики?

Зелёный Мелок вздрогнул и остановился: о детях он, честно говоря, совсем забыл.

Баночка-из-под-Крема понимающе улыбнулась:

– О мой Мелок… ты рассеян, как все великие писатели! Беда с вами… Прямо не знаю, что бы ты делал без меня!

Слушая её, Зелёный Мелок совершенно перестал понимать, в каком месте ему лучше приделать к петельке хвостик-вбок. А Баночка-из-под-Крема озабоченно каталась кругом, приговаривая:

– Классики разместим здесь… нет, здесь! Хотя, пожалуй, и вот здесь тоже неплохо.

«Что-то такое я собирался сделать… – размышлял Зелёный Мелок, стараясь не слушать её. – Что-то такое важное, но что? Она права, я действительно становлюсь рассеянным, и это совсем никуда не годится».

А Баночка-из-под-Крема теперь уже тараторила без остановки: похоже, Зелёному Мелку действительно ничего не оставалось, как начертить классики… разумеется, на том самом месте, которое супруге его в конце концов понравилось больше других.

Классики удались хорошо – Зелёный Мелок даже удостоился похвалы! И нельзя сказать, чтобы это его не обрадовало.

– Вот видишь, – заметила Баночка-из-под-Крема, катаясь по безупречно вычерченным клеткам, – оказывается, ты умеешь не только романы писать…

Тут-то Зелёный Мелок и вспомнил о том, что он собирался сделать, но – увы: от него почти совсем ничего не осталось.

Его хватило только на развёселый хвостик-вбок, для которого нашлось наконец хорошее место рядом с петелькой…

А наутро, конечно же, никто не мог взять в толк, что должны были означать эти две буквы, с такой любовью выписанные на асфальте, – «В» и «е». Может быть, «Вечер» – или «Верёвка» – или «Верблюд»… да мало ли слов начинается на «Ве»!

Взрослые покачали головами и разошлись.

Детей же гораздо больше, чем буквы на асфальте, интересовали аккуратно вычерченные зелёные классики. По ним ужасно хотелось попрыгать, да попрыгать не пришлось, потому что исчезла куда-то баночка из-под крема.

Наверное, её унес ветер: она была совсем пустая…

Аквариум

– Оно огромно, и по нему вы можете плыть куда захотите! И если вы поплывёте на юг – пути вашему не будет конца. И если вы поплывёте на север – пути вашему не будет конца. И если вы поплывёте на восток или на запад – пути вашему не будет конца.

Мальки внимательно слушали Отца. Отец был большой и красивой рыбкой: голубого цвета и с ярко-красными плавниками, похожими на ленты. У него были прозрачные мудрые глаза: он печально смотрел ими на мальков и рассказывал про Море.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивала Рыбка-Мама. Она была не такой красивой, как Отец: обычного серого цвета и с совсем коротенькими плавниками. А глаза у неё были скучные и озабоченные: ими она все время считала мальков и постоянно сбивалась со счёта.

– Для чего малькам это знать? – кипятилась Рыбка-Мама (а вы ведь догадываетесь, как трудно рыбке – кипятиться!). – Мальки родились в аквариуме и никогда не увидят твоего Моря.

– Так пусть хотя бы знают о нём! – не сдавался Отец.

– Из твоих рассказов? – усмехалась Рыбка-Мама. – Но ведь ты и сам никогда не видел моря! Зачем же говорить о том, чего не знаешь?

– Зато я слышал о нём! – отвечал Отец. – Когда я был мальком, отец часто рассказывал мне про Море. Я помню эти рассказы наизусть и должен передать их малькам.

– Значит, отец во всём и виноват, – хмурилась Рыбка-Мама, машинально считая мальков. – Ты только и делаешь, что думаешь о своём море! Мыслями ты там, а не здесь.

Ярко-красные плавники Отца в ответ трепетали, как паруса.

– Да, я там, – твёрдо говорил он. – И там, поверь, я плыву куда захочу – не натыкаясь на стеклянную стену, не сталкиваясь нос к носу с соседями, которых только и интересует, долго ли ещё не поменяют воду и скоро ли насыплют корма в кормушку.

– Напрасно ты так… – вздыхала Рыбка-Мама. – Соседи наши – вполне и вполне милые существа: они воспитали и вывели в рыбки столько настоящих мальков – не забивая им головы тем, чего нет и не будет. Ах… как мне повезло, что в детстве никто не рассказывал мне про море! Я счастлива в нашем аквариуме…

– Ты счастлива потому, что не знаешь другой жизни! – восклицал Отец… да так громко, что от стенки аквариума с чавканьем отваливалась толстая улитка. Гневный его голос могли бы услышать и люди, сидевшие в комнате за вечерним чаем. Но люди от века убеждены в том, что аквариум – самое тихое место на свете, и даже придумали себе пословицу: «Нем, как рыба». А с такой пословицей – рыб разве услышишь?

– Другой жизни? – Рыбка-Мама опять сбилась со счёта, на сей раз от возмущения. – Только не надо убеждать меня в том, что сам ты знаешь другую жизнь, – все мы в одном аквариуме плаваем!

На это у Отца был хороший ответ – и он уже хотел дать его, но тут самый маленький из мальков, украшенный такими же, как у Отца плавниками-лентами, только пока розовыми, а не красными, подплыл к родителям с плачем:

– А соседский малёк дразнится! Он говорит, что про Море ты сам всё придумал и что никакого Моря не бывает, а бывают только другие аквариумы – побольше…

– Не верь, малёк! – быстро заговорил Отец. – Никому не верь: Море бывает, я точно знаю! Оно огромно, и по нему ты можешь плыть куда захочешь! И если ты поплывёшь на юг – пути твоему не будет конца. И если ты поплывёшь на север – пути твоему не будет конца. И если ты поплывёшь на восток или на запад – пути твоему не будет конца…

– Я ему говорил, а он всё равно дразнится!

– Ну и пусть, – улыбнулся Отец. – Посмотри: вон сколько улиток прилипло к стеклу. Рассказывают, что когда-то они тоже были рыбками, как ты и я или как тот соседский малёк. Но они слишком долго жили в аквариуме и никогда не думали о Море. Потому и превратились в улиток: так случается с каждым, кто никогда не думает о Море.

– Нет, это уж слишком! – горячилась Рыбка-Мама (а вы ведь догадываетесь, как это трудно рыбке – горячиться!). – Делай что хочешь, но не проповедуй антинаучных взглядов! Рыбки рыбками, а улитки улитками… что за сравнения, право!

– Знай, малёк, – не слушая её, продолжал Отец. – Аквариум – и наш, и те, что побольше, а бывают даже очень большие аквариумы! – это ещё не весь мир. А весь мир – о! (Отец чуть не задохнулся от волнения.) Весь мир – это даже не море, это… это Океан!

– Ты сумасшедший, – печально заключала Рыбка-Мама, окончательно сбиваясь со счёта, и отплывала от Отца вместе со своим мальком. Слово «океан» казалось ей страшным – самым страшным из всего, что она слышала. Слово «океан» рождало в ней панику…

Прошло много времени. Конечно, Отец так никогда и не увидел Моря. Однажды он уснул, как делают все рыбки, когда устают жить, – и сразу куда-то пропал. Теперь уже не слышно было в аквариуме безумных речей о Море. А мальки выросли и превратились во взрослых рыбок – кто голубого цвета и с ярко-красными плавниками, похожими на ленты, кто обычного, серого, цвета – с коротенькими и ни на что не похожими плавниками.

Говорят, будто впоследствии кто-то из голубых рыбок весьма успешно защитил диссертацию на тему «Предания и верования Древних Рыбок», другой – весьма безуспешно призывал построить Море в рамках отдельно взятого аквариума… А какой-то один будто бы совсем ничем не отличился: он только и делал, что рассказывал малькам небылицы о Море.

…но, может быть, и вправду Море огромно – и по нему вы можете плыть куда захотите? И если вы поплывёте на юг – пути вашему не будет конца. И если вы поплывёте на север – пути вашему не будет конца. И если вы поплывёте на восток или на запад – пути вашему не будет конца… Как знать!

Кофейная мельничка

Кофейная Мельничка, говорунья, рассказчица… Даже те, кто не любит кофе, и те приходят послушать Кофейную Мельничку – стоит только раздаться её жужжанию.

Записывать бы за ней, да времени нету!

– Как же так может быть, что времени нету? – удивляется Кофейная Мельничка. – Уж чего-чего, а времени-то у каждого в избытке… или как?

Или как…

Ведь целая такая церемония требуется, чтобы кофейные зёрна молоть.

Насыпаешь сначала немного зёрен в медную чашечку на голове у Кофейной Мельнички – и осторооожно начинаешь медную ручку крутить: если неосторожно крутить будешь, можешь до скончания века крутить – всё равно ни до чего не докрутишь! Фокус в том, чтобы зёрнышко за зёрнышком именно туда попадали, где маленькие жерновки имеются: они-то кофейные зёрна и размалывают. Зёрна, значит, размалываются, а кофейный порошок в небольшой ящичек ссыпается: этот ящичек у Кофейной Мельнички в животе находится. Потом ящичек за другую медную ручку на себя потянешь – вот тебе и кофе.

Ну, не готовый, конечно… его ещё варить надо, но за это Кофейная Мельничка уже не отвечает: она только за помол отвечает.

Между прочим, послушать её – так ею вовсе и необязательно так часто пользоваться: работу свою она, конечно, любит, да работа уж больно нелёгкая.

– Тоже мне, моду взяли – каждый день кофе молоть! – ворчит она время от времени. – Кофе так часто не пьют.

Да пьют, Кофейная Мельничка, – кофе даже и по нескольку раз в день пьют! Это ведь давнооо когда-то был кофе напитком редким, праздничным… тогда ещё существовали магазины под названием «Колониальные товары», где продавалось то, что издалека привозится – из колоний… Только теперь уже и колоний-то нету никаких, дорогая Кофейная Мельничка!

– Как так нету? – беспокоится она. – А кофе-то откуда берут?

– Да всё оттуда же, не волнуйтесь… Из тех же самых стран африканских, но страны эти уже больше не колонии – все они теперь самостоятельные!

– Ну, слава Богу, слава Богу… – повторяет Кофейная Мельничка.

Иногда кажется, что она засыпает, – и тогда жалко даже ручку крутить: а ну как разбудишь! Но это только так кажется. Чуть отпустишь ручку – Кофейная Мельничка недовольно скрежетать начинает: дескать, дело-то свое помни, дорогой мой, взялся ручку крутить – крути!

– Да больно уж долго, Кофейная Мельничка, ты кофе мелешь…

– Быстро хорошо не бывает! Или как?

Или как…

Любимое слово у Кофейной Мельнички – вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е: она, пока горсть зёрен смелет, слово это раза три повторит.

– Ну, что ж, – говорит, – начнём-ка вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е!

А потом:

– Прекрасное какое у нас вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е, не правда ли?

И, наконец:

– Ну, вот и всё тебе вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е!

Другие этого слова за целую жизнь и одного раза не произнесут. А если произнесут, то непременно как ругательное: нет, дескать, пользы от всего этого – пустое вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е!

– А всё потому, – вздыхает Кофейная Мельничка, – что забыто оно давно – искусство вре-мя-пре-про-вож-де-ни-я. И не вернуть его больше…

– Да что в нём такого уж хорошего, Кофейная Мельничка?

– Как же, как же… – ответит она, – в нём много хорошего! И сама-то наша жизнь – вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е. Это ведь кажется, что я только кофе мелю. На самом деле я не только кофе мелю, я и время размалываю – на мелкие-мелкие части… на минуты, на секунды: чтобы вкус каждой из них ощущался, когда кофе пьёшь. Пьёшь, стало быть, кофе маленькими глотками – и чувствуешь, как время идёт: вот одна секунда прошла, вот другая, вот третья… глядишь, первая минута закончилась – вторая пошла…

Забавная она, эта Кофейная Мельничка!

– А вы только и делаете, что время гоните, – продолжает между тем Кофейная Мельничка. – Вы его гоните – оно и бежит, словно его плетьми стегают. Оглянуться не успеете – детство прошло, опомнитесь – юности как не бывало, а там и зрелость, старость: промелькнут – не заметите. Между тем другая-то жизнь ещё когдааа настанет… Да не крутите же Вы ручку с такой скоростью: от этого помол крупный! А крупный помол вкусу не дает – всё равно что кофейные зёрна на зуб брать да жевать!

Ну и приходится ручку медленнее крутить: что ж тут скажешь? Крупный помол ведь и правда «вкусу не дает»: не раз успели убедиться!

В общем, купили, в конце концов, электрическую кофемолку: красную, полированную. Горсть зёрен в неё бросил, кнопку нажал – вжжжик – пяти секунд не прошло, а порошок уже готов! И помол – мелкий-мелкий: не порошок, а пыльца цветочная! Бросишь такого порошка в джезву, воды нальёшь – и в одну минуту кофе готов: пей не хочу! Плеснёшь в чашку, глотнёшь по пути на работу – никаких тебе проволочек. И вре-мя-пре-про-вож-де-ни-я – никакого!

– Ну-ну, – говорит Кофейная Мельничка с высоты своего положения: она теперь чуть ли не на самом потолке стоит, на последней полке. – Гони веселей, коней не жалей!.. Кофе-то хоть не сразу бы глотали… погодили бы – всё ведь нутро сожжёте. А нутро, оно вам ещё пригодится, время придёт. Или как?

Или как…

Электрическая кофемолка работала безотказно. Сколько раз в день пьёшь кофе – столько раз зёрна и мелет, и ни слова не говорит – гудит себе только чуть слышно. Да и ни к чему слова: времени нету. То одного не успеешь, то другого, с утра до вечера крутишься – пользы никакой: одно пустое времяпрепровождение!

Но – щёлкнула кнопка, и отказала электрическая кофемолка. Понесли к мастеру – говорит: перегорела.

Перегорела, значит…

Достали тогда с полки старую Кофейную Мельничку: ну, здравствуйте, госпожа Кофейная Мельничка!

– Здравствуйте, торопыги…

И – зажужжала, зажужжала Кофейная Мельничка.

– Так и вы, – говорит, – перегорите… жалко мне вас. Спешите больно!

А сама кофе мелет: тихооонько, обстоятельно – вечно.

Вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е, значит…

Самая первая осень на свете

Эта история случилась тогда, когда настала самая первая на свете осень. А до того никакой осени никогда не было – и никто не знал, что должно происходить с деревьями осенью.

Вот почему все так удивились, увидев однажды утром не зелёный, а жёлтый… ну совершенно жёлтый Клён. Деревья прямо-таки обомлели – и долго в лесу было тихо. Потом Дуб спросил:

– Что это значит?

И вопрос прозвучал чрезвычайно сурово.

Юный Клён с ужасом оглядел себя и покачал ветками: он и сам никогда не видел ничего подобного.

– Что ж… – задумчиво проговорил Дуб, спустя некоторое время. – Это даже интересно. Вот так живёшь с кем-нибудь бок о бок и вдруг узнаёшь в одно прекрасное утро, что он жёлтый. Оч-чень интересно.

Деревья, все как одно, закивали кронами: они тоже находили это интересным.

– А как же Вам удалось так долго скрывать от нас, что Вы жёлтый? – снова обратился к Юному Клёну Дуб.

– Я… не скрывал, я наоборот, – начал запутываться Юный Клён. – Я ведь раньше был зелёный, такой же, как и Вы, – не помните?

– Что касается меня, то я не помню, – твёрдо сказал Дуб. – Но, может быть, другие помнят?

Деревья, все как одно, замотали кронами: не помнил никто.

– И более того, – продолжал Дуб. – Мне кажется, эту склонность к некоторой… гм, желтизне я отмечал в Вас всегда.

– Да помилуйте! – взмолился Юный Клён. – Какая там желтизна – откуда? Никто ведь не знал, что такое случается… и я не знал!

– Ну уж и не знали! – тонко улыбнулся Ясень. – Видали мы таких…

– Каких? – не понял Юный Клён.

– Всяких… – уклончиво ответил Ясень.

– Но как же так? – трепетал Юный Клён. – Мы ведь росли вместе!

– Мы росли рядом, а не вместе, – холодно поправила Ольха. – Это разные вещи. Не надо их путать. И не надо так поспешно сбрасывать листья.

Юный Клён в недоумении проводил взглядом слетевший с него жёлтый листок и пробормотал:

– Я не нарочно… я сам не понимаю, что со мной.

– И всё-то Вы прекрасно понимаете, – опять поправила его Ольха.

Юный Клён всплеснул ветвями:

– А если и вы завтра утром проснетесь жёлтыми – тогда как?

– Едва ли, – коротко ответил Дуб.

– Я предлагаю, – сказала Осина осиным голосом, – дать ему ночь на размышление.

– На размышление о чём? – спросил Юный Клён.

– Обо всём, – откликнулся Ясень, мастер давать уклончивые ответы.

И Юному Клёну дали ночь на размышление.

Он размышлял обо всЮм, как и посоветовал ему Ясень. Но размышления обо всём обычно не приводят ни к чему. И наутро Юный Клён понял, что размышлял впустую, поскольку дело сделано: он жёлтый – и тут уж ничего не попишешь.

А когда наступило утро, Юный Клён не поверил своим глазам. Спящие деревья были жёлтыми – все до одного! Откуда ж ему было знать, что в лесу попросту наступила осень? Ведь до этого никакой осени никогда не было – и никто не знал, что должно происходить с деревьями осенью.

Но у Юного Клёна всё равно отлегло от сердца.

– Теперь они оставят меня в покое! – сам себе сказал он и уснул.

…Юный Клён проспал почти до полудня и проснулся от зловещей тишины. Отовсюду на него смотрели в упор жёлтые деревья. «Что им теперь-то от меня нужно? – подумал он. – Ведь всё, вроде бы, разрешилось само собой…»

Деревья молчали долго. Первым заговорил Дуб.

– Ну что ж… – протянул он. – Это даже интересно. Вот так живёшь с кем-нибудь бок о бок и вдруг узнаёшь в одно прекрасное утро, что он красный. Оч-чень интересно.

Деревья, все как одно, закивали кронами: они тоже находили это интересным.

А Юный Клён, вздрогнув, опустил глаза. Листья на нём были красными: он пылал, словно костёр – один посреди огромного леса…

– И как же Вам удалось так долго скрывать от нас, что Вы красный?

Всё это было похоже на продолжение сна – и Юному Клёну ничего не оставалось, как только повторить вчерашние свои слова:

– Но я же раньше был… жёлтый, такой же, как и Вы, – не помните?

– Что касается меня, то я не помню, – твёрдо сказал Дуб.

Карта, упавшая со стены

Что географическим картам место на стене – этого кто ж не знает? Спросите просто кого угодно: у Вас где географическая карта висит? И послушайте, что он скажет. Географическая Карта, скажет он, у меня на стене висит – где ж ей ещё-то быть? И даже удивится вашему вопросу.

Другое дело – глобус. Глобус обычно на столе стоит, но на то у него и подставка. И потом, его вертеть надо, чтобы какую-нибудь страну найти. А у карт подставок никаких не бывает: их надо кнопками к стене прикнопливать. Или ещё чем-нибудь – смотря какая карта. И вертеть карту не надо: можно спокойно стоять у стены и смотреть – и всё прекрасно видно.

Карта, Упавшая со Стены, сначала тоже была кнопками прикноплена: висела себе – и горя никто не знал. Подойдут к ней – страну какую-нибудь найти – благодать: все страны перед глазами! Выбирай – не хочу. При этом каждая страна своим цветом раскрашена: чтобы ничего ни с чем не путать. В географии это, кстати, очень важно: ничего ни с чем не путать. Потому как самое последнее дело – направиться в Америку, а оказаться в какой-нибудь Индии, что, кстати, со многими путешественниками случается! Вот с Колумбом, например, случилось: искал Индию – нашёл Америку. Ну и был потом всю жизнь собой недоволен. Другим даже приходилось его всё время утешать: не грустите, дескать, дорогой Вы наш Колумб, Америка тоже как-никак страна – здорово, что Вы её открыли! Хотя без Индии всё равно какое-то время тяжко было – пока и её не открыли. Без Америки, кстати, все легко обходились, а по Индии скучали! Оно и понятно: как же без Индии-то? Захочешь, например, индийского чаю выпить, а где его взять? Придёшь в гости, попросишь чашечку индийского чая со слоном – и услышишь в ответ: «Вы что, с ума сошли совсем? Где мы Вам индийского чаю со слоном возьмём, когда Индия ещё не открыта?» Ну и отправляешься восвояси несолоно хлебавши… Потом-то Индию, слава Богу, открыли – и чаю со слоном стало хоть упейся!

Всё это Карте, Упавшей со Стены, было, конечно, известно, только со стены она тем не менее упала: висела, висела и вдруг – бух! Упала…

Ей все и говорят:

– Вы чего упали-то? Как теперь Вами пользоваться?

А она в ответ:

– Как хотите, так и пользуйтесь, мне безразлично. У меня голова закружилась.

Тогда все ей опять говорят:

– Какая голова, когда у Вас и головы-то никакой нет?

Тут Карта, Упавшая со Стены, очень обиделась и сказала:

– Голова у всех есть, если присмотреться!..

Тогда к карте присмотрелись – и увидели, что голова у неё, конечно, есть… просто плохо видна.

– А отчего у Вас голова, которая просто плохо видна, закружилась? – спрашивают.

– Оттого, – говорит она, – что люди мира не могут жить в мире – и без конца воюют: то в одном полушарии, то в другом… И меня всё время перекраивают, то есть все государства на мне переставляют. Только я привыкну к тому, где у меня государства расположены, люди ррраз – и проводят границу в каком-нибудь совсем неожиданном месте! И от этого у меня полушарие за полушарие заходит. А когда полушарие за полушарие заходит, голова кружиться начинает – непонятно разве?

– Понятно, – отвечают ей. – Но что же нам-то теперь делать… где, то есть, искать разные страны, когда Вы на полу валяетесь – и все страны перемешались?

– Ооох, где хотите, там и ищите!

И опять стала на полу лежать.

Пришлось начинать по полу ползать и страны собирать.

– Вот у меня тут Польша нашлась! – кричат.

– Да какая же это Польша, – говорят в ответ, – когда это Монголия? Вы разве не видите, что она у Вас сиреневого цвета, между тем как Польша – жёлтая и в три раза меньше? И потом Монголия по форме напоминает облако, а Польша – поляну… непростительно такие вещи путать!

Или кричат опять:

– Я Россию нашел!

…показывают же не Россию, а Мадагаскар!

И все, конечно, в ответ громко смеяться начинают: как же можно Россию от Мадагаскара не отличать? Во-первых, Россия сроду веку зелёная, а Мадагаскар – оранжевый! Во-вторых, Россия на севере, а Мадагаскар на юге. В-третьих, Россия чуть ли не полполушария занимает, в то время как Мадагаскар маленький совсем… И потом, в России по-русски говорят, а на Мадагаскаре – по-ма-да-га-скар-ски: этого даже и не произнесёшь: по-ма-да-га-скар-ски!

В общем, сплошные недоразумения…

Но даже после, когда с названиями стран разобрались уже, легче не стало: никак теперь страны друг с другом сложить не могли! То одну страну к другой приложат, то другую страну – к третьей… ну, не соединяются, хоть плачь!

Пришлось даже детей вызывать.

– Вы, – спрашивают их, – в паззлы умеете играть?

– Конечно, умеем, – они отвечают, – на то мы и дети!

– Тогда вот что, дети… тут у нас паззлы есть – с разными странами. Сложите их опять друг с другом на карте, а то всё перепуталось, и в мире ориентироваться никак теперь невозможно!

– Да нам это проще простого, – смеются дети, – мы ещё и не такие паззлы складываем!

И сложили, значит, за одну секунду всё на карте.

Тут взрослые поблагодарили детей от всей души и осторожненько повесили карту опять на стену – где она и была. Только уж на сей раз как следует её там закрепили – такими специальными гвоздиками со шляпками. И потом спрашивают Карту, Упавшую со Стены:

– Хорошо так?

А Карта им и отвечает:

– Хорошо-то оно, конечно, хорошо… только, если вы и дальше воевать между собой собираетесь, то я скорее всего опять на пол упаду: зайдёт полушарие за полушарие – и… упаду.

– Да Вы что! – говорят ей. – Мы ни в жизнь больше друг друга пальцем не тронем! И всё оружие выбросим в открытое море – только Вы уж не падайте больше… А то как же мы страны-то разные искать будем?

– Ну ладно, – отвечает она, – только вы уж давайте тогда помните, что мне сказали – и не воюйте.

И принялась с новой силой висеть на стене.

И висит до сих пор. Подойдут к ней – страну какую-нибудь найти – благодать: все страны перед глазами! Выбирай – не хочу. Правда, все давно забыли о своем обещании и опять начали воевать. Так что, видимо, скоро у географической карты снова полушарие за полушарие зайдёт – и она упадёт со стены…

А тогда уж все страны совсем перепутаются – и никакие дети не помогут!

Про одну из двух перчаток

Левая Перчатка потерялась. Для перчаток это дело обычное: они только и делают, что теряются. Глазом моргнуть не успеешь – нет перчатки! Причём левые перчатки теряются чаще, чем правые: это у них характер такой.

Стало быть, Левая Перчатка потерялась. Её направили в карман, а она закапризничала, затрепыхалась, заизворачивалась вся… и, конечно же, попала не в карман, а на мостовую.

– Вот те раз! – крякнула она, шлёпнувшись на асфальт. – Кажется, я потерялась.

Тут Левая Перчатка принялась размышлять о своём, перчаточьем, и размышляла долго, пока не пришла к такому вот выводу:

– Это здорово, что я потерялась.

И крикнула:

– Ура!

– Разрешите поинтересоваться, что это Вас так обрадовало… если, конечно, не секрет, – послышался вежливый голос откуда-то справа.

Левая Перчатка взглянула на говорящего и не поняла, кто он.

– Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги, – отрекомендовался собеседник и добавил: – Извините, что в таком виде…

– Ничего, бывает, – снизошла Левая Перчатка. – А что это на Вас написано?

– Письмо… Сейчас, правда, ничего нельзя прочитать: я, видите ли, смят. Но, может быть, я разглажусь.

– Посмотрим, – пообещала Левая Перчатка и продолжала: – А обрадовало меня то, что я потерялась.

– Разве это может обрадовать? – не поверил Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги.

– Да как же не может-то? Я ведь теперь на свободе! А свобода – самое лучшее из того, что есть у личности.

– Так Вы – лииичность… – уважительно отнёсся Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги.

– Теперь – да, – с достоинством ответила Левая Перчатка. – Раньше я не была личностью – я была просто слепой исполнительницей чужой воли. Но отныне я никому не принадлежу. Ах, какое прекрасное состояние!.. С этого момента я имею право делать всё, чего пожелаю. Например, я могла бы попробовать себя… да в чём только я не могла бы попробовать себя! Все пути открыты: пойти на сцену и играть главные роли, уехать дипломатом в любую страну – например, в Австралию, стать фотомоделью, знаменитой спортсменкой, строить заводы и фабрики…

– И у Вас получится? – восхитился Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги.

– Почему же нет? Не боги горшки обжигают. Нужно только отнестись к делу со всей серьёзностью. – Она помолчала и заключила: – Пожалуй, я всё-таки выберу сцену. По-моему, во мне умирает великая трагическая актриса.

– Уже умирает? – ужаснулся Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги. – Так быстро?

Левая Перчатка печально кивнула, заломила пальчики и вдруг воскликнула дурным голосом:

– Боооже, я умираааю!

Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги заметался в разные стороны, не зная, чем помочь, и готовясь к худшему. Однако худшего не происходило.

– Боооже, я умираааю! – повторила Левая Перчатка и распласталась на асфальте. Полежав с минуту, она спросила: – Ну и где режиссёр, который оценит мое дарование?

Режиссёра, однако, не появилось – и Левая Перчатка начала сомневаться в том, что театр действительно её призвание. Наверное, имело смысл испытать себя в дипломатии.

– Do you speak English? – обратилась она к бегущей мимо собаке.

Собака сначала шарахнулась, потом осторожно понюхала Левую Перчатку, однако ни слова не сказала и затрусила восвояси.

Чего только не делала Левая Перчатка, чтобы привлечь к себе внимание! Она принимала разные красивые позы, как это умеют делать фотомодели, она подпрыгивала высоко над землёй, как спортсмены, она даже пыталась выковырять из мостовой булыжник и приступить к строительству завода или фабрики – впрочем, выковырять булыжник не удалось…

Но никто и не смотрел на неё, кроме Скомканного-Листка-Почтовой-Бумаги, который – наблюдая тщетные попытки Левой Перчатки проявиться хоть в чём-нибудь – даже немножко расправился от напряжения.

Внезапно незнакомая рука подняла Левую Перчатку.

– Ну наконец-то! Меня заметили. Я же говорила: достаточно отнестись к делу со всей серьёзностью… – И она гордо взглянула на Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги.

Увы, гордиться оказалось рано: Левую Перчатку повертели в руках и бросили в сторону, пробурчав:

– Было бы тут две перчатки…

Теперь она очутилась на обочине проезжей части дороги. И по ней проехало велосипедное колесо. А это совсем уже никуда не годилось…

«Когда я лежала в кармане или была надета на руку, – вдруг подумала Левая Перчатка, – по мне не проезжали велосипедные колёса». Тут велосипедное колесо проехало ещё раз – в обратном направлении.

Порывом ветра к Левой Перчатке прибило совсем разволнованный Скомканный-Листок-Почтовой-Бумаги, на котором, хоть и с трудом, можно было теперь различить написанные быстрым почерком слова – не все, полстрочки – не больше.

Левая Перчатка прочла:

«…принадлежать кому-нибудь, о, только бы кому-нибудь принадлежать…»

И тогда Левая Перчатка заплакала – в первый раз за всю свою, в общем-то, не такую уж короткую, жизнь.

Весеннее пробуждение

«Природа пробуждается…» – услышал Мартовский Солнечный Луч по радио и даже подскочил с подушки, на которой дремал под «Маленькую ночную серенаду» Вольфганга Амадея Моцарта. Мартовский Солнечный Луч очень любил Моцарта, но, услышав такое, он, конечно, сразу вылетел в открытую форточку, чтобы тут же рассказать всему миру чрезвычайно важную новость: «Природа пробуждается!»

«Природа пробуждается!» – кричал Солнечный Луч что было сил и носился над подмосковным дачным посёлком, а потом выпорхнул в открытый лес и кричал там. И то из Природы, что ещё не пробудилось к этому времени, немедленно принялось пробуждаться, чтобы не возникло никаких недоразумений. Один только Крохотный Ручеёк спал себе под снегом и не пробуждался. Солнечный Луч обнаружил его совершенно случайно, споткнувшись о корягу около.

– Эй, Крохотный Ручеёк! – крикнул он Ручейку в самое ухо (уж кто-кто, а Солнечный Луч знал, где у ручейков уши!) – Природа пробуждается! Так сказали по радио.

Но Крохотный Ручеёк только вздохнул и ничего не ответил. Солнечный Луч немного поёрзал возле него, подумал: «Ничего, пробудится как миленький!» – и полетел дальше облетать Весь Лес. И Весь Лес, остававшийся к тому времени ещё не полностью пробуждённым, пробудился теперь полностью и окончательно. Это был очень дисциплинированный Весь Лес.

По дороге обратно Солнечный Луч с удивлением обнаружил, что Крохотный Ручеёк так и не пробудился, а наоборот, даже сопит и смеётся во сне. Тогда Солнечный луч опять крикнул ему:

– Природа пробуждается! – И, помолчав, добавил со знанием дела: – Она пробудилась уже вся.

Крохотный Ручеёк никак не отозвался на это заявление, и тогда Солнечный Луч со строгостью в голосе отнёсся уже отдельно к нему:

– Пробуждайся и ты!

– Не пробужусь, – определённо высказался Крохотный Ручеёк и – что бы вы думали? – не пробудился.

– Нет, пробуждайся! – сказал Солнечный Луч. – Все пробуждаются – и ты пробуждайся!

– Не пробужусь! – повторил Крохотный Ручеёк и действительно опять не пробудился.

– Почему? – изумился наконец Солнечный Луч, желая хотя бы осмыслить причину такого настойчивого весеннего непробуждения.

Однако Крохотный Ручеёк спал и спал, словно бы не собираясь пробуждаться вообще. Тогда Солнечный Луч принялся расталкивать его и просто уже требовать пробуждения, только Крохотный Ручеёк и ухом не вёл. Не пробуждался – и баста! Солнечный Луч даже устал, но, собрав тем не менее остатки сил, громко крикнул в последний раз:

– Пробуждайся! Не то хуже будет!

– Не пробужусь, – отчеканил Крохотный Ручеёк и нарочно засопел ещё громче.

Тут Солнечный Луч очень огорчился и полетел к дачному посёлку очень огорчённым. По дороге, правда, настроение у него несколько улучшилось: на каждом шагу видел он пробудившуюся природу, которая нормально восприняла предписание. Однако ночь Солнечный Луч провел беспокойно, а под утро специально стал слушать «Последние известия». И услышал вот что:

– Природа пробуждается, но пока не сказать чтобы она пробудилась вся. Дело в том, что один Крохотный Ручеёк в подмосковном лесу так и не пробудился.

– Ну, это уж слишком! – взорвался Солнечный Луч и сломя голову понёсся в лес.

Крохотный Ручеёк спал как убитый.

– Что ж ты делаешь-то? – спросил его Солнечный Луч.

– А что? – невинно спросил Крохотный Ручеёк, не открывая глаз.

– Положение становится угрожающим: ты один из всей природы не пробудился!

Крохотный Ручеёк молчал.

– Может быть, ты подлый? – поинтересовался Солнечный Луч, а Крохотный Ручеёк в ответ на это вдруг заплакал:

– Никакой я не подлый, я просто ужасно хочу спать! Когда спишь – тогда сны, а когда пробудишься – нету ничего!

– Да ты открой, открой глаза-то! И посмотри вокруг: синее небо, солнце, почки на деревьях, – теперь уже уговаривал Солнечный Луч. – Это ведь тоже – как сон, даже ещё лучше, чем сон! Пробуждайся!

Крохотный Ручеёк тяжело вздохнул и сказал:

– Ну, что Вы меня мууучаете и мууучаете… Сами же говорите: природа пробудилась вся. Если она действительно пробудилась вся, то какая разница, пробудился я или нет? Я такой маленький, я спрятался под корягой, меня никто не видит – неужели так важно, чтобы я тоже пробудился?

– Конечно, важно! Про тебя по радио на весь мир говорят!

– Про меня? – Глаза у Крохотного Ручейка от удивления открылись сами собой.

Он так и не смог их закрыть: весна действительно оказалась похожей на сон – нет, она была даже лучше, чем сон: синее небо, солнце, почки на деревьях…

Тогда Крохотный Ручеёк зажурчал, зажурчал и побежал по снегу – светлый, прозрачный, быстрый… На бегу он ужасно гордился тем, что и от него, такого маленького, тоже кое-что зависит в мире.

А над миром на полную мощь гремело радио:

– Природа пробудилась вся – и даже Крохотный Ручеёк в подмосковном лесу наконец пробудился. Ура-а-а!

Неправильные весы

Боюсь, что не смогу начать эту историю как-нибудь так: «В один прекрасный день весы стали неправильными…» Потому что в один день – хоть прекрасный, хоть ужасный – весы, конечно, неправильными не становятся: это требует времени, причём долгого. Видимо, что-то должно износиться в весах – и тогда они начинают неправильно взвешивать. Сначала это не очень заметно, потому как миллиграмм-полтора погоды не делают, на такие мелочи никто и внимания не обращает. Подумаешь, дали тебе яблок не килограмм, а на миллиграмм меньше! Всё равно ты ровно столько же штук получил, сколько и должен был, остальное – неважно.

Важно начинает становиться позднее… при этом чем позднее – тем важнее.

Например, если весы на сто граммов ошиблись – это уже сильно заметно, потому как очень часто бывает, что сто граммов целое яблоко весит… Сами-то подумайте: вам полагалось десять яблок, а дали вам вместо них девять или одиннадцать – конечно, разница есть. Хотя, конечно, не такая, чтобы застрелиться.

Но вот когда весы, предположим, на килограмм ошибаются – тут уж извините! Нет, если ошибка в вашу пользу – это ещё как-то можно стерпеть: два килограмма яблок вместо одного получить даже приятно. Но представьте себе такую ситуацию: вы пришли покупать килограмм яблок и деньги уже заплатили, а вам ничего не дают, потому что весы ровно на килограмм ошибаются – и, к тому же, не в вашу пользу. Уверен, что вы закричите: «Это грабеж среди белого дня! Где наш килограмм яблок?» – и будете совершенно правы.

Ибо за весами надо следить!

Только в том маленьком магазинчике, о котором я собираюсь рассказывать, никто не следил за весами. Почему? Да потому что там и вообще никто ни за кем не следил, все всем верили: показывают весы килограмм, значит, так оно и есть – к чему сомнения! А потом – как проверишь, если других весов в маленьком магазинчике всё равно нет?

Но постепенно некоторые наблюдательные стали замечать, что с весами что-то не в порядке. Например, когда они сто граммов конфет в бедный дом отвешивают, то выглядят эти сто граммов как целый килограмм! А когда они отвешивают килограмм конфет в богатый дом, килограмм подозрительно напоминает сто граммов и даже меньше. Однажды пришло кому-то в голову сравнить, сколько бедный дом за конфеты платит, сколько – богатый… ну и начался скандал!

– Разве Вы не видите, что я, Богатый Дом, плачу за сто граммов конфет столько же, сколько Бедный Дом – за килограмм? – возмущался Богатый Дом. – Вы неправильные весы!

Так и стали весы называть Неправильными Весами.

Правда, следить за Неправильными Весами всё равно никто не собирался, зато Богатый Дом теперь по килограмму конфет больше не покупал – покупал по сто граммов и конфеты прямо в магазине пересчитывал. Однако сколько он их ни пересчитывал, а Бедному Дому всегда больше конфет доставалось… даже странно!

А со временем стали замечать, что Неправильные Весы себя всё неправильнее и неправильнее ведут: подойдёшь к ним какую-нибудь печаль взвесить, а она и не весит ничего. Если же начинаешь даже самую маленькую радость взвешивать, то весит она столько, что просто диву даёшься – сколько много тебе радости с собой взять полагается! А когда одна Старая Старушка, вся в слезах, положила на Неправильные Весы своё горе – Весы и говорят:

– Какое же это горе, Старая Старушка! Посмотрите, оно только один грамм весит, а горе, если это настоящее горе, должно не меньше ста килограммов весить…

Тут Старая Старушка слёзы вытерла – и счастливая дальше пошла, потому что зачем же горевать, когда горе такое лёгкое!

И многие другие потом к Неправильным Весам приходили – кто со своей любовью, кто со своей ненавистью, кто со своей заботой, кто с весельем своим… Но всегда получалось, что любовь, например, весит гораздо больше, чем ненависть, а заботы – гораздо меньше, чем веселье! Причём если две любви или две дружбы на Неправильные Весы клали, то весили эти две любви или две дружбы обычно одинаково – чашечки весов останавливались друг напротив друга, и никто не мог ни одну из них ни выше поднять, ни ниже опустить… вот какие удивительные были дела.

Тогда Богатый Дом сказал:

– На этих Неправильных Весах вообще что бы то ни было взвешивать бесполезно: они только и делают, что ошибаются. Причём ошибаются отнюдь и отнюдь не в мою пользу! На них вообще положиться нельзя. Чем богаче я становлюсь, тем меньше в этом магазинчике получаю – скоро я вообще сюда за покупками ходить перестану!

Только на самом-то деле Богатый Дом всё равно не мог перестать сюда за покупками ходить, потому что никакого другого магазинчика поблизости не было. Вот и приходилось Богатому Дому постоянно конфеты пересчитывать – чтобы, значит, столько их получать, сколько ему надо.

Бедный же Дом был, наоборот, очень доволен: богаче он, конечно, не становился, но хоть дети вдоволь сладостей получали, а это самое главное.

А однажды в магазинчике вдруг пропали все гири. Их искали, искали, да так и не нашли. К Неправильным Весам, конечно, тоже обращались: дескать, куда все гири-то делись? Ещё третьего дня были, и позавчера были, и вчера, а сегодня – нет как нет! Но Неправильные Весы только плечами пожимали и какими-то странными ответами отделывались.

– Стесались гири, – говорили они, – стесались от времени. Да и зачем они нужны? Мы и без гирь вес хорошо определяем!

– Хорошо, да неправильно! – бубнил Богатый Дом.

– А Вы пойдите проверьте, – усмехались Неправильные Весы, прекрасно зная, что проверить – негде.

– И проверю! – грозился Богатый Дом, замышляя недоброе.

Вот как-то раз и пришла в маленький магазинчик Городская Власть. На лице у неё было написано возмущение.

Городская Власть подошла прямиком к Неправильным Весам и сказала:

– До нас дошли сведения, что Вы тут всех обвешиваете. Богатый Дом, например, Вашим обслуживанием очень недоволен.

– А Бедный? – спросили Неправильные Весы.

– От Бедного Дома никаких жалоб не поступало. Зато вот от Богатого – поступали, причём даже не жалобы, а тяжёлые обвинения.

– Положите-ка Вы эти тяжёлые обвинения на одну из чаш, – попросили тогда Неправильные Весы.

И Городская Власть это сделала, но тут на вторую чашу Неправильных Весов вдруг неизвестно откуда опустилась бабочка – и чаша весов, на которую она опустилась, быстро поползла вниз.

– Вот видите, – сказали Неправильные Весы. – Какие же это тяжёлые обвинения, если даже бабочка тяжелее, чем они!

И Городская Власть согласилась с этим. А уж если согласилась сама Городская Власть, то и нам с вами ничего не остаётся, как согласиться.

Да и потом… мы-то с вами знаем, что нет на свете ничего тяжелее бабочки! И что нет на свете ничего правильнее, чем Неправильные Весы.

Маленький голубчик

Семья была небольшая: Голубь, Голубка и Маленький Голубчик.

Маленький Голубчик был толстый, потому что больше всего на свете любил сдобные крошки. И как только сдобные крошки начинали сыпаться с неба, Маленький Голубчик, вне себя от радости, бросался на них, словно ястреб на дичь, расталкивая других маленьких голубчиков и стараясь склёвывать сдобные крошки с той скоростью, с которой они падали с неба.

– Маленький Голубчик, – сказала Голубка, в очередной раз стыдясь за Маленького своего Голубчика, – нельзя так расталкивать других маленьких голубчиков: может быть, они тоже любят сдобные крошки!

– А зачем они любят мои сдобные крошки? – канючил Маленький Голубчик. – Только я выберу какую-нибудь крошку специально для себя, так её тут же норовит съесть другой маленький голубчик!

– Ну и уступи ему! – сердилась Голубка. – Вовсе не обязательно, чтобы каждую сдобную крошку съедал именно ты. И, кроме того, не в крошках счастье.

Тут Маленький Голубчик задумался – и очередную сдобную крошку, самую аппетитную, склевал совсем уже посторонний маленький голубчик.

– Пока я задумываюсь над твоими словами, у меня пропадают крошки, – обиженно сказал Голубке Маленький Голубчик. – Я, пожалуй, не стану больше задумываться.

– Задумайся хотя бы в последний раз: эта крошка всё равно уже пропала, – посоветовал Голубь.

Тогда Маленький Голубчик решил, что ещё разок он, так и быть, задумается, но уж после этого – никогда. И он задумался. Значит, не в крошках счастье… А в чём?

– В чём тогда счастье, если не в крошках? – спросил он Голубку.

– Счастье в большом, – коротко ответила она.

В большом, стало быть… А в общем – правильно! Большое почти всегда лучше маленького: например, Большой Голубь лучше Маленького Голубчика, потому что… потому что в Большом Голубе помещается гораздо больше крошек. И так далее…

Маленький Голубчик сорвался с места и взлетел, причём довольно стремительно, несмотря на упитанность сдобными крошками.

– У меня возник план! – крикнул он и исчез.

План был, кстати, отличный. Если счастье действительно в большом, значит, какой смысл ловить с неба мелкие крошки, когда можно самому подняться на небо и получить там большой кусок сдобной булки?

Впрочем, до неба Маленький Голубчик долететь не успел, поскольку сдобная булка возникла гораздо раньше: Маленький Голубчик увидел её в окне одного дома. Сдобную эту булку как раз нарезали кусками – причём нарезали не где-нибудь, а на подоконнике.

«Да ну его, это небо! – подумал Маленький Голубчик. – Там ещё неизвестно, будет сдобная булка или нет, а тут уже вот она!» И Маленький Голубчик осторожно уселся на карниз.

Большой кусок сдобной булки лежал прямо перед глазами. И был посыпан сахарной пудрой. И сам просился в клюв. Но Маленький Голубчик сомкнул клюв и терпел. Терпел и думал: «Этот кусок я принесу на землю – и скажу: я принёс вам счастье!»

За окном обедали. Во время обеда сдобной булке ничто не угрожало. А за чаем стало угрожать: один за другим куски исчезали с подоконника. Они исчезали так быстро, что у Маленького Голубчика даже глаза от волнения защипало. Дело в том, что ближайший к себе кусок он уже считал своим: он так долго ждал его, что теперь, пожалуй, действительно имел на него право!

К счастью, кусок этот так никому и не понадобился. Дотерпев до того момента, когда люди размякнут после обеда и чая, Маленький Голубчик осторожно подкрался к куску и… увы, украл его.

«Прямо как сорока-воровка! – пристыдил он себя на пути вниз, но тут же перестал смущаться и умозаключил: – Итак, вот оно, большое! Всего-то и дел, что быть посообразительнее, – и ты уже счастлив. Причём не только ты сам счастлив, но и твоя семья счастлива».

На земле множество маленьких голубчиков клевали крошки. С важностью пролетев мимо них прямо к Голубю и Голубке, Маленький Голубчик пискнул:

– Я принёс вам счастье! – и предъявил добытый кусок.

– Счастье? – переспросила Голубка. – Счастье не в крошках.

– А это и не крошка! – разгневался Маленький Голубчик. – Посмотрите как следует: это же такой кусок, что я еле донёс его…

– Тоже крошка, – махнула крылом Голубка. – Просто очень большая… но крошка.

Праздничный марш

В Стране был Большой Праздник – такой Большой Праздник, что по небу летали шары, на лицах людей то и дело виднелись улыбки, а на домах развевались флаги. И по Стране гулял Праздничный Марш, которому всё это очень нравилось. Куда ни придёшь – везде он тут как тут: выходит навстречу весь в орденах и медалях, в белом мундире с золотом – просто одно какое-то заглядение прекрасное! И его повсюду невозможно любили, и были ему рады – так он хорошо и оглушительно гремел, Праздничный этот Марш. Многие даже открывали двери, приглашая его в дом, чтобы он с ними посидел и попил чаю с пирогами – и Праздничный Марш шёл в дом, пил чай и ел угощение.

Так вместе с людьми Страны он праздновал этот Большой Праздник, но к вечеру очень сильно устал от всех гостей, в которых успел побывать. Теперь уже не везде можно было услышать, как Праздничный Марш хорошо и оглушительно гремит, – пожалуй, только на отдалённой какой-нибудь площади или в сквере. А когда пришла ночь, Праздничный Марш совсем до конца устал и присел на одну скамеечку в одном парке, в котором никто уже не прогуливался, потому что Большой Праздник ушёл домой и оставил людей. И люди тоже ушли домой и легли в постели спать и видеть сны.

Тут к Праздничному Маршу подошёл Старый Старичок с метлой и спросил его:

– Что Вы, гражданин, здесь сидите, когда всем положено спать и видеть сны?

А Праздничный Марш ему по-грустному ответил:

– Разве Вы не видите, что я усталый Праздничный Марш и сижу отдыхаю?

Тогда Старый Старичок, конечно, сразу же извинился – вот так:

– Ах, извините, пожалуйста, глубокоуважаемый Праздничный Марш, и сидите сколько хотите! Я ведь Вас не узнал в темноте-то… – и стал подметать парк своей метлой – только иногда приветливо оглядываясь на Праздничный Марш и его напевая. Но потом Старый Старичок очень далеко ушёл – и сделалось неизвестно, пел он его там, у себя, или уже не пел.

А Праздничный Марш соскучился один и побрёл по разным улицам – ходить и испытывать большое огорчение от сна всех людей и от своего сильного одиночества на земле.

Так что когда он посреди ночи увидел Колоссального Белого Кота, то обрадовался и подошёл к нему как друг:

– Я Праздничный Марш, – сказал Праздничный Марш, – будемте с Вами знакомы.

Колоссальный Белый Кот ел варёную сосиску и помалкивал, пока не съел. А потом вытер уста лапой и произнёс чистыми устами:

– Это чудесно, что Вы Праздничный Марш, но мне до Вас нет дела, потому что я Колоссальный Белый Кот.

После этого Колоссальный Белый Кот ушёл в подворотню и там исчез из виду.

Праздничный Марш не знал, что теперь делать, и от этого решил опять продолжать Большой Праздник, потому что, когда Большой Праздник, он знал, что делать: он снова хорошо и оглушительно загремел изо всех сил, а потом стал ждать, когда Большой Праздник отзовётся. Только Большой Праздник не отозвался, зато отозвалась с первого этажа одна какая-то не очень молодая Канарейка и хрипло Праздничный Марш отругала:

– Это что же Вы тут гремите, весь в орденах, когда я крепко сплю и меня лучше не будить? Не слышали, что ли, никогда: «Не будите спящую канарейку!»?

– Идёт Большой Праздник! – напомнил Праздничный Марш.

– Большой Праздник уже прошёл по улицам и площадям нашего красивого города, и скоро настанут серые будни, – сердито объяснила Канарейка. – Они будут не только серыми, но и трудовыми, как им и положено, а перед трудовыми буднями всем следует выспаться. Особенно мне. И вообще после одиннадцати часов запрещено шуметь под страхом смертной казни.

Она была противная, эта Канарейка с первого этажа, и насчёт смертной казни явно переборщила. После одиннадцати вечера шуметь, понятное дело, нехорошо, но об этом все и без смертной казни помнят.

– Значит, мне теперь устроят смертную казнь? – быстро опечалился Праздничный Марш.

– Конечно! – зевнула Канарейка и опять прикрыла глаза, чтобы спать.

Праздничный Марш осмотрелся по всем сторонам, но никто ни с какой стороны не шёл устраивать ему смертную казнь. И он тогда не поверил Канарейке и опять хорошо и оглушительно загремел. Однако тут у него над головой открылось уже сразу много окон, и оттуда все стали просить его вести себя потише… Праздничный Марш внял просьбам и притих. А Одна Маленькая Девочка вышла из дома в длинной ночной рубашке и правом тапочке на левой ноге, взяла Праздничный Марш за руку и сказала:

– Пойдемте, милый дедушка с орденами, в нашу большую квартиру. Там у нас в столовой есть мягкий диван, а на мягком диване есть место, где спать. Вы отдохнёте как следует, а потом мы накормим Вас кашей с молоком и станем с Вами жить. Если же Вы начнёте скучать, мы будем по вечерам ходить в цирк – и там каждый с удовольствием послушает, как Вы хорошо и оглушительно гремите… конечно, только до одиннадцати часов вечера.

– Большое спасибо, – ответил Праздничный Марш и отправился вслед за Одной Маленькой Девочкой в большую квартиру, где был мягкий диван.

На этом мягком диване он так и остался жить – и теперь, когда приходит Большой Праздник, из квартиры Одной Маленькой Девочки раньше, чем из всех остальных, слышится Праздничный Марш.

Правда, некоторые говорят, что у этой Одной Маленькой Девочки есть такая специальная бабушка, которая всегда очень рано встаёт, особенно когда Большой Праздник, – и сразу включает радио.

Content

Евгений Клюев
От Клубка до Праздничного марша

Клубок, который катился

Открытка с морем

Дракон с китайского халата

Пирожок ни с чем

Кухонный кран

Утюг как утюг

Летающий дом

История одного рисунка

Майский жук, который изобрел улыбку

Соловей без слуха

Исписанная тетрадь

Маленький порыв ветра

Ночной горшок с грустным васильком на боку

Башмак, который писал стихи

Закон бутерброда

Драгоценная минута

Вся такая воздушная блузка

Разговоры на ёлке

Самая нужная вещь

Каменный лев

Совершенно разные яблоки

Турецкий ковёр

День рождения старого шмеля

Поводок от собаки

Танцы в золотом луче

Буквы на асфальте

Аквариум

Кофейная мельничка

Самая первая осень на свете

Карта, упавшая со стены

Про одну из двух перчаток

Весеннее пробуждение

Неправильные весы

Маленький голубчик

Праздничный марш