Сергей Лукьяненко

Книга гор (сборник)

Рыцари Сорока Островов

Посвящается Гуле

…дети могут воевать со взрослыми. Взрослые тоже воюют с детьми, они одичали. Но дети не воюют с детьми ни на одной планете – они еще не посходили с ума!

Владислав Крапивин

Часть первая

Замки и мосты

Рассвет

(Вместо вступления)

Раньше мне очень хотелось увидеть рассвет. Нет, не восход солнца – это уже не рассвет, это начало утра. А мне хотелось уловить тот миг, когда отступает ночь, темное небо становится сиреневым, прозрачным, чуть розовым на востоке. Но поймать мгновение рассвета оказалось так же трудно, как поймать момент наступления сна.

Еще секунду назад вокруг была ночь, тяжелая и беспросветная, словно бы даже окрепшая в предутренние часы. И вдруг что-то неуловимо меняется. Проходит минута, другая – и ты понимаешь, что воздух светлеет, темные пугающие силуэты превращаются в обыкновенные деревья, а небо становится чистым и нежно-фиолетовым. Это – рассвет. Наверное, он приходит, когда уже не остается сил выдерживать ночь. Это еще не утро, это просто конец темноты. Это – рассвет.

1. Фотография в газету

Район был чужим.

Я шел по узкому каменному бордюру, отделяющему тротуар от дороги, раскинув для равновесия руки. Несерьезно, конечно, но у меня было слишком уж плохое настроение.

Лето выдалось неудачным. Нет, начиналось оно совсем неплохо – я на «отлично» окончил седьмой класс и перешел сразу в девятый. Не потому, конечно, что я вундеркинд и могу за неделю выучить программу восьмого класса. Просто в школе проходила какая-то дурацкая реформа, по которой учиться полагалось с шести лет и одиннадцать классов. Вот всех нас и перевели из седьмого прямо в девятый. Мы, разумеется, не спорили. Теперь можно было на вопрос о возрасте спокойно отвечать: «Учусь в девятом». Улавливаете разницу? Четырнадцать лет – или девятый класс.

А вот потом началась полная ерунда. Все мои друзья как сговорились – разъехались в летние лагеря или с родителями на курорты. Один даже попал в международный компьютерный лагерь и уже прислал фотографию, где он стоял в обнимку с двумя американцами. Вид у штатовцев был порядком помятый, наверное, с ними многие хотели сфотографироваться… Но все равно было немного завидно. К тому же из всего нашего района в городе я остался один.

Соскочив с бордюра, я остановился на перекрестке. Нет ничего скучнее, чем бродить одному по улицам, которые знакомы с детства. Тем более когда город маленький, как и множество других городков вокруг. Правда, наш особенный – в нем есть заводы, на которых делают космические спутники и всякую секретную технику. Но это интересно разве что иностранным шпионам.

Ну а мне приходилось болтаться по городу, скучать и поддерживать авторитет района. Проще говоря – лезть в драки с мальчишками из других компаний.

Мимо прошагали два пацана, на год-полтора младше меня. Краем глаза я заметил, как один из них, прищелкнув языком, сплюнул на асфальт и покосился мне вслед. Мальчишки еще не доросли, чтобы прицепиться ко мне, пусть даже я и был чужаком, идущим по их району. Но на презрительный плевок они отважились.

Я остановился. Развернулся к мальчишкам. Ласково спросил:

– Что, побакланить хочется?

Побакланить – значит подраться. Но ребятам этого явно не хотелось. Наверное, я выглядел слишком воинственным или чересчур сильным.

Вот только драться не хотелось и мне.

Усмехнувшись, я пошел дальше. Мальчишки за моей спиной, пытаясь сохранить остатки самолюбия, что-то сказали вполголоса. Слишком тихо, чтобы стоило оборачиваться и продолжать беседу.

Мне хотелось дойти до парка. Там могли оказаться знакомые ребята, с утра отправившиеся загорать на озеро. В крайнем случае можно было искупаться и одному.

У нас в городе замечательный парк. В нем растут высоченные деревья, многим из которых лет сто, не меньше. Когда городок только строили, лес в этом месте не тронули, а только выкорчевали кусты и убрали старые сухие деревья.

Озерцо, вокруг которого раскинулся парк, тоже привели в порядок и насыпали отличный песчаный пляж. Я представил, как торопливо разденусь на берегу, брошу на скамеечку одежду, побегу к воде… Настроение у меня сразу подскочило. Что может быть прекраснее в каникулы, чем жаркое солнце и прохладная вода?! Ну… разве что какое-нибудь захватывающее приключение.

И тут я услышал громкий голос.

– Мальчик! Мальчик!

Я обернулся и увидел, что ко мне спешит незнакомый высокий парень. На груди у него болтался кожаный чехол фотоаппарата, лицо раскраснелось от бега. Он был довольно толстым, в темной клетчатой рубашке, в широких мешковатых штанах. Я молча смотрел, как он бежит ко мне, слыша краем уха и шум машин на улице, и бесконечный разговор старушек на скамеечке. Ничего удивительного не могло случиться здесь, у каменных ворот парка, в жаркий летний полдень, на глазах у десятков людей. Так я тогда думал…

А парень уже остановился передо мной, поправил ладонью волосы и, счастливо улыбаясь, произнес:

– Мальчик, хочешь сфотографироваться для газеты?

Если честно, на такой вопрос есть лишь один ответ. Парень даже не ждал моего согласия. Он что-то торопливо подкручивал в своем фотоаппарате и все говорил, не умолкая ни на секунду. Он – корреспондент городской газеты. Сейчас в ней хотят поместить большую статью про молодежь нашего города. Ну и, как положено, сфотографировать для статьи нескольких ребят… Я чем-то понравился журналисту, и он решил непременно напечатать в газете мою фотографию.

Настоящих корреспондентов я никогда в жизни не видел, но почему-то считал, что они должны выглядеть по-другому. Не такими потными и лохматыми, что ли… Предложи мне этот парень куда-нибудь с ним пойти, я бы непременно отказался. Люди бывают разные… Но корреспондента вполне устраивал шумный, людный парк с маячившим неподалеку милиционером и любопытными старушками. Наверное, я и в самом деле очень фотогеничный, как говорила моя одноклассница Инга. Очень хорошая и умная девчонка, только вот не всегда поймешь, говорит она серьезно или шутит. Я с ней даже иногда ссорюсь из-за этого.

Парень навел свой фотоаппарат, замер. Как-то странно улыбнулся. Я так улыбаюсь, когда чувствую себя виноватым, а сознаться не хватает смелости. Мною овладел непонятный страх. Но палец корреспондента уже плавно давил на кнопку.

Фотоаппарат щелкнул. Очень громко щелкнул, обычные «Зениты» снимают гораздо тише. И наступила темнота.

2. Замок Алого Щита

Темнота окружала меня со всех сторон. Я хотел закричать – и не смог. Дернулся в сторону – и понял, что не могу сдвинуться с места. Вокруг была темнота, и холод, и больше ничего. Меня самого – и то словно бы не было.

Темнота взорвалась. Это было именно взрывом – что-то гулко ударило в уши, я кувыркнулся и с радостью сообразил, что никуда я не делся, весь на месте. Но тут до меня дошло, что ни на каком я не на месте.

Я висел в воздухе, метрах в десяти над зем… То есть не над землей, не было там никакой земли. Подо мной розовел маленький песчаный островок – километра два в диаметре, с круглым озерцом в центре. Несколько незнакомых деревьев с мелкой темно-зеленой листвой росли по его берегам. А вокруг острова до самого горизонта ярко и празднично голубело море, белые пенистые волны застыли, накатываясь на берег… И вдруг все сдвинулось с места. Волны дернулись и с шумом прокатились по песку. Воздух перестал быть холодным, в лицо дохнуло жаром, неожиданным даже для лета, и солеными брызгами, какими-то слишком уж солеными… А я начал стремительно падать вниз, горячий воздух мягко ударил в лицо, перевернул меня набок. Так вот, боком, едва успев выставить руки, я и упал на берег Тридцать шестого острова.

Мне было так нестерпимо больно, что я заплакал, еще не придя в себя. А потом что-то прохладное коснулось моего лба, и я услышал тихий голос:

– Если он умрет, то из-за тебя, Крис. Я еще вчера говорила, что площадка мала…

Голос был девчоночий, тонкий и сердитый. Я вначале не сообразил, про кого она говорит, а потом до меня дошло. Я умру? Фигу! Я собрал все силы и открыл глаза.

Подо мной был песок – мягкий, горячий; надо мной – чистое безоблачное небо, а в нем желтый солнечный диск. А еще надо мной склонились незнакомые мальчишки и девчонки. Одна из них держала у меня на лбу мокрую ладонь. Когда я открыл глаза, девчонка вся просияла.

– Тебе лучше? Правда?

– Правда, – машинально ответил я. Это было уж слишком – вначале скучный, тягучий как резина день, а потом трахнуться с неба на какой-то островок… И тут я оцепенел от страха. Как же я попал сюда? Я ведь стоял у самого входа в парк, и улыбающийся фотограф ловил меня в объектив камеры…

Я бы здорово испугался. Но тут посмотрел на лица ребят – и увидел, что они улыбаются. Не обидно, но все равно… Они понимающе улыбались! Они знали, в чем дело! Значит, и я узнаю… Страх сразу прошел. Я встал и огляделся, не обращая на мальчишек никакого внимания.

Островок был действительно маленьким, да еще озеро в центре… Получалось что-то вроде огромного розового бублика – кольцо мелкого песка диаметром метров восемьсот, не больше. Кое-где из песка выглядывали острые камни и шершавые, изогнутые веточки кораллов. Я подумал, что со мной было бы, брякнись я на такую штуку, и мне стало жутко. Это была приятная жуть, которая приходит уже после неслучившейся беды. Дальний край острова поднимался пологим песчаным холмом, заросшим реденьким кустарником вперемежку с чахлой желтеющей травой. Я обернулся, заканчивая осмотр островка. И ахнул от изумления. Метрах в сорока от меня вставал из песка замок. Совсем крошечный, очень аккуратный, жмущийся к берегу и нависающий над самой водой. Но у него было все, что полагается иметь настоящему замку: высокие стены из розового мрамора, сторожевая башня метров десяти – пятнадцати в высоту, узкие окна-бойницы, ворота из серого металла. Однако это было еще не самое удивительное. С трех сторон замка, обращенных к морю, ровными дугами выгибались тонкие розовые мосты. Они шли над морем, поднимаясь на головокружительную высоту, и опускались на островках вдали, кажется – возле таких же замков. Это было очень красиво, но в тот момент я думал не о красоте и не о том, как можно выстроить на затерянном в море островке такой замок и такие мосты. Меня почему-то брала досада, что, падая, я не успел ничего этого разглядеть и теперь стою с видом полного идиота. Я порядком разозлился и заговорил с окружавшими меня ребятами довольно грубо:

– Может, хватит на меня смотреть? Я не на витрине!

Но они не обиделись. А самый старший, на вид лет семнадцати, то есть года на три старше меня, сказал:

– А ты молодец. Совсем не боишься.

И протянул руку:

– Меня зовут Крис.

– Дима, – буркнул я.

Все вокруг меня были ужасно, до черноты загорелые, и немудрено: солнце жарило с неба изо всех сил, а они стояли почти раздетые. Ребята попросту в плавках или в шортах, явно самодельных, с бахромой по низу. Лишь у двоих были еще выцветшие футболки. Девчонки, которые помладше, тоже носили шорты и майки, только самая старшая, которая помогла мне прийти в себя, была в коротком застиранном платье. Самый приличный вид имел Крис – в вытертых джинсах и черной футболке. Но, как и другие ребята, он зарос волосами, словно дикобраз – иглами. У нас в классе таких пышных волос не имела ни одна девчонка. Я невольно ухмыльнулся, даже не задумываясь, какой вид будет у меня после нескольких месяцев на необитаемом острове. Коротко, хоть и неумело постриженным оказался лишь один мальчишка, мой ровесник. На тонком пояске джинсовых шортов у него висел маленький включенный плейер. Наушники были надеты, только один сдвинут, чтобы слышать разговор. Когда я узнал его прозвище – Меломан, – оно меня ничуть не удивило.

Самый младший из ребят, лет одиннадцати, в оранжевых плавках и смешной белой кепочке от солнца, громко сказал:

– А наш замок – замок Алого Щита! Он лучший на Островах!

И отступил назад, словно сам испугался своей смелости. Все засмеялись. Я тоже невольно улыбнулся, потому что понял – ничего со мной не случилось, а вокруг настоящие, хорошие ребята.

3. Правила игры

Комнат в замке оказалось немного. Одна, узкая и длинная, называлась Турнирным залом. Было шесть маленьких спален, в них жили мальчишки, по двое в каждой. Потом две большие – в первой жили три девчонки, во второй – одна, самая старшая – Рита. Всего на острове, без меня, было шестнадцать человек. Самый старший – Крис, а самый младший – тот малыш в кепочке. Его все звали Малёк, чуть снисходительно, как младшего братишку. Было еще несколько комнат, в одной Рита и девчонки помладше – Таня, Лера и Оля – готовили еду, в других хранили разные вещи. А самая большая комната называлась Тронным залом. В него меня и повели после того, как я оказался на острове. В Тронном зале не было никакого трона, там и стульев-то почти не было. Зато посредине стоял огромный круглый стол из потемневших от времени выщербленных досок. Вокруг стола теснились перевернутые донышками вверх пустые деревянные бочонки, на которых ребята тут же расселись. Все это скорее напоминало кают-компанию старинного корабля, чем обстановку рыцарского замка. В зале оказалось довольно светло – в трех стенах были проделаны широкие окна, застекленные и заделанные изнутри толстой решеткой. На той стене, которая не имела окна, висел большой круглый щит диаметром метра два, не меньше. Щит покрывала ярко-алая эмаль – сразу видно, что он служил не оружием, а просто эмблемой. Меня усадили на один из немногих настоящих стульев и начали, толкаясь и перебивая друг друга, объяснять сразу полтора десятка вещей. Тогда Крис заставил всех замолчать и начал рассказывать сам. Я слушал его и не знал, то ли смеяться над его словами, то ли плакать. Похоже, следовало плакать…

Все ребята попали на остров так же, как я. Их просили сфотографироваться – для журнала или просто так, – они соглашались и… И оказывались на острове.

Сообразить, в чем тут дело, было несложно. Но на всякий случай я спросил:

– Так это был не фотограф?

Крис кивнул:

– Конечно. Просто у него прибор, замаскированный под фотоаппарат.

– У кого?

Ребята переглянулись, словно решая, можно ли мне все говорить. Наконец Крис сказал:

– У пришельца. Это вовсе не человек, тот, кто тебя фотографировал. А этот остров – он не на Земле, а где-то на другой планете.

У меня холодок пробежал по спине, и не от слов Криса, а от того спокойствия, с каким он говорил. Я не выдержал и перебил его:

– Откуда ты знаешь?

– Они сами сказали. – Крис положил руку мне на плечо и добавил: – Ты только не злись, Димка. Мы-то тут ни при чем. Я вот уже семь лет живу на острове.

– Что?!

Я подскочил на месте. Семь лет? Выходит, и я здесь останусь надолго? А мама с папой? Что они подумают? Они же будут меня искать, решат, что я утонул или еще что-нибудь случилось… Ни я, ни Крис тогда не знали, что никого из нас дома не ищут, что случившееся с нами куда удивительнее простого похищения.

Рита осторожно взяла меня за руку и потянула куда-то.

– Идем…

Я машинально пошел следом. Крис тоже двинулся за нами, а остальные остались на месте. «Наверное, они тут самые главные», – подумал я. И тут меня осенило.

– Крис, а почему у тебя такое странное имя?

– Оно не странное, это английское имя, – чуть изменившимся голосом сказал Крис. – Я же из Англии.

Это меня почему-то доконало. Я сразу поверил во все, поверил до конца…

– У нас еще Януш из Польши, – негромко сказала Рита. – А все остальные ребята наши, из России. Каждый месяц кто-нибудь новый появляется. Но обычно их невысоко сбрасывают, над самым песком, а ты метров с восьми упал. Я думала, что разобьешься, а ты крепкий…

Они с Крисом завели меня в маленькую комнату, где стояла пара кроватей, а на стене, перекрещиваясь, висели два коротких меча. Вначале они показались мне настоящими, только какого-то странного цвета. Потом я понял, что это лишь игрушки: мечи были деревянными. Правда, сделаны они были здорово – когда в первом или втором классе я с друзьями играл в рыцарей, мы фехтовали чуть обструганными палками…

– Ложись и поспи, – ласково сказал Крис. – А завтра мы тебе все подробно объясним.

Я и правда хотел спать, то есть даже не спать, а забыться, хоть на мгновение. Но вначале мне непременно надо было выяснить одну вещь…

– Крис, отсюда нельзя вернуться домой? Это… навсегда?

Секунду Крис молчал, а я с ужасом ждал ответа. Но Крис сказал именно то, что я и хотел услышать:

– Вернуться можно, Димка. Но это очень трудно.

Все равно… Я обязательно вернусь. Обязательно… На кроватях не было одеял, да они и не пригодились бы при такой жаре. Я стянул покрывало, лег на холодную белую простыню и через несколько минут заснул.

Открыв глаза, я прекрасно помнил, где нахожусь. И еще в ушах у меня звучали последние слова Криса: вернуться можно… На соседней кровати лежал Малёк. Но едва я приподнялся, как и он тоже вскочил – наверное, давно не спал, а ждал, пока я проснусь. Мы неловко улыбались, посматривая друг на друга. В общем-то он был совсем еще маленький, но и у него можно кое-что узнать…

– Малёк, а где все?

– На мостах, – с готовностью ответил он. – А девчонки обед готовят.

– А ты?

– А меня с тобой оставили, – смутился он. – Все показать и рассказать про Игру.

Так я впервые услышал это слово – Игра.

И, конечно же, сразу спросил, что это такое. Малёк даже досадливо поморщился от моего вопроса.

– Ой, Игра – это совсем просто. Там есть три главных правила – не играть после развода мостов, не играть в поддавки и не смотреть вверх, когда заходит солнце.

Так я впервые узнал правила Игры.

А Малёк тем временем снял со стены деревянный меч, подал мне. Он был такой взаправдашний, что я вытянул его перед собой и залюбовался. Малёк сказал:

– Это Тимуркин меч. Но твой тоже будет не хуже, Крис обещал подобрать… А если честно, у нас с оружием плохо, – неожиданно серьезно добавил он.

Так я впервые взял в руки оружие Игры.

Повертел меч и попросил Малька:

– А теперь объясни мне все подробно. Ладно?

4. Южный мост

Все это было и глупо, и смешно, и немного жутко. В море, а может быть, в океане, а может быть – на полностью покрытой водой планете имелось сорок маленьких островов. На каждом острове стоял замок со своей эмблемой и названием. Каждый остров, а точнее замок, был связан мостами с тремя соседними островами. Нашими соседями были Двенадцатый, Двадцать четвертый и Тридцатый острова – иначе говоря, острова Веселых Братьев, Горячей Воды и Черных Звезд. У нашего острова был тридцать шестой номер. На всех островах жили мальчишки и девчонки, попавшие туда так же, как и мы. На каждом острове – человек по десять – пятнадцать… И вся эта орава играла. Во что? Ну вроде как в рыцарей. Сражались этими самыми деревянными мечами и кинжалами, пытались захватить соседние острова…

– Зачем? – тут же спросил я.

И Малёк спокойно разъяснил – тот остров, рыцари которого завоюют все сорок островов, считается победителем. И все, кто жил на этом острове, возвращаются домой. На Землю.

– И сколько островов вы уже завоевали? – Я сразу перешел к главному.

Малёк пожал плечами.

– Ни одного. Когда-то мы захватили Двенадцатый остров, но потом рабы взбунтовались…

– Какие рабы?

– Ну, ребята с Двенадцатого острова… Когда мы их захватили, они стали нашими рабами. Должны были за нас сражаться, а на Землю все равно не вернулись бы.

Ничего себе! Я бы тоже взбунтовался. Очень надо играть за кого-то, а самому остаться на островах! Голова у меня прямо гудела от мыслей, я не знал, что и спросить у Малька. Хорошо хоть, что ему уже стало скучно.

– Димка, – протянул он, – пойдем искупаемся…

И я как-то сразу вспомнил про море. Пусть остров был нашей тюрьмой. Но море-то ни в чем не виновато! Я вспомнил, каким видел его вчера – огромным, голубым, даже на взгляд теплым, – и тут же спрыгнул с кровати.

– Пошли! Я только оденусь…

– Ты джинсы обрежь, – покровительственным тоном посоветовал Малёк. – Возьми у девчонок ножницы и сделай шорты. Жарко ведь…

Совет был неплохим, но следовать ему не хотелось. Это как-то унижало меня, примиряло с островом, словно я действительно собирался остаться здесь надолго. Неопределенно пожав плечами, я затянул ремешок.

– Ремень хороший, – тем же умным тоном сказал Малёк. Что в нем хорошего? Обычный оранжевый кожаный ремешок, не очень-то подходящий к вытертым джинсам.

– Пряжка хорошая, тяжелая, – разъяснил Малёк. – Если в бою меч сломается, можно ремнем отбиваться.

Я засмеялся. Пряжка и верно тяжелая, если такой ударить, получится гораздо сильнее, чем тоненьким деревянным мечом…

Мы вышли из комнаты в узкий коридор из такого же розового мрамора, что и весь замок. Малёк то забегал вперед, то останавливался, распахивая все двери по сторонам и вопя что попало. Там были комнаты других ребят, но в них никого не оказалось.

– Что они делают на мостах? – спросил я.

– Караулят, не дают напасть… – Малёк веселился от души. Мы спустились на этаж ниже, туда, где находился Тронный зал, и Малёк завопил в распахнутые деревянные двери: – Ритка-нитка, голодное племя водоплавающих индейцев идет к морю!

– Идите, – спокойно отозвалась Рита, видно, привыкшая к его фокусам. – Но через час я все со стола убираю, и вы останетесь голодными до обеда. Доброе утро, Дима!

– Доброе утро! – пробормотал я.

Рита стояла возле стола и резала хлеб. Она улыбнулась и добавила:

– Да вы бегите, ребята. Это же твой первый день на острове, Димка, а в первый день можно ничего не делать.

– Да здравствует первый день! – завопил Малёк. И деловито сообщил: – Я твой сопровождающий и тоже могу ничего не делать.

И мы бросились дальше. Вылетели из дворца – наружные двери были раскрыты – и уже через минуту дурачились в воде – теплой, соленой, в которой дрожало повисшее в небе солнце. И не вылезали до тех пор, пока теплая вода не стала казаться нам холодной, а я всерьез не испугался, что Рита нас не дождется и мы останемся без завтрака. Но Малёк посмотрел на солнце и уверенно сказал, что можно еще полчаса погреться на песке. И мы разлеглись под розовой стеной замка – так, чтобы на голову падала тень, а все остальное загорало…

– Малёк, а как тебя зовут на самом деле? – спросил я.

– Игорь, только у нас Игорей и без меня целых три. Вначале звали Игорем-маленьким, а теперь просто Мальком. Пробовали звать Малышом, но я не согласился.

– Малыш и Карлсон, – хмыкнул я. – Читал?

– Не-а, – виновато протянул он. – Я когда сюда попал, еще не умел читать. А здесь этой книжки нет. Но Рита мне ее рассказывала…

– Малёк, объясни мне еще раз правила Игры, – попросил я.

Мой сопровождающий вздохнул, словно учитель, которому попался непонятливый ученик:

– Значит, так… Цель Игры – захватить чужие острова. – Малёк говорил явно чужие, взрослые слова, и это было немного смешно. – Оружие Игры – мечи и кинжалы… У Игоря-длинного есть арбалет.

– С деревянными стрелами?

– Угу. Нельзя сговариваться с чужим островом и играть в поддавки. Нельзя ночью воевать…

– Почему?

– Ночью мосты разводятся. Понимаешь, они из такого камня, который от нагревания сильно расширяется. Посредине моста есть зазор. Утром мосты нагреваются, половинки сходятся, и мост делается целый. А сразу после захода солнца или просто в пасмурную погоду мост раздвигается. Дыра делается метра в четыре, так что не перескочишь. Да и нельзя перепрыгивать, нужно сразу кончать Игру.

– А если перепрыгнешь?

Малёк сердито взглянул на меня.

– Нельзя, накажут!

– Кто?

Он посмотрел вверх и с неохотой сказал:

– Ну эти… пришельцы. У нас один мальчик, Ростик, пустил стрелу после захода солнца, когда мосты разошлись. А вечером пошел купаться – и утонул.

Я опасливо взглянул вверх. Небо было голубым, чистым, и ничего в нем не было: ни летающих тарелок, ни крылатых чудовищ. Но мне, как, наверное, и Мальку, стало казаться, что оттуда следит кто-то невидимый. Невидимый и страшный. До этого я храбрился, все-таки Игра – это и есть Игра. Деревянным мечом разве что шишку набить можно… А этот Ростик утонул по-настоящему. И из-за чего? Из-за дурацкого правила.

– А почему нельзя смотреть вверх во время заката? – спросил я, вспомнив вдруг еще более дурацкий закон.

– Не знаю, – честно признался Малёк. – Только посмотришь вверх – ослепнешь.

Меня больше не радовали ни шелест прибоя, ни яркое солнце. Оказывается, не только остров был против нас, безмятежное небо тоже грозило бедой. Мелкий песок, на котором мы лежали, вдруг показался мне колючим и до отвращения сухим, словно грязная придорожная пыль. Я поднялся:

– Пошли завтракать.

– Идем… – У Игоря-маленького тоже испортилось настроение. Мы побрели к замку. Озеро обходить не хотелось, и мы пошли вдоль берега. Там было неглубоко, до колена, вода оказалась горячей, как кипяток, но у дна вертелись какие-то рыбки.

– Мы со стен замка рыбачим, – сказал Малёк. – Закидываем удочки в самое море и рыбачим. Девчонки уху варят.

Замок розовел на солнце, нарядный, как елочная игрушка. «Разгромить бы этих пришельцев, – подумал я. – А здесь устроить какой-нибудь курорт…» От этих мыслей мне стало смешно. Разгромить! Пришельцев, которые взяли да и перенесли нас на другую планету! Да у них техника в сто раз лучше земной! Даже целая армия тут ничего не сделает! Нет, эту Игру надо выигрывать по их правилам…

Железные ворота замка вдруг заскрипели, раскрываясь, и из них выскочила Ритка. Метнулась к нам, и лицо у нее было такое перепуганное, что я невольно уставился в ворота – может, за ней гонится какое-то чудовище?

– Ребята, на южном мосту… Ребята… – Ритка всхлипнула, и я понял, что ничего больше от нее не добьешься – в лучшем случае она разревется. Впрочем, и так все было понятно. Вслед за Игорьком я бросился к воротам.

5. Дерево и сталь

Мост был узким, метра два в ширину. По краям поднимались низенькие, в метр, перильца из того же розового мрамора, что и мост и весь замок. Хуже всего было, что мрамор моста оказался чертовски гладким, ноги скользили. Я пытался бежать ближе к краю, там плитки выглядели шероховатыми. Зато сразу стало страшнее – уж слишком далеко под нами дрожала морская гладь. Мы с Мальком бежали уже минут пять, наш замок остался позади, и напутствий, которыми засыпали нас девчонки, слышно уже не было. И хорошо… Я вспомнил, как они притащили оружие, но меня стали отговаривать идти на мост. В первый день можно не играть… Что я, предатель, что ли? На южном мосту, где дежурили всего трое ребят, шла ожесточенная схватка. Таня увидела ее с дозорной башни – сегодня была ее очередь наблюдать за мостами – и подала сигнал тревоги. А меня пытались отговорить помогать ребятам! Мало ли, что ты не умеешь фехтовать… Тоже мне мушкетеры. Мастера деревянного клинка… Я несся за Мальком, а меч, тот самый, который он мне показывал утром, мотался у меня на поясе.

В центре мост слегка выгибался кверху, подъем был пологим, почти незаметным, но скрывал от нас картину боя до последнего момента. Ветер все крепчал, и немудрено – до воды теперь была добрая сотня метров. Я старался не смотреть вниз, но со страхом чувствовал, что мост раскачивается от его порывов. Разве можно так строить – километровый, не меньше, мост, и ни одной опоры! Но тут мы добрались до середины моста, до самой высокой его точки. И сразу все увидели.

Наших ребят спасало лишь то, что мост очень узкий и драться могли только две пары. А не то их бы давно смяли – со стороны вражеского острова наседали не меньше десятка парней. Нападавшие были такие же загорелые и так же богато одетые, как и мы. Но отличить их было нетрудно – в их руках беспощадно сверкали стальные мечи! Настоящие, острые даже на вид. Я увидел эти мечи и оцепенел. Сердце застучало часто-часто. Какая же это Игра? Это издевательство! Они с настоящим, смертельным оружием, а мы с деревянными игрушками! Мне захотелось крикнуть, что так нечестно, хотя я и понимал, что глупее ничего не придумаешь. Но тут я увидел такое, от чего сердце у меня словно оборвалось. Один из нападавших размахнулся, и его меч обрушился на Криса, который сейчас один загораживал им проход. Двое других наших ребят, Януш и Толик, почему-то стояли за его спиной… Так вот, Крис не стал уворачиваться от удара, а поднял свой меч, отражая его. И пока блестящий стальной клинок падал на Криса, я успел подумать, что металлический меч перерубит деревяшку пополам и еще заденет Криса по лицу…

Два меча, стальной и деревянный, скрестились. До нас долетел скрежет, и я увидел, как от удара посыпались искры. Тем временем Крис прыгнул вперед и ударил сам. Его меч скользнул вдоль вражеского и попал в плечо. И нападавший, мальчишка примерно моего возраста, вдруг закричал. Отчаянно, так не кричат, когда получают удар палкой. Даже Крис отступил назад, а Малёк рядом со мной ойкнул. А тот незнакомый мальчишка медленно сел на мраморные плиты моста. По руке у него текла кровь. Настоящая… И на деревянном мече Криса тоже темнели багровые пятна.

Схватка на мгновение прекратилась. Крис отступил назад, а между двумя отрядами теперь сидел окровавленный мальчишка. Наконец его товарищи бросились к нему и оттащили обратно. А я посмотрел на Януша с Толиком. Внимательно посмотрел, не так, как раньше. И сообразил, что Януш не случайно держит меч в левой руке – правая у него обмотана темной от крови тряпкой. А Толик не зря приложил левую руку к животу – точно так в кино зажимают рану солдаты. Но мы-то не солдаты!

Крис обернулся, и я увидел, какой тоскливый у него взгляд. Но тут он заметил нас и успокоенно махнул рукой. Малёк подбежал к нему. А я продолжал стоять.

Мы же не солдаты!

А те, с Двадцать четвертого острова, снова полезли в драку. Крис теперь дрался плечом к плечу с Мальком. Я поразился, глядя, как ловко орудует мечом самый маленький боец нашего острова. Конечно, отбить даже несильный удар взрослого парня у него не хватило бы силенок. Только он и не собирался их отбивать. Малёк уклонялся. Уже два или три раза вражеский меч выбивал фонтан каменной крошки в том месте, где он только что стоял. Но за мгновение до удара Малёк едва уловимым движением ускользал в сторону.

Все так же держа меч в левой руке, вперед двинулся Януш. А я подошел к Толику. Он посмотрел на меня и кивнул, не удивляясь ни тому, что я тут, ни тому, что не лезу в бой. Ладони он по-прежнему прижимал к животу, и с его пальцев редко и тяжело падали темные багровые капли. На застиранных до белизны джинсовых шортах расплывались неровные пятна, на ногах кровь засыхала длинными потрескавшимися полосками.

– Тебя сильно… ранили? – с противной дрожью в голосе спросил я. И тут же сообразил, что, будь рана серьезной, Толик бы так спокойно не стоял.

Толик примерно моего возраста. Вчера я его сразу заметил, потому что он единственный белобрысый пацан на острове. Волосы у него почти белые, будто выгоревшие, и брови такие же. А сейчас и лицо стало бледным, белизна пробилась сквозь загар, и я увидел, что на лице у него полно шрамов, тоненьких и не очень.

– Ерунда. – Толик облизнул губы, спокойно посмотрел на меня. – Только пить хочется. Вы воды не взяли?

– Нет.

– Жаль… Смотри, как Малёк орудует!

Посмотреть было на что. Меч у Малька маленький, как и он сам, но сейчас здоровенный парень пятился, отступая от него, и беспомощно размахивал своим… нет, не мечом, а чем-то вроде кривой сабли.

– Теперь отмахаемся. Нет, какой молодец Игорек… – Он очень ласково сказал это – Игорек. Так говорят о младших братьях. А потом спросил: – Ты не хочешь попробовать?

Я отчаянно замотал головой. Опять мелькнуло: мы же не солдаты… Толик понимающе кивнул:

– Вначале всегда трудно. Ничего, привыкнешь.

Не хочу привыкать к такому! Я смотрел на дерущихся в нескольких шагах ребят, и на меня накатывала тоска, такая жуткая, какой еще никогда не было.

– Толик, а как получается… у нас же деревянные мечи, но…

– Это только кажется, что деревянные, – отмахнулся он от меня. – Им, с Двадцать четвертого, все представляется наоборот.

– Толик, – я сглотнул застрявший в горле комок, – так, значит, вы убиваете?

Толик взглянул на меня исподлобья и ничего не сказал. Да и зачем, и так все ясно.

А нападавшие тем временем угомонились. Я подумал, что оборона мостов была в общем-то несложной задачей. Главное – чтобы часовых было достаточно и можно было быстренько менять уставших и раненых. Тогда нас вовек не завоюют.

И мы никого не завоюем.

Крис отошел к нам, шлепнул меня по плечу влажной, вздрагивающей от усталости ладонью. Он был здорово вымотан, но без единой царапины.

– Молодец, что пришел, – выговорил он, переводя дыхание. – Хочешь попробовать?

– Аппетита нет, – хмуро ответил я.

Солнце жарило в небе, круглое и пронзительно желтое, как перезревший лимон. Далеко-далеко, маленькие и безобидные, катились волны. И пестрели по сторонам разноцветные пятнышки островов. Невесомые паутинки мостов связывали их в причудливый узор.

– Крис, завоевать хотя бы один остров можно лишь чудом. Сорок островов не завоюет никто и никогда.

Крис быстро взглянул на Толика. И тихо, с прорезавшимся акцентом, сказал мне:

– Не делай выводов так быстро. Дома поговорим.

Игорек и Януш уверенно отбивались от врагов. Те и нападали уже вяло, больше для порядка. Узенький мост не позволял им навалиться всем сразу, используя преимущество в численности, или фехтовать более виртуозно, побеждая за счет техники. Двое мальчишек могли остановить здесь любую толпу. Как спартанцы в Фермопилах… Рыжие кудри Януша золотились от солнца, он дрался спокойно, сосредоточенно, а Малёк, наоборот, азартно. Но оба они были уверены в себе. Такие драки для них привычное дело…

Среди нападавших особенно выделялся один мальчишка – высокий, худощавый, лет четырнадцати. Этот мальчишка все пытался проскользнуть между Мальком и Янушем, но у него ничего не получалось. И не получилось бы, сколько бы он ни пытался. Вот только он вдруг перестал лезть в драку. Чуть отступив назад, легко вспрыгнул на низенькие перила моста и пробежал по ним. Мы и опомниться не успели, как он оказался в тылу у Януша и Малька.

6. Инга

Он стоял, раскинув для равновесия руки, чуть покачиваясь. Я смотрел на него и никак не мог сообразить, чего же он не спрыгивает обратно на мост. Ясно же, что после этого начнется грандиозная свалка, в которой нас неминуемо сомнут. Думал я об этом спокойно, даже с каким-то восхищением этим парнишкой. У меня в голове еще не укладывалось, что здесь проигрыш равнозначен смерти… А тот мальчишка об этом знал. И он понимал, что победу для своего острова завоюет ценой собственной жизни, что кого-кого, а уж его-то убить успеют. Наверное, вначале, в горячке схватки, он не подумал об этом, а теперь ему стало страшно. Он вдруг жалко, умоляюще улыбнулся и раскрыл рот, чтобы сказать что-то. Может быть, попросить перемирия. Но Крис уже прыгнул к нему, вскидывая свой меч, который мне казался деревянным, а мальчишке с чужого острова – стальным.

Перила были узкими, очень узкими. Мальчишка уже не мог спрыгнуть на мост – он попал бы под удар Криса. Тогда он пригнулся, уклоняясь. И потерял равновесие.

Я вскрикнул, но голоса своего не услышал – закричали все. Мальчишка исчез с моста так быстро, словно его сдернули вниз сильной рукой. Через секунду мы уже перегнулись через перила, не оглядываясь друг на друга, не ожидая удара в спину, мгновенно забыв, кто здесь с какого острова.

Он падал томительно медленно, словно парил в воздухе. Меч мальчишка выронил, и тот кувыркался над ним, отставая и на глазах теряя свой стальной блеск, деревенея. Только сейчас, видя это бесконечное падение, я осознал, на какой высоте находится мост. А мальчишка все падал. Может быть, эти мгновения лишь казались нам бесконечными. Время умеет растягиваться, когда тебе очень страшно…

Мальчишка уже превратился в крошечное пятнышко на фоне воды. «Сейчас…» – с замирающим сердцем подумал я. И тут внизу сверкнула яркая белая вспышка. Это походило на вспышку магния, но его потребовалось бы не меньше килограмма. Даже глаза заболели. Я зажмурился, а когда снова посмотрел вниз, там не было никого.

А потом меня резанул знакомый голос.

– Ребята!

Двадцать четвертый остров шел в атаку. Они были совсем рядом. А Малёк стоял рядом со мной, и по лицу его текла кровь. В него метнули нож.

…Я больше не думал об Игре. Здесь все было настоящее – друзья и море, враги и замки. И выбор был прост – ты или тебя. Я кидался вперед, и мой меч звонко отбивал чужие удары. Помню, один раз на меня набросились трое – старше и сильнее. Но кто-то – кажется, Толик, – подбежал и встал рядом.

И враги стали отступать. Не думаю, что в этом много моей заслуги. Просто все сложилось вместе – страшная смерть их товарища, получасовая драка, наше с Игорьком появление… Ну и мои неумелые, наполненные страхом и отчаянием удары, наверное, тоже. Так иногда бывает, и честь победы достается тому, кто просто опоздал к началу схватки…

Я опередил и Толика, и Януша, и Криса. И неожиданно оказался один на один с отставшим противником.

Первое, что бросилось мне в глаза, – он был посветлее других. Не такой загорелый и чуть аккуратнее подстриженный, хоть и длинноволосый. Еще через секунду до меня дошло, что это девчонка лет четырнадцати, и я опустил меч. Не знаю, сумел бы я ударить парня, даже после всего случившегося на мосту… Девчонку я не могу ударить точно. А она стояла, опустив меч, повернувшись ко мне лицом и не пытаясь убегать. Вид у нее был вполне соответствующий: обрезанные чуть ниже колен джинсы, завязанная на животе узлом блузка, волосы, перетянутые на лбу широкой черной лентой. И все равно что-то в ней казалось знакомым, земным. Из той моей жизни, которая оборвалась вчера со щелчком фотоаппарата.

Девчонка стояла и смотрела на меня. Знакомо смотрела.

– Инга… – одними губами выдохнул я.

Это было невероятнее всего случившегося. Фантастичнее Игры и пришельцев. Этого просто не могло быть! Ингу я видел всего два дня назад. Да, возможно загореть за пару дней, при желании за тот же срок реально обтрепать одежду и исцарапать руки. Даже с прической можно сделать что-нибудь такое, от чего волосы покажутся длиннее. Но глаза, выражение лица – они так быстро не меняются! Инга выглядела сейчас гораздо старше. Оттого, наверное, я и не узнал ее сразу…

– Тихо, – шепотом сказала Инга. – Приходи сюда ночью, на мост. И никому не говори про меня.

Она повернулась и бросилась к своим.

Игорька ранило несильно. Он даже уверял, что ему совсем не больно, словно мы не видели набегающих ему на глаза слез. Крис с Янушем остались на мосту, а мы с Толиком отвели Малька в замок. По дороге Толик рассказывал про Януша. Он здесь недавно, с месяц, его все учат русскому языку, но говорит Януш пока плохо. Толик вспоминал какие-то забавные словечки Януша, хохотал. Мне это казалось диким. Только что мы видели, как погиб мальчишка с соседнего острова, только что рубились насмерть, а он уже смеется. Но и Малёк смеялся, вздрагивая при этом от боли. А у меня перед глазами стояли то падающий в море пацан, то замершая под моим мечом Инга.

В тот вечер ребята вернулись с мостов раньше обычного – на небо набежали тяжелые тучи. Быстро стемнело, и ветер стал холодным. Мы с Толиком стояли на балконе: так я про себя называл опоясывающую замок террасу, с которой и начинались все три моста. На нее же выходили окна наших комнат, которыми запросто пользовались вместо дверей. Толик весь вечер разъяснял мне, где и что находится, и я уже не слишком путался. Замок был в общем-то небольшой. Комнаты, где мы жили, Тронный зал, кухня, Турнирный зал (я бы назвал это длинное, с высоким потолком и зарешеченными окнами помещение просто спортзалом). Ну, еще множество узких коридоров, подвал под замком и пустые комнаты в сторожевой башне. Честно говоря, мне замок показался снаружи гораздо просторнее. Наверное, большую часть площади занимали толстенные каменные стены.

Толик был весь перебинтован. Ему наложили на раны какую-то белую мазь, и он уверял, что к утру на коже останутся лишь тонкие белые шрамики. Малёк подвергся той же процедуре, но его еще и уложили в постель, а Толика даже не пытались. Не обращая внимания на свои быстро побуревшие повязки, он таскал меня по замку, пока не добрался до балкона.

– Хочешь научиться слушать мост?

Я кивнул, не совсем представляя, чему меня собираются учить. Толик мгновенно растянулся у самого начала моста, прижался ухом к гладким плиткам.

– Ложись и вслушивайся.

Я послушно лег. И услышал слабое глухое потрескивание. Это расходились, остывая, половинки моста. Почему-то мне стало жутко. Похожее ощущение было у меня только однажды, когда я был с классом на экскурсии в самой настоящей шахте. Ну, не в самой шахте, конечно, а на поверхности. Тогда я подошел к забранному решеткой отверстию вентиляторов, гнавших воздух с полукилометровой глубины. И услышал гул мчавшегося из темноты, из узких запутанных коридоров, ветра. Было в нем что-то такое, что по коже побежали мурашки. Какая-то слепая, равнодушная мощь и незримый холод десятков стальных лопастей, несущих воздух к поверхности.

Так и здесь. В потрескивании сжимающегося камня таилась абсолютно нечеловеческая, тупая сила. Точно так же завтра утром, с восходом солнца, мост начнет сходиться. Словно две каменные руки сойдутся в смертельном рукопожатии, стискивая очередную жертву…

– Впечатляет? – гордо спросил Толик.

Я кивнул, поднимаясь. И вздрогнул, увидев, что на плитках, где лежал Толик, остались влажные темные пятна. Толик перехватил мой взгляд, усмехнулся:

– Да не бойся, Димка. На островах не умирают от ран. Только в бою… Хочешь, развяжу бинт? Сам увидишь, рана уже затянулась.

– Я верю, – честно ответил я. – Не надо.

Постепенно возвращались с мостов ребята. С южного – Крис с Янушем, с восточного – Тимур, Сержан и еще двое ребят, имен которых я не помнил. Самый воинственный вид был, несомненно, у Тимура. Дежурить на мост он ходил с двумя мечами, закрепленными в специальных ножнах за спиной так, что длинные рукоятки торчали над плечами. Не знаю, действительно ли он фехтовал обоими мечами сразу, но выглядело это внушительно. Да и по возрасту Тимур был старше меня не меньше чем на год. С Сержаном мы были ровесниками, ну а их напарники (из разговоров я наконец-то уловил их имена – Игорь-длинный и Ромка) выглядели немного младше меня. Большинство ребят попадали на острова лет в двенадцать-тринадцать. Малёк, «сфотографированный» в неполные шесть лет, и я, сделавшийся участником Игры в четырнадцать, казались исключениями из правил.

Последними пришли те мальчишки, которые охраняли западный мост. Еще два Игоря, Илья, Костя. Они начали было рассказывать, как на них нападали ребята с Двенадцатого острова, но, встретив иронический взгляд Криса, замолчали. Тогда заговорил наш командир. Он коротко сообщил, что в схватке с врагами двое его товарищей оказались ранены, но мужественно продолжали бой. Меня это немного удивило, но я не стал спорить. Потом он рассказал про Малька – тут все было совершенно правильно, но когда перешел ко мне… Выходило чуть ли не так, что именно я разогнал всех нападавших, спас от смерти самого Криса, а вдобавок еще проявил редкостное благородство, пощадив оцепеневшего от страха противника. У меня даже слов не нашлось, чтобы ему возразить. Да к тому же, услышав про «оцепеневшего противника», я едва удержался от того, чтобы сказать, сколько лет с ним знаком… Конечно, если мне не померещилось.

Внезапно я засомневался, действительно ли встретил на мосту Ингу. Вспомнилось, что она так и не назвала меня по имени. Ну а предложение встретиться ночью, тайком… Это вполне подходило для девчонки, прожившей на островах несколько лет и пораженной тем, что ее вдруг пощадили в бою, но совсем не подходило для Инги. Она в таких вопросах никогда не проявляла инициативы…

Прервало мои размышления появление Риты. Она постояла немного среди нас, о чем-то шепотом спросила Криса, а потом громко позвала:

– Ребята, ужинать.

Повторять приглашение ей не пришлось. Мы перешли в Тронный зал и набросились на еду. Мясо, хлеб, картошка, огурцы. Чай с конфетами… Это уже было чересчур. Ладно, где-то в глубине острова могли расти пшеница и картофель. Но конфеты – дешевая и приторно-сладкая карамель в блеклых обертках, – они-то на деревьях не вырастут! Я разгладил обертку – на ней не оказалось ни единого слова. Просто рисунок: синие морские волны, а в них зеленый островок… Наклонившись к сидящему рядом Толику, я прошептал:

– Слушай, откуда все это?

– От хозяев, – спокойно ответил он.

– От кого? – не понял я.

Толик, дожевывая кусок мяса, разъяснил:

– Да от пришельцев.

Наверное, в голове у меня сработал какой-то предохранитель, потому что я перестал удивляться. Всю порцию удивления, отпущенную мне на этот день, я уже израсходовал и теперь спокойно выслушал рассказ о кухонных шкафах, в которые каждый вечер складывают остатки пищи, а утром на полках находят свежие продукты, мыло, затягивающую раны мазь, свечи. Иногда – новые мечи.

За окнами быстро темнело. Все разбрелись по замку, и в Тронном зале осталось человек пять. Игорь-Меломан замер у окна с надетыми наушниками. Я хотел было попросить у него плейер, но не решился. Из всех ребят Меломан казался самым замкнутым и молчаливым… По всему замку зажгли свечи, и это получилось неожиданно красиво: на розовом мраморе стен задрожали загадочные тени, потолок исчез в полутьме, в оконных стеклах затанцевали отраженные язычки пламени. Тимур вытащил откуда-то затрепанную книжку, примостился у стола, где горел втиснутый в стакан целый букет свечек, и принялся читать. Игорь-длинный и просто Игорь сели играть в шахматы. Из любопытства я несколько минут наблюдал за игрой. Впрочем, больше игры мне понравились сами шахматы – очень красивые и по виду старинные.

Крис подошел ко мне сзади и обнял за плечи.

– Нравятся?

– Шахматы? Ага.

– Это я сюда с ними попал, – с заметной гордостью сказал Крис. – Тут все вещи только те, что были у нас с собой. Может, сыграем?

– Спать хочется, – почти искренне ответил я. Почти, потому что спать мне ужасно хотелось, но делать я этого не собирался.

– Ну ладно, – подозрительно легко согласился Крис. – Я тебя провожу до комнаты.

Мы вышли в коридор. Здесь было множество высоких незастекленных окон, в которые тянуло прохладой.

– Как по-английски «очень холодно»? – спросил я.

– Итс вери коулд, – рассеянно ответил Крис. Потом остановился, взял меня за руку, посмотрел сверху вниз своими жесткими серыми глазами. – Димка, ты очень умный парень, но… Никогда не повторяй того, что ты сказал мне на мосту. Никогда.

– А что я сказал?

– Что невозможно завоевать сорок островов.

– Но…

– Да, ты прав. Сорок островов не завоюешь. Это все понимают, хотя обычно не так быстро. Но вслух этого не говорят. Иначе жить не захочется. Понял?

Я понял. А еще я понял, что для горя и страха нет таких предохранителей, как для удивления. Как бы ни было грустно, но может быть еще хуже. И от того, чтобы не разреветься как маленькому, меня удерживало только одно – Инга.

7. Двойники

Хорошо, что Малёк спал, когда я зашел в комнату. Крис сказал, что я буду жить в ней, а Тимур, занимавший ее раньше, пойдет на место Криса. Ну а наш командир найдет себе комнату где-нибудь в сторожевой башне. Он был хороший парень, Крис, наш предводитель в замке Алого Щита на Тридцать шестом острове…

Я лег на кровать. Эта ночь была прохладной, и кто-то положил на кровать одеяло. Оно было толстое, наверняка теплое, но я не стал в него кутаться, чтобы не уснуть. Я лежал и думал, что завтра с самого утра мне придется дежурить на каком-то мосту, и не просто дежурить, а драться, может быть, даже убивать. А иначе погибну сам. Толик уже успел мне рассказать, что некоторые ребята, попав на остров, так и не решались драться по-настоящему, пытались помирить острова и гибли…

– Крис хитрый… – вдруг пробормотал Малёк. Потом еще что-то неразборчивое, сразу понятно – во сне. Повернулся на другой бок, в слабом свете из окна забелела его перевязанная голова, и сказал: – Не надо, он и так ничего не сделает…

Я осторожно встал, наклонился над Игорьком. Спит. Послушал, но он больше ничего не сказал. Тогда я поправил на нем одеяло и отошел к окну. Оно было очень низко от пола, а открылось совсем легко, обдав меня холодным ветром. Я закрыл его, поискал свитер, оделся и лишь после этого выбрался из комнаты на террасу.

Небо затягивали тучи, но в одном месте они разошлись, и там мерцало незнакомое созвездие – ровный кружочек из ярких звезд. Не знаю, как в Южном полушарии, а наше небо такие созвездия не украшали. Я имею в виду земное небо…

– Нарекаю тебя Оком Пришельца, – прошептал я и хихикнул. Честно говоря, мне было не по себе.

Белесый силуэт замка быстро растаял в ночи. В нем не светилось ни одно окно, а света редких звезд, проглядывавших сквозь тучи, было мало. Мне показалось, что чуть заметно светятся сами тучи. А потом я перестал думать про тучи и звезды, так как середина моста приближалась, и я рисковал угодить в раскрывшийся на ночь проем. Замедлив шаги, я покрепче прижал ладонь к перилам. Узкая мраморная полоска оказалась почти горячей. Она остывала и делилась со мной накопленным за день теплом… Вытянув руку вперед, я медленно шел в темноте, готовый в любой момент, почувствовав под пальцами пустоту, остановиться. Но мост все не кончался и не кончался, упорно поднимаясь вверх.

Пройдя еще немного, я понял, что беспокоился зря. Инга захватила с собой фонарь.

Она сидела на своей половине моста, свесив ноги в пустоту. Между нами была пропасть метров пять шириной, а на дне этой пропасти еле слышно билась вода. Рядом с Ингой стоял древний жестяной фонарь с толстой свечой внутри и лежала смотанная веревка.

– Это ты? – Она даже не удивилась. Подняла фонарь повыше, рассматривая меня, потом стала разматывать веревку. Я сомневался зря, это была Инга. – Держи!

Скользкая нейлоновая плеть хлестнула меня по ногам, исчезая в проеме. Я поймал конец веревки со второго или третьего раза, обвязал вокруг перил со своей стороны, а Инга – со своей.

Подергав веревку несколько раз и, видимо, удовлетворившись результатами, Инга недоуменно спросила:

– Дима, а чего ты еще ждешь? Или перебираться тоже предоставишь мне?

Только теперь я сообразил, что мне придется сделать. Проползти по веревке несколько метров – это, конечно, не подвиг. Если веревка натянута над тихой речушкой или мягкими поролоновыми матами… А здесь было неспокойное ночное море и сто метров высоты.

Я обхватил веревку. Взглянул на неподвижную фигурку Инги. И пополз. Нет, страха я не чувствовал. Наверное, потому, что в темноте невозможно в полной мере ощутить высоту и представить последствия падения.

Когда я оказался на чужой части моста, мои пальцы никак не хотели отпускать влажный нейлоновый шнур. Вцепившись в него, я молча смотрел на Ингу.

– Я так и думала, что ты легко перелезешь, – сказала она.

После таких слов обратная дорога перестала меня волновать. Я небрежно пожал плечами:

– Ерунда… Упражнение для первоклассника. Ты не замерзла?

На Инге была темно-синяя штормовка, размера на два больше, чем следует.

– Нет.

Мы замолчали. Я отвел глаза от Ингиного лица, подвинул ногой фонарь, стоящий слишком близко к краю моста. Как-то странно начинался у нас разговор. Будь на месте Инги знакомый мне мальчишка, мы бы сейчас хохотали и орали во все горло. Даже с любой из своих одноклассниц я чувствовал бы себя свободнее. А с Ингой, хоть мы и дружим с самого детства, у меня уже целый год такая чертовщина.

– Удивительно, что мы попали сюда вместе, – начал я.

– Удивительно, что мы вообще здесь, – поправила Инга.

Я начал немного злиться. Она что, не может хотя бы завизжать от радости, что мы встретились? Стоит и смотрит поверх головы, словно ей нестерпимо скучно… Я взглянул на нее. И вдруг понял, что Инга вовсе не спокойная или равнодушная. Она вся сжата, сдавлена какой-то болью или страхом.

– Инга… Что с тобой? – растерянно спросил я.

Она наконец-то посмотрела мне в глаза.

– Дим… Как у меня дома? Родители сильно… волнуются?

– Не знаю, я давно у вас не был…

– Целый месяц?

– Какой еще месяц?

Я подумал, что родители Инги непременно позвонили бы моим, когда она исчезла. Да и у меня спросили бы, не знаю ли я, где она может быть…

– Какой еще месяц? – переспросил я. – Мы три дня назад по телефону разговаривали. А у вас дома я был на той неделе, когда мы в кино ходили.

– На той неделе я в кино не ходила. Я на кухне дежурила, в нашем замке.

– А с кем же я тогда смотрел кино?

– Не знаю. – Инга фыркнула. – Вспомни, тебе лучше знать.

Я оперся о перила. Вкрадчиво спросил:

– Инга, ты давно на острове?

– Месяц.

Меня это даже не удивило. Видимо, я начал догадываться.

– Инга, неделю назад мы ходили в кино. Потом несколько раз болтали по телефону и видели друг друга в школе. Я попал на остров два дня назад.

Инга протянула руку, коснулась моих пальцев. Я вздрогнул.

– Дим, ты правду говоришь или так… чтобы я не волновалась?

– Инга, нас никто с Земли не крал. С нас сняли копии.

– Значит, мы двойники?

– Ага.

Инга вдруг заулыбалась. Первый раз с тех пор как мы встретились. Весело и беззаботно, словно все неприятности остались позади.

– Нам от этого никакой пользы нет, – хмуро сказал я. – Пусть даже наши двойники дома, но мы-то здесь!

Глаза у Инги сделались удивленными. Она негромко произнесла:

– Как это «пусть даже»… А родители? Тебе их не жалко?

Я почувствовал, как краснею. Конечно, если дома остались наши двойники, то ни мама, ни папа не волнуются, они не знают, куда я попал. Инга правильно обрадовалась… Но внутри у меня все переворачивалось от мысли, что я – это не я, а всего лишь копия. Так обидно мне еще никогда не было. Хотя, по сути, обижался я сам на себя.

А Инга на глазах становилась прежней. Улыбка ее стала задорной и немного хитрой.

– Димка, я так рада, что ты сюда попал…

– Спасибо.

Мы засмеялись. Инга щелкнула пальцами по нейлоновому шнуру, натянутому как струна. Сказала:

– Теперь можно придумывать, как отсюда сбежать.

– Как?

– Ну, в принципе есть всего два пути, – разъяснила она. – Или завоевать все острова…

– Не получится.

– Или разыскать пришельцев и всыпать им.

Я закашлялся, сдерживая хохот.

– Ин… Инга… Ты гений. Всыпать… Именно всыпать. Ты еще не пробовала этим заняться?

– Нет, – очень спокойно ответила она. – Я старалась не рисковать. Я же не знала, что дома осталась другая Инга.

Она сказала это твердо, как бы все объясняя. И по этой твердости я понял – уж теперь-то она не будет «стараться».

– Инга, но если с нами что-то случится здесь, то… случится по-настоящему. Мы другие люди, не те, которые остались дома. Ты не боишься?

– Чего? На Островах нет никого старше семнадцати лет. Мы сможем прожить года три-четыре, а потом…

Она замолчала. Тряхнула головой, отбрасывая с глаз челку.

– Меня это не устраивает.

Секунду я с удивлением смотрел на нее. Она смелая девчонка, но именно девчонка. И склонности к подобным авантюрам у нее никогда не было. Нет, месяц на острове не прошел для нее бесследно.

– Инга, мы попробуем. Или завоюем… или всыплем.

– Но тогда нам нужно действовать в полной тайне.

8. Секретный план

Я удивился.

– В полной тайне? От пришельцев, что ли? Тогда не стоит об этом договариваться здесь, на свежем воздухе. Надо было мне пойти в ваш замок. Да и с остальными ребятами стоит посоветоваться.

Инга иронически посмотрела на меня и сказала:

– У вас там сегодня один мальчишка дрался. Маленький такой, а дрался здорово…

– Это Малёк. Я с ним в одной комнате живу.

Инга вздрогнула.

– Он спал, когда ты ушел?

– Да…

– Точно?

– Точно! – Мне передалась ее тревога.

– Димка, ты сам подумай! Как он может драться? Сколько ему лет?

– Одиннадцати нет… – пробормотал я. – Но он же давно на острове, вот и научился фехтовать…

– Да при чем тут фехтование! Ему десять с полтиной, он от пола метр с кепкой, руки-ноги как спички! А ударишь по его мечу – словно по железной трубе. Он даже с Раулем дрался, тот не смог у него меч выбить! А Раулю было пятнадцать, он на Кубе штангой занимался. Брал меня и еще трое девчонок на руки – и подымал! Рауль и сказал однажды, что тут нечисто. А на другой день его в бою убили…

– Кто?

– Этот… Что двумя мечами машет.

– Тимур?

– Да. Смешливый, смуглый… И как вышло-то! Рауль опять начал драться с Мальком, и тот вдруг упал. Рауль хотел ударить, да заколебался… А ваши поперли всей толпой. Они, видно, все любят этого… Малька. Ну и…

Игорек – и что-то подлое? Это не укладывалось у меня в голове. Но все сходилось.

– Инга, а у вас такие есть?

– Таких нет. Есть Генка. Он уже десять лет на острове.

– А у нас Крис и Тимур по семь лет…

– Вот. Это тоже очень странно. Здесь ведь и день прожить трудно.

Я закрыл глаза. У меня внутри сейчас было пусто, как в космосе. Попадись мне пришелец, я бы его без всяких мечей скинул с моста.

– Инга, ты всегда ходишь дежурить на мосты?

– В дозор? Нет, редко. Иногда наши мальчишки просят прийти меня или Лорку. Чтобы мы их подбадривали своим присутствием.

Меня что-то кольнуло. Мы с Ингой дружили и ссорились, мирились и снова находили повод для споров. Но никогда не оказывались врагами. А в проклятом мире островов нас разделила граница куда серьезнее, чем разведенный мост. На ее острове я могу стать лишь рабом, пленником, который никогда не вернется на Землю. И для Инги Тридцать шестой остров никогда не окажется домом. Мы даже не предлагаем друг другу перейти на свой остров. Понимаем, что это невозможно. Инга будет и дальше ходить «в дозор» на Двадцать четвертом и кормить мальчишек, которые дерутся со мной и моими друзьями.

– Что же ваши так чесанули днем? – насмешливо спросил я. – Оставили тебя прикрывать отход?

– Я сама осталась, чтобы с тобой поговорить.

Око Пришельца с издевкой глядело на нас с неба. Временами его закрывали тучи, и казалось, что звезды лукаво подмигивают. Поболтайте, детишки, поболтайте в свое удовольствие…

– Инга, а как ты попала на острова?

– Как все.

Ей явно не хотелось вспоминать. Но я не унимался:

– А именно? Вот меня подловили возле парка…

– А меня в парке. Я гуляла с Лайной.

Лайна – это ее собака. Большая, красивая и абсолютно безобидная шотландская овчарка.

– Так вы вместе попали сюда?

– Нет… Какой-то идиот подошел в парке и говорит: «Можно сфотографировать собаку?» Я разрешила. Он походил вокруг, потом попросил подержать собаку, чтобы не вертелась…

Я заметил, как задрожали у Инги губы. И прекрасно ее понял. Была в наших похищениях до боли обидная отрепетированность.

– Потом темнота – и шлепнулась в воду.

– В воду?

– Да, у нас специальный бассейн вырыт, чтобы никто не разбился. Ко мне подбегает Лорка… ну, тогда-то я ее не знала. А я встаю и думаю, что мне все снится…

– Инга, давай решим, чем займемся в первую очередь, – быстро сказал я. Слишком уж изменился у нее голос. В книжках герои всегда утешают плачущих девушек, но я вовсе не был уверен, что вспомню, какие слова при этом говорятся.

– Давай…

– Надо побольше разузнать про острова. Сколько лет они существуют, кто и на каких островах живет. Нет ли другого оружия, кроме мечей и арбалетов. Пробовали договориться между собой или нет. Если пробовали – что из этого получилось. Карту хорошо бы нарисовать.

– Ладно.

– Есть ли другие острова, на которых никто не живет. Как выглядят пришельцы, кто их видел. Есть ли здесь птицы, а если есть, то откуда прилетают. Действует ли компас… впрочем, это я сам проверю. Какие полезные вещи есть на островах… У нас один мальчишка с плейером ходит, например.

– У нас тоже есть магнитофон, но у него батарейки сели… Дима, а почему так сильно натянулась веревка?

Я с удивлением взглянул на пересекающий проем моста шнур. Он не просто натянулся, он топорщился расползающимися нейлоновыми волосками и тихо звенел на ветру, как собирающаяся лопнуть струна.

– Инга, мы ротозеи, – выдохнул я, дергая сбитый в тугой комок узел. – Мост все еще расходится и натягивает веревку. Надо ослабить ее…

Узел не поддавался. Растянутый нейлон превратился в совершенно однородную, неподвластную пальцам массу. Я вцепился в него, срывая ногти, потянул изо всех сил. Безрезультатно.

– Я полез назад.

Веревка под пальцами казалась жесткой, как стальной трос.

– Димка, не надо!

Инга попыталась меня остановить, но было уже поздно. Я торопливо полз, болтаясь под ненадежной, доживающей последние мгновения веревкой.

– Дурак! Это не храбрость, а глупость! – крикнула мне вслед Инга, когда я уже оказался на своей половине моста.

– Ничего, нейлон так легко не рвется, – бодро возразил я. – Что же мне, до утра ждать оставалось? Она, может, и вообще не порвется…

Веревка лопнула с тонким звенящим визгом. Короткий обрывок, оставшийся на перилах с моей стороны, как резиновый, стегнул меня по руке. Я ойкнул.

– Больно? – испуганно спросила Инга.

– Нет… – выдавил я, мотая рукой в воздухе. – Не очень…

– Жалко.

– Не злись… Встретимся здесь же, послезавтра ночью, ладно?

Инга присела, начала отвязывать веревку со своей стороны. Негромко сказала:

– Веревку сам принесешь.

– Есть!

– И дежурь на других мостах. Вдруг я здесь опять… окажусь.

– Так точно.

Повернувшись ко мне, она приготовилась было что-то сказать. Но передумала. Состроила презрительную гримасу, подхватила фонарь, остатки веревки и пошла к своему замку.

Я пожал плечами. И чего она обиделась? Сама ведь заявила, что нам придется рисковать.

Малёк вроде бы спал, когда я вернулся. Едва опустившись на кровать, я провалился в тяжелый беспробудный сон. И тут же почувствовал, как меня трясут за плечо.

– Димка! Вставай!

В окно било солнце. От ночного холода не осталось и следа, сброшенное мной во сне одеяло валялось на полу. Малёк сидел на краешке моей кровати.

– Пошли завтракать…

Я сел и протер глаза. Посмотрел на Игорька. Он водил босой ногой по полу, вычерчивая непонятные фигуры.

– Что у тебя глаза красные?

– Мыло в глаза попало, когда умывался. Нам такое едучее мыло сегодня прислали…

– А книжки так не присылают? Или нормальную одежду?

– Нет.

– Жалко. – Я окончательно проснулся и встал с постели. – Пойдем.

Завтрак был самый обычный. Словно в каком-нибудь военно-спортивном лагере. Только вместо бутафорских автоматов – деревянные мечи, вместо дырявых брезентовых палаток – мраморные стены Тронного зала. Да и черную икру не дают на завтрак ни в одном лагере. Девчонки принесли икру торжественно и важно, поставили посреди стола здоровенную хрустальную вазу, с горкой заполненную черными зернышками.

– Глядите, что нам прислали!

Все оживились. Тимур пробурчал: «Уже месяц не было икры, жмоты все-таки эти пришельцы…» Я набрал полную ложку и мимоходом подумал, что на этой планете пришельцы-то как раз мы. Сержан ехидно спросил у пухлой светленькой Леры, чего она так сияет, словно сама метала эту икру? Лера обиделась, и Крис легонько съездил Сержану по затылку. Тот сразу извинился перед Леркой. Он был не злой парень, но язык у него работал немного быстрее головы, причем работал без устали, а авторитетом для Сержана служил лишь Крис.

В то утро я первый раз присутствовал на «разводе». Так, по-военному, называлось распределение постов – кому какой мост защищать сегодня. Крис сразу сказал, чтобы Костя оставался в замке, помогал девчонкам: те хотели устроить уборку. Костя, невысокий худощавый мальчишка, поморщился, но спорить не стал. Сержан, Малёк, Януш и сам Крис решили идти на южный мост. Видимо, Крис опасался нового нападения, вот и взял в свою команду лучших бойцов. Самых лучших… Я невольно посмотрел на Малька. Права Инга. Даже если бы Игорька с колыбели учили драться на мечах, не мог он сладить с почти уже взрослыми ребятами…

Я вместе с Игорем-длинным, просто Игорем и Ромкой попал на восточный мост. Ну а Толик, Меломан, Илья и Тимур должны были дежурить на западном мосту.

Крис прошелся мимо нас, осмотрел мечи. Мне дали в меру длинный, с широким прямым клинком и круглым, прикрывающим всю кисть эфесом. Тимур сказал, что для начинающего – это самое удобное оружие. Трудно было поверить, что в бою забавная деревянная игрушка станет настоящим оружием.

– Вроде все в порядке. – Крис посмотрел на солнце. – Ого, уже высоко. Пошли, а то мосты сойдутся.

– Пойдем, – с непонятной иронией сказал Сержан. – Правда, Малёк куда-то делся.

Лицо у Криса чуть дрогнуло.

– Ну что за несерьезность… – пробормотал он.

Прибежал Малёк.

– Я пить ходил, – деловито объяснил он.

Крис кивнул.

– Пойдем. Только… Тим, поменяйся местами с Димой. Зря я его поставил на восточный мост, там опаснее, чем на западном, а дерется он еще плохо.

Тимур не стал спорить. А мне было все равно. Главное – не на южный мост, где может оказаться Инга. Не очень-то джентльменским, что ни говори, оказался ее остров. На нашем девчонки в схватках не участвовали ни в коем случае, хоть фехтовать и умели. Перед завтраком я сам видел, как Тимур фехтовал с Ритой. Мечи у них оставались деревянными – бой был несерьезным, тренировочным…

Крис хлопнул переминающегося с ноги на ногу Малька по плечу:

– Пойдем.

9. Беда

Вспоминая вчерашнюю драку на мосту, я готовился к чему-то подобному. Как бы не так! Мы неторопливо дошагали до середины моста и остановились. Там уже сидели (кто на перилах, кто прямо на мосту) трое мальчишек, причем один – у меня глаза на лоб полезли – был негр. Этот негр на вполне приличном русском языке нас окликнул:

– Тридцать шестой! Вы долго спать, мы уже решили хотеть вас будить!

Толик дружелюбно помахал ему рукой:

– Нас будить не надо, Салиф, мы всегда готовы.

– А-а, пионеры всегда готовы… – хохотнул негритенок.

Мы остановились метрах в десяти от этих мальчишек. Илья зевнул и, посмотрев на небо, пробормотал: «Ну и жарит сегодня», после чего растянулся на горячих мраморных плитах. Двое пацанов с Двенадцатого острова немедленно слезли с перил и последовали его примеру. Только чернокожий Салиф продолжал стоять, облокотившись на перила и постукивая по ним длинным кривым ножом. Толик, перехватив мой взгляд, крикнул:

– Салиф, у нас новенький, дай ему свой ятаган посмотреть. По-честному.

Я думал, что Толик смеется. Но Салиф пригнулся и пульнул нож по гладкому мраморному настилу; тот остановился у самых моих ног, едва не трахнув по пальцам. Я подобрал нож… и обомлел. Прямо в моих руках он становился деревянным. Рукоятка из белой кости и сверкающее стальное лезвие тускнели и словно бы расплывались. Я провел деревянным лезвием по руке. И заработал занозу. Толик захохотал, а я со злостью кинул ятаган обратно. Салиф ловко подхватил его, когда нож уже готов был улететь вниз, и укоризненно покачал головой. Мне стало неловко, и я спросил:

– Салиф, откуда у тебя такой нож?

– Это народное оружие моего племени, – улыбаясь во весь рот, ответил он.

Я посмотрел на Толика:

– Разве ятаган – африканское оружие?

Салиф заржал так, что его, наверное, на островах было слышно. Толик хмыкнул.

– Африканское… Ты думаешь, он из Африки?

– А…

– Бэ. Перед тобой гражданин Соединенных Штатов Америки. Зовут его, насколько я знаю, Джордж, а родом он из города Чи…

– Толэк! Я буду с тобой воевать! – немедленно отозвался «африканец». – Ты раскрыл моя военный тайна.

– Ладно, Салиф. Не буду…

Толик посмотрел на меня и сказал уже потише:

– Ты привыкай, Димка, что здесь все от скуки лезут на стену…

– Хорошо когда на стену, плохо когда на мост, – вдруг произнес Игорь-Меломан. Он стоял, полузакрыв глаза, в ушах у него торчали проводки от плейера. Магнитофончик висел на груди, и панелька солнечных батарей была подставлена свету. Оказывается, он еще ухитрялся слушать наш разговор.

– Так вот, – продолжал Толик, – скука здесь жуткая, одни от нее лезут на стену, другие – на мост и кидаются в драку, третьи прикидываются юными воинами из племени людоедов. Салиф тебе много бы нарассказывал, не останови я его. А ятаган, это, конечно, турецкое оружие. Их Двенадцатый остров граничит с Четырнадцатым, там почти все из Турции. То ли они верят, что завоюют все острова, то ли еще что, но Джо… Салифу с друзьями приходится туго. На наш мост они ходят как в санаторий, отдохнуть и позагорать. Мы не против. Так что этот мост – местечко тихое.

– А вчера ребята говорили…

– Это Илюшка с Костей? Верь им больше.

– Но-но, – отозвался Илья. – Вчера у нас был страшный бой…

Постепенно мною овладевала сонная ленца. Подул ветерок, но он был жарким и не принес бодрости. Я немного позагорал, немного побродил по мосту, поглядывая вниз. Голова от этого уже почти не кружилась, наверное, я стал привыкать. Потом со сторожевой башни нашего острова дважды сверкнуло.

– Сейчас обед принесут, – пояснил Илья. – У нас там стоит большое зеркало, вроде как световой телеграф получается.

Я кивнул, разглядывая его очки. Одна дужка у них была прикручена проволочкой, оба стекла треснули.

– Илья, твоим очкам сколько лет? – не удержался я.

– А это не мои. Я свои разбил через месяц, как сюда попал. А это трофей, их для меня Крис добыл год назад. Правда, тут стекла не те, слабоватые, но все равно лучше с ними…

Как Крис добыл очки, я спрашивать не стал. Понятно, что по доброй воле никто бы их не отдал.

– Очкарикам здесь сложно, – сказал Игорь. – Как очки разобьют, так и хана… А еще больным плохо приходится, разным сердечникам да диабетикам. Лекарств-то нет. На Тридцатом острове попался один такой, через неделю умер. И не в бою, а так…

– Ты бы без своего магнитофона умер, – парировал Илья. – Вот подожди, сломается что-нибудь или кассеты протрешь до дырок, и конец. Ляжешь на кровать и через неделю помрешь.

– Дай послушать, – попросил я Игоря. Тот охотно протянул пластмассовую коробочку.

– На. А то у меня всего три кассеты, никто их уже слушать не хочет.

Я надел наушники. И услышал хриплый мужской голос, который пел, словно выстреливал короткими, нервными фразами:

В мутном зеркала овале

Я ловлю свое движенье,

В рамке треснутой поймали

Нас с тобою отраженья…

– Это «Спираль Времени»?

Он молча кивнул. Лицо у него стало довольным. А в наушниках все билась мелодия, жесткая, сильная, я даже напрягся, словно перед дракой или прыжком в холодную воду…

И не вырваться, не скрыться,

Мир прилип к холодной грани,

И смеются наши лица

На заплаканном экране.

И за тенью зазеркальной

Повторяем мы движенья,

Выпал случай уникальный:

Нас поймали отраженья…

Кассета докрутилась до конца, я хотел было перевернуть ее, но тут увидел идущую по мосту Таню. Она тащила здоровенную кастрюлю – обед. Я посмотрел на наших «врагов» – к ним тоже шел мальчишка с тяжелой по виду сумкой.

Мы неторопливо пообедали. Поделились с Двенадцатым островом хлебом, а они угостили нас яблоками. Таня еще покрутилась среди нас, ей явно хотелось остаться подольше, но Толик без всякой жалости прогнал ее обратно, разъяснив:

– Мала еще. И не положено девчонкам на мостах дежурить.

– На Втором острове положено! – обиженно протянула Таня.

– Девчоночьи сказки, – отмахнулся от нее Толик. И разъяснил мне, что про Второй остров, который очень далеко отсюда, ходят такие слухи, будто бы там у власти одни девчонки, а мальчишек они выгоняют с острова или даже убивают.

Таня ушла. Мы опять принялись бездельничать. Солнце медленно ползло к воде, а ветер, словно дожидался этого момента, делался все сильнее. Я поежился, во-первых, потому что стало холоднее, во-вторых, потому что мост начал тихонько раскачиваться, и от этого делалось жутко.

– Как на качелях, – сказал Илья. Его это забавляло. – Вот во время шторма на мосту интересно. Иногда волны до самой середины дохлестывают.

– Здесь же сто метров высоты!

– Увидишь.

И в этот момент на башне нашего замка сверкнуло, в глаза ударил солнечный зайчик.

– Черт… – Толик вскочил, вглядываясь в башню. Прошло с полминуты, прежде чем сверкнуло снова.

Илья поморщился. Меломан снял наушники плейера. Ребята с Двенадцатого острова насторожились.

– Салиф! – Толик положил меч на мост и пошел вперед. Негр, чуть поколебавшись, оставил свой нож и шагнул ему навстречу. Несколько минут они неторопливо разговаривали, затем Салиф повернулся к своим и громко, чтобы все слышали, сказал:

– Ребята, идите к замку. Проверьте, как дела на северном мосту. Я один подежурю.

Те, ни слова не говоря, пошли к своему острову. А Толик быстро пожал Салифу-Джорджу руку и подошел к нам. Лицо у него было непривычно встревоженным.

– Игорь, подежуришь один?

Игорь молча кивнул. Тогда Толик коротко бросил нам с Ильей:

– Ноги в руки – и вперед.

Я не стал ничего спрашивать. Видимо, один сигнал означал срочный сбор на острове…

Пока мы неслись к замку, я подумал, что по мостам либо плетутся еле-еле, либо бегут сломя голову. Середины не существовало. И мы бежали изо всех сил, а солнце уже опускалось в море, и небо багровело, словно наливалось кровью.

Первыми к острову прибежали ребята, дежурившие на южном мосту. Когда подоспели мы, то увидели тесно сбившийся возле восточного моста кружок. Там были девчонки, Тимур, Сержан, Януш… все. Они не дрались, не разговаривали. Они стояли и смотрели на что-то, лежащее между ними. У меня вдруг стали подкашиваться ноги. Наверное, я слишком быстро бежал… Вслед за Толиком, который неожиданно грубо растолкал ребят, я втиснулся в кружок.

На мраморной террасе, которая стала багровой, как заходящее солнце, лежали Ромка и Игорь. Тот, который просто Игорь… У Ромки была рана на груди – узенькая полоска с запекшейся кровью. А у Игоря что-то с головой, что-то такое страшное, что я не смог посмотреть внимательнее. Меня начало подташнивать.

Сержан вдруг схватил Тимура за плечи:

– Где Остап?

Я не сразу понял, что он про Игоря-длинного, его фамилия была Остапенко.

– Он прыгнул с моста. Его ранили… – Тимур попытался освободиться из рук Сержана, это у него не вышло, и добавил: – Смертельно ранили.

– Где Костя? – никак не реагируя на его слова, спросил Сержан.

– В замке, – ответила Рита. – Наверное, тоже… У него стрела в груди сидит, мы вытаскивать побоялись…

Сержан закричал изменившимся голосом:

– А ты почему живой, Тимур? Они дошли до замка, а ты драпал?

– Оставь его! – Рита оттолкнула Сержана. – Тим все делал правильно. Остынь.

Илья негромко произнес:

– Чего ругаться-то, теперь всем крышка…

10. Безумный Капитан

Мы похоронили ребят в дальнем конце острова, за лесом. Крис и Малёк, они пришли, как только село солнце, помогли Сержану и Янушу рыть песок. Неглубоко, потому что под песком был камень. Я стоял в стороне и с внезапным ужасом понимания думал, что на их месте мог оказаться и я. Ведь на этот мост вначале выпало идти именно мне… Я почти не знал погибших ребят – ни Ромку, ни обоих Игорей, – просто не успел еще с ними подружиться. Но мы бы подружились, я это чувствовал. Игорь-длинный был моим ровесником, а Ромка с Игорем помладше, но они были веселыми ребятами и еще утром над всеми подтрунивали. Только тогда я ничего этого не понял, я никого из них не знал…

Я не хочу врать, что мне стало очень горько. Если бы убили Криса, или Толика, или Игорька, вот тогда я заплакал бы, и не от страха, а от жалости. А сейчас у меня жалость была такой, словно при мне кого-то сбила машина. И жалко, и суетишься, пытаясь помочь, но знаешь, что через день-другой в памяти не останется боли. Я злился на себя за такие мысли и все пытался почувствовать настоящее горе. Но ничего не получалось. Во мне были только страх, сострадание к молчаливому стоящему рядом Тимуру, эта самая недолгая жалость да еще стыд перед Ромкой и Игорем, что я не могу вот так разреветься, как Толик. Потом мы еще немного постояли, не решаясь уходить, словно бросить ребят одних было бы предательством. Януш тихо шептал, и я решил, что он молится. В Польше многие верят в Бога.

…Уже в замке Тимур рассказал, как все было. Они сразу, с самого утра, почувствовали неладное. Обычно Тридцатый остров выставлял на мост троих-четверых, а сегодня пришли семеро. Но до самого вечера «тридцатка» в драку не лезла. Наверное, выжидали, пока ребята расслабятся. И дождались. Оставался какой-то час дежурства, когда один из мальчишек с Тридцатого стал уходить обратно, к своему замку. Это был обман. Он отошел шагов на пять, за ним перестали следить, а он вдруг резко повернулся и выстрелил из арбалета, который держал в руке. Стрела попала в плечо Игорю-длинному, но тот все-таки выстрелил в ответ, и даже удачно: враг упал или убитый, или тяжело раненный.

Но у «тридцатки» был еще один арбалетчик, он выстрелил в Игоря и попал тому в голову. Игорь упал, он сразу потерял сознание. Его ударили по лицу еще раз, мечом, но тут Ромка бросился вперед и заколол одного из нападавших. Другие стали отступать, и Ромка кинулся следом, не сообразив, что будет один против пятерых. Его ударили в грудь, подоспел Тимур и оттащил Ромку назад. Положение было жутким. Один Игорь был ранен в руку, другой без сознания, а у Ромки кровь даже не текла, а хлестала из раны. Наверное, удар пришелся по какому-то сосуду, и Ромка хоть и оставался в сознании, но слабел с каждой секундой. Тогда Игорь-длинный взял меч в левую руку и велел Тимуру уводить раненых. Игоря приходилось нести на спине, Ромка вначале шел сам. Потом ослабел вконец, и Тимур стал волочить обоих, хорошо еще, что под уклон. Оглядываясь, он видел, как Игорь-длинный дерется левой рукой. Его почти сразу прижали к ограде моста, и тогда он отбросил меч, схватил одного из нападавших и вместе с ним перекинулся через перила. А Тимур был уже у самого замка, когда увидел, что для Ромки Игра кончилась навсегда. Навстречу ему выбежал Костя, помог дотащить ребят. Девчонки пытались перевязать Игоря, но тот вдруг начал задыхаться, и они ничего не смогли сделать…

Тимур с Костей сумели оттеснить врагов назад. Тех было четверо против двоих, но они увидели, что по другому мосту бегут еще мальчишки, и кинулись назад. Лишь один раз выстрелили, почти не целясь. И Костя упал…

За окнами темнело – стремительно и бесповоротно, в щели начал сочиться холод, даже от стен потянуло прохладой. И все сильнее и сильнее били о берег волны. В коридорах стало темно и неуютно. Я прошелся по ним. Попытался заглянуть в Костину комнату, но Рита меня выгнала. Я только услышал, как он дышит – у него что-то пузырилось на губах, хрипело, – и понял, что вряд ли мы ему поможем.

Постепенно все стали собираться в Тронном зале. Там по крайней мере горел камин, и хотя на весь огромный зал тепла от него не хватало, но зато было светло и как-то спокойнее. На каждой стене горело по факелу, и от нас тянулись по полу длинные нескладные тени. Я подумал, что нашим теням на полу зябко и неуютно, потому что в замке пол всегда холодный. Впрочем, и нам сейчас было не лучше…

Я подошел к одному из окон. Море ревело почти у самой террасы. Она вся была залита водой с тающими хлопьями пены. По небу сплошной пеленой неслись облака: редко-редко проглядывала какая-нибудь звездочка и тут же исчезала. Я порадовался, что сегодня не надо идти на встречу с Ингой.

Ветер рванул особенно яростно, где-то вверху зазвенело бьющееся стекло. Толик зло выругался, зачем-то пнул ногой стену. Стене, конечно, ничего не сделалось, а Толик, хромая, отошел к дивану. Меломан вздохнул и встал у окна рядом со мной.

– Давайте решать, что будем делать, – сказал Крис. Он сидел у камина, на своем «командирском» стуле. На коленях у него лежал меч.

– Что делать-то? – спросил Сержан. – Тима поутешаем. Вон он как, бедненький, горюет. Или поблагодарим Толика. Он на той неделе дежурил на восточном мосту, врагам спуску не давал. Вот и раззадорил «тридцатку»…

– Замолчи!

Толик метнулся к Сержану, вырывая из-за пояса меч. Я с ужасом увидел, что деревянное лезвие начинает серебриться, стальнеет.

Сержан отпрыгнул к стене, тоже потянулся к оружию. Но тут между ними оказался Тимур. Секунда – и Толик с Сержаном оказались на полу, скорчившиеся от боли, сразу ставшие одинаково маленькими и беспомощными. А Тимур стоял в каратистской стойке: одна рука у пояса, другая у лица, словно ожидал продолжения.

– Так, бунт подавлен. Спасибо, Тимур, – спокойно произнес Крис. – Еще раз повторяю, для Сержана: никто из нас в случившемся не виноват. Я тоже убивал врагов и тоже отступал… Ладно. Завтра пойдешь на восточный мост, там и проявишь эмоции.

Сержан с Толиком медленно сели в разных углах зала. Тимур устроился между ними, прямо на полу, словно не чувствуя холода. Я заметил, как он переглянулся с Крисом, и внезапно понял: именно они решают судьбу острова.

– Ребята, мы потеряли сегодня четверых бойцов.

– Троих! Костя живой, нечего его отпевать, – вскинулся Толик.

– Он уже не боец. Мы потеряли троих друзей и четверых бойцов. Теперь нам придется очень туго. Еще одна такая драка – и будем запираться в замке.

– Ну уж нет, – твердо сказал Тимур. – Ни за что.

Все зашумели. Запереться в замке, позволив врагам занять мосты и остров, считалось страшным позором. Даже Меломан скинул наушники и включился в спор. Речь шла о том, как повыгоднее расставить наши скудные силы. Я в разговор не вмешивался, стоял и слушал.

– Самое тяжелое место – восточный мост, – подвел итог Крис. – Завтра они могут повторить атаку, а если даже и не повторят… Мы никогда не прощали обид. Туда пойдем я, Тимур и Толик.

– Мало, – резко сказал Меломан.

– Знаю. Но ничего не поделаешь. Ты с Игорьком и Янушем охраняешь южный мост…

– Хорошо. Малёк не подведет.

– Мальков у нас больше нет, все взрослые. Понял, Игорек?

Игорек кивнул. За весь вечер он не сказал еще ни слова.

– Ну а западный мост возьмут Димка с Сержаном.

Меня отправляли на самый безопасный мост.

– А я? – с обидой воскликнул Илья. – Меня забыли?

– Ты будешь дежурить на острове, – доверительно ответил Крис. – И придешь на помощь тем, кому придется совсем плохо.

Он действительно был прирожденным командиром. Оставленный в спокойном месте Илья так и не понял, что его оберегают. Я медленно обвел всех взглядом. И словно увидел нас со стороны. Огромный мраморный зал. Высокие окна, залитые брызгами воды, задернутые темнотой. Мерцающие факелы по стенам. Потрескивающий камин, над ним – алый щит, герб острова. У стены – кожаный, явно современный, немного помятый диван. Я вдруг понял, откуда он здесь взялся – кого-то «сфотографировали» на диване. А по всему залу, в самых разных позах – сидя на стульях, на полу, на спинке дивана, стоя, лежа на составленных стульях (Меломан) – девять полуголых мальчишек, загорелых, увешанных деревянным оружием. Рядом и совсем взрослые парни, как Крис, и такие малыши, как Игорек. И все о чем-то беседуют, что-то обсуждают…

Я услышал, как скрипнула дверь, и сразу наступила тишина. Рита замерла на пороге, словно не решалась войти. Потом тихо сказала:

– Ребята, Костя умер.

Никто не вскрикнул и ничего не сказал. «Они же ждали этого, весь вечер ждали!» – понял я. И во мне что-то не выдержало. Я бросился к двери, оттолкнул Риту, побежал по коридорам. Вправо, вниз по лестнице, к двери, выходящей на остров. Закрыта. Вверх, в какой-то узкий проход, по кривым коридорчикам, где двоим не разойтись, по какой-то винтовой лестнице, вверх, вверх, вверх. Плотно закрытая дверь. Я распахнул ее, и ветер, наполненный дождем, набросился на меня. Вокруг была темнота: море, остров и вся громада замка далеко внизу. Я стоял на площадке дозорной башни. Один в ревущей темноте, под ударами ветра, пытающегося столкнуть меня вниз. Один на все сорок островов, на всю эту чужую планету, на всю Вселенную. У меня не было больше ни врагов, ни друзей… Разве что Инга… Но я уже не знал, есть она на самом деле или я ее просто придумал. И мне не хотелось ни думать об этом, ни горевать, что два дня назад я попался на удочку поддельного фотографа. Я уже не чувствовал обжигающего холода, дождь казался теплым, как вода из-под душа. Я шагнул вперед, навстречу ветру, наткнулся на какие-то перильца и стал через них перелезать…

Надо мной громыхнуло так, словно разорвалось небо. Белая молния зазмеилась над замком. Перекинув одну ногу через перила, я едва не сиганул с двадцатиметровой высоты – куда-то в бушующее между восточным и южным мостами море.

Молния угасла. Я оцепенел, даже не мог сообразить, в какую сторону мне лезть обратно.

Чьи-то руки схватили меня за плечи, стащили на площадку. Под самым ухом я услышал голос Толика:

– Димка, не надо этого, успокойся…

Он крепко держал меня в темноте, наверное, боялся, что я буду вырываться. Мне стало смешно. Он думал, что я… А может, он и правильно думал?

– Толик, отпусти…

– Не отпущу, кто тебя знает, может, ты собрался к Безумному Капитану.

– Ни к кому я не собрался.

– А чего убежал?

Во мне прорвало невидимую плотину, и я почти закричал:

– Толик, я не могу с ними, они там все не люди, а роботы, им никого не жалко, ты один нормальный, да и то…

– Димка, зря ты так. Мы нормальные, а я не лучше и не хуже других. Просто надо держаться, хотя бы на виду друг у друга. Если раскиснешь, то долго не протянешь. – Он говорил спокойно, уговаривая, и мне действительно делалось легче. – Раз уж нам не повезло и мы попали сюда, то надо держаться. Надо быть человеком. У нас не всегда так плохо, как сегодня. Иногда месяцами никого не убивают. Иногда попадают такие интересные новички… У нас жил один парнишка, скрипач, целый год. Знаешь как играл…

То, что он говорил, было неправильно, вывернуто наизнанку. Это было хорошо лишь по чудовищным меркам Островов. Ну что хорошего, что какой-то скрипач жил и, наверное, погиб здесь. Но что-то во мне уже смирилось с этим миром. И я успокаивался, все сильнее и сильнее прижимаясь к Толику, словно он был старше и мог от чего-то меня защитить.

– Толик, а про какого Безумного Капитана ты говорил? – спросил я. Не хотелось уходить вниз, в тепло и свет замка. Мне нужно было еще несколько минут, чтобы прийти в себя окончательно.

– Правда, ты ведь не знаешь про него… – сказал задумчиво Толик. – Еще не замерз?

– Нет.

– Тогда подождем следующей молнии. А ты смотри вперед и слушай, я буду рассказывать.

Он заговорил, и у него даже голос изменился.

– Безумный Капитан – это такой же мальчишка, как мы. То есть был таким же. Он попал на один из островов и прожил там много лет, стал совсем уже взрослым парнем. Он хорошо дрался и, говорят, даже мог завоевать все Острова. Только он этого не хотел, он хотел помочь всем. И тогда он вместе с ребятами со своего острова построил настоящий корабль. Клипер, маленький и быстрый, на котором могли уместиться мальчишки с нескольких островов. На этом клипере он со своими ребятами уплыл с острова. Они долго плыли по океану и нашли настоящую землю, где нет пришельцев и можно жить не воюя. Только они не остались там. Они поплыли обратно, чтобы перевезти туда всех ребят, со всех Островов… Но эти… пришельцы… сделали так, что его корабль не смог приблизиться ни к одному острову. Они хотели, чтобы он уплыл один. А мальчишка поклялся, что все равно прорвется к Островам, даже если ему придется вечно плавать в океане. И вот уже сто лет они носятся по волнам, не взрослеют, не умирают, но и помочь никому не могут. Лишь в самый сильный шторм клипер подходит почти к самым Островам. Но пристать ни к одному так и не может. Иногда их можно увидеть… Когда шторм… сильный…

Он замолчал. А притихший на мгновение ветер взвыл еще сильнее и принялся за нас с новой силой. Толик почти закричал мне в ухо:

– Говорят, если упадешь в воду в сильный шторм, то тебя подберет шлюпка Безумного Капитана. И будешь плавать… на его корабле. Если бы знать, что это правда…

Я хотел сказать ему, что это не правда, а красивая сказка, переделанная легенда о Летучем Голландце. Но не успел. Потому что над головой опять полыхнула белая ветвистая молния, и в ее мертвом свете я увидел нереальный, невозможный, но до жути взаправдашний клипер Безумного Капитана. Тонкий силуэт со вздутыми парусами, почти лежащий на вздыбленных волнах где-то между нами и Тридцатым островом.

Молния погасла. Стало еще темнее, чем раньше. «Галлюцинация, – подумал я. – Как у психа. Тут точно свихнешься».

– Повезло, – глухо сказал Толик. – Я его еще никогда так близко не видел.

11. «Наблюдатель-36 докладывает…»

Я не спал. Другой бы, наверное, уснул, ведь чего только за день не случилось. И правильно бы сделал. А я не смог, у меня такая натура, что перед сном надо во всем разобраться, все разложить по полочкам. А это не получалось. Что-то не сходилось, и я не мог понять что. Ребята… Игорь, Костя… Нет. Ссора Сержана с Толиком? Нет. Безумный Капитан? Тоже нет. Завтрашний день? Нет… Что же кололо в груди? Наверное, все-таки ребята. Но даже не то, что они погибли в бою… На их месте должен был быть я, вот что. Крис отправил меня на другой мост в самый последний момент. Словно знал! Неожиданно я подумал еще и о том, что враги охотились в основном за ребятами моего возраста. В Тимура ведь они даже не стреляли, хотя логичнее было бы первым делом вывести из строя именно его, более старшего и опытного. Конечно, это было полной ерундой, кому и зачем за мной охотиться? Но стало жутковато.

– Димка, – услышал я тихий шепот Игорька. – Димка, ты спишь?

Отвечать не хотелось. Я промолчал, притворяясь спящим. Нам давно было пора отдыхать.

Игорек поднялся и подошел ко мне. Опять прошептал:

– Димка…

Будит он меня, что ли? Тогда почему шепотом? Я лежал неподвижно, притворяясь спящим, даже не решив еще, зачем мне это.

– Димка…

Игорек тихо вышел из комнаты. Выждав секунду, я выскользнул из-под одеяла. Проклятый холод обрушился на меня, словно я прыгнул в холодную воду. Съежившись, я шмыгнул к дверям, вышел в коридор. Было тихо, едва уловимые шаги терялись в ровном гуле ветра. Шторм хоть и притих, но не до конца. Меня вел за Игорьком не слух и, уж конечно, не зрение, а какое-то шестое чувство.

До конца коридора. Вниз по винтовой лестнице. К выходу. Куда он собрался ночью в такую холодину? Но Игорек не стал отпирать наглухо закрытую главную дверь замка. Рядом с ней была в стене еще какая-то дверца, я заметил ее еще вчера, но забыл спросить, куда она ведет. Сейчас я услышал приглушенный стук сдвигаемого засова. Потом дверца открылась с таким скрипом, что можно было перебудить весь замок. Игорек затих. Но никто не собирался просыпаться, лишь я стоял шагах в десяти у него за спиной, и что-то во мне повторяло: «Опасно, опасно, опасно…» Игорек завозился, раздалось шипение, и в руках у него замерцал блеклый огонек: крошечная лампа-коптилка. Я вжался в стену, но огонек светил так слабо, что вряд ли мог меня выдать. Игорек постоял секунду и пошел куда-то вперед и вниз. Я двинул следом. Там оказалась длинная лестница, в конце ее еще одна дверь, опять на засове. За ней был подвал.

Игорек шел по огромному полупустому залу уверенно, явно не в первый раз. Я крался следом, то замечая смутно белеющий в темноте здоровенный дощатый ящик, то задевая за что-то гладкое и круглое – вроде боков огромных бочек. Тут были и полуразвалившаяся мебель, и перевернутая лодка, через которую пришлось перелезать, и просто разные доски. Ничего необычного, подвал как подвал, только что здесь делать ночью?

Потихоньку мы добрались до противоположной стены подвала. Игорек поставил свою коптилку, едва ее не погасив, и подошел к стене. Стена тут была сложена из булыжников, но метрах в полутора от пола в ней виднелась маленькая, с книжку размером, мраморная плита. Она была черная, абсолютно ровная и отблескивала, как зеркало. Игорек медленно прижал к ней ладони и замер.

Я затаил дыхание.

Пламя коптилки замерло в неподвижном воздухе.

Ничего не происходило. Абсолютно ничего. У меня стали мерзнуть ноги. И вдруг я понял. Ну и дурак же я! Это что-то вроде памятника, мемориальной доски. Наверное, тут кто-то похоронен, какой-нибудь герой, завоевавший в свое время соседний остров. Игорек ему молился или просил удачи… или еще чего-нибудь. Представляю, до чего я сам докачусь через пару лет…

Я повернулся, чтобы уйти. И услышал тихий щелчок. А вслед за ним – голос Игорька.

– Наблюдатель номер тридцать шесть докладывает…

Я остолбенел. Это была уже не игра.

– Сегодня, в результате стычки на восточном мосту выбыли из Игры: Игорь Остапенко…

Пауза. Он словно беседовал с кем-то, хоть я и не слышал другого голоса.

– Да. Игорь-длинный… Игорь Остапенко, Игорь, Костя, Ромка.

Пауза.

– Да. Костя уже в замке. От раны. Мазь ее не затянула.

Я вслушивался изо всех сил. Но, кроме его голоса, не было ни звука.

– Нет. Нет. Да. Немного.

Он говорил коротко, отрывисто. И вдруг его голос дрогнул:

– Нет, он ничего не подумал. Он сейчас спит и никуда не ходил.

Игорек говорил про меня!

– Нет, нет, вы же видели, это ведь было снаружи… Крис перерешил в последний момент, я уже не мог сказать. Это случайно…

Долгая-долгая пауза.

– Да, я думаю, он никуда не будет ходить. Наверное, я ошибся… – Его голос упал. – Они ничего не замышляют. Может, они были знакомы раньше? Нет, я не разглядел лица. Я боялся, что меня заметят…

Он почти плакал. Сейчас он отчаянно трусил, я чувствовал это.

– Нет!

Игорек вскрикнул. Сухой треск, синеватый электрический сполох. Игорек дернулся, словно пытался оторвать руки от стены и не мог… Я стиснул зубы, чтобы не закричать и не рвануться к нему. Для чего бы ни притащили нас на этот остров пришельцы, все равно им нужно было следить за нами. Им нужен был шпион. А плохих шпионов наказывают…

Игорек обвис, руки его словно намертво прилипли к стене. Но вот он медленно выпрямился. Тихо, сдавленно произнес:

– Понял… Десять дней наблюдения. И за Крисом… За Крисом постоянно, понял…

Бесшумно, стараясь идти на цыпочках, я направился к выходу. Далекий огонек больше не освещал дороги. Но я выбрался и даже не нашумел. Наверное, мне везло.

Когда я бежал по лестнице, я еще собирался что-то немедленно сделать. Разбудить Криса или Толика: «Игорек – предатель, он шпионит за нами…» Ведь в замке «пришельцы» за нами наблюдать не могли, это я из разговора понял точно. Но будить я никого не стал. Сообразил, что будет дальше…

Забравшись в свою комнату, я постарался вспомнить все книжки про шпионов, какие только читал. Шпионы в этих книжках были разные, но я помнил, что арестовывать их нигде не торопились. Старались обмануть, передать через них неправду…

За стеной замка тихо шелестел ветер – последнее дыхание улетевшей бури. Метрах в пяти от меня, в соседней комнате, спали друзья. А в пустовавшую рядом постель вот-вот должен был вернуться враг. Шпион, из-за которого сегодня… нет, вчера погибли ребята. Смогу ли я ни одним взглядом не выдать того, что знаю? Убедить себя на время, что это было сном… «У вас сегодня один мальчишка дрался…» – говорила Инга. Извини меня, Инга, но сегодня ночью я не приду на встречу. Десять дней наблюдения. Десять дней я буду сидеть тихо как мышь. Я обязан перехитрить врагов, иначе нам никогда не вернуться домой…

Часть вторая

Объединение

1. Побег

Я стоял на террасе у входа на восточный мост. Солнце уже поднялось в зенит, и плечи щипало. За неделю, проведенную на острове, я успел загореть, облезть и сейчас загорал снова.

Море выглядело непривычно спокойным. Всю прошедшую неделю непрерывно штормило, не слишком сильно, но нудно и тоскливо. То набегали тонкие серенькие облака, то вновь палило солнце, но ветер не прекращался ни на минуту. К вечеру с точностью хронометра начинался дождь, а ветер усиливался до шквала. Впрочем, к утру все прекращалось.

Но сегодня у ветра наступил выходной. Флаг острова неподвижным бело-красным лоскутом свисал с древка на сторожевой башне. Розовая громада замка словно подтаяла, утрачивая грозные угловатые очертания. Кольцо стены, опоясывающее замок, походило на исполинскую мраморную корону, упавшую на остров в незапамятные времена. Между замком и «короной» лениво ходила Таня, взбалтывая что-то в стеклянной банке. Наверное, крем – девчонки обещали испечь к обеду торт…

Я взглянул на сторожевую башню. Там было тихо. Дежурь на башне кто-нибудь из малышей, непременно пошел бы проверить, не задремал ли дозорный. Но дежурила Рита, а за нее беспокоиться не стоило. Вздохнув, я прошелся по террасе к северному мосту, потом к западному. Розовые каменные дуги казались абсолютно одинаковыми. Но на самом деле северный мост чуть уже западного, а на восточном – более низкие перила. Это измерили от скуки много лет назад, а потом вырубили цифры на стенах замка. Каждый искал себе занятие на Островах, хотя одно развлечение было на всех общим…

Дежурить на мосты я не ходил уже три дня. Так решил Крис, решил, не объясняя причин, и я не стал спорить. Во-первых, боялся попасть на южный мост, а во-вторых, серьезных стычек все равно не было. Даже с «тридцаткой»… Когда на следующий день после гибели ребят Тимур, Толик и Крис отправились на восточный мост, их встретила целая армия – семеро самых сильных и взрослых ребят Тридцатого острова. Толик потом признался мне, что по-настоящему испугался. Но враги в бой не полезли. Они просто отдежурили до заката, не пытаясь начать драки. Так продолжалось три дня. А потом «тридцатка» стала выходить на дежурства по-нормальному: двое, трое, четверо ребят. Вот только ни один из тех, кто дрался с Тридцать шестым в тот проклятый день, на мосту больше не появлялся. Видимо, их, опасаясь мести, направляли на другие мосты. Но Тимур все равно упорно ходил на восточный мост. Он ждал.

Прищурившись, я быстро взглянул на солнце. Раньше думал, что определять время по солнцу совсем несложно, этому даже не надо учиться. Посмотрел – и сразу понятно, сколько времени. Оказалось, что с непривычки можно ошибиться часа на два. Вот те ребята, кто жил на острове давно, умели определять время по солнцу. Часы на острове были только у Криса и Риты, поневоле приходилось выкручиваться. Толик тоже попал на остров с часами, но уронил их в воду, и они перестали ходить. А у электронных часов Кости еще месяц назад кончились батарейки. Их сейчас носил Тимур – просто как браслет…

Похоже, было около одиннадцати. До обеда далеко… Я прищелкнул языком. Мне хотелось чего-нибудь пожевать – не поесть, а так… Словно дома, где можно взять горсть конфет из кулька или набить карманы печеньем, выходя на улицу. Я задумчиво посмотрел на сторожевую башню. Рита там. В кухне одна Лера. А у нее выпросить можно все что угодно. Я неторопливо двинулся к одной из выходящих на террасу дверей. И в эту секунду за спиной сверкнуло, от стен замка полыхнул розовый отсвет.

Обернувшись, я уже догадывался, что это за свет. Ни один из последних вечеров в замке не проходил без разговоров об этом.

Метрах в двадцати от стен замка, на берегу озера, там, где высилась аккуратная горка белого песка, что-то происходило. Невысоко над песком, от силы метрах в трех, ворочалось в воздухе, разгоралось то ярче, то слабее фиолетовое сияние. Больше всего оно походило на облачко или клочок тумана, подсвеченный изнутри яркой лампой. Но одновременно облачко казалось упругим и твердым. Может быть, потому, что в его глубине явственно угадывалось что-то тяжелое, похожее на маленькую человеческую фигурку…

Я с радостным воплем скатился по лестнице вниз. Налетел на Таню, которая сразу все сообразила и бросилась за мной. Мы выскочили из ворот замка и остановились.

Фиолетовое сияние уже гасло. В воздухе остался висеть неподвижный, словно залитый в прозрачную стеклянную глыбу мальчишка лет двенадцати: в ярко-оранжевой майке, светлых бежевых брюках, с перекинутой через плечо спортивной сумкой. Но поразило меня не это – подобной картины я и ожидал. Самым удивительным оказалась поза мальчишки, его развевающиеся на несуществующем ветру волосы, протянутая вверх сумка, вздувшаяся на спине пузырем майка. Выглядел мальчишка так, словно его действительно сфотографировали в момент падения, а теперь подвесили в воздухе фотографию.

Миновала еще секунда, и все пришло в движение. Мальчик кувыркнулся и шлепнулся на песок. До нас с Танькой донесся его слабый вскрик. Не сговариваясь, мы бросились по пологому склону «посадочной горки».

Мальчишка успел подняться и теперь сидел, зябко обхватив плечи руками. Лицо его на глазах становилось белым, испуганным. Он торопливо переводил взгляд с нас на замок и обратно. Сумка валялась в стороне, и из открывшегося кармашка высыпались разноцветные фломастеры и ручки, маленький плоский калькулятор.

– Привет! – неловко улыбаясь, сказал я. – Не бойся!

Новенький вскочил, метнулся к своей сумке, стал торопливо раздергивать застежку-«молнию» на ней.

– Ты чего? – Таня шагнула к нему, дотронулась до плеча.

Мальчишка замер. Потом жалобно, с вопросительной интонацией произнес:

– Вэа эм ай?

– Что? Так ты не русский? – Я понял вопрос, но не знал, сумею ли составить ответ на английском.

– Ху ар ю? – глядя на меня, тихо спросил мальчишка.

Таня хихикнула. Я строго посмотрел на нее, сказал:

– Он англичанин, ясно? Придется Криса ждать…

* * *

Если бы мне было известно, чем сейчас занят Крис, я не дожидался бы его возвращения на теплом песочке Тридцать шестого острова. Я спешил бы к нему. Но лишь вечером Меломан рассказал мне, как проходило их дежурство…

На южном мосту было неспокойно с самого утра. Крис пришел туда с Меломаном, рассчитывая если не отдохнуть, то хотя бы не ввязываться в драки. Но Двадцать четвертый остров отправил дежурить на пост пятерых. Если они и не собирались напасть, то искушение оказалось слишком велико – такой численный перевес выпадает редко. Сдерживало их только то, что они хорошо знали Криса и побаивались с ним связываться. Но с каждым часом пятерка с Двадцать четвертого все больше распаляла друг друга. Крис несколько раз оглядывался на далекий замок – не идет ли подмога? На сторожевой башне Рита, она должна понять, что такое пятеро против двоих. Но мост оставался пустынным.

…Крис не мог знать, что в эту минуту и Рита, и Димка, и младшие девчонки толкутся вокруг их новенького товарища, подсказывая и вспоминая английские слова, пытаясь с ним объясниться. А новенький стоит, озираясь, то и дело переводя взгляд на замок, и прижимает к груди спортивную сумку с расстегнутым кармашком…

Двадцать четвертый остров не мог упустить редкостного шанса. Рослый, постарше Криса парень пошел вперед. Оттеснив плечом Меломана и доставая меч из перевязи, Крис выступил ему навстречу.

– Один на один?

Парень кивнул. Крис остановился, оценивая свои шансы. Шансов было немного. Своего противника он видел на мосту с детства. Когда Крис попал на остров, тот уже умел неплохо драться, и его редкие появления на южном мосту предвещали тяжелый день… К тому же он был сильнее.

Коротко, гортанно крикнув, парень прыгнул вперед. Крис уклонился, пытаясь ударить сбоку. Но тот отбил удар и отскочил назад.

– Молодец, Генка! – выкрикнул кто-то. Тот ухмыльнулся и снова бросился вперед.

Через минуту Крис разобрался в его манере боя. Генка нападал, пытался ударить и молниеносно отступал. Он не то чтобы хорошо владел мечом, но взрослая уже сила делала каждый его выпад смертельно опасным. А уворачивался от ударов Генка с кошачьей ловкостью.

– Дай подменю, – сказал из-за спины Меломан. Крис даже не стал отвечать. Это был его бой. Игорю-Меломану не выстоять – ему просто не хватит сил парировать удары.

– Генка! Генка! – кричали четверо его товарищей. Нет, трое… Краем глаза Крис заметил, что один не кричал. И еще была какая-то непонятность в его облике, вот только какая…

– Бей тридцать шестых! Бей алощитников! Генка, руби!

Крис стал уставать. Пальцы онемели и с трудом сжимали холодную рукоять меча.

– Генка! Генка! Генка!

Он отбил удар, но стальной клинок, выбивая искры, скользнул вдоль лезвия его меча. Руку обожгло, по кисти разлилась липкая теплота. Крис перехватил меч в левую руку, отступил. Это был конец… Но и Генка остановился. С чего бы так? Неужели он пощадит его, как в прошлую драку Димка пожалел отставшую девчонку?

– Эй, щенки, – скучающим голосом произнес Генка, – кто хочет его добить? Может, ты, Инга?

Инга еще не двинулась с места, а Крис уже понял – это та самая девчонка. Вот почему она молчала… Девчонка шла к Крису, но ему не становилось страшно. И лишь когда Инга поравнялась с Генкой, Меломан, жарко дышавший за спиной, выдохнул:

– У нее деревянный меч!

Слишком громко, его услышали и враги. И сама Инга. Она повернулась к Генке:

– Защищайся!

Рядом с рослым мускулистым Генкой Инга казалась еще младше. Хрупкая девчонка лет четырнадцати, темноволосая и большеглазая. «Защищайся» прозвучало у нее скорее просительно, чем угрожающе.

– Ах ты, сволочь, – взревел Генка, – значит, верно…

Он выругался грязно и зло, у себя Крис никому не позволял так ругаться. И поднял меч над головой: таким ударом можно было разрубить напополам и взрослого. Но опоздал. Инга уже ударила – неумело, просто двумя руками пихнула меч вперед.

Генка схватился за живот, за вошедшее в тело лезвие и удивленно уставился на Ингу – та, побледнев, отступала к Крису, и окровавленный меч вытягивался из Генки, полосуя ему пальцы.

– Паскуда, обоих вас кончать… – прохрипел Генка, опускаясь на мост.

Инга ткнулась спиной в Криса и замерла, продолжая сжимать выставленный вперед меч. Ее била дрожь.

Крис обнял ее правой рукой, та была в крови, но девчонка не сделала попытки отстраниться.

– Ты знаешь, что перебежчик не возвращается на Землю, даже если его остров побеждает? – спросил Крис.

– Что? Знаю… – Инга вдруг обмякла, перегнулась, почти повисла на руке Криса, и в ране запульсировала дикая, выворачивающая тело боль. Пытаясь задавить ее, Крис прошипел: «Отходим» – и стал пятиться. Свернувшегося клубком Генку оттаскивали его товарищи, совершенно обалдевшие от случившегося.

2. Разоблачение

Никогда не поверю, что у меня был такой же ошарашенный вид после прибытия на остров, как у Тома. Мы еле-еле вытянули, как его звать: от наших бесконечных «вот из ю нэйм?» в ушах звенело, когда он наконец произнес свое имя. Потом мы повели Тома в замок, но он уперся, и пришлось остаться снаружи. Рита знала английский получше нас, наверное, ее учил Крис, но и она ничего не смогла объяснить Тому. Он или молчал, или начинал говорить так торопливо и сбивчиво, что мы не могли разобрать ни слова. А еще Том постоянно щипал себя за руку и протирал глаза. Вначале мне это казалось смешным, потом стало жалко мальчишку. А затем снова разобрал смех. Я представил, что к вечеру Том окажется с красными глазами и в синяках. А все из-за недоверчивости…

– Что за шум? Пополнение прибыло?

Мы разом вскинули головы. С южного моста, облокотившись на перила, смотрел Крис. Он разделся до пояса, но, только разглядев обмотанную набрякшей футболкой правую кисть, я понял, что это не от любви к загару. Рита, сообразив, в чем дело, ойкнула и метнулась к воротам замка. Я побежал следом. Если Меломан остался дежурить в одиночку, его необходимо выручать… Но Крис выглядел абсолютно спокойным. Похоже, Игорю ничего не угрожало.

Рита первым делом принялась перебинтовывать рану Криса. Откуда у нее взялись бинт и мазь, я так и не сообразил. В кармане она их таскает, что ли… Подойдя к ним, я спросил:

– Мне на южный мост?

Крис пожал плечами, с деланной небрежностью ответил:

– Как хочешь. Игорь может достоять и один, все разбежались.

Странно он на меня смотрел, насмешливо и в то же время с уважением. Так смотрят на детей, сделавших что-то не по возрасту умное.

– У нас новенький.

Крис кивнул.

– Англичанин… или американец.

Вот теперь наш предводитель оживился:

– Двое в один день, совсем неплохо. Рита, бинтуй быстрее.

– А почему двое? – завязывая бинт, спросила Рита. – Или англоязычные народы в бою стоят двоих?

Засмеявшись, Крис высвободил руку. Зубами и свободной рукой начал затягивать бинт потуже.

– Ты плохо бинтуешь, Рита. Надо делать повязку плотнее, тогда мазь быстрее всасывается… А в бою одинаковы все, иногда даже девчонки умеют сражаться. Соблаговолите обернуться, мисс Острый Язык.

Мы с Ритой обернулись одновременно. И я почувствовал, как лицо у меня растягивается в невольной счастливой улыбке. Присев на подоконник одного из открывающихся на террасу окон, поправляя обеими руками растрепанную прическу, на меня смотрела Инга.

– Ты…

– Нет, моя тень.

– Дима, вы знакомы? – удивленно спросила Рита.

Я замялся. Мы же собирались держать это в тайне… Но заговорил Крис:

– Первым ее вопросом было: «С Димой ничего не случилось?»

Инга покраснела. Но Рита не обратила на это ни малейшего внимания.

– Неужели с другого острова? Решила перейти к нам?

Крис пошел к лестнице и, уже спускаясь, крикнул:

– Рита, о том, что они знакомы, говорить не стоит. О'кей?

Молча кивнув, Рита подошла к Инге и спросила:

– Ты не ранена?

На светло-желтой блузке Инги бурели подсохшие пятна.

– Нет, это не моя кровь.

Они не обращали на меня ни малейшего внимания. Стояли с видом давних подружек и разговаривали вполголоса.

– У нас хороший остров, вот увидишь. И девчонок четыре… пять теперь. Тане двенадцать, Лере десять, а Оля совсем малышка. У вас было много девчонок?

– Нет, три: Лорка, Айна и я.

Рита сочувственно кивнула.

– Понятно… Пошли ко мне, переоденешься, а твою блузку постираем.

– Пойдем.

Я молча таращил на них глаза. Ну ладно, ставшая разговорчивой Рита – это еще куда ни шло. Но Инга, разыгрывающая из себя пай-девочку и глядящая на Риту послушнее, чем первоклассница на учительницу! Это не лезло ни в какие ворота.

Девчонки направились к двери. Я шагнул следом и ни с того ни с сего охрипшим голосом спросил:

– Инга, а…

– Вечером, Дима, вечером… – Инга повернулась и вдруг показала мне язык.

Вздохнув, я пошел к другой лестнице. Инга может злиться сколько ее душе угодно. Но прийти на встречу с ней я не мог.

Том оказался австралийцем. Когда я спустился, Крис уже пересказывал притихшим девчонкам его историю.

Пожалуй, он был единственным, кто мог поблагодарить пришельцев за свое похищение. Тома «сфотографировали», когда он падал с седьмого этажа. Как он ухитрился выпасть, Том не объяснил. Зато красочно описывал свои чувства в момент, когда вместо стремительно приближающегося асфальта под ним оказался тропический островок. Как он смущенно объяснил, первой его версией было, что он попал в рай.

Предположение о рае Крис перевел, давясь от смеха. Но рассказывать Тому о нашей далеко не райской жизни не стал. Видимо, это было правилом – не вываливать на новичка сразу все ожидающие его трудности.

Глядя на постепенно оживляющегося Тома, с любопытством расспрашивающего нас об острове, о «волшебных» мостах, я не мог отделаться от мысли, что двойник его, то есть не двойник, а настоящий Том, лежит сейчас на асфальте. И никакая мазь не сможет затянуть его раны…

Если у нас оставалось хотя бы сомнительное утешение – двойник на Земле, то этот мальчишка был один на всю Вселенную.

До вечера мы ходили с ним по замку, знакомя Тома с расположением комнат и потихоньку раскрывая все новые и новые детали Игры. Когда начали возвращаться с мостов ребята, Том знал все. К моему удивлению, отреагировал он довольно спокойно. Наверное, не воспринял рассказ всерьез…

Несколько раз мы сталкивались с Ритой и Ингой. Девчонки со скучающими лицами проходили мимо нас и тут же начинали хихикать. Я посмотрел на Криса – он улыбался. Его происходящее тоже забавляло, но я, хоть убей, ничего смешного не видел.

Первым пришел с дежурства Меломан. Удивленно взглянул на Тома, попытался что-то ему сказать по-английски, потом засмеялся и попросил Криса перевести: «Очень рад увидеть новое лицо, хоть это и эгоистично». Крис с серьезным видом перевел. А Меломан тихо спросил меня:

– Новенькую видел?

Я насторожился.

– Да.

– Красивая, правда?

Я растерялся. Мы с Ингой знакомы так давно, что я об этом не задумывался.

– Ничего…

Меломан хмыкнул, водружая на голову наушники.

– Ничего… Сказал тоже. Черт, опять звук тянет. На этих дурацких островах плейер плохо заряжается, словно от электрических ламп, а не от солнца.

Я насторожился.

– Здесь чужое солнце, Игорь.

– Я понимаю. И все равно обидно.

С восточного моста пришли Игорек и Януш. У Януша вид был довольный, у Игорька скучный – верный признак того, что день прошел без стычек. Быстро взглянув на меня, Игорек отвел глаза. Иногда у меня возникало мерзкое чувство, что он знает, как я выследил его ночью в подвале…

– У нас новенький, – сообщил Крис.

Януш нерешительно улыбнулся. Тщательно выговаривая слова, спросил:

– Ты откуда попал?

Он был очень молчаливым, Януш. А в разговоре всегда старался говорить абсолютно правильно, хотя у него не слишком получалось.

– Он англичанин, – встрял Игорь.

– Австралиец, – поправил я.

– А, какая разница… – махнул рукой Меломан. – Главное, что знает только английский.

– Попади ты на Восемнадцатый, – беззлобно сказал Крис, – тоже знал бы английский. А про тебя говорили бы: «Он турок».

Тут на западном мосту показались три маленькие фигурки.

– Наконец-то, – с удовлетворением сказал Крис. – Хороший день.

Вечером я убедился, что появление Инги ошарашило всех куда больше, чем появление Тома. Может быть, потому, что перебежчики на Островах куда большая редкость, чем обычное «сфотографированное» пополнение. А может, и не из-за этого…

После ужина никто не спешил расходиться. Крис коротко пересказал нам последние новости с Земли, те, что знал Том: мировой войны нет, Штаты вывели войска из какой-то страны, из какой – Том не помнит, а в России какие-то выборы прошли. Больше ничего о нашей стране Том не знал, ну а новости из жизни города Джералдтон нас не слишком интересовали. Крис продолжал беседовать с Томом, Януш лежал на диване, уставившись в потолок, а остальные постепенно собрались вокруг Инги.

Она сидела у камина; напротив нее верхом на стуле устроился Тимур. Инга что-то с улыбкой рассказывала, ребята как завороженные слушали. Некоторое время я оставался в сторонке, потом не выдержал и подошел ближе.

– …а Гарик, он такой тощий, носатый, ну, кавказец, говорил, что лучше будет драться один против двоих, чем против того парня, который фехтует двумя мечами…

Лицо у Тимура было растерянно-довольное, уши горели. Я постоял, слушая Ингу, потом небрежно произнес:

– Инга, ты совсем Тимура заболтала. Я-то ладно, с семи лет тебя слушаю. А ребята с непривычки и поверить могут.

Наступила тишина. Тимур посмотрел на меня, усмехнулся и уставился в огонь. Инга с вызовом повернулась ко мне. Меломан покачал головой и включил своей плейер на полную громкость. Крис шагнул ближе. И лишь Илья с восторгом спросил:

– Так вы знакомы, да? А чего раньше не говорили?

Я закусил губу. Глянул вбок, выискивая Игорька. И увидел, как он выскальзывает в полуоткрытую дверь.

– Крис… – выдохнул я. – Игорек.

Крис дернулся, словно его ударили. Помедлил неуловимую долю секунды. И закричал:

– Тим, Толька! Взять Малька!

Мы бросились к двери одновременно. Но первым, опередив и меня, и Тимура, в коридор выскочил Толик.

3. Ночь открытий и утро решений

Игорька догнали, когда он отпирал ведущую в подвал дверь. Толик схватил его за плечо, дернул, разворачивая к себе, коротко выпалил:

– Стой… Куда бежишь-то?..

Тускло, красноватым пламенем горящий в конце коридора факел окутывал их неясным полумраком. Игорек взглянул на Толика чужими, неподвижными глазами и тихо произнес:

– Я что, не могу идти, куда мне нужно?

– Да все ты можешь, только чего убегать-то? Слышал, Крис просил подождать? И чего тебе тут сдалось?

– Сейчас объясню…

Игорек резко коленом ударил Толика в низ живота. Тот скорчился, отступая на шаг, выдавил:

– Ты что, одурел?

Игорек уже раскрыл дверь, ринулся вниз – и полетел на пол, сбитый ударом Толика. Все еще морщась от боли, Толик чуть виновато сказал:

– Сам напросился, Малёк. Своих так…

Ответный удар отбросил его к стене. Игорек опять метнулся к двери – и натолкнулся на Тимура.

– Тебя же просили стоять на месте, – равнодушным, скучным голосом сказал Тимур.

Затравленно обернувшись, Игорек увидел подбегающего со мной Криса. По лестнице сбегали остальные.

– Тим, пусти…

– Нет.

Сорвав с пояса кинжал, Игорек ударил им Тимура.

Когда подоспели ребята, все уже закончилось. Игорек лежал на полу, навзничь, раскинув руки, словно придавленный невидимым, страшно тяжелым грузом. Поддерживаемый Толиком Тимур стоял рядом, ощупывая правый бок. На прорванной футболке проступало маленькое алое пятно.

– Тим, держись… – Крис подхватил его под руку. Теперь они с Толиком держали Тимура с двух сторон. – Идти можешь?

Подоспевшая Рита сдавленно вскрикнула. От ран в печень умирали часто. И мазь не всегда помогала.

– Да все в порядке… – Тимур с видимым усилием улыбнулся. – Царапина… Кинжал-то деревянным остался. Бил насмерть, а захотеть моей смерти не смог.

Крис недоверчиво осмотрел ранку. Покачал головой.

– Повезло… А что… с этим?

– Минут через двадцать оклемается.

– Ясно.

Присев возле Игорька, Крис быстро и умело связал ему руки ремнем. Прижимающаяся к Рите Таня тихо заплакала. Илья раскрыл рот, собираясь что-то спросить, да так и не решился.

– Тащите его в зал.

Закончив свою работу, Крис брезгливо отряхнул руки. Толик молча взвалил Игорька на плечи, понес, согнувшись. Сержан, не выдержав, схватил Криса за рукав, закричал:

– Да что происходит? Зачем мы за ним гнались? Отчего драка? Объясняй, командир! Ты приказывал догнать Игорька!

Крис поискал глазами меня, кивнул:

– Говори. Ты, кажется, знаешь больше меня.

Наступила тишина. Я облизнул пересохшие губы.

– Ну, если коротко… Он шпион.

– Чушь! – Сержан даже дернулся от возмущения. – Чей шпион? Двадцать четвертого острова? Или…

– Пришельцев.

* * *

Из Тронного зала выгнали только младших девчонок. Леру и Олю без всякого сожаления отправили спать, они и возражать не посмели. А остальные молча слушали мой рассказ. Про то, как я встретил Ингу. Как мы догадались, что на островах живут двойники. Как выследил Игорька в подвале, за «докладом». И как мне целую неделю пришлось вести себя тише воды ниже травы…

– Инга, – прервал я на мгновение рассказ, – ты приходила на мост?

Она кивнула. И, помедлив, добавила:

– Четыре дня подряд.

Лежащий на диване Игорек зашевелился. Я посмотрел на него и закончил:

– Ну а сегодня… Видимо, нас с Ингой заметили на мосту, но не разобрались, с кем я встречался. Тогда и дали Игорьку задание: выяснить это. Сегодня он догадался и на радостях дал промашку. Слишком быстро бросился доносить, я сообразил, в чем дело. И Крис тоже понял…

– Я давно догадывался, Дима. Я был бы очень и очень плохим командиром, если бы не догадывался. – Крис подошел к дивану. – Ты слышал, в чем тебя обвиняют. Ты уже минут десять как пришел в себя, Игорек.

– Руки развяжите, – тихо сказал Малёк.

– Нет. Ты слишком хорошо дерешься. Странно, да? Меньше всех тренируешься, самый младший, а дерешься наравне со мной и Тимуром.

– Значит, способный.

– Мы сейчас не шутим, Игорек. То, что рассказал Дима, правда?

– Нет! – Игорек приподнялся, сел. – Я решил его разыграть, а он поверил.

– Врешь. Уже на другой день на тот мост, где должен был дежурить Дима, напали. Если бы я не перестраховался… Но я вспомнил Поля. Два года назад, после вашей ссоры, ты точно так же убегал на минуту после развода. И Поля убили вместе со всеми, кто дежурил с ним на мосту. Сколько ребят ты предал, Игорек? Костя, Ромка, Игорь, Поль…

– Неправда! – Игорьку было страшно, невыносимо страшно. Он ежился, отодвигаясь по дивану от Криса, лицо у него стало серым, неживым. – Крис, ну не так все это! Просто совпало…

Он вдруг заревел. Взахлеб, по-детски, уткнув лицо в связанные руки. Ребята смущенно переглянулись, Рита нерешительно шагнула к Игорьку. Сержан угрюмо произнес:

– Крис, это не доказательства. Действительно могло совпасть.

Крис оставался невозмутимым. Дикая это была картина: плачущий связанный мальчишка, над ним пылающие факелы, а рядом – высокий взрослый парень с холодным, спокойным лицом, забинтованной рукой и длинным деревянным мечом на поясе.

– Хорошо, Игорек. Возможно, я ошибаюсь. Сейчас мы сходим в подвал, все вместе, и посмотрим на ту странную доску. Даже попробуем прижать к ней руки и понаблюдаем, что произойдет.

– Гад… – прошипел Игорек, не поднимая лица. – Дурак. Ну идите, проверяйте…

– Может, и гад, для тебя, – согласился Крис. – Но не дурак!

Он рывком запрокинул Игорьку голову. Дернул за ремень, связывающий ему руки.

– Малёк, да ты настоящий супермен! За две минуты наполовину перегрызть пластмассовый ремень!

– Сволочь! – захлебываясь слезами, закричал Игорек. – А я тебя жалел, не говорил, что…

Крис с размаху ударил его по лицу.

– И не скажешь. Ребятам это не нужно, а со своими хозяевами ты отговорился… По-моему, он себя выдал, кто как думает?

– Не надо его бить! – выкрикнул Тимур.

– Бить придется, Тим. Он должен сказать нам, что знает. А он не захочет.

– Я ничего не скажу! Ничего!

– Скажешь. Рита, Инга, уходите. И захватите Илью.

– Почему? – возмутился Илья.

– Тебе рано смотреть на то, что здесь будет. А девчонкам вообще не стоит.

Повернувшись к Тому, непонимающе наблюдавшему за событиями, Крис быстро заговорил по-английски. Том кивнул и вышел вслед за Ильей.

– Возьми его к себе в комнату! – крикнул им вслед Крис. И добавил, обращаясь к остальным: – Можете оставаться.

– Извини, Крис, но я, пожалуй, тоже уйду. – Меломан аккуратно смотал наушники, выключил плейер. – Он себя выдал, но я не хочу смотреть на то, что здесь будет. Мне, наверное, уже поздно.

Крис кивнул и повернулся к Игорьку:

– Ты будешь говорить?

Он замотал головой, со страхом смотря на Криса.

– Как знаешь.

– Ты не станешь ничего делать!

– Стану. – Крис взял в руки меч. Игорек взглянул на клинок и в ужасе отвернулся. Похоже, для него меч стал настоящим.

– Видишь, я не притворяюсь Я потом возненавижу сам себя, но сейчас я вспомню Костю… Игоря…

Клинок приближался к лицу Игорька. Я зажмурился. И услышал визг:

– Я скажу! Все! Все!

По щеке Малька тянулась длинная царапина. Неглубокая.

– Я и не сомневался, – откладывая меч, произнес Крис – Говори.

Он знал не слишком много. А может быть, не стал рассказывать всего, что знал…

Его «завербовали» через месяц после прибытия на остров. Семилетний мальчишка, выбравшийся ночью из замка – то ли на спор, то ли от излишней храбрости, – он потерял сознание и очнулся в комнате с «круглыми серыми стенами». И на вопрос, заданный бесплотным нечеловеческим голосом, смог ответить лишь однозначно. Да, он был согласен рассказывать о происходящем на острове в обмен на обещание вернуть его домой. Вернуть, если он «все сделает правильно». И он старался.

Игорек никогда не видел своих хозяев. Пришельцы так и остались для него бесплотным голосом – вначале из стен комнаты, где его продержали несколько часов, потом из «каменной плиты» – устройства связи. С ним сделали что-то такое, давшее ему ловкость и автоматические, отточенные приемы боя на мечах, чтобы риск свелся для него к минимуму. А для врагов со своего острова существовал еще один прием, абсолютно неотразимый. Надо было лишь сообщить, кто и как ему мешает и на каком мосту он будет дежурить. Остальное делали «враги» с чужого острова. Наверное, атаку готовили такие же «наблюдатели», как и сам Игорек, ведь и он помогал устранять мальчишек с соседних островов, подчиняясь приказам пришельцев. Он устроил драку, в которой убили Рауля с Двадцать четвертого, и сам заколол Арнольда с Двенадцатого. Не потому, что они чем-то ему мешали, и не из-за жестокости. Просто ему приказали. Подлецам во всем мире было бы очень скучно жить, не существуй такое понятие, как приказ.

Почему пришельцев так заинтересовала и напугала ночная встреча Димы с кем-то из врагов, Игорек не знал. Но исправно сообщил, куда идет дежурить Дима.

Нападение не достигло своей цели, и Малька наказали. Электрический ток, как всегда, когда они были им недовольны. Но зато пообещали, что если он найдет таинственного Диминого собеседника, то это будет его последним заданием.

Игорек заплакал снова.

– Я был бы сейчас дома, с мамой…

Крис сочувственно кивнул:

– Какие же мы негодяи. Помешали ребеночку к маме вернуться… А что случилось бы с ними? С Димкой и Ингой?

– Не знаю…

– Все ты знаешь. Как выходишь на связь?

– Надо прижать руки к плите… И все.

– А как еще они могут следить за нами?

– В замке – никак. Они знают только то, что я им сообщаю. А на острове, на мостах, они сами все видят.

Толик недоверчиво хмыкнул. Крис пожал плечами:

– Врешь.

– Не врет, – вмешался я. – Я слышал из его разговора, что внутри замка они нас не контролируют.

Крис посмотрел на ребят:

– Что будем с ним делать? Дима, Тимур, Толик?

Никто не ответил. Крис сжал губы.

– Хорошо, тогда я решу сам.

Игорек напрягся.

– Ты заслуживаешь смерти. И мы приговариваем тебя к ней. Но приговор откладывается… на неопределенный срок. Тимур!

Тимур поднялся со стула, морщась, потер бок.

– Отведи его в комнату под сторожевой башней, ту, что с железной дверью и без окон, и приходи на Совет.

– Не убежит? – задумчиво спросил Сержан.

– Нет. – Крис покачал головой. – Я сам там сидел… пять лет назад. Помнишь, Тим?

– Помню. Вставай!

Игорек вскочил. Тимур подтолкнул его к двери, вышел следом.

– А теперь, – сказал Крис, – будем решать, что делать нам.

Мы расходились уже под утро, в половине четвертого. Тимур с Янушем гасили недогоревшие факелы, а остальные быстро направились к своим комнатам. Перед дневными дежурствами надо было хоть немного поспать… Я долго шарил по стене в темном коридоре, пока не нашел свою дверь.

Теперь мне предстояло жить одному. И я даже не мог решить, лучше ли это, чем ночевать рядом с врагом. Правое крыло замка, где находилась комната, было совершенно пустынно. Еще две комнаты в этом коридоре раньше занимали ребята, погибшие на восточном мосту. Погибшие вместо меня.

– Дима!

Меня тихо окликнули из темноты, и я испуганно обернулся. От серого проема окна отделилась тонкая фигурка.

– Вы так долго совещались, я чуть стоя не заснула.

– Зашла бы в комнату, – растерянно сказал я.

Наступила неловкая пауза. Инга, невидимая в темноте, молчала, и я слышал лишь ровный шум моря за стенами замка.

– Мы не пытали Игорька, – сказал я наконец. – Он струсил, сам все рассказал.

– Мы видели с Ритой, как Тимур его запирал.

Инга, оказывается, стояла совсем рядом. Я почувствовал ее дыхание на щеке. Инга, наверное, тоже, потому что отодвинулась в глубь коридора.

– Я с Ритой разговаривала, спать совсем не хотелось, – тихо произнесла она. – Потом вспомнила, что забыла тебе рассказать… Помнишь, я вечером Тимуру говорила, как о нем Гарик отзывался.

Я улыбнулся. Не потому, что стало весело.

– Помню.

– Гарик потом добавил, что мало нам, то есть им этого самурая с двумя мечами, теперь еще один появился, ничуть не лучше. Это он про тебя.

– Он не самурай, он из Алма-Аты, – пробормотал я, чувствуя, как улыбка становится нормальной, а уши горят, как у Тимура накануне. Того и гляди засветятся в темноте.

– Я пойду, Рита ждет. – Инга растворилась в ночи. А я еще с минуту стоял у двери, слушая удаляющиеся шаги.

4. Дипломатия деревянных мечей

Я редко бывал на Северном Холме. Во-первых, это довольно далеко от замка. Во-вторых, тут нет ничего интересного. Так я думал раньше…

Оказалось, что обрывистый берег Северного Холма – единственное место на острове, где всегда есть волны. В любую погоду, даже самую безветренную, в любое время дня и, наверное, ночи… После рассказа Игорька мне вовсе не хотелось гулять по ночам.

Волны возникали метрах в двадцати от берега, там, где кончалось мелководье. Стоило невидимым с холма колебаниям океанской глади достичь этой линии, как вода вскипала, разбрызгивалась пенистой, шипящей волной. Все ускоряя и ускоряя свой бег, вырастая, она ударяла в подножие холма – и исчезала. Лишь затихающий обиженный рокот повисал в воздухе. А к берегу уже неслась новая волна. Рано или поздно океан сточит, размоет Северный Холм. Остров станет ровным и скучным, как пустая тарелка. И лишь замок Алого Щита будет возвышаться на ней недоеденным пирожным.

Я лежал на вершине холма, метрах в пяти от осыпающегося, обрывистого склона. Сухая, выжженная солнцем трава колола живот. Я давно уже не носил рубашку, ограничиваясь джинсами. Вообще стал привыкать к жизни на острове. А ведь не прошло и трех недель. У меня появились новые друзья и новые привычки, своя манера боя на мечах и свое место за круглым столом Совета. И даже свое любимое место на острове.

Здесь всегда было очень тихо. Конечно, шумели волны, но уже через минуту этот звук никто не замечал. Оставался заросший травой склон, прозрачное чистое небо, ровное дыхание океана. А может быть, моря, кто его знает. Казалось, мир вокруг замер, уснул, даже солнце остановилось в небе. И пока я лежу, глядя на вечный бег волн, на Островах не случится никакого зла, никакой несправедливости. Мечи так и останутся деревянными, а дозоры на мостах будут сонно загорать на солнцепеке. Мне очень хотелось рассказать все это Инге, только я не знал, поймет ли она меня. Впрочем, последние дни мы не ссорились. А сегодня именно нам принадлежит самая опасная роль в придуманном Крисом плане…

Рывком, сгоняя дремоту, я поднялся с травы. Пошел вниз, к замку, едва сдерживая искушение обернуться. С северного берега самый красивый вид на океан – может быть, потому, что там нет других островов. Там до самого горизонта акварельная голубизна. Там – свобода.

Девчонки еще сидели в Риткиной комнате, лишь самая маленькая, Оля, с обиженным видом «гуляла» по коридору. Я состроил ей гримасу, она ответила тем же.

Осторожно постучал в дверь. Мне ответили взрыв смеха и Риткин голос:

– Димочка, подожди пять минут!

«Димочка!» Назови меня так Инга, я бы наверняка обрадовался. Но от Риты это прозвучало снисходительно-насмешливо. Я даже оглянулся – не слышала ли Оля. Но та хмуро водила пальцем по оконному стеклу, не обращая на меня ни малейшего внимания. Стекло было грязным – за пальцем тянулись белесые следы.

– Рисуешь?

– Ага. Елку.

На окне действительно возникала елка. Оля привстала на цыпочки, выводя на верхушке кособокую звезду.

– Я хочу Новый год, – разъяснила она. – Чтоб снег шел…

Оля была смешной девчонкой. Маленькая, худенькая и ужасно самостоятельная. Но грустной я ее видел первый раз, да еще по такому смешному поводу…

– Да что в ней хорошего, в зиме-то? – спросил я.

– Меня перед новогодней елкой украли, – вырисовывая вокруг елки хоровод, ответила Оля. – Я все думаю, думаю, что мне хотели подарить…

Почти никто на острове не захотел считать себя двойником. Нет, с нами не спорили. Но все упорно говорили о себе в единственном числе. «Меня украли…»

Из комнаты вышла Инга. Спросила:

– Дим, ты уже готов?

– Только-только собрался, – покорно ответил я. Все, что могло пригодиться на острове, было у меня с собой. В кармане джинсов – бинт, пропитанный заживляющей мазью, на поясе – меч в простой ременной петле. Ножны не требовались, для меня меч был деревянным. Мы вышли на южный мост. Инга чуть отстала, шла у перил, поглядывая на воду. Меч она сегодня с собой не взяла – в драку ее пускать никто не собирался.

– Димка, а если мы не вернемся, то так и проживем всю жизнь на острове? – то ли спросила, то ли просто подумала вслух Инга.

– Да. Но мы вернемся, обязательно.

– А если нет… Дим, давай тогда убежим?

– Куда?

– Все равно куда. Построим лодку и уплывем.

– Лодка в подвале есть, – зачем-то сказал я. – Сам видел.

– Дим, значит, ты согласен? Я одна боюсь, а с тобой мне не страшно. Убежим?

Остановившись, я с удивлением посмотрел на Ингу. Неужели это та самая девчонка, с которой я дрался в детском саду, кидался снежками в школе, ходил к ней на дни рождения, помогал переправляться через быструю холодную речушку в турпоходе? От той Инги остались красивое лицо, негромкий серьезный голос, тонкая фигурка, уже не мальчишеская, но еще и не взрослая, как у Риты. Я вдруг понял, что действительно убегу с ней – хоть в открытый океан на маленькой лодке, хоть на соседний остров, в рабство. От этого понимания мне даже страшно стало. Но тут Инга, удивленно замершая передо мной, не выдержала моего растерянного взгляда и покраснела. Да так сильно, что и загар не помог… Успех надо было закреплять, и я обиженно спросил:

– Инга, тебе не нравится наш остров?

– Нравится, это очень хороший остров! – Инга ответила сразу, не раздумывая. – Мне не нравятся Острова вообще! То, что здесь надо убивать друг друга. И не сволочей всяких… – голос ее сорвался, – а хороших ребят. А эти пришельцы… Я все время чувствую, что они за нами следят. Даже в замке.

– Они в замке не могут.

– А я не верю!

– Но мы же договорились… Мы же придумали, как вернуться всем!

Инга кивнула и произнесла чуть виновато и примирительно:

– Конечно, Дим. Я буду стараться. Только я чувствую, ничегошеньки у нас не получится!

– Тогда убежим. Наверно, и это не поможет, Инга, ты же знаешь про Безумного Капитана. Но все равно убежим.

Она кивнула. И упрямо сказала:

– Лучше у него плавать, чем здесь… Мы попросимся к нему юнгами, если нас «закружат» в море.

Когда мы подошли к середине моста, Крис с Тимуром уже заканчивали подготовку «поля боя». Один мальчишка обвис на перилах, запрокинув голову к небу. Я лишь раз посмотрел на него – и отвернулся. Все было ясно. А Инга сдавленно вскрикнула. Похоже, этот мальчишка был не из самых плохих обитателей Двадцать четвертого острова… Еще двое продолжали драться, но множество ран не оставляло сомнений в исходе поединка. Четвертый из защитников моста стоял позади. Стоял на коленях, обхватив рукой разрубленное плечо. Крови натекло порядочно, его надо было скорее перевязать, сам он уже не в силах был этого сделать.

Крис и Тимур на первый взгляд не имели ни царапины. Рядом с ними, скучающе опершись о меч, замер Толик. Увидев нас, Крис хлопнул Тимура по плечу и отступил. Дравшийся до сих пор, как и все, одним мечом, Тимур остановился. Медленно вытянул из-за спины второй меч, провел клинком по клинку. В наступившей тишине скрип стали казался особенно жутким. С «поработавшего» лезвия сорвалась и звонко шлепнулась на мрамор моста тяжелая темная капля.

– Нет… – тихо произнес один из его противников. Тимур прыгнул вперед. Мечи сверкнули, размытые в блестящие круги, словно лопасти пропеллера. Что-то зазвенело. Это ударилось о мост выбитое оружие «двадцать четвертых». Те двое мальчишек стояли теперь безоружные. А их раненый товарищ попытался встать – и это ему почти удалось. Он был старше остальных, лет четырнадцати-пятнадцати, весь в шрамах – белых полосках на загорелой коже… Ноги у него снова подкосились, мальчишка рухнул на колени. И тут я увидел, что он плачет. Слезы текли по лицу, он морщился, кривился, пытаясь задавить их. Но ничего не получалось. Тогда он уронил голову на колени. То ли пряча слезы, то ли подставляя шею под смертельный удар.

Я толкнул Ингу в спину. Она всхлипнула, приходя в себя. И шагнула вперед.

– Ребята, привет!

Это чуть походило на насмешку. Но, к моему удивлению, ребята с Двадцать четвертого так не подумали.

– Привет, Ин… – вяло, безнадежно, но вполне мирно ответил один из мальчишек, лет тринадцати, курносый и пухлощекий. Ему бы еще очки на нос – типичный отличник из детского фильма.

– Вы что стоите? – закричала вдруг Инга. – Перевяжите Мишку!

Ребята как ошпаренные бросились к товарищу. Но Инга тут же отпихнула их, сама склонилась над подростком. Я подошел к застывшему на перилах пацану, дотронулся до плеча.

Мальчишка, словно ждал этого движения, вялым, безжизненным телом сполз вниз. Одна рука у него выскользнула в проем перил, закачалась над далекой водой. Меня начало подташнивать. Неужели это неизбежно? Неужели путь к миру, к победе для всех лежит опять же через кровь? Через этого несчастного мальчишку, вся беда которого – в слишком правильном соблюдении правил Игры? Неужели нам не найти других путей? Или… мы просто не хотим их искать? Отвыкли от узких тропинок. Но на широких дорогах, куда бы они ни вели, всегда есть кровь…

Тимур тем временем начал перевязывать «отличника», Крис взялся за третьего паренька. «Отличник», морщась от боли, спросил:

– Что, в плен берете?

– Нет, отпускаем, – добродушно разъяснил Крис. Кивнул на убитого, с искренним сожалением сказал: – Я не хотел. Но сами видели: или – или… Вы его заберите, пусть похоронят на острове…

Мальчишка ошарашенно прижал к груди забинтованную руку. Растерянно сказал:

– Только мы его не дотащим. Пусть пока лежит, не скидывайте.

Крис внимательно посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул.

– Ничего страшного, – четко, раздельно выговорил он. – Дима с Ингой вам помогут.

Первый раз я шел по вражеской половине моста. Мы спускались, но каждый шаг все дальше и дальше удалял нас от замка Алого Щита. Передумать было еще не поздно. Бросить неподвижное тело, обмякшее у меня на плечах, побежать… На плече, под холодеющей рукой, слабо хлюпало. Из ран еще текла кровь, хоть мальчишка и был мертв. Странно, но мне не стало от этого ни страшно, ни противно. Мир сместился, перевернулся. Я уже не был земным Димкой. Я стал жителем Островов, не боящимся ни чужой, ни своей смерти.

– Алик, а что… с Генкой? – тихо спросила Инга за моей спиной. Я затаил дыхание.

– Умер, – без особой грусти в голосе ответил «отличник».

Я обернулся. Инга побледнела, губы у нее вздрагивали.

– Инга, да ты не переживай, – продолжал Алик. – Это не только от твоего удара. Ему в замке добавили. За дело.

Ничего себе! Ну и парень правил на этом острове. Довести всех до того, что при первой возможности его добили. Раненого.

А навстречу нам уже выбежали двое мальчишек с мечами на изготовку. Увидели Ингу, ковыляющего Мишку, меня. И замерли.

– Я должен говорить с тем, кто управляет островом, – хмуро сказал я. – Мы – парламентеры.

Ребята переглянулись. С настороженным видом опустили оружие.

Хмурый скуластый мальчишка лет тринадцати тронул меня за плечо, отрывисто произнес:

– Чего ты пришел, а? Что тебе у нас надо?

Инга подошла ко мне.

– Ахмет, это Дима. Мы пришли…

Ахмет резко оборвал ее:

– Тебе тоже нечего было возвращаться.

Меня охватила злость. Я опустил на камень моста свою ношу, повторил:

– Мы – парламентеры. Инга не возвращается на ваш остров, она хочет помочь переговорам.

– Каким еще переговорам? – насторожился Ахмет.

Из замка тем временем вышли две девчонки. Одна маленькая, с испуганно-растерянным взглядом, другая постарше, широкоплечая, с абсолютно недевчоночьей фигурой и строгим суровым лицом. Повышая голос, так чтобы меня услышали и они, я произнес:

– Наш остров предлагает вам заключить военный союз и образовать Конфедерацию Островов.

Секунду Ахмет переваривал мои слова, потом сморщился:

– Валите-ка отсюда, ладно? Мы законов Игры не нарушаем.

– Законы не нарушаются. Первый закон – запрещение игры в поддавки – соблюден: мы будем сражаться в полную силу, но совместно. Условие возвращения на Землю гласит: «Возвращаются жители островов, завоевавших все сорок островов». Так что и тут полный порядок.

– Это не порядок, это… – Ахмет замолчал, не находя подходящего слова. – Мы даже не будем обсуждать…

Рослая девчонка вдруг неслышно подошла к нему сзади и преспокойно отодвинула в сторону.

– Нет, Ахмет, мы это обсуждать будем. Лора! – Она протянула мне ладонь.

Я взглянул на Ингу и поймал ее торжествующую улыбку. Вчера, когда мы обговаривали последние детали, она сказала: «Если Генка еще не поправился, островом будет управлять Ахмет. А он сделает то, что ему посоветует Лора…»

5. Мир ради войны

Я проснулся среди ночи. В окне стояла непроглядная тьма, до утра было еще далеко. Судя по завыванию ветра и сочащемуся в щели холодку, ночь выдалась самой обычной – зябкой и немного жутковатой. Но я чувствовал необходимость встать и немного прогуляться… С минуту я еще ворочался в кровати, пытаясь переспорить самого себя и снова уснуть. Но из этого ничего не получалось.

Одевшись, я секунду поколебался, обдумывая маршрут. Либо в «официальное» помещение на первом этаже, либо просто на мост. Спускаться было дольше, и я выбрал второй, «мальчишеский» вариант.

Когда через несколько минут я вернулся, причина, разбудившая меня, исчезла. Попросту говоря – вылилась с моста в океан. Но и сон улетучился – наверное, его сдуло ветром. Идти досыпать уже не хотелось. Я спустился на этаж ниже, подошел к дверям Тронного зала. Оттуда доносились голоса, лился неяркий красноватый свет горящего камина. Заглянув в зал, я увидел привычную, повторяющуюся в последнюю неделю множество раз сцену. Крис вербовал сторонников.

– Это очень просто! Очень просто! – Глаза у Криса азартно поблескивали. Может быть, это отражалось пламя? Но и голос был возбужденным, зажигающим ничуть не хуже настоящего огня. – Правила соблюдаются! Да, возможно, что мы лезем в непредусмотренную лазейку. Но и наказать нас за это не вправе!

– А если накажут? – Собеседника Криса я знал плохо. Он пришел на остров поздно вечером, через территорию Двадцать четвертого острова. На своем, кажется, Двадцать седьмом, этот худой, нескладный парнишка не был предводителем. Но он был русским, а большинство остальных – итальянцы и шведы. Пришельцы старались более или менее соблюдать национальный состав островов, хотя причины, соединившие темпераментных жителей Апеннин и юных скандинавов, оставались загадкой.

– Если накажут… – Крис нехотя пожал плечами. – Не знаю. Но стоит рискнуть. В Конфедерации уже три острова – пока нас не трогают. Победить в одиночку нет шансов ни у кого.

– Что мы должны делать в Конфедерации? – помолчав, спросил мальчишка.

– Не сражаться с островами Конфедерации.

– И все?

– И все. При желании можно помогать другим островам бойцами или просто обмениваться информацией. Ходить в гости…

Мальчишка вдруг лукаво и беззаботно улыбнулся:

– А ходить в гости мне понравилось!

Я отошел от двери. Кроме Криса и его сомневающегося собеседника, в Тронном зале сидели еще Ахмет и Тимур. Командир Двадцать четвертого внимательно слушал разговор, а Тимур, похоже, просто дремал на диване. Днем на острове Алого Щита был и предводитель Двенадцатого – тот самый добродушный Джордж-Салиф, что когда-то выдавал себя за дикаря. Он ушел перед самым разводом мостов, договорившись с Крисом о совместных действиях на завтра.

Постепенно возвращалась сонливость. Я постоял в нерешительности… И вдруг, неожиданно для самого себя, пошел к сторожевой башне. Вроде бы и недалеко идти, посмотришь с берега – башня вырастает над самыми окнами Тронного зала. А по коридорам приходится петлять минут пять. Мне даже пришла в голову шальная мысль – начертить на бумаге тщательный план замка и разобраться как следует с этими переходами… Пришла и исчезла. В шум ветра вкрался посторонний звук. Не слишком редкий, впрочем, для Островов.

Кто-то плакал. И нетрудно было сообразить, кто именно.

Комната под башней делалась то ли как пороховой склад, то ли как тюрьма. Тюрьмой она и служила последние дни.

Привстав на цыпочки, я заглянул в узкую щель, прорезанную в железных листах двери. Разумеется, ничего видно не было. Тьма. И едва намечающийся серый квадратик окна, перечеркнутый прутьями решетки.

– Игорек… – нерешительно позвал я.

Плач прекратился, скрипнула койка. На полу Малёк проспал лишь первую ночь, после этого Меломан и Илья, с молчаливого согласия остальных, притащили ему постельное белье и кровать.

– Дима? Да? – Голос Игорька задрожал.

– Ага, не бойся, – со смутной жалостью ответил я.

– Я и не боюсь вовсе… – Игорек прошлепал к двери. Сквозь прорезь я ощутил едва уловимое тепло.

– Дим, ты меня ненавидишь? – Малёк спросил почти риторически.

– Не знаю, – поколебавшись, ответил я.

– Тогда презираешь? – В голосе Игорька мелькнула слабая надежда.

Но на этот раз я не колебался:

– Да.

Наступило молчание. Потом что-то зашуршало, и Игорек попросил:

– Дим, если не противно… Возьми меня за руку.

Я нащупал просунутые в щель пальцы, сжал их. Игорек тихо сказал:

– Спасибо… Дим, если кто-то предложит меня выпустить или я сам попрошу… Не выпускайте, ладно?

– Угу… – Я даже не стал отвечать – горло перехватило.

– Дима, ты не думай, что я сволочь… – быстро зашептал Малёк. – Я правда домой хотел. Нечестно, я понимаю, только очень хотелось. А пришельцы ведь вначале ничего плохого не требовали. Просто рассказывать им, что в замке делается.

– Они не могут следить здесь? Ты не врал?

– Нет. И знаешь, вот еще что… Они нас не различают. Даже мальчишек с девчонками путают. Кое-как разбираются по росту… Ну, могут тебя от Криса отличить. А с Меломаном или Толиком запросто спутают. Они, наверное, не люди совсем. Пауки или жабы.

Меня передернуло. Между лопатками ледяной змейкой прополз страх. В спину словно уставился тяжелый, холодный, пугающий взгляд. Жабий или паучий…

– Игорек, тебе не страшно здесь?

Он долго молчал. Потом тихо ответил:

– Очень. Ночью… Они мне не простят, я знаю.

– Малёк… Может, я поговорю с ребятами?

– Нет! Я же просил!

Я нащупал толстую стальную полосу засова. И убрал руку.

– Хорошо. Я понял, ты сам себе не веришь.

– Да. – Игорек медленно вытянул ладонь из щели. И неуверенно проговорил: – Дима, я сразу не сказал…

Не подумал, что это важно. Они всегда просили рассказывать, кто и с кем дружит. Особенно если мальчишка с девчонкой. Им это очень интересно, не знаю почему… Они и тобой заинтересовались оттого, что ты с Ингой дружишь. А особенно они хотели знать, когда и кто рисковал из-за других. Они спрашивали, почему ребята из-за меня рискуют… Я им говорю – они мои друзья. Тогда сказали – объясни, что такое дружба.

– Ты объяснил?

– Нет, не смог.

– Понятно. Тебе задумываться не хотелось.

Игорек промолчал.

– Ладно, спи… – Я сделал шаг от двери и услышал тихий голос Игорька:

– Я попробую… А ты скажи Крису, пусть не забывает: наблюдатели есть на всех островах. И на тех, с которыми… мы… вы подружились.

Утро на Тридцать шестом острове теперь начиналось с тренировок. Солнце еще не показалось из-за горизонта, а Крис уже гнал всех на песчаный берег, под стены замка.

В сером предутреннем сумраке вялые, полусонные мальчишки принимались спарринговаться. Постепенно темп нарастал, глухой стук сталкивающихся палок становился громче. Иногда, очень редко, звякала сталь. Переусердствовавшая пара немедленно прекращала бой, отходила в сторону. Небо голубело, ночная прохлада исчезала, сильнее шумели накатывающиеся на берег волны. До завтрака можно было успеть искупаться. А потом всех ждали мосты – свои и чужие. Мосты, принадлежащие островам Конфедерации.

Я тренировался с Меломаном. Это было удобнее всего – мы почти сровнялись по силе и одинаково полусерьезно относились к занятиям. Наши мечи не становились настоящими ни разу, не то что у Криса с Тимуром.

Почти автоматически отражая удары, я поглядывал на Криса. Перед тренировкой я рассказал ему о ночном разговоре с Игорьком, и теперь должна была последовать реакция. Неизвестно лишь какая…

Красивым движением отбив удар Тимура, Крис вдруг опустил меч и скучным голосом сказал:

– Перерыв. Ребята, кто у нас разбирается в технике?

Пожав плечами, Меломан подошел к нему. Следом вышел и я.

– Пойдем… – Крис поманил рукой Тома и зашагал к замку. Ребята пошли следом, и у меня, в какой уже раз, появилось чувство, что нашего командира невозможно застать врасплох. На любую задачу у него целый набор решений, и он колеблется лишь в выборе лучшего.

Мы спустились в подвал. Перед дверью пришлось задержаться – она была наглухо закрыта, петли засова стягивала толстая стальная проволока. В одиночку ее не мог разогнуть даже Крис. Пришлось навалиться вчетвером, медленно разгибая петли неподатливого металла. Система была простой, но эффективной – если на острове и существовал еще один «наблюдатель», проникнуть к устройству связи он был не в силах.

В подвальной темноте, едва разгоняемой светом фонаря в руках у Криса, мы подошли к «мраморной» плите. Сотни раз осмотренная, едва ли не обнюханная мальчишками, она зеркально поблескивала в бледном свете.

– Вначале я думал, – начал Крис, – пришельцы не узнают, что мы их разгадали. Похоже, что я ошибся. Значит, не имеет смысла таиться. Попробуем в этом разобраться…

Он похлопал ладонью по плите. Приложил к ней на секунду руки, с сожалением сказал:

– Не работает, не хочет…

Поднял валяющуюся на полу железку. Примерился, ударил…

– Присоединяйтесь.

Устройство связи выдержало почти десять минут непрерывных ударов. Потом со странным глухим звуком «мраморная» плита вывалилась из стены. Медленно, словно кусок пенопласта, скользнула вниз. Стукнулась углом об пол. И рассыпалась в мелкое мраморное крошево.

Меломан хмыкнул. Присел, набрал горсть камешков, пересыпал их из ладони в ладонь. Разочарованно сказал:

– Если это и прибор, то… Нет, мы в этом не разберемся, Крис… Ты что?

Крис, все еще не выпуская своего инструмента – короткой ржавой трубы, молча тянул руку к стене. Там, откуда только что выпала плита, не оказалось никакого проема. Мутным каменным глянцем на стене снова поблескивало устройство связи.

– Заменили, – растерянно произнес Меломан. – Но как?

– А как на кухне появляются продукты? – ответил вопросом Крис. – Мгновенное перемещение в пространстве… Да, обслуживание у них на уровне. Идемте… Где Том?

Я вздрогнул. Пришельцы могли, заменяя плиту, прихватить с собой Тома. С них станется… Но Том появился из темноты и заговорил с Крисом. С минуту они что-то обсуждали. Потом Крис пожал плечами:

– Ребята, Том сейчас рассматривал шлюпку, которая здесь лежит. На ней попали к нам двое ребят, лет десять назад. Когда я только-только оказался на острове, мы пытались спустить ее на воду – но она опрокидывалась. Том говорит, что он часто плавал с отцом на яхте и сможет управлять шлюпкой. Что нужно всего лишь поставить новый киль и положить на дно балласт… И еще говорит: как можно существовать целой Конфедерации без военно-морского флота?

6. Штиль

Не знаю, с какого момента мне перестало нравиться происходящее. Наверное, с того дня, когда мы двойным штурмом взяли Тридцатый остров…

В этом не было подлости. Мы не мстили. Несколько раз предлагали Тридцатому вступить в Конфедерацию – они отказывались. Скорее всего не верили. Тогда Крис и договорился с командирами остальных островов Конфедерации о двойном штурме. В назначенный день на каждый из двух мостов Тридцатого пришла целая армия.

В нормальных условиях выставить на мост десятерых бойцов почти невозможно. Это означает до предела оголить остальные мосты, подставить себя под удар в спину. Нам это не грозило. Девять мальчишек да еще Инга – мы стояли перед четырьмя пацанами с «тридцатки» и чувствовали себя ужасно, до безобразия, сильными.

– Ребята, может, передумаете? – спросил Толик.

Кем-кем, а трусами они не были.

– Мы не сдаемся в плен!

Речь шла не о плене. Но мы устали объяснять. И вспомнили все свои обиды – они очень хорошо вспоминаются, когда ощущаешь свое превосходство.

Первыми начали бой Крис с Тимуром. Противники у них оказались не из слабых, но мы не стремились к быстрой победе. Мы брали врага на измор. Второй парой пошел я с Толиком, третьей – Меломан с Сержаном… «Тридцатка» тоже менялась – но у них было всего две пары бойцов. А мы выставляли вперед все новых и новых ребят. Януш с Ильей, Том с отдохнувшим Тимуром. Ингу мы в драку, конечно же, не пускали.

Как ни странно, успеха добился Том. Новичкам, похоже, действительно везет – я в этом убедился еще на себе.

Наседая вдвоем на Тимура, враги совершенно забыли о его напарнике. Да и немудрено – Том знал лишь несколько простейших ударов да пару защитных приемов – «дождик» и «нижнее зеркало». Я удивлялся, как он еще удерживал меч в боевом состоянии…

Когда один из противников повернулся к Тому спиной, тот не стал мудрить. Ударил, как на тренировке, – сверху вниз, наискосок…

Вперед бросились и Крис, и Толик, и Януш, едва не помешав друг другу. Через мгновение упал еще один пацан. У третьего, того, который так храбро ответил нам перед схваткой, Тимур выбил меч.

– Я… я сдаюсь… – долетел до меня запинающийся голос.

И ответ Тимура:

– Мы не берем пленных.

Тонко взвизгнуло лезвие меча, вспарывая воздух. Лишь на секунду звук стал мягким, чмокающим…

Из толпы, пошатываясь, выбрался Том. Белый как молоко, со вздрагивающими губами. Я толкнул его в плечо, улыбнулся. Все нормально… Но он лишь покачал головой и пошел по мосту назад, к замку.

Последний боец «тридцатки» пятился, сжимая меч обеими руками. К нему стали подбираться Тимур с Крисом. Тогда пацан затравленно огляделся… и ударил мечом в живот самого себя.

Мы замерли. Наступила полная тишина, даже стал слышен далекий шум волн. Мальчишка стоял, держась за рукоять меча.

– Я сам… – тихо произнес он. – Не добивайте, ладно?.. Я сам, я хочу домой…

Только когда он стал падать, я понял, в чем дело. На некоторых островах верили, что, убив себя в безвыходной ситуации, участник Игры возвращался на Землю.

– Зачем ты сказал, что мы не берем пленных? – закричал Меломан. – Он из-за этого…

– Но я же не ему говорил! – огрызнулся Тимур. – А того гада я узнал, это он стрелял в Костю!

Я посмотрел на Ингу. И увидел, что она плачет – молча, сдерживая рыдания.

– Дима, ну зачем вы так… Зачем?

Я пожал плечами, начиная злиться. Я, что ли, убил этих ребят? К тому же они заслужили свое. А Инга должна была понимать, что сегодня на мосту будет жарко, когда упрашивала взять ее с собой.

С девчонками всегда так, даже с самыми умными. Добиваются чего-нибудь, а потом еще и недовольны. Наверное, в воображении у них все романтичнее, чем в жизни…

– Да скиньте их наконец! – выкрикнул Толик. – Чего стоим?

– Ты и скинь! – зло ответил Сержан.

– И скину!

Инга зажмурилась. И я вдруг понял – она права. Нет, не потому, что мы ошибаемся. Сейчас столкнулись две правды – и ее правда победит. Потому что она девчонка и я не могу с ней спорить.

– Инга, ты же видишь, так получается, – виновато сказал я. – Я же не могу изменить то, что есть. Что сделаешь, если красиво не выходит. Лучше проводи Тома до острова…

Она кивнула, не открывая глаз. Повернулась, сделала несколько шагов. Снизу, перекрывая солнечный свет, вдруг полыхнули белые вспышки. Одна, вторая, третья, четвертая…

Инга побежала вслед за Томом. Жмуря глаза, в которых плавали разноцветные круги, я смотрел ей вслед.

– Димка, пойдем, – крикнул Толик.

Я повернулся. Наши уже отошли метров на сто. Меня от них не отделяло ничего – только красные лаковые пятна на розовом мраморе. Не глядя под ноги, я побежал за ребятами.

Что-то во мне сломалось. Я дрался вместе со всеми, когда, разбившись на две группы, мы атаковали с тыла остальных защитников Тридцатого острова. Я хохотал вместе со всеми, когда, очистив от врагов мосты, мы толпились у ворот чужого замка и кричали, чтоб нам открыли. Никогда еще, наверное, не собиралось на одном острове такой огромной толпы – вооруженной, опьяненной победой и – самое удивительное – дружной.

Я поступал как все. Но в ушах у меня звенело: «Зачем? Зачем?» Тимур забрался в окно замка, раскрыл изнутри двери.

Зачем?

Мы разбежались по замку, разыскивая остальных жителей острова. И почти сразу в большом зале, наподобие нашего Тронного, наткнулись на трех девчонок и мальчишку лет тринадцати с перевязанной рукой. Все они были с мечами. Даже у девчонок мечи поблескивали сталью.

Зачем?

– Бросьте оружие, – устало велел Крис. – Нам совсем не хочется вас убивать.

Мечи глухо стукнули об пол. Последним бросил оружие мальчишка.

– В общем, так, – сказал Толик. – Пока будете пленными… на разных островах. А там посмотрим.

Зачем?

Том чинил шлюпку. В общем-то чинили больше Сержан, Илья да двое мальчишек с Двенадцатого острова, умеющие столярничать. Том руководил: прыгал вокруг перевернутой, лежащей у стен замка шлюпки и давал указания на дикой англо-русской смеси языков. Несмотря на все его старания, английский преобладал. Но у такого жаргона было и преимущество – он делал Тома таким забавным, что никто не обижался на его излишне начальственный тон.

Только что искупавшись, я лежал на песке метрах в десяти от шлюпки и наблюдал за происходящим. Капельки воды медленно высыхали у меня на спине – солнце уже садилось и почти не грело.

– Перы… перерыв, – путаясь, объявил Том.

– Да не перерыв, хватит на сегодня… – миролюбиво предложил Сержан. – Зец олл.

Мальчишки с Двенадцатого, не дожидаясь других предложений, направились к замку. Я махнул им рукой и снова уткнулся подбородком в песок. Услышал шаги – и рядом со мной плюхнулся Илья.

– Чего не купаешься? – поинтересовался я.

– А… Неохота…

Илья меланхолично рыл босой ногой песок, сооружая что-то вроде модели плавательного бассейна. Его усилия увенчались полным успехом: в прямоугольную ямку стала просачиваться мутноватая вода. Вероятно, холодная – Илья чертыхнулся и убрал ногу. Стянул очки, принялся протирать стекла рукавом рубашки. Рукав был грязный и рваный, роскошный Илюхин гардероб доживал последние дни. Но он, не обращая внимания на сомнительность своих усилий, продолжал полировать стекла. Верный признак смущения…

– Сейчас купаться рискованно, – ворчливо объяснил Илья. – Взглянешь случайно на небо – и кранты.

Да, действительно. Нельзя смотреть вверх во время заката. А солнце вот-вот исчезнет за горизонтом. Третье правило Игры, самое дурацкое и непонятное…

– Илья… Как там сказано, в правилах? Нельзя смотреть вверх во время заката? Или нельзя смотреть на небо?

– Вверх…

– Точно?

– Точно.

– А зачем вверх-то смотреть? – глядя на поблескивающую лужицу в ямке, спросил я. – Можно и вниз…

Илья даже подскочил. Соблазнить его на авантюру было проще простого.

– Димка!

– Дуй к Ритке! И без ее зеркала не возвращайся! Быстрее!

Последнее слово, похоже, было излишним. Уже через несколько минут Илья прибежал обратно. Вслед за ним, явно заинтригованный, шел Сержан.

Честно говоря, фокус с зеркалом придумал не я. О таком способе наблюдать за небом, когда нельзя смотреть вверх, я прочитал в какой-то сказке. Так давно, что даже забыл название…

Положив зеркальце на песок, Илья уселся рядом. Объяснил:

– Смотреть буду я.

– Ничего подобного, по очереди, – парировал Сержан.

Во время заката был лишь один миг, когда взгляд на небо грозил наказанием. Ожидание вполне могло оказаться долгим.

– Двадцать, двадцать один, – монотонно считал Сержан. Дойдя до ста двадцати, он оттолкнул Илью и уселся перед зеркальцем сам.

– Будем смотреть по две минуты.

Наступила тишина. Я оглянулся на замок – нет ли еще желающих. Но ребята еще не вернулись с мостов.

– Летающие тарелки видишь? – поинтересовался Илья.

– Ага. Вон сковородка пролетела… – сообщил Сержан.

– Время. Отдохни!

Теперь перед зеркальцем сидел я. Солнце почти исчезло за горизонтом, в сером пепле морских волн угасал последний алый уголек. Небо темнело, но оставалось обычным. Да и что там можно увидеть? Космический корабль пришельцев, парящий над планетой? Или злополучную летающую тарелку? Ну пусть даже и мелькнет среди облаков искорка, раскрыв нам «тайну» расположения наблюдательных устройств. Стоит ли из-за этого придумывать целое правило? Из рогатки летающую тарелку не собьешь, а в том, что за нами следят, мы и так не сомневаемся. Не смотреть вверх во время заката. Не смотреть вверх…

– Время!

Перед зеркальцем опять был Илья. Мы с Сержаном разочарованно переглянулись: солнечные лучи уже сползали с флагштока сторожевой башни. Наступал вечер.

– Не понял… – вдруг удивленно протянул Илья. – Это…

Мы с Сержаном синхронно дернулись к Илье, пытаясь взглянуть на отражение в зеркальце. От желания посмотреть вверх у меня даже мурашки по спине побежали. Но мы не успели.

На мгновение стало светло. Маленькое круглое зеркальце сияло, как прожектор, выплескивая столб ослепительного, словно бы даже вещественного, твердого, колючего света. Это длилось секунду. Раздался звон стекла, и зеркальце разлетелось у Ильи в руках. Он слабо вскрикнул, отшатываясь и прижимая ладони к лицу. Очки мягко шлепнулись на песок рядом с почерневшими, мутными осколками. Едкий дымок сгоревший амальгамы щекотал ноздри.

– Илья! – увидев, как он запрокидывается на спину, я схватил его за плечи. – Что с тобой?

– Глаза… – Илью било частой, мелкой дрожью. – Больно…

Уловка не сработала. Взгляд вверх, небрежно замаскированный зеркалом, показался пришельцам более опасным, чем открытый сговор островов Конфедерации.

– Убери руки! Илья!

Он медленно отнял ладони от лица. Глаза были красными, покрытыми багровой сеточкой сосудов. И – удивленными.

– Круги плывут, – растерянно произнес Илья. – Но я тебя вижу.

Весь вечер Илья наслаждался положением героя. Он лежал на диване в Тронном зале. Рита с Ингой суетились вокруг, поминутно меняя ему примочки на слезящихся, воспаленных глазах. А мы, усевшись рядом, вполголоса говорили о случившемся.

Глаза Илье спасло зеркало. Оно раскололось и помутнело, отразив лишь малую часть направленной на него энергии. Луч был такой силы, что разбил стекло подобно удару камня.

Самым обидным оказалось, что Илья не успел рассмотреть столь тщательно охраняемую тайну. В зеркале, как он рассказывал, мелькнуло что-то серое, плоское, стремительно опускающееся из зенита. А потом в центре этого серого, округлого, падающего сверху тела сверкнула белая вспышка.

Предположить можно было что угодно, включая летающую тарелку. Тимур, например, упорно отстаивал эту версию. Но мне казалось, что все гораздо сложнее. Мне никогда не нравились задачи, в которых ответ напрашивался сам собой.

Спорили мы азартно, и Том, ничего в разговоре не понимавший, заскучал. Но минут через пять наступила его очередь – разговор зашел о шлюпке. Ребята уже превратили ее в подобие маленькой яхты – настелили дощатую палубу, укрепили мачту, киль. Том настаивал еще на сооружении маленькой каюты, в которой можно было бы ночевать четверым членам экипажа. Спорить мы не стали, хоть это и затягивало спуск шлюпки на пару дней. Все-таки с настоящей каютой наш кораблик выглядел гораздо внушительнее.

Незаметно разговор перешел на первое плавание. Уже решено было отправиться через весь архипелаг Сорока Островов, вербуя на пути сторонников Конфедерации. Ясно было, что капитаном станет Том. А вот насчет остальных членов команды ясности не было. В плавание хотели отправиться все…

Спор, грозивший перерасти в ссору, прекратил Крис. Он вышел за двери и вернулся с пучком тонких щепок в кулаке.

– Будем тянуть жребий, – объяснил он. – Четыре короткие – экипаж.

Щепок было восемь. Первую Крис дал вытянуть Илье. Длинная. Вторым потянулся Сержан – и картинно развел руками. Тоже длинная… Первая короткая щепка досталась Тимуру. Вторая – мне. Я даже не почувствовал радости – удача показалась мне сама собой разумеющейся. Следом протянул руку Том, но Крис остановил его.

– Ты плывешь без всякого жребия, ты капитан… А я без всякого жребия остаюсь – мой корабль здесь.

– Если ты не тянешь жребий, то один лишний! – оживился Сержан.

– Не лишний, я тоже буду участвовать. – К нашему командиру подошла Инга. Быстро взглянула на меня – упрямо и твердо. И вынула короткую щепку из стиснутых пальцев Криса.

– Женщина на корабле – к беде… – беспомощно сказал Сержан.

Последний короткий жребий достался Янушу.

7. Пятеро в океане

Наше суденышко, названное «Дерзким», отплыло от берегов Тридцать шестого острова поздно вечером, когда стемнело, а резкие порывы северного ветра превратились в ровный, уверенный бриз. Тома, весь день провозившегося со шлюпкой, заставили поспать несколько часов. Теперь он тихо советовался с Тимуром, проверяя, все ли снаряжение на месте. Провизия, вода, запасной парус, бинокль. Часы были на руках у каждого – их собирали по всем островам Конфедерации. Кроме мечей, мы вооружились арбалетами. Один арбалет, самый большой и неудобный в бою, закрепили на вертящейся подставке перед каютой. Тимур долго возился с ним, приспосабливая для стрельбы сразу тремя стрелами. Он где-то читал про такие арбалеты… Но у него так ничего и не вышло.

Шлюпка, возведенная в ранг корабля, шла на удивление ровно. Может быть, играл свою роль новый киль. Но скорее всего причина была куда проще – «Дерзкий» был сильно перегружен. Вода плескалась в опасной близости от бортов, а редкие волны уже оставили на дне шлюпки солидную лужу.

Минут двадцать мы стояли рядом с Томом, словно ожидая чего-то необычного. Но все было спокойно. Медленно темнело, исчезли в ночи контуры замка, лишь на сторожевой башне задорно горело белое пламя маяка. Огонь ребята обещали зажигать каждую ночь. «Дерзкий» шел на юго-юго-восток, косо к ветру, постепенно углубляясь в пространство между Двадцать четвертым и Тридцатым островами. Через час шлюпка должна была миновать Двадцать седьмой остров и пройти рядом с Двадцать третьим – последним островом Конфедерации. Дальше путь решили продолжить утром, при свете солнца. Том должен был остаток ночи дрейфовать в виду маяка Двадцать третьего острова – белого и красного огней на двух площадках дозорной башни…

Первой ушла в каюту Инга. Негромко пожелала всем спокойной ночи, а Тому – легкой вахты: «light watch», чем вызвала у капитана некоторое замешательство. Наверное, это было сказано не совсем правильно, хотя все остальные, включая Януша, ее поняли.

Минут через десять Тимур потянулся, зевнул, хлопнул меня по плечу и спросил:

– Пойдем спать?

Стянув штормовку, я протянул ее Тому. Тот понял, молча кивнул и стал напяливать ее поверх своей. Ночью на палубе ему придется мерзнуть.

– Пошли…

Мы осторожно пробрались между левым бортом и стенкой каюты на корму («Дерзкий» при этом легонько качнулся). Тимур довольно натурально кашлянул, открыл дверь каюты.

Инга уже легла в свой гамак. На столике тускло горела свеча. Пригнувшись, Тимур вошел в каюту, сказал:

– Всю жизнь мечтал спать по левому борту. Да еще под потолком…

Януш, не споря, улегся на нижнюю койку. Я потушил свечу и забрался в последний свободный гамак. Наступила тишина, лишь слабо журчала вода за бортами. Потом тоненькая дощатая стенка заскрипела – снаружи к ней привалился Том.

– Капитан, не дремать! – громко произнес Тимур.

Стенка скрипнула снова – Том вернулся к штурвалу. Януш хихикнул. Уже засыпая, я услышал сонный, но серьезный голос Инги:

– Ребята, если что-то случится, обязательно меня разбудите.

Я проснулся от того, что меня мягко трясли за плечо. Кто-то тихо шептал в самое ухо:

– Ди-ма! Ди-ма!

Я попробовал подняться, но дурацкий гамак успел запеленать меня не хуже, чем самый ретивый придворный – мумию возлюбленного фараона. Высвободившись, я попытался встать. И треснулся лбом о потолок.

– Тихо! – произнес Том. – Ты… вери… громкий.

– Очень шумный? Ага, точно подметил… – Я выскользнул из гамака. Никто не проснулся. Тишина стояла полная, даже вода не плескалась – шлюпка дрейфовала. Том пробормотал что-то на английском. Я разобрал лишь про отца и про хороший корабль. Очевидно, плавать с отцом на яхте Тому нравилось куда больше…

Отдав штормовку, Том принялся забираться в гамак. Я подсадил его и вышел на палубу.

Была еще ночь, лишь на востоке мгла слегка редела, намекая на приближение рассвета. Разукрашенное незнакомыми звездами небо убаюкивающе покачивалось над головой. Я поискал взглядом Око Пришельца, подмигнул. Звезды остались равнодушными. Старая шлюпка с упрямыми мальчишками на борту. Какая мелочь…

Спать хотелось ужасно. Откуда-то из подсознания пришла скользкая хитрая мысль. Пойти в каюту, разбудить Тима или Януша, сдать вахту… Откуда им знать, когда я сменил Тома и сколько отдежурил?

Я плеснул в лицо пригоршню океанской воды. Губы, порядком растрескавшиеся, защипало. В каюту идти расхотелось, да и сон позорно бежал. Я улегся на кормовую скамейку, подложил под голову мягкую матерчатую сумку. С продуктами, наверное. А спать я не собираюсь… надо же изучить их звездное небо… в целях ориентации или научных… Вон – Око Пришельца…

Утро застало «Дерзкий» в полусотне метров от берега Двадцать третьего острова. Я соскочил со своего неудобного ложа, огляделся. Над замком, стоящим в самом центре небольшого заросшего низким кустарником острова, вяло раскачивался похожий больше на жгут, чем на полотнище, красно-синий флаг. Чуть ниже флага виднелась узкая белая лента. Все в порядке, остров принадлежал Конфедерации…

Нырнув в каюту, я разбудил Тома. Вдвоем мы довольно быстро поставили парус. Подгоняемый слабым утренним ветерком, «Дерзкий» плавно развернулся и начал удаляться от берега. Медлить не стоило – за день мы собирались пересечь весь архипелаг.

Через несколько минут из каюты появился Тимур. Морщась от яркого солнечного света, перегнулся через борт, умылся. Потом, опасливо поглядывая на каюту, на минутку отошел к корме.

Том направил шлюпку на север. Мы прошли под мостом, связывающим Двадцать третий с соседом – Шестнадцатым островом, и на порядочном расстоянии миновали его. Шестнадцатый, или остров Синих Зеркал, упорно противился самой идее Конфедерации. После нескольких попыток переубедить их лидера – угрюмого паренька по имени Макс – было решено окружить остров со всех сторон и взять одновременным нападением по трем мостам. Я был на заседании Совета Конфедерации и помнил, что решение приняли единогласно. На вопрос Ахмета, что делать с пленными, Крис без колебаний ответил: «Девчонок и ребят младше десяти расселим по другим островам». Больше всего меня поразило, что никто не стал уточнять судьбу остальных.

Проснулся Януш. Сев прямо на крышу каюты, он принялся разглядывать замок Синих Зеркал в бинокль. Потом толкнул меня, передавая бинокль.

На плоской крыше одного из зданий, куда на этом острове сходились все мосты, толпились десятка полтора мальчишек и девчонок. Они разглядывали удаляющуюся шлюпку, о чем-то возбужденно переговариваясь, размахивая руками. Сомнительно было, чтобы им удалось разглядеть шлюпку как следует… Но я все же сказал, не отрываясь от бинокля:

– Тимур, надо поднять флаг Конфедерации! Может, хоть это их убедит…

Крошечное суденышко продолжало свой путь.

С самого утра меня не покидало странное ощущение. Неприятный, досадливый холодок в груди, чувство, которое можно охарактеризовать тремя словами.

Слишком все хорошо…

Мы без всяких приключений миновали острова Конфедерации, мирно проспали всю ночь в дрейфующей шлюпке. Обошли до обеда пять чужих островов, тщательно нанеся их на карту. Потом Инга, взяв в помощники Януша, устроила такое пиршество, что на несколько часов экипаж «Дерзкого» превратился в добродушных полусонных лентяев. Тимур с Янушем облюбовали себе крышу каюты, где и улеглись в тенёчке от паруса. Том, закрепив штурвал, устроился на носу. Инга спряталась от солнца в каюте. А я, упрямо решив не поддаваться беззаботности, сел с картой на корме. Конечно, мы увидели еще не слишком много. Но и этого было достаточно, чтобы набросать на бумаге архипелаг Сорока Островов.

Наша огромная тюрьма тянулась с севера на юг овальной кляксой, дробящейся на отдельные островки без всякой системы. Фактически можно было говорить о ширине архипелага – пять островов и длине – восемь. Конечно, реальная картина выглядела гораздо сложнее, но и такими данными на Островах не располагал никто и никогда. Разве что… Безумный Капитан?

Я невольно глянул по сторонам. Но ничего похожего на другой парусник поблизости не было. Клипер Безумного Капитана, если он существует на самом деле, мотался сейчас вдали от Островов, ожидая нового шторма. А на непогоду не было и намека…

«Дерзкий» плавно скользил по ровному, как стекло, океану. Изумрудную гладь не тревожила даже мелкая рябь. Все казалось специально приготовленным к плаванию… Специально.

Я поднялся, угрюмо рассматривая замок, мимо которого мы проплывали. Он был как раз под стать моему тревожному настроению – мрачный, угловатый, из серого камня. И остров подходил своим хозяевам – сплошь скалистый, без всяких признаков растительности. Лишь мосты оставались веселыми, розовыми…

– Может, высадимся? – кивнув в сторону неприветливого островка, спросил я. Никто не смотрел из окон, ни единого звука не доносилось с моста, под которым мы проплывали.

Том понял, пожал плечами. Деланно улыбнулся. Не хотелось, видно, ему высаживаться на этот берег.

– Our island – next, – предложил я.

Кивнув, Том улегся на палубу. И в эту секунду послышался свист. Нарастающий, тонкой иглой буравящий уши, он чем-то напоминал звук падающей бомбы. Правда, послабее был, пожиже. И завершился не взрывом, а треском раздираемой материи. Распоров парус, срубив одну из многочисленных веревок, названий которых я так и не запомнил, в палубу вонзился узкий длинный меч.

Тимур с Янушем пулей спрыгнули с крыши каюты. Том, ойкнув, бросился натягивать и отпускать уцелевшие снасти. А Тимур, прижав к плечу арбалет, нацелился в мост, под которым мы как раз проплывали. Но мост казался мертвым. Бросившие в нас оружие, очевидно, легли.

– Сволочи! – закричал я, подбегая к мечу. Схватился за рукоятку, потянул. Меч все еще оставался стальным, враждебным. Какую же ненависть надо было вложить в бросок, чтобы оружие так долго сопротивлялось чужим рукам!

Разорванный парус негромко потрескивал, расползаясь на две половины. «Дерзкий» замедлял ход.

Том торопливо доставал запасной парус.

– Ребята! Speed!

Мы быстро стянули старый парус, скинули его с мачты. Инга оттащила его на корму, пока закреплялся новый, так предусмотрительно приготовленный Ритой. Тимур завязывал узлы на фалах, ухитряясь не выпускать из рук арбалета. Но нового нападения не последовало. То ли у врагов не оказалось арбалетов и луков, то ли они боялись получить ответную стрелу… Хотя, честно говоря, это было маловероятно. Сорок метров вверх, до моста, стрела могла преодолеть лишь чудом…

Меч наконец-то превратился в деревянный, покорился. Тимур, расслабившийся лишь тогда, когда шлюпка вновь обрела ход и стала удаляться от острова, подошел ко мне. Кивнул:

– А меч неплохой.

– Да. Но знакомиться с его владельцем мне расхотелось, – ответил я, проводя пальцами по тонкому, словно фанерному, лезвию. Мы переглянулись.

– Острова заканчиваются, – негромко сказал Тимур. – Если мы пройдем мимо следующего, то окажемся в открытом море.

– Мы пристанем.

Тимур потянулся.

– Хорошо… А то и форму потерять недолго…

Шлюпка шла прямо к ближайшему острову. Островок был симпатичный, хоть и маленький. Сплошь заросший зеленью, из которой выглядывали белые стены замка. С маленьким песчаным пляжем. И десятком мальчишек, замерших на берегу.

– Ждут, – прошептал я самому себе.

8. Сережка с Четвертого острова

Мы остановились метрах в тридцати от берега. Достаточно далеко, чтобы успеть вновь поставить парус, если мальчишки бросятся вплавь, пытаясь взять нас на абордаж. И достаточно близко, чтобы можно было докричаться.

Первым переговоры начал Том. Встал на корме («Дерзкий» потихоньку развернулся боком к острову) и выкрикнул традиционное: «Ду ю спик инглиш?»

Пауза была секундной. Затем нам ответили.

– Же парль эн пе англе! Парле ву франсэ?

Перевод не требовался… Том уже приготовился крикнуть что-нибудь «немножко понимающим» по-английски французам, но его опередил Тимур:

– Эй, а по-русски никто не врубается?

Вперед, к самой воде, тут же выскочил плотный темноволосый парнишка:

– Как это никто? Я русский!

– Один? – продолжал переговоры Тимур.

– Один! Вы откуда?

– Тридцать шестой остров.

– Ого! Причаливайте!

– Причал дома забыли, – усмехнулся Тимур. – Предлагаем обмен парламентерами – кто-то из ваших плывет к нам, а наш – на остров.

Ребята на берегу посовещались.

– Хорошо! Оружия с собой не брать.

– Ладно.

Тимур посмотрел на меня. Спросил:

– Бросим жребий?

– Тим, – подбирая каждое слово, ответил я, – с оружием от тебя пользы будет больше, чем от меня…

Инга из-за плеча Тимура метнула злой взгляд, но вмешиваться не стала. А Януш бодро закивал:

– Да, да…

Я молча разделся до плавок, посмотрел на берег. Там тоже выбрали посланника – того мальчишку, который ответил Тому, что понимает английский.

Мы спрыгнули в воду одновременно. Я раскрыл глаза еще под водой, увидел покачивающийся овал шлюпки, зеленые плети водорослей, оплетащие неглубокое каменистое дно, пронесшуюся мимо стайку крошечных плоских рыбешек. Солнце просвечивало воду до дна, я видел и приближающийся остров, и гирлянды воздушных пузырьков там, где прыгнул в воду парламентер…

Я вынырнул почти посередине разделявшего шлюпку и остров расстояния, рядом с неторопливо плывущим мальчишкой. На мгновение мы остановились, подгребая руками, чтобы остаться на плаву. Мальчишка был светловолосый, чуть кудрявый и казался не слишком воинственным. Мы непроизвольно улыбнулись друг другу. И поплыли дальше.

Когда я выходил на берег, темноволосый паренек подал мне руку.

– Сережка. Для них – Серж, ну да это не считается.

– Дима.

Он был чуть старше меня, но разговаривал и держался почти как взрослый. Была в нем какая-то рассеянная мягкость, которой никогда не встретишь у обычных мальчишек, разве что у закоренелых отличников… Но на отличника Сергей тем более не походил – слишком уж был накачан, не хуже чем Крис или Толик.

– Ты не бойся, мы с вами воевать не собираемся, – продолжил он. – У нас мирный остров.

– У нас тоже, – оглядываясь на обступивших меня ребят, сказал я. Все они были с оружием, и почти у всех клинки поблескивали металлом.

– Да, я вижу, – прищурившись и глядя мимо меня, сказал Сергей.

Я обернулся. На палубе «Дерзкого» стоял только что взобравшийся туда мальчишка. Януш держался у него за спиной с обнаженным мечом в руках. Тимур бесцеремонно хлопал пацана по плавкам – проверял, нет ли оружия.

– Нам просто досталось, когда проплывали мимо ваших соседей, – смущенно сказал я. – Кинули с моста меч…

Сергей сразу подобрался, посерьезнел.

– Понятно. Это Шестой остров, следовало ожидать… Ты откуда?

– Тридцать шестой, остров Алого…

– Да нет… Не из Ленинграда?

– Нет.

– Жалко… Знакомься – это наши ребята. Андрэ, Мишель…

– Все французы? – с любопытством спросил я.

– Да, почти.

…Наш кораблик пристал к берегу уже в темноте. Я не то чтобы успокоился и перестал опасаться нападения. Просто дрейфовать ночью у берега, полагаясь на маленький самодельный якорь, было еще опаснее. Ветер крепчал, и, хуже того, горизонт затягивали тучи. А бури на Островах налетали быстро.

Меня немного успокаивало то, что нам разрешили оставить при себе оружие. Когда «Дерзкий» мягко ткнулся носом в песок пляжа и я получил из рук Тимура свой меч, а заодно и одежду, мной овладело странное чувство. Словно я стою перед всеми голый…

Вот только надел я вначале пояс с мечом. А потом уже стал натягивать джинсы и рубашку. Быстро оделся и посмотрел на ребят. Тимур с Томом затаскивали шлюпку подальше на берег. А Инга, Януш, ребята с острова молча наблюдали за мной. Нет, они не смеялись. Они понимали!

С непонятным самому себе отчаянием я взялся за рукоять меча. Но шероховатое дерево под пальцами не спешило превращаться в стальную насечку…

На Сережку и его друзей я взглянул с некоторым облегчением. Нет, я еще не стал боевой машиной. Я держусь. Пока еще – держусь.

Вместо Тронного зала на этом острове (остров номер четыре, или Малый Бастион, как называли его обитатели) была Круглая часовня. Ничего необычного в ней не было, разве что маленькая икона, наверняка попавшая на остров с кем-то из его прежних обитателей. Почти весь вечер мы просидели там вдвоем с Сергеем – не потому, конечно, что хотели уединиться. Просто у всех нашлись другие занятия. Тимур, удивительно быстро подружившийся с мальчишками, фехтовал с ними в тренировочном зале. Том сидел на берегу, у шлюпки, вместе с десятилетним Андрэ, тоже когда-то плававшим на яхте. Януш, к своему дикому восторгу, встретил на острове поляка – Марека из Гданьска. Они уже несколько часов сидели у Марека в комнате, болтая о чем-то по-польски. Ну а Инга, разумеется, была в компании местных девчонок. Как она ухитрялась находить общий язык с француженкой, двумя датчанками-близняшками и пятнадцатилетней негритянкой (не то из Зимбабве, не то из Замбии), я представить себе не мог. Это был один из девчоночьих секретов – такой же непостижимый, как умение готовить торты из вермишели, манной крупы и прочей гадости.

В Круглой часовне была такая же полубандитская-полуаристократическая обстановка, как у нас в Тронном зале. Десяток самодельных неуклюжих стульев – и два роскошных мягких кресла из светло-серого вельвета. Мое восхищение креслами не уменьшилось, даже когда я понял, что раньше цвет кресел был скорее всего желтым или даже белым. Они оставались мягкими и удобными, а это в конце концов самое главное. Я забрался в одно из кресел с ногами, как любил сидеть дома. А Сергей порылся в шкафу и достал оттуда пару маленьких чашечек и полиэтиленовый мешочек с коричневым порошком.

– Будешь кофе?

Я кивнул, и Сережка ушел куда-то за кипятком. Вскоре мы уже потягивали горячий кофе, усевшись друг против друга.

– Димка, – неожиданно спросил Сергей, – а вы, на своем острове, верите, что у вас получится Конфедерация? Что вы вернетесь домой?

Этого я не знал. Мы никогда не обсуждали шансы Конфедерации на успех. Просто я рассказывал, что мы делаем на северных островах, а мальчишки дружно хлопали меня по плечам.

– Не знаю… Верим, конечно. Иначе зачем стараться.

Сергей улыбнулся.

– Не скажи… Играть в Конфедерацию можно и от скуки. От того, что надоели прошлые игры. От того, что это безопаснее. Верить в окончательную победу при этом не обязательно.

Он был здесь хозяином, а я – гостем. Незваным. Но удержаться я не смог.

– Философ…

Сергей, похоже, не обиделся.

– Да. А что еще делать, как не философствовать? У нас очень спокойный остров, к тому же президенту по конституции запрещено участвовать в сражениях.

– Ты президент?!

– Ага. Два месяца назад переизбран на второй трехлетний срок. А что тебя удивляет?

– Да нет, ничего…

Сергей снова улыбнулся:

– Вот тебе и малая тайна Островов. Почему в большинстве случаев власть отдается чужакам?

– Каким чужакам?

– Тридцать шестой остров русский? А командир у вас – американец Крис.

– Англичанин!

– Не важно. А на нашем острове, где почти все мальчишки французы, президентом избрали меня. Русского…

– А почему?

– Не знаю. Говорю же – малая тайна Островов.

– А большая в чем? – беспомощно спросил я. Сергей не издевался надо мной. Просто это было его манерой разговора – выдавать информацию постепенно, подробно, как учитель на уроке. Тем более мне, новичку с другого конца света.

– Большая? – Он даже удивился. – Зачем они нужны – Сорок Островов?!

Где-то далеко-далеко – за неровными изгибами коридоров, за тяжелыми дверями, на других этажах и в других комнатах, слышался слабый смех. До нас доносилось едва различимое звяканье мечей – это Тимур доказывал преимущества боя с двумя мечами. И никому не было дела до глупых вопросов – зачем нужны Острова, сколько звезд на небе и сколько дней оставалось жить каждому из нас. Лишь я, вместе с флегматичным президентом Четвертого острова, должен был над этим думать.

Впрочем, почему должен? Я могу пойти к Тимуру или Тому. Или даже к Инге!

– Сергей, а как по-твоему? Может, они нас изучают?

Он фыркнул:

– Конечно, нет. Острова существуют лет восемьдесят, не меньше. Что можно изучать такой срок – причем в совершенно идиотских условиях?

Сергей потянулся к чайнику с горячей водой, сделал себе еще чашку кофе. Лицо у него при этом было такое довольное, словно он попивал кофе в кафе-мороженом с закадычным другом-одноклассником.

– Если уж браться за изучение человеческой психологии… Нужно строить целое общество, причем достаточно сложное. Как минимум – город, желательно – государство, еще лучше – планету. А что можно изучать на сорока крохотных островах? Мы поставлены в жесткие рамки, мы балансируем между крайностями. Надо драться – нельзя после заката. Можно убивать – нельзя сотрудничать. Семьдесят процентов мальчишек, тридцать девчонок. Излишняя взрослость нежелательна – никто не смог выжить после восемнадцати лет.

– А почему нежелательна? – Меня пробил озноб.

Неужели еще три года – и… все?

– Ты знаешь, – Сергей оживился, – по-моему, дело в любви.

Первый раз голос Сережки прозвучал неуверенно. И смотрел он на меня так, словно спрашивал совета.

– Неужели ты не замечал, Димка? Стоит мальчишке и девчонке влюбиться друг в друга – на них начинают валиться все шишки. Со всех соседних островов… Эти балбесы пришельцы то ли боятся любви… то ли не понимают, что это такое.

Я вспомнил Игорька. Его сбивающийся голос в тишине «тюремной камеры».

– Они и дружбу не понимают…

– Наверное… В наших условиях можно проверить лишь простейшие человеческие эмоции. Добро – зло, смелость – трусость, подлость – благородство, эгоизм – самопожертвование. Но ведь это – основа! Все это можно проверить на сотне или двух мальчишек и девчонок. А жителей островов меняли уже полсотни раз…

– Но зачем?

– Не знаю, Дим. – Сережка отвернулся к окну. – Понимаешь, мне кажется, что, догадайся кто-нибудь, в чем дело, – и был бы шанс победить.

– А у Конфедерации его нет?!

Сережка молчал.

– Говори!

Он знал о Конфедерации совсем мало – лишь то, что рассказал я пару часов назад. И был самым обычным пацаном, ничуть не лучше нас. Но мне вдруг показалось, что его слова будут истиной. Единственной правдой Сорока Островов. Откровением, волшебным пророчеством…

– И этого я не знаю, – виновато сказал Сергей. – Если ты хочешь знать, присоединится ли наш остров к Конфедерации. Да. Это действительно шанс. Попробуем пробиваться друг к другу с двух сторон.

Сергей вытащил из ножен меч. Протянул его мне, держа за клинок.

– Видишь, он стал игрушечным, деревянным. Ты для меня уже не враг.

Я взял теплую, гладко обструганную деревяшку. Подержал секунду и отдал Сергею.

– А если хочешь знать, верю ли я в успех… Ты понимаешь, Димка, решение слишком уж легкое. В правилах Игры зияет щель, в которую так и хочется пролезть. Неужели никто этого не пробовал?

Сергей швырнул меч в стену. Раздался короткий, холодный звон.

– Ты ненавидишь свой замок, – сказал я. – Свой остров.

– Да. Да, Димка. Это все сделано врагом. И нельзя, невозможно победить нелюдей нечеловеческим оружием. Они им владеют лучше…

Сейчас Сергей казался беспомощным и слабым. Странно, чем человек умнее, тем труднее ему прийти к какому-то решению. Это только я легко решаю, как поступать дальше…

– Так что же делать?

Сергей молчал. В замке тоже стало тихо: Тимур, наверное, успел утомиться, Том еще не вернулся с берега, а Инга с Янушем никогда не были слишком шумными.

– Дима, Конфедерации часто приходится убивать?

– Да. – Перед глазами вдруг всплыл мальчишка, вонзающий меч в себя.

– Постарайтесь договариваться мирным путем. А то мы пытаемся делать добро жестокостью. А это невозможно…

– Мы?

– Да. Ручаюсь, ребятам ваша идея понравится.

Сережка протянул мне руку, и я хлопнул ладонью по его пальцам.

– Отлично!

Но на душе у меня вовсе не было так хорошо, как казалось со стороны.

Часть третья

Разрушение

1. Дезертир

Меня разбудил Януш. Легонько потряс за плечо, сказал:

– Дима, вставай…

Его тихий голос словно прошил сон, соединяя воедино разноцветные лоскутки сновидений, тонкой нитью выдергивая меня из ночи в утро.

– Дима…

Я приподнялся на кровати, оглядывая помещение.

Нам, мальчишкам, дали одну большую комнату. Наверное, чтобы мы могли не бояться предательства и спокойно выспаться. Что ни говори, а французы с Четвертого острова нравились мне все больше.

– Все еще спят?

– Да… – улыбаясь, протянул Януш. – Спят…

Тимур лежал, завернувшись в одеяло и прижимаясь к стене. Том растянулся чуть ли не поперек кровати, уронив на пол тонкую руку. Время от времени его пальцы зябко отдергивались от холодного пола, а через минуту снова медленно распрямлялись, касаясь камня.

– Подъем… – с неохотой вылезая из-под одеяла, произнес я.

Дверь в нашу комнату выглядела более чем забавно. В толстые стальные петли, когда-то предназначавшиеся для засова, был вставлен один из тимуровских мечей. Меч был поставлен надежно – клинок оставался металлическим даже для меня.

Пока ребята, позевывая, выбирались из кроватей, я подошел к окну. Честно говоря, после нашего острова с его выгоревшей травой и чахлым кустарником зрелище было фантастическим. Нас поселили в комнате, занимающей один из верхних этажей главной башни замка. Но даже здесь вид из окна заслоняли деревья. Я осторожно раскрыл створки, и на подоконник мягко опустилась гибкая зеленая ветка. Сквозь листву голубело море.

– Черт, ну и воздух у них… – раздался из-за спины обиженный голос Тимура. – Надо попросить взаймы пару кубометров.

– Ага, идея. В мешок засунем, – поддержал я.

По узкой винтовой лестнице, буравящей башню сверху донизу, мы спустились в крепость. Идти можно было только гуськом, и первым без споров пошел Тимур. Я двигался следом, задевая плечами неровные каменные стены. В сочащемся из узких бойниц свете поблескивали рукояти его закинутых за спину мечей.

Интересно, кем стал бы Тимур… То есть нет. Интересно, кем станет на Земле его двойник? И чем занимается сейчас?

А чем занимаюсь я сам?

До боли закусив губы, я вышел в светлый, просторный коридор, ведущий к трапезной. Планировка наших замков хоть и различалась в деталях, но сохраняла какие-то общие черты. Ориентироваться было несложно.

Мы проснулись как раз к завтраку. Девчонки доставали из шкафа продукты, и я мимоходом отметил, что система снабжения у нас одинаковая. Даже шкаф, в который каждую ночь телепортировались продукты, казался точной копией нашего.

Инга, на правах гостьи, в сервировке стола не участвовала. Она болтала с Сергеем. Рядом стояли еще трое ребят, бросившие на нас быстрые, осторожные взгляды. Правильно, оставить остров в нашем распоряжении было бы неосмотрительно… Четверо в замке, а остальные отправились охранять мосты. Остальные? Вшестером – три моста. Но двоим бойцам удерживать мост в течение суток невозможно!

Я немного растерялся. От нас то ли утаили важный секрет, то ли мы сами на что-то не обратили внимания.

Сергей приветственно махнул рукой, я машинально ответил. Рассевшись за столом и с аппетитом завтракая, мы вели какой-то пустячный разговор. Я с любопытством следил за Янушем – тот опять прилип к Мареку. Потом поймал вопросительный взгляд Инги. И не выдержал.

– Сережка, вы дежурите на мостах по двое?

Он недоуменно посмотрел на своих друзей. Пожал плечами. И вдруг сообразил, в чем дело.

– Нет, у нас только два моста. Третий взорван, давно уже…

* * *

Мост вовсе не был мраморным.

Когда, опустившись на колени, я подполз к неровному, словно обгрызенному краю моста, передо мной открылась странная картина. На изломе розовый «мрамор» оказался пупырчатым, слепленным из крошечных серых шариков. Больше всего это напоминало сломанный пенопласт. Но когда я постучал о «мрамор» мечом, звук оказался глухим, тяжелым, вполне каменным.

– Говорят, это было вскоре после войны, – сказал Сергей. – Кто-то попал на остров, сидя на ящике снарядов.

– И мост не пытались ремонтировать?

– Пришельцы? Нет.

Я посмотрел вниз – и мне показалось, что сквозь далекую голубоватую дымку воды просвечивают розово-серые каменные глыбы. Да, здорово устроились ребята. Ничего не скажешь. И остров у них как игрушка, и сражаться меньше, чем нам… До «вражеской» половинки моста, принадлежащей Шестому острову, метров двадцать. Не допрыгнешь.

– Тогда на Островах было много оружия. Те ребята, кто попадал сюда из Европы, особенно из Франции, Германии, России, часто оказывались вооруженными. У нас на одной из стен замка остались следы от пуль.

– И пришельцы не вмешивались?

Сережка подошел к самому краю моста. Задумчиво посмотрел вниз.

– Насколько я знаю – нет. Все кончилось само собой, вместе с запасом патронов…

– Так зачем же мы им нужны? – спросил я. – Если им плевать на все, что мы делаем?

Никто не ответил. Ребята – и наши, и с Четвертого острова – стояли у перил моста. Зрелище было не для слабонервных – давний взрыв порядочно повредил ограждение.

– Иногда мне кажется, – тихо сказал Сергей, – что о нас забыли.

Отплыть от острова мы решили после обеда. Я побродил по лесу с Тимуром и маленьким Андрэ в качестве провожатого. Не удержавшись от искушения, набрал полные карманы крошечных, с вишню, плодов какого-то незнакомого дерева. Сомнительно, что они смогут прорасти в песчаной почве нашего острова, но… Чем черт не шутит. Плоды были несъедобными, но зато дерево цвело изумительно красивыми розовыми цветами. Я потянулся было, чтобы отломить ветку для Инги, но засмущался.

Тимур, орудуя мечом, срезал несколько тонких молодых деревьев. Разъяснил:

– Буду делать лук.

Я с сомнением пожал плечами. Лук сделать нетрудно, а вот откуда взять стрелы? Короткие арбалетные не подойдут, а для самодельных необходимы наконечники. Разве что устроить кузницу и самим их выковать…

Мы вернулись к замку, не ожидая никакого подвоха. Дул подходящий ветер, и нас удерживало на острове только желание пообедать.

Неприятности ждали нас на берегу, перед замком. Для разнообразия они приняли облик Януша и Инги. У Януша был смущенно-растерянный вид, а у Инги – обиженно-грустный. Метрах в десяти стоял, прислонившись к дереву, Марек. При нашем приближении Януш начал что-то быстро говорить Инге, а та, не глядя на него, кивнула.

– Ребята, – без предисловий начала она. – У нас есть отличная идея, как укрепить Конфедерацию на острове…

Голос у Инги был не слишком-то восторженным.

– Надо оставить на острове нашего… посла.

Секунду я обдумывал услышанное. Потом спросил:

– Послом, конечно, будет Януш?

Тимур тоже сообразил, в чем дело.

– Януш, мне это не нравится, – поглядывая на Марека, заявил он. – Смахивает на дезертирство.

– Послушайте… – запинаясь, начал кандидат в «послы».

– Слушаю, – миролюбиво сказал Тимур. – Учти, я не Инга, на жалость не возьмешь.

Януш замолчал. Потом сел на землю и уткнулся лицом в колени. Его латаная-перелатаная футболка выбилась из джинсов, открывая загорелую спину. Вдоль поясницы тянулся длинный рубец.

– Держать тебя мы не будем, да и не можем, – сказал я. – Решай.

– Ребята, пустите… – выдавил Януш.

– Ну ладно, встретил земляка, я понимаю. Может, поляков всего-то двое на все Острова. А почему он не хочет плыть с нами? – ледяным голосом произнес Тимур.

– Он не может… – тихо сказал Януш.

– Не может, – эхом откликнулась Инга. – Дима, Тимур… Это правда.

Я посмотрел на Марека, настороженно поглядывающего на нас. Светловолосый здоровяк, ровесник Криса. Вот оно что…

– Давай назначим Януша послом, Тим. Если так сильно хочет.

Тимур презрительно обвел нас взглядом. И пошел к шлюпке.

Мне было не по себе. Опять столкнулись две правды, две позиции. Прав Тимур – уход опытного бойца ослабит наш остров. И Януша, встретившего земляка, понять можно…

Кто-то мягко дотронулся до моего плеча, и я обернулся. К нам подошли Сергей и Том. В руках у нашего капитана была скрученная в трубку карта Островов.

– Я вам дорисовал… немножко. То, что точно знаю, – дружелюбно улыбаясь, сказал Сергей. – И написал характеристику каждого острова.

Я кивнул. И сообщил:

– Сергей, у нас такое дело… Януш хочет остаться на вашем острове. Разрешите?

Он не особенно удивился, кивнул:

– Да, пожалуйста… Не обидим. Это он из-за Марека?

– Конечно. – Я невольно опустил глаза. Что ни говори, а уход Януша можно было расценить как обиду. – Сергей, ты не знаешь, а поляков на Островах много?

– Не очень… Тут какая-то сложная система отбора. Чем больше страна, тем больше ребят попадает из нее на Острова. Но еще играет роль уровень развития. Из Японии, например, три или четыре острова – больше, чем из Китая или Индии.

Странная система… У меня мелькнула смутная, полуосознанная мысль. Ладно, потом… Я повернулся к Янушу:

– Ян, вставай. Пошли на званый обед в честь первого посла на Сорока Островах.

На Четвертом острове дежурные приходили обедать в замок. Мы смогли попрощаться со всеми – церемонно, с каждым отдельно. Ингу мальчишки стали дружно чмокать в руку. Я так и не понял, всерьез они это делают или придуриваются. Судя по невозмутимо-снисходительному лицу Инги, она такое прощание принимала как должное.

А вот с Янушем мы попрощались по-разному. Том, воспринявший случившееся как норму, что-то весело и непонятно сказал ему. Инга вяло махнула рукой и ушла на нос «Дерзкого». Тимур прошел мимо, словно и не заметил.

Я пожал руку. И сказал, пытаясь пошутить:

– Ладно, Ян. Если что – плыви обратно.

Януш часто-часто закивал. На мгновение мне показалось, что он сейчас прыгнет в шлюпку… Показалось.

Мальчишки помогли нам сдвинуть шлюпку с песка. Мокрые до пояса, мы с Тимуром забрались в закачавшуюся на волнах посудину и принялись ставить парус. Шлюпка неохотно заскользила по воде – высокий берег острова прикрывал нас от ветра.

– До свидания! – крикнул вслед Сергей. – Мы пойдем навстречу!

Януш молчал. Он стоял рядом с Мареком, который держал за руку одну из датчанок. Хельгу, кажется…

– Домой хочу, – неожиданно сказал Тимур. – Ребята, как все надоело…

Инга подошла к нам, на корму. Уселась по-турецки на палубе, грустно посмотрела на нас.

– Дом еще далеко, Тимур. Надо победить пришельцев…

Тимур отвернулся. Тоскливо сказал:

– Я не о том доме, Инга. Я о нашем острове.

2. Смерть на тихом острове

Штиль застал нас где-то в середине архипелага. Уже темнело, острова вокруг стали едва видны. Лишь в окнах какого-то замка горели тусклые огоньки – словно робкие испуганные звезды. Было тепло и тихо, по воде доносился слабый мелодичный звук: на одном из островов играли на гитаре.

– На веслах до нашего острова долго плыть? – спросила Инга. – Я тоже буду грести…

– К утру догребем, – взглянув на неуклюжие весла, сказал я. – А лучше заночевать на воде, как позапрошлой ночью.

Возражений не было. Мы попытались опустить якорь – до дна он так и не достал, а затем все вместе забрались в каюту. Это было не слишком удобно, но очень уютно. Том сразу залез в гамак, мы устроились на полу. Инга молча сделала нам бутерброды, налила из фляги холодного сладкого чая. Несколько минут мы сосредоточенно жевали хлеб с колбасой.

– А Януш – дезертир, – произнес вдруг Тимур. – Зря ты, Инга, за него вписалась…

– Мне его жалко, – упрямо сказала Инга. – Он у нас все время скучал. А ребята над ним подсмеивались, даже ты, Димка.

Спорить я не стал. Над Янушем все подшучивали, говорили, например, что он молчаливый потому, что ленится выучить русский. Ну и я не отставал.

Шлюпка слегка раскачивалась на воде. Это было почти незаметно, лишь пламя горящей на столике свечи вздрагивало, упорно вытягиваясь вверх. Со стороны казалось, что колеблется, наоборот, язычок пламени, в то время как каюта неподвижна. Когда перекошен весь мир, легче признать ненормальным того, кто держится прямо…

Забравшись в свою койку, я протянул руку и затушил пальцами огонек. Наступила тишина. Вахтенного на эту ночь мы, не сговариваясь, решили не выставлять.

– Спокойной ночи, – глядя в темноту, сказал я.

– Спасибо. Но к утру не помешает ветер, – отозвалась Инга.

Ветра не было до обеда. Мы снова загорали, купались вокруг «Дерзкого», учили Тома русскому и пытались ловить рыбу. Капитан выучил ужасно сложную фразу: «Именем Конфедерации, бросьте оружие», а Тимур поймал пятисантиметровую рыбешку. Когда безделье надоело нам окончательно, подул слабый ветерок.

Том, к нашему удивлению, не бросился поднимать парус. Мешая русские и английские слова, он объяснил, что ветер далеко не попутный, а идти галсами он умеет только на яхте, а не на «корыте с простыней». Красочная характеристика «Дерзкого» принадлежала Сержану, от Тома мы ее еще не слышали. Похоже, невозможность свободно управлять суденышком выводила его из себя.

С полчаса «Дерзкий» раскачивался нарастающей волной. Это было даже обиднее, чем штиль. А потом мы заметили тучи.

Серовато-фиолетовая пелена наползала с востока. Словно на небо натягивали чехол из плотной темной материи, закрывая Острова от солнечного света. Передняя граница облаков, разлохмаченная, вытягивающаяся тонкими полосками-ниточками, слегка светилась багровым. Казалось, облака горят. Конечно, это было иллюзией. Но вот дальше, под темной крышей туч, над погружающимися в сумрак Островами, поблескивали вполне реальные иссиня-белые молнии. Едва слышно бормотал гром.

– Будет шторм… – зачем-то сказал я.

С минуту мы с Томом стояли возле каюты, молча разглядывая приближающиеся тучи. Я облокотился на дощатую стенку – и почувствовал, как она прогибается. Разве можно было выходить в море – в открытое море – на неумело починенной шлюпке? Какие мы дураки…

Самым правильным сейчас было бы вернуться назад, на Четвертый остров. Увы, мы и этого не могли. Ветер неумолимо сносил нас к западу, на маленький островок, заросший невысоким темным кустарником вперемежку с редкими группами деревьев. По форме остров напоминал полумесяц, на дальнем конце которого виднелся замок – приземистый, с широкими невысокими башнями по углам. Людей видно не было.

Мы развернули карту, которую крепчавший ветер пытался вырвать из рук, и убедились, что об этом острове нет никакой информации. Западнее было еще два островка, а за ними – океан.

Том с тревогой посмотрел на небо:

– Очень плохо. Very bad.

– Придется пристать, – пожал плечами Тимур. – Кто как думает?

Но времени на раздумья не оставалось. Мы подняли парус – и шлюпка рванулась вперед так резво, словно ей подвесили двигатель. Том скорчился у руля, насквозь мокрый и помрачневший. Если высадку на Четвертый остров он воспринял как забавное приключение, то надвигающаяся буря была для него вполне реальной опасностью.

«Дерзкий» приближался к острову очень быстро, но на берегу никто так и не появился. Я напряженно вглядывался в мосты, линялыми радугами светлеющие на фоне туч. Если на них кто-то дежурил, то сейчас наверняка возвращался в замок. Не заметить нас было невозможно… Но и мосты казались безжизненными.

Шлюпка дернулась, замедляя ход, – киль нашего суденышка коснулся дна. Тимур перепрыгнул через борт, готовясь подтолкнуть корму. Но очередная волна снова приподняла «Дерзкий» и посадила на мелководье у самого берега. Тимур побрел следом через шипящую воду.

Поправив на поясе меч, я спрыгнул на берег. Повернулся, протягивая руку Инге. Словно не замечая этого, Инга предпочла выбраться на берег сама. Разумеется, угодив в воду…

Немного обиженный, я отвернулся, осматриваясь. Покрытый мелкой галькой берег. Заросли колючего низкого кустарника метрах в пяти от воды. Приплюснутые башни и стены замка вдали.

– Димка, помогай! – окликнула меня Инга.

Вчетвером мы вытянули шлюпку еще дальше на берег, обдирая борта о колючее каменное крошево. Том ловко закрепил веревку с якорем за большие мокрые валуны поодаль. Вернулся на «Дерзкий», принялся закреплять парус. А мы с Тимуром вскарабкались на скользкие спины валунов.

Вид был безрадостный. Каменистая, угрюмая земля. Цепкий, почти лишенный листвы кустарник. Изогнутые, искалеченные ветром деревья. И, куда ни посмотришь, каменные глыбы вперемежку с бесформенными серыми кочками.

– Не удивлюсь, если здесь все вымерли от скуки, – спрыгивая на твердую сухую землю, сказал я.

Тимур все еще стоял на валуне, настороженно оглядывая окрестности. Мечи в его руках были не просто металлическими – они словно бы светились голубым пламенем. Наверное, это отражались на стали клинков частые сполохи молний.

– Со скуки обычно не умирают, – хмуро сказал он. – Наоборот…

Он достал из-за пояса кинжал. Покачал его на ладони. И бросил вдруг, с размаху, в самую гущу кустарника. Метнул прицельно – для меня кинжал продолжал оставаться деревянной игрушкой…

С сочным шлепком кинжал вонзился в одну из серых кочек. Секунду все оставалось неподвижным. А потом раздался короткий сдерживаемый вскрик. Кочка дернулась, приподнялась… и смялась, отлетая в сторону. Из-под сброшенного маскировочного плаща вставал худощавый полуголый мальчишка. На скуластом узкоглазом лице уже не было ни боли, ни каких-то других эмоций. Мальчишка медленно поднял меч, словно мы стояли рядом и он мог до нас дотянуться. Зло улыбнулся, не отрывая глаз от Тимура… И повалился вперед, лицом на острые камни.

– Приплыли, – спрыгивая вниз, прошептал Тимур.

А вокруг, бесшумно и быстро, вскакивали другие затаившиеся бойцы. Их было шестеро – все голые до пояса, желтокожие, с мечами в руках. Двое или трое держали по два меча сразу, как Тимур. Я оглянулся на шлюпку: Инга стояла у воды, растерянно глядя на происходящее, Том пятился к «Дерзкому». Шлюпка, со спущенным и увязанным парусом, была вытащена далеко на берег. Меньше чем за пять минут ее на воду не спустить.

И эти минуты Тому с Ингой можем дать только мы.

– Сматывайтесь! – выхватывая меч, закричал я. Мне хотелось сказать еще очень многое. Что у нас нет никаких шансов на победу и лучше уж сразу броситься в штормовое море. Что уход Януша действительно нас подвел. Что мне совсем не хочется умирать в драке с незнакомыми мальчишками, но сдаваться теперь мы тоже не можем. И еще – что не стоило Инге плыть с нами. Даже сейчас, отвернувшись, я чувствую ее за своей спиной. Но, может быть, это и к лучшему. До тех пор пока «Дерзкий» не отойдет от берега, я не позволю себе упасть.

У меня не было времени не только говорить, но и подумать как следует. Японцы – так я их мысленно окрестил – бросились на нас.

С первой секунды боя я применил «бабочку». Прием при численном перевесе врагов наилучший. К тому же достаточно надежный, хотя долго «бабочку» не покрутишь – руки устанут. Но мне надо было лишь пять минут. Всего лишь пять…

Нападающие разделились – трое атаковали меня, трое – Тимура. Обойти нас и напасть на шлюпку они почему-то не пытались. Считали нечестным, что ли? Я присел, ударяя мечом по ногам японцев. Прием «ветерок»… Мальчишки одновременно подпрыгнули в воздух, уходя от удара. Ладно… Я крутанулся на пятках, проведя удар повторно. За воздух не удержишься, хотя бы один из нападавших должен угодить под клинок…

За воздух держаться они не умели. Зато ухитрились, сгруппировавшись, перекувырнуться, опять спасая босые ноги от удара. Правда, мой меч едва не снес им головы, но, к сожалению, «едва» на Островах не считается. Пока я разворачивался для третьего удара, мальчишки успели докрутить сальто, встать на ноги и отбить удар мечами. Едва удержав меч, я снова завертел «бабочку». Чисто машинально, потому что происходящее за моей спиной – поворачиваясь, я успел взглянуть на шлюпку – отбило у меня всякое желание сражаться.

Том не рубил веревку якоря, не сталкивал шлюпку с камней. Он рылся в вещах, сваленных на корме. Меч он там, что ли, оставил? А Инга бежала к нам. На подмогу…

– Да уходите же! – закричал я, отбивая чей-то удар. Крикнул и понял – бесполезно. Они не уйдут. Так же, как не ушел бы я сам. Мы будем драться до конца – трое мальчишек и упрямая девчонка против шести обозленных гибелью товарища врагов.

Было уже почти темно, тучи накрыли нас непроницаемым серым колпаком. Лишь мертвенный свет молний, как затейливый скульптор, выхватывал из сумрака наши неподвижные, застывшие в самых невероятных позах фигуры. Вспышка: Тимур, защищаясь одним мечом, вторым наносит удар. Раскат грома, новая молния: на Тимура по-прежнему нападают трое, но с его клинка капают, зависнув в воздухе, тяжелые темные капли. Снова гром. Я улавливаю неверное движение нападающего, пытаюсь его достать… Не получается, и я сам с трудом уворачиваюсь от смертоносного лезвия. Новая вспышка молнии: Инга уже между нами с Тимуром, и один из моих противников начинает смещаться к ней. Те, кто дрался с Тимуром, на Ингу не обратили никакого внимания. Силу каждого из нас японцы оценивали мгновенно.

Несколько молний вспыхнули подряд, сливаясь в ослепительный прожекторный свет. Словно дождавшись такого роскошного освещения, события ускорили бег.

Удивительно согласованными движениями нападавшие на секунду остановили мой меч: подставили под удар два клинка сразу. Будь у меня еще меч или хотя бы кинжал в свободной руке – им бы не поздоровилось. Но кинжал оставался за поясом… Прежде чем я успел изготовить меч для защиты, один из японцев взвился в воздух.

Это походило скорее на полет, чем на прыжок. Мальчишка выстрелил себя вверх, как туго сжатую пружину, и среагировать я не смог.

Боли не было. Тупой удар в лицо я ощутил как толчок дикой, запредельной силы. Зазвенело в ушах, ослабели руки, но сознание оставалось ясным. Я даже ударил в ответ, ударил сильно и точно. Но на мальчишку это не произвело никакого впечатления. Еще один прыжок, и снова удар ногой. На этот раз – в грудь. Я упал, ударившись затылком о камень. Вот теперь боль вспыхнула по всему телу. Я почувствовал, как стекает с разбитого лица кровь, услышал, как колотится в груди сердце. Выбитый из рук меч валялся где-то далеко-далеко, за тысячи километров… Я видел упрямый блеск клинка, на который наступил один из японцев. Видел, как упал Тимур, то ли уворачиваясь от особенно коварного удара, то ли уже не успев увернуться. Видел, как сбивший меня каратист берет у товарища свой меч и тянется ко мне. А Ингу я никак не мог увидеть, и это казалось самым обидным. Неожиданно мелькнула мысль, что ее, наверное, не убьют. Вот только я не мог решить, хорошо это или плохо.

Занесенный меч замер над моим лицом в синем свете молнии. Я закрыл глаза, потому что уворачиваться не было сил. И подумал, что стальной клинок уже в сантиметрах от моего тела. Замерший неподвижно мальчишка с мечом – это лишь иллюзия, фальшивый отпечаток на сетчатке глаз, подаренный проблеском молнии стоп-кадр. Юный японец не колебался, он бил. Сейчас оглушительный гром разорвет небо, и в его грохоте потонет мой крик. Сейчас.

Гром ударил – негромко, сухим треском пистолетного выстрела. На лицо брызнули капли дождя. Горячие, соленые капли…

Я раскрыл глаза. Японец, прижимая руки к груди, плавно валился на меня. На груди, под сжатыми пальцами, угадывалась маленькая круглая рана. Темная, пульсирующая струя крови пробивалась между пальцами.

Я вскочил – как мне показалось, очень быстро. Обмякшее тело опустилось у ног. Вынув из разжавшихся пальцев меч, я обернулся.

Том стоял в нескольких шагах. Широко расставив ноги, вытянув руки вперед. Левой он удерживал кисть правой. В правой руке был пистолет. Матово-черный, почти плоский, с сизым дымком, выползающим из ствола.

3. В гостях у Безумного Капитана

Они даже отступали умело, слаженно. Секунда – и пять сжавшихся силуэтов погрузились в кусты. Еще мгновение – замерли, перестали колыхаться колючие ветки. Молнии над головой лупили все чаще, а ветер сделался непонятным, налетающим то с одной, то с другой стороны.

Прижимая к груди правую руку, поднялся Тимур. Крикнул, перекрывая ветер:

– Что, гады, струсили?

Крикнул и медленно подошел к Тому:

– А откуда… это?

Том опустил пистолет. Оружие казалось ненастоящим, игрушечным; наверное, из-за сглаженной, обтекаемой формы – единственной выступающей деталью был предохранитель. Игрушка для стрельбы пистонами… Но рядом лежало неподвижное тело убитого из «игрушки» пацана.

– Ты кто такой, Том? – Тимур словно не замечал хлещущей из руки крови. Зато заметила Инга. В драке она так и не участвовала, зато теперь торопливо доставала из кармана штормовки бинты. Стала заматывать рассеченную от плеча до локтя руку Тимура. Я не отрываясь смотрел на нее. Меня слегка пошатывало, в голове ворочался, давя мысли, тяжелый чугунный шар. Полыхали в небе молнии, раскаты грома слились в непрерывный гул. Хлестал по лицу влажный, никак не превращающийся в дождь ветер. Молнии, гром, ветер, чугунный шар… Молнии, шар, ветер… Молнии…

…Инга с Томом подняли меня с камней. Я увидел глаза Инги – огромные, блестящие, на перепуганном мокром лице. Она плакала? Или это дождь…

– Дима, Димочка… Что с тобой?

– Ничего. Норма… – Я даже попытался нагнуться за упавшим мечом. Но Том уже поднял его и отдал мне. Инга смотрела с сомнением, справедливо не доверяя бодрому тону.

– Что вы стоите? – сбивающимся голосом произнес Тимур. – Будем ждать продолжения?

– Шторм ведь, – не отрывая от меня взгляда, сказала Инга. – А эти убежали…

Тимур изменился в лице:

– Они не убежали! Кодекс чести запрещает воинам убегать. Они отступили, но они вернутся.

– Какой кодекс? Что ты несешь, Тим?

– Да сталкивайте же шлюпку, кретины! – Тимур подбежал к «Дерзкому» и уперся в борт. Том шагнул следом.

– Инга, прикрывай нас. – Я рубанул мечом по туго натянутой веревке якоря. Черт с ним, с самодельным трехлапым «рыболовным крючком». Тимур без причины не паниковал, в этом мы только что убедились.

Втроем мы спустили шлюпку в бурлящий коктейль из воды, пены и поднятого со дна песка. Парус не был поднят, но «Дерзкий» тут же закрутился на мелководье, разворачиваясь вдоль ветра. Нелепая коробка каюты ощутимо накренилась, принимая на себя удары ветра.

– Инга!

Она медленно отступала к нам, вглядываясь в кусты. Вошла по колено в воду, ткнувшись спиной в мое плечо. Негромко сказала:

– Дим, там кто-то есть… Я видела.

Разворачивающийся борт шлюпки надвигался на нас. Я пригнулся, подхватил Ингу под коленки и подсадил в шлюпку. Как ни странно, жест вышел настолько естественным, что она даже не успела возмутиться.

Когда я перебрался через борт, Том уже сидел у руля. Тимур молча и ожесточенно натягивал парус.

– Тим! – Сгибаясь от ветра, я перебрался к нему. – Не стоит, слишком сильный…

Тимур резко повернулся ко мне. Глаза у него были прищуренные, бешеные.

– По-мо-гай! – в самые уши закричал Тимур. – Отсюда не уходят живыми! Быстрее!

Мы закрепили вырывающийся парус. Том никак не мог справиться с рулем – шлюпка шла вдоль берега, медленно-медленно отдаляясь. Через палубу перехлестывали волны – будь у нас обычная шлюпка, без настила, мы бы уже пошли ко дну, набрав полные борта воды. На четвереньках – ветер бесился так, что упасть за борт ничего не стоило – мы добрались до скрипящей, раскачивающейся каюты, прижимаясь к которой сидела Инга.

– Ты не бойся, – начал я, но Инга перебила:

– Мальчики, как вы?

Тимур успокаивающе махнул рукой. Вышло не слишком удачно – мы увидели промокшую от воды и крови повязку.

– Сменить надо! – умоляюще сказала Инга.

– Какой смысл?

Вода лилась отовсюду. Наконец-то пошел дождь, и вдобавок сильнейший – настоящий ливень. Мы с Тимуром уселись вокруг Инги, прикрывая ее с боков. Тимур вдруг вытянулся, почти лег, упираясь ногами в мачту, а затылком и плечами – в стенку каюты. Подумав, я последовал его примеру. Теперь Инга могла свалиться за борт только с кем-то из нас. А мы устроились довольно надежно и на удивление удобно. Скрывавшийся в темноте берег был уже метрах в двадцати от шлюпки. Лишь частые молнии высвечивали удаляющийся замок.

– Как я мог забыть… – виновато сказал Тимур. – Остров Тысячи Камней…

– Откуда ты о нем знаешь? – не удержался я от вопроса.

– Ну…

Докончить Тимур не успел. У правого борта, опустившегося к самой воде (или это волна поднялась к борту?), появилась человеческая голова. Пловец скользнул по нам холодным, ненавидящим взглядом, открыл рот, то ли выкрикнув что-то, неслышное в очередном раскате грома, то ли просто глотнув воздуха. Вскинул над водой руку.

– Пригнитесь! – закричал Тимур.

Шлюпка качнулась, переваливаясь на другой борт. Мы приникли к скользкой палубе. А над нами что-то глухо стукнуло, вонзаясь в доски.

Я повернул голову. В стенке каюты, до половины уйдя в твердое дерево, застряли три маленьких стальных диска, сантиметров пяти в диаметре. Края дисков были тонкими, как бритвенные лезвия.

Тимур подполз к борту, сжимая в руке кинжал. Но там уже никого не было. Секунду он молчал, потом резко повернулся:

– Том! Осторожно!

Словно в ответ на его слова сухо щелкнул выстрел. Потом – еще один. И еще. Каюта мешала нам увидеть происходящее на корме, а ползти к рулю в узком промежутке между каютой и бортом было самоубийством.

– Том! – отчаянно крикнула Инга.

– Олл райт!

Мы даже не обратили внимания на очередную волну.

Вцепившись в палубу, в болтающиеся снасти, друг в друга, мы истерически хохотали.

– Ну и парень! – ошеломленно повторял Тимур.

– Ну и мы! – обиженно поправил я.

* * *

Хорошо, что мы так и не забрались в каюту. Часа через два после начала шторма ее снесло.

Вначале с хрустом подломились деревянные стены. Каюта качнулась, скрипнула и сложилась как спичечный коробок под тяжелым ботинком. Обломок доски расцарапал мне до крови плечо.

По-прежнему бушевала буря. Жуткая, нереальная буря Сорока Островов, достойная кошмарного сна Айвазовского. Ежеминутно вспыхивали молнии, вокруг шлюпки вырастали увенчанные пенными гребнями волны. Казалось, еще секунда-другая, и одна из водяных гор обрушится на нас. Но время шло, а со шлюпкой ничего не происходило. «Дерзкий» казался заговоренным… Как корабль Безумного Капитана.

Вспомнив о Капитане, я невольно завертел головой. Погода для него была самая подходящая… Но мы пока оставались в одиночестве.

Ветер и течение несли нас по кругу, по гигантской петле, охватывающей все Острова. Я понял это не сразу, а лишь заметив, что темные тени островов с вырастающими из них замками мелькают лишь по правому борту – слева море было пустынным. Мы миновали уже несколько островов и вот-вот должны были пройти мимо Четвертого. Поверх груды досок, бывших недавно каютой, я посмотрел на Тома. Но наш капитан явно перестал управлять своим кораблем. Том сидел на корме лишь потому, что пробираться к нам было слишком рискованно. Рычаг руля он выпустил, и тот болтался у него за спиной, никак не влияя на движение «Дерзкого». Поймав мой взгляд, Том покачал головой. Пристать к берегу мы не могли. Но и не тонули!

Наше героическое плавание в шторм все больше походило на какую-то пародию. Вокруг свирепствовала страшная буря. Ураган гнал по небу лохматые сгустки туч. Светящиеся щупальца молний рывками тянулись к бурлящей воде. Одна за другой прокатывались такие огромные волны, что было непонятно, каким чудом еще не смыты все замки вместе с их обитателями. А с нами ничего не происходило.

Конечно, мы вымокли от волн и дождевых струй. Под палубным настилом плескалась просочившаяся в щели вода. Развалилась каюта, в конце концов! Но если я хоть немного понимал в мореплавании, то шторм, в который мы попали, был сильнейший, из тех, в которые тонут и большие современные корабли. Мы же продолжали плыть. Буря оказалась гораздо страшнее на вид, чем на самом деле. Она напоминала индийский фильм, где противники полчаса мутузят друг друга всем, что попадается под руку, а потом расходятся со слегка растрепанными прическами. Театральщина какая-то.

– Дима!

Я повернулся к Инге. Она молча смотрела на меня. Спутанные мокрые волосы закрывали ее лицо.

– Что?

– Дай руку!

Она крепко сжала мои пальцы. И отвернулась. Секунду я не мог ничего понять. Сознание выхватывало какие-то отдельные детали: тоненькие плечи, облепленные потемневшей от воды футболкой; штормовка, скрученная в жгут и завязанная узлом на животе; согнутые в коленках ноги, упирающиеся во вколоченный в палубу меч… Потом до меня дошло.

– Инга, не бойся… – чувствуя, как перехватывает голос болью и нежностью, прошептал я. – Не бойся.

Инга повернулась ко мне и уткнулась лицом в плечо. Ладонь ее сжалась еще сильнее.

– Дима, ты будь со мной…

А куда я могу деться-то? В штормовом море, на крошечной шлюпке. Но я даже не улыбнулся ее просьбе.

– Конечно, Инга… Ингушка… Ингуля…

Мои губы шептали уже что-то такое, невообразимое, сумасшедшее, что могло прозвучать только сейчас, на волосок от гибели, в грохоте волн, заглушающем слова.

– Не бойся… Ты же видишь, с нами ничего не делается… Инга…

Она чуть-чуть повернула голову, и наши взгляды встретились. Как тогда на мосту, где мы узнали друг друга.

– Инга…

…Я рад, что ты со мной. Я подлец, но я рад, что ты попала на Острова. Я мерзавец, но я рад, что ты со мной в шлюпке. И ты знаешь о моей радости, но прощаешь: потому что счастлива от того же.

– Шторм кончится, и я снова не решусь сказать… – прошептал я.

Инга качнула головой – не слышу!

– Знаю, – не повышая голоса, сказал я. – Ингушка… У тебя имя холодное и прозрачное, как осколок льда. Я боюсь сделать его теплее, словно оно может растаять. Мы выберемся, честное слово, только я опять стану теряться. Я и говорю-то потому, что ты не слышишь.

– Я слышу, – прошептала Инга. – Только ты все равно говори.

Меня трясло. Господи, ну конечно, ведь наши лица почти соприкоснулись. А может быть, то, что я сказал, нельзя заглушить никаким шумом.

Мимо нас пронеслась очередная волна. То есть она рушилась прямо на шлюпку, но «Дерзкий» лишь чуть качнулся, а пенистый водяной горб уже вспухал за кормой. Фантастика, и только. Я проследил взглядом плавно катящуюся волну – словно кто-то протащил исполинскую трубу под тугой темно-синей резиной. И почувствовал, как на спине ледяными иголочками выступила дрожь.

Из-за гребня волны, медленно и неспешно, презрительно вскинув на мачтах белые крылья парусов, вырастал корабль Безумного Капитана.

Он был огромен. Куда больше, чем мне когда-то показалось. И вид у него был такой настоящий, что и дураку понятно: на Островах построить его было невозможно. Неужели пришельцы не поленились притащить корабль с Земли? Но зачем?

– Вот он, – напрягая голос, произнес Тимур. – Спасены… Спасены?

Я смотрел, как острый, окованный потемневшим металлом нос корабля вспарывает волны. Клипер это, или бригантина, или заурядная шхуна? Не знаю. В легендах Островов, в сказках и мечтах ты всегда назывался клипером. Ты ждал своей бури, ждал урагана, который разрушит жестокий и несправедливый мир. Волшебным миражом, сказочным видением ты мелькал перед нами, запертыми в каменные клетки замков. Как бы ни было плохо – мы знали: ты существуешь. И не опускали рук. Не уходили с мостов. Не бросали оружия… Ведь ты ненавидишь трусов. Ты берешь к себе только смелых. Значит, примешь и нас…

Клипер шел параллельным курсом, медленно догоняя нас. Точно такой, как в легендах. С квадратными люками пушечных амбразур по бортам. С неяркими огнями в каютах на корме. С укутанными парусиной шлюпками, замершими на палубе. Мне показалось, что одной шлюпки не хватает, и по спине снова прошла дрожь. Так, значит, мы плывем на шлюпке твоего корабля?

Что-то радостное и восхищенное вопил Том. Молча рассматривали корабль Инга с Тимуром. Молчал и я.

Почему ты не можешь пристать к берегу, Безумный Капитан? А если пришельцы так сильны, что сбивают тебя с курса, то почему не топят корабль? Может быть, ты им нужен?

Пока в угрюмых серых волнах мелькает силуэт твоего корабля, пока в тебя верят – жизнь Островов неизменна. Надежда и мечта о новой жизни – ты стал воплощением жизни старой. Ее религией и законом. Как же ты не поймешь истины, Капитан? Твое упорство и воля, твоя ненависть и любовь – все это давно уже служит пришельцам.

– Том! Прижмись к его борту! – крикнул Тимур.

Нас разделяло не больше десяти метров. Я надеялся, что корпус корабля заслонит нас от ветра, но этого не произошло. «Дерзкий» болтало по-прежнему. Зато стали видны веревочные лестницы, спущенные с борта корабля. Кажется, они называются шторм-трапами: лестницы из толстых крепких веревок, с деревянными перекладинами между ними. На палубе мелькали, перекрывая тусклый свет фонарей, быстрые тени. Клипер явно замедлял ход, следуя рядом с «Дерзким».

– Том!

Шлюпка едва ощутимо дрогнула. Волны теперь били чуть сильнее, окатывая нас холодными солеными брызгами. Темная, плавно изогнутая поверхность неторопливо приближалась. Доски обшивки бугрились серо-желтыми глянцевыми наростами.

Зачем ты нужен пришельцам, Безумный Капитан?

Я не думал о том, что делаю. Обрывки мыслей, неясная тревога, едва уловимая неправильность происходящего – все вместе запульсировало в мозгу, частыми толчками выплескиваясь в напряженные мускулы. Движение – я приподнялся, не отпуская Ингиной руки.

– Прогуляюсь…

Пальцы на моем запястье сжались сильнее. Бесполезно. Движение – я вскинул руки перед собой. Темнота, лишь слабые отсветы, падающие с вырастающего на глазах корабля. Две пары удивленных глаз: Том не в счет, он самоотверженно борется с непокорным рулем.

– Тим, береги Ингу.

Вода встретила меня ответным ударом – холодной, пробившейся в уши и ноздри волной. Кашляя, отплевываясь, я вынырнул. Сквозь водяные пробки в ушах, сразу сделавшие голову тяжелой и гудящей, пробивался голос Инги. Нет, возвращаться поздно. Я должен подняться на борт клипера первым. Подняться – и увидеть человека, стоящего за штурвалом.

Странно, волны, такие страшные на вид, оказались вполне подвластными. В два десятка гребков я оказался у плавно скользящей по воде стены – корабельного борта. Разлохмаченный конец шторм-трапа лежал на ней как приклеенный. Волны ритмично били в борт и исчезали, даже не разбрызгиваясь.

Усиленно заработав ногами, я поднял руки, пытаясь ухватиться за шершавые доски. Деревянный меч, подхваченный течением, туго натянул перевязь…

Мои пальцы прошли сквозь борт корабля, не встретив ни малейшего сопротивления. Как сквозь мираж, которым он на самом деле и был – гордый клипер Безумного Капитана.

4. Большая ложь

Это очень странное ощущение, когда руки не встречают ничего там, где глаза упрямо видят твердый, реальный предмет. На томительно-долгое мгновение мне показалось, что обросшая какой-то ракушечной дрянью и неотвратимо наползающая стена просто-напросто сточила мои ладони, стерла их, как наждак. Но ни боли, ни крови не было. А руки уже утонули в дереве борта по локоть…

Я запрокинул голову, инстинктивно защищая лицо. Но призрачный корабль уже двигался сквозь меня. Скользко отблескивающая, источенная узкими порами, темная от времени доска бесплотной тенью коснулась глаз. Я зажмурился, чувствуя, как начинаю погружаться в холодную воду. Замолотил руками, борясь с желанием завопить во все горло. И увидел сквозь стиснутые веки свет. Холодный синий свет, напоминающий не то неприятные медицинские процедуры, не то мерцающую пустоту включенного среди ночи телевизора.

Глаза раскрылись сами собой. Я ожидал любой, самой неожиданной картины. Грязного корабельного трюма, в котором плещутся настоящие волны и бродят, окутанные голубым пламенем, призраки. Искристого синего тумана, клубящегося в фальшивом корпусе клипера.

Истина оказалась проще. Но простота была из тех, что пугают сильнее любых фантастических неожиданностей. Так тупой перочинный нож в руках пьяного хулигана кажется вам страшнее крупнокалиберного пулемета.

Светился сам клипер, вернее, его оболочка. Изнутри она выглядела тоненькой голубой пленочкой, огромной надувной игрушкой в форме корабля. Вверху, по палубе, ходили такие же иллюзорные, «надувные» люди. Ловили ветер мерцающие лазурью паруса. Вылепленные из голубой пленки фонари удерживали сгустки неподвижного желтого пламени.

Макет! Всего-навсего голографический макет. Мираж, электронный морок, отлитая в красивую форму ложь.

А в центре «надувного» корабля, на полметра выступая из воды и неспешно вращаясь, плыл пятиметровый металлический диск. Творец подлой фата-морганы. Гибрид катера и телевизора. Инопланетный прибор, загримированный под старинный корабль.

Раскачиваясь на волнах, я растерянно следил за его приближением. Диск плыл прямо на меня – слепо, равнодушно. Неведомая программа гнала его по раз и навсегда заданному маршруту. До отдельных людей ему нет никакого дела…

Я был уже в нескольких метрах от диска, когда заметил вскипающие вокруг него буруны. Словно стайка быстрых рыбешек кружилась в хороводе. Веселых, неутомимых рыбешек, временами вспарывающих воду стальными лезвиями плавников…

Диск качнуло волной. Он плавно накренился – и на расстоянии вытянутой руки от меня вынырнул из воды участник хоровода. Длинный, плавно изогнутый, похожий на слоновий бивень металлический стержень. Тонкое острие топорщилось венчиком коротких клинков.

Система была проще некуда. Скрытый под водой вращающийся бивень ударял приближающегося пловца… И отбрасывал, протаскивал к лезвиям на острие.

Я действовал интуитивно, не раздумывая. Выбросил вперед руку, мертвой хваткой вцепившись в бивень сразу за клинками. Меня дернуло, потащило по окружности диска. Нетрудно было сообразить, что за моей спиной полощутся в воде украшенные такими же стальными цветами бивни. Отцепиться значило умереть. Быстро перехватывая стержень руками, я пополз к диску. Ноги начало заносить на клинки – я поджал их. Работали только руки, уставшие от бешеной драки на японском острове, от рывков захваченной штормом шлюпки.

Стержень начинался с подводной части диска. Добравшись до него, я почти полностью погрузился в воду. Волны окатывали меня с головой, заставляя судорожно глотать воздух в редкие мгновения затишья. Ровная, скользкая поверхность диска казалась неприступной. Я попытался закинуть руку наверх, где угадывался узкий ободок, – и едва не сорвался. Господи, как можно на него забраться? Да и чем мне это поможет…

Накатила очередная волна. Меня потянуло вверх. Вверх… Я оттолкнулся от круглого основания бивня, подался вслед за волной. Второй попытки у меня не будет. Или – или…

…Узкое ребро диска больно врезалось в грудь. Я лежал на металлической, мокрой и холодной плите. Ноги болтались в воде, а вздрагивающие от напряжения ладони сжимали выступ на поверхности диска.

Или – или… Или! Я прополз к центру диска. Он оказался не таким уж и гладким – по поверхности были в беспорядке разбросаны полукруглые выступы и тонкие, двух-трехсантиметровой высоты прозрачные трубки. Голубые отсветы миража отражались в них круговоротом искр.

Диск раскачивало куда меньше шлюпки. Я даже смог выпрямиться, оказавшись на безопасном расстоянии от края. Мокрый, вздрагивающий от ледяных объятий ветра, я стоял посреди нереальной, сказочной красоты. Ну почему, почему самая подлая и жестокая ложь кажется нам такой красивой? Куда красивее, чем была бы правда…

Вместо прогнивших деревянных балок и перекрытий меня окружали светящиеся, переливчатые полотнища. Вместо затхлого трюмного воздуха – наполненный озоном и морской солью ветер. Каждое движение парусов, каждый поворот клипера рождали бирюзовые всполохи, каскады фиолетовых, синих, слепяще-белых искр.

Наверное, все дело в том, что каждая ложь – это чья-то мечта. Настоящая ложь просто обязана быть красивой, тогда в нее обязательно поверят. Лишь правда способна позволить себе роскошь уродства.

– Димка! Дима!

Голоса едва пробились сквозь шум волн и ветра. Я почти забыл о «Дерзком», пораженный изнанкой клипера и едва не изрезанный диском. А шлюпка уже приближалась к «борту» корабля. Тимур с Ингой были на корме, у руля. Том у мачты – они подняли парус.

С внезапной ясностью я понял, что сейчас произойдет. Нос шлюпки коснется голографического фантома – и войдет в него. Мгновение, и шлюпка с ничего не подозревающим экипажем окажется «внутри» клипера. Несколько мгновений испуга и восторга, несколько мгновений феерической иллюминации. Сказочная красота морока не отпустит просто так… А потом плывущая сквозь голубой туман шлюпка окажется на пути диска.

…Стальные бивни-тараны разнесут тонкие доски, как бумагу. Вращающаяся фреза – вот что такое этот диск. Ребята или утонут, унесенные водой… или разделят судьбу шлюпки. Чудом вскарабкавшиеся на диск тоже обречены. Клипер Безумного Капитана никогда не пристанет к берегу.

Кричать? Прыгать в воду и плыть к шлюпке? Я беспомощно оглянулся. Тараны, стальные тараны со всех сторон диска. Сверху их было отлично видно. Восемь или десять металлических бивней по окружности. И на одном из них, раскачиваемые набегающей волной, полусгнившие деревянные обломки. Короткие бревна, связанные ржаво-черным, высовывающимся в воздух тросиком. И доски настила, пробитые острием тарана.

Остатки плота. Мы не первые твои жертвы, Безумный Капитан…

…Шлюпка коснулась лазоревой пленки. По поверхности клипера побежали темные концентрические круги. Словно по луже, в которую бросили камень.

Сквозь мокрые джинсы ноги обожгла холодная тяжесть меча. Еще никогда я не начинал ненавидеть так сильно и слепо, что меч становился металлическим сам по себе. Еще никогда, ни на Земле, ни на Островах, меня не захлестывало такой волной омерзения и ярости. Беспомощной ярости обманутого и униженного мальчишки. Правда, у мальчишки есть меч…

Я поднял клинок. Он выглядел как-то странно – блестящий как зеркало, светящийся чистым синим светом. Отраженным… или своим?

Вы научили меня одному, Острова. Ненавидеть. Ненавидеть и убивать. Я даже люблю, ненавидя. Что ж, получайте!

Пригнувшись – ноги автоматически реагировали на колебания диска, – я размахнулся, занося меч за спину. И ударил по мокрой стальной плите под ногами.

Распахнув два веера оранжево-желтых искр, издав тонкий визг разрезаемого металла, клинок вспорол обшивку диска.

– Дима!

Светящаяся пленочка призрачного клипера колебалась и меняла окраску, как мыльный пузырь, на который сильно подули. Колебалась и сжималась, стягиваясь к диску, словно проткнутая резиновая игрушка. Но шлюпка уже была в десятке метров по курсу, как нарочно подставляя таранам борт.

– Не нравится? – глядя на ровную черную прорезь, прошептал я. – Не ожидал?

Еще удар – крест-накрест. Треугольная металлическая пластина неожиданно легко загнулась вверх. Из-под нее вываливалась, вспухала светящаяся бело-розовая масса. Что-то зашипело, по кашеобразной поверхности набухли и лопнули просочившиеся газовые пузыри.

Но шлюпка уже наплывала на стальную гребенку таранов…

– Берегись!

Ребята кричали все вместе, словно я был страшно далеко и мог их не услышать. Я поднял голову, выдирая меч из мерцающей липкой каши. Клинок засветился ярче, обугливая белорозовую слизь.

Из воды, синхронно и быстро, поднимались изогнутые бивни. Клинки на их концах тихо выли, пропеллерами разрезая воздух. На основании одного тарана грязно-белой гирляндой висели человеческие кости.

Я не испугался – на это не было времени. Удар меча срезал основания двух бивней. Подломившиеся колонны упали к моим ногам, вращающиеся лезвия вонзились в пенящуюся в проломе массу. Диск мелко завибрировал.

В один прыжок оказавшись на краю диска, я замер. Шлюпка скользила совсем рядом.

– Давай-давай! – Том протянул мне руку. Через мгновение я стоял на палубе «Дерзкого». А над диском паучьими лапами опустились уцелевшие бивни.

– Ловко ты… – Тимур, отклонившийся к другому борту, чтобы уравновесить мой прыжок, медленно передвинулся к мачте. Он был непривычно вялым, а смуглое лицо посерело.

– Плохо? – одними губами спросил я.

Тимур кивнул. Я с ужасом увидел, что лицо у него начинает синеть… Впрочем, и у Инги с Томом тоже. Опустив глаза, я увидел, как окрасилась лазурью палуба. Засветился голубым воздух…

Сквозь нас прошла волна яркого синего света. Дохнуло теплом. На какую-то секунду мы снова увидели клипер Безумного Капитана – маленькую, метровую, модель, игрушечный кораблик, висящий над залитой кроваво-снежной пеной поверхностью диска. Потом исчез и он. Остался лишь светящийся розовым сугроб, из которого нелепо торчали металлические клыки.

– Мы решили, что ты поднырнул под корабль, – тихо сказала Инга. Я подумал, что ей, наверное, хочется сказать что-то еще, но она промолчала. Зато закричал Тимур:

– Смотрите!

Вокруг нас загорелось море. Поверхность воды подернулась бледно-голубыми язычками пламени, похожими на огонь горящего спирта. Клочья пены, слетающие с гребней волн, превратились в стремительно тающие облачка искр. Стало светло, как днем.

– Чудеса продолжаются, – очень спокойно произнесла Инга. – Корабль превратился в ржавую кастрюлю, а шторм…

А шторм просто кончился. Угасло сине-голубое свечение, померкли, опали волны. Шлюпка плыла в прежней темноте, но чудовищные, сравнимые лишь с цунами волны исчезли. Море слегка волновалось, дул порывистый мокрый ветер. Если закрыть глаза, то перемена и не ощущалась.

Ложь. Все – ложь. Я опустил руку за борт, в холодную бурлящую воду. Нельзя поверить в красивую сказку, пока не расскажут страшную. Трудно не засомневаться в клипере Безумного Капитана, если он поплывет по ласковому, освещенному солнцем морю.

Ложь…

– Поднимай парус, Том, – пробираясь к рулю, сказал я. – Мы вот-вот окажемся у нашего острова. Надеюсь, при таком ветерке ты можешь управлять и корытом с парусом.

Стальной клинок ледяной коркой примерз к бедру.

5. Переворот

Небо не стало светлее, когда наступило утро. Но что-то – неуловимое, непонятное – подсказывало: ночь кончается. Может быть, нам просто перестало хотеться спать. Мы вплывали в рассвет.

«Дерзкий» прошел у берегов двух или трех островов, пока мы не узнали знакомых очертаний замка на Двадцать четвертом острове. Положив руль круто к ветру, я повел шлюпку под одним из мостов. Темнота впереди начала сгущаться. На фоне далеких зарниц проступила угловатая тень. Замок.

Я почувствовал, как наползает на меня противная, обидная слабость. Не могло, не должно было появиться это подлое чувство возвращения домой! Замок Алого Щита мне вовсе не дом, а тюрьма…

Шлюпка вылетела на пологий песчаный берег с полного ходу – мы не рассчитали расстояния. Меня кинуло на искореженные остатки каюты, Том с Ингой успели зацепиться за мачту, ну а Тимура выбросило прямо на берег. Едва поднявшись, я перевалился через борт и побрел к острову. В обычной обстановке за Тимура волноваться не стоило, но сейчас, когда он был ранен…

Когда я вышел на берег, Тимур уже стоял, выдернув меч из ножен. Я осторожно взял его за плечо.

– Тим, все нормально. Это же наш остров.

Тимур кивнул, неохотно опуская меч. Но глаза его по-прежнему напряженно всматривались в темноту. Рядом суетились Том и Инга, стараясь вытащить шлюпку подальше на берег. Но я даже не попытался им помочь. Я смотрел на Тимура. Я слушал его слабый шепот.

– Дим, ты не думай, я не тронулся, раз по своему острову с мечом хожу. Просто для меня Конфедерация – единственный шанс…

Переливались на горизонте узкие полотнища зарниц, бледными фосфоресцирующими тенями громоздились в небе облака. Тимур продолжал вполголоса:

– Наш остров для меня не первый, понимаешь? Даже если он победит по всем правилам Игры, мне это ничего не даст. А попал я когда-то на остров Тысячи Камней, тот, где нас чуть не убили. И жил там полгода, учился… Потом ушел искать своих ребят, из Союза. Ночью, когда мосты разведены, перебирался с острова на остров… Только Крис знает, откуда я на нашем острове взялся. Но Крис промолчит. И ты молчи, слышишь?

– Зачем тогда рассказываешь? – вполголоса спросил я.

– Чтобы ты понял. Я за Конфедерацию буду драться до конца, у меня иного пути нет. А значит, мне придется быть осторожнее всех…

Я кивнул, хоть он и не мог увидеть моего жеста. Сзади подошла Инга. Том возился у шлюпки – искал какую-то сумку с вещами, пытался растащить доски каюты. Зря, наверное. Все смыло штормом.

Мы пристали к берегу недалеко от замка, но добирались к нему неожиданно долго. Пусть шторм был иллюзорным, но дождь-то прошел по-настоящему. Ноги вязли в холодном мокром песке, и несколько раз нам приходилось обходить низинки, превратившиеся в топкие болота. Мы были вымотаны до предела, и я уже несколько раз пожалел, что не предложил дождаться утра у шлюпки. Но рано или поздно кончается любая дорога.

Мы подошли к крепостной стене. Розовый камень поблек от дождя, вобрал в себя ускользающую ночную темноту и казался тускло-серым. Ворота были открыты.

– Совсем обнаглели, – неодобрительно произнес Тимур. – Может, устроим переполох?

Никто не отозвался. Да, впрочем, и самому Тимуру наверняка хотелось не шумных сцен, а уютной постели в одной из комнат замка. Не обязательно даже в своей, вполне годилась та, которая окажется ближе всего.

Полуоткрытыми оказались и двери самого замка. Более того, в узкую щель пробивался дрожащий желтоватый свет. Мы, не сговариваясь, остановились. Инга хотела, кажется, что-то сказать, но промолчала, прежде чем я успел ее об этом попросить.

– Дима, – вполголоса произнес Тимур. – Ты?

Я кивнул. Взглянул на меч, втайне надеясь, что клинок снова начнет светиться. Увы, это зависело не от оружия, а от меня самого. Во мне же не было ни злости, ни страха, ни подозрительности. Одна усталость, тяжелая, как свинец…

Стараясь ступать бесшумно, я подошел к двери. Посмотрел в щель между створками.

Прямо в коридоре, перед узкой дверкой, ведущей в подвал, горел костер. Двое мальчишек, прислонившись спинами, сидели рядом. Я узнал знакомые лица, и что-то вроде легкой досады мелькнуло в душе. То ли на перестраховщика Тимура, то ли на самого себя, начавшего пугаться каждой тени.

Толкнув дверь, я вошел. Ребята вскочили – так резко, что один угодил ногой в костер и тоненько ойкнул. Это был Игорек.

Второй мальчишка медленно вынимал меч. Полоска света, отразившись от лезвия, скользнула по резким скулам, твердо сжатым губам, засохшей царапине на лбу. Когда мы уплывали, у Ахмета, командира Двадцать четвертого острова, такого украшения еще не было.

– Привет, – глядя на Малька, сказал я. – Что, тебя уже отпустили? Перевоспитался?

Малёк жалко улыбнулся. Я повернулся к Ахмету:

– Как дела-то? Все в порядке? А что ты у нас дежуришь, ты же гость. Крис на вашем острове?

Ахмет застыл, теребя пальцами рукоятку меча. Малёк отвернулся, заложил руки за спину, даже не пытаясь достать оружие.

– Как мы устали, Ахмет… Сейчас доползем до постелей, а все рассказы завтра… – Сонно улыбаясь, я подходил к ним. Когда до Ахмета оставалось два-три шага, я выхватил меч и перепрыгнул через костер. Мы с ним оказались лицом к лицу.

– Брось меч, – прижав острие клинка к его горлу, сказал я. – Разожми пальцы и бросай.

Краем глаза я следил за Игорьком. Тот задумчиво смотрел на нас. Потом отошел к стене и сел на пол.

– Считаю до трех, – без всякой угрозы, искренне надеясь на то, что он бросит, попросил я. – Раз, два…

Ахмет откинул голову, отстраняясь от лезвия, и резким ударом отбил мой меч. Что-то прошептал и пошел на меня, сжимая меч обеими руками перед собой. С такой тактикой боя я еще не встречался… Подняв клинок над головой, я ждал его приближения. В этой стойке все решает один удар.

У дверей тихо щелкнула распрямившаяся пружина. Ахмет издал непонятный звук, напоминающий сдавленный кашель, выпустил меч, схватился за горло. Его тонкие пальцы пробежали по шее, ощупывая короткий хвостик арбалетной стрелы. Со спокойным, задумчивым лицом он опустился на пол – как-то очень неспешно и плавно.

В дверном проеме с разряженным арбалетом в руках стоял Том. Наверное, он предпочел стрелу пистолету как более тихое оружие.

– Где ребята? – все еще глядя на Ахмета, но обращаясь к Мальку, спросил я. – Где?

– В подвале, – вяло ответил Игорек. – Не бойся, они сами забаррикадировались.

Только сейчас я заметил, что дверь, ведущая в подвал, подперта двумя короткими толстыми обрубками бревен.

– А сколько в замке… этих? – неопределенно спросил я.

– Двое с Двадцать четвертого, трое с тридцатки. Там, наверху.

Вошел Тимур. Увидев Малька, тихо выругался.

– Вот черт… Ты опять?

– Что опять?

– Хозяев себе нашел опять!

Тимур попытался выкрикнуть эти слова, но голос остался тихим. Если сейчас завяжется новая драка, пользы от Тимура будет немного…

– Том, доставай пистолет, – коротко бросил я австралийцу, не особо заботясь, поймет ли он меня. Том понял, вытянул откуда-то из-за пояса оружие. Игорек, встрепенувшийся при слове «пистолет», подался вперед. Глаза у него загорелись:

– Ух ты… Дай посмотреть!

Мы с Тимуром переглянулись. Лицо Тимура жалобно искривилось.

– Пацан… Тебе все игрушки, да?

Игорек, похоже, так и не понял, что стрелять могли и в него. А может, он по-прежнему считал себя бойцом Тридцать шестого острова?

– Как ты с ними оказался? – спросил я.

Малёк пожал плечами.

– Наши в подвале спрятались, а Ахмет со своими замок занял. Нашли меня… Спросили, почему сижу под замком. Крис им, наверное, ничего не говорил. Я наврал чего-то, они пошептались и предложили к ним перейти. Ну и…

– Ясно. – Тимур кивнул. – Сделай так Толька или Меломан, я бы их похвалил. Но ты же мог в одиночку всех перебить! Заколоть Ахмета, выпустить наших!

Игорек покачал головой. И улыбнулся – как-то очень радостно и беспечно.

– Не мог. Я разучился драться.

…Если Игорек не врал, это случилось на второй или третий день после того, как он был разоблачен и заперт. Проснувшись утром, он ощутил странную пустоту и щемящее чувство потери. Словно забыл что-то очень важное. Но причину понял, лишь снова взяв в руки меч и сделав два-три выпада. Игорек помнил движения и приемы, но исчезла та неуловимая легкость и быстрота, которые делали его одним из лучших бойцов острова. Пришельцы умели не только дарить, но и забирать свои дары обратно.

Малёк рассказывал нам все это, пока мы разбирали бревна, подпирающие дверь подвала снаружи, и стучали в нее, подзывая ребят. Наконец послышался приглушенный голос Криса.

– Что вам нужно?

– Открывай, это мы, – просто сказал Тимур.

С минуту слышался шум растаскиваемой баррикады. Затем дверь открылась, и показалось настороженное лицо нашего командира. Крис щурился – для него был ярким даже свет догорающего факела. Мгновение он смотрел на нас, не выпуская из рук меча. Потом молча обнял обоих сразу. Тимур тихо зашипел – он оказался притиснутым ко мне раненой рукой.

– Знал, что вернетесь. Потому и выжидал…

Крис еще говорил что-то, а сквозь узкую щель полуоткрытой двери уже вылезали Толик, Меломан, Илья, Рита, Танька.

У Ильи левая рука была забинтована и подвешена на груди, Меломан держал на весу правую кисть, замотанную до кончиков пальцев. Поймав мой взгляд, он неохотно произнес:

– Меч отбивал… руками.

И тут же, без всякого перехода и чуть ли не с большей злостью:

– У меня уже сутки, как аккумуляторы в плейере сели. Мы костер жгли, но от него не заряжаются.

Бинтов не было лишь на Толике. Но когда я увидел его лицо – с белыми, искусанными губами и равнодушным злым взглядом, то понял – свой счет есть и у Толика. Пощады не будет.

– А где Сержан? – спросил я, пытаясь превратить этого странного Толика в прежнего веселого и беспечного островитянина. Сказал и понял, что попал в точку. Вот только веселее теперь не станет, наоборот.

– Его убили. Первого.

Голос у Тольки был таким же злым и равнодушным, как и взгляд. Я почувствовал, что руки у меня дрожат. И с дрожью этой вползает злое равнодушие. Сержан, вечный спорщик и скептик, не стал для меня таким другом, как Толик или Тимур. Но мы дрались с ним рядом, дрались насмерть на мраморной глади мостов…

Пощады не будет.

– Но остальные-то… – Я замолчал, уже чувствуя, что Сержан лишь открывал список.

– Лерка.

Я глотнул пахнущий дымом воздух. Лерка? Десятилетняя девчонка? Даже когда убивали всех мальчишек на одном из островов, девчонок не трогали.

– Стрелой? Случайно? – с непонятной надеждой спросил я. Это очень трудно, убеждаться в подлости недавних друзей. Никто не сможет искать им оправдания упорнее, чем мы.

– Мечом. Когда мы отступали и Лерка замешкалась.

Пощады не будет.

– А Оля?

– Она в плену, в башне, где я сидел, – быстро ответил Малёк.

– С ней все в порядке? – озабоченно спросила Рита.

Игорек пожал плечами.

– Да. Ее кормили, и вообще… Только она ревет, когда Ахмет с Борисом ее допрашивают.

– Допрашивают? – удивленно переспросила Ритка. – Допрашивают?

Крис подскочил к Мальку, схватил за плечи, тряханул.

– Мальчишка… Глупый мальчишка!

Ошеломленный, растерянный Игорек попытался вырваться.

Крис отпустил Игорька сам, замахнулся, но удержал руку. Отошел в сторону. А я шагнул к Мальку. Он жалобно спросил:

– Ребята, что вы…

Я коротко ударил Игорька по лицу. Я понял. Все понял. Ты не виноват, что попал на остров малышом. Ты не виноват, что остров Алого Щита держится Крисом с английской строгостью, при которой дети не знают того, что им не положено знать. Ты не виноват, Игорек. Но…

Пощады не будет.

6. В осаде

…Я вернулся с моста под вечер. Весь день после обеда я пролежал на середине моста, раздевшись догола и загорая на солнышке. Деревянный меч, обмотанный одеждой, я подложил под голову, чтобы было удобнее. Мне было прекрасно видно и наш замок, и замок Тридцатого острова: появись кто-нибудь у моста, я бы успел спокойно одеться и приготовиться к любым неожиданностям. Но Тридцатый остров, уничтоженный Конфедерацией, по-прежнему пустовал. Представляю, как туго придется мальчишке, который появится там первым… Ну а наши ребята дежурили на опасных мостах. Мне дали передохнуть. А вчерашний день, после возвращения, я проспал как убитый. Лишь однажды – вечером – я услышал сквозь сон тихий разговор вошедших девчонок. Инга, похоже, беспокоилась, не слишком ли долго я сплю. Мне даже показалось, что она наклонилась к моему лицу, долго смотрела на меня, потом коснулась губами моего лба. Хотя это, конечно же, мне приснилось… Потом Ритка вполголоса сказала: «Пойдем, пусть спит». Я хотел засмеяться и сказать им, что вовсе не сплю. Хотел… И провалился в беспамятство до утра.

Проснулся почему-то усталый и с головной болью. Но времени разбираться в своих ощущениях не было. Тимур чувствовал себя еще хуже, чем я. Значит, бойцов оставалось совсем мало. Надо было идти на дежурство. Взглянув на мою вялую физиономию, Крис отправил меня на восточный мост, где и дежурный-то полагался больше для порядка. Тома с Толиком он отправил на один мост – у них был пистолет, и удержаться ребята могли без труда. Ну а сам с Ильей, Меломаном и Мальком пошел охранять оставшийся мост. Что ж, несмотря на потери, мы еще могли сражаться.

На остров я вернулся первый. В замке теперь было тихо, в коридорах стояло непривычное, неприветливое безмолвие. Я побродил по коридорам, заглядывая в безлюдные комнаты. Лишь в тимуровской я увидел девчонок. Здесь тоже было тихо, но совсем по-другому. Тимур спал, девчонки тесной кучкой сидели у окна, а тишина казалось живой, наполненной дыханием, приглушенным, неразборчивым разговором, шорохом одежды. Девчонки разом повернулись ко мне, и я поймал испуганный, загнанный взгляд Оли. Успокаивающе улыбнувшись, я вышел. Сволочи. Какие же они сволочи…

Бориса, ахметовского дружка и помощника, я убил сам. И даже не сразу понял, что он первый убитый мною. Первый, кого я ударил мечом, стараясь именно убить. Первый, с кем у меня не было никакого поединка.

Мы ворвались тогда в комнату, где спали пятеро захватчиков, всей оравой. Даже Тимур, превозмогая слабость, шел сзади. Даже Инга с Риткой. Даже несчастный, ничего не понимающий, с окровавленным лицом и разбитыми губами Игорек…

Один из мальчишек не спал – видимо, дежурил. Он схватил меч – и тут Том снова выстрелил. Грохот в маленькой комнатке был такой, что нам заложило уши. Мальчишка упал, отлетев при этом к стене. Как в кино.

Пуля – это не меч и не стрела. Не маленький свинцовый выключатель, останавливающий жизнь. Выстрел в упор похож на удар исполинского кулака.

Опередив всех, я бросился к крайней кровати, с которой обалдело смотрел на нас Борис. Раньше он казался мне молчаливым и даже застенчивым парнишкой.

Борис что-то говорил. В ушах все еще звенело, но я угадал слова.

– Дай мне меч… По-честному…

– Нет.

– Ты же не будешь… безоружного… – Слова пробивались как сквозь толстый слой ваты.

– Буду.

Я ударил. Обернулся на Криса, стоящего за спиной. Спросил не словами, а взглядом – «я прав?». И увидел слабый кивок – «прав». Игра в рыцарей кончилась. Наверное, с первым пистолетным выстрелом. А может быть, раньше, когда двое подростков насиловали беспомощную девчонку.

– Выведите всех на мост, – коротко приказал Крис.

– На какой? – спросил Толик.

– Все равно. Доведите до проема и сбросьте вниз.

Толик посмотрел на меня. Как будто я тоже стал командиром и мог приказывать.

– Если будут сопротивляться, вначале убейте, – равнодушно произнес я.

…Может быть, мне еще станет стыдно. Но не за сами слова, а за равнодушный тон. Иногда подлость отличается от вынужденной жестокости крошечной деталью. Тоном или выражением глаз… Правда, еще хуже, что иногда отличия нет совсем.

Я зашел в свою комнату и повалился на кровать. Мне было скучно и тоскливо, не хотелось ни спать, ни ужинать, ни видеть кого-либо из ребят. Но минут через десять ко мне зашел Крис.

Усевшись на вторую кровать, командир долго смотрел на меня. Давным-давно, в мое первое утро на острове, так смотрел Игорек. Только тогда мы еще умели улыбаться.

– Крис, расскажи, как все случилось. Почему вы рассорились? – спросил я. – Я так толком и не понял.

Уткнувшийся подбородком в ладони Крис пожал плечами. У него беспомощно качнулась голова.

– Димка, если бы я сам понимал… Ну, ссорились ведь всегда, и до того, как вы уплыли. И в этот раз ничего особенного не произошло.

Крис начал рассказывать, как Ахмет ушел с одного из утренних совещаний, поспорив по пустяковому поводу: какой мост очередного «упрямого» острова атаковать его бойцам. Как днем Толику передали знакомые ребята: Ахмет встретился с командирами двух островов Конфедерации и о чем-то совещался. Как вечером Ахмет пришел «мириться». И как выглянувший из замка Сержан увидел подступающих по всем трем мостам ребят с соседних островов.

Защищаться было уже невозможно. Едва-едва успели укрыться в подвале, да и то – не все.

Я слушал Криса, и постепенно у меня возникало идиотское ощущение, что и я был участником происходящего: так знакомо звучало все рассказанное Крисом. Действительно, самая заурядная ссора. Самая простая интрига. Завершила же дворцовый переворот обыкновенная драка.

– Крис, – перебил я. – Ты знаешь, а ведь это могло случиться и раньше.

Крис встал. Потянулся. Запрыгнул на кровать.

– Оп-ля. Могло, говоришь? Это должно было случиться. Несомненно.

Я тоже улегся поудобнее.

– Если не Ахмету, так кому-нибудь другому захотелось бы власти…

– Несомненно. Пришельцы не беспокоились из-за Конфедерации. Они знали, что она развалится. Сорок Островов. Сорок самых разных обычаев и правил. Острова-республики и острова-диктатуры. Интернациональные и «чистые». Малыши… и такие верзилы, как я. Мы все хотим домой, верно. Но нам ведь хочется и многого другого. И не на Земле, а еще здесь. Никто не хочет ждать. Никто…

Крис зевнул. И со вкусом добавил:

– Не-сом-нен-но.

– Что ты заладил? – не выдержал я. – Других слов нет?

Крис засмеялся.

– Вот. Ты сам видишь, что даже такая ерунда, как навязчивое слово, может нас поссорить.

– Нет, Крис!

Мы замолчали.

– Сержана жалко, – неожиданно сказал Крис. – Мы смеялись, что он во всем сомневается, со всеми спорит. А это нас спасло. Толик сказал Сержану, что зря он подозревал Ахмета – тот мириться пришел. Сержан обиделся и сказал, что тут еще дело темное. Вышел из замка…

– Он со всеми спорил… – подтвердил я зачем-то.

– Нас слишком мало на острове, чтобы быть одинаковыми, – непонятно сказал Крис. – У каждого находятся одна-две черты, которые становятся главными. Сержан был спорщик. Тимур – солдат и тренер. Ромка… ты его и узнать не успел… весельчак.

– Хохмач, – уточнил я.

– Да.

– А Толик?

– Толик? – Крис задумался. – Он… он… как бы это сказать… приспособитель?.. Нет. Он у нас как дома, понимаешь? Привык, узнал правила Игры, научился фехтовать. Быстрее всех. И теперь живет веселее всех. Купается, рыбу ловит, игры придумывает. Если надо драться – дерется, и здорово. Если можно не драться – еще лучше. Ни с кем не ссорится. Спорил лишь с Сержаном…

– А может, он и прав, – вполголоса произнес я.

– Димка, а вот твоей черточки никак не пойму, – признался Крис. – Моя обязанность – всех понимать, а тебя не получается.

– У меня однобокостей нет. Я всесторонне развитый, – пошутил я. Но Крис ответил серьезно:

– Что-то есть. Но я никак не разберусь.

– Разве это важно?

– Не знаю. Но умения Тимура или Толика, мое командирство – все это пришельцам не страшно. Все это в правилах Игры. А надо выйти из круга, найти трещину. Она должна, должна быть…

– Несомненно!

Мы засмеялись. Стало чуть легче. И тут же раскрылась дверь, словно за ней дожидались окончания нашей беседы. В комнату заглянул Толик, растерянно посмотрел на нас.

– Что случилось? – мгновенно насторожился Крис.

– Пойдемте, сами увидите, – чуть смущенно предложил Толик. – Ерунда какая-то.

…Ерундой происходящее было лишь для нас. Ребятам с Двадцать седьмого острова сейчас приходилось туго. Когда мы поднялись на сторожевую башню, там собрались все, кроме Тимура. Густой, тянущийся в небо столб дыма был заметен с любой точки острова, но лишь со сторожевой башни открывался его источник – замок Двадцать седьмого острова.

– Про пожары на Островах я еще не слышал, – тихо сказал Крис, бесцеремонно расталкивая ребят и пробираясь на самое удобное место.

– Пришельцы? – осторожно предположил Илья.

Крис покачал головой:

– Нет, ребята…

Облокотившись на перила, он замер у самого края площадки.

– Дележ власти продолжается…

Никогда еще нам не было так неуютно и стыдно, как в эти мгновения. Мы молча, ничего больше не спрашивая, смотрели на дело своих рук. Пусть нам пришлось туго, пусть мы пострадали первыми. Но и Конфедерация – наша идея. Прекрасная мечта, убивающая тех, кто в нее поверил.

Я долго не мог заснуть. После ужина – невеселого, быстрого – мы разошлись по своим комнатам. Комнат сейчас хватало на всех, вот только нас это не радовало. Я ворочался с боку на бок, считал до ста, придумывал сам себе всякие интересные истории. Ничего не помогало. На Островах одна крайность сменяла другую: или спишь целый день, или мучаешься от бессонницы. Наконец я стал засыпать. И уже в полудреме, лежа на краю кровати, услышал крик.

Крик был слабым, коротким, но абсолютно настоящим. Сон исчез мгновенно. Я привстал, вслушиваясь. Но в замке снова было тихо. Не зажигая свечи, я нашарил меч, вынул из ножен. Звук донесся из соседней комнаты, где спал Том, – в этом я был уверен.

Открыть свою дверь я решился не сразу. В коридоре оказалось еще темнее, чем в комнате, – широкие окна заслоняла от света звезд сторожевая башня. Держа меч перед собой, я дошел вдоль стены до соседней двери. Толкнул ее локтем.

В комнате дрожал желтоватый полусвет-полусумрак. Том не погасил свечу, и хотя обычно за это ругали, сейчас я был рад его безалаберности. Маленький австралиец лежал на кровати поверх одеяла. Живой – я отчетливо слышал ровное дыхание.

– Том! Приснилось что-то? – растерянно спросил я по-русски.

Мальчишка молчал. Я подошел ближе и увидел, что глаза у него широко раскрыты, а губы беззвучно шевелятся. Зрачки были черными и огромными, в них отражалось затрепетавшее от моих движений пламя свечи.

– Том?..

Он улыбался. Улыбался чему-то своему, неведомому для меня. Неожиданно я понял, что его сейчас можно толкать, тормошить, бить. Том не проснется. Не простой это сон…

Сумка, с которой Том попал на остров, лежала рядом. Ничего интересного в ней давно уже не было – и книжки, и тетрадки, и фломастеры, и простенький микрокалькулятор сразу перешли в общее пользование. Пистолет, правда, Том ухитрился спрятать. А ведь он так и не объяснил толком, откуда у него на Земле взялся пистолет.

Я поднял сумку, взвесил на руке. Тоненькая, нейлон и лавсан. А весит многовато…

Светло-синяя подкладка оторвалась от первого же рывка. Оторвалась там, где крепкую машинную строчку заменяли вшитые вручную крючочки-застежки. На пол мягко посыпались маленькие прозрачные пакетики. Мелкий, как мука, порошок, запаянный в полиэтилен.

Я собрал пакетики обратно в сумку. Белый порошок слегка поскрипывал, когда я сдавливал полиэтилен пальцами. Он, наверное, очень сухой. Интересно, что с ним надо делать: глотать, нюхать или вводить в вену? Хотя последнее сомнительно, шприца у Тома нет. Я укрыл его одеялом.

Потом я пошел к Крису.

Утром Том заметно нервничал, но в остальном вел себя нормально. Крис с невозмутимым лицом провел развод по мостам, едва заметно подмигнул мне, проходя рядом. Австралиец, похоже, колебался. Наконец, решившись, он подошел к Крису.

Командир не дал сказать ни слова.

– Ты часто употреблял наркотики? – по-русски спросил он.

Том замотал головой.

– Ясно. Тогда тебе легче будет услышать, что они плавают сейчас в море.

Том понял. Губы у него задрожали, и он заговорил по-английски – так быстро, что я ничего не мог понять. Крис так же быстро ему отвечал.

– Он был распространителем, – сказал Крис, когда Том отошел. – Точнее, передавал наркотики пушерам… ну, распространителям в школах. Теперь боится, что, когда вернется на Землю, с него спросят за пропавший товар.

– Ты его успокоил? – спросил я, глядя, как Том с Толиком уходят по мосту.

– Да, конечно. Я сказал, что мы никогда не вернемся на Землю.

7. Часовня на Тридцать шестом

Если бы случай с наркотиками произошел раньше, наш остров бурлил бы несколько недель. А сейчас, хоть моя ночная находка и стала всем известной, на нее попросту не обратили внимания. Распад Конфедерации заслонил собой все остальное.

Еще два или три дня на наших мостах было тихо. Недавние союзники выясняли отношения между собой и не обращали внимания на воскресший остров Алого Щита. Мы снова видели на горизонте клубы дыма, но так и не могли разобраться, на каком острове был пожар. А потом нас принялись атаковать.

Обычно нападения шли по мостам Двадцать четвертого или Двенадцатого островов. Изредка, для разнообразия, через территорию Тридцатого острова, по-прежнему пустого и мертвого.

Наверное, нас считали главными виновниками всех неприятностей Островов. Все наши друзья с соседних островов куда-то исчезли – и Джордж-Салиф с Двенадцатого, и Лорка с Двадцать четвертого. Может, их уже не было в живых.

Мы дрались с утра до вечера, забыв о тех перерывах и боях вполсилы, которые по молчаливой договоренности устраивали раньше. Каждый день кто-нибудь возвращался с мостов раненным, на день-два выбывая из Игры. Мне располосовали мечом руку и всадили стрелу под коленку. Произошло это до обидного буднично: короткая свалка, в которой трудно было разобраться, кто кого колотит, прекратилась так же быстро, как и началась. Я из драки вывалился хромая и с залитой кровью рукой. Меня подхватили Илья и Меломан, оттащили назад. Меломан, хмурясь, ощупал мою ногу, велел отвернуться… Я торопливо отвел глаза: видеть, как из твоей собственной ноги выковыривают деревянным кинжалом стрелу, это не слишком приятное зрелище. Через полчаса я уже лежал в своей комнате, забинтованный, намазанный заживляющей мазью, мгновенно унявшей боль. Ритка, ставшая ужасно ласковой и заботливой, и Инга – перепуганная, а от этого колючая и задиристая, суетились вокруг. Через пару дней я снова вышел на дежурство. На голени остался шрам – выпуклый, светло-розовый, похожий на пятиконечную звездочку.

Никто из ребят не заводил больше разговоров о нашей неудачной Конфедерации. Да мы и вообще стали мало говорить друг с другом. Ни о пришельцах, ни о Безумном Капитане, ни о плавании по Островам. «Дерзкий» так и остался на берегу брошенный и медленно рассыхающийся вдали от воды.

Наш остров словно погрузился в сон. В бесконечный, монотонный сон о бессмысленной войне на потеху прячущимся от всех пришельцам. Не знаю, нормально это или нет. Лично я был даже рад, что не надо принимать никаких решений и придумывать планов борьбы с пришельцами или ребятами с соседних островов. Мне хотелось заняться какой-нибудь нудной и кропотливой работой, требующей не работы рук или головы, а лишь терпения.

По вечерам, возвращаясь с дежурства, я запирался в своей комнате и вычерчивал план замка. Линия за линией ложились на листок бумаги из тетрадки Тома. Все помещения замка давно уже были перемерены, необходимо было лишь свести воедино длинные ряды цифр. Длина и ширина замка снаружи. Толщина внешних стен. Длина и ширина коридоров. Количество этажей…

Я забрал у Тома калькулятор, переходящий из рук в руки, словно игрушка. Я пересчитывал цифры снова и снова. Определив точную длину меча – девяносто три сантиметра, я перемерил несколько комнат.

Цифры сходились. А вот линии на схеме замка – нет.

Я понял, в чем дело, поздно вечером. Но к Крису решил пойти наутро: мне очень хотелось спать, а разговор предстоял долгий. По натуре я, наверное, жаворонок – мне трудно не спать допоздна, зато встаю я рано. Ну а в это утро поднялся еще затемно, часов в пять.

Ночь – время открытий. Я окончательно убедился в этом, подойдя к комнате Криса. Тихий, но отчетливый шепот остановил меня на пороге, возле плохо прикрытой двери. Я узнал голос, и сердце растерянно заколотилось.

Ритка.

Можно было уйти. Даже нужно было. Но я растерялся. Мне стало жарко, и ноги сделались ватными. А в голове вертелась одна-единственная мысль: какой же я глупец, не лучше Малька.

– Крис, хороший мой, – прорывался сквозь тонкую дверь Риткин голос. – Мы все делали правильно, никто не виноват… Ну зачем ты так?

– Я мог догадаться. Я должен был догадаться. – Голос у Криса оставался твердым, как всегда. Но едва уловимой тенью мелькало в нем сомнение. Словно наш командир просил: поспорьте же со мной! переубедите!

– Ничего страшного и не случилось. С нами, во всяком случае.

– Сержан… И Лерка с Олей.

– Вспомни хотя бы месяц, когда на острове никто не умирал. При чем тут Конфедерация? А Оля уже почти в порядке.

На секунду наступила тишина. Надо было уходить, но теперь я боялся, что они меня услышат.

– Хватит об этом, Крис. Скоро начнет светать. Ты устал.

– Подожди, Рита. Еще немного… поутомляй меня.

Ритка засмеялась странным, незнакомым смехом и сказала:

– Слушаюсь, мой командир…

– Если так… хорошо?

– Да… да.

– Принцесса моя…

Я уходил. Я пятился в темноту, от этих голосов, от едва уловимого шороха. От двух взрослых людей, которые притворяются детьми, чтобы легче было настоящим детям.

– Я не могу без тебя, – вздрагивающим, незнакомым голосом сказала Ритка – Не умирай, ладно? Не лезь в драки Крис… Крис…

Она замолчала. И вдруг слабо, сдавленно застонала. Почему? Разве бывает больно… от этого?

Я отступал все дальше и дальше. Уже не слышны были слова, растворился в темноте шорох. Сейчас я забьюсь в свою комнатку, укроюсь одеялом и усну. Постараюсь уснуть…

Дурацкий деревянный меч зацепился за ногу. Взмахнув руками, словно за воздух можно было ухватиться, я полетел на пол. И услышал, как глухо хлопнул о камень деревянный клинок.

Крис распахнул дверь через две-три секунды, я еще сидел, упираясь ладонями в пол. Силуэт его четко вычертился в сером проеме – окна этой комнаты выходили на восток. Одна рука казалась неестественно длинной – в ней был зажат меч.

– Это я, Крис, это я.

– Димка, что случилось?

Я смотрел на Криса, на пружинистый, собранный силуэт в двери. И вдруг понял, что он не одет. Совсем не одет.

– Крис, есть важный разговор. Зайди ко мне… пожалуйста, – зачем-то добавил я.

– Да, я зайду. Через минуту, ладно?

Неужели я говорю таким же ненатуральным вежливым голосом? Наверное, все люди, не привыкшие попадать в неловкое положение, ищут спасения в призрачной броне этикета.

– Спасибо, я буду ждать.

Я почти бежал к себе. Нашел на столе спички, зажег свечу. Сел на кровати, глядя на неохотно разгорающийся язычок пламени. По комнате поплыл уютный запах расплавленного стеарина.

– Что случилось? – Крис беззвучно вошел в комнату.

Вид у него был самый обычный. Джинсы, футболка, старые кроссовки, меч у пояса.

– Посмотри… – Я протянул ему листки. – Это план замка. На нем все комнаты и коридоры, которые нам известны.

Он даже не стал смотреть – понял и так.

– Которые нам известны?

– В центре замка остается белое пятно. Между Тронным залом и кухней. Там помещение – пять на пять метров, – в которое не ведет ни одна дверь.

Крис молчал очень долго. Я не удивился бы, скажи он, что ему давным-давно известно про это «белое пятно». Но Крис сказал другое:

– Предлагаешь пробраться туда?

– Да. Сломаем стену.

– А нам разрешат?

Я посмотрел в глаза Крису. Мне стало не по себе от этого простого вопроса. Крис, командир наш, самый храбрый и сильный на острове… Неужели ты смирился?

– А мы никого не спросим, – очень твердо сказал я.

– Дима, иногда пришельцы запрещают самые безобидные вещи. Они, например, не против занятий сексом. А вот если парень с девушкой любят друг друга, то с ними случаются неприятности. Их быстро убивают на мостах… или они случайно падают в море… или вообще исчезают среди ночи. У нас очень трудно любить. Я думаю, не потому, что пришельцам не нравится чья-то любовь. Наоборот, они ее прекрасно используют. Человеком, который любит, управлять проще, чем тем, кто боится за себя.

Вот оно что. Я отвернулся и тихо ответил:

– Тогда решай сам. Или посоветуйся…

Прошла секунда, другая. Потом Крис сказал ласково и насмешливо:

– Глупый… Нам с Риткой все равно немного осталось. Таким взрослым, как мы, жить на Островах запрещено. Я думал о тебе с Ингой, вы можете спокойно выдержать года три-четыре.

Я хотел возмутиться: при чем тут Инга? Но сказал, неожиданно для самого себя:

– Спасибо, но мы не хотим сдаваться им просто так…

Три года – это слишком мало, чтобы их прожить, и слишком много, чтобы их выдержать.

– Тогда буди ребят, Димка, – с непонятным облегчением предложил Крис.

Поискать дверь предложил Толик. Он же ее и нашел.

Эта часть стены немного выделялась на общем фоне. То ли немного светлее были камни, то ли чуть по-иному выложены.

Тимур с Ильей сходили в подвал за ломами – их там было две или три штуки. Подвал мы перестали закрывать с неделю назад – если среди нас и оставался наблюдатель пришельцев, сообщать ему было нечего. Заговоры на Тридцать шестом острове кончились.

Потом мы ломали стену. Камни были скреплены цементным раствором, на наше счастье – некачественным, с годами не затвердевшим, а, наоборот, осыпавшимся.

Вначале мы пытались расколоть камни, потом сообразили, что надо выбивать цемент, вставлять в отверстие лом и, раскачивая его, выковыривать отдельные булыжники. После этого работа пошла быстрее.

Когда в окна начали неторопливо вползать солнечные лучи, Крис озабоченно сказал:

– Ребята, давайте поторопимся. Через полчаса сойдутся мосты.

– Разминки сегодня не будет? – хрипло спросил Тимур, поднимая лом для нового удара.

– Разминайтесь за работой, – отрезал Крис.

– Ясно. – Тимур размахнулся и ударил по стене. Лом выбил здоровенный камень и провалился в образовавшуюся дыру. Тимур едва успел его выпустить, чтобы не ободрать руки о край пролома. Мы замерли.

Первым опомнился Крис. Он отобрал у Толика второй лом и несколькими ударами расширил отверстие. Стоило каменной кладке утратить свою целостность, как она стала разваливаться от малейших толчков. Сила любой стены в ее монолитности. Утратив ее – стена обречена…

Камни с грохотом проваливались в расширяющееся отверстие. В него уже можно было пролезть, но мы не спешили. Под нашими ударами стал проявляться заложенный когда-то дверной проем. Я выждал, когда Крис, отдыхая, опустил свое орудие, и подошел к проему. Нагнулся, заглядывая в него. Меня никто не останавливал. Заглянуть в темноту – это, оказывается, не менее трудно, чем разрушить стену.

Вначале я ничего не видел – глаза привыкали. Из отверстия тянуло застоялым воздухом – не душным и не спертым, просто застоялым. Им никто не дышал десятки лет, вот в чем все дело. В каменной клетке умирает даже воздух.

– Что там? – тихо спросил Меломан.

А я молчал. Из темноты на меня смотрели чьи-то глаза. Живые и мертвые одновременно. Печальные, усталые глаза.

– Здесь портрет, ребята, – сказал я наконец. – У противоположной стены стоит большой портрет. Дайте факел.

Мне всунули в руки палку, обмотанную просмоленной, жадно пылающей тканью. Держа факел перед собой, я протиснулся в проем.

Помещение оказалось довольно большим. Те самые пять на пять метров, которых не хватало на плане. Вверху стены сужались, так что получалось нечто вроде усеченной четырехгранной пирамиды. Ни окон, ни других дверей в комнате не было. На двух дощатых ящиках у противоположной стены косо стояла картина в деревянной раме. Бородатый мужчина в терновом венке. Иисус Христос. На стене висело еще несколько икон.

– Это церковь, часовня, – растерянно сказал я пролезающему за мной следом Крису. Посветил факелом вокруг.

Бочка. Рассохшаяся, опрокинутая набок. Еще несколько ящиков. Пустые жестянки – из-под консервов, что ли? И что-то белое, рассыпанное по полу, прикрытое полусгнившими остатками одежды. Меня замутило.

Их было трое или четверо – те, кто умер в замурованной наглухо часовне. Двое лежали рядом со мной, обнявшись или прижавшись друг к другу. У стены виднелись еще несколько маленьких жалких кучек тряпья и костей.

– Жестоко, – вполголоса сказал Крис и взял меня за руку. Он тоже увидел скелеты. – Их жестоко убили, Димка.

– Они сами себя убили, – растерянно ответил я.

У стены стояло проржавевшее ведро с окаменевшими остатками раствора на дне. Рядом – несколько булыжников. Дверь замуровывали изнутри, а снаружи ее лишь оштукатурили.

Крис медленно нагнулся, поднял что-то с пола.

– Тетрадь, Дима.

Нам повезло, бумага почти не пострадала. Тетрадь пожелтела, разодранная посередке обложка покоробилась, но буквы были видны даже при свете факела.

Оказавшийся в часовне вслед за нами Тимур присвистнул при виде скелетов, подошел к ящикам. С хрустом оторвал одну из досок. Восторженно произнес:

– Крис! Тут, кажется, оружие!

Почему-то нас это даже не взволновало. Не сговариваясь, мы с Крисом стали выбираться наружу. На смену нам мгновенно нырнули Толик с Меломаном. Крис молча подошел к окну, оглянулся, протянул мне тетрадь.

– Давай… Читай.

Вокруг нас были лишь девчонки, ребята рылись среди ящиков. Трещали отдираемые доски. Чему-то шумно восхищался Илья.

– Читай, Дим, – робко сказал Малёк. Он тоже не полез в часовню. Может быть, и у него появилось охватившее нас чувство: написанное в тетради важнее любых находок.

Почерк был округлым, девчоночьим. Чернила от времени не выцвели, а, наоборот, потемнели.

– «Шестое июля тысяча девятьсот сорок седьмого года, – прочитал я. – Двадцать дней назад мы создали наш Союз…»

Я запнулся. Выглянувший из проема Тимур гордо выкрикнул:

– Крис, здесь два автомата!

– «В окружении враждебных сил капиталистического мира наш остров решил не сдаваться, а поднять знамя пролетарской революции».

Мне было и грустно, и смешно. Но больше, наверное, грустно.

8. Дневник Коммунаров

Этим ребятам, жившим на Островах сорок пять лет назад, пришельцы представлялись марсианами. Да еще они считали, что находятся на Земле, в Тихом океане. Вот и все отличия. Остальное было почти таким же, как у нас. Командир, такой же решительный и смелый, как Крис, – только звали его Мишей. Решение объединить острова – не в Конфедерацию, а в Союз. Даже свой корабль у них был – чуть больше «Дерзкого». И свой предатель, говоривший с пришельцами по «радио в подвале». И мятеж, после которого ребята – они называли себя Коммунарами – оказались запертыми на острове.

А еще у них было оружие, попавшее на остров во время войны. И гибли они чаще – новенькие появлялись на Тридцать шестом каждые два-три дня.

Мы словно шли одной и той же дорогой. Только называли вещи разными именами – у этих ребят были в ходу слова: «вредители», «враги народа», «капиталистические наймиты». История Островов шла по спирали. Даже у этих ребят попытка объединения оказалась не самой первой в истории Островов. Но мы, наверное, не смогли бы заживо замуроваться в самой неприступной комнате замка – часовне, среди старых икон, почему-то не выброшенных Коммунарами. Они сумели, когда поняли, что победить не смогут. Не знаю зачем. Девчонка по имени Катя, писавшая дневник, об этом не упомянула. Словно строчка «мы решили забаррикадироваться в часовне» объясняла все.

Я перелистывал сухие, ломкие страницы и вздрагивал, когда наталкивался на знакомые эпизоды. «Эдик и Витя с Двенадцатого острова затащили Динку в свою комнату и изнасиловали. Тогда Миша с Ринатом взяли автоматы и пошли на мост…»

«Когда мы отступали, Вилли выстрелил из лука и убил Семена. А мы совсем не остерегались, потому что знали, у них патронов нет. А еще думали, что Вилли сын рабочего и с нами. Он оказался фашистом. Ребята взяли мечи и пошли врукопашную…»

«Нас атакуют каждый день. Кричат, что мы затеяли всю эту кашу. Мы хотели лучше, но ничего не получилось…»

Я читал вслух, и вокруг меня собрались все. И Тимур с автоматом ППШ в руках, и Илья, вертевший тяжелый желтый брусок, пока Меломан не предположил, что это – динамит. И девчонки. Оля тихо ревела, прижимаясь к Инге. А Ритка сидела злая и мрачная, как никогда.

«Ник сказал, что я последняя девчонка на острове и должна их всех воодушевлять. Миша сказал, пусть я сама решаю. И я согласилась, только мне противно и совсем не приятно. А Пак смотрит на меня обиженно и говорит, что не хочет. Он это зря, на него я не обижусь…»

«Сегодня кончилась вода, и Ник попытался разобрать камни. Миша молчал, а Пак стал помогать. Но цемент засох, и у них ничего не получилось. Мы, наверное, от голода слабые…»

«Пак вчера застрелился из Мишкиного пистолета. Коммунары так не поступают, но мне его жалко. Я весь день реву».

«Очень воняет, и болит голова. Миша сказал, что свечка последняя, и я больше писать не смогу. Мы старались быть настоящими комсомольцами, но, кажется, у нас не вышло. Если… Когда нас найдет Красная Армия, пусть они разыщут тех, кто назывался марсианцами, и убьют их. Или сделают большой суд, а потом убьют. Меня звали Катя, я училась в седьмом классе. Все».

Записи обрывались. Я посмотрел на Криса, словно он мог что-то добавить. А Крис взглянул на часы.

– На мост! – коротко приказал он. – Нас сейчас накроют прямо в замке.

Тимур, с автоматом наперевес, пошел к двери. За ним потянулись остальные. Прежде чем выйти, я бережно положил дневник на стол.

…Нас не накрыли в замке. Перешедшие уже на нашу половину мостов ребята бросились назад, едва увидев автоматы. Пистолет Тома успел научить их уважению к огнестрельному оружию. Тимур, не выпускающий ППШ из рук, как-то странно смотрел им вслед.

– Жалеешь, что не вышло драки? – спросил я.

– Не жалею. – Тимур протянул мне автомат. – Он не выстрелит, затвор проржавел насквозь.

Я посмотрел на маячившие в безопасном отдалении фигурки. Солнце светило им в спины, превращая в прекрасные мишени.

– Дня через два они это поймут.

– Значит, за два дня нужно придумать что-то другое, – невозмутимо сказал Тимур.

Вечер был из тех неудачных вечеров, в которые устаешь ждать. Нам всем хотелось темноты, перерыва в дежурстве, но солнце все не садилось. А когда наконец наступил вечер и мосты начали, поскрипывая, расходиться, идти в замок уже не хотелось. Толик с Меломаном пошли купаться, Крис с Тимуром уединились на мосту – обсудить военные планы… Я поднялся на сторожевую башню.

Интересно, почему в замках непременно делают башни?

Неужели только для наблюдения, для дозора? Мне кажется, что башня в массивном, огромном замке – это как бы противовес его неуклюжей громаде. Замок обязан быть грозным и неприступным, замок не дом, а комфортабельный вариант блиндажа. Но за толстыми стенами, за тоннами камня и металла остается мечта о красоте. Вот тогда-то и строятся сторожевые башни – каменные иглы, воткнувшиеся в небо, пытающиеся доказать, что и в военной крепости может быть кружевная хрупкость средневековых дворцов. Наверное, даже войне хочется казаться красивой. Даже смерти неприятно ходить в драном саване и с тупой косой…

Я стоял, облокотившись о каменные перила, гладкие от тысяч прикасавшихся к ним рук. Стоял и думал о мальчишках, сражавшихся здесь полвека назад. Им наверняка было еще труднее. Никогда не слышавшие про инопланетных захватчиков, знакомых нам хотя бы по книжкам и фильмам, не подозревавшие о том, что на Земле остались их копии… Что чувствовали они, попавшие на Острова из разоренных, прошедших войну стран? Может быть, вначале даже восхищались окружающим великолепием: море, острова, замки, сказочное оружие. А потом понимали, что война снова догнала их, что придется убивать и гибнуть под жарким солнцем, над ласковыми волнами, на овеваемых теплым ветерком мраморных петлях мостов…

– Димка…

Я обернулся. Инга подошла так тихо, что я не услышал ее шагов. Мы с ней давно не оказывались вдвоем, и я вдруг запоздало удивился этому. Словно мы избегали друг друга, стеснялись оказаться наедине.

– Ты грустишь?

– С чего ты взяла?

Увы, отрицания в моем встречном вопросе не получилось. Наоборот.

– Мне тоже грустно.

– Из-за дневника, да? – тихо спросил я.

Инга кивнула.

– Они все продумали, Димка. Пришельцы знают любой наш ход, и не потому, что среди нас есть предатели. Просто все на Островах повторяется. Они изучили нашу реакцию в самых разных ситуациях.

– Может быть, им это и нужно.

Может быть.

Я смотрел Инге в глаза. И думал о том, что почти совсем не боюсь за себя. Не боюсь за Криса или Ритку.

Но, если что-то случится с Ингой, я брошусь вниз с моста. Я ее почти люблю и не должен об этом думать. Иначе «почти» исчезнет, и я не решусь нарушить ни одного правила Игры. Я смирюсь с теми тремя-четырьмя годами, которые мы сможем прожить на острове. Любовь делает свободного человека еще свободнее, но она же превращает заключенного в раба. Я не могу тебя любить, девчонка, которую знал многие годы, а полюбил за несколько недель на Островах. Не должен.

– Димка, придумай что-нибудь. Ты сможешь, я знаю. Мы не должны палить из автоматов по своим соседям, это подло. И не должны пытаться всех объединить, это глупо. Придумай что-то другое, Димка.

Она шагнула к лестнице. Я пытался ответить и не мог. Лишь когда Инга скрылась внизу, беспомощно выдавил:

– Я попробую. Я постараюсь, честно…

Она права, мы не сможем победить по правилам пришельцев. Мы не сможем изменить правила пришельцев. Мы должны разрушить всю систему правил, мы должны разорвать круг…

Мы должны взорвать мосты.

Динамит – это очень странная взрывчатка. Мы убедились в этом, перетаскав на западный мост почти полный ящик желтых брусков и соорудив фитиль из просмоленной пакли. Наши противники хмуро наблюдали за приготовлениями, стоя метрах в двадцати дальше по мосту. Но, когда Крис принялся поджигать фитиль, они дружно бросились бежать. Мы тоже не задержались возле взрывчатки.

Фитиль медленно догорел… и ничего не случилось. Мы ждали взрыва минут пятнадцать, потом Тимур подошел поближе. Секунду он рассматривал сложенные горкой «кирпичики», отступив на несколько шагов… И принялся выбрасывать динамитные шашки вниз. В воду унеслись пять или шесть брусков, затем Тимур махнул рукой, подзывая нас.

– Дерьмо это, а не динамит, – презрительно сказал он. – Даже не собирался взрываться, хотя и горел.

– Горел? – растерянно спросил я.

– Горел. Протух, наверное, вместе с оружием. Не взрывчатка, а манная каша.

– Манная каша не горит, – обиженно возразил Илья, которому идея со взрывом понравилась больше всех.

Пока мы стояли возле неудавшейся мины, переживая свое поражение, Том принялся что-то объяснять Крису. Вначале Крис не обращал на него никакого внимания, потом оживился.

– Ребята, Том сказал интересную вещь. Не вся взрывчатка срабатывает от огня. Для некоторых видов нужен детонатор.

Я с удивлением посмотрел на смущенного специалиста. Том после происшествия с наркотиками явно жаждал реабилитации.

– А где взять детонатор?

– Попробуем сделать из пороха. Автоматы испорчены, но патроны-то целы.

Патронов действительно было много. Если высыпать из них порох, его могло набраться больше килограмма…

Я пожал плечами. Возражений не последовало, даже Тимур, все еще пытающийся восстановить автоматы, не спорил. Он с Крисом отправился в замок, готовить детонатор, а все остальные продолжали толкаться на мосту. Только Меломан с Игорьком на соседнем мосту «держали оборону». У них был наш единственный исправный пистолет, это делало задачу вполне разрешимой.

Идея взорвать мост прошла легко. Видимо, потому, что все помнили наш рассказ о французском острове, уже многие годы пользующемся преимуществами двух мостов вместо трех. И у меня не было никаких сомнений в правильности своего плана… А вот сейчас, когда суета приготовлений осталась позади, я вдруг задумался. Ведь мы не знали, что последовало за взрывом моста на Четвертом острове: возможно, какое-то наказание и было. А наш остров, после затеи с Конфедерацией и разоблачения Игорька, наверняка был на особом счету у пришельцев. Может быть, и не стоило нам так торопиться?

Но отступать было уже поздно: Тимур с Крисом возвращались. В руках у Тимура виднелась маленькая жестяная баночка из-под яблочного сока.

– Пойдет?

Я заглянул в жестянку – на три четверти ее наполнял буровато-зеленый порошок.

– Это порох?

Мне почему-то казалось, что порох должен быть белым, как мука или сахар. Не знаю, как представляли себе порох остальные, но Тимур ответил серьезно:

– Порох. Мы высыпали из одного патрона и подожгли. Видишь?

Он протянул ладонь. Кончики пальцев покраснели и потемнели от копоти.

– Не успел руку отдернуть. А там было совсем чуть-чуть.

Тимур принялся устанавливать баночку среди динамитных брусков. Я посмотрел на ребят: Толик с Томом наклонились вперед, едва не уткнувшись носами в «детонатор», Крис меланхолично разглядывал наших врагов, позорно сбежавших с моста. Они стояли возле своего замка, явно ожидая развязки. Нет, отступать теперь невозможно…

Илья тронул меня за плечо.

– Дима, может, лучше взорвать мост у самого основания? Вот грохоту будет!

Я покачал головой. Грохот в нашу задачу не входил, надо было лишь вывести мост из строя. Чем меньше окажутся разрушения, тем меньше возможный гнев наших хозяев. Наверное, этим руководствовались и французы, взрывая свой мост посередине.

Тимур закончил обкладывать жестянку динамитом и вставил в нее новый фитиль.

– Готово.

Все молчали. Странно, перед предыдущей попыткой взрыва мы словно бы подсознательно предчувствовали неудачу. А сейчас самодельный фугас выглядел достаточно серьезно…

– Сваливайте, – сказал наконец Толик. – Я подожгу.

Спорить никто не стал: Толька бегал лучше всех нас. Тем более по мостам, где бег временами был похож не то на слалом, не то на прыжки с трамплина.

Мы спустились почти до самого замка, но совсем уходить с моста не стали. В этом был какой-то вызов пришельцам… А может, и простая беспечность.

Толик выждал несколько минут и начал возиться с фитилем. Я вдруг испугался: появилось дурацкое чувство, что взрыв произойдет прямо сейчас. Мгновенная вспышка, удар, и Толька навсегда исчезнет…

Но все шло нормально. Толик поджег фитиль и бросился к нам. Через пару минут мы уже стояли вместе.

– Сейчас, – тяжело дыша, заявил Толик. – Сейчас рванет. Мы замерли. Шли секунды.

– Если опять не вышло, то я туда не пойду, – хмуро сказал Тимур. – Вдруг фитиль тлеет и взорвется минут через…

Мост вздрогнул.

Я понимаю, что вначале мы должны были увидеть вспышку. Скорость света куда больше скорости ударной волны. Но мне взрыв запомнился именно таким.

Мраморные плиты под ногами затряслись, мост качнулся, выгибаясь в предсмертной судороге. На середине моста закружился багровый огненный клубок. Он разрастался, словно наматывал на себя из воздуха вначале невидимую, а потом мутнеющую оранжево-черную нить. Мы пригнулись, а сверху на нас навалился грохот. Словно все каменные плиты, рушащиеся сейчас в воду, падали прямо на нас.

Мы недооценили мощность динамитных шашек. Для взрыва моста хватило бы и половины приготовленного количества.

Сознание оставалось четким. Я видел, как валится вниз оторванный взрывом кусок моста: огромный, метров десять длиной. Потом раздался всплеск, и вверх вскинулся пенный фонтан… Пришельцы уничтожали все, падающее с мостов в море. Исключение сделали лишь для самого моста.

– Ребята! – отчаянно крикнул Илья. Я повернулся.

Он то ли не удержался при толчке, то ли просто поскользнулся. Илья висел над водой, цепляясь за столбик ограждения.

На первый взгляд ничего страшного не произошло. Мы находились на самой низкой части моста, на высоте пяти-шести метров. Кому из мальчишек не доводилось нырять с пятиметровой вышки?

Но мы были не в бассейне, и падать Илье предстояло не с вышки – с моста. А все падения заканчивались одинаково.

Я бросился к нему. Но меня опередил Крис. В несколько секунд он оказался рядом с Ильей, втащил его обратно на мост. Но что-то в лице Ильи неуловимо изменилось за эти секунды. Он казался теперь куда младше и смотрел на нас, как-то растерянно щурясь.

– Очки упали, – с ужасом сказал он. – Ребята, что делать?

Крис беспомощно пожал плечами.

– Главное, что сам цел, – успокоил Илью Толик.

Кивнув, Илья поморщился. Мне показалось, что он готов заплакать. Но вместо этого он спросил:

– А мост? Я не вижу.

– Мосту крышка, – злорадно сказал Тимур.

Две половинки моста теперь разделял проем метров в двадцать, заполненный лишь медленно рассеивающимся дымом и оседающим облаком каменной крошки. На этом мосту Игра кончилась.

– А что дальше? – требовательно спросил Илья.

Никто не ответил.

9. Холода

Я проснулся от того, что мне больше не хотелось спать. Ощущение было немного странным – за время жизни на Островах я привык не высыпаться. Вчера мы тоже засиделись допоздна: сказалось нервное возбуждение после успешной «диверсии». Лишь в первом часу ночи Крис велел всем расходиться.

Оторвав лицо от подушки, я взглянул в окно. Было светло, очень светло. Мосты давно должны были сойтись. Почему же меня не позвали на дежурство?

Соскочив с кровати, я начал одеваться. Может быть, Крис решил теперь обходиться меньшими силами, ведь западного моста не существует? Но почему неожиданный отдых дали именно мне, а не Илье или раненному накануне Меломану? В этом было что-то обидное.

Я взял меч, вдел его в петлю на поясе. Сейчас надо все выяснить и…

Что-то было не так. Я крутанулся на месте, подозрительно оглядывая знакомую комнатку. Подошел к окну. Ничего особенного. Спокойное море, сероватое сумрачное небо. Я даже принюхался: тревога, казалось, была разлита в воздухе. Почувствовал лишь привычный, слегка аптечный запах моря.

Меня пробила мелкая дрожь. Но не от страха – от холода. Обычно, одевшись, я всегда согревался, даже самым ранним утром, когда еще не выглянуло солнце…

Так вот в чем дело! В комнате было непривычно холодно, градусов десять, не больше. Так сильно на Островах я еще не мерз, даже ночью, в дождь, под пронизывающим ветром. Сейчас же погода казалась вполне приличной.

Я открыл окно, в смутной надежде, что холод скопился лишь в замке, спрятался в каменных стенах моей комнаты. Но дохнувший снаружи воздух оказался еще холоднее, меня снова охватила дрожь. Дул слабый, едва заметный ветерок, который с каждой секундой казался все холоднее. Я перемахнул через подоконник на террасу. И сразу увидел Криса.

Выглядел он непривычно – на нем был канареечно-желтый шерстяной свитер с закатанными рукавами. Крис, запрокинув голову, всматривался в небо.

Я подошел, встал рядом. Крис покосился на меня, но продолжал стоять, задрав голову.

– Где ребята? – хмуро спросил я.

– Илюшка с Томом ловят рыбу. Остальные спят, – безразлично ответил Крис.

– А кто на мостах? – растерялся я.

Крис усмехнулся.

– Никого. Холодно ведь, мосты и не думают сходиться.

Действительно. Я совсем забыл, что мосты сходятся лишь после того, как их нагреет солнце.

– Никогда не думал, что здесь бывают такие холода, – словно извиняясь за свой тон, сказал я.

Крис кивнул и задумчиво произнес:

– Я тоже не думал.

Мне стало неуютно. Словно вдобавок к прохладному ветру окатили ведром ледяной воды.

– Такого раньше не было?

– Нет. Впрочем, мы и мостов раньше не взрывали.

Я обхватил руками плечи. Глупый жест, словно от него может стать теплее. Когда-то так ежился Том, оказавшись на острове среди незнакомых мальчишек и девчонок.

– Крис, а еще теплая одежда есть?

– Спроси у Ритки, она найдет что-нибудь.

Кивнув, я пошел к ближайшей двери. Уже на пороге не удержался:

– Что ты высматриваешь? Пришельцев?

Крис покачал головой, словно я спрашивал его всерьез. И ответил:

– Солнце. Облака реденькие, а солнца нигде не видно. Странно, правда?

Дождь пошел после обеда. Он начался так тихо, лениво, что мы не сразу заметили сеющуюся с неба мелкую морось. Собравшись в Тронном зале с самого утра, мы болтали, пили чай и старались не обращать внимания на пронизывающий до костей холод. Ритка раздала все запасы теплой одежды, которые нашлись в замке, и мы оделись в свитера, куртки, плащи, принадлежавшие прежним обитателям острова, попавшим на него среди зимы. Мне досталась отличная теплая куртка – из черной и серебристо-серой ткани, с отстегивающимися рукавами и капюшоном, множеством замков и карманов. Выглядела она почти как космический скафандр – появись я в ней дома, все мальчишки лопнули бы от зависти. Куртка оказалась чуть маловата, но сидела от этого, по-моему, еще лучше. Я сразу решил, что в бою можно отстегнуть рукава, и движениям ничего не будет мешать. Впрочем, какие драки в такую погоду? Щель между мостами не только не сократилась, наоборот, увеличилась на метр-полтора.

Девчонки куда-то на минуту вышли, и Меломан воспользовался этим, чтобы рассказать анекдот про Шерлока Холмса и его скверную привычку курить трубку перед завтраком. Анекдот оказался ужасно смешным, и мы хохотали как сумасшедшие. Потом Крис перевел анекдот для Тома, и мы снова принялись хохотать, глядя на его запоздалый смех. А когда замолчали в полном изнеможении от неожиданного веселья, в зале наступила полная тишина. И сразу стал слышен шорох дождя.

Дождь шел почти незаметно для глаз. Крошечные капли, растертые ветром в невесомую водяную пыль, мокрой сыпью ложились на мрамор. Через несколько минут на плитах террасы словно ниоткуда проступили лужицы. Казалось, вода в них дрожит, покрытая сплошной рябью падающих капелек.

Прижимаясь к холодным стеклам, мы смотрели на дождь. Потом Толик решительно потянул на себя оконную створку. Окно нехотя – неужели уже успело разбухнуть? – открылось. Толик, закутанный в пару рубашек и шерстяную олимпийку, поежился. Крис негромко произнес:

– Ого…

Стало еще холоднее, по-осеннему зябко и неуютно. А небо до самого горизонта застилала неподвижная пелена туч. Никто не произнес больше ни слова, пока Толик не захлопнул окно: зло, сильно, даже стекла звякнули.

– А может, здесь зима такая? – неуверенно спросил Илья. Часто моргая и щурясь, он переводил взгляд с одного на другого. Я подумал, что в таком полумраке и без очков Илья не отличит Меломана от Толика, а меня от Тимура…

– Да, зима, – подхватил Тимур. – Пятьдесят лет было лето, а теперь пятьдесят будет зима.

– Между зимой и летом обычно случается осень, – очень тихо сказал Крис. – И ни на одной планете осень не может наступить так внезапно.

– Нас наказывают.

Наверное, мы успели отвыкнуть от этого голоса: он прозвучал неожиданно для всех. Игорек давно уже не участвовал в общих беседах, хотя и старался держаться на виду. Сидел где-нибудь в уголке, вздрагивая, когда к нему обращались.

– Что ты хочешь сказать? – резко спросил Крис. – Ты что-то знаешь?

– Да. – Игорек говорил негромко, но очень уверенно. – Однажды я спросил, что они могут сделать с теми, кто откажется подчиняться. Они ответили, что накажут их холодом.

– Раньше сказать не мог?

Игорек снова сжался:

– Я только сейчас вспомнил. Они же не говорили про мосты. Я думал, тут что-то серьезнее.

Крис вдруг улыбнулся.

– Малёк… А ты не можешь уточнить? Спуститься в подвал, поговорить с ними…

Игорек начал бледнеть прямо на глазах.

– Крис, меня убьют. Я же их выдал, они знают. Эта плита, до которой нужно дотронуться, она током бьет. Крис, не надо.

Наш командир задумчиво смотрел на Игорька.

– Ну, как хочешь. Но я так и не понял суть наказания. Чтобы мы умерли от холода, нужно выморозить все Острова. Погибнут и те, кто их слушается. Зачем такие сложности?

– Можно просто не присылать нам продукты, мы тогда умрем от голода, – вставил Толик. – Это куда проще, чем устраивать грандиозное похолодание.

– Верно. – Крис кивнул. – Жаль, что ты не выяснил детали. Если они всерьез решили нас наказать, то холодом дело не ограничится.

Мне стало не по себе. Я отвернулся к окну, взглянул на продолжающийся дождь. И увидел, что лужицы под окнами уже не морщит от падающих капель. Их стянула тоненькая ледяная корочка.

– Ноль, – зачем-то сказал я. – Ноль градусов, ребята.

Я не хотел просыпаться. Я словно заранее знал, что пробуждение будет мучительным и неприятным. Кутаясь в толстое одеяло, цепляясь за остатки сновидений, я пытался удержать сон. Жизнь, если разобраться, это всего лишь ухудшенный вариант сна… Но холод, пронизывающий и беспощадный, похожий на миллионы ледяных нитей-щупалец, уже вцепился в мое беспомощное тело.

За окном шел снег. Протянув руку, я подхватил со стула одежду и, втиснувшись поглубже под одеяло, принялся одеваться. Потом, все еще ощущая противную мелкую дрожь, встал и надел куртку. Наверное, было не так уж и холодно. Просто я отвык от стужи в теплом мирке Островов.

Снег падал так же лениво и неспешно, как вчерашний дождь. Неотвратимо и беспощадно. Если он действительно был вызван пришельцами, то они неплохо разбирались в человеческой психологии. Медленное, неотвратимое похолодание пугало куда больше, чем неожиданная метель или заморозки.

Я вышел на террасу. Здесь снег доставал до щиколоток. Он сразу забился в кроссовки и начал таять. Стараясь не замечать этого, я прошелся взад-вперед.

Мосты казались какими-то зауженными, жалкими. То ли это мне почудилось, то ли они действительно уменьшились от холода. А внизу, по берегу моря, прохаживался Крис. Немного понаблюдав за ним, я тоже спустился с террасы. Наш командир был занят чем-то непонятным – он осторожно касался воды носком кроссовок, отдергивая ногу, шел дальше по берегу, оставляя четкие рубчатые отпечатки подошв на свежем снегу.

– Крис! – позвал я.

Он обернулся, кивнул, ничего не произнося вслух, пошел ко мне. В длиннющем свитере, с ногами, облепленными мокрым снегом, с покрасневшими от холода руками, он больше не казался мне взрослым. Такой же подросток, чуть повзрослев и повыше меня, нескладный и худощавый…

– Что ты делаешь, не пойму? – спросил я. – Проверяешь, подходящая ли водичка для купания?

– Да, – серьезно сказал Крис. – Лед чуть окрепнет, будем купаться… У вас, русских, это же принято?

Я ошарашенно посмотрел на море. Воду у берега действительно стягивал лед. Купаться в проруби – это, конечно, хорошо. Русская народная забава, мы всю зиму только и делаем, что на морозе загораем… Но, черт побери, как может замерзнуть море? Соленое море?!

– Крис, соленая вода так легко не замерзает! – удивленно сказал я. Подошел к берегу, зачерпнул пригоршню обжигающей, студеной воды с плавающими в ней льдинками. Поднес к губам.

– Ты абсолютно прав, – сказал Крис.

Вода была едва солоноватой. Даже запах йода стал незаметен. Почти как в нашем городском озерце…

– Пойдем в замок? Я совсем… – Крис замешкался, подыскивая подходящее слово. За все эти годы ему не часто приходилось испытывать холод. – Совсем озяб, – закончил он с некоторым сомнением в голосе.

– Что за ерунда, – шагая следом, бормотал я. – Опреснить целое море… Зачем?

– А ты не понял?

Я насторожился.

– Нет…

– Когда море замерзнет целиком, от острова к острову можно будет пройти без всяких мостов. Кто виновник похолодания, соседям известно. Нас всех перережут.

Крис с натугой открыл дверь замка.

– И сразу станет теплее.

Сначала море промерзало у берегов. Ледяная корка опоясала остров все увеличивающимся белесым кольцом. Сверху оно казалось прибитой волнами пеной.

Затем в море, между островами, стали появляться голубоватые пятнышки льдин. Их было совсем еще мало, но число их постепенно увеличивалось.

– Нам осталось жить день или два, – громко сказал Меломан. Наверное, он хотел прошептать это себе под нос, такие красивые фразы были не в его духе. Но наушники работающего на полную громкость плейера мешали ему соразмерить силу голоса. До меня доносились слова:

Был город ветром выдут насквозь,

Мороз на землю клал седины…

Горела будничная надпись:

Народ и партия едины…

Слышал я эту песню. Опять любимая меломановская «Спираль времени», прошлогодний концерт «Дракон – любовь в морозной стране».

Никто не обратил внимания на слова Меломана. Обсуждался план обороны острова, и со всех сторон сыпались «гениальные» идеи. Взорвать лед остатками динамита (Тимур), сделать лыжи и коньки, чтобы иметь превосходство в скорости (Инга), напасть на соседние острова первыми (Илья), уйти по льду далеко-далеко (Оля). Я представил себе, как Тимур с Ингой несутся на коньках по льду, лавируя между полыньями и размахивая деревянными мечами. Представил и расхохотался.

– А твое мнение, Димка? – спросил Толик.

Я пожал плечами.

– Еще не придумал. Только уйти далеко-далеко мы не можем. Стоит нам отойти от острова на пару километров, как лед растает. Точно, Малёк?

Он торопливо кивнул.

– Да. Обязательно растает…

– Вот так. А лед взорвать, конечно, неплохо… Только через пару часов полыньи снова замерзнут. Лучше уж наделать гранат.

– Динамитных шашек? – уточнил Тимур.

– Да. С коротким запальным шнуром.

– Можно… – Тимур обернулся. – А где Крис? Ритка, он куда ушел?

– А он и не появлялся. – Ритка пожала плечами. – На башне, где же еще.

Только сейчас я заметил, что Криса среди нас нет. Это было так непривычно, что никто и не заметил его отсутствия. Не знаю, как других, а меня кольнула тревога.

– Я его позову, – вскакивая со стула, сказал я. – Чего он там прохлаждается…

– Прохлаждается – это верно, – с удовольствием заметил Илья.

Ритка посмотрела на меня, и во взгляде ее мелькнуло беспокойство. Между нами словно натянулась невидимая ниточка.

– Поищи его, Дима, – попросила она. – Уже полвосьмого, пора ужинать…

Ребята оживились, а Оля бесшумной тенью скользнула в сторону кухни. Аппетита никто из нас не утратил.

– Я быстро. Я сейчас… – пробормотал я, скрываясь за дверью.

В коридорах был какой-то непривычный сумрак. Светлый сумрак, когда темно от закрывших небо туч, но светло от покрывшего землю снега. Удивительный полумрак, когда можно свободно читать, но стоящий в двух шагах человек делается неразличимым…

Держась за рукоять меча, я пошел по коридору. Неужели Крис на сторожевой башне? Что ему делать на открытой, продуваемой ветрами площадке?

Наверху Криса не оказалось. Площадку сторожевой башни покрывал толстый слой пушистого, нежного, как тополиный пух, снега. Я потоптался у люка, оглядывая окрестности.

Великолепно был виден весь наш остров. Ставший снежно-белым, чистым, он словно бы еще больше уменьшился, превратился в игрушку, в подставку из белой пластмассы, на которой красовалась миниатюрная модель средневекового замка. Озеро посреди острова замерзло, деревья, не успевшие сбросить листву, согнулись под тяжестью снега. «Посадочная горка», где я когда-то приземлился, покрылась синеватой наледью, слегка поблескивающей в рассеянном вечернем свете.

Море тоже покрылось льдом. Кое-где он казался еще очень тонким, под ним отчетливо темнела вода. В некоторых местах лед раскалывали извилистые черные трещины. Но к утру легкий морозец залатает и эти прорехи в ледяном панцире моря.

И тогда мы примем свой последний бой.

Я начал спускаться. Хорошо бы Крис был у себя…

Дверь в его комнату оказалась незапертой, внутри меня встретила темнота. Я уже повернулся, собираясь уходить, когда услышал слабый, сдавленный звук.

– Крис!

Ответа не было. Я подошел к столику, ощупью нашел спички и свечу. Стоило привыкнуть к тому, что все важное на Островах происходило ночью. Дни походили друг на друга, а вот ночью развязывались языки и раскрывались страшные тайны…

Крис плакал, лежа на кровати.

Сев рядом, я тихо позвал его:

– Крис! Командир!

Крис приподнял голову.

– А… Дима… Наш… Храбрый друг…

Глаза его мокро поблескивали и метались по моему лицу, словно не в силах остановиться.

– Не плачь, – глотая подступивший к горлу комок, попросил я. – Слушай, Крис, никто же не плачет… Даже девчонки. Может, еще потеплеет, и лед…

Крис захохотал.

– Дима… Мой глупый, маленький Дима! Ты думаешь, я боюсь?

Меня охватила злость.

– Да!

– Дурак… – Он неожиданно резко замолчал. – Это так смешно… Когда я еще жил там… Я ходил в школу, и надо было переходить через дорогу. Большую дорогу, где ехало много машин. И мой папа, мой строгий папа, который легче наказывал меня, чем хвалил, шел со мной и переводил через дорогу. Целых полгода… пока не понял, что я научился переходить самые широкие улицы. Я не мог понять, чего он так обо мне заботится, почему волнуется… А теперь знаю.

Меня даже смех пробрал.

– Крис, если ты считаешь нас всех своими детьми… Спасибо, но мы умеем переходить улицы.

– Ты очень глупый мальчишка, – спокойно сказал Крис. – От такого дитяти, как ты, поседеть можно…

Он вдруг протянул руку, сжал пальцы на пламени свечи. Крошечный огонек погас, зачадил тлеющий фитилек.

– У меня будет свой ребенок, Дима. У меня и у Риты. Нет, неправильно… Должен был быть. Мог быть… И никогда не будет.

– А… скоро? – глупо спросил я.

– Какая разница…

– Я… я тебя поздравляю, Крис…

Наступила тишина. На мгновение мне показалось, что Крис сейчас вскочит и ударит меня. Но он опять засмеялся странным, непривычным смехом.

– Димка, ты ничего, нормальный… В дети я бы тебя не взял. А в младшие братья – с удовольствием.

– Спасибо.

Крис начал тонко, тихо хихикать.

– Какие мы… вежливые… хорошие. А они нас убивают. Заставляют убивать друг друга. И ничего не поделать, ничего…

– Крис, ты как пьяный, – осторожно сказал я.

– Да? – Он замолчал. – А это похоже… наверное. Я там не пил… Только однажды пиво попробовал… с братом.

– На что похоже? Крис! – Я схватил его за плечи, тряханул. – Ты выкинул ту дрянь или нет? Крис! Куда ты дел наркотики?

– Не кричи, – почти нормальным голосом попросил Крис. – Я почти в форме. Уже проходит.

– Ты же обещал… И Тому говорил, что выкинул, – с обидой и болью сказал я. – Зачем ты так…

– Завтра они нам пригодятся. Чтобы драться, не чувствуя боли. И умирать, не чувствуя страха.

– Ты узнал, что это?

– Нет, я не спрашивал Тома. Да и не важно. Кокаин или крэк. Если вдыхать совсем немного, то сознания не теряешь и ничего не мерещится. Просто весело, и нет никакого страха.

Он помолчал и безнадежно произнес:

– Мы все друг друга лупим. А надо бы до хозяев добраться, с ними побеседовать. Но они же трусы, они не показываются. Еду распределяют да огрызки забирают, вот и вся работа.

Я хотел кивнуть, но передумал. Все равно темно, Крис не увидит моего вежливого жеста. До хозяев добраться? Хорошо бы. Инга давно об этом говорила. Но они ведь не показываются, только отходы забирают. Заботятся об экологии Островов. Отходы забирают… К себе… Каждую полночь. Мы складываем весь мусор на полках кухонного шкафа, и…

– Крис!

Я вскочил. Идея, сумасшедшая, дикая, но Идея с большой буквы, билась в голове, требуя выхода. Лишь бы Крис понял. Лишь бы поверил.

Лишь бы не пожалел остатков динамита.

10. Диверсия назначена на полночь

На кухне нас было трое: Крис, Тимур и я. Остальные сидели в Тронном зале, и Меломан с Толиком дежурили у дверей. Среди нас могли скрываться другие агенты, кроме Игорька. А рисковать мы не могли. Пусть уж лучше все будут на виду друг у друга.

– Полки узкие, – тихо ругался Тимур, очищая шкаф. – Они специально их такими сделали, что ли? Я мог бы залезть внутрь и переправиться к ним… Или выломаем полки? Тогда я влезу.

– И прибудешь к цели в виде шести узеньких кусочков. Лучше уж используем динамит, – непреклонно сказал Крис.

Я подумал, что и эффекта от двадцати килограммов динамита будет больше, чем от Тимура с двумя мечами. Но говорить не стал, к чему обижать нашего лучшего бойца… Черт, каким опытным дипломатом я становлюсь! Продумываю, что можно говорить, а что нельзя…

– Давай, Дима.

Бережно, словно спящего ребенка, я достал из ящика динамитную шашку, протянул Тимуру. Желтый брусок мягко опустился на нижнюю полку шкафа. Рядом – еще один. И еще. И еще…

– На три полки хватит, – не прекращая работы, предположил Тимур. – Вот только как со взрывателем?..

– Рита говорила, что чашки с продуктами почти всегда опрокидываются, иногда даже бьются. Значит, телепортация проводится грубо, неточно. Должно сработать… – Крис произнес это довольно уверенным тоном, но я не видел его лица. Свечи стояли шагах в пяти от нас. И немудрено – в руках у Криса была консервная банка, набитая остатками пороха.

– Готово. – Тимур, не глядя, вытянул руку. Крис вложил ему в ладонь жестянку.

Осторожным движением Тимур поставил ее среди динамитных «кирпичиков», уложенных на верхней полке. Спросил:

– Сколько времени?

Крис взглянул сначала на левую руку, потом на правую. Для надежности он забрал у Ритки ее часы.

– Без десяти двенадцать.

– Свечу.

Поколебавшись секунду, Крис скользнул к столу. Вернулся с новенькой, только что зажженной белой свечой. Сказал:

– Может быть, я? Если ты ее уронишь…

– Свечу!

Больше Крис ничего не говорил. Он протянул Тимуру стеариновый цилиндрик, пляшущий язычком пламени, и подошел ко мне. Затаив дыхание, мы следили за медленными, плавными движениями Тимура.

Он осторожно воткнул свечу в буроватую горку пороха, выступающую из жестянки. Свеча вошла в нее до половины, пламя задрожало, потянулось вниз, к темным крупинкам… Тимур окаменел.

Пламя выпрямилось, лизнуло огненным язычком деревянную полку. Тимур начал разжимать пальцы – и свеча задрожала, словно прилипла к его ладони. Тимур сжимал ее так сильно, что пальцы вдавились в стеарин…

Он наконец-то смог убрать руку. Свеча стояла крепко, прозрачные горячие капли стекали по ней в пороховой холмик.

– Свеча горит полчаса? – часто дыша спросил Тимур.

Крис кивнул.

– А тут до половины… пятнадцать минут. Хватит.

Он помолчал и глухо произнес:

– Если не сработает, если телекинеза не будет, я ее оттуда доставать не собираюсь. Уже руки дрожат…

Потом снова посмотрел на часы.

– Без пяти минут полночь.

Пламя опускалось все ниже, свеча словно приседала, погружаясь в пороховую горку. Застывающий стеарин растекался вокруг нее неровным кружком. Это было совсем некстати – свеча должна оставаться неустойчивой, балансировать на грани равновесия, чтобы при малейшем толчке упасть на порох.

– Минута. Одна минута. – Крис оглянулся на меня, как бы ища поддержки. – Выйдем отсюда?

Я пожал плечами. Если телекинеза не будет… и взрывчатка сдетонирует здесь… Тогда спасения можно искать лишь за стенами замка. Но мы уже не успеем выбежать наружу.

Двенадцать. Полночь.

Желтый листочек пламени раскачивался над самым порохом. Я вдруг понял, что, если протянуть к свече руку, пытаясь погасить пламя, оно вздрогнет от колебания воздуха и воспламенит порох. Если телекинез не произойдет, мы погибнем еще быстрее, чем того хотели пришельцы…

Огонек в шкафу погас. Прошло несколько мгновений, прежде чем мы разглядели, что бруски динамита исчезли. Вместо них на полках лежали буханки хлеба, несколько коробок, горсть конфет, пол-литровая бутылка из-под молока с чем-то желтым, прозрачным, похожим на растительное масло.

– Ура, – тихо и удивленно сказал Тимур.

Крис подошел к шкафу, набрал в ладонь конфет. Протянул нам.

– Берите. Мы их заслужили, верно?

– На одной из инопланетных свалок грохнул ужасный взрыв, – разворачивая обертку, сказал Тимур. – Жертв нет, за исключением пары инопланетных кошек.

Я хихикнул, примирительно спросив:

– Но все-таки инопланетных?

– Конечно. – Тимур с удивлением посмотрел на меня. – Чего ты оправдываешься, мне сразу понравилась идея этой диверсии…

Раздавшийся в соседней комнате крик оборвал наш разговор. Я бросился к двери, роняя ненадкушенную конфету, с одной лишь мыслью: «Доигрались».

А в темных полуночных окнах ярко и торжествующе занимался рассвет.

Часть четвертая

Рыцари и пришельцы

1. Острова без грима

Кричала Ритка. Она стояла у окна, облокотившись на подоконник, и единственная видела то, что происходило снаружи. Никто из ребят не успел еще и с места сдвинуться, лишь Толик выхватил меч.

В два прыжка я оказался у ближайшего окна. Тронный зал наполнял яркий солнечный свет, льющийся из замерзших окон. Ударом локтя я высадил стекло. Скованное тяжелой ледяной коркой, оно раскололось на несколько крупных осколков, вывалившихся наружу от второго удара.

На западе всходило солнце.

Пальцы Криса впились в мое плечо. Ругался, не умолкая ни на секунду, Тимур, и мне показалось, что он уже понял что-то, еще неведомое для нас.

Рассвет пришел с запада. Солнечный диск торопливо выползал из-за горизонта. В небе темной узкой полосой пронеслись низкие грозовые тучи. Потом, так же неправдоподобно быстро, стаей напуганных птиц пролетели пушистые белые облачка. Воздух заволокло туманом, который тут же рассеялся под лучами замершего в зените светила.

Я выпрыгнул на террасу. За мной стали выбираться остальные ребята. Кто-то прижался к моему плечу, и я скорее почувствовал, чем увидел: это Инга.

Покачиваясь вертикально в небе, менял свою окраску солнечный диск.

Наверное, это было самое красивое зрелище за всю историю Островов. Над заснеженной равниной, над утопающими в сугробах замками, над кутающимися в теплое тряпье мальчишками полыхала невиданная, невозможная звезда. Она становилась огромной, занимающей полнеба, дымно-багровой, похожей на догорающий пожар… А через мгновение уже сжималась, наливалась ослепительной яркостью, сияла таким беспощадным бело-голубым пламенем, что снег начинал мутнеть, покрываться подтаявшей, ноздреватой льдистой корочкой.

Мне не было страшно. Глядя на фантастическую иллюминацию в небе, я думал о том, что уже видел похожее зрелище. Ночью, в штормовом море. Когда потопил клипер Безумного Капитана.

Солнце приняло свой нормальный вид. Начало изменяться небо. Оно все голубело и голубело, становясь таким чистым и прозрачным, какое бывает лишь высоко в горах. Парочка замешкавшихся облаков бесследно растаяла в этой голубизне. А потом, двумя быстрыми мазками крест-накрест, небо перечеркнули яркие многоцветные радуги. Сразу две. Солнце застыло в точке их пересечения, словно беспомощная мишень в исполинской прицельной мушке.

Сейчас должно было случиться что-то совсем неожиданное. Я сознавал это так же ясно, как и то, что наша диверсия оказалась успешнее самых смелых прогнозов…

Небо высветилось почти до белизны. Солнце поблекло, растворяясь в свечении воздуха, в мерцании радужных полос. Мне показалось, что начал светиться сам воздух – на снег легли знакомые голубоватые блики… Но я ошибся. Синеватым огнем пылали стены нашего замка, покрытые тонким слоем льда и плотно спрессованного снега.

С замка сходила позолота.

С замка смывался розовый цвет.

Со стен исчезала мраморная облицовка.

Теперь он стал настоящим – замок Алого Щита на Тридцать шестом острове. Со стенами, сложенными из квадратных блоков серого, зернистого, похожего на пыльный пенопласт материала. Напоминающий не средневековую крепость, а неоконченную стройку, заброшенную пару лет назад.

А под грязными, облепленными мокрым снегом стенами стояли мы – мальчишки и девчонки, рыцари Сорока Островов…

Я посмотрел на свой меч – то ли с надеждой, то ли со страхом, что он тоже изменится. Но меч пока оставался прежним. Деревянная игрушка из восторженной детской сказки…

Даже на ощупь я чувствовал под деревом сталь.

– Ну, где же вы, гады? – шептал Тимур. – Покажитесь!

Мы не замечали холода. Мы стояли в настоящем снегу под ненастоящим небом и ждали.

Солнце исчезло. Радужное перекрестье погасло. Небо светилось ровным голубоватым огнем, пустое и холодное, как перегоревшая лампочка. Жизнь стекала с него, словно краска с непросохшей акварели, поставленной под брандспойт.

– Летят, – сказал вдруг Толик. – Летят, ребята…

В зените сверкнула серебристая искорка. Такую, наверное, увидел когда-то Илья. Искорка разрасталась, превращаясь в кружок. Опускающаяся тарелка?

Внезапно я почувствовал облегчение. Все кончается? Ну и пусть. Я устал от ваших законов, от островов и замков. Мне нужна развязка. Любая. Возвращение на Землю, смерть, плен…

Серебряный диск над головой все увеличивался. Тарелка буквально падала на острова, прямо на нас… Или нет. Она уходила в сторону, словно готовилась сесть посреди всех Островов.

Металлический круг в небе стал таким огромным, что я непроизвольно втянул голову в плечи. И вдруг понял, что, увеличиваясь в диаметре, серебристое пятно не становится ближе. Оно не разрастается на фоне неба, опускаясь вниз. Металлический круг вытесняет небо – от зенита к горизонту, и не круг уже это вовсе, а накрывающий нас купол. А голубая пленочка, бывшая раньше небом, стекает с купола вниз. Потому что купол – с едва уловимыми балками, квадратиками и ромбиками слагающих его плит, горящими между балками оранжевыми прожекторами – это и есть наше небо.

Наглухо прикрывающее Острова стальное небо, высотой от силы два-три километра.

Где-то над нашим островом серый купол начинал резко закругляться, опускаясь в море. Повернув голову, я проследил, как голубой ободок неба, мигнув в последний раз, растаял на горизонте. И горизонт сразу стал близок и реален.

До него было километра два. Горизонт построили из толстых металлических колонн, между которыми уложили серебристо-серые плиты. В небе было полным-полно отверстий – больших и маленьких. То ли облицовки не хватило, то ли там установили какие-то приборы. Скорее последнее – в некоторые отверстия втягивались, исчезая, обрывки голубизны.

– Под колпаком… Всю жизнь – под колпаком. Все Острова – под колпаком, – шептал, озираясь, Крис. Растянулась на снегу Оля, пряча лицо, не в силах смотреть вокруг. Цеплялся за Тимура Игорек, все повторяя какой-то вопрос, который Тимур даже не слышал. Крутился на одном месте Том, и в лице его было больше удивления, чем страха.

Прожекторы, в живописном беспорядке натыканные по небу, медленно разгорались, заливая Острова тусклым оранжевым светом. На снег легли апельсиновые блики, тени исчезли. Наверное, им было неоткуда браться – свет лился отовсюду.

Я посмотрел на своих товарищей. Никто пока не проронил ни слова, и это было плохо. Но и в истерику никто не ударился.

А заговорил первым Крис.

– Колпак совсем близко. Минут десять, если бежать…

Наш командир смотрел на «горизонт». На сплетение колонн, на кружево отверстий, в которые так легко забраться.

– Полчаса. Если будет полчаса времени…

– Там наверняка есть что-то, отклоняющее в сторону незваных гостей, – резко сказал Тимур. – Иначе мы на «Дерзком» протаранили бы край света… Раз пять бы протаранили.

– Наверняка, – легко согласился Крис. – Но сейчас их техника не работает. Возможно, и защитные устройства тоже.

– Надо рискнуть, – как-то очень беззаботно сказал Меломан. Он осторожно снял плейер, положил его прямо в снег. Улыбнувшись, произнес: – А я все удивлялся, почему он плохо заряжается на солнце? Словно под электрической лампочкой… Думал даже, батарейки садятся.

– Все согласны? – оборвал его Крис.

– Чего спрашиваешь, – насмешливо сказал Тимур, привычным движением забрасывая руки за голову и поправляя мечи. – Бегать надо, бегать!

– Думать тоже полезно… если умеешь, – парировал Крис. – Девчонки, вам задание особое.

– Мы идем с вами! – словно взорвалась Инга. Ритка, возившаяся с Олей, ничего не произнесла, но посмотрела на Криса с несомненной обидой.

– Тогда нам конец, – холодным голосом разъяснил Крис. – Нам нужна помощь соседей. Нам нужны бойцы всех Сорока Островов – иначе мы проиграем. И помощь эту приведете вы.

– Они же враги, они не захотят нам помочь! – закричала Рита.

– Успокойся. – Крис шагнул к ней, взял за плечи. – Вы должны им объяснить… Не слепые же они, в конце концов!

Враги – там, за колпаком, дальше горизонта и выше неба!

Крис поискал глазами Ингу, кивнул ей и опять произнес:

– Вы должны им объяснить. Приведите помощь.

Девчонки молчали, а Крис, как бы признавая этот разговор оконченным, повернулся к мальчишкам:

– Мечи у всех с собой?

2. Десант на край света

Я думал, что нам помешает снег. Но с замерзших равнин «моря» снег сносило ветром. А вот там, где лед трескался и льдины громоздились одна на другую, получились самые настоящие торосы. Лавируя между ними, то и дело скользя и падая, наша маленькая группа продвигалась к горизонту.

Мы не прошли и половины пути, когда купол навис над нами огромной, хищной, жадно раскрытой пастью. До металлического потолка было метров двести. Можно рассмотреть и прожектора: прозрачные красно-оранжевые шары и плиты; они оказались не сплошными, а сетчатыми, с полуметровыми ячейками: некоторые казались пустыми, темными, из других высовывались причудливые антенны и поблескивающие, словно бы из мутного стекла, цилиндры.

Мы бежали к горизонту.

Я падал уже пятый или шестой раз, и на меня обязательно кто-нибудь наталкивался. Слишком уж тесной кучкой, прижимаясь друг к другу, шел в атаку наш отряд.

Снег набился повсюду: в кроссовки, в джинсы, под куртку. Снег таял, и я был мокрым насквозь, словно под дождем. Только движение не давало мне замерзнуть.

Воздух мерцал оранжевыми искрами: поднятая нашим бегом снежная пыль светилась под прожекторами.

До металлической стены, отвесно поднимающейся в небо изо льда, оставалось метров пятьдесят. Купол вначале шел вертикально вверх, затем начинал круто изгибаться, набирая над нашим островом почти максимальную высоту. Основание купола было занесено снегом, целыми холмами снега… Мы уже карабкались по сугробам, приближаясь к решетчатой стене.

Первым ее коснулся Толик. Он бросился на стену не замедляя бега, лишь выставив перед собой руки, и я даже успел испугаться, что никакой стены не окажется, что это будет очередной мираж, за которым тянется все та же снежная равнина… Или что металлические прутья сантиметровой толщины, сплетающиеся в решетчатые блоки, окажутся под напряжением, встретят Толика фонтаном белых смертоносных искр.

Но этого не случилось. Толик налетел на стену, вцепился в прутья, пытаясь затормозить. Не сумел и ударился лицом о небесную твердь.

Тяжело дыша, на подламывающихся после бега ногах, я подошел к нему. Толик повернулся ко мне лицом: разбитым, с кровью, текущей из многочисленных ссадин, и счастливо улыбнулся:

– Добежали. А еще говорят, что до горизонта не добежишь… Врут, выходит…

Стена казалась нерукотворной, чем-то природным, как горы или полярный айсберг. Размеры ее подавляли, заставляли невольно опускать глаза.

Крис с тревогой оглядывал нас. Он понимал, что сейчас, вопреки всем его правилам, сложилась ситуация, когда думать стало вредно. Надо действовать, пока еще сохранились остатки безрассудной отваги, пока нас не испугали нечеловеческие размеры купола.

– Делимся на три группы, – отрывисто произнес он. – Первая – Тимур, Толик, Илья. Вторая – Меломан, Малёк, Дима. Третья… Мы с Томом. Встреча здесь, через час… примерно. Тим, держи.

Он протянул Тимуру Риткины часы.

– А что делать-то? – хмуро спросил Меломан.

Крис взмахнул рукой, указывая на чернеющие метрах в пяти над нами отверстия туннелей.

– Исследовать эти симпатичные коридоры. И познакомиться с теми, кто в них живет.

Меня затрясла мелкая дрожь. Почему-то при виде темных провалов в решетчатой стене представлялся исполинский муравейник. Казалось, еще мгновение, и в отверстиях покажутся чудовищных размеров насекомые…

– Пошли, – коротко приказал Крис и начал карабкаться на стену. Я чуть задержался, чтобы отстегнуть и бросить на снег рукава куртки. Если там кто-то есть, драки нам не избежать.

Лезть было легко: решетчатая стена представляла собой самую широкую в мире лестницу. Через полминуты мы с Игорьком и Меломаном стояли в тесном туннеле. Сделан он был из металлической сетки, как и весь купол, но с гораздо меньшими ячейками: по ним можно было свободно идти, ноги не проваливались. Оранжевый свет проникал в туннель лишь снаружи, в глубине таилась тьма.

– Я пойду первым, – неожиданно сказал Малёк.

Некоторое время туннель вел горизонтально, все дальше и дальше удаляясь от внутренней поверхности купола. Затем почти под прямым углом развернулся, уводя вверх.

Вокруг было темно. За решетчатыми стенами царила тишина, лишь изредка мы проходили мимо неразличимых во мраке, но слабо гудящих аппаратов. Несколько раз слышался звук, похожий на плеск медленно текущей воды. Один раз – что-то вроде тонкого звона, словно в металлическом ящике пересыпали стеклянные осколки.

– Уже двадцать минут прошло, – сообщил вполголоса Меломан.

– Откуда ты знаешь? – шагая за ним, поинтересовался я.

Меломан, похоже, смутился.

– Я… ну, напеваю про себя.

– Напеваешь?

– Да. Я, когда кассету слушаю, всегда так делаю. Ну… сейчас четвертую песню кончил. А они все примерно по пять минут.

– Игорь, а ты вслух можешь спеть? – с искренней надеждой спросил я.

– Нет! – Меломан даже испугался. – У меня голоса нет… Да и не стоит внимания привлекать.

Я улыбнулся. Стук наших ног по металлической решетке был слышен метров за двести.

– Как ты думаешь, зачем эти коридоры?

Меломан немного помолчал.

– Для ремонта. Тут повсюду механизмы, те самые, что делали для Островов… – он запнулся, – делали небо. Их же надо иногда осматривать, ремонтировать.

– Да… Интересно, куда мы переправили взрывчатку, что у них тут все отказало?

– Интересно…

Подошвы цокали по стальной решетке. Коридор изгибался, выводя нас обратно. Неожиданно Меломан чертыхнулся, едва не упав, остановился. Я наскочил на его плечо, замер.

– Впереди свет, – едва уловимым шепотом произнес Малёк.

На сетчатом потолке коридора лежали оранжевые блики.

– Значит, мы вернулись к внутренней поверхности купола, – так же тихо сказал Меломан. – Но в другую точку, туда, где стоит прожектор.

Я не возражал. Я смотрел на оранжевые блики. Они то темнели, то делались ярче. Словно кто-то ходил между прожектором и нами, заслоняя свет. Кто-то огромный, шестиногий, в хитиновом панцире.

– Пустите. – Вынимая меч из ножен, я протиснулся вперед. – Теперь поведу я.

Меломан не спорил. Мне показалось, что он тоже заметил мерцание прожекторных отсветов.

Смутно различая изгибы коридора, я шел по нему первым. В решетчатом туннеле делалось все светлее. Я уже различал лица Меломана и Малька. И маленькую круглую площадку, на краю которой горел шар-прожектор, – тоже.

На площадке стояли двое.

Чувствуя, как наливается льдом рукоять меча, я сделал еще несколько шагов. И остановился, разглядывая парочку со смешанным чувством страха и отвращения.

Они были небольшого роста – метра полтора или чуть выше. Широкоплечие, я бы даже сказал – толстые, не передвигайся они по площадке с балетной грацией, пружинистыми подскоками. Тонконогие, с выпуклой, как бочонок, грудной клеткой. Не то горбатые, не то с ранцами на плечах.

Плотно укутанные в плащи из темно-коричневой поблескивающей материи. Головы скрывали широкие, надвинутые на лицо капюшоны.

– Если меня стошнит, – тихо сказал Меломан, – не думайте, что я съел что-то несвежее.

Фигуры на площадке продолжали свой подпрыгивающий танец. Рядом с шаром-прожектором, имеющим почти метровый диаметр, лежала какая-то бесформенная, неподвижная масса. Казалось, что движения обоих существ совершаются именно вокруг нее. Периодически из-под темных плащей выныривала длинная, неожиданно толстая рука, касалась бесформенной груды, отдергивалась.

– Чинят? – предположил Меломан.

– Разве так чинят… – с сомнением сказал я.

Слишком громко сказал. Фигуры замерли, не докончив движений. И медленно развернулись в нашу сторону. Вряд ли они видели нас: мы были в темноте, они – на свету. Но слышали несомненно: когда Меломан, доставая меч, зацепил им за мой клинок, парочка синхронно подскочила в воздух.

– Пошли знакомиться, – сказал я. И шагнул на площадку.

3. Экскурсовод

На площадку выходило два или три коридора, но мы встали так удачно, что закрывали «попрыгунчикам» все пути к отступлению. Они это поняли и не пытались бежать – даже отступили к краю площадки. Свет прожектора коснулся их лиц, под капюшоном блеснули глаза. У них было по два глаза, как и у нас.

– Привет, – миролюбиво сказал Меломан. – Вы – те, кто нас похитил. Верно? А мы соскучились на Островах, пришли к вам в гости…

– Верните нас домой, – вдруг выкрикнул Малёк. – Слышите?

Я искоса взглянул на Игорька. Его трясло, на лбу выступили капельки пота. Даже в оранжевом свете кожа казалась бледной.

– Думаете, я вас боюсь? – снова заговорил Малёк. – Думаете, если шпионил для вас, значит, испугался? Вы сами трусы!

Он медленно пошел к неподвижным инопланетянам. Одна из фигур качнула прикрытой капюшоном головой, издала тонкий, шипящий звук. Малёк вздрогнул, но продолжал идти. Он был ростом почти с пришельцев, вот только тоньше раза в три.

– Осторожно! – окликнул я его.

– Они трусы, они нас боятся, – тонким, срывающимся голосом ответил Игорек. – Сними свою накидку! Не прячься!

Он протянул руку к ближней фигуре. В другой руке Игорек сжимал меч, у инопланетянина не было никаких признаков оружия.

Зато у него были руки, гнущиеся так, как никогда не смогут согнуться человеческие.

Тонкая кисть скользнула по лицу Игорька, спряталась в плаще. Но я успел заметить изогнутые когти на гибких пальцах.

Малёк упал. А я бросился к пришельцу.

Он попытался отскочить, точнее, даже отскочил, взвившись в невозможном для человека прыжке… И опустился на меч Меломана. Мы действовали не сговариваясь, с навыком, вколоченным в нас Островами… А страховка напарника всегда была неизменным правилом боя. Меломан поскользнулся, пытаясь вытащить меч из грузно осевшего тела. Вскочил, вынимая кинжал, бросился ко мне.

Держа острие меча у темного провала капюшона, я оттеснял второго инопланетянина в угол. Тот отступал мелкими семенящими шажками.

– Руби его, – ненавидящим голосом сказал Меломан. – Руби его, Димка.

– Что с Мальком? – спросил я сквозь зубы.

– Кровь хлещет. Он по сонной артерии бил…

Я вскинул меч. Противник мой отличался нечеловеческой ловкостью, но, когда у тебя в руке метровый клинок, это уравнивает шансы, если не сказать больше.

Капюшон качнулся, и тонкий шипящий голос произнес:

– Прошу передумать… Ваше решение неверно…

Меч сделался тяжелым, словно отлитым из свинца.

Запинаясь, глотая слова, я спросил:

– Вы… ты… умеешь? Говорить?

– Я старший знаток речи. Ваш товарищ убит не мной.

Плащ раздвинулся, тонкая… нет, не рука, лапа, обтянутая сухой морщинистой кожей, с когтями на длинных гибких пальцах, указала на неподвижное тело убитого Меломаном пришельца.

– Он механик. Не способен менять поведение. Погиб. Низший уровень приспособления.

– А ты способен? – задыхаясь от ненависти, спросил я. Отступил на пару шагов, наклонился над Мальком…

Глубокая рваная рана шла по лицу. Еще две раны, узкие, словно от ударов кинжалом, были на шее – слева и справа. Я подумал, что нанести такую тройную рану можно, только имея два противостоящих пальца на руке. А крови оказалось совсем мало. Сквозь решетчатый пол она стекала вниз.

– Сними капюшон, мразь! – закричал я. Мне вдруг стали очень важными эти последние слова Игорька. – Сними!

– Не возмущайтесь, – без всяких эмоций сказал инопланетянин. – Я снимаю.

Плотная материя зашуршала, когда он развел руки, сбрасывая накидку. Меломан охнул и, присев на корточки, с такой энергией рванул свой меч, что сразу вытащил его из убитого.

На человека инопланетянин походил лишь отдаленно. Ноги у него оказались просто тощими, перевитыми буграми сухожилий. Коленки сгибались назад! Тело покрывало что-то похожее на сбитую клочьями шерсть. Маленькую, выступающую прямо из плеч голову покрывали такие же космы… И вдруг я понял: это не шерсть.

Это перья.

Круглые, покрытые дрожащей студенистой пленкой глаза следили за моими движениями. Вертикальная щель посреди лица инопланетянина разошлась на несколько сантиметров, выступающие из-под перьев роговые пластинки задергались вверх-вниз. Это не было угрозой – жалкий рудиментарный клюв не мог служить оружием. «Знаток речи» готовился говорить.

– Я выполнил ваше желание. Можно надеть обратно? Холодно.

Я кивнул. На разговор не было сил. Кошмарный облик человеко-птицы лишал меня остатков сил. Хорошо, что он не понимал этого. Инопланетянин. Человек-птица… Птица?

– Ты можешь летать? – спросил я.

– Нет. Утраченное умение.

– Игорь, – сказал я, не отрывая глаз от пришельца. – Позови ребят, они должны быть внизу.

Меломан понял, прошел к открывающемуся на замерзшее море отверстию туннеля. Встал рядом с прожектором, нагнулся вниз. Махнул рукой, крикнул:

– Ребята, сюда!

– Далеко до них, Меломан?

– Прямо под нами, метрах в двадцати. Сейчас залезут.

Я продолжал следить за пришельцем, снова завернувшимся в свою накидку. Он, видимо, чувствовал мой взгляд.

Шевельнулся, сказал:

– Я буду полезен. Хорошо для вас и для меня. Буду проводником по кораблю, помогу найти остальных. Вы сохраните жизнь. Вам нужен специалист.

– Проводником на корабле?

– Да. Вы захватили полигон и уничтожили энергоцентр. Но техники способны подключиться к резервным источникам энергии. Ненадолго, но вас уничтожат.

Указав рукой на проем туннеля, где в снежной каше темнели пятнышки островов, я спросил:

– Это полигон?

– Да.

– А корабль?

Пришелец обвел рукой вокруг себя.

– Это корабль. На корабле шестнадцать разумных. Было шестнадцать, теперь четырнадцать и я. Без меня вы их не найдете. Предлагаю договор.

Послышался шорох, и в туннель, щурясь от бьющего в глаза света, вскарабкался Крис. Увидел рядом со мной пришельца – и застыл, сжав ладонь на рукояти меча.

– Познакомься, Крис, – тихо сказал я. – Это один из тех шестнадцати ублюдков, что держали нас на Островах. Теперь он изменил поведение и готов служить нашим проводником. Экскурсоводом. Готов быть предателем.

Капюшон развернулся в мою сторону. Нечеловеческий голос равнодушно произнес:

– Предательство – понятие человеческого разума. Мы меняем поведение. Одно из странных свойств человеческого разума – неприятие смены поведения.

Но Крис уже не слушал его. Он шел к Мальку, медленно, словно решил дать ему время кончить притворяться.

– Очень жаль, Крис, но мы действительно не можем убить… этого, – сказал я.

Капюшон качнулся.

– Очень разумно. Вы – начальник людей?

Стоящий на коленях возле Игорька Крис повернулся к пришельцу. Помолчал секунду и сказал:

– Да, он наш командир.

* * *

Когда на площадку взобрались все наши ребята, места там стало совсем мало. Вокруг пришельцев – и живого, и мертвого – образовалось свободное пространство. Меломан начал рассказывать, что произошло, а я отошел к краю площадки. Пришелец проводил меня настороженным взглядом – кажется, он боялся оставаться среди возбужденных, ненавидящих мальчишек без меня. Рассчитывал, что я, командир людей, сумею его защитить… Я – командир людей?

Крис не шутил, я понял это по его взгляду. Он передал мне свое правление легко и просто, как что-то ненужное, что-то невыносимо тяжелое, но посильное для другого. Я – командир?

На мгновение мне стало так одиноко, как не было никогда за всю жизнь на Островах. Правитель всегда более одинок, чем его подданные. Может быть, потому, что он не чувствует никого выше себя. Оказывается, это очень важно: чувствовать людей не только рядом с собой, не только ниже себя, но и над собой. Оказывается, это очень приятно – знать, что кто-то несет груз твоих сомнений.

Я – командир Островов.

Я не успел до конца пережить эту мысль, не успел перейти от страха к наслаждению. Сквозь оранжевый сумрак, застывший над Островами, я скорее почувствовал, чем увидел приближающиеся фигурки. Их было много – десятка два, и я понял, что помощь пришла не меньше, чем с двух островов. Значит, и Рита, и Инга с Олей сумели уговорить наших бывших врагов.

…А потом я спустился вниз, на снег, снова полз вверх, помогая Инге, и все повторял и повторял: «Мы победим, обязательно… Мы победим…»

Руки пришельцу связали Крис с Тимуром. Связали жестоко, выгнув их так, что инопланетянин пискнул и прошипел: «В этом нет нужности…» Я не вмешивался. Я стоял в стороне и наблюдал. А после спросил:

– У твоих друзей есть оружие?

С руками, загнутыми за спину, пришелец утратил всякое сходство с человеком. Но голос его не менялся, оставаясь таким же механическим и спокойным:

– Оружие есть у всех. Но реактор разрушен, и зарядка излучателей невозможна. – Выдержав паузу, пришелец добавил: – Готовый к бою излучатель имеется у дежурного пилота. Но в нем лишь десять зарядов. Вы можете пропустить вперед наименее жизнеспособных разумных, на уничтожение которых будет истрачена…

Тимур ударил инопланетянина по голове. По кошмарному подобию лица… Взмахнув руками-крыльями, пришелец удержался на ногах. И заявил:

– В этом нет нужности.

– Оставь его, Тим, – коротко приказал я. Взглянул на растерянные лица мальчишек с соседних островов и спросил: – Ты знаешь, как был уничтожен реактор?

– Да. Взрыв в камере утилизации отходов. Разрушение первого и второго контура теплоносителей. Аварийная остановка реактора. Прекращение синтеза в основном блоке, распада во вспомогательном. Дисбаланс хроногенератора. После включения защиты группа энергетиков изолирована в секторе запредельной радиации.

Он опять помолчал. И сказал:

– Диверсия продумана с точностью, невозможной для нас. Мое решение о переходе на сторону вас вполне обдуманно. Запуск реактора и зарядка оружия в ближайшие циклы времени невозможны. Ваши разрубатели имеют автономное питание. Следовательно, победители – вы.

Я взглянул на меч. Разрубатель? Вот как вы их называете. Такая же фальшивка, как и все остальное, реагирующая на мысли хозяина и превращающаяся то в оружие, то в деревяшку… Что ж, сегодня вы поработаете вволю.

– Веди, – приказал я пришельцу. – И помни, если обманешь – умрешь первым. Экскурсовод…

4. Победители без права победы

Он не пытался нас обмануть. В его логике не было понятий обмана и предательства, их вполне заменяло прекрасное выражение: смена поведения.

Экскурсовод сменил поведение. Он перешел на сторону тех, кто сильнее. На сторону людей.

Вначале мы выбрались из паутины кружевных, решетчатых туннелей, оплетающих купол Полигона. Темные стальные коридоры перешли в облицованные пластиком туннели с неярким оранжевым светом аварийных ламп.

В круглом зале с поблескивающим зеркальным потолком мы наткнулись на троих инопланетян. Они были без плащей, с металлическими предметами на поясах («Оружие. Не заряжено», – пояснил Экскурсовод). Кружась вокруг бесформенных, похожих на набитые гнилью мешки аппаратов, они касались их тонкими птичьими лапами, которые казались толстыми и сильными из-за кожистых складок, бывших когда-то перьями.

Вначале ребята просто смотрели на них – танец зачаровывал, внушал невольное уважение к чужому разуму. Но когда на лапах одного из «танцоров» сверкнули когти, Меломан не выдержал:

– Убийцы…

И все бросились вперед. Я едва успел схватить за плечи Ингу, заслонить ее от рвущейся в драку толпы. Прошептал:

– Стой. Тебе это не нужно…

Инга упрямо смотрела мне в глаза:

– Почему? Я не хуже других!

– Лучше. Не смей убивать, Инга!

– Почему? – упрямо переспросила она.

– Потому что… я… ты девчонка. Ты не должна убивать.

Она стояла рядом, словно ждала других слов, так и не прозвучавших. Потом высвободилась. Насмешливо сказала:

– Ладно. Я буду держаться сзади… пока вас всех не перебьют.

И вдруг, отступая на шаг, выкрикнула:

– А если тебе… что-то сделают, я тебе не прощу! Слышишь!

Я замер, не зная, что ответить и нужно ли отвечать. Но тут заговорил Экскурсовод, неподвижной тенью замерший в нескольких шагах от нас:

– Эту реакцию мы так и не смогли понять. Странное свойство человеческого разума – перенос основной поведенческой реакции самосохранения на заведомо безразличных индивидуумов. Если объяснять реакцию с позиции воспроизводства…

– Замолчи! – крикнул я.

Экскурсовод издал клокочущий звук и проглотил остатки фразы. А я взглянул на поле боя. Ребята стояли неподвижно, тремя тесными группами. Все было кончено. Незнакомый пацан с одного из соседних островов сидел на полу. Рита бинтовала ему руку.

– Осталось одиннадцать… – вполголоса сказал я. – Эй, Экскурсовод, что они делали?

– Перенастраивали механизмы имитации. Неразумно. Работа на два полных цикла. Не успеть.

– Веди, – приказал я.

Мы прошли по коридорам, изгибающимся под такими углами, которые не решился бы спроектировать самый авангардистский земной архитектор. Мы миновали машины, похожие на котлы с лениво кипящей белой жидкостью, и машины, напоминающие клубок хорошо спутанной колючей проволоки. Мы наткнулись еще на двоих пришельцев…

Самой удивительной казалась реакция Экскурсовода. Он шел за нами, укутавшись в свой плащ, временами поясняя, куда следует идти. В его поведении не было ни тени сомнения.

Поведение выдавало в нем чужака сильнее, чем сгибающиеся наоборот коленки.

Задержка вышла лишь у помещения, которое Экскурсовод назвал контрольным центром. Овальный вход в него закрывала металлическая диафрагма, похожая на ту, что ставят в объективы фотоаппаратов. Открыть необычную дверь не удалось, и мы принялись выбивать ее с разбега.

Скорее всего у нас ничего бы не вышло. Но у дежурного, слышавшего глухие тяжелые удары в диафрагму, сдали нервы.

В плотно сомкнутые металлические лепестки как раз ударили двое: Толик и Роман, рослый парнишка с соседнего острова. Они даже не успели отойти, когда металлические створки выгнулись и раскрылись от чудовищной силы удара изнутри.

Мальчишки упали. Те, кто стоял у двери, метнулись в стороны. Я дернул Экскурсовода за связанные руки, повалил на пол, прижал к горлу меч. Толик неподвижно лежал под согнувшимися, смятыми лепестками диафрагмы. Изнутри металлические листы были багровыми и тускло светились. Я не сразу понял, что они просто раскалены выстрелом. Ромка, неуклюже волоча ноги, отползал от двери.

Еще один заряд ударил по нам, пройдя сквозь выбитую диафрагму. В коридоре разорвался ослепительный белый шар, угас, оставив в стене рваное метровое отверстие с вишнево-красными оплавленными краями. Воздух на линии выстрела несколько секунд мерцал.

Было очень тихо. Я посмотрел на Криса – он полз к Толику, стараясь не показываться в пробоине. А рядом с искореженной дверью стоял Меломан с арбалетом в отведенной руке.

Дежурный выглянул из отверстия осторожно, но явно не ожидая подвоха. Что ему наши мечи, при таком преимуществе в оружии… Он был немного выше нашего пленника и с белесым, редким оперением. Тонкие лапы сжимали прозрачный, словно хрустальный шар, закрепленный на короткой пистолетной рукоятке. Думаю, он просто не принимал в расчет наши арбалеты. Ведь их мы делали сами, пришельцы давали нам только мечи.

Стрела, пущенная Меломаном, поразила его в голову. Дежурный умер так быстро, что вряд ли успел осознать свою ошибку.

В контрольном центре мы задерживаться не стали. Там было еще трое пришельцев – с ними разобрались быстро, словно бы мимоходом. У нас явно появлялся навык ведения боя с «человеко-птицами».

Пока ребята обшаривали зал – небольшой, с несколькими пультами, напоминающими земные, с неизменными оранжевыми светильниками на потолке, я с Ритой и Ингой занимался Толиком.

Пострадал он несильно – его лишь контузило взрывной волной. Роман чувствовал себя хуже. Осмотревший его мальчишка с соседнего острова шепнул мне про «перебитый позвоночник».

Пленник безучастно смотрел на нашу суету. Быстро подсчитав в уме итоги боевых действий, я спросил:

– Сколько еще твоих осталось?

– Пятеро, – не колеблясь, ответил Экскурсовод.

– А где они?

– Ищите. Корабль большой, но спрятаться в нем негде.

Все смотрели на меня. Явно требовалось командирское решение. Облизнув губы, я поднялся, поймал ободряющий взгляд Криса и начал:

– Так… План такой: разбиваемся на группы… по трое…

Крис улыбнулся и кивнул.

– Обшариваем корабль. Пришельцев уничтожать. Через два часа, по необходимости и раньше, общий сбор в этом зале. Тут останется одна тройка, раненые и девчонки. Возражения есть?

Возражений не было. Командиры соседних островов быстро делили мальчишек на тройки. Я посмотрел на Ингу, обиженно поглядывающую на меня, и добавил:

– Здесь остаюсь я, с Крисом и Тимуром. Контрольный центр и нашего разговорчивого друга потерять нельзя ни в коем случае.

Через несколько минут толпа в контрольном центре рассосалась. Из нескольких коридоров еще слышались удаляющиеся шаги, от взорванной диафрагмы основного входа тянуло гарью, постанывал Роман… Но в непрерывном круговороте боя наступил промежуток. И сразу же взгляды оставшихся потянулись к Экскурсоводу. Перышки на его лице вздыбились, немигающие глаза словно бы уменьшились, сплющились, превращаясь в овалы. Связанные руки Экскурсовод держал на весу, как бы демонстрируя: он освободиться не пытается.

– Слушай… Ты можешь нам все рассказать? Кто вы такие? Зачем нас похитили? Где мы находимся? Только коротко.

– И как вернуться на Землю, – тихо добавила Инга.

Пришелец оглянулся, ловко сел в стоявшее рядом кресло.

Оно казалось вполне земным, и я последовал его примеру. Рита с Ингой заняли третье, последнее кресло, Крис присел на подлокотник моего. Тимур остался стоять.

– Я могу рассказать. Достаточно коротко.

Он говорил так, словно рассказывал заученную наизусть поэму. Не запинаясь, не задумываясь. И даже с певучей, мелодичной интонацией.

– Странствуя во Вселенной…

Я и сейчас слышу его голос. Стоит лишь закрыть глаза и представить усевшуюся в кресло птичью фигуру. Крылья, так и не ставшие нормальными руками, связаны. Вытянутые вперед ноги перекрещены, нечеловечески согнуты в коленях. А узкий клюв на совином лице мерно шевелится, произнося земные слова.

– Поисковый корабль…

5. Право уйти

…Странствуя во Вселенной, поисковый корабль цивилизации Лотана потерял энергию, связь и право вернуться. Ибо нельзя трижды уходить в межзвездный полет и возвращаться пустым – без открытых планет и новых знаний.

Цикл сменялся циклом, период – периодом. Корабль уходил все дальше в глубины космоса. Прыжок в гиперпространство, обзорный полет, новый прыжок. Все дальше и дальше, пока не исчезла связь с Лотаном. Все дальше и дальше, уже не имея энергии на возвращение.

Ибо возвращение без права вернуться – смерть.

Кораблю повезло в предпоследнем прыжке, когда уже не осталось надежды и почти не осталось энергии.

У стандартной желтой звезды на теплой кислородной планете существовала цивилизация неизвестного типа.

Развившаяся из тупиковой эволюционной ветви, создавшая странную, нелогичную этику, переходящая к широкому использованию техники, цивилизация отвечала всем требованиям для колонии.

Дело было за малым – установить связь с Лотаном. Поисковый корабль способен уничтожить отсталую цивилизацию, но не способен ее покорить.

Они слали сигнал за сигналом – и не получали ответа. Но существа, ставшие разумными под неярким оранжевым светом Лотана, умеют ждать.

Истратив последние крохи топлива, корабль нашел место для исследовательской базы и связал ее с будущей планетой-колонией гипертуннелем. Поддержание гиперперехода, даже на небольшом расстоянии, забирало почти всю энергию реакторов. Но теперь находящийся в полной безопасности экипаж корабля мог в любой момент появиться на планете. Обитатели планеты звали ее Земля, а себя людьми. Понять их значило покорить планету.

Экипаж построил рядом с кораблем Полигон. Обычная конструкция из сетчатых металлоблоков и керамопластика, предназначенная для длительных экспериментов. Купол строился несколько лет по времени Земли и потребовал тысячи тонн металла, доставленного с самой Земли. Приборы-имитаторы превратили купол в подобие маленького земного архипелага. Тогда еще не было замков и мостов. Просто острова. Их тоже нелегко было создать.

Но разумные Лотана умеют работать.

Имитационные скафандры позволяли им передвигаться по Земле в человеческом облике. Биорепликаторы помогали похищать людей, не вызывая ни у кого тревоги.

Испытания землян начались с основных тестов. Стандартные реакции – самосохранения, страха, ненависти… Что принуждает землян к подчинению? Что способно вызвать сопротивление?

И сразу же начались неожиданности.

Люди обладали целым набором странных, ненормальных реакций. Любовь, дружба, сострадание… Люди придумали эти названия и дали им непонятные объяснения. Но разумные Лотана видели суть, скрытую под мешаниной слов.

Что-то заставляло людей переносить свои основные реакции друг на друга. Бояться за жизнь знакомых. Желать успеха родным. Ненавидеть тех, кто причиняет вред людям – пусть даже незнакомым.

Можно было придумать много гипотез такого поведения. Объяснять их с точки зрения инстинкта воспроизводства или феномена отождествления… Это не меняло сути. Люди не укладывались в стандартные схемы.

А значит – план колонизации требовалось создавать заново.

И разумные Лотана начали эту работу. Не знающие дружбы пытались понять любовь.

Шли годы. Все так же уходили в космос сигналы, безуспешно разыскивая тусклую оранжевую звезду. А в память компьютеров ложились реакции подопытных землян.

И разумные Лотана поняли – они проигрывают. Для землян не существовало единых схем поведения. Один человек жертвовал жизнью, чтобы спасти чужого ребенка, другой – с легкостью обрекал на смерть своего, нарушая не только ненормальные реакции своей планеты, но и общую для всего живого реакцию воспроизводства. Нельзя было предсказать, как поведет себя тот или иной человек в момент вторжения. Невозможно вычислить, что рациональнее – похищать его любимую или обещать высокий пост на порабощенной планете. Колонизация становилась лотереей, игрой без правил.

Но разумные Лотана любили четкие правила. Они стали искать. И нашли.

На Земле были люди, чье поведение могло решить судьбу планеты. Главы государств. Лидеры партий. Хранители религий. Ученые. Журналисты. Писатели.

Те, кого уважали и кому доверяли обитатели странной планеты.

Корабли вторжения с Лотана должны были прийти через тридцать земных лет после установления связи. Значит, на каждый момент времени у экипажа должны были иметься психологические карты будущих правителей Земли. Тех, кто придет к власти через тридцать – сорок лет. Детей, обреченных на главные роли не написанных еще пьес.

Это оказалось не слишком сложно. История не любит дураков. А в распоряжении экипажа звездолета были приборы, измеряющие уровень интеллектуального поля.

Не всякий гений пробьется к славе. Но пришельцы понимали интеллект как сумму способностей, умственных и психологических, позволяющих их носителю достичь высокого положения в обществе. Измеренный таким образом интеллект служил достаточной гарантией будущей карьеры человека.

Разумеется, все факторы учесть было невозможно. Некоторые подростки с высочайшими коэффициентами гибли от несчастного случая. Другие попадали в ситуации, ломающие даже их, прирожденных лидеров.

Но пришельцы вели отбор с запасом. В год через Острова проходила почти тысяча подростков. Для них создали условия, раскрывающие все стороны личности. Страх и отвага, любовь и ненависть… Один отказывался от любого сотрудничества с пришельцами, другой становился шпионом. Кто-то устанавливал на своем острове диктатуру, а кто-то правил снизу, незаметно, тихо…

На Островах была Игра, с заманчивой и желанной целью. Были правила – частью необходимые, сводящие Игру к поединкам разума и воли, а не накачанных мускулов. Ну а запрет смотреть вверх на закате объяснялся двояко. Во-первых, в момент переключения имитатора с дневного на ночной режим работы на мгновение становился различим купол полигона. Во-вторых… Очень многое говорила о человеке попытка обойти запрет. Во все времена и на всех планетах возмутителями спокойствия становились те, кто не боялся смотреть вверх.

Физические возможности игроков уравнивало и оружие – имитационные мечи, становящиеся острыми лишь от желания владельца. Волевой слабак с таким мечом мог победить атлетически сложенного рохлю.

Шли годы. Десятилетия. Связи с Лотаном все не было.

А Игра шла. На Сорока Островах продолжали умирать подростки.

Странствуя во Вселенной, поисковый звездолет Лотана нашел планету Земля…

6. Право вернуться

Мы молчали. Экскурсовод не шевелился, сидел в кресле, запрокинув птичье лицо. Отдыхал?

– Так что же, мы все – будущие знаменитости? – спросил Тимур.

Инга взглянула на него и сказала печально, задумчиво:

– Великий полководец Тимур…

– Великий художник! – обрезал он. Пояснил: – Я рисовать любил… очень.

– Какие вы… гады… – вдруг сказал Толик. Он уже пришел в себя, сидел на полу рядом с моим креслом. – Ну ладно, хотите нас завоевать… Чушь, тупость… Но это было, всегда было на Земле. А вот заставлять детей убивать друг друга…

Это прозвучало непривычно, тем более от Толика. Мы никогда не признавали себя детьми. Мы так хотели быть взрослыми… А человек становится взрослым, когда перестает этого хотеть.

– И это было, – спокойно ответил Экскурсовод. – Всегда. Во все времена. Дети дрались друг с другом, занимая место под солнцем. Дети убивали друг друга – не всегда физически, но часто духовно. Жизнь давала им оружие, время устанавливало правила и учило их нарушать. Мы только взяли на себя роль Жизни и Времени. Она не слишком приятна, эта роль. Наши правила жестче – но они же честнее. Мы выбираем тех, кто пригоден для нас. А ваши правители выбирают тех, кто нужен им. Во все времена.

– Но там мы не убивали! – закричал Толик. – У нас не было мечей!

– Были. И настоящие… И мечи с клинками из слов и поступков. Они ведь тоже убивают, такие клинки.

– Экскурсовод, – тихо сказал я, вставая с кресла, – а ведь ты умнее, чем хотел притвориться.

Пришелец тоже встал. Перья на его лице вздрагивали.

– Ты тоже, командир людей. Ты умеешь любить и ненавидеть, в этом твоя сила. А я лишь знаток… языка и людей. Умеющий менять поведение.

– Где гиперпереход на Землю, щегол? – с яростью произнес я. – Где?

– Гиперпереход гаснет после прекращения подачи энергии, – медленно ответил он.

Ненависть сделала меня умнее.

– Как долго он гаснет, сволочь?

– Полцикла.

Мой меч прижался к горлу Экскурсовода так быстро, что на пол упало несколько шоколадных перьев.

– Переведи на наше время!

– Шесть-восемь часов.

– Где он?

– За стеной, – с почудившейся мне издевкой сказал Экскурсовод. – Стена поднимается по сигналу пульта. Пульт обесточен.

Я беспомощно посмотрел на ребят. И увидел Тимура с излучателем дежурного лотанца в руке.

– Динамита нет, обойдемся этим, – произнес он. – На что тут нужно нажать?

…Стену развалило еще эффектнее, чем входную диафрагму Может быть, Тимур случайно дал слишком большую мощность?

За искореженной сталью была совсем маленькая комната. С полками по стенам, где в беспорядке лежали одежда и чемоданы, связанные шпагатом книги и портативные магнитофоны. И несколько фотоаппаратов в кожаных чехлах.

В центре комнаты, мерцая зеленовато-голубым светом, плавало без всякой опоры круглое зеркало метрового диаметра.

Обжигаясь о горячий металл, я забрался в комнату. Подошел к светящемуся кругу.

Это было не зеркало. Дрожащая пленка, колеблющийся воздух, облачко цветной пыли. Зыбкий круг, за которым качались темные сосновые ветви и топорщилась желтеющая осенняя трава. Неуловимая грань, за которой был крутой склон, спускающийся к шоссе, и заходящее солнце, отраженное в прозрачном бутылочном осколке.

– Он? – прошептал я.

Экскурсовод был рядом – его втащили за мной Крис и Тимур.

– Он.

– Как пользоваться?

– Просто войти.

Войти! Просто войти! И вернуться на Землю! Меня охватил смех. Я коснулся пальцами мерцающей пленки – и почувствовал холод земного ветра. Он пахнет осенью, этот ветер. Он рядом, за гранью гиперперехода. Ветер не хочет врываться в душные каюты корабля, он ждет нас. Мы придем.

– Кольцо сужается, Дима. – Крис коснулся моего плеча.

Я вздрогнул. Да, кольцо стало уже сантиметров на пять.

Еще полчаса – и оно исчезнет. Еще десять минут…

И в него будет невозможно пролезть.

– Как его остановить? Как, говори! – Я затряс Экскурсовода, вцепившись в мягкие, покрытые скользким пухом плечи.

– Реактор разрушен. Переход погаснет, – безразлично сказал он.

Я повернулся к ребятам, выпустив пришельца. Поймал взглядом Ингу. Кивнул. Она вздрогнула.

– Потом… Пусть другие, Дима…

– Не время, – умоляюще сказал я. И вдруг закричал: – Лезь! Быстрее, дурочка!

Тимур подхватил Ингу за пояс, с неожиданной силой поднял к колеблющемуся на полуметровой высоте кружку. Ему помог Крис, прошептал:

– Лучше ногами вперед… не ударишься…

– Ногами? – Тимур нахмурился.

– Чушь.

Я посмотрел на Экскурсовода:

– Все верно? Если с ней что-то случится… Ты же чувствуешь боль?!

– Все нормально, – вяло сообщил он. – Я понимаю…

Инга вскрикнула, когда ее ноги вошли в мерцающую синеву. Крис с Тимуром замерли.

– Отпускайте, – ловя взгляд Инги, приказал я.

Она исчезла.

– Давай… – сказал я Рите.

Но Рита не спешила. Она вопросительно смотрела на Криса:

– Ты идешь?

А Крис вдруг покачал головой:

– Нет. Если мы уйдем, то кто объяснит ребятам, в чем дело? И проследит за этим… пернатым. Я остаюсь.

Рита почему-то улыбнулась:

– Я с тобой… мой командир. Мы с тобой.

Я бессильно смотрел на них. Прошептал:

– Крис…

Он улыбнулся:

– Как же я без ребят, Дима? Я ведь командир. Раз ты уходишь.

– Я?

– Ты.

– А… Тим?

Тимур виновато развел руками:

– Димка, двух Тимуров на одну Землю будет много. Я еще с этим не разобрался… – Он взмахнул излучателем. – Да и корабль интересный… Возьми, на память.

Он снял с плеча перевязь со своим «самурайским» мечом.

– Сувенир.

Я не мог ответить. Меня душили слезы. Я лишь сорвал свой меч, протянул Тимуру. И тут Толик закричал, хватая меня за руку:

– Идиоты, оно же совсем маленькое!

В круге теперь было сантиметров сорок диаметра. А может, и меньше. Светящееся пятнышко в стальной клетке.

Крис, Тимур, Толик – они подсадили меня, подкинули к узкому отверстию перехода. Вначале я почувствовал холодный ветер, коснувшийся лба. Затем увидел заросший травой склон и почувствовал головокружение – теперь меня тянула к себе Земля. Сильные руки толкнули меня вверх – из мира Островов, вниз – на Землю.

Тщетно пытаясь притормозить, я покатился по крутому холму. Вот так, в падении, я и покинул мир Сорока Островов.

Мое движение остановил ствол какого-то дерева. Жаль лишь, что я врезался в него головой.

…Когда я пришел в себя, все тело болело, как после дежурства на восточном мосту. А чья-то рука, прохладная и легкая, все гладила меня по лицу.

– Инга, – не раскрывая глаз, прошептал я. – Извини, что я на тебя кричал…

– Я понимаю, – помолчав, ответила она.

Мы были на середине склона, между вершиной холма и пустой, безлюдной дорогой. Инга сидела, прислонившись к злополучной сосне, и держала мою голову на коленях.

– Инга, – глядя ей в лицо, легко и беспечно сказал я. – А ведь мы так и не спросили, что это за планета. Луна, Марс… Или соседняя звездная система… Или купол был просто в космосе.

Она кивнула. Я посмотрел вверх, пытаясь найти пятнышко гиперперехода. И не нашел. Может быть, оно видно лишь изнутри?

– Как ты думаешь, они восстановят переход? – спросил я.

Инга пожала плечами.

– Не знаю… Дима, мы не виноваты?

– В чем?

– Ну… они остались там…

Я смотрел на пустое шоссе.

– Они слишком привыкли, Инга. Острова – это уже их мир.

– И наш.

– Немножко.

– Но мы на Земле… – Инга не договорила. Выше по склону возник, появившись из воздуха, из ниоткуда, деревянный меч. Покачался без всякой опоры и упал на траву.

– Мы на Земле, – повторил я. Встал и пошел вверх, за мечом.

7. Дом

Мы вошли в город под вечер. Спустились по тянущейся с гор дороге, мимо садов, без сомнения южных, с усыпанными огромными красными яблоками деревьями. Не удержавшись, я сорвал пару.

Шагая по теплому, нагретому за день асфальту, мы вгрызались в сочные, безумно сладкие плоды и время от времени начинали беспричинно хохотать. Впрочем, почему беспричинно? Мы были на Земле. Пусть не в своем городе, но на Земле. Дома. Мы вернулись. Впереди еще была встреча с родителями… и с нашими двойниками. Но это – потом…

Окраину мы увидели издали. Какой-то микрорайон – девяти – и двенадцатиэтажки с неторопливо загорающимися квадратиками окон. Я еще не знал, что мы будем делать – стучаться в первые же квартиры, искать отделение милиции или рассказывать о себе ученым. Но это тоже ничего не значило.

Мы были дома.

Перед одним из зданий, в пустынном узком дворике, я увидел ухоженную круглую клумбу. Инга шла чуть впереди, не глядя на меня…

Искушение оказалось слишком велико. Я торопливо сорвал несколько цветов. Бледные осенние хризантемы, пожухшие от близости автодороги, казались мне прекраснейшими в мире цветами. Догнав Ингу, я взял ее за руки:

– Инга… Там ведь не было цветов, на Островах… Ну, в общем… Возьми…

Мы замерли, неловко держась за руки. Нас разделял лишь крепко сжатый нами букет. Я чувствовал тонкие теплые пальцы, касающиеся моей ладони.

– Инга, я никогда не дарил цветов.

Мы смотрели друг другу в глаза. И даже в темноте я видел свое отражение в ее зрачках. Совсем рядом. У самого лица.

– Я никогда никого не целовала, Дим.

Я даже не почувствовал ее губ. Я был словно в тумане, я проваливался в бездонную пропасть, кружилась голова, и тело буравила мелкая дрожь. Запах ее волос, запах яблок, невесомое, сладкое касание губ – все сливалось в один бушующий круговорот.

– Дима…

– Инга…

Мы оторвались друг от друга, как умирающий от жажды отшвыривает полупустую флягу, боясь захлебнуться…

Инга растерянно обернулась, кивнула на скамеечку у подъезда. Спросила:

– Сядем?

Мы не искали места для новых поцелуев. Ярко освещенная фонарями скамейка была для этого неподходящим местом. Нам нужно было опомниться от первого…

Вокруг была тишина и наползающая ночь. Лишь изредка шумели проносящиеся по дороге машины, звук был приглушенным и виноватым. Даже они не хотели нам мешать. Мы молча смотрели друг на друга. Словно видели в первый раз. Или – в последний.

Шаги и торопливый разговор, прерываемый визгливым хохотом, послышались с тротуара. Я скосил глаза и увидел, как к подъезду направляется компания мальчишек. Им было лет тринадцать – пятнадцать, кто-то чуть старше, другие помладше. Веселая, хохочущая, обнимающаяся компания. Я чуть повернулся, разглядывая их со смутной, неясной нежностью. Я чувствовал себя старше этих ребят на пять, десять, сорок лет. На Сорок Островов.

Ребята приблизились, и разговор смолк. По нам заскользили любопытные, насмешливые взгляды. Конечно, с нашим видом… Я подтянулся, прикрывая скамейкой деревянный меч, висевший за спиной.

Один из мальчишек вдруг резко остановился и шлепнулся на скамейку рядом с Ингой. Через секунду вся компания, только что направлявшаяся в подъезд, облепила скамейку. Все молчали. Несколько ребят жевали резинку, один медленно доставал из кармана рубашки смятую, просыпающуюся сигарету. Он повернулся ко мне, лениво спросил:

– Спички будут?

– Не курю, – невольно улыбнувшись, ответил я.

У мальчишки даже лицо изменилось от удивления. Он взглянул на своего соседа:

– Что он сказал?

– Он сказал, что не курит, Валек, – послушно повторил тот.

Валек посмотрел на меня еще удивленнее и сказал:

– Слушай, зачем тебе такая козочка, если ты не куришь?

Все заржали. А мне комом перехватило дыхание. Ну почему? Почему?

– Убери руку! – звенящим голосом сказала Инга.

Я дернулся. И почувствовал, как мне вцепились в плечи.

– Убери руку! – повторила Инга.

Ее сосед лишь ухмыльнулся, не снимая ладони с коленки. В следующую секунду Инга привстала, чуть разворачиваясь. Со сдавленным криком пацан полетел на землю.

– Да, эта козочка не по тебе, – задумчиво решил Валек. – Наваливай отсюда, а мы о ней позаботимся.

– Мальчики, шли бы лучше вы сами… – начал я. Соскочили все, даже те, кто держал меня.

– Как ты нас назвал? – утратившим всякую интонацию голосом спросил Валек. Повторять ему никто не стал. Все смотрели на меня.

– Я в натуре твой прикол не понял, – подходя ко мне, произнес Валек. – Теперь на метле не разъедемся.

– Да ему все поровну, – ехидно сказал кто-то из-за спины. – Он ниндзя, меч таскает. Вот только картонный, боится мусоров дразнить.

По мечу щелкнули пальцем. Тонкое, как фанера, лезвие отозвалось глухим стуком. А Валек шарил в кармане. Когда он вытащил руку, ладонь оказалась обмотанной толстой металлической цепью.

– Извиняться как будешь, чокнутый? Может, сразу на мослы станешь?

– Отвяжитесь, ребята, – попросил я. – Ну отстаньте!

Двое опять приближались к Инге. Остальные собрались у меня за спиной. Валек одним движением раскрутил цепь на полметра, протянул:

– Ну, начнем…

– Инга, спину!

Я крутанулся, выключая ее противника. Второй сразу же метнулся в темноту. Но Валек лишь оскалился, вскидывая руку с оружием. Тяжелые стальные звенья описали дугу рядом с моим лицом. Я пригнулся, цепь визгливо взрезала воздух.

– Дима, трое!

Я на секунду повернулся назад. Инга уже откинула первого из нападавших и теперь работала со вторым. Я подпрыгнул, пытаясь достать последнего. Достал. И развернулся к Вальку:

– Хватит?

Он ругнулся. Растерянно, зло. И бросился на меня.

– Ребята, южный мост…

– Костя уже в замке. От раны…

– Бросьте оружие!

– Я сам, я хочу домой…

Удар. Еще удар. Еще… Я едва успевал уворачиваться. Удар.

– Обоих вас надо было кончать…

– Мы не берем пленных…

– Всегда, во все времена…

Ладонь сжалась на эфесе. Я почувствовал, как впивается в кожу стальная насечка рукояти. И выдернул меч из затрещавшей перевязи, распарывая тугие кожаные петли.

Лезвие перерубило стальную цепочку, словно гнилую нитку. Крутящийся обрывок сверкнул, уносясь в темноту. Кто-то взвизгнул. Я вскинул меч – привычным, заученным навсегда движением. Валек присел, уходя от удара, даже не присел, а рухнул на колени. И получил удар коленом в лицо. Растянувшись на асфальте, он попытался заслониться растопыренными пальцами.

Перехватывая меч двумя руками, я занес его над дергающимся телом. Услышал истерический, поросячий визг. И перекрывающий его Ингин крик:

– Не смей!

…Синий свет фонарей плясал на лезвии меча. Скорченные тени расползались по сторонам. Я прикоснулся к клинку. Прошептал, не слыша своего голоса:

– Сволочь… Ты и здесь…

Сжав ладонь на лезвии, я плашмя ударил меч о колено. Лезвие хрустнуло.

– Сволочь…

Я ломал клинок, не чувствуя боли в израненных пальцах.

– Сволочь…

Осколки беззвучно падали на грязную, загаженную землю.

– Ты и здесь со мной… Навсегда, да? Навсегда?

Обломок эфеса нелепо торчал из сжатой, закаменевшей ладони. Я ударил рукой по шершавой каменной стене, выбивая его из кулака. Слепо шагнул в сторону, натолкнулся на скамейку, где сидел минуту назад, замер, глотая горячий влажный воздух.

– Не надо, Димка… Не плачь, ты же сильный… Ты ведь даже там не боялся. Дима… Не плачь…

Инга всхлипывала, прижимаясь ко мне.

– Все пройдет. Правда… Не плачь. Успокойся…

Я опустил голову, зарываясь лицом в ее волосы. И тихо засмеялся. Меня била нервная дрожь, и смех судорожными толчками выплескивался из легких.

– Инга… Как смешно, Инга… Я не могу тебя обнять, у меня все руки в занозах. Инга…

Вместо послесловия

Автор благодарит Ингу, Диму, Тимура, Илью, Сержана, которые помогали писать эту книгу своими советами и самим фактом своего существования.

Он верит, что в детстве, когда каждый двор – остров, а каждая улица – мост в неведомое, однажды не останется места для Игры, в которой убивают.

Спасибо всем, кто понял эту книгу.

Мальчик и Тьма

Моей жене Соне.

И сказал Бог: да будет Свет.

И стал Свет.

И увидел Бог свет, что он хорош;

и отделил Бог свет от тьмы.

Книга Бытия

Часть первая

Крылатые

1. Солнечный котенок

Все случилось из-за того, что я заболел.

Было уже два часа дня, а я лежал в постели и листал сто раз перечитанного «Питера Пэна». Компресс, который мама утром повязала мне на шею, я давно снял и забросил в угол. Абсолютно не понимаю – чем может помочь от кашля смоченная водкой вата? С мамой я, конечно, не спорю, но после ее ухода начинаю лечиться по-своему, то есть лежать с книжкой и ждать, когда болезням надоест такое скучное времяпровождение. Обычно помогает – хоть и не сразу, а дня через два-три. Хорошо еще, что на улице очень неуютно – то на минуту выглянет солнце, то зарядит мелкий противный дождик. Правда, в комнату солнце не заглядывало – так уж неудачно стоит наш дом, что новенькие девятиэтажки закрывают его со всех сторон. «В такой квартире только грибы выращивать», – говорил папа, когда он еще жил с нами.

Я опустил книжку на пол рядом с кроватью и лег на спину. Наверное, закрой я сейчас глаза, ничего бы так и не случилось. Но я лежал, глядя в потолок и слушая тиканье часов в прихожей.

А через стекло прыгнул в комнату солнечный зайчик. Маленький, с ладошку размером, но удивительно яркий. Словно окно было открыто, а на улице светило жаркое летнее солнце. Наверное, кто-то забавлялся с зеркалом на балконе дома напротив.

Зайчик проплыл по потолку, сполз на стену, заставил блеснуть вазу на комоде и остановился, чуть подрагивая, на спинке кровати.

– Не уходи, – зачем-то сказал я, понимая, что сейчас зеркало дрогнет и солнечный зайчик навсегда выскочит из моей комнаты. – Останься…

Вот тогда все и началось.

Солнечный зайчик оторвался от кровати и поплыл по воздуху. Вначале я даже не понял, что такого не бывает. И лишь когда висящее в воздухе плоское пятнышко света стало раздуваться, превращаясь в пушистый оранжевый шарик, я понял – случилось чудо.

Из оранжевого светящегося меха вытянулись четыре лапки, потом хвост и голова. Моргнули и уставились на меня зеленые кошачьи глаза. Да и вообще зайчик этот больше всего походил на котенка. Вот только он висел в воздухе, светился и казался невесомым, как пух, – дунешь и улетит.

– Привет, – мурлыкнул Котенок. – Спасибо за приглашение.

На секунду я закрыл глаза, но когда вновь посмотрел на Котенка, тот никуда не исчез. Даже подлетел поближе.

– Я в сказки не верю, – самому себе сказал я. – Я уже большой.

– Ну, по сравнению с девочкой, которая держала Настоящее зеркало, ты довольно большой, – невозмутимо заявил Котенок и опустился на одеяло. Я скосил глаза – не повалит ли дым, но все было в порядке. Животом я чувствовал тепло, но не сильное. А Котенок склонил голову и добавил: – Но совсем взрослым тебя тоже не назовешь. Тебе сколько? Десять лет есть?

– Четырнадцать будет, – как-то неожиданно успокоенный деловым вопросом, ответил я. – Ты кто?

– Солнечный зайчик, – с любопытством осматривая себя, ответил Котенок. – Да, ну и внешность… Похож?

– На кого?

– На зайчика.

– Скорее на котенка.

– Немногим лучше, – грустно заявил Котенок и потянулся. А я ничего лучшего не нашел, чем повторить:

– Ты кто?

– Но мы уже пришли к единому мнению! – с неожиданной обидой заявил Котенок. – Солнечный зайчик, точнее – котенок, потому что на него я похож куда больше! Что тут непонятного?

Я даже растерялся. Ну да, маленький зеленый зверек, который ест камни, это просто маленькая зеленая камнеежка. Знаем, слыхали. А солнечный зайчик – это солнечный котенок, потому что на зайчика он никак не похож.

– Так что же, любой зайчик может ожить, если его позвать? – осторожно спросил я. Мне почему-то казалось, что Котенок на такой вопрос снова обидится. Но тот лишь гордо покачал головой:

– Вот еще! Любой! Только Настоящий свет, отраженный Настоящим зеркалом, может ожить.

– А что такое… – начал я. Но Котенок конца вопроса дожидаться не стал. Вскочив и прохаживаясь по одеялу, принялся объяснять:

– Настоящий свет – это солнечный свет. Но не всякий, а только тот, когда лишь один лучик из тысячи тысяч может пробиться к земле. Он бывает на рассвете или на закате… – Котенок посмотрел в окно и брезгливо поморщился. – Ну или в такую погоду. А Настоящее зеркало – это… – Он замолчал. Снова открыл рот и виновато потер лапкой голову. – Не знаю. Мне ведь и пяти минут еще нет, а с зеркалом я познакомился очень ненадолго. Настоящее зеркало… ну, это зеркало, которое отражает суть вещей. Они очень редко встречаются. В Настоящем зеркале человек отражается таким, какой он на самом деле, а вещи – такими, какие они должны быть. Поэтому Настоящие зеркала часто разбивают, – неожиданно закончил Котенок. – Вот. Что знал, то рассказал.

Он легко спрыгнул с одеяла и спланировал на пол. Подбежал к окну, задрал мордочку и грустно произнес:

– Ну вот, солнышка уже нет. Так я и знал.

Оранжевая шерстка Котенка светилась мягким теплым огнем. Нельзя сказать, чтоб очень уж ослепительным, но почему-то в этом свете все было видно удивительно отчетливо. Под батареей я увидел закатившуюся туда невесть когда монетку, а на паласе ярко высветилось пятно от пролитого давным-давно чая. И в этот миг я наконец понял, что все происходит по-настоящему. Я лежу в постели и разговариваю с Солнечным котенком, появившимся из Настоящего света и Настоящего зеркала.

– Так ты волшебный? – тихо, словно стесняясь самого себя, спросил я. И Котенок эту интонацию почувствовал:

– «Я большой, в сказки не верю», – передразнил он. – Да! Волшебный. Если хочешь, я, конечно, наплету чего-нибудь про фотоны и магнитные поля. Только учти – я в них не верю.

Меня его насмешка немного задела.

– А что ты умеешь? – спросил я. – Мяукать умеешь?

– Может, еще и мышей ловить? – Котенок аж подпрыгнул от возмущения и снова повис в воздухе. – Умею! Мяу! Похоже?

– Не очень, – признался я. – Но ты же волшебный, ты должен делать чудеса.

– Я сам по себе чудо. – Котенок демонстративно отвернулся.

Откинув одеяло, я опустил ноги на пол. Мне захотелось погладить Котенка, а может, даже извиниться перед ним, чтобы он не обиделся вконец и не убежал. Но тут я неожиданно закашлялся, и очень сильно.

– Болеешь? – не поворачиваясь, спросил Котенок.

– Угу.

– Ложись.

Котенок подлетел ко мне и вдруг оказался прямо у меня на шее, я даже испугался от неожиданности.

– Ложись, кому сказано, – строго повторил Котенок. – И не бойся, не укушу, простуженных мальчишек я не ем.

Каким образом он на мне держался, не знаю. Когти, если они у него были, Котенок не выпускал. Может, просто парил в воздухе прямо передо мной? Я послушно лег, и он сразу же устроился у меня на шее, положив голову мне на подбородок.

– Это зачем? – тихонько, чтобы Котенок не свалился, спросил я.

– Лечить тебя буду. Тепло?

– Да.

– Тогда лежи смирно. Станет жарко – скажешь.

Но жарко мне не было, только тепло. Я так и сказал. А Котенок полежал минуту, потом спрыгнул на пол и заявил:

– Ну вот и все.

– Хочешь сказать, я поправился?

Он кивнул. Выглядел кивающий Котенок очень забавно, но светящаяся, как огонь, шерстка заставляла относиться к нему серьезно.

– Но я ничего не чувствую! Только горло не першит…

– А что ты должен чувствовать? – вдруг завелся Котенок.

– Ты же был только простужен! Здоровый парень, раскашлялся чуть-чуть – и сразу в постель!

Я хотел ответить, что в постель меня уложила мама, но передумал. В конце концов, мама давно ушла на работу… Интересно, а как она отнесется к говорящему и светящемуся котенку? Не испугается?

– А что ты еще умеешь? – спросил я.

– Не знаю, – признался он. – Я еще маленький.

– А потом вырастешь?

– Вряд ли, – сразу поскучнел Котенок. – Настоящий свет – штука редкая, а мне, чтобы вырасти, нужен именно он. О! Знаешь, что я умею? Находить всякие потерянные вещи вроде пуговиц и монеток! Во мне же Настоящий свет, от него ничто не спрячется!

– Здорово, – не очень уверенно сказал я. И не удержался, протянул руку к Котенку и погладил. Он оказался не слишком горячим, чуть теплее самого обычного котенка. Когда-то у меня был кот, но потом мама заставила его отдать. У нее вдруг появилась аллергия на кошек.

Котенок сделал вид, что даже не заметил моего прикосновения. Но, кажется, это ему понравилось.

– Еще я умею… – начал Котенок, – умею… Умею находить двери.

Я засмеялся. Мне стало так весело – то ли от хвастливого, но самокритичного волшебного Котенка, то ли от того, что горло больше не болело.

– Дверь я и сам могу найти! А если бы у меня волосы светились, так и в темноте бы находил.

– Глупый, – снисходительно глянул Котенок. – Я вовсе не про обычные двери. Я умею находить Потаенные!

В тот миг я, конечно же, не понял, о каких дверях идет речь. Но почувствовал легкую дрожь, словно по комнате пробежала волна холодного воздуха.

– Что это – Потаенные двери? – почему-то шепотом спросил я. И Котенок, тоже очень тихо, ответил:

– Потаенные двери ведут из мира в мир. Обычно люди их не видят, хотя иногда сами же и строят.

Из мира в мир? Ничего себе…

– А где они? – еще тише спросил я.

– Да где угодно, – храбро заявил Котенок. – У тебя в комнате тоже наверняка есть. Сейчас поглядим.

И он решительно направился к стене.

Когда Котенок приблизился к ней, произошла удивительная вещь. Вначале я увидел три слоя обоев друг сквозь друга. И если второй слой я помнил – мы клеили эти обои, когда переехали из старой квартиры, то третий явно остался от прежних хозяев. Под ними еще были газеты, даже названий которых я не знал. Дальше – кирпич.

А Котенок бежал вдоль стены, и я увидел под кирпичами некрашеную деревянную дверь!

– Стой! – крикнул я, но Котенок не остановился. Лишь фыркнул и пробормотал:

– Вот еще, за такой дверью ничего веселого быть не может…

Следующую дверь Котенок нашел в углу. Она была металлическая, серая, с маленьким штурвальчиком вместо ручки, как на сейфах. Здесь Котенок на секунду замер, потом хмуро предположил:

– Там, наверное, всякие фотоны-протоны и магнитные поля… Поищем еще.

– Поищем, – согласился я. Мной овладел азарт. Я шел следом за Солнечным котенком, и ноги обдавало его теплом. Здорово! Особенно когда ты босиком и тебе совсем не хочется, только поправившись, сразу же снова заболеть.

– Во! – радостно пискнул Котенок. – Шик, правда?

Дверь действительно была красивая. Из черного дерева, с резными узорами, огромной бронзовой ручкой, немного выпирающей из обоев. Удивительно, чего только не увидишь в Настоящем свете!

– Заглянем? – предложил Котенок.

Вот сейчас я удивился по-настоящему.

– А можно?

– Разумеется. То, что ты видишь в Настоящем свете, всегда открыто для тебя.

Я с сомнением пожал плечами. Посмотрел на себя – трусы, майка и больше ничего. Даже тапочки не надел. А если за дверью – какой-нибудь дворец, где начинается бал? Буду потом оправдываться: «Ну вы нашли место чаи распивать!»

– Знаешь, я оденусь, – нерешительно предложил я. И Котенок мою нерешительность заметил.

– Глупый! – закричал он. – Думаешь, легко высвечивать Потаенные двери? Я же маленький! У меня сил надолго не хватит!

И я не удержался. Да и кто на моем месте стал бы спорить?

– Как открыть?

– Посмотри на ручку, – прошептал Котенок. Похоже, ему и вправду было трудно. – Посмотри так, чтобы увидеть ее четко-четко. А потом берись и открывай.

Я всмотрелся в ручку. Вначале она была чуть туманной, словно под матовым стеклом. А потом я увидел ее очень ясно. Бронза была шершавая, грубая, лишь по краям гладкая, будто отполированная множеством касаний. Неужели когда-то эту дверь часто открывали? Я протянул руку и почувствовал холод металла.

– Быстрее, – жалобно произнес Котенок. И я потянул дверь на себя.

Она была тяжелая, очень тяжелая. Словно петли закаменели от времени или не хотели пробуждаться от долгого сна. Но я тянул, и дверь медленно пошла на меня. Сквозь кирпич, и старые газеты, и три слоя обоев. Но я уже ничему не удивлялся.

Нас обдало прохладным ветром. Тихо шумели деревья. И еще было темно. Хорошо хоть, что никакого дворца там не оказалось.

– Ночь, – разочарованно сказал Котенок. – Даже звезд не видно, а жаль. Звездный свет – всегда Настоящий.

Но через мгновение он воспрял духом:

– Ничего. Ночью мой Настоящий свет всегда может пригодиться.

И он храбро перепрыгнул через мою ногу – за дверь.

– Осторожно! – крикнул я.

Светящееся пятнышко мелькало уже метрах в десяти.

– Ерунда! Что может случиться с Солнечным котенком? Даже ночью? Пойдем, здесь трава!

Я переступил порог. И почувствовал под ногами теплую траву. Здесь-то точно не осень. Лето или весна…

– Котенок! – позвал я и пошел в темноту. Не грохнуться бы… – Котенок!

Светящееся пятнышко метнулось ко мне:

– Дверь! Глупый мальчишка!

Я обернулся и увидел, как медленно закрывается в темноте светлый проем. Бросился назад, но руки уткнулись в камень. Я едва не рассадил лоб о скалу.

Сразу стало страшно.

– Самый глупый в мире мальчишка, – прыгал под ногами Котенок, – что ты наделал?! Дверь закрылась!

– Вижу, что закрылась! – заорал я. – Так высвети ее! Откроем!

Котенок ответил не сразу:

– Я попробую…

Он подошел к камню вплотную, и я увидел, как сквозь серую тень проступают очертания двери из черного дерева. Еще я понял, что скала, в которой замурована дверь, огромна. Это даже не просто скала, а часть горы. Но вот дверь, как я на нее ни смотрел, не становилась четкой. И пальцы натыкались только на камень, а не на бронзовую ручку.

– Не получается, – виновато сказал я.

– Сам понял, – ответил Котенок. – Сквозь камень трудно видеть Потаенные двери. Это тебе не старые газеты. Разве что другую поискать… Три двери должны вести из мира в мир – это закон.

– Так ты не можешь? – с подступающим ужасом спросил я. Искать теперь повсюду другие двери на Землю было глупо. Котенок молчал.

– Говори! – завопил я. – Чего молчишь?

– Не могу, – прошептал Котенок едва слышно. – Я маленький, я же предупреждал. И сил очень много потратил, когда открывал дверь в первый раз.

– Эх ты, Солнечный, – едва сдерживая слезы, сказал я и сел на траву у самой скалы. В ногу больно впился острый камень, но я не обратил на это никакого внимания. Дверь в камне стала едва различима. – Может, камень обколоть?

– Не знаю, поможет ли это, – печально сказал Котенок и прижался к моей ноге. Вся злость сразу куда-то улетучилась. – Ты тоже виноват, глупый мальчишка. Надо было следить за дверью.

– Предупредил бы… И что ты меня все время зовешь глупым мальчишкой?

– Если ты настаиваешь, то буду звать умным, – продолжал задираться Котенок.

– У меня имя есть!

– Ты же не представился.

Минуту мы молчали, потом Котенок тихо спросил:

– А как тебя зовут?

– Данька.

– Бывают имена и похуже, – философски заметил Котенок. – Ладно, не паникуй. Надо дождаться утра.

Мне бы чуть-чуть Настоящего света – и я смогу высветить эту Потаенную дверь.

– Правда?

– Без всякого сомнения, – поклялся Котенок. – Ты небось тоже на голодный желудок марафон не осилишь?

– Да я и так не осилю, – признался я. – А откуда ты знаешь про марафон?

– Прежде чем Настоящий свет отразился от Настоящего зеркала, я много чего успел увидеть.

– А что это за зеркало? Откуда взялось?

– Да не знаю я. Оно очень старое, его взяла маленькая девочка и стала пускать зайчики… Фу, слово-то какое глупое! Зайчики!.. А девочка и не подозревает, какая удивительная вещь у них в доме хранится.

Я сидел рядом с Солнечным котенком и думал. О том, что во многих домах могут пылиться Настоящие зеркала, способные сотворить чудо. А мы проходим мимо, не догадываемся подставить их под утренний свет…

– Котенок, а как узнать, Настоящее зеркало или нет?

– Просто посмотреть в него. И захотеть увидеть себя таким, какой ты есть. Но люди боятся таких зеркал, предпочитают видеть свое отражение, а не суть. А некоторые уже и не умеют видеть, они способны только смотреть.

– И в чем тут разница – видеть или смотреть?

– Глупый, глупый Данька, – печально сказал Котенок. – Ты действительно еще маленький…

Я обиделся и не стал переспрашивать. А Котенок повозился у моих ног, потом виновато спросил:

– Не холодно?

– Нет.

– Ты не обижайся, если я буду обзываться. На самом-то деле во всем я виноват. Расхвастался…

– Да ладно. Дождемся рассвета и вернемся домой. Жаль только, ничего не увидели.

– А что тут видеть, – сонно отозвался Котенок. – Маленькая долина между скалами. Сто метров на двести, не больше… Ручеек, пара деревьев и несколько валунов.

– Откуда ты знаешь?

– Вижу.

– Так ведь темно!

– Во мне Настоящий свет, – зевнув, напомнил Котенок. – Данька, давай спать…

– Я не хочу.

– Тогда помолчи, а я посплю…

Вам когда-нибудь доводилось сидеть в полной темноте, держа на коленях спящего котенка? Да, именно в темноте, потому что, когда Солнечный котенок уснул, шерстка его стала светиться не ярче неоновой лампочки в детском ночнике. Что бы вы в такой ситуации сделали?

Точно. Вот и я тоже уснул.

2. Мы ждем рассвета

Проснулся я от озноба. Котенок спал, и от него шло ровное тепло, но хватало его только на живот и немного на ноги. А по плечам разгуливал прохладный ветерок.

Я поежился, и Котенок сразу поднял мордочку, засветившись в полную силу:

– Замерз, да?

– Спрашиваешь. – У меня зуб на зуб не попадал, да и есть хотелось ужасно. – Вот простыну опять…

– Вылечу, – без особого энтузиазма пообещал Котенок. – Ладно, уже немного осталось. Это перед рассветом всегда становится темно и холодно.

– Значит, вот-вот рассветет.

Я осторожно опустил Котенка на землю и попрыгал, чтобы согреться. Помогло это плохо.

– Может, мы мало спали? – предположил я, снова усаживаясь на траву.

– Семь с половиной часов, куда уж больше, – фыркнул Котенок. – Знаешь, какое чувство времени у Солнечных котят?!

У меня вдруг возникло жуткое подозрение. Но я не спешил его высказать, а вместо этого спросил:

– Ты до рассвета точно дверь не откроешь?

– Никак.

– А если… ну, в общем… вдруг здесь очень большая ночь?

– Какая?

– Несколько месяцев, как на полюсе!

Котенок помолчал, потом прошелся по траве взад-вперед и грустно сказал:

– Я надеялся, что ты об этом не подумаешь.

Обхватив руками плечи, я смотрел на сконфуженного Котенка. Потом спросил:

– Так что же, мы среди этих гор и останемся? Здесь же и есть-то нечего!

– Мне тоже, – огрызнулся Котенок. – Зато вода есть, можешь попить.

– Меня дома уже ищут, – вдруг сообразил я. – Не знают, что и подумать – исчез из постели, даже тапочки не надел!

– Давай немного подождем, – предложил Котенок. И мы ждали – молча, потому что говорить нам не хотелось, лишь Котенок со своим чувством времени объявлял каждые прошедшие пятнадцать минут. Когда он со вздохом сказал «час», я взорвался:

– И где же рассвет?

– Нет пока, – признался Котенок. – И я его не чувствую. Солнышко еще где-то далеко. Подождем немно…

– Хватит, – оборвал я. – Надо что-то делать.

– Есть один вариант, – со вздохом произнес незадачливый волшебник. – Я же умею летать. Сейчас взлечу и буду лететь, пока не наткнусь на рассвет или закат.

Прозвучало это так, словно рассвет и закат были толстыми каменными стенами. Я невольно улыбнулся.

– А дальше?

– Когда подкреплюсь, вернусь к тебе. У Солнечных котят отличное чувство направления, я тебя обязательно найду. Откроем дверь – и готово.

– Так что же ты раньше этого не предложил? – возмутился я.

– Понимаешь, я ведь уже не солнечный лучик, – признался Котенок. – Я буду лететь очень быстро, но может понадобиться несколько дней.

Вот тут мне стало страшно по-настоящему.

– Ты представляешь, что говоришь? – прошептал я. – Что со мной потом дома сделают?

– Другого выхода нет. Ждать – или лететь.

Я отвел взгляд от Котенка. И вдруг понял, почему возмутился этим предложением. Мне страшно.

Я, наверное, стал бояться темноты. А без Солнечного котенка темнота станет полной. И… что, если он не прилетит?

– Давай, – выдавил я. – Лети. Только быстро, а то передумаю.

Он понял.

– Данька, не вешай нос. Я буду лететь очень быстро. Если захочешь пить – ручеек прямо перед тобой, метрах в тридцати. Жди.

И прежде чем я успел сказать, что передумал, что не смогу ждать его в одиночестве и мраке, Солнечный котенок подпрыгнул и взвился в воздух. Оранжевый комочек света стремительно поднялся, превращаясь в крошечную точку на черном небе. И полетел прочь. Действительно очень быстро: я потерял его из виду за несколько секунд. Только хватит ли ему сил все время мчаться с такой скоростью?

Минут десять я ревел, уткнувшись в густую мягкую траву. Как ни странно, это меня капельку согрело. Поднявшись, я пошел на поиски ручейка, о котором говорил Котенок.

Странное это дело – бродить во тьме. Теряется и расстояние, и время. Лишь камни, изредка попадавшиеся под ноги, доказывали, что я не топчусь на месте.

Руки я держал перед собой, боясь, что в любой момент оступлюсь, но вскоре услышал журчание воды, а еще через мгновение трава под ногами сменилась влажным песком.

Нагнувшись, я жадно пил холодную чистую воду. Потом, отойдя на несколько шагов – так, чтобы слышать ручеек, – лег навзничь в траву, высокую, сомкнувшуюся надо мной.

Делать было совершенно нечего. Раньше я и не подозревал, как выматывает полное безделье. Я лежал, слушая плеск воды и гул ветра где-то далеко-далеко вверху. Лежал, наверное, очень долго. А потом снова заснул.

Разбудили меня шаги. Я открыл было рот, чтобы окликнуть вернувшегося Котенка, но вовремя сообразил, что эти шаги другие: тяжелые, человеческие.

Сразу вернулся страх.

Шаги приближались сразу с двух сторон. В нескольких метрах от меня идущие встретились. И я услышал тягучий голос:

– Там нет никого.

– Там нет никого тоже.

Я понимал говорящих, хотя мне почему-то казалось, что они говорят на чужом языке. И от этих медленных, тяжелых голосов меня пробила дрожь. Я замер, боясь шевельнуться.

– Здесь никого. Но дозорный видел свет.

– Дозорный видел Настоящий свет.

– Это невозможно.

– Но дозорный видел.

– Здесь нет света. Здесь нет никого.

– Тот, кто светил, улетел.

– Или ушел по скалам. Здесь низкие скалы.

– Нас обвинят в медлительности.

– Это плохо. Надо сказать, что здесь был Крылатый, убежавший вчера.

– Нас спросят, где его сердце.

– Мы скажем, что он защищался. Мы скажем, что залили долину Черным огнем.

– Это расточительно. Это плохо.

– Но это лучше медлительности.

– Да. У тебя есть Черный огонь?

– В башне.

– У меня нет Черного огня. Мы полетим в твою башню, возьмем огонь и сожжем долину.

– Так хорошо. Летим.

И я увидел, как во мраке разворачивается тьма. Черные полотнища тьмы, чернее темноты, непрогляднее мрака. Две пары огромных крыльев. В лицо ударил ветер, наполненный едким нечеловеческим запахом, и тьма взвилась в небо.

Несколько минут я лежал, убеждая себя, что мне приснился кошмар. Но едкий запах еще держался в воздухе, а в том месте, где стояли говорившие, я нащупал выдранную траву.

Ждать возвращения тех, кто при ходьбе вырывал с корнем траву, мне совершенно не хотелось. Еще больше не хотелось дожидаться Черного огня, чем бы он ни был.

Я встал, чувствуя, как мир сжимается вокруг, превращаясь в клетку из темноты и страха. Ах, Котенок, Котенок, неужели ты не догадывался, куда могут привести Потаенные двери?

– Я не боюсь, – громко сказал я. Темнота не ответила. – Я уже большой. Я уйду по скалам, здесь низкие скалы.

Темнота молчала.

Вытянув руки, я побрел вдоль ручья, и тьма шла вместе со мной. Уткнувшись в скалу, я понял, что вода стекает по ней. Почти бесшумно – значит скала не была отвесной. Это хорошо. Шестое чувство подсказывало мне, что нужно подниматься вдоль воды, чтобы ее тихий шелест заглушал движения.

Пошарив по камню, я нашел жалкий уступ, встал на него. Потом на следующий. Зацепился за какой-то кустарник, хорошо еще, что не колючий, и продвинулся на следующий метр. Не так уж и трудно, тем более что высота не чувствовалась.

– Я не сорвусь, – прошептал я неизвестно кому. – Слышите? Не сорвусь. Так не бывает – попасть в волшебный мир и сорваться со скалы…

Камень под моей ногой дрогнул. Я затаил дыхание, и дальше пришлось подниматься молча. Минут через десять, коснувшись ладонью губ, я почувствовал вкус крови. Пальцы стерлись о камень. Наверняка то же случилось и с ногами, но проверять не хотелось. Висеть на скале, как таракан на стенке, было невозможно, и я полез дальше.

Минут через пять я понял, что устал до предела и вот-вот сорвусь – и тут выбрался на небольшой уступ. Тесно прижался к скале, сел, свесив ноги во тьму. Интересно, высоко ли? Метров пять, десять? Явно мало для того, чтобы спрятаться от непонятного оружия летающих тварей.

Сняв бесполезную майку, я по очереди обматывал руки и ноги, выжидая несколько минут, чтобы остановить кровь. Подъем разгорячил меня, холод больше не чувствовался. Оставив рваную и перепачканную майку на уступе, я продолжил первое в своей жизни восхождение. Журчание воды по левую руку было моим проводником. Один раз я даже попал на мокрый участок скалы, где брызги падали мне на голову. Пришлось медленно и осторожно сдвигаться вправо, чувствуя, как предательски скользок стал камень. Иногда я отдыхал, если встречались надежные площадки, затем вновь начинал подниматься. И тьма ползла за мной, скрывая высоту и растворяя в себе время. Быть может, я карабкался полчаса, может, несколько часов, не знаю. Единственное, что я знал точно, – никогда еще я так не уставал.

А потом над головой захлопали крылья, и, посмотрев вверх, я увидел несущуюся сквозь мрак тьму. Две тени парили почти что на одном уровне со мной, и, вжимаясь в скалу, я услышал свистящий шепот:

– Лей…

Я ничего не увидел, лишь снизу послышался треск, словно по всей долине захрустели невесть откуда взявшиеся сухие сучья. Потом зашипела вода в ручье. И ударила волна горячего, раскаленного воздуха.

Прижавшись к мгновенно нагревшемуся камню, я задыхался от удушливого жара. Дующий снизу ветер трепал мне волосы, и я вдруг почувствовал, как на расцарапанных ногах запекается кровь.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Летающие тени исчезли, зной отступил. Я висел на скале, и кожа запоздало покрывалась пóтом.

Черный огонь угас. Но за те мгновения, пока подо мной сгорала долина, я успел понять, что взобрался уже очень высоко. Метров пятьдесят, не меньше. И спуститься теперь не смогу. Значит – вверх.

– Я не боюсь, – как заклинание повторил я.

Темнота и тишина ползли по скале вместе со мной. Становилось все холоднее, пальцы на руках онемели, ног я почти не чувствовал. Выбравшись на очередной уступ, я долго лежал, собирая остатки сил, потом пошарил перед собой рукой, нащупывая скалу. Но пальцы коснулись лишь мягкой, живой травы.

Я смог. Я поднялся, выбрался из каменной западни и оказался, кажется, на каком-то плато, где дул ровный холодный ветер, а трава была влажной от росы. Быть может, дальше тоже вздымались горы, но я ощущал вокруг себя огромное свободное пространство. Здесь можно было бы дожидаться Солнечного котенка… будь у меня хоть какая-то одежда и пища.

Наверное, еще час-другой назад я бы опять разревелся. От холода и одиночества, от полной безнадежности. Но бегство от существ из мрака и подъем по скале что-то изменили во мне. Это дома, подравшись на улице или получив от мамы очередной нагоняй, я мог плакать. Здесь было слишком страшно для слез.

А для того чтобы лежать на траве и тихо замерзать, ожидая моего незадачливого волшебника, я был слишком горд.

Поднявшись с земли, я прижал ко рту ладони и закричал:

– Э-э-й!

Наверное, я просто хотел услышать эхо. Убедиться, что в темноте есть еще какие-то звуки, кроме биения моего сердца.

Но еще прежде чем далекое эхо вернуло мой слабый крик обратно, в нескольких шагах от меня зашуршала трава. И кто-то невидимый во тьме сказал:

– Если ты шевельнешься, я убью тебя.

Не испугался я лишь потому, что этот голос вовсе не был похож на свистящее шипение крылатых существ. Просто человеческий голос.

– Я не шевелюсь, – тихо ответил я.

– Что ты здесь делаешь? – донеслось до меня. Кажется, чуть ближе, чем в первый раз. Невидимый собеседник подкрадывался ко мне.

Что я делаю? Ну и вопросик. Жду Солнечного котенка, медленно замерзаю, ору из последних сил…

– Я жду рассвета, – по-прежнему не шевелясь, ответил я.

Кто-то схватил мою руку, и я вздрогнул.

– Рассвет придет, – прошептали мне в самое ухо. Я ощутил чье-то дыхание и едва удержался от крика.

– Рассвет придет. Ты рисковал, я мог тебя убить.

– Да? – невольно спросил я. И услышал тихое звяканье металла.

– Ты видел Летящих?

– Они залили долину внизу Черным огнем, – надеясь, что отвечаю правильно, сказал я.

– Я слышал. Они охотились за мной.

– И чуть не убили меня.

Похоже, эти слова решили дело. Голос незнакомца стал смущенным.

– Никогда не думал, что в этих местах кто-то есть. Извини. Хорошо, что ты цел… Пойдем.

Меня мягко потащили в сторону. Я вытянул вперед свободную руку и сразу же услышал вопрос:

– А где твои очки?

– У меня их никогда не было.

– Ого… Да ты осторожнее, здесь деревья.

Я ойкнул, налетев на упругую колючую ветку, но обижаться на запоздалое предупреждение не решился.

– Мы уже рядом. Нагнись.

Я послушно нагнулся и почувствовал, как по лицу скользнула плотная ткань. Вслед за незнакомцем я протиснулся сквозь узкий разрез и ощутил, как тепло внутри. Это было что-то вроде маленькой палатки.

– Закрой вход… а, ты же не видишь. Садись.

За моей спиной прошелестела ткань. Потом раздался щелчок – и в глаза, сразу со всех сторон, ударил свет!

Зажмурившись, я выждал несколько минут, борясь с неприятным ощущением, что меня разглядывают. Рискнул приоткрыть один глаз и, все еще жмурясь, осмотрелся.

Это действительно оказалась маленькая круглая палатка. Изнутри она была чисто белой и мягко светилась.

Передо мной на корточках сидел мальчишка не старше меня самого. Худой, светловолосый, очень бледный, что меня совершенно не удивило. На нем были только короткие мятые шорты из ярко-синей ворсистой ткани; на широком кожаном поясе висел длинный тонкий нож в ножнах.

Страх у меня начал проходить. Я-то ожидал увидеть взрослого громилу со зверским лицом, а не ровесника.

– Я тебя не знаю, – с подозрением сказал мальчишка.

– И я тебя тоже, – парировал я. В палатке было тепло и светло. Существа из мрака казались здесь просто дурным сном. Я совершенно не боялся.

– Ты откуда? – продолжал допрос мальчишка. Руку он держал на ноже, словно готов был в любую минуту пустить его в дело.

– Издалека, – честно и бесполезно ответил я. Как ни странно, моего собеседника ответ устроил. Но без уточнений не обошлось.

– Где твои родители? Где твои друзья?

– Там, где светло. – Со злости я решил разнообразить ответы. Эти слова неожиданно подействовали.

– Извини, – как-то виновато пробормотал он. – Мои… ладно. Ты совсем один?

Правда – это такая удобная штука, что нет никакой надобности заменять ее ложью. Из нее и так можно сделать что угодно.

– У меня был друг, но он ушел искать свет.

Мне почему-то показалось, что после этого вопросы о друге отпадут. И не ошибся. Мальчишка шмыгнул носом и протянул мне руку.

– Лэн.

– Данька. – Я пожал ему ладонь.

– У меня тоже был друг, – неожиданно сказал он. – Но ему не удалось вырваться из башни. Он был Старшим.

– А мой друг был младше.

– Да? – Он явно удивился. – Ты что собираешься делать?

– Выбираться отсюда.

– Пойдешь в наш город?

А почему бы и нет? Меня здорово разморило в тепле, но я старался не терять нить разговора. Чем сидеть голым в горах и ждать Котенка, который может и не явиться, лучше уж пробираться к цивилизации.

– А меня там нормально примут? – осторожно поинтересовался я.

– Спрашиваешь! – возмутился Лэн. – Если я за тебя поручусь, то все будет в порядке… Ты не думай, я не хвастаюсь!

– Да я верю, – вяло ответил я. – Лэн, можно мне поспать?

– Ну я и дурак! – Лэн вскочил и стал рыться в маленькой сумке, валяющейся в углу. – Ты же есть хочешь, точно? Извини, у меня немного.

Через минуту я ожесточенно грыз жесткое не то копченое, не то просто высушенное мясо. Когда от куска ничего не осталось, Лэн протянул мне горсть фиников или чего-то очень на них похожего и фляжку.

– А ты? – вяло сопротивлялся я, уже начиная поглощать финики.

– Ты Старший, раз мы теперь пойдем вместе, – наставительно сказал Лэн. – И вообще я сегодня уже ел.

Может, это и нехорошо, но больше я не спорил. Допил из фляжки густое сладкое молоко (на вкус оно было как слегка разведенная сгущенка), виновато посмотрел на Лэна. А он уже раскладывал на полу коротенькое одеяло.

– Давай спи, потом все решим, – чуть ли не подталкивая меня к одеялу, сказал Лэн. – Спи.

Странно он себя вел. С одной стороны, словно действительно решил, что я старший и он должен мне прислуживать, как… ну, как молодой солдат старому, что ли. И одновременно заботился так настырно, словно я был ребенком, а он взрослым.

Но подумать как следует я не смог. Лег – и словно провалился. Вот что такое не есть, мерзнуть, а потом вдруг попасть в тепло и перекусить.

Проснулся я от того, что Лэн навалился на меня и зажал ладонью рот. Честно говоря, со сна я решил, что он просто усыплял мою бдительность, а теперь решил задушить. И я стал выворачиваться, пихая Лэна в живот локтем. Он ойкнул и зашептал в самое ухо:

– Тихо, это дозорный! Тихо!

Я замер. И услышал, как над нами, совсем низко, тяжело и медленно хлопали огромные крылья. Мы лежали, прижавшись друг к другу, а вверху парило что-то страшное даже на звук.

Наконец шелест крыльев исчез вдали. Мы сели. Лэн посмотрел на меня и тихо сказал:

– Улетел. К ближайшей башне.

– Ну и здорово, – еще плохо соображая, ответил я.

– Да он же нас увидел! – вдруг выкрикнул Лэн. И всхлипнул, явно собираясь разреветься.

Тоже мне отважный воин сказочной страны. Я схватил его за плечо:

– Лэн! Опомнись! Сваливать надо!

– Что?

– Бежать, драпать… – Я хотел добавить «рвать когти», но вспомнил летающих монстров и передумал.

– Да-да. – Лэн мгновенно развил бурную деятельность. Засунул одеяло в сумку, открыл палатку (свет при этом мгновенно погас), выкинул сумку наружу. Из темноты дохнуло холодом.

– Выходи, – строго, словно я делал что-то неприличное, сказал Лэн. Я пожал плечами и на ощупь направился к выходу.

– Подожди…

Мне в ладонь легла холодная гибкая лента.

– Надень очки.

– А ты?

– Но я же буду в Крыле! – удивился Лэн.

Выбравшись из палатки, я приложил ленту к глазам. И вздрогнул. Тьма расступилась. Я увидел холмистую равнину, опоясанную горами, редкие деревца вокруг нас. Посмотрел вверх – и взгляд уткнулся в низкое серое небо. Какое-то очень низкое и плотное, словно отлитое из свинца. Завязав ленту на затылке, я покрутился немного, проверяя, прочно ли держатся странные «очки». Ничего, нормально держались. Это был не прибор ночного видения, как те, что показывают в кино, – ну, когда чем теплее предмет, тем ярче он светится… Эта штука просто превращала ночь в сумрак.

За моей спиной раздался шорох. Я обернулся и увидел, как маленькая круглая палатка с Лэном внутри вздрогнула и начала сминаться. Не просто упала, а съежилась, обтянув стоявшего внутри мальчишку, превратившись во что-то вроде комбинезона и плаща одновременно. Вдоль рук Лэна теперь свисали широкие черные складки ткани. Крылья?!

Лэн подошел ко мне – перед глазами у него был маленький прозрачный щиток, наверное, тоже позволяющий видеть в темноте, подобрал свою сумку и безнадежно сказал:

– Ничего не выйдет. Ты-то без Крыла. А пешком нам не убежать.

Меня эти слова разозлили. Если бы я раздумывал, удастся или нет убежать, я так и остался бы внизу дожидаться Черного огня.

– Где твой город?

Лэн поколебался, потом махнул рукой:

– Там. Надо лететь над рекой… ну а потом еще идти.

– Река далеко?

– Полчаса пешему. – Лэн с надеждой посмотрел на меня. – Ты что-то придумал?

– Не знаю, – уклонился я от ответа. – Но в крайнем случае ты ведь можешь улететь.

Лэн отвернулся.

– Данька… Я потерял Старшего не по своей вине, клянусь.

– Я верю, – растерянно сказал я.

– Так зачем говоришь, что я могу тебя бросить?!

Я осторожно взял его за руку. Под черной тканью пальцы казались жесткими и напряженными.

– Лэн… Брось. Я вовсе не это имел в виду. Просто если хоть один может спастись, то…

– Ты бы меня бросил?

Я опустил глаза. Что бы я сделал, появись в небе черные тени? Если бы я мог улететь, а почти незнакомый мне мальчишка – нет? Что бы я сделал? Не знаю.

К счастью, Лэн понял мое молчание по-своему.

– Вот видишь, Данька, – уверенно сказал он. – Я тоже. Правда.

– Пойдем к реке, – предложил я. – Надо торопиться.

И мы пошли. В очках это было совсем нетрудно, и минут через двадцать мы вышли к обрывистому склону. Под нами текла река.

Нормальная горная река. Очень быстрая, довольно узкая и с торчащими из воды там и тут камнями.

Моя гениальная идея сразу показалась мне дурацкой. Но показать это Лэну было никак нельзя. Я поежился и сказал:

– Мы спускаемся к реке, там ты превращаешь свой костюм в палатку…

– Во что?

– В укрытие. Оно не пропускает воду?

– Нет, конечно!

– Отлично. Мы в него забираемся, сталкиваем в воду и плывем до города.

– Да? – недоверчиво спросил Лэн. – Крылу после этого конец придет.

– Иначе он тебе придет, болван!

Лэн вздохнул.

– Ладно. Хоть спланирую напоследок… Цепляйся, Старший!

Я неуверенно подошел к нему со спины. Лэн многозначительно покрутил пальцем у виска:

– В твоем городе ухитряются летать с грузом на спине?

– Мы вообще не летаем с грузом, – признался я.

– Тогда смотри…

Лэн заставил меня повиснуть на нем спереди, обхватив руками за шею, а ногами за пояс. В американских боевиках так виснут на отважных полицейских спасенные из лап террористов дети. Но Лэн-то не был полицейским с фигурой Шварценеггера. Он пошатывался, коленки у него явно подгибались, но он все же подошел к самому краю обрыва. Я глянул через плечо, и мне расхотелось участвовать в этом эксперименте.

– Лэн, – начал я. Но он меня не слушал. Он шагнул в пропасть.

Закрыв глаза, я вцепился в Лэна, как голодный клещ в жирную собаку. За спиной Лэна тяжело хлопали крылья. Мы то ли падали, то ли все-таки летели, черт его знает. Лэн напрягся, и крылья захлопали чаще. Мы замедлили спуск, потом нас тряхнуло.

– Слезай, – строго сказал Лэн. И, не удержавшись, рухнул на камни.

Мы стояли у самого берега на мокрых камнях. Планировали мы метров двести, не меньше.

– Отлично слетели, – сказал я, и Лэн расцвел в улыбке. – Ну что, будем пробовать?

– Будем.

Вблизи река казалась куда быстрее, но одновременно и шире, так что шансы у нас действительно были. Мы разложили палатку-укрытие, стащили ее на мелководье, запрыгнули внутрь и закрыли вход. Потом нам пришлось вылезать и оттаскивать палатку дальше от берега, потом мы мучились с пропускающей воду дверью…

Когда укрытие поплыло более или менее устойчиво, я запоздало поинтересовался у Лэна:

– А водопадов на этой реке нет?

– Нет, только пороги, – успокоил меня Лэн.

Дальше мы плыли молча, перекатываясь по мокрому дну палатки, налетая друг на друга, временами выглядывая в крошечное окошечко, которое на комбинезоне Лэна было очками. Как ни странно, но минут через пять каждый толчок в дно палатки стал вызывать у нас не страх, а лишь веселый смех. Не знаю, почему так храбрился Лэн. Я-то просто не мог воспринимать происходящее всерьез. Просто классный аттракцион. Только бы быстрее вернулся Солнечный котенок и нашел меня. А в том, что он найдет, я не сомневался. Все-таки он был волшебником, пусть и маленьким.

Плыли мы часа два, прежде чем Лэн сказал, что узнает окрестности города.

3. Клуб Старших

Город, где жил Лэн, меня поразил.

Почему-то я был уверен, что город окажется спрятанным под землей, что это будут узкие сырые пещеры с замаскированными входами, у которых дежурят мрачные громилы с огромными мечами в руках. А мы, пройдя не больше часа, вышли к самому обыкновенному городку, стоящему на холмах и никак не замаскированному. Ну ладно, сейчас-то ночь – жутко длинная местная ночь. А очков, позволяющих видеть в темноте, у врагов может и не быть. Но как же днем? Или днем существа из мрака не летают, они ночные? Но они же видят в темноте…

Ерунда какая-то получалась. Мы добрались до самой окраины, никого не встретив, и только здесь к нам подошли двое крепких парней. У одного через плечо болтался арбалет, у другого на поясе висел длинный нож. Одежда на них была довольно обычная: брюки и куртки, ничего похожего на странный комбинезон-крыло-убежище Лэна. Парни с любопытством оглядели меня, хмыкнули, потом уставились на Лэна. Тот сразу опустил глаза, замялся и подался ко мне.

– Привет, – как-то задумчиво, словно решая, стоит ли вообще здороваться, произнес парень с арбалетом.

– Здравствуй, Шоки, – торопливо сказал Лэн. – Как в городе?

– В городе нормально. А где твой Старший?

– Нас поймали, – быстро, но сбивчиво начал Лэн. – Мы так дрались, но нас поймали, а потом потащили в башню, и Керт сказал, чтобы я вызвал помощь, а сам отвлек Летящих…

– А почему не наоборот, Лэн? Почему не ты отвлекал, чтобы Керт летел за помощью?

– Он же плохо летал! – отчаянно воскликнул Лэн. – Вы же знаете, он уже тяжелый! Керт понял, что ему не уйти, и велел мне…

– Предупреждал я Керта, что с этим сопляком он влипнет, – вступил в разговор парень с ножом. – В какой башне ты его бросил?

– Я не бросал!

– Где Керт?

– В Круглой башне на Восточном хребте. Там, где…

– Знаю. Поздно уже его выручать – Керт давно с ними. А что за придурка ты привел?

Тут я не выдержал. Таких козлов, как эти два парня, в старших классах у нас полно. И если им сразу не дать отпор, то будет только хуже.

– Придержи язык, шестерка! – сказал я. – И кончай наезжать на Лэна! Ты слишком много стараешься думать, тебе это вредно!

Парни остолбенели. Потом Шоки подошел ко мне и процедил:

– Кто твой Старший, парень? И во сколько он тебя ценит? Может, я и наскребу на штраф, а?

– Он из другого города, – неожиданно встрял Лэн. – Все его погибли, я обещал ему защиту!

– Раз обещал – то убивать не будем, – с готовностью согласился Шоки. – Не знаю только, зачем он нам нужен. Этот паренек ухитрился потерять не только своего Старшего, но и оружие, и Крыло, ведь так?

– Он сам был Старшим в паре, – тихо сказал Лэн. Вот тут-то парни удивились по-настоящему. Тот, имени которого я не знал, растерянно спросил у меня:

– Лэн не врет? Подтверди!

Похоже, моего вранья никто не ожидал. Ну и ладно.

– Лэн прав. Я был Старшим и остался один.

Парни как-то сникли, и я решил закрепить успех:

– А что до оружия и Крыла… Если бы ты был на моем месте, то потерял бы и голову, не сомневайся.

Они не спорили. И никак не пробовали поймать меня на лжи. Лишь Шоки спросил, да и то без всякой подозрительности, явно из любопытства:

– Ты из какого города, Старший, просящий защиты?

Ни с того ни с сего я соврал:

– Из Москвы.

Москва прокатила. Да и любой другой город прокатил бы, я думаю. Шоки кивнул и заявил:

– Вроде слышал о таком… Ты придешь вечером в Клуб?

Я кивнул, потому что другого ответа от меня явно не ждали. И пошел вслед за Лэном, который уже с минуту делал мне глазами знаки: сваливаем, мол. Но когда мы отошли метров на пять, Шоки еще раз окликнул меня:

– Эй, Старший из чужого города!

Обернувшись, я уставился на него.

– Ты что, собираешься работать с Лэном?

Я вообще еще ничего не собирался и не нашел, что ответить. Шоки добавил:

– Не советую. Он трус. Сгинешь, как Керт. До вечера!

Мы двинулись дальше. Лэн молчал, я тоже не знал, что сказать. Впрочем, впечатлений мне хватало и так, и я почти сразу забыл об этом разговоре – смотрел по сторонам.

Когда я сказал, что город был самый обычный, я, конечно же, не имел в виду наш город. Этот был обычным именно для такого, сказочного мира. Булыжные мостовые, и каменные дома со всякими башенками, похожие на маленькие замки, и несколько самых настоящих замков, правда, вдалеке. Только народа не видно.

– Никого нет, – сам себе сказал я.

– Так поздно уже, пока с ребятами болтали, часы восемь пробили, – торопливо сказал Лэн. – Кто в клубах, кто в соборе, кто по домам разошелся. У нас не любят ходить вечерами.

Только через несколько секунд я допер до смысла его слов.

– Восемь? Вечера?

– Да. Мы встретились утром, потом ты спал, потом пока добрались… Что-то не так?

Лэн очень уж суетился, но я сейчас не обращал на это внимания. Я наконец-то признался себе в том, что понял уже давно. Здесь нет дня. Или он есть, но ничем не отличается от ночи.

А значит, Котенок не сможет вернуть меня домой. Да и хватит ли ему сил облететь мир, раз повсюду тьма?

– Лэн, мне нужен Настоящий свет, – тихо сказал я.

– Да мы почти дошли, – быстро сказал Лэн. – Сейчас включим свет, снимем очки…

Он не знал, что такое Настоящий свет. Его нельзя включить.

– Лэн, Лэн… – пробормотал я. – Ты бы знал, как я влип.

– Мы пришли, – враз изменившимся голосом сказал Лэн. Он подошел к двухэтажному дому с высокой круглой башенкой и открыл выходящую прямо на улицу деревянную дверь. Она была похожа на ту, Потаенную, через которую мы с Солнечным котенком сюда пришли, и мне стало еще тоскливее.

– Дай руку, – сказал Лэн, и я заметил, что у него дрожит голос. – Пусть дверь тебя запомнит… Даже если ты передумал.

Я не понял, но руку дал. Лэн приложил мою ладонь к бронзовой ручке, сверху положил свою ладонь. И тихо сказал:

– Это друг. Он всегда может войти.

– Классные у вас замки, – сказал я, когда мы вошли и закрыли дверь.

– Не у всех, только у нас, Крылатых, – рассеянно сказал Лэн. Хлопнул в ладоши, и в комнате вспыхнули ярким светом белые стеклянные шары. Не электрические – никаких проводов от них не шло, – но все равно здорово. Я снял очки, Лэн стянул свой комбинезон, потом задумчиво посмотрел на меня.

– Слушай, Данька, я бы тебе дал одежду Керта, ты же будешь Старшим, а ему уже не понадобится, но он куда здоровее… Может, пока мою возьмешь?

– Давай, – согласился я, озираясь.

Комната, куда мы вошли прямо с улицы, была огромной, наверное, весь первый этаж занимала, и выглядела очень забавно. Посредине – круглый стол, вокруг несколько мягких кресел – это все нормально. Зато вдоль стен! Словно собрали мебель из самых разных помещений и установили по периметру. Шкафы с книгами и мягкий диван со столиком; ковер с наваленными на него подушками; грубый стол с колбами и ретортами, а над ним, в шкафчике, куча всяких химикатов; часть стены увешана всяким холодным оружием – ножами, мечами, арбалетами и совсем непонятными штуками; какой-то музыкальный инструмент вроде маленького пианино… а, вспомнил, кажется, клавесин; огромный аквариум с яркими рыбками; картины на стене, а под ними – задернутый тканью мольберт…

Картины я рассмотреть не успел, ко мне подошел Лэн с одеждой. Мрачноватой такой одеждой: серый костюм, в каких только юные вундеркинды-скрипачи выступают, белая рубашка и светло-синий галстук.

– Шикарная комната, – честно сказал я.

Лэн гордо улыбнулся и протянул мне одежду.

– А другого ничего нет? – неуверенно поинтересовался я.

– Ты же в Клуб идешь. У нас положено так…

– Ясно. Ну, у нас не так строго, – начал я выкручиваться. Но Лэн на это особого внимания не обращал. Он мялся, потом раскрыл рот, но сказал явно не то, что собирался:

– Ванная – там, на втором этаже, где спальни. Можешь выбирать любую комнату, Керта или мою, все равно.

– А твои родители не будут против? – на всякий случай спросил я.

Лэн выпучил глаза:

– Родители? Я же Крылатый и… и тем более папа давно исчез, а мама редко заходит.

– Да, я пошел, – засуетился я, чувствуя, что прокалываюсь, и направился к лестнице, что вела на второй этаж.

– Данька! – окликнул меня Лэн. Резко, словно вдруг собрался с духом.

– Что?

– Я в пару не навязываюсь, не думай. Если хочешь выбрать другого партнера, я помогу. Только Шоки все врал, не думай. Я не трус. И Керта я не бросал.

Что тут можно было сказать? Я в их взаимоотношениях понимал меньше, чем в званиях кувейтской армии. Но Лэн стоял и смотрел на меня с таким видом, словно от моих слов вся его судьба решалась. Не говорить же ему, что никакой я не Старший, тем более – не Крылатый.

– Младший, найди чего-нибудь пожевать, а? – попросил я. И Лэн сразу просиял и кивнул.

Ванную я нашел без труда, хлопнул в ладоши, от чего тут же включился свет, и присвистнул.

Ничего себе. Целый маленький бассейн. И две толстенные трубы с кранами: горячая и холодная вода.

Я включил воду посильнее, разделся, что в моем положении много времени не заняло, и забрался в горячую воду. Класс! Это не бегать в одних трусах по горам, прячась от каких-то непонятных монстров. Как бы выудить из Лэна всю информацию, да еще так, чтобы он ничего не заподозрил?

Блаженствовал я довольно долго, потом понял, что вот-вот засну, вытерся первым попавшимся под руку полотенцем и оделся в «клубный» костюм. Ничего, только в плечах пиджак немного жал и галстук я так и не смог завязать. Спустившись вниз, я обнаружил, что Лэн нарезал целую гору бутербродов с мясом, а посреди стола поставил большую бутыль с каким-то оранжевым соком.

Совсем здорово. Только поесть мне не удалось, потому что Лэн быстро сказал:

– Данька, ты уже опаздываешь в Клуб. Без пяти девять.

Он тоже был в костюме, только белом, и без всякого галстука. Перехватив мой взгляд, Лэн объяснил:

– Я тоже в Клуб, неудобно после вылета не прийти. Что, галстук?

Он забрал у меня эту самую дурацкую часть гардероба, плюхнулся в кресло, накинул галстук на колено и стал завязывать.

– Керт тоже не умел завязывать. Ну, умел, только не любил, меня всегда заставлял.

Это «заставлял» меня неприятно резануло.

– Вы с ним были друзьями?

– Мы? Ну, в общем, да. Мы же партнеры…

Углубляться в расспросы я не стал. Лэн справился с галстуком, помог мне затянуть его на шее, критически осмотрел и кивнул:

– Пойдет. Смешно, конечно, но это потому, что ты для Старшего слишком молодой…

Лэн запнулся и вдруг поднял на меня глаза. Очень серьезно спросил:

– Данька, ты действительно был Старшим?

Отступать было поздно:

– Конечно. А чего ты спрашиваешь?

Лэн расслабился:

– У нас за такой обман убивают. Вот… я испугался.

Прелесть. Я вдруг понял, что, несмотря на светящиеся шары и горячую воду, вокруг все-таки средневековье.

– У нас не так строго, – заставил я себя улыбнуться. – Разве что шею намылят.

– Нет, у нас вешают только предателей, – не понял меня Лэн. – Обманщиков убивают мечом. – Он отвел взгляд, поколебался, но все же добавил: – И трусов тоже.

– А тебя могут объявить трусом? – неожиданно спросил я.

Лэн вздрогнул:

– Ты же взял меня в партнеры. Значит, поручился, что я не трус.

Вот как. Я подумал и сказал:

– А я смог за тебя поручиться, потому что ты поручился за меня, пообещал защиту. Так?

– Так…

– Класс. Круговая порука.

На Лэна жалко было смотреть. Я не выдержал и спросил:

– Мы не опоздаем?

– Дикое крыло! – непонятно выругался Лэн. – Бежим!

И мы рванули из дома. На ходу Лэн объяснил мне дорогу обратно из Клуба, я вначале не понимал, зачем он это делает, потом спросил:

– Ты ведь тоже в Клуб, вместе пойдем обратно…

– Я в наш, для Младших, – с легким удивлением объяснил Лэн. – Странный город Москва, все у вас по-другому.

– Это точно, – признался я, хотя, если честно, в Москве не бывал ни разу.

– Может, мне тебя подождать у входа? – предложил Лэн. – Я пораньше уйду…

– Ничего, разберусь, – отмахнулся я. Происходящее мне нравилось все меньше и меньше. Не то армейские у них тут порядки, не то вообще тюремные. И еще ко всему вечный мрак и пустота на улицах. Жуть!

– Вот ваш Клуб. – Лэн ткнул пальцем в огромный красивый дом на другой стороне улицы. Над домом торчала высокая башня, что делало его похожим на восточную мечеть. – Наш дальше, два квартала и налево. Я пойду?

– Иди.

– Тебя точно не ждать?

– Лэн, кончай! – не выдержал я. И Лэн тут же прекратил заискивать, неуверенно пожал мне руку и побежал по улице. Быстро побежал, наверное, здорово опаздывал в свой Клуб.

Прежде чем войти в здание, я снял очки и постоял, вглядываясь в темноту. Ни из одного окна не падало даже лучика света, очертания домов угадывались шестым чувством, а не зрением, но я все же постоял, выискивая в небе светящуюся точку – Солнечного котенка. И ничего не увидел. Тогда я набрал в грудь побольше воздуха и толкнул дверь Клуба.

Вот здесь все оказалось таким, как я и ожидал. Зал со столиками, креслами, стойкой, как в баре. Тут было человек тридцать, и все молодые. Лет, наверное, от пятнадцати до двадцати. При моем появлении они прекратили разговаривать, и все взгляды устремились на меня.

Я подумал и подошел к стойке. Интересно, надо здесь платить или нет? За стойкой был парень лет семнадцати, скучающий в компании бутылок и кувшинов. Очень бледный и худощавый, что явно было местной традицией.

– Вина? – приветливо улыбнулся он.

Напиться мне только не хватало. Я помотал головой.

– Сока.

– И только? Какого?

– Любого.

Пожав плечами, он налил мне большой стеклянный стакан ярко-желтой жидкости. Потом, словно внезапно прозревая, воскликнул:

– Постой! Ты же новый Старший, пришедший с Младшим Лэном!

– Да, – осторожно согласился я. Назревал подвох.

– Отлично. – Парень стал стягивать с себя цветастый оранжевый фартук. – Значит, ты занимаешь мое место. У нас так принято. Не забудь вымыть полы, когда все разойдутся, и…

Я посмотрел в зал. Все явно наслаждались спектаклем.

– Шутишь, – с самой милой улыбкой сказал я и пошел от стойки. Парень стал молча надевать фартук – значит, я все сделал правильно.

– Данька!

Повернувшись на голос, я увидел Шоки, сидящего за столиком у камина вместе с двумя другими парнями. Все они выглядели лет на двадцать, максимальный среди присутствующих возраст, и казались порядком истощенными. Один курил длинную сигарету, и я почувствовал запах дыма – странный, сладковатый, не похожий на табачную вонь.

Надо же, имя как-то узнали…

– Садись с нами! – продолжал Шоки. Отказываться смысла не было, и я сел за их столик на свободное место, напротив Шоки.

– Как тебе наш Клуб?

Я пожал плечами.

– А город?

Я улыбнулся.

Шоки покачал головой:

– Да, разговорчивым тебя не назовешь. Ничего, Данька, я позабочусь, чтобы тебя не обижали. Ты слишком маленький… на вид… вот в чем проблема.

Отмалчиваться дальше было трудно, и я сказал:

– Знаю. Ничего, это пройдет.

– К сожалению, пройдет, – вздохнул Шоки. – Ты не дурак, Данька, и понимаешь, в чем дело. Я, например, уже смирился, что летать мне осталось от силы полгода. Гнат и Алк, – он взглянул на своих соседей, – тоже это понимают. Хоть и лезут вон из кожи, чтобы вес не набрать. А многих твое появление задело. Как же так, ты уже Старший и будешь летать еще много лет. А их время подходит к концу, и ничего с этим не поделаешь.

Наконец-то я понял, в чем дело. Крылья не могли поднять взрослого, вот почему здесь летали и сражались с тварями из мрака только дети и подростки.

Понятно и почему Старшие так относятся к Младшим. Их время проходит, а им еще хочется иметь Крылья. Неясно только, чем же в этом мире занимаются взрослые.

– Данька…

Я посмотрел на Шоки.

– Ты сделал Лэна своим партнером?

– Да.

– Не ошибись, Данька. Не тебе объяснять, что такое партнер. А Лэн, во-первых, трус. Не заводись, я понимаю, он помог тебе, когда ты оказался без Крыла, без оружия, без дома. Но для него в этом была своя выгода, поверь.

Я отхлебнул сока из стакана. Очень кислого. Лимонный, что ли? Даже скулы сводило.

– Во-вторых, Лэн плохой боец. Он прекрасно летает и способен удрать от любого Летящего. Но мы же надеваем Крылья не для того, чтобы удирать.

Я продолжил сеанс самомучения, отпив еще сока.

– И в-третьих, – жестко продолжил Шоки, – вы с Лэном по возрасту ровесники. Более или менее ровесники. Через два-три года он станет Старшим, если, конечно, ты за это время не погибнешь и мы не сможем с ним разобраться по заслугам. Тебе придется менять партнера. Зачем эти проблемы? Я найду тебе хорошего парня, который только примерил Крыло. И позабочусь, чтобы вы не попадали на опасные задания, пока твой партнер не окрепнет. Идет?

Я молчал, цедя сок.

– Вдобавок, Данька, Лэн недолго будет послушным и вежливым. Сейчас он рад уже тому, что спасся и от Летящих, и от нашего наказания. Через пару дней он решит, что подчиняться ровеснику нет особого смысла. Тебе либо придется выбивать из него дурь, как делал Керт, либо смириться с непокорным партнером. Мне кажется, что тебе не хочется ни того, ни другого.

Шоки не врал, я это чувствовал. Он говорил то, во что верил, и лишь потому, что я был чем-то ему симпатичен. И слова его стоило обдумать. Шансов вернуться домой у меня оставалось все меньше и меньше, и если уж придется здесь жить… какое-то время… то стоит прислушиваться к добрым советам.

Лэн, конечно, меня спас. Но и я его тоже. А вначале он вообще хотел меня убить.

И если я сейчас выберу себе другого партнера, то…

– Мне очень жаль, Шоки, – сказал я, глядя ему в глаза.

Он кивнул:

– Я так и думал. Но должен был предупредить. Ты мне нравишься, Данька. Будь ты Младшим, я взял бы тебя в партнеры.

Я не успел ответить на этот неожиданный комплимент, потому что меня похлопали по плечу. Не слишком вежливо, скорее требовательно.

За моей спиной стоял тот парень, что встретил нас на окраине вместе с Шоки. И взгляд у него был такой мутный, что сразу стало ясно: он пил не сок.

– Ты очень молодой Старший, Данька, – с вялой улыбкой сказал он.

Вокруг мгновенно наступила тишина. Я посмотрел на парня, на его тесный, топорщившийся костюм – он явно пытался выглядеть менее крупным, чем был на самом деле. И сказал:

– А ты очень взрослый Старший.

Он поморщился. Я ударил в его больное место.

– Ты уверен, что сможешь постоять за себя, Старший Данька?

– Да.

Меня стала бить мелкая дрожь. Хорошо еще, что изнутри, незаметно для других.

– Ты рискнешь уложить меня?

– Прямо сейчас? – тихо спросил я.

– Почему бы и нет?

Когда я ходил на айкидо, этому удару нас обучали вне программы, в самом начале. На тот случай, если какой-нибудь странный дядя начнет знакомиться с нами в темной подворотне. Не вставая, я ударил.

Парень сложился пополам, держась за пах. Я выскочил из-за стола, опрокинув стакан с кислым соком, и замер. Мой противник медленно распрямился и прошипел:

– Я тебя кончу…

Кто же бьет со всего размаху, особенно если противник знает айкидо? Я уклонился, перехватывая его руку и слегка подправляя полет противника. Он красиво проскочил мимо столика и врезался головой в железную каминную решетку.

После такого встают лишь в китайских каратульниках. Парень явно их не смотрел и вставать не пытался. Огонь в камине был жарким, его волосы сразу же начали тихо потрескивать.

– Надо оттащить, пока не загорелся, – сказал я, усаживаясь.

Тишина по-прежнему была гробовая. Шоки взял свой стакан с остатками вина, отхлебнул и протянул мне. Я, не раздумывая, глотнул. Вино оказалось кислым и слабеньким, как шампанское.

– Он теперь твой, – неторопливо сказал Шоки. – Разрешаешь его оттащить?

Я кивнул. Страх медленно проходил.

– Гнат, – Шоки кивнул своему соседу, – спаси этого идиота. Ему же завтра в вылет.

Гнат, не особенно торопясь, оттащил «идиота» от камина и уложил в углу.

– Думаю, часть проблем ты отложил, – с поощрительной ноткой сказал Шоки. – Жалко, что ты не Младший.

– Так получилось, – честно сказал я. – Мне пора, Шоки. Мой Младший ждет меня.

Шоки молча кивнул, и я, больше ни с кем не прощаясь, вышел из Клуба Старших.

4. Возвращение Котенка

До своего нового дома я добрался, почти не заплутав по дороге. Моего Младшего еще не было, но дверь послушно открылась, едва я коснулся ручки.

Когда я увидел стол с медленно черствеющими бутербродами, мое честное намерение дождаться Лэна и поужинать вместе куда-то делось. Я слопал не меньше половины, выпил почти весь сок из бутыли и развалился поудобнее в кресле. Интересно, они тут всегда питаются сухим пайком? Или ждут прихода мамы, которая кормит юных защитников борщом и котлетами, стирает им рубашки, гладит костюмчики и удаляется в неизвестном направлении?

Я фыркнул, оценивая комизм ситуации. Так, подойдем-ка к сказочному миру, где я оказался, логически.

Тут вечная ночь. Это, конечно, происки темных сил, на то они и темные, верно? В качестве темных сил выступают Летящие – твари из мрака…

Но едва я вспомнил хлопанье крыльев во тьме и мрак, который был темнее ночи, шутить мне сразу расхотелось. Я невольно поежился и дальше думал серьезно.

Есть города, в которых живут люди. У людей есть Крылья, которые позволяют сражаться с Летящими, но Крылья поднимают лишь подростков. Поэтому они и воюют. Логично? Вполне.

А что делают взрослые? Видимо, занимаются менее романтичными делами: строят, пашут, сеют… Что сеют, здесь же нет света? Впрочем, трава и деревья ухитряются как-то расти, может, и пшеница приспособилась. Я повертел в руках еще один бутерброд, хлеб выглядел вполне обычным.

Пойдем дальше. Кому все это выгодно? Кто здесь побеждает? Летящие? Вроде бы их в городе не особенно боятся. Впрочем, за пределами города Крылатые гибнут, это уже ясно. Война у них тут зашла в тупик, сразу видно. Выходит, нужно как-то договориться с Летящими и свести дело к миру.

И я вполне могу это сделать, потому что пришел из другого мира и смотрю на все свежим взглядом.

Я не успел толком насладиться своими верными и оптимистическими догадками, как дверь хлопнула и в дом вбежал Лэн.

– За тобой гонятся? – Я невольно поднялся.

– За мной? Нет, просто я спешил. – Лэн подошел, уселся рядом и объяснил: – Зашел в ваш Клуб, мне сказали, что ты ушел. Я подумал, вдруг ты заплутал… Данька, в Клубе все нормально прошло?

– Почему ты спрашиваешь?

– Там на меня так посмотрели… странно… – Лэн поежился. – Ты ни с кем не ссорился?

– Ссорился.

– С кем?

– Я не успел познакомиться. А потом он не хотел разговаривать.

Лэн расцвел в улыбке:

– Здорово. Я так и думал, что ты сможешь за нас постоять.

Он сообразил, что сказал не совсем то, и замолчал.

– Лэн, а ты меня не предашь? – напрямик спросил я. – Я летаю… так себе, а дерусь лучше на земле. Если мы попадем в переделку…

– Данька!

– Лэн…

Он отвел взгляд.

– Мне говорили, что я делаю большую ошибку, беря тебя в партнеры.

– А ты что сказал?

– Что ты мой партнер.

Лэн закусил губу. Расстегнул верхнюю пуговку на рубашке, помялся, не зная, куда деть руки, потом жалко попросил:

– Дай мне шанс, Старший. Я не подведу.

Оптимизма мне это заявление не прибавило. И в то же время стало стыдно за то, как я загоняю Лэна в угол. Поднявшись, я коснулся его плеча:

– Ладно, Младший, попробуем, я пойду спать. Комната твоего напарника слева или справа по коридору?

– Слева.

– Отлично, я ее занимаю. До завтра!

Лэн смотрел на меня, пока я поднимался по лестнице, но ничего не сказал. Я вошел в спальню, которая теперь была моей, и с невольным смущением огляделся. Еще пару дней назад здесь жил совсем другой человек, потом он попал к Летящим, и все. Место свободно, вселяйся кто хочет.

Комната была просторной, но совсем просто обставленной. Окно, как и внизу, наглухо закрыто темными шторами; широкая кровать с очень толстым одеялом стояла посреди комнаты. Я сразу решил, что завтра передвину ее, потому что спать люблю у стенки. Еще был шкаф, куда я заглядывать не стал, и развешанное на стене оружие. Я не удержался, снял короткий, в полметра длиной, меч и осмотрел.

Хороший, наверное. Откуда мне знать. Я повесил меч на место, забрался под одеяло и уже привычно хлопнул в ладоши. Свет погас.

– Спокойной ночи, – сказал я сам себе и закрыл глаза. Спать хотелось ужасно, слишком много всего случилось за день. И я мгновенно заснул.

Мне снился сон. Кошмарный сон, где перепуталось случившееся после Потаенной двери. Мне снилось, что я иду в темноте, совершенно один, обнаженный, и под ногами – ледяная корка, покрывшая камень. Потом я посмотрел вниз и увидел, что подо мной глубокая пропасть, дно которой горит черным огнем, а я иду по воздуху, не падая. Во сне я не удивился, просто пошел дальше. Но во тьме захлопали крылья, и передо мной возник силуэт из мрака. Я остановился, а чудовище медленно приблизилось ко мне. И я узнал лицо.

– Лэн? – прошептал я.

Лэн кивнул. И развел руками-крыльями. Мол, так получилось.

– Ты же говорил, что не предашь, – сказал я и почувствовал в своей руке меч. Тот самый, что наяву висел на стене в спальне. Тогда Лэн опустил руку в складки мрака, облегающего его как одежда, и потянул оттуда клинок. Очень медленно, со скрипом, меч выдвигался из тьмы. Клинок все рос и рос, а противный царапающий звук не стихал… Я проснулся.

И услышал, как когти царапают дерево двери. Меня мгновенно прошиб холодный пот. Хлопнув в ладоши, я включил свет, соскочил с кровати и сорвал со стены меч. Холод металла в руках соединил сон и явь. Встав у двери, я занес меч и толкнул дверную ручку левой рукой.

Дверь послушно открылась. В коридоре никого не было. Лишь из-под двери другой спальни пробивался свет – Лэн не спал. Я стоял как окаменелый, таращась в пустоту. И когда что-то коснулось моих босых ног, я не выдержал и заорал.

– Данька…

У моих ног сидел Солнечный котенок. Но в каком виде! Я с трудом узнал его, настолько он изменился. Шерстка перестала светиться, стала просто рыжей, глаза запали, он был худой, как самый несчастный дворовый котенок. Нагнувшись, я взял его на руки.

– Глупый мальчишка… – прошептал Котенок. – А ты молодец, ты хорошо устроился…

– Что с тобой? – еле выговорил я. – Что?

– Здесь нет дня, Данька, – не слушая меня, продолжал Котенок. – Здесь нет Настоящего света. Я не смогу вернуть тебя.

– Я знаю, знаю, это ерунда… Что с тобой?

– Умираю, – с какой-то неожиданной и неуместной гордостью сказал Котенок. – Нет Настоящего света, понимаешь? Я умираю от голода.

Я прижал его к груди, сел на пол и заплакал. Что я могу сделать? Где найти Свет? Краем глаза я видел Лэна, выскочившего в коридор и удивленно смотревшего на нас. Слышал, как устало дышит Котенок, как падают на пол мои слезы, как переступает на холодном полу Лэн…

Как мне найти Свет, чтобы спасти друга? Котенок вдруг слабо заворочался и сказал чуть окрепшим голосом:

– Данька, я не умру.

Лэн ойкнул и отступил на шаг. Но я не обращал на него внимания. Я прижал Котенка к себе еще крепче и спросил:

– Честно? Ты не врешь?

– Честно. Я глупее, чем ты, Данька, я забыл. Любовь – это тоже Настоящий свет. Пока ты любишь меня, я не умру. Правда.

Я засмеялся сквозь слезы и посмотрел на Лэна. Тот испуганно глазел на Котенка.

– Не пугайся, это просто Солнечный котенок. Это друг, – сказал я ему.

Лэн неуверенно кивнул.

– Котенок, это Лэн. Он теперь мой Младший, партнер и друг, – гладя Котенка по спине, сказал я. Котенок мягко высвободился, спрыгнул на пол, и я с радостью заметил, что шерстка у него начала слабо светиться.

– Знаю, я же все-таки волшебник. Привет, Лэн!

– Привет, – прошептал Лэн.

– Ты теперь наелся? – спросил я у Котенка. Тот взъерошился.

– Глупый! – с прежней интонацией заявил он. – Любовью сыт не будешь. Не помру – и то хорошо.

Он, похоже, стеснялся своей недавней слабости. Я растерялся, не зная, что и сказать, но тишину нарушил Лэн:

– Я сейчас, сейчас, подождите…

Мы с Котенком недоуменно переглянулись.

– У него что, спрятано в шкафу полкило Настоящего света? – полюбопытствовал Котенок.

Я пожал плечами. А Лэн уже возвращался, прижимая что-то к груди. И сообразив, за чем он бегал, я чуть было не засмеялся.

Лэн тем временем поставил перед Котенком глубокое блюдечко и осторожно наполнил его из глиняного кувшина.

– Вот. Это сливки. Хорошие сливки.

Котенок смерил Лэна презрительным взглядом, потом повернулся ко мне:

– Здесь все… такие заботливые? Заботливые мальчишки!

– Слушай, – шепнул я, – не обижай его. Он же не знает, что ты не пьешь сливки. Сделай вид, что лакаешь.

Котенок посмотрел на Лэна, который прямо-таки сиял от радости, и со вздохом подошел к блюдечку. Скосил на меня глаза и шепотом спросил:

– Так прямо и лакать?

Я ободряюще кивнул.

– Они не кислые?

– Свежие! – встрял в разговор Лэн.

Котенок с видом великомученика принялся лакать из блюдечка. Вначале медленно, потом все быстрее и быстрее, только язык мелькал над быстро убывающими сливками. Что-то не похоже, будто это притворство из дипломатических соображений.

– Откуда он? – с восторгом спросил Лэн.

Я понял, что придется либо врать напропалую, либо признаваться.

– Лэн, я сейчас тебе расскажу все. Только не перебивай, пока не дослушаешь.

И я начал рассказывать. Про мое окно, куда редко заглядывало солнце, про Настоящий свет, который отразился от Настоящего зеркала…

Я рассказал все.

– А я никогда не видел солнца, – сказал Лэн. – У нас в городе живет старик, который его еще помнит. Но он очень старый, ему мало кто верит…

Он протянул руку и погладил Котенка. Тот, как ни странно, не сопротивлялся таким нежностям. Улегся мне на коленки и умывался, как самый обычный котенок.

– Данька, а если Солнечный котенок откроет ту Потаенную дверь, ты уйдешь домой? – неожиданно спросил Лэн.

– Конечно!

– Можно мне с тобой?

Я растерялся. Это только в книжках можно привести друзей из сказки домой и сказать: «Мама, теперь мы будем жить вместе…» А на самом-то деле столько проблем возникнет…

– Данька, я же твой партнер… – Лэн шмыгнул носом и неуверенно добавил: – Я летаю хорошо. Я умею сражаться.

Представив Лэна, который сидит на военном полигоне, весь увешанный датчиками, а вокруг стоят зенитки – чтоб слишком далеко не улетел, – я вздрогнул. Как же ему объяснить?

– Не думаю, что в Данькином мире ты сможешь летать, – пришел мне на помощь Котенок. – Твои Крылья из этого мира. К тому же я не знаю, как мне теперь открыть дверь.

– Ты же наелся! Или еще налить?

Котенок фыркнул:

– От сливок волшебства не прибавится. Хотя в общем-то они вкусные. Но для волшебства нужен Настоящий свет. Если бы рассвело, хоть на миг…

– Рассвет придет… – вздохнул Лэн. – Это в нашем приветствии так уверенно говорится: «Я жду Рассвета – Рассвет придет». А на самом деле никто уже в это не верит.

– Лэн, расскажи про ваш мир, – попросил я. – А то мы ничего толком не знаем.

– Вначале я расскажу, – хмуро сказал Котенок. – Я, между прочим, кругосветное путешествие совершил. В двух словах: везде темно. А если подробнее, то я видел много городов, где живут люди, и очень много башен… – Котенок поежился, – …где живут какие-то существа из Тьмы. Я видел, как вы между собой деретесь; как эти, темные, берут в плен ваших, как вы убиваете темных. Неприятное зрелище. Еще я видел, как из большого города у моря идут караваны и отплывают корабли, которые исчезают в никуда.

– Это торговцы, – махнул рукой Лэн. – К нам тоже скоро караван придет. Мы же не можем сами себя пищей обеспечить, у нас теперь мало что растет. Торговцы не воюют, они из другого мира. И с нами торгуют, и с Летящими.

– А вы им что продаете? – полюбопытствовал я. – Золото?

– Кому оно нужно? – удивился Лэн. – Ручки на дверях делать? Так бронза красивее. Нет, мы торгуем собой.

– Что? – не понял я.

– Взрослые бросают жребий или просто сговариваются, – со вздохом объяснил Лэн. – И нанимаются к торговцам или покупателям торговцев.

– И что делают?

– Воюют. Мы хорошие солдаты, Данька, и не боимся смерти.

– Да уж, – иронически сказал Котенок, и Лэн примолк. А Котенок продолжил: – Еще я видел очень большую башню. Я даже не смог над ней пролететь, пришлось огибать. И она вся из мрака.

– Это башня Тьмы, – вновь заговорил Лэн. – Многие города пытались ее разрушить, но ничего не выходило. Там живет повелитель Летящих.

– Я и сам догадался, – буркнул Котенок. – Как вы дошли до такой жизни, мальчик?

– Не знаю. Говорят разное: и что напали Летящие, которые принесли с собой мрак, и что мы сами в чем-то виноваты… Не знаю.

– Спросим у того старика, что помнит солнце, – решил Котенок. – Он должен знать правду. А эти, из мрака, они ваши или из другого мира?

– Они чужие, – уверенно сказал Лэн. – Они появились вместе с темнотой. Если бы мы не купили у торговцев секрет Крыльев, нам бы совсем туго пришлось.

– А для взрослых Крыльев нет?

– Нет.

– Все с вами ясно, – твердо заявил Котенок. – Кто хоть правит у вас?

– Никто.

– Так не бывает.

– Бывает. У нас, Крылатых, есть свои законы, и все следят, чтобы они выполнялись. У девчонок – свои. У взрослых – тоже. А в дела друг друга мы не лезем.

– Ну, к вам не лезут – это ясно, – неохотно согласился Котенок. – Вы, Крылатые, сила. К тому же от Летящих всех защищаете. А если один из вас, постарше, похитит девчонку, которая ему понравится? Что женщины-то могут сделать?

– Лишат нас Крыльев. Только женщины умеют их делать, а Крылья живут месяц-другой, не больше. А от взрослых зависит, привезут ли нам торговцы пищу и оружие.

– Хорошо живете. Дружно, полюбовно. – Котенок фыркнул и принялся яростно вылизываться. – Анархия… мать порядка.

Он еще что-то бормотал, вспоминая каких-то революционеров, но явно уже сам себе. Я лично не понял, что плохого в такой жизни. А Лэн вдруг уставился на меня и спросил:

– Данька, вы что же, без Крыльев живете?

– У вас их тоже раньше не было, – огрызнулся я. – Зато у нас самолеты и вертолеты есть.

– Данька, так ты летать не умеешь?

– Нет.

– Нам завтра в вылет! Если поймут, что ты не Старший… а ты же не Старший… нас накажут.

– Обманщиков убивают мечом, – вспомнил я его слова. – Лэн, ты здесь ни при чем. Я тебя обманул.

– Да я сам себя обманул! Я слишком уж хотел, чтобы ты Старшим оказался… – Лэн плюхнулся на мою кровать и начал грызть ноготь.

– Вынь палец изо рта! – даже не глядя в его сторону, велел Котенок. – И между прочим, раз вы стали партнерами, то ваши ошибки роли не играют. Ты, Лэн, Младший. Данька – Старший. Тебе напомнить правила поведения партнеров в жизни и смерти?

– Да знаю я, – хмуро сказал Лэн, по-прежнему грызя ноготь.

Я понимал, что Котенок беспокоится за меня. И обрывки сна, где Лэн стоял напротив меня с мечом, не шли из головы. Но когда я посмотрел на Лэна – тощего, бледного до синевы, взлохмаченного, не знающего, куда деть руки, а куда – глаза, меня пронзила жалость.

Странно, окажись у нас в классе такой мальчишка, его бы начали терроризировать все кому не лень. Драться-то он явно не умеет. И я бы, наверное, от других не отставал. Но одно дело – отобрать жевательную резинку, отвесить подзатыльник или засунуть головой в сугроб. А совсем другое – когда речь идет о жизни и смерти. Я не мог по-настоящему представить себе это. Не верил. Но шутить с такими вещами не хотел.

Лэн меня спас. Он поручился за меня. И какая разница, о чем при этом думал? Мысли – одно, дела – другое.

– Лэн, я могу уйти, – сказал я. – Ты объяснишь Старшим, что разоблачил меня и я убежал. Тебя не накажут, верно?

Лэн вскочил с кровати и подошел ко мне. Крепко сжал ладонь. Пальцы у него сильные, ничего не скажешь. Я понял, что он будет меня благодарить за предложенный выход, и на душе стало тоскливо.

– Старший, я тебя не предам, – твердо сказал Лэн. – Клянусь! Я хочу быть твоим партнером. Мы что-нибудь придумаем.

Я тоже сжал его ладонь, и мы молча стояли, глядя друг другу в глаза. Пока Котенок мурлыкающим голоском не сказал:

– Ребятишки, вы не безнадежны. Я рад. Придумывать, конечно, придется мне, ну да ладно.

– Слушай, волшебник недоделанный! – завопил я. – Мы сейчас тебе вместе уши надерем! Кончай издеваться!

– Извиняюсь, – притворно испугался Котенок. – Очень уж трогательно вы подружились. Может, еще поцелуетесь?

Я запустил в Солнечного котенка подушкой и промазал. Зато Лэн, схватив другую, направил ее метко. Котенок с обиженным видом выполз из-под нее и принялся вылизывать лапы. Мы засмеялись – не из-за того, что очень уж смешно получилось, а потому, что все напряжение куда-то исчезло.

– Ладно, мир, – сообщил Котенок, кончая умываться. – Лэн, как долго учиться владеть Крыльями?

– Год, – с готовностью сообщил Лэн.

– Сформулируем вопрос иначе. За какое время ты научишь своего Старшего-неумеху держаться в воздухе и не производить впечатления перелетной курицы?

– За утро, – улыбнувшись, сказал Лэн. – Летать не так уж и сложно. Летать и сражаться – совсем другое.

– Вот и отлично. Завтра и научишь. Потом отправитесь на свой вылет и будете старательно увиливать от Летящих. Ты ведь это умеешь, если честно?

Лэн виновато опустил голову, и я шлепнул его по спине:

– Не обращай на Котенка внимания. Он язва, каких мало.

– Идите-ка спать лучше, – недовольно посмотрев на меня, сказал Котенок. – Завтра вам потребуются и силы, и остроумие.

– А ты?

– А я спущусь вниз, поразмышляю, книги полистаю, – важно сказал Котенок. – Должен же кто-то за вас думать?

– Спокойной ночи, Лэн, – сказал я. И они с Солнечным котенком вышли, а я, подобрав подушки, вновь нырнул в постель. Настроение у меня почему-то было отличным. А когда минут через десять в комнату пробрался Котенок, тихонько лег на свободную подушку и стал вылизывать измазанные в сливках лапы, я твердо решил, что теперь все будет хорошо.

– Спокойной ночи, – шепнул я.

– Это тебе спокойной ночи. А Солнечным котятам желают ясного рассвета.

5. Трус

Только когда я впервые надел комбинезон Лэна, я понял, что же такое Крылья.

Плотная ткань обтянула меня, как резиновая перчатка руку. Потом я почувствовал боль в плечах и невольно вскрикнул. Словно на каждое плечо уселся Котенок и, растопырив лапки, выпустил когти.

– Не пугайся, – быстро сказал Лэн. – Крылу нужны силы.

– Мои, что ли?

– А чьи же? Как ты собираешься летать? Махать руками, как птичка?

С минуту я извивался и дергался, потом, под укоризненным взглядом Лэна, притих. К тому же и боль стала слабее.

– Так все время будет?

– Привыкнешь, – утешил Лэн. – Через месяц уже и внимания не обратишь. Так, взмахни руками…

Я взмахнул. Ткань, свисающая с рукавов, вяло хлопнула, но расправляться не собиралась.

– Представь себе Крыло, – упорно повторял Лэн, наблюдая за моими неуклюжими попытками взлететь. Мы стояли в комнате на первом этаже, а Котенок, улегшись на перилах лестницы, наблюдал за нами. – Представь Крыло. Представь полет. Ты сможешь.

– Я не смогу, Лэн.

– Ерунда, все могут. Ты не тяжелый, Крыло поднимет тебя.

Через час, убедившись, что толку нет, Лэн заставил меня забраться на шкаф и прыгнуть с двухметровой высоты. Вот это подействовало.

Мне показалось, что руки у меня вдруг выросли в несколько раз, стали широкими и ударили… нет, не о воздух даже, а о воду. Падение вдруг замедлилось, пол вновь отодвинулся вниз, потом я снова опустился и опять подскочил к потолку. По комнате гулял ветер, раскачивая картины на стене и опрокидывая всякую мелочь.

– Нормально, – сказал Лэн, который стоял подо мной, задрав голову. – Крыло умнее тебя.

– Я же лечу! – заорал я, сообразив, что падение откладывается.

– Не летишь, а порхаешь по комнате, – подал голос Котенок.

– Крыло умеет летать, тебе надо лишь руководить им. Понимаешь? Ему нужен твой ум и чуть-чуть сил. Спускайся, Старший.

Я попытался сложить Крыло и мягко упал на пол. Плечи ныли сильнее, но я был в восторге.

– Лэн, а как делать из Крыла палатку?

– Убежище, – поправил Лэн. – Так, закрой глаза, разведи руки, растопырь пальцы. Представь, что комбинезон раздувается.

Это у меня вышло сразу. Открыв глаза, я убедился, что стою в маленькой куполообразной палатке, светящейся ровным светом. Плечи были покрыты мелкой красной сыпью, но боль сразу же прошла.

– Можно?

Лэн заглянул в отверстие, а между ногами у него протиснулся Котенок.

– Конечно.

– Положено спрашивать, – объяснил Лэн. – Убежище – это куда важнее, чем дом. Сюда просто так не войдешь.

Мы сели и уставились друг на друга. Мы с Лэном улыбались, Котенок был задумчив.

– У нас будет время зайти к тому старику до вашего вылета? – поинтересовался он.

– К тому, что помнит солнце? Вряд ли. Сейчас надо плотно поесть, потом еще потренироваться, потом еще поесть.

– Слушай, а чего я такой голодный? – сообразив, что слова Лэна не звучат для меня нелепо, спросил я. – Словно день не ел.

– Ты дал силы Крылу. Причем не только для этого порхания, а еще и про запас. Нам приходится много есть, Данька.

– По тебе этого не скажешь.

– Все уходит на ветер, Старший. Эх, потренироваться бы сейчас на воздухе! Но нельзя. Ладно, взлетай с места.

И мы тренировались, время от времени устраивая перерывы на еду. Я ел бутерброды, яичницу, конфеты, пил молоко и чай. Куда все девалось, не знаю, после часа тренировок голод вновь подступал с прежней силой.

– А сколько длится вылет? – спросил я у Лэна, болтаясь в воздухе. Я немножко научился управлять полетом, здесь было главным доверять Крылу, а оно уж делало все остальное.

– Часов пять-шесть.

– Я столько не выдержу, – испугался я.

– Мы берем с собой еду. К тому же ты сейчас все время тратишь силы, а в нормальном полете мы будем планировать и отдыхать. Давай тренируйся.

Мы отправились в вылет с башни нашего дома. Я-то боялся, что при этом будут присутствовать какие-нибудь Старшие, но этого не требовалось. Правда, за небом над городом все время наблюдали, и наш взлет не мог остаться незамеченным. Но мы надеялись, что издалека мой полет не покажется подозрительно неумелым.

А вот прыгнуть с десятиметровой башни было трудно. Я вновь и вновь подходил к краю площадки, там, где ограждающие перила были убраны. Камень под ногами, отполированный за много лет, казался предательски скользким. По улицам шли редкие прохожие, но на нас никто внимания не обращал. Лишь двое малышей, мальчик и девочка, которых вела за руки пожилая женщина, упорно выворачивали головки, следя за башней и ожидая моего взлета. Боюсь, я их разочаровал.

– Пора, Старший, – тревожно сказал Лэн. – Пора. Мы уже должны быть в воздухе.

Я подошел к самому краю, остановился, балансируя.

– Соберись! – шепнул Лэн.

Раскинув руки, я закрыл глаза. И Крыло решило все за меня. Ударило по воздуху, твердому, как бетон, и башня ушла из-под ног. Не открывая глаз, я слышал, как бьют подо мной крылья Лэна, как звенит в ушах набегающий ветер.

– У нас есть Крылья! – крикнул Лэн, и я едва узнал его голос – такой он был счастливый. – Надо только не мешать им – и ты полетишь! У нас есть Крылья!

Я открыл глаза. Город был далеко внизу, люди на улицах уже стали неразличимы. Мы поднялись к самым облакам – редким, пушистым, над которыми стлалась темная пелена.

– Лэн! – крикнул я. Мой Младший носился вокруг, словно бы и не прикладывая никаких усилий для полета. Услышав меня, он сложил Крыло и поравнялся со мной.

– Лэн, можно подняться выше облаков?

Он понял.

– Нет, Данька, эта темная мгла убивает. Только Летящие могут выдерживать ее.

– А если подняться? Там есть солнце?

– Не знаю. Нам надо лететь, Старший. За мной!

И мы полетели прочь от города – туда, где нам положено было патрулировать. Лэн то залетал вперед, то возвращался ко мне, сбивчиво подсказывая какие-то секреты. Но я не слушал его, я наслаждался полетом.

Может, летать вообще без всего, как Питер Пэн, еще интереснее. Но такое бывает лишь в сказке. Мне сейчас и с Крылом хватало удовольствия. Тем более я совсем не боялся высоты, мне казалось, что я летал всегда.

Задача у нас была несложной: летать над холмами к северу от города, наблюдать, не покажутся ли Летящие, а если наткнемся на одиночного врага – атаковать его. То ли нам везло, то ли Лэн так удачно выбрал маршрут, но ни одного Летящего мы не заметили. Даже жаль, я бы хотел посмотреть на них сквозь очки и разобраться, на кого они все же похожи.

Временами мы зависали в воздухе – опускаться во время вылета не полагалось – и ели. Потом летели рядышком, и я расспрашивал Лэна обо всем подряд.

– Младший, а что вы делаете в своем Клубе?

– Ну, уж вино точно не пьем, – съязвил Лэн. – И не деремся… обычно. Всякое делаем. В Летящих играем…

– Это как?

– Очень просто. Садимся за стол, десять человек или около того, раздаем друг другу карты. Среди них две черные – это Летящие. Кому черные карты попались, никто не знает. Потом все закрывают глаза – это означает ночь, а Летящие открывают, узнают друг друга и взглядами намечают жертву. Потом все открывают глаза и начинают решать – кто же из нас Летящие, кого надо убить.

– Убить?

– Понарошку, конечно. Все сидят и решают, кто из нас самый подозрительный, кто тайный Летящий. Потом голосуют и кого-нибудь убивают. Понарошку. После этого наступает ночь, все закрывают глаза, а тот, кого убили, становится ведущим. Он по очереди называет все имена, а Летящие при имени своей жертвы поднимают вверх палец. Если оба указали на одного и того же – значит он убит. Потом все открывают глаза, и ведущий говорит, что ночью Летящими убит такой-то Крылатый. Или что Летящие плохо выбрали жертву, напали на разных людей, и те отбились. Снова решаем, кто же из нас Летящий, голосуем, еще кого-нибудь убиваем…

Лэн покосился на меня и на всякий случай добавил:

– Тоже не по правде, конечно. Опять наступает ночь, и Летящие или Летящий, если одного уже убили, на кого-нибудь указывают. Очень интересно, все так спорят, пытаются понять, кто себя подозрительно ведет, почему ночью Летящие убили именно того, а не другого… Играем до тех пор, пока не перебьем всех Летящих или они не перебьют всех Крылатых. Интереснее, само собой, быть Летящим. Я вчера два раза был, так ловко притворялся хорошим…

Я подумал, что игра действительно забавная, и я, если вернусь домой, научу ребят в нее играть. Только вместо Летящих будем выбирать каких-нибудь мафиози, а вместо Крылатых – честных граждан.

Когда время нашего вылета кончилось, мы были километрах в сорока от города. Это полчаса полета, не больше. Тем более что возвращаться мы решили по прямой, через невысокие горы, над которыми должны были патрулировать другие Крылатые. Это разрешалось.

– Сейчас прилетим, пойдем к кому-нибудь из взрослых в гости, – говорил Лэн. Он летел впереди, и мне было прекрасно его слышно. – Пусть нас покормят как следует. Мы имеем полное право после вылета по гостям ходить. А потом…

Он вдруг резко затормозил, забив крыльями в воздухе. Я едва не налетел на него.

– Смотри! – крикнул Лэн.

Над горами, в паре километров от нас, шла схватка. Двое боролись с третьим – судя по размерам, Летящим. И еще один, даже сквозь очки похожий на пятно тьмы, улепетывал в нашу сторону, молотя крыльями воздух.

– Этот патруль перехватил Летящих, – возбужденно заговорил Лэн. – Гляди, того добили!

Летящий, на которого напали двое Крылатых, падал на горы. Одно крыло у него беспомощно хлопало, другое, видимо, поврежденное, обвисло.

– Разобьется, – уверенно сказал Лэн. – Улетаем?

– А этот? – Я протянул руку, указывая на удирающего Летящего, потерял равновесие и чуть было не закувыркался сам. Выправился и добавил: – Мы же можем его перехватить, Лэн?

Младший посмотрел на меня:

– Ты серьезно, Данька? Ты хочешь драться?

И я не выдержал. Я слишком хорошо помнил, как улепетывал по горам от пары Летящих, мне захотелось рассчитаться с ними.

– Брось трусить! – заорал я на Лэна и метнулся вперед, навстречу Летящему. Лэн полетел следом.

Мы сближались, беря беглеца в кольцо, – я с Лэном и другая пара. Летящий увидел нас и попробовал подняться выше, но Лэн легко опередил его и завис над темной фигурой. В руках он сжимал нож, и Летящий не рискнул атаковать моего Младшего снизу. Лэн уже говорил мне, что позиция над врагом – самая удобная в бою.

Выхватив из ножен меч, я приблизился к Летящему. Крылья сами тащили меня в бой, и у меня вдруг появилась четкая уверенность – я все сделаю как надо. Подлечу к существу из мрака – и убью. Да, убью, потому что они убивают людей, потому что они принесли в этот мир тьму, потому что я теперь – Старший в паре. Интересно лишь, на кого же похож Летящий – на птицу, на ящера или все же на человека, но с уродливым, злым лицом.

Какой же глупый я тогда был…

Поднырнув под Летящего, я свечой взмыл вверх и оказался с ним лицом к лицу. Думаю, Лэн в этот миг был мной доволен – его Старший выполнил атаку красиво.

Выполнил – и замер, потому что укутанный в комбинезон из тьмы, раскрыв огромные черные крылья, передо мной висел самый обычный человек. Молодой парень, чем-то похожий на Шоки, только лицо его не закрывала прозрачная пластина, как у Крылатых, оно было открыто. И глаза смотрели на меня – он видел. Видел сквозь вечную ночь.

– Не убивай, – прохрипел он. – Не убивай…

Я застыл в воздухе, лишь Крыло поддерживало меня, а меч был направлен на Летящего. У него меча не было, наверное, потерял в схватке.

– Отпусти, – тихо, я едва услышал его в свисте ветра, прошептал Летящий. Под нами было с километр высоты, потом – скалы, и я вяло подумал, что стоит мне лишь ударить по черному крылу, и…

– Отпусти, – повторил Летящий. Те двое, что убили его напарника, приближались. Лэн сверху закричал:

– Бей! Бей, Данька!

– Лети, – прошептал я, опуская меч. И увидел удивление на лице Летящего. Обычном человеческом лице, лишь слегка искаженном какой-то внутренней болью.

– Лети со мной, – прошептал он. – Лети, ты наш!

– Нет! – заорал я. – Уходи!

– Ты еще придешь, – произнес Летящий и унесся вниз. Он набрал скорость в пикировании, потом раскинул черные полотнища крыльев и заскользил над горами. Его уже было не догнать.

– Что ты наделал! – закричал Лэн, спускаясь ко мне. – Что ты наделал, Старший!

– Он же человек!

– Он из Тьмы! Он ее прислужник!

– Он такой же, как мы! Он человек!

– Ты нас обоих погубил, – не слушая, прошептал Лэн. – Данька…

По лицу его текли слезы, и я как-то разом пришел в себя. Действительно, разве прислужники зла не могут быть людьми – внешне? Могут.

– Я видел! – закричал Крылатый из другой пары, подлетая к нам. – Ты отпустил его, ты предал!

Это был мальчишка, наш с Лэном ровесник. Его Старший, более тяжелый и неповоротливый, отстал.

– Я все объясню! – крикнул я. Но меня не слушали. Подлетел и Старший, тот самый парень, с которым я вчера дрался. И меня это ничуть не удивило. Если уж не везет – так во всем сразу.

– Попробуешь скрыться? – с надеждой спросил он. В руках у него был арбалет.

– И не подумаю, – храбрясь изо всех сил, ответил я. – Я все объясню.

– Попробуй… Чеки, лети в город. Пусть все соберутся на площади, у виселицы.

Его Младший, явно уверенный в превосходстве своего Старшего над нами с Лэном, полетел в город.

– Теперь вы! – скомандовал мой враг. – Оба. Ты, Лэн, будешь оправдываться отдельно.

Мы полетели к городу. Лэн приблизился ко мне и шепнул:

– Попробую выбить у него арбалет. Я быстрый, я успею. И улетим.

– Куда? – ответил я. – Не бойся, выкрутимся.

– Точно? – со слабой надеждой спросил Лэн.

– Не бойся, Младший!

Я собирался рассказать им правду. О том, как пришел из нашего мира, как встретился с Лэном, как напал на Летящего, но растерялся, увидев, что он человек, как и мы.

И лишь когда мы стали снижаться над городом, я понял: это все рассказывать нельзя. Никак нельзя. Потому что меня-то, может быть, тогда и простят. А вот Лэну, который скрыл мою тайну, конец.

В этот миг мне захотелось улететь. Но вокруг нас уже летал десяток Крылатых, и убегать, да еще с моим опытом полетов, было безумием. Мы приземлились в центре площади, заполненной народом, на маленький свободный пятачок. Следом, прямо в толпу, небрежно попадали Крылатые.

– Я сразу почувствовал в нем гниль! – громко крикнул наш конвоир. – И был прав! Сегодня этот… Старший… отпустил Летящего! Что нам ждать от него завтра?

Люди вокруг молчали. Здесь были и Старшие, и Младшие, и девушки, и взрослые. Правда, последних было немного. Но все они смотрели на меня так…

Мне стало страшно. Разве можно оправдаться перед людьми, которые тебя ненавидят и заранее все решили?

– Что нам ждать от него завтра? – повторил парень. – Да ничего! Потому что мы расплатимся с ним сегодня!

И он громко захохотал собственной шутке. Сквозь толпу ко мне протолкался Шоки. Перед ним расступались – видимо, Шоки в городе уважали.

– Зачем ты это сделал, Данька? – резко спросил он.

Я молчал. Да и что мне было говорить?

– Надо решить лишь одно, – тараторил тем временем униженный мной вчера Старший. – Трус он или предатель. Мне кажется, что предатель.

– Уймись, – бросил ему Шоки. – Данька! Как все было?

Я посмотрел ему в глаза – и понял: Шоки дает мне шанс.

Пытается дать.

– Глаза, – неожиданно сказал я. – Глаза! У меня бывает такое с глазами, я начинаю плохо видеть. Я подлетел к Летящему и потерял ориентацию! А потом тот уже был далеко.

Наверное, я вспомнил, как мы фантазировали в школе перед контрольными. Голова болит, в животе колики, палец на руке вывернул… В школе такое помогало.

– Чушь! – заорал Старший, наставляя на меня арбалет. Но Шоки взмахом руки снова осадил его. Повернулся к Лэну и спросил:

– Ты знал об этом?

Лэн помотал головой и, вот молодец, торопливо сказал:

– Нет, не знал, но у Даньки что-то было с глазами, он временами останавливался, тер их…

– Не верьте его Младшему, он и сам трус!

– Заткнись, Ивон, – твердо сказал Шоки. – Всякое бывает. Слово Даньки и его Младшего против твоего и твоего Младшего. Ничья.

Как ни странно, Ивон не казался особо огорченным. Он улыбнулся и сказал, словно процитировал с книжки:

– Крылатый должен быть готов к полету и бою. А если подвела его рука – отсеките руку, если не услышал он сигнала – отрежьте уши… Ты помнишь правила вылета, Шоки?

Тот кивнул. Я еще ничего не понял, но решил, что дожидаться развязки не буду. Взлечу – и будь что будет. Постараюсь удрать…

Меня схватили за руки, кто-то, упав на землю, вцепился в ноги. Я даже и сопротивляться не пробовал. В полминуты с меня сорвали Крыло, и я остался перед толпой в одних плавках, как и пришел совсем недавно в город. Почему-то стало гораздо страшнее, словно одежда могла от чего-то защитить. Хорошо хоть, чьи-то грубые пальцы надели на меня очки.

– Ты все понял? – спросил Шоки. – Это закон, Данька.

Я ничего не понимал, но все-таки кивнул. Спросил:

– Что будет с Лэном?

– Если ты не выйдешь с ним на следующий вылет, ему придется искать другого Старшего, – с сочувствием сказал Шоки.

Если не выйду? Значит, надежда все-таки есть?

– Шоки, Лэн не трус. Помоги ему если что, – попросил я.

Шоки кивнул и, повернувшись к толпе, заорал:

– Что вы все собрались? Это дело Крылатых! И прогоните Младших, им нечего здесь делать!

Женщины и мальчишки помладше стали быстро выбираться из толпы. Лишь один из мужчин спокойно возразил Шоки:

– Мы тоже были Крылатыми. И вправе остаться. К тому же кому-то придется быть с этим мальчиком… потом. Присмотреть за ним.

– Хорошо, – хмуро согласился Шоки. – Ивон, ты доволен?

– Вполне! – нагло ответил тот.

– Ты так ненавидишь Даньку?

– Я ненавижу Летящих. А он отпустил одного из них!

Шоки подошел ко мне и достал кинжал. Я задергался, но меня держали крепко, не вырвешься. Что же он собирается делать?

– Отпустите, все было не так! – крикнул вдруг Лэн. – Данька, скажи им…

– Молчи! – крикнул я. – Молчи, я приказываю тебе! Младший!

Лэн замолчал, зажав себе рот руками. Но смотрел он на меня с таким ужасом, что, отпусти меня сейчас помощники Ивона, – я бы упал на землю. Ноги не держали.

– Зачем ты отпустил Летящего? – подойдя вплотную, спросил Шоки. Моя ложь его не обманула.

– Не смог ударить, он был похож на тебя, – так же шепотом признался я. И увидел, как побледнел мой единственный среди Старших заступник.

– Это был мой брат, – тихо сказал он. – Но это ничего не меняет.

Ивон вышел из-за моей спины, остановился рядом с Шоки и быстрым движением сорвал с меня очки. Я погрузился во тьму. Как неприятно быть слепым среди зрячих! Только шумное дыхание вокруг и страх, страх, страх…

– Дай мне! – сказал невидимый Ивон.

– Нет, – отрезал Шоки. – Держите ему голову!

И тут я понял. Понял все. И забился, пытаясь вырваться или хотя бы отвести назад голову, в которую вцепились чьи-то услужливые руки, а потом просто кричал:

– Не надо, не надо, лучше убейте меня!

Мне зажали и рот, я вцепился в чужую руку зубами, но не смог прокусить ткань Крыла. А потом была боль в левом глазу – огненная, сверлящая боль от удара кинжалом и вспыхнувший на мгновение кроваво-огненный свет…

Когда мне снова смогли зажать голову, то боль вонзилась в правый глаз. Только я этого уже не помнил. Или очень хорошо постарался забыть за то время, что провел без сознания.

6. Настоящий свет, Настоящий взгляд…

Я лежал, накрытый одеялом, и ничего у меня не болело. Это потому, что ничего страшного и не случилось. Я просто уснул рядом с Солнечным котенком, и мы еще не тренировались с Лэном, и не было вылета, и не было…

Но ведь было. Было! Было!

Я вскрикнул, вспоминая случившийся ужас. И чья-то рука легла мне на лицо.

– Тихо, мальчик, тихо… Не кричи. И не плачь, если сможешь.

– Где я?

– У меня. – Голос был незнакомым, и его владелец сразу же поправился: – У Герта, у старого Герта. Ты не слышал про меня?

Я покачал головой.

– Ничего, это ничего, мальчик… Ты хочешь есть? Ты ведь недавно с вылета…

Но есть я не хотел.

– А пить?

Герт напоил меня чем-то, я даже не понял, что пил. Потом снова погладил по щеке.

– А где Лэн?

– Ушел к себе… к вам домой. Тебе лучше пока побыть у меня, мальчик. День-другой…

– Скажите, вокруг темно? – с глупой надеждой спросил я.

– Нет, – после короткой паузы ответил Герт. – У тебя глаза плотно закрыты.

– А если я их открою?

– Не надо, мальчик. Я наложил мазь, но если ты откроешь глаза, то боль вернется.

– Это навсегда? – спросил я.

Герт молчал.

– Что теперь со мной будет?

– Если ты не сможешь летать, тебя лишат еды.

Я засмеялся. Летать? Конечно, какая мелочь! Меня ослепили, но пока оставили среди Крылатых. Провинился не я, а мои глаза. Но меня бросят подыхать с голоду. Разве что Лэн и сердобольные взрослые будут меня иногда подкармливать…

– Не плачь, – повторял Герт, вытирая с моих щек слезы. – Ты размываешь мазь, а у меня ее мало. Без нее вернется боль.

Пусть вернется… Пусть… Я поднял руку, но так и не смог коснуться своих плотно сжатых век. И в этот момент хлопнула дверь и послышались шаги.

Вот что мне теперь осталось – звуки. Навсегда. Только шорохи шагов и сочувствующие голоса.

– Как ты, Старший? – тихо спросил Лэн.

Судя по звуку, он был рядом с кроватью, на которой я лежал. Я нашел на ощупь его руку и вцепился в нее.

– Зачем, зачем Шоки это сделал? – прошептал я. – Почему он сам меня… ослепил?

Почему-то это меня волновало.

– Если бы он дал кинжал Ивону, тот постарался бы тебя убить, – вполголоса сказал Лэн. Уткнулся мне в грудь и заревел. – Это из-за меня, все из-за меня, Данька… я должен был сказать.

– Тебя бы точно убили.

– Мне надо было сказать с самого начала! Я трус, это все из-за меня, я трус, Старший!

– Не бросайся такими словами, мальчик! – строго сказал Герт. – Ты не трус. Просто ты не создан для этой войны. Мы совершили когда-то ошибку, а расплачиваться приходится вам.

– Это ты помнишь солнце? – спросил я, положив руку Лэну на плечо. Тот всхлипывал уже тише. Почему-то его слезы меня успокоили. Я – по-прежнему Старший. Я должен быть сильнее. Я смогу!

– Да, мальчик. Я один из последних, кто помнит Настоящий свет.

– Вот мы и встретились, как хотели, – сказал я. – Лэн, а где Котенок?

– Здесь я, – подал голос Котенок, и по звуку я решил, что он парит в воздухе надо мной. – Я пока молчал, потому что изучал ситуацию.

Голосок у него был серьезный, но довольно спокойный. И ко мне вернулась надежда.

– Котенок! Ты же смог тогда меня вылечить! Помнишь?

Котенок молчал, зато Герт изменившимся голосом произнес:

– Мне не кажется? Ты разговариваешь?

– То, что я свечусь, тебе тоже не кажется, – отрезал Котенок. – Данька, я не смогу тебе помочь. Сейчас – не смогу.

Я вздохнул и подумал, как здорово было бы исцелиться, и снова посмотреть в лицо Ивону и Шоки, и вернуться в дом Лэна, и устроить там охоту с подушками на Солнечного котенка… Как-то само собой я опять заплакал.

– У меня не хватает сил, – извиняющимся голосом сказал Котенок. – Мне бы чуть-чуть света, Настоящего, и я бы тебя вылечил. Прости.

– А потом, когда найдем свет, сможешь? – с надеждой спросил я.

Котенок заерзал, опускаясь на постель рядом со мной. Похоже, он не летал, откуда у него силы-то на полет, его держал в руках Герт. Вот всегда я теперь буду обманываться…

– Ответь! – потребовал я.

– Если немного времени пройдет, то вылечу.

Теперь настала моя очередь отмалчиваться. А Герт тяжело прошел по комнате и начал рыться в каком-то шкафу – я слышал, как скрипнула дверца, зашумели передвигаемые предметы…

– Данька, ты меня простишь? – спросил Лэн.

– Перестань, Младший, – попросил я. – Мы же партнеры.

– Эй, ребятки, если я не ошибаюсь, нужен Настоящий свет?

Я почувствовал, как встрепенулся Котенок, поворачиваясь на голос Герта.

– Да, чтобы спасти Даньку. Ну и мне бы чуточку не мешало.

– Я понимаю, что вы издалека, но ты-то, Лэн, наш, – продолжил Герт. – Я был Младшим у твоего прадеда. Тогда все только начиналось, дружок… Ты ведь слышал о Солнечном камне?

– Это сказка, – дрогнувшим голосом произнес Лэн. – Я так думал.

– Сказка… Мгла тогда была нестойкой. Временами солнце появлялось, и Солнечные камни, что добывали в наших горах, копили его свет.

– За столько-то лет они давно перестали светиться, – слабо возразил Лэн. Я понял, что он боится надеяться.

– Если держать камень в темноте – то да. А вот если спрятать его в шкатулку из зеркал, чтобы свет возвращался обратно… Что надо сделать?

– Положи шкатулку на кровать и открой, – велел Котенок.

И через мгновение я почувствовал на своем лице свет. Теплый, ласковый солнечный свет… Котенок замурлыкал.

– Зачем он лижет камень? – удивленно спросил Герт. И Лэн ему ответил:

– Он питается Настоящим светом. Ему нужно набраться сил… Так?

– Не мешайте, – буркнул Котенок. – Долго он будет светиться?

– Минут пять, камень-то маленький, – ответил Герт. – Хватит?

– Посмотрим, – окрепшим голосом сказал Котенок.

Я лежал и ждал. А Герт тихо говорил, не то мне, не то Лэну:

– Мы тогда решили, что если не сможем победить, так хоть перед смертью увидим Настоящий свет. Не думай, я умирать не собираюсь. Я не суеверный…

Потом Котенок, ступая лапками мне по лицу, склонился над моими глазами. Пренебрежительно произнес:

– Какая дикость… Мазь из наркотиков и трав. Лежи тихо, Данька, будет больно.

И его язычок, маленький и шершавый, принялся вылизывать мне глаза. Это длилось долго, но было совсем не больно, только чуть-чуть щипало. А Лэн с Гертом молчали как зачарованные.

– Вот, – сказал наконец Котенок. – Вроде кончил. Не знаю, что получилось, я не доктор. Но видеть сможешь.

– Так я не вижу! – крикнул я так громко, что Котенок подпрыгнул на мне и завопил в ответ:

– Веки подыми, глупый мальчишка!

И я открыл глаза.

Котенок смотрел на меня, и я понял, какой добрый у него взгляд, добрый и виноватый. Мех у Котенка светился ярко, как раньше. Мордочка была перепачкана целебной мазью и еще чем-то.

Потом я посмотрел на Герта. Он и вправду был старым, лет шестьдесят или семьдесят. Я здесь еще таких стариков не видел. Седой, морщинистый, в старой застиранной рубахе, но с галстуком, как у Старших Крылатых. Герт выглядел порядком смущенным.

А Лэн смотрел на меня и тихо плакал. По инерции. Я знал, что он сейчас улыбнется и скажет: «Старший, все в порядке!»

– Старший, все в порядке!

Я кивнул и сказал:

– Уже понял. Все как раньше, да?

– Да. – Лэн неуверенно пожал плечами, и опять я угадал его слова: – Только… у тебя глаза немного светятся.

– Жуть какая, – прошептал я, вздрогнув. – Котенок, правда?

– Глупые вы все, – умываясь, сказал Котенок. – Посмотри на хорошую картину – и увидишь, что глаза у людей могут светиться. Посмотри на того, кто тебя любит. Посмотри на ребенка или на старика. Это свет, который в тебе. У кого-то он виден всегда, а некоторые его гасят всю жизнь. Глупые вы мальчишки…

Я посмотрел на Лэна и почти честно сказал:

– У тебя тоже светятся.

– Это они твои отражают, – нашелся Лэн. Встал и принялся вытирать с лица остатки слез. Он, похоже, ревел без перерыва все время после того, что со мной случилось. И когда со мной говорил, ревел, только беззвучно.

– Ничего не понимаю. – Герт покачал головой. – У мальчика были выколоты глаза, ему ничего не могло помочь. И камень-то я отдал просто на всякий случай… Вы волшебник?

– Значит, к простым котятам можно и на «ты», – скандальным голосом заявил Котенок. – А к волшебным на всякий случай будем обращаться вежливо… Чего уж там. Не надо.

– Между прочим, я отдал тебе самое дорогое, что у меня было, – серьезно сказал Герт. И Котенок сразу перестал ехидничать:

– Извините, я понимаю. Это просто я еще маленький, иногда веду себя плохо.

Герт протянул руку и посадил Котенка себе на колени. Тот, смущенный, не стал возражать. Лишь буркнул:

– Мурлыкать не буду, не надейтесь… Или на «ты»?

– На «ты».

– А ты ничего, нормальный, – хамовато сказал Котенок и повернулся ко мне: – Данька, пройдись по комнате, погляди по сторонам. Убедись, что все в порядке, пока у меня есть силы что-нибудь исправить.

Я встал, оделся (Лэн принес мне одежду, такую же, как и у него, – шорты и футболку), прошелся по комнате. Все было в порядке. Видел я как и раньше, даже…

Даже лучше. Я глянул на платяной шкаф в углу комнаты и непонятно как увидел, что в нем висит. Сквозь закрытую дверцу!

– Герт, у тебя в шкафу два костюма, много женских платьев, штук десять твоих рубашек, Крыло для Старшего и пара галстуков. Точно?

– Закрой дверцу, негодный мальчишка, – не поворачиваясь сказал Герт. А Лэн, который видел, что я ее и не открывал, захлопал глазами.

– Я стал видеть сквозь дерево, – почти не удивляясь, сказал я.

Котенок выгнул спину дугой, взъерошился и тревожно сообщил:

– Этого я и боялся. Перестарался, похоже… Тебе сильно мешает такое, Данька?

– Ничего не мешает, – возмутился я. – Наоборот… Герт, а к твоему дому идет какая-то старая женщина в синем платье.

– Это моя старуха, – обреченно сказал Герт. – Сейчас все и начнется…

Он завертел головой. Похоже, эта новость подействовала на него сильнее, чем мои удивительные способности:

– Я же клялся, что вымою пол… Свет! Все из головы вылетело.

Смотреть на него было немножко смешно. Я представил, как этот старикан, засучив рукава, елозит тряпкой по полу, и хихикнул. Лэн тоже, по-моему, просто за компанию. Лишь Котенок сохранял озабоченность:

– Данька, так ты уже и сквозь стены видишь? Они же каменные!

– Сквозь стены не вижу, – признался я. – Сквозь деревянные ставни и шторы – пожалуйста.

– Ты в порядке?

– Да я как новенький! – крикнул я и подпрыгнул в доказательство. Именно в тот момент, когда старушка зашла в дом.

Вначале она просто покачала головой. Потом наморщила лоб, глядя на меня и пытаясь что-то сообразить.

– Кэя, я не успел убрать, тут такое получилось, – засуетился Герт. Смешно: взрослый, даже старый человек, а оправдывается, как мальчишка.

– Герт, я знала, что ты взялся ухаживать за мальчиком, которого ослепили, – медленно сказала старушка. – Но теперь мне кажется… Ты видишь?

– Да, – виновато признался я.

Старушка вдруг просияла и всплеснула руками:

– Герт! Шоки все-таки схитрил? Да?

Мы молчали.

– Я знала, что наш внук не сделает такого, – с облегчением сказала старушка. – И чего я, дура, в нем сомневалась?

– Будем считать, что так и было, – меланхолично предложил Котенок. – Неплохая версия.

– Ты разговариваешь? – ахнула старушка.

– С такой милой женщиной заговорит даже маленькая серая мышка, – заявил Котенок галантно. Похоже, этот дикий комплимент вернул Кэе самообладание. Она покачала головой, подошла к Котенку, подозрительно посмотрела на него, потом на Лэна.

– Это не он, – подсказал Котенок.

– Это не я, – замотал головой Лэн.

– Отлично. – К старушке вернулось самообладание. – Ты Младший в паре, не так ли? Значит, картошку чистить умеешь. Пойдем.

И она чуть ли не уволокла Лэна за собой.

– Это у нее всегда так называется – «картошку чистить», – заявил Герт, усаживаясь в мягкое кресло у камина. – Скорее ему придется месить тесто для пирога… Данька, если уж с тобой все в порядке… Ты не подашь мне трубку и кисет? Они на столе.

– Вижу, – с удовольствием сказал я.

Герт принялся набивать трубку, поглядывая на нас с Котенком. Тот улегся перед ним на пол. Я подумал и сел рядом на корточки.

– И что вы хотите узнать? – полюбопытствовал Герт.

– Как вы потеряли солнце, – твердо сказал Котенок. – Ты расскажешь?

Герт помрачнел:

– Расскажу. Мы его продали.

– Что?! – завопил я.

– Продали, – повторил Герт. – Каждый в отдельности и все вместе. Тогда торговцы впервые пришли к нам, у них было много удивительных вещей… – Герт вздохнул. – А у нас мало что оказалось им нужным. Пшеница, фрукты, мечи – все это их не интересовало. Мы жили просто, а нам так хотелось жить красиво. Я был таким, как ты, Данька, и помню, как мать смотрела на украшения и ткани, которых никогда не было у нас. А отцу очень понравился меч, рассекающий камень и железо, как воск. Он был воином.

Герт зажег трубку, вдохнул дымок и продолжил:

– И вот однажды мама вернулась от торговцев со всем, что хотела иметь. Она продала ту часть солнца, что светила для нее. Теперь она всегда ходила в полутьме, на ней лежал сумрак. Но ей он совсем не мешал, да и я тогда не испугался. А в небе появилась маленькая серая тучка – она всегда закрывала маму от солнца. И тучек таких становилось все больше и больше. Зато у нас появились яркие лампы в домах, и горячая вода в ваннах, и хорошее оружие, и вкусная еда, которой не было раньше. Кто-то потребовал от торговцев, чтобы его кормили всю жизнь – и те стали исправно возить пищу. Это было так просто – продать чуть-чуть света и жить после этого в сытости и спокойствии. Люди ходили по улицам, как серые тени, и последние пятнышки света прыгали вокруг них, уворачиваясь от тьмы. Не всех соблазнили еда и тряпки, но и для самых несговорчивых нашелся свой товар. И они продали свет. За умные книги, которые мечтали прочитать, за красивые слова, которые научились говорить, за новые песни, которые так приятно было слушать.

Многие стали продавать свет своих маленьких детей – те еще не могли с ними спорить. И небо затянулось серой мглой, что расступалась все реже и реже. А в самых темных местах стали появляться башни, где жили Летящие. Они нападали на нас и похищали людей, которые тоже становились Летящими. Мы попросили у торговцев Крылья – у нас уже не осталось света, которым можно было торговать, но надо было бороться. И они предложили самым сильным мужчинам наняться к ним – в охрану. У нас не было выбора. Вот только Крылья поднимали лишь детей – взрослых они не выдерживали. Так все и закончилось. Мрак сомкнулся, когда все мы продали свой свет. Подростки разделились на Старших и Младших и стали охранять города от Летящих. Взрослые нанимались к торговцам, чтобы прокормить свои семьи. Лишь немногие, – Герт грустно улыбнулся, – дотягивали в городах до старости. Мы привыкли так жить.

– Вы продали свет, и ваше солнце перестало светить, – зло сказал Котенок. – Солнце светит для людей, и если те выбирают Тьму…

Он зашипел и начал яростно умываться.

– Солнечный котенок, так что же, у них не осталось надежды? – шепотом спросил я. – Свет не вернется? Если они исправятся, пообещают…

Герт вздохнул:

– Мы пробовали. Мы просили прощения у солнца, мы убивали Летящих, мы жгли костры, стараясь разогнать мрак… И торговцев мы просили выкупить свет обратно. Но те сказали, что свет давно уже куплен у них и покупатель не хочет продавать его обратно.

– И этот покупатель – повелитель Летящих, – подытожил Котенок.

– Мы думаем так, – согласился Герт.

Котенок нервно заходил по комнате.

– Я видел его башню, – наконец сказал он. – Там тьма.

Не знаю, не знаю… Разве что свет спрятан в самых глубоких подвалах… Вряд ли все так просто, Герт.

– Что мы будем делать? – спросил я.

Котенок покосился на меня:

– Решай сам. У меня сейчас есть немного силенок. Я, наверное, смог бы открыть ту дверь.

– Смог бы? – Я вскочил, взял Котенка на руки. – Мы вернемся домой?

– Я тебя верну, – пообещал Котенок.

– А сам?

– Солнечные котята не бросают в беде мир без солнца.

– Знаешь, я тоже не бросаю в беде друзей! – разозлился я. – А потом, когда победим, сможешь вернуть меня?

– Конечно.

Герт задумчиво смотрел на нас, забыв о своей погасшей трубке. Потом спросил:

– Если я правильно понял… Там, откуда вы родом, есть Свет?

– Полным-полно! – гордо сказал Котенок. – Там его еще не продали, надеюсь.

– Но вы собираетесь помочь нам?

– Попробуем, – скромно заявил Котенок. – Я кое-что умею, да и Данька оказался не самым глупым в мире мальчишкой.

В этот момент из кухни вернулся Лэн. Перепачканный мукой, хмурый, но довольный.

– Я заслужил лишний кусок пирога, – гордо заявил он, усаживаясь за стол. – Все согласны?

Мы не спорили. Тем более что пирог оказался огромным и очень вкусным, с земляничным вареньем. Куски мы, конечно, не считали, но когда остался последний, Кэя осторожно завернула его в бумагу и убрала.

– Это… внуку, – смущенно глядя на меня, пояснил Герт. – Данька, ты не будешь мстить? Ведь правда?

Я молчал. Все ждали моих слов – и Герт, и Кэя, которой, наверное, Лэн рассказал, как все было на самом деле.

– Подожду, пока станем взрослыми, – пообещал я. – И набью ему морду… первым подходящим утром.

Котенок мрачно смотрел на меня.

– Если не попросит прощения, – неохотно добавил я.

Герт протянул руку и потрепал меня по голове.

– Ты хороший мальчик, Данька, – ласково сказал он. – Что бы ни случилось – Тьме тебя не коснуться.

От такого комплимента я засмущался и начал торопить Лэна идти домой. Перед дверью Герт остановил меня и дал узкую черную ленту.

– Не стоит Крылатым видеть твои глаза. А то они решат повторить наказание. Проделаем дырочки, и…

– Не надо дырочки, – сказал я, завязывая лентой глаза. – Это ведь просто материя. Спасибо, Герт. Спасибо, Кэя. Пирог был отличный!

И мы пошли к себе домой. Котенка я держал на руках, а Лэн придерживал меня за плечо, словно я по-прежнему был слепым. На улицах оказалось много народу, видно, время еще было раннее. Я шел и видел лица встречных. Некоторые, особенно Старшие Крылатые, улыбались. Таких было немного, очень немного. Но они были.

7. Караван

Шоки зашел только через три дня, накануне нашего с Лэном второго вылета. Нельзя сказать, что мы скучно провели это время. Я прочитал уйму книг, попадались очень интересные; каждый день тренировался с Крылом, учил Лэна приемам айкидо, рассматривал картины, которые рисовал прежний Старший Лэна, Керт. С моим новым зрением это было ужасно интересно. Например, читал я раз в десять быстрее и часто догадывался, чем кончится книга, еще на первых страницах. Такие книги я не дочитывал. А обучая Лэна приемам, я видел все его ошибки так ясно, что выправлять их было проще простого. С картинами же оказалось интереснее всего. Я их видел по-Настоящему, как раскрытые в стене окна, а не как куски раскрашенного холста. Этот Керт был отличным художником, хотя, по-моему, и не совсем хорошим человеком. Была у него картина, где над черным неподвижным морем, под серой пеленой туч, летели двумя цепочками Летящие и Крылатые. Вдали, едва различимые на картине, они сливались в один строй, улетающий куда-то в бесконечность. Картина называлась «Перед боем», только я-то видел, что никакого боя здесь нет и не будет. На другой картине падал на скалы убитый Летящий, а над ним парил Крылатый, похожий на самого Керта, если верить Лэну. Эта картина называлась «Победитель».

Летящий на ней был гордым и красивым даже в смерти. А Крылатый нарисован кое-как, словно художник стеснялся его изображать. Еще одна картина мне очень понравилась, а Лэну нет. И неудивительно. На ней был нарисован сам Лэн, сидящий с ногами в кресле и исподлобья глядящий в сторону. Там легкими красивыми мазками были нарисованы парень с девушкой, чокающиеся бокалами с вином. Лэн, глядя на эту картину, злился и говорил, что Керт был разгильдяй и бабник, но его, Лэна, это ничуть не трогало, и назвать картину «Ревность» было глупо.

Мне все время хотелось спросить, как Керт попал в плен, потому что я уже начал кое о чем догадываться. Но пока откладывал этот разговор.

Очередной наш вылет был вечером, и с самого утра мы только и делали, что наедались впрок, изредка перепархивая по комнате, чтобы размять Крылья.

Шоки я увидел сквозь дверь, начал было искать свою черную повязку, потом плюнул на это и просто сел в кресло, закрыв глаза. Лэн впустил Шоки и молча встал рядом со мной.

– Привет, – неуверенно сказал Шоки.

– Привет. Это кто? – не удержался я от маленькой мести, разглядывая Шоки сквозь плотно сжатые веки. Шоки закусил губу и отвел от меня взгляд.

– Это я, Шоки.

– Зачем ты пришел?

– У вас сегодня вылет… Патрулирование караванной тропы…

– Мы знаем, Старший Шоки, – невозмутимо сказал я. – Все в порядке.

– Собираетесь лететь? – Он сумел скрыть удивление в голосе, но не на лице.

– Конечно. Разве у меня есть другой выход?

Наверное, Шоки хотел что-то предложить, но теперь не стал. Так я и не узнал, чем же он собирался мне помочь. Помявшись, Шоки как дурак поинтересовался:

– Как глаза, Данька? Болят?

– Этого не опишешь, – честно сообщил я. – Хочешь попробовать? Так неси кинжал, он у тебя уже испытан в деле.

Шоки вскочил и выбежал из дома. В дверях повернулся и крикнул:

– Ты сам предпочел это смерти! И не смей обвинять меня! Подло, Данька! Я подыграл тебе, ты остался в живых!

Дверь хлопнула. Я раскрыл глаза и смущенно посмотрел на Лэна. Тот жестко сказал:

– Правильно, Данька. Так ему и надо. Страж порядка…

Я не стал спорить. Но чувствовал, что и сам переборщил. У Шоки-то действительно не было выхода.

– Пошли на башню, Лэн.

Лэн поднялся за мной, сунул в руки черную ленту. Криво улыбнувшись, я завязал глаза. Какая разница? Я видел до самого горизонта. И даже серая мгла все меньше мне мешала.

В моих глазах жил Настоящий свет.

– Летим! – сказал я, взмывая в низкое небо. Ударил ветер – тугие прозрачные струи, – и я скользил между ними так, чтобы Крылу доставалось меньше работы.

Лэн отчаянно поднимался следом. Его Крыло рубило воздух, протискиваясь напролом. Как хорошо иметь Настоящее зрение!

– У меня есть крылья! – закричал я над молчаливым городом. – У меня есть Настоящие крылья!

Лэн с трудом догнал меня. Я видел, как тяжело бьют воздух крылья Младшего, и капельки пота на его лице.

– Трудно? – спросил я. – Летим наперегонки?

Лэн сложил крылья и заскользил на север, к горному перевалу, откуда приходили караваны торговцев. Засмеявшись, я последовал за ним.

У перевала я догнал Лэна, поднырнул под него и схватил за руки, складывая Младшему Крыло. Лэн обвис, и я увидел в его глазах ужас.

Тьма и свет! Что же я делаю!

– Лэн, я научился летать! – крикнул я, словно бы оправдываясь. – По-настоящему! Нам теперь никто не страшен!

– А я тебя боюсь, – тихо сказал Лэн.

Я молча обнял его и заскользил вниз, притормозив у самой земли. Поставил Лэна, сложил свое Крыло. Лэн стоял по стойке «смирно» и не мигая смотрел на меня.

– Прости, – попросил я. – Знаешь, когда можешь летать так… как птица… то тянет на всякие глупости.

– Знаю, – серьезно сказал Лэн. – Хорошие Крылатые иногда сами уходят к Летящим. Они не хотят расставаться с полетом, когда становятся взрослыми.

– Так ушел Керт? – спросил я.

Лэн кивнул:

– Ему уже немного оставалось, полгода-год. Он приказал мне следовать за ним, и мы сели на башню Летящих. Тогда Керт схватил меня и сказал, что мы станем Летящими. Что нет никакой разницы, только у нас будут крылья навсегда и мы перестанем бояться тьмы. Он всегда считал, что лучше меня знает, что мне нужно…

– Лэн…

– А я не хочу перестать бояться тьмы! Я ее ненавижу!

Лэн плакал, а я все никак не мог понять, в чем дело.

– Теперь и ты! – вдруг выкрикнул мой Младший. – Тоже решаешь, что для меня лучше! Чем ты отличаешься от других?

– Прости, – только и смог сказать я. – Лэн, ты лучше всех летаешь. Я просто обалдел от того, что смог тебя поймать в воздухе.

Слезы у Лэна сразу высохли, он неуверенно улыбнулся.

– Не сердись, партнер, – попросил я. И посмотрел на него Настоящим взглядом. Лицо Лэна дрогнуло и словно растаяло, изменившись. Я видел его без малейшей фальши, и мне было немного стыдно за это свое умение. Но я знал: то, что вижу, не расскажу никому и никогда. Ни за что на свете.

Потом я сказал то, что надо было сказать:

– Лэн, можешь меня ударить. Я тебя напугал. Только давай все-таки будем еще летать наперегонки.

– Ты теперь догонишь, – грустно сказал Лэн.

– Постараюсь, – неуверенно сказал я. И Лэн сразу повеселел:

– Давай-давай. Постарайся, а то я просто летел не в полную силу.

Мы стояли посреди узкого горного ущелья, это и был тот перевал, через который шли торговцы. И уже собирались взлететь, когда Лэн схватил меня за руку:

– Тихо!

Вслушавшись, я уловил слабый стук и звяканье. Звуки приближались.

– Караван! – уверенно сказал Лэн. – Вот как удачно. Сверху его трудно заметить, торговцы обычно маскируются.

– От Летящих?

– От всех.

Вначале из-за поворота ущелья вышел высокий мужчина в пятнисто-бурой одежде, отлично повторяющей цвет скал. Я насторожился, но Лэн спокойно сказал:

– Это охранники каравана. Привет!

Охранник, положив руку на меч, подошел к нам. Следом появились еще трое, потом несколько огромных, похожих на буйволов животных, груженных тяжелыми тюками.

– Привет, Младшие, – с ноткой симпатии сказал мужчина. – Почему вы одни?

– Я Старший в нашей паре, – оборвал я его. – Когда вы доберетесь до города?

Мужчина удивленно смотрел на меня. Покачал головой:

– Откуда нам знать? Мы лишь охрана… которой будешь и ты, если доживешь. Спрашивай у торговцев.

Мгновенно утратив к нам интерес, охранник пошел дальше. Трое его товарищей обогнули нас и, не заговаривая, прошли мимо.

– Они уже считают себя выше горожан, – хмыкнул Лэн. – Тоже мне рабы каравана… Вон торговцы, идем!

Караван был большим – наверное, сотня животных, тащивших груз, десяток охранников и всего трое торговцев. К своему удивлению, я понял, что это семья – мужчина и женщина, которым было лет по тридцать, и девчонка, старше меня на год-два, рыжеволосая и загорелая. Ага! Я посмотрел на Лэна, но тот не обратил внимания на загар девчонки. Ладно, сам разберусь. И очков у них не было! Как же они видят?

– Привет! – явно стараясь выглядеть гордым и важным, сказал Лэн. – Как прошел путь? Летящие не досаждали вам в дороге?

– Мы не воюем, мальчик. Даже с Летящими. – Мужчина-торговец отошел от мерно шагающих животных и двинулся рядом с нами. – А как ваш город? Все воюете?

Лэн кивнул. Он наслаждался общением с торговцем. А я просто шел, разглядывая эту семейку коммерсантов.

Все они были смуглыми, явно от загара. У девчонки даже кончик носа шелушился – на солнце перележала, сволочь! И одеты они были отлично – все в штанах, больше всего напоминающих джинсы, и ярких свитерах, а девчонка и ее мать еще в каких-то вязаных шапочках. Ну правильно, в горах холодно. А они к холоду не привыкли, видно по всему. Из оружия только у мужчины был короткий меч – торговцы то ли полагались на свою охрану, то ли имели в запасе что-то посильнее холодного оружия.

Как они мне не понравились! Сразу и накрепко. Особенно девчонка, которая ухмылялась, разглядывая Лэна, и временами перешептывалась о чем-то с матерью, после чего обе они вполголоса смеялись. На фоне охранников в бурых маскировочных костюмах и нас с Лэном в черных Крыльях эти трое выглядели как праздные богатые туристы в районе боевых действий.

– Хочешь конфетку? – поинтересовался тем временем мужчина-торговец у Лэна. Тот с готовностью кивнул. И торговец, достав из кармана конфету в бумажной обертке, кинул ее Лэну, хотя между ними и метра не было. Лэн подпрыгнул, поймал конфету и повернулся ко мне:

– Хочешь, Старший?

Девчонка опять хихикнула. Я подошел к Лэну, взял у него конфету, уронил и наступил на нее ногой. Потом повернулся к торговцу и сказал:

– Какая жалость. Я ее уронил.

Мы с торговцем остановились, уставившись друг на друга. Караван продолжал идти. Лэн тоже замер, испуганно глядя на нас.

– Мы редко делаем подарки, – сказал наконец торговец. – Не стоит от них отказываться.

– Подарков я пока не видел, – ответил я. – Только подачку. Счастливого пути, встретимся в городе.

Расправив Крыло, я взмыл вверх. Эх, жалко, не посмотрел на торговцев Настоящим взглядом! Ладно, еще будет время.

Лэн догнал меня на пути к городу, спросил, пристраиваясь рядом:

– Зачем ты так, Данька? Конфеты у них всегда вкусные!

– Ребенок! – с неожиданной злостью сказал я. – Лэн, опомнись, нельзя же так унижаться!

– Повязку надень, нам навстречу кто-то летит, – быстро увел разговор в сторону Лэн. Я с досады чуть не влепил ему, но повязку все-таки надел и пропустил Лэна вперед.

Когда я увидел, кто летит нам навстречу, Лэн и торговцы напрочь вылетели у меня из головы. Это был Ивон. Я узнал его по полету, удары Крыла каждого человека теперь были для меня непохожи, как почерк.

– Работаешь поводырем? – крикнул Ивон, зависая над нами. – Отлично, Лэн! Ты хороший партнер для труса.

А как ты, Старший из чужого города? Повязка не жмет?

Я взмыл вверх и приставил острие меча к его горлу. Как он перепугался!

– Ты же теперь слепой! – закричал Ивон, даже не делая попыток увернуться. – Ты слепой!

– Мне хватает слуха, – заявил я. – Как тебе мой клинок? Острый?

– Крылатые не убивают друг друга! – с противным повизгиванием в голосе крикнул Ивон. – Лэн, останови его!

Лэн парил рядом, наслаждаясь происходящим.

– Ивон, у вас прекрасный обычай наказывать трусов, – сказал я. – Но теперь я ввожу новый. Наказывать подлецов.

Ударив со всего размаху, я рассек его правое крыло. Ивон закувыркался, падая вниз. Секунду я провожал его взглядом, потом сложил крылья и бросился следом.

Поймал я Ивона у самой земли. Схватил за волосы и довольно резко затормозил – в ладони остались вырванные с корнем пряди. Ивон верещал, как поросенок.

– Запомни, – опускаясь рядом, сказал я. – Нельзя быть подлецом. Никогда. Повторяй это по утрам. И может быть, доживешь до дня, когда Крыло откажется тебя держать.

На всякий случай я ударил и по левому крылу Ивона, а тот стоял, в ужасе глядя на меня и не пытаясь снять свой арбалет. Потом я взмыл вверх. Так быстро, что пущенная вдогонку стрела меня не догнала.

– Что ты с ним сделал? – спросил Лэн, дожидавшийся меня в небе. – Убил?

– Нет, порезал Крыло. Пусть идет в город пешком.

– Это позор, – серьезно сказал Лэн.

– Надеюсь. Как ты думаешь, он дойдет?

– Да что с ним, гадом, сделается? Сам доползет или караванщики подберут. Он как раз на их тропе.

– Полетели домой, – отбрасывая сомнения, сказал я.

* * *

Мы приземлились на площади – там, где меня ослепили три дня назад. И пошли в сторону нашего дома. Люди провожали меня взглядами, кто испуганными, кто удивленными. На полпути нам попался Шоки. Лэн с грустным видом тронул меня за плечо, я остановился, глядя перед собой сквозь черную повязку.

– Рад, что у вас получился вылет, – подходя, сказал Шоки. – Ты прекрасно летаешь, я видел. Прости.

И злость на него у меня почти пропала.

– Шоки, нельзя быть рабом законов, – сказал я. – Иначе будешь рабом и во всем остальном. Над горами мы встретили Ивона. У него возникли проблемы с Крылом, так что он придет домой пешком и не совсем в срок. Не беспокойтесь зря.

– Ничего не понимаю… – признался Шоки. – Данька, как ты это делаешь?

– Караван придет в город к завтрашнему утру, – словно не слыша вопроса, сообщил я. – Можете решать, кто будет к ним наниматься. И считайте, что мы с Лэном уже нанялись охранять их от нашего города до города торговцев.

– Вы уходите? – словно не веря своим ушам, воскликнул Шоки.

– Пойдем, Младший, – велел я Лэну, и мы пошли прочь. Метров через десять Лэн не выдержал:

– Данька, ты серьезно?

– Вполне.

– Но ты даже не спросил меня! Может, я не хочу уходить!

Я вспомнил Лэна таким, каким видел его Настоящим взглядом. И поинтересовался:

– А ты что, не хочешь?

Лэн молчал.

– Мы пойдем в город торговцев. Мы вытрясем все их тайны. Мы узнаем, где они ухитряются так лихо загорать, – постепенно распаляясь, говорил я. – И не смей врать, что ты не мечтаешь удрать из своего города!

Лэн ответил, когда мы уже подошли к дому:

– Да, мечтаю. Мне не нравится мой город! Только лучше бы ты не получил это свое Настоящее зрение и не видел меня насквозь! Данька, я не хочу, чтобы за меня решали!

Домой мы вошли молча. Каждый сам по себе. Лэн достал буханку, нарезал и принялся мрачно жевать черствый хлеб. Я таким самоуничижением заниматься не стал, выудил кусок вяленого мяса и с чувством вгрызся в него.

За этим занятием нас и застал Котенок. Он, наверное, мирно спал наверху, но почувствовал наше возвращение и сбежал вниз.

– Ого, – только и сказал Солнечный котенок, забрался на стол и улегся между нами.

С минуту он молчал, разглядывая то меня, то Лэна. И я со стыдом понял, что уж он-то все увидит действительно насквозь. Не спрячешься.

– Лэн, я буду говорить с тобой, – строго начал Котенок.

– Почему? – вскинулся Лэн. – Я ни при чем! И вообще с Данькой не ссорюсь.

– Я буду говорить с тобой, потому что с Данькой сейчас говорить бесполезно, – продолжил Котенок так же сурово. И сердце у меня сжалось. Это как бесполезно?.. – С Данькой сейчас большая беда, очень большая. Он получил немного Настоящего света и стал видеть Настоящим зрением. И сразу же решил, что теперь превратился в доброго героя, который видит всю правду и лучше всех знает, что кому надо делать. Попутно возвращая свет целому миру.

– Неправда! – завопил я. Но Котенок взглянул мне в глаза, и я осекся.

– Можешь выйти, – сказал Котенок. – Я говорю не с тобой, а с твоим единственным Настоящим другом. Лэн, у Даньки на радостях все перепуталось. Он думает, что если в его глазах – свет, то он ничего плохого сделать не может. А это не так. И Свет, и Тьма – это просто силы. Конечно, светом трудно сделать черное дело, а тьмой – высветить зло. Трудно, но можно. Будь ты хоть весь светящийся, это тебя не застрахует от ошибок и скверного характера.

– Так что же делать? – тихо спросил Лэн. – Чем я могу помочь?

– Прощай Даньку, когда он тебя обижает. Пойми, что он на самом деле хочет сделать все как лучше. Просто он теперь видит всех такими, какие они есть на самом деле, а иногда надо смотреть, какими они хотят быть.

– Хорошо, – сказал Лэн.

– И еще. Спорь с Данькой не потому, что он позабыл спросить твоего согласия – он же просто знал, что ты согласишься. Спорь с ним, когда он будет на самом деле ошибаться.

Лэн молча кивнул.

– А теперь, – поднимаясь, сказал Котенок, – я выйду и снова зайду. И когда вернусь, здесь все должно быть по-другому.

Когда Котенок вернулся, на столе для него стояло полное блюдце сливок, а в кресле напротив ждали мы с Лэном.

– Ого, – вновь сказал Котенок. Но совсем с другой интонацией. Лакнул для пробы сливки и одобрительно кивнул. – Как это у вас получилось?

– Сливки, что ли? – притворно удивился Лэн. – Их еще целый кувшин.

– Да нет же! Мяу! – прикрикнул Котенок. – Не морочь мне голову, ты прекрасно понял вопрос!

Мы с Лэном переглянулись и рассмеялись.

– Да никак, – ответил я за Лэна. – Мы просто посмотрели друг на друга, потом Лэн достал сливки, а я блюдце. Потом мы сели и стали тебя ждать.

– Пойдет, – решил Котенок. – Главное – без всяких глупых извинений и клятв в вечной дружбе. В общем, начинаем военный совет. А тебе, Данька, персональное напоминание: осторожнее с Настоящим зрением.

– Мы нашли торговцев, – первым начал Лэн. – Они завтра будут в городе, и Данька уже успел с ними поссориться.

– И за дело, – подхватил я. – Их трое, не считая охраны. Мужик с женой и дочка, противная, как ведьма. Мужик дал Лэну конфетку, кинул, как собачке! Я ее растоптал. А девчонка загорелая, она недавно была на солнце!

– Ты уверен, что этот торговец хотел обидеть Лэна?

– Нет, но…

– А ты знаешь, что торговцы плавают на своих кораблях в разные миры и их дети вовсе не обязаны быть бледными, как вареная рыба?

Я молчал. Потом опустил глаза и признался:

– В общем, я, наверное, дурак. Я решил, что нам надо попасть в город торговцев и узнать…

– …где они прячут солнышко, – сладким голосом закончил Котенок. – Сказочек начитался. Но в город торговцев нам действительно надо.

– Да? – обрадовался я. – Зачем?

– Узнать, кто купил у них свет. Узнать, почему они не воюют с Летящими. Что они им такое продают или что покупают, почему никого не боятся. И зачем им тогда нужна охрана? Города на торговцев чуть ли не молятся, с Летящими у них все шито-крыто. А охрана с караванами идет.

– Правильно, – сказал я. – Котенок, ты куда лучше, чем я, все рассчитал!

– Это потому, что я не полагаюсь только на внешность или только на сущность, – объяснил Котенок. – А ты вначале сделал все выводы из внешности торговцев, а потом – из сущности Лэна. Вот и двойная ошибка.

– Данька! – неожиданно спросил Лэн. – Ты что, и вправду видишь меня насквозь?

Он напряженно ждал ответа, и я соврал. Кому же приятно, что ничего нельзя сохранить в тайне, пусть даже и от друга:

– А чего тебя видеть? Ты и так как на ладони. Буду я на тебя силы тратить!

Лэн немного успокоился. Вздохнул и сказал:

– Данька прав, надо пойти в город торговцев. Я тоже давно хотел там побывать… Только вначале надо попросить Шоки, чтобы наш дом никому не отдавали, а то я к нему привык, – неожиданно закончил он.

Поговорить с Шоки? Я шмыгнул носом, представляя такой разговор после нашей сегодняшней перепалки. И Лэн великодушно пообещал:

– Я сам с ним поговорю. Знаю, что он меня не очень любит, ну да это будет честная просьба… Шоки не откажет. Сейчас и пойду.

– Давай-давай, – подбодрил его Котенок. – Я пока обдумаю, что нам с собой взять. И пороюсь в твоих шкафах, не против?

– Да хоть все перерой! – весело сказал Лэн, вставая. – И еще… вы меня рано не ждите. Я зайду попрощаться к маме.

– Вот мы дураки, – сокрушался Котенок, когда Лэн вышел. – Совсем забыли, что он еще ребенок, у которого есть мама… Данька, а ты чего ревешь? А?

– Волшебник несчастный! – крикнул я, пряча лицо в ладони. – У меня тоже есть мама! А я даже попрощаться с ней не могу!

Часть вторая

Торговцы

1. Мы уходим из города

С самого утра мы собирались. Много вещей с собой брать не стоило, даже если бы мы пошли, а не полетели. Выбрали лучшее оружие (выбирал Лэн), теплую и красивую одежду, немного еды. Ну и конечно, по новому Крылу, про запас.

Торговцы пришли в город к обеду. Караван медленно втянулся на площадь, охранники заставили животных улечься, а мужчина-торговец подошел к ожидавшим его взрослым и принялся торговаться.

Это, конечно, только так говорится – торговаться. На самом-то деле он сообщил свои условия, а у взрослых особого выбора не было. Торговец предложил отдать почти половину груза – пищу, ткани, оружие, если десять молодых мужчин наймутся к какому-то герцогу из другого мира. Торговец подчеркнул, что в том мире есть солнце и мужчинам дадут Крылья, поднимающие большой вес. Так что они смогут летать, как в детстве.

Желающих нашлось немало. Взрослые даже заспорили между собой, но постепенно договорились. Как я понял, через пять лет они могли вернуться обратно, или наняться к другому человеку, или еще на пять лет остаться у герцога, на этот раз уже не бесплатно, а получая деньги для себя. Многие мужчины сразу стали говорить, что они вернутся через пять лет. Но я им не поверил, да и остальные тоже. Разве можно променять солнце, Крылья и службу в гвардии герцога на темный, мрачный мир, где они не могут летать?

Когда все было обговорено и взрослые принялись разгружать тюки, мы подошли к торговцу.

– Мы хотели бы наняться к вам, – начал я.

Торговец удивленно приподнял брови:

– Никогда бы не подумал. Ты же не слишком уважаешь нас, мальчик.

– Мы хотим наняться ненадолго, – пояснил я. – Просто чтобы дойти до вашего города.

– Да? – Торговец, похоже, откровенно забавлялся. – А дальше?

– Посмотрим, думаю, для Крылатых найдется занятие и там.

– Возможно, возможно. – Торговец кивнул. – Знаешь, мальчик, мне кажется, что ты считаешь нас врагами. И поэтому я соглашусь на вашу просьбу. Понимаешь?

– Думаете, мы вас полюбим?

– Не обязательно. Но у нас так мало врагов, что мне хочется понаблюдать за вами вблизи.

– Честный ответ, – признал я.

– А в нашем деле врать невыгодно. – Торговец протянул руку, словно собирался погладить меня по голове. Я отстранился, и он сделал вид, что ничего не произошло. Сказал: – Не думаю, что вам придется работать в пути. Но предлагаю плату: по пять монет каждому. Это хорошие деньги.

– По семь монет, – сказал я. Торговец удивленно посмотрел на меня. Я добавил: – По семь. Торговаться я умею.

– Не думаю. Но ладно, по шесть.

– Идет. – Теперь я протянул ему руку, и торговец с серьезным видом пожал ее.

– Мы отправимся через два часа. Отдыха в вашем городе не будет, мы спешим. Так что не опоздайте, ждать не собираюсь… Да, тебе можно задать вопрос?

– Конечно.

– В горах ты был без повязки на глазах. Зачем она тебе в городе?

Я растерялся. Я и думать забыл, что в горах снимал повязку. И какое это нелепое зрелище – мальчик с плотно завязанными глазами, который ведет себя, словно все видит. Может, сказать, что мы играем? Но какие тут игры, кроме «Крылатых и Летящих»… Оглядевшись, я убедился, что рядом никого из горожан нет. И стянул с глаз черную ленту.

– Так лучше?

– А зачем была нужна повязка?

Я не ответил. Вместо этого посмотрел ему в лицо Настоящим взглядом. Но прежде чем успел увидеть торговца, тот вздрогнул как от удара, быстро достал из кармана и надел большие черные очки. Вроде солнцезащитных, с зеркально-черными стеклами.

Сквозь эти очки я не видел.

– Так лучше? – повторил мой вопрос торговец.

– Нет, – сказал я и снова завязал глаза черной лентой.

– Очень жалею, что заключил с тобой договор, – заявил торговец. – Ты не согласишься его расторгнуть?

Здорово, что он так серьезно относится к обещаниям…

– Нет, не соглашусь.

– Через два часа мы уходим. – Торговец отвернулся и зашагал вдоль каравана. Интересно, а как он видит во тьме? В черных очках… И как видел раньше, без всяких очков?

– Лэн, бежим за вещами, – сказал я.

– У нас же два часа…

– Фига с маслом, а не два часа. Быстрее.

И мы рванули домой. Там торопливо надели рюкзаки (Лэн сунул себе за пазуху Котенка – нечего его показывать раньше времени) и побежали обратно. Караван уже готовился в путь. Охранники, старые и новые, пинками поднимали буйволов, торговец что-то объяснял удивленным взрослым, его жена и дочка шли по улице, ведущей из города, словно показывая путь. Я помахал торговцу рукой. Тот сделал вид, что не заметил, пожал руки нескольким взрослым и зашагал за караваном.

– Пойдем, Лэн, – сказал я.

– Может, спросим, не надо ли чем-нибудь помочь?

– Плохой из тебя солдат, Лэн. Кто же напрашивается на работу? Не бойся, этот тип в черных очках про нас не забыл. Наоборот, только о нас теперь и думает. Пошли.

И мы побрели вслед за караваном, едва удерживаясь от искушения взмыть в воздух. С нами не прощались. Только Лэн помахал рукой нескольким мальчишкам и сказал мне, что Младший Ивона стоит в толпе с убитым видом. Наверное, переживает за своего опозоренного Старшего.

Первые три дня мы совсем ничего не делали. Караван неторопливо шел по горным дорогам, каждую пару часов останавливаясь минут на пятнадцать. Еще один двухчасовой привал был днем, а для сна торговец отводил всем десять часов. Те охранники, что шли с караваном с самого начала, на нас почти не обращали внимания. Они болтали между собой, вспоминали каких-то знакомых из города – наверняка города торговцев, рассуждали, куда первым делом отправятся, когда вернутся домой. Взрослые из нашего города вели себя приветливее. Я все время ловил их удивленные взгляды, потому что черной повязки с глаз не снимал, но вопросов они не задавали. Вечером все ставили палатки, торговцы забирались в свою, охранники, кроме стороживших ночью, – в свои. Взрослые из нашего города ставили несколько палаток, но обычно полночи просиживали в одной, потягивая крепкое вино из кожаного бурдюка, что выдавал им каждый вечер торговец. Разговоры их сводились к тому, что они прекрасно помнят, как владеть Крылом, цену себе знают и, заработав побольше денег, построят дом в самом солнечном месте, какое только найдут. О том, чтобы вернуться обратно, никто уже и не заикался. Мы с Лэном тоже устраивались со взрослыми и тихонько сидели в углу, слушая их рассуждения. К нам относились неплохо, вроде даже с уважением. Я не сразу понял, что взрослые по-своему расценили наш уход из города. Они решили, что мы не хотим воевать с Летящими и дожидаться возраста, когда можно уйти с торговцами в другой мир, а собираемся удрать прямо сейчас.

Котенка мы от них не прятали. Просто он притворялся обычным, неговорящим и нелетающим, а свет свой делал как можно слабее. Кошки в городе были, хоть и немного, и никто Котенка в волшебных свойствах не заподозрил.

Когда мы уходили от взрослых в свою палатку, то устраивали маленький военный совет. Но обсуждать было почти нечего. Куда идем – не знаем, от кого обороняем караван – тоже. Вся семья торговцев стала носить черные очки, и Настоящим взглядом на них не посмотришь. Я пробовал смотреть по-Настоящему на охранников каравана, но ничего толком не увидел. Они были такими, какими и казались. Я раньше думал, что это очень хорошая черта – быть простым и открытым, а теперь понял: когда у человека нет внутри никакой тайны, ни плохой, ни хорошей, то он делается как неживой.

Только на третий день что-то изменилось. Вначале засуетились охранники. Теперь двое шли далеко впереди, проверяя все подозрительные места на тропе, а еще трое внимательно следили за небом. Торговец подошел к взрослым нашего города, поговорил с ними, потом дал каждому по пять монет – больших кругляшей из прозрачного камня вроде хрусталя. Мужчины подаставали оружие и тоже рассеялись по каравану среди охранников.

Потом торговец подошел ко мне.

– Пора отрабатывать плату, – вместо приветствия сказал он.

– Плати, – пожал я плечами.

Торговец без споров выдал мне десять монет, поколебался, потом добавил еще две. Я спрятал их в карман на Крыле и спросил:

– А где можно их потратить?

– В нашем городе, – не удивляясь, сказал торговец. – Теперь готовы работать?

– Да.

– Сейчас мы выйдем в заболоченную долину. Посреди нее – островок, на котором стоит башня.

– Башня Летящих?

– Конечно. Караван дойдет до островка, к нам выйдут Летящие, и я буду говорить с ними. Обычно никаких подвохов не бывает, но надо все предусмотреть. Я хочу, чтобы ты со своим напарником проверил дорогу до башни – это километров десять – и убедился, что на ней нет засады. Потом вы вернетесь и будете охранять мою семью. Летящие не должны вас увидеть.

– Значит, вы с ними торгуете, – сказал я.

– Иначе никакой охраны не хватило бы. К тому же мне выгодно торговать со всеми. Это моя работа.

Спорить было глупо, а говорить, что он поступает подло, еще глупее. Я промолчал.

– Еще вопрос, мальчик. Откуда у тебя Настоящее зрение?

– Заметили? – полюбопытствовал я.

Торговец снял очки и помахал ими.

– Это стекла, наполненные тьмой. В них ничего не увидишь на свету, зато прекрасно видно во мраке. И очень хорошо замечаешь черные стороны в людях.

– Значит, изучали меня? – Я едва смог сдержаться.

– Пробовал. В твоих глазах Настоящий свет, он слепит меня. Полагаю, тьма в моих очках точно так же мешает тебе.

Я почувствовал к нему легкое уважение.

– Мешает. Поэтому я вам не доверяю.

– Твое право. Бывали уже люди, которые считали нас, торговцев, виновными во всех бедах. Они приходили в наш город в поисках зла, но… Ладно, разбирайся сам. Но пока ты ошибаешься.

– Откуда у вас эти очки? – выкрикнул я. – Их делают Летящие?

– Да. А я с ними торгую. Вещи не виноваты ни в чем, очки тьмы можно использовать для самых добрых дел. Я торговал бы и Настоящим светом, останься он здесь…

– Его нет, потому что вы его продали! – крикнул я.

И, отвернувшись, пошел к Лэну. Тоже мне философ торговый! Торгую всем, чем выгодно! Вещи не виноваты… Знаем, и на Земле такое говорят, когда продают оружие и наркотики. Ладно, придем в их город – разберемся.

– Лэн! – крикнул я, увидев своего Младшего. – Хочешь размяться?

Он неуверенно улыбнулся:

– Летим?

– Да. Задание от нашего доброго нанимателя.

Ничего больше не спрашивая, Лэн расправил Крылья и взмыл вверх. Я увидел, какими взглядами проводили его взрослые. Неудивительно, я бы на их месте тоже помирал от зависти…

Раскрыв Крылья, я поднялся следом. Легко, даже легче, чем Лэн. В полете я сразу сорвал черную ленту, сунул ее в карман, огляделся. Нашел поток воздуха, несущийся в нужном направлении, и подставил ему Крыло.

– Куда мы летим? – добираясь ко мне напролом, через все воздушные течения и омуты, спросил Лэн.

– По караванной тропе. Она ведет в долину, а там…

– Там – башня Летящих, – мгновенно меняя тон, крикнул Лэн. – Данька, там Летящие!

– Знаю. Но торговец туда и направляется. Думаешь, везет остатки товаров для другого города? Ничего подобного! Для Летящих!

Ничего больше не говоря, Лэн полетел над тропой. Я – следом. Мы летели низко, метрах в двадцати, чтобы хорошенько рассмотреть все щели в камнях. Но засады не было. Я сразу это понял, потому что с моим новым зрением Летящие, окутанные тьмой, видны были бы даже в укрытии.

Вылетев из ущелья, где лежала тропа, мы оказались над болотом. Точнее, над небольшой долиной, залитой грязью, от которой шел резкий, даже на высоте чувствовавшийся запах.

– Вон она, башня Летящих! – сказал Лэн, притормаживая. Мы зависли рядом. Я посмотрел вперед – и впервые увидел жилище Летящих.

Посредине болота был маленький скалистый островок. А из него, сложенная из такого же серого камня, поднималась вверх тонкая башня. Не очень уж и мрачная на вид, высокая – метров сорок. Верх башни опоясывал узкий выступ – с него Летящие, наверное, и стартовали.

Мы медленно подлетели ближе. Башня казалась мертвой. Лишь когда до нее осталось метров двадцать, я увидел узкие окна-амбразуры. И в них дрожала тьма.

– Летим обратно, Лэн, – прошептал я. Мне стало не по себе и сразу захотелось вернуться к каравану.

– Нам не надо нападать? – дрожащим голосом спросил Лэн.

– Зачем? Торговец с ними не ссорится, он просто боится засады.

– Зато мы с ними воюем…

– Лэн, один Летящий погоды не сделает. А сколько их в башне?

– Не знаю. Иногда они живут поодиночке, иногда группами…

От башни потянуло холодом. И я почувствовал взгляд – тяжелый, ненавидящий взгляд сквозь ночь. Словно блеснули во мраке черные очки торговца.

– Летим! – крикнул я, разворачиваясь. Лэн ударил крыльями, взмыл на несколько метров. Вовремя. Из бойницы, откуда я почувствовал взгляд, со свистом вылетела короткая стрела. Пронзила воздух там, где только что парил Лэн, и понеслась вниз, к болоту.

Ох и рванули же мы от башни! Те крохи воинственности, что были у Лэна, сразу куда-то делись, он удачно поймал ветер – словно от страха у него появилось Настоящее зрение, и я догнал его лишь над скалами. Сложив крылья, мы ворвались в ущелье и понеслись к каравану.

– Ненавижу! – крикнул Лэн, не замедляя полета. – Как я их ненавижу, Данька! Если мы вернем свет, они умрут?

– Не знаю, – признался я. – Может, удерут, а может, погибнут. В них мрак, они должны бояться света…

Спланировав, мы опустились посреди каравана. Я заметил, что несколько охранников с арбалетами держали нас на прицеле, пока не убедились, что мы – Крылатые.

Торговец быстрым шагом подошел к нам, и Лэн тут же напустился на него:

– В нас стреляли из башни! А вы хотите с ними торговать!

– А зачем вы подлетали к башне? – поинтересовался торговец. – Я этого не требовал, мальчики. Вы должны были лишь проверить тропу!

Лэн сразу примолк. Наверное, с дисциплиной у Крылатых было строго.

– Боюсь, что вы создали проблемы, – продолжал торговец. – Ладно, теперь уже поздно об этом говорить. Ты, Младший, будешь охранять мою дочь, а ты, – он указал на меня, – мою жену.

Меня такой расклад вполне устроил. Мы с Лэном быстро, чтобы не нарваться на лишние упреки, отошли в сторону. Лэн хмуро покосился на торговца, который беседовал с охранниками, расстегнул Крыло и достал из-за пазухи Котенка.

– Так ты что, с нами был? – поразился я.

Котенок спрыгнул на землю и сердито ответил:

– Был? Если кто-то, не спрашивая моего согласия, взлетает, оставив меня под одеждой, то особого выбора нет. Был! Восторгался пейзажем, болотными ароматами и вашим стремительным полетом обратно.

– Извини, – смущенно сказал Лэн. – Что нам сейчас делать?

– То, что велел торговец. Вы же у него на службе. А мне уж позвольте некоторое время передвигаться самостоятельно.

Котенок проскользнул между размеренно шагающими животными и скрылся в скалах. Как он ни старался, но шерстка его чуть-чуть светилась. Хорошо хоть, что все сейчас были заняты.

– Пошли, Младший, – сказал я. – Приступим к охране женщин и детей.

– Тебе хорошо, – огрызнулся Лэн. – Эта… торговка… на тебя и внимания-то не обратит. А девчонка меня за пять минут достанет.

Но тут Лэн ошибся. Не знаю, быстро ли его достала девчонка, а вот меня жена торговца вывела из себя минуты за три. Я подошел к ней, когда она вооружалась. Из какого-то тюка достала короткий широкий меч без ножен, закрепила его в петле на поясе, потом стала задумчиво разглядывать пару кинжалов, явно решая, какой из них лучше.

– Я буду вас охранять, – чувствуя, как нелепо звучат мои слова, произнес я.

Торговка посмотрела на меня, потом прицепила к поясу оба кинжала и согласилась:

– Охраняй.

Как полный идиот я поплелся за ней. Но через пару шагов женщина обернулась и спросила:

– Тебе сколько лет, мальчик?

– Тринадцать.

– И давно ты воюешь?

– Недавно.

– А чего тебе больше всего хочется?

– Не выполнять последнее задание! – не выдержал я. А торговка неожиданно засмеялась:

– Молодец… Ты молодец, паренек. К Реате тоже приставили охрану?

– Чего? – не понял я.

– Реата. Моя дочь. К ней приставлена охрана? – словно больному разъяснила женщина.

– Приставлена. Ее Лэн будет охранять.

– Ребятишки… – с неожиданной жалостью произнесла она. – Да вас самих охранять надо… Как вас матери-то отпускают?

И я взорвался:

– Вам-то что с того? Не прикидывайтесь добренькой! Вы на этой крови жиреете! И плевать я на вас хотел!

– Бедный мальчик, – вздохнула женщина. – Я не обижаюсь.

Она пошла дальше, а я плелся следом, злясь и на себя, и на нее, и даже на Лэна – за компанию. Караван долго тянулся по ущелью, остановившись наконец у кромки болота. Летящих нигде не было. Мы ждали.

– Почему у тебя такие странные очки? – поинтересовалась вдруг женщина. Я даже не сразу понял, что она имеет в виду черную ленту, которой я завязывал глаза. Действительно похожую на очки Крылатых, только непрозрачную.

– Новая модель, – съязвил я. – Сами разработали, без вашей помощи.

– И хорошо видно в темноте?

– Великолепно! А вы как видите без своих черных очков?

– Линзы, – просто объяснила женщина. – Такие же, как очки, но крепятся прямо на глаза.

– Я знаю, что такое контактные линзы, – с разочарованием от того, что тайна зрения торговцев оказалась столь простой, сказал я.

Женщина посмотрела на меня с удивлением, но промолчала. Повернулась в сторону башни.

– Кажется, летят… Видишь?

Я видел. С вершины башни падали вниз, разворачивали крылья и неслись к нам неясные тени Летящих. Их еще трудно было разглядеть, слишком далеко стояла башня, но я попытался всмотреться Настоящим взглядом…

Летящих было не меньше дюжины. И в руках каждого сверкал металл… нет, не то, он вроде бы и сверкал, но одновременно казался черным. Чертовщина какая-то…

– Они всегда летят с мечами? – чувствуя, как дрожит голос, спросил я.

– Иногда – да, – ответила женщина. – Не бойся.

– У них странные мечи, – не думая о том, что моя неосведомленность подозрительна, сказал я. – Словно из слепящего мрака…

– Что?! – Жена торговца схватила меня за плечи, уставилась в лицо, словно готова была сорвать с глаз черную ленту. Потом повернулась и закричала: – У них мечи тьмы! Они нападают! Приготовьтесь!

2. Я делаю выбор

Когда Летящие обрушились на караван, я не знал, что мне делать. Легко сказать – обороняй такого-то человека от нападения сверху. А как это сделать? Взлететь? Если я буду болтаться над самой землей, то лучшей цели для Летящих и не придумаешь. Если же буду летать как обычно, то жена торговца останется без прикрытия.

А как бы я с ней ни ссорился, она была человеком. И я обещал ее защищать.

Поэтому я просто стоял, приготовив Крыло. Охранники и мужчины из города стреляли по врагам из арбалетов. Особой пользы от этого не было – трудно попасть в быструю воздушную цель тяжелой арбалетной стрелой. Но все же Летящие снижались с опаской, и стоило им попытаться стащить с одного из буйволов тюки, как к ним устремлялись сразу несколько человек. Забавнее всего было, что животные на происходящее никак не реагировали, наверное, их приучали не бояться Летящих. Я даже немного расслабился, решив, что вся цель нападавших – украсть несколько тюков с товаром.

Жена торговца явно была другого мнения. Она стояла с обнаженным мечом в руках, настороженная и собранная, потом крикнула:

– Мальчик, где Реата?

– Откуда я знаю?

– Где Реата и твой друг? Найди их!

– Мне приказано охранять вас, – крикнул я и увидел, как с неба пикируют на нас две тени. – Берегитесь!

Мы отпрыгнули в разные стороны, а между нами тяжело приземлились Летящие. Лица их скрывали маски, и я не мог понять, сколько им лет. Судя по фигурам – вполне взрослые.

– Не сопротивляться, – приближаясь ко мне, сказал Летящий. – Быть послушным.

Второй шел к женщине. Но по ее ухмылке и плавным движениям меча я понял, что так просто Летящим жену торговца не взять. Расправив Крыло, я взмыл в воздух.

Мой враг словно ждал этого. Со странным протяжным воплем он взлетел следом. Мощно и неуклюже, напролом через нисходящий воздушный поток. Дурачок… Я засмеялся, выхватывая свой меч, и спикировал на едва оторвавшегося от земли врага.

Навстречу мне ударила полоса пылающего мрака. Отчаянным движением я вывернулся – меч Летящего лишь задел левое крыло.

Никогда не думал, что боль раненого Крыла передается человеку! Мне казалось, что удар пришелся по руке, что плечо рассечено мечом мрака. Из последних сил я взмыл выше, извернулся, сорвал с глаз черную повязку. Сейчас мне понадобится все Настоящее зрение, которым владею…

Летящий стремительно нагонял меня. Да, у него была невыгодная позиция – снизу. Зато с его чудовищным оружием мой меч сравниться не мог. Я раскинул крылья и посмотрел на Летящего, пытаясь предугадать его движения. Наши глаза встретились.

С отчаянным криком Летящий выпустил меч, закрыл лицо-маску руками и начал падать. У самой земли он выправился и рывками, неуверенно, полетел над болотом – к башне.

Догонять его я не стал. Я бросился на помощь жене торговца. Только она в моей помощи не очень-то и нуждалась. Своим коротким мечом она прекрасно парировала удары Летящего, и тот неуклюже отступал. Но мое появление все же помогло. Услышав шелест крыльев, Летящий обернулся. И жена торговца, выхватив один из своих кинжалов, метнула в него.

Тонко взвизгнув, Летящий раскинул крылья, словно собираясь взлететь. Но не смог и грузно повалился на землю. Нож торчал у него между лопаток – мне показалось, что я вижу жиденький дымок, сочащийся из раны вверх и тут же оседающий, черной моросью покрывающий землю. Летящий дернулся и затих.

И в тот же миг хлопанье крыльев наполнило воздух. Летящие, до той минуты дравшиеся с охранниками или молчаливыми тенями скользившие над самой землей, разом взмыли вверх и понеслись к своей башне.

– Всегда так, – очень спокойно сказала женщина, подходя ко мне. – Стоит одного уложить, и проблем нет…

Я посмотрел на нее, потом на мертвого Летящего. Тот словно съежился, врос в землю, его сотканные из тьмы крылья опали, мягкими складками обтекая тело.

– Вы уже дрались с ними? – спросил я.

– Бывало. Сейчас он начнет каменеть.

– Что?

– Превратится в камень. А ты мне помог, мальчик. Как тебя звать?

– Данька.

– Никогда не слышала такого имени. Меня зовут Гарет.

– Очень приятно, – буркнул я, провожая взглядом улепетывающих врагов. Вокруг перекликались охранники, слышался чей-то смех. Похоже, потерь не было.

– Тяжело летят, гады, – тем временем сказала жена торговца. – Сперли пару тюков, не иначе.

– И что теперь? – поинтересовался я.

– Теперь? Подождем, пока они не вернутся для настоящей торговли.

Я чуть не сел:

– Вы будете с ними торговать?

– Конечно. Война войной – дело делом. Они порой нас проверяют на прочность, все надеются выгадать…

Гарет сплюнула, словно мужчина, и насмешливо продолжила:

– Только это им влетит в убыток. Теперь муж поднимет цену, а они и пикнуть не посмеют.

Я поглядел на убитого ею Летящего и с удивлением понял, что тот уже окаменел. Превратился в черную зализанную глыбу, сохраняющую очертания тела.

– Данька, а что с твоими глазами? – вдруг поинтересовалась женщина. – Они светятся или у меня лгут линзы?

– Светятся, – доставая из кармана черную повязку, ответил я.

– И то, что ты видишь без очков, связано с этим?

– Не ваше дело, – огрызнулся я и пошел мимо топчущихся на месте быков. Интересно, как дела у Лэна…

Навстречу мне попались несколько охранников, но я уже надел свою «повязку», и те ничего не заподозрили. Лишь один проводил меня взглядом… но не враждебным, а скорее смущенным и виноватым.

Торговца и его рыжую дочку я нашел у самого края болота. Они о чем-то оживленно спорили, торговец держал девчонку за плечо, а та все норовила сбросить его руку.

– С вашей женой все в порядке, – сказал я, подходя.

Торговец кивнул. Вяло как-то кивнул, отводя глаза… И сразу же потянул из кармана очки – прикрыться от Настоящего взгляда. Мне стало нехорошо.

– Что случилось? – спросил я.

– Реату чуть не украли, – хмуро сказал торговец.

Мне показалось, что я понял, к чему он клонит, и перешел в наступление:

– Не украли же! Значит, нечего нас обвинять!

Торговец молчал, а его противная дочка шмыгнула носом.

И тут я понял.

– Где Лэн? – обмирая, прошептал я. – Где Лэн?

– Рассказывай, – хлопая девчонку по плечу, сказал торговец. Посмотрел на меня и добавил: – Мне очень жаль, можешь поверить. Я понимаю, что такое друг, тем более у вас, Крылатых.

Я молчал, глядя на Реату. Та, не поднимая глаз, пробормотала:

– Мы стояли, и Лэн все нудел, чтоб я осторожно себя вела, ну я разозлилась и отошла…

– Где он, дура?! – заорал я.

– Его Летящие утащили, Данька, – сказала девчонка. Вздохнула и с нелепой гордостью добавила: – Он меня смело защищал.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – неожиданно поразившись ее словам, спросил я.

Реата пожала плечиками:

– Он твое имя выкрикнул, когда его утащили…

Снова вздохнув, Реата самокритично сказала:

– Не надо было мне отходить от каравана…

Я почувствовал, как внутри у меня все похолодело. Положил руку на меч и пошел к девчонке. Сам не знаю, что я собирался делать.

– Осторожно, Крылатый, – тихо, но с угрозой сказал торговец. – Не ошибись.

Я продолжал подходить к ним. И тут между нами мелькнуло светящееся пятно. Солнечный котенок прыгнул на камень передо мной и сказал:

– Он прав. Не ошибись.

Реата охнула, торговец отступил на шаг. Если они и обращали внимание на Котенка, то видели его несветящимся и неговорящим. Но мне на них сейчас было наплевать.

– А ты еще указываешь?! – крикнул я Котенку. – Где ты был? Почему бросил Лэна?

Котенок провел лапкой по мордочке, потом кивнул и сказал:

– Допускаю. Я виноват. Наказывай меня, а не эту глупую девочку. Тем более что ее отец вряд ли позволит тебе рукоприкладство.

Сев на камни, я заплакал. Повязка мешала, я стянул ее и бросил в топь. Не буду больше ни от кого скрываться. Никогда не буду! Ненавижу их всех – и Летящих, и Крылатых, и торговцев.

Я вдруг понял, что у меня был друг. Настоящий, потому что мы с ним вместе рисковали жизнью… и вообще стали как братья. Братья тоже могут и ругаться, и драться, только все равно друг друга любят.

А теперь у меня нет друга.

– Мальчик… – Торговец провел ладонью по моей голове, и от горя я даже не отстранился. – Не плачь. Я сочувствую.

– Что можно сделать? – спросил я.

– Они прилетят, чтобы обменять свои товары на наши, – уверенно сказал торговец. – Я предложу им выкуп за твоего друга.

Плакать я перестал. Появилась какая-то надежда, и сразу захотелось действовать.

– Его не убили? – робко спросил я.

– Нет, – поколебавшись, сказал торговец. – Ты что, не понимаешь, что Летящие сделают с Лэном?

– Нет…

– Превратят в Летящего.

Меня замутило. Я вспомнил свой сон… про Лэна, идущего навстречу с мечом. А еще я представил его укутанным во тьму, с черными провалами глаз, и мне стало жутко.

– Котенок… – прошептал я.

– Что, Данька?

– Посоветуй что-нибудь!

– Торговец прав, – нехотя повторил Котенок.

– А если отбить его? – спросил я, вставая. – Ну? Слабо?

– У них мечи из мрака, – очень тихо сказал Котенок. – Таким мечом очень легко погасить Настоящий свет. А я… я ведь совсем не умею драться, Данька. У меня только когти и зубы. Очень маленькие когти и зубы.

В отдалении стояли все люди нашего каравана. Я посмотрел на них – и почувствовал, как вздрагивают они от моего взгляда. От Света, который живет теперь в моих глазах.

– У меня Настоящее зрение, – сказал я Котенку. – Это ведь может помочь?

– Не уверен. В твоих глазах Свет. Ты увидишь лучшее, что есть в человеке. Это может помочь, только если в них еще осталось добро. Сомневаюсь… А в глазах Летящих – тьма. Они увидят твой страх, и твои ошибки, и твою боль. Гораздо удобнее, чтобы причинить вред.

«И все же Летящий испугался моего взгляда», – подумал я. Но спорить с Котенком не стал. Повернулся к торговцу и спросил:

– Ты действительно сможешь выкупить Лэна?

– Я буду торговаться до последнего, – твердо сказал торговец. – В той мере, в какой торговался бы за собственную дочь.

Я ему не поверил. Но это была какая-то надежда.

Летящие вернулись через полчаса. Не все и уже без мечей. Они опустились на краю болота, и торговец в одиночку подошел к ним. Как ни в чем не бывало!

Я сидел метрах в ста, поглядывая то на башню, где сейчас был Лэн, то на сгустки тьмы, обступившие торговца. Врет он или нет? Сможет ли выкупить Лэна?

Минут через пять торговец взмахнул рукой, и охранники медленно отошли от животных. Летящие не то прыжками, не то перепархиванием двинулись к быкам. Стали отстегивать от упряжи тюки и взлетать с ними. Каждый нес по пять-шесть тяжеленных тюков. Ого…

Не глядя, я провел рукой по шершавому камню, на котором сидел, нащупал Котенка и бесцеремонно посадил себе на колени. Спросил:

– Они договорились?

– Не знаю, – виновато ответил Котенок. – Мало ли как у них принято торговать. Сейчас нам скажут…

Летящие, нагрузившись сверх всякой меры, тяжело полетели к башне. Навстречу им двигались другие, тоже с тюками, которые они сваливали перед торговцем. И такие рейсы повторились раз десять. Каждый раз, когда нагруженные Летящие приближались к нам, я с надеждой вглядывался в их полет.

Лэна не было.

Лишь когда последние Летящие с остатками груза скрылись, я подошел к торговцу. Тот выглядел довольным и веселым. Правда, при виде меня посерьезнел.

– Не вышло, Данька, – без всяких церемоний сказал он. – Увы. Они не согласны отдать мальчика. Понимаешь, Летящие не размножаются как люди, пленники для них – единственная возможность увеличить свою численность. Не грусти. Ты получишь плату за двоих, и еще…

– Ты либо гад, либо лжец, – тихо зверея, сказал я. – Сними очки!

Торговец медлил.

– Сними! Или я убью тебя, клянусь!

Торговец вздохнул и снял очки. Правда, добавил:

– Я не боюсь угроз. Но хочу, чтобы ты убедился в моей честности.

Это немножко трудно – смотреть на человека Настоящим взглядом. Видеть, как плавится лицо, перетекая в иные формы, теряя возможность притворяться, скрывать что-либо…

– А ты не врешь, – с неожиданным облегчением сказал я, глядя на торговца. – Ты просто сволочь. И даже за собственную дочь не отдал бы больше, чем предлагал за Лэна.

Торговец поежился, как на холодном ветру. И снова нацепил очки.

– Сейчас мы собираем их товар, грузимся и уходим, – сухо сообщил он. – Ты подчиняешься моим приказам?

– Я помогу упаковаться, – кивнул я. Котенок за моей спиной мяукнул от удивления. Торговец повеселел.

– Ты очень странный мальчик. Очень-очень. Но я рад, что ты воспринял свою трагедию мужественно и…

– Я помогу вам упаковаться и дойду с караваном до ущелья, – оборвал я его. – Потом вернусь за Лэном. А если не смогу его спасти, догоню караван и убью тебя. Веришь, что я это сумею?

– Я с тобой полечу, – в очередной раз заявил Котенок, когда шум уходящего каравана стал едва различим. – В конце концов, я виноват. А у меня есть волшебство…

– И еще двадцать коготков, четыре маленьких клыка и более мелкие зубы.

– Что, посчитал уже? – обиженно начал Котенок. Но замолчал – наверное, понял, что сейчас не время для мелких обид и подначек. Стал умываться, как всегда, когда был чем-то смущен. Потом предложил: – Давай сделаем так, Данька. Я подлечу к башне с одной стороны и отвлеку Летящих. А ты постараешься проникнуть потихоньку и освободить Лэна.

– Ладно, – невесело согласился я. – Начнем.

Мы прятались в ущелье, и Летящие нас разглядеть не могли. Вряд ли им придет в голову, что кто-то рискнет штурмовать башню. Тем более что их там целая куча…

Расправив Крыло, я придирчиво осмотрел его. Оно было новым – то, которое ранил Летящий, пришлось выбросить. Еще одно было туго скатано и приторочено к поясу. Для Лэна.

– Удачи тебе, Данька, – сказал Солнечный котенок.

– И тебе тоже, – пожелал я.

Низко-низко, над самыми скалами, я полетел, огибая долину. Выбрал удобную расщелину и залег там, глядя на башню. Она торчала посреди болота, как черная свеча на пироге из дерьма. В окнах дрожала тьма – я чувствовал ее даже на таком расстоянии.

А еще я чувствовал, что там – Лэн.

Когда маленькая светящаяся искорка – Солнечный котенок – вылетела из ущелья и понеслась к башне, постепенно набирая высоту и скорость, я понял, что мое время пришло. Расправив Крыло, я прыгнул со скалы, поймал ветер и помчался, почти не шевеля Крыльями. Странно, что совсем недавно я боялся высоты. Это оказалось так просто – летать…

У основания башни я приземлился, сложил Крыло и посмотрел вверх. Котенок описывал круги над вершиной, как мотылек вокруг лампы. Здорово, если Летящие отвлеклись на него и меня не видят… Настоящим взглядом я окинул камни, из которых сложили башню, пытаясь увидеть дверь. И увидел. Деревянную, сбитую из грубых досок. И как я ее сразу не заметил?

Схватившись за ручку – грубо прибитую деревяшку, – я дернул дверь на себя. И в глаза мне ударил свет!

Вряд ли его можно было назвать Настоящим. Он сложился из серого вечернего сумрака, и резкого света фонарей, и кинжальных пучков света из окон… Ой-ой-ой, как тяжело с Настоящим зрением смотреть на электрические лампы!

Дверь была Потаенной. Второй из трех, ведущих на Землю. Я стоял перед порогом, который вел на площадь. И площадь эту, выложенную древней брусчаткой, с гуляющим народом, с перезвоном курантов, отбивающих какой-то вечерний час, узнал бы в моей стране любой первоклассник. Даже не бывавший в Москве, как и я.

В нашем мире Потаенная дверь тоже выходила из какой-то башни. Несколько прохожих уже удивленно таращились на меня: мальчишку в странном черном комбинезоне, с горящими глазами. Какой-то коротко стриженный парень, праздно болтающийся среди толпы, вдруг начал энергично проталкиваться в мою сторону. Да, объясняться придется долго…

Я стоял на пороге, чувствуя зловонный холод болота за спиной и теплый, душный воздух большого города на лице. И понимал, что ни с кем объясняться не придется.

Может, я и хочу домой. Может, я и трус… ну, немножко. Но я не подлец.

Последний раз глянув на площадь, на какой-то огромный магазин напротив, на древние камни под ногами, я сделал шаг назад. И Потаенная дверь захлопнулась, словно только и ждала моего решения.

– Пусть думают, что померещилось, – сказал я себе, глядя на деревянную дверь, медленно зарастающую камнем. – Можно будет еще вернуться…

Но почему-то я знал – эту Потаенную дверь мне уже никогда не открыть.

На подрагивающих ногах, чувствуя, как подламываются коленки, я обошел башню Летящих.

Дверей здесь больше не было. Никаких – ни обычных, ни Потаенных. Летящие прекрасно обходились площадкой наверху.

Но ведь оставались еще и окна! Узкие для взрослого, но вполне пригодные для меня!

Одно из окон оказалось довольно низко, на уровне моего лица. Я глянул в него – и отшатнулся.

Мрак. Густой, черный, непроницаемый мрак. Лишь через несколько секунд я понял, что в окно вставлено стекло, такое же, как в черных очках торговца. Я ударил кулаком – никакого эффекта. Тогда я достал меч и несколько раз рубанул по стеклу клинком.

Потом ударил рукояткой меча.

Ни-че-го. Не так-то просто разбить темноту.

Я стоял у подножия башни, кожей чувствуя, как истекают последние минуты. Либо я пройду… либо можно уже не спешить.

Я смотрел на окно, и ненависть, перемешанная со страхом, закипала в душе. Надо разбить стекло. Я должен. Я смогу!

Черная гладь, затягивающая узкое окошко, задрожала. Словно мой взгляд толкал стекло сильнее кулака или стали. Я мог бы удивиться – и, наверное, все бы пропало. Но меня сейчас ничего не могло удивить. Я смотрел на тьму, и та корчилась, гнулась под взглядом, пока не раздался тихий хруст и стекло не разлетелось тысячей мелких осколков.

А теперь у меня не было времени удивляться. Подтянувшись, я протиснулся в окно и спрыгнул внутрь башни.

Маленькая комнатка. Закрепленный на стене факел, горящий черным пламенем. Я даже почувствовал его свет – не увидел, а почувствовал, как ледяное дыхание на коже.

Больше в комнате не было ничего и никого. Одна дверь, под самым потолком – маленькое окошечко, забранное решеткой, ведущее внутрь башни. Наверняка не для обзора, а для вентиляции.

Где же мне искать Лэна? Узников обычно держат на вершине башен… Я толкнул дверь, но та не поддалась.

Ломать? А смогу ли? Это ведь просто крепкое дерево, а не стекло из тьмы… Я посмотрел на осколки стекла – и наконец удивился: они стали самыми обычными. Только на некоторых дрожала багрово-черная жидкость, взявшаяся невесть откуда.

Не знаю, что бы я сделал в конце концов, не будь в комнате так тихо. Но в башне царила мертвая тишина, лишь в окне робко шелестел ветер. И я услышал стон – слабый стон через зарешеченное окошечко под потолком.

Какой же я дурак! Это обычных узников могут держать наверху. А Крылатых должны запереть как можно ближе к земле.

И комнатка, где я оказался, наверное, была тюремной камерой. Такой же, как соседняя, откуда донесся стон Лэна.

3. Я учусь убивать

К окошечку под потолком я добрался легко. Стены внутри были из таких же неровных камней, как и снаружи, по ним лазать – одно удовольствие. Вот только свет из глаз мог меня выдать, а повязку я выбросил.

Хорошо еще, что Настоящим зрением я видел и сквозь веки.

Вцепившись в решетку, я заглянул в соседнюю камеру. И внутри у меня все похолодело.

Вначале я увидел Лэна. Он лежал на железном столе посреди комнаты, без Крыла и вообще совершенно голый, только очки ему оставили. В углах стола торчали какие-то крюки, к ним кожаными ремнями были привязаны его руки и ноги.

Рядом со столом сидели на корточках двое Летящих. И негромко разговаривали – я не-то слышал их, не-то читал по губам.

– Тот, кто светил, улетел.

– За ним погнались.

– Откуда Настоящий свет? Кто он?

– Если поймают того, кто светил, – мы узнаем. Если нет – пусть думает Нынешний.

– Это его обязанность.

– Да. А наша – делать Летящих.

– Начинаем.

– Начинаем.

Летящие поднялись, подошли к стене, где на полках стояли колбы и банки с мутными жидкостями, валялись жуткие на вид инструменты, висели маленькие тазики и противни… Стали деловито отбирать какие-то предметы. Потом вернулись к столу.

Лэн задергался, но вырваться, конечно же, не смог.

– Не бояться, – знакомым тоном сказал один из Летящих. Да это же тот, с которым я дрался! – Не противиться. Если ты сам захочешь стать Летящим, тебе будет веселее.

– И не так больно, – добавил второй Летящий, раскладывая на столе под боком у Лэна изогнутые, маленькие, как скальпели, ножи; стальные крючки, пустые колбы, два маленьких тазика…

– Гады… – прошептал Лэн. – Гады. Я вас ненавижу.

– Это будет недолго, – выгружая инструменты и склянки, сказал мой недавний противник. Лишь одну колбу, наполненную непроницаемо черным раствором, он оставил в руках. – К вечеру ты будешь с нами.

– Это вам недолго, – сказал Лэн. – Данька с Котенком вернут солнце…

Он тихо заплакал, и я понял, что никакой помощи мой Младший уже не ждет. Даже не пытается на нее надеяться.

– Солнца не будет, – успокаивающе сказал второй Летящий. – Наши предки продали его. Они правильно сделали. Тьма лучше.

– Хочешь знать, что с тобой сейчас будет? – поинтересовался мой противник.

– Нет! – сквозь слезы крикнул Лэн.

– Странно. Ты всегда был таким любопытным мальчиком, Лэн.

Лэн дернулся, прекращая реветь. Запрокинул голову, пытаясь разглядеть Летящего:

– Откуда ты меня знаешь?

Я тоже уставился на Летящего. Изо всех сил всмотрелся, и Настоящее зрение не подвело. Лицо Летящего словно приблизилось… и я узнал…

– Я Ивон, – без всяких эмоций сказал Летящий. – Меня звали Ивон. Я даже хотел когда-то быть твоим Старшим.

Я изо всех сил потянул прутья решетки. Ни черта. Строили Летящие на совесть.

– Ты… ты… – начал Лэн.

– Я. Твой Старший бросил меня в горах без Крыла. Я попал к Летящим. Рад, что так получилось. В душе я всегда хотел этого.

– Хотел? Почему? – Лэн снова беспомощно задергался в ремнях.

– Летать всегда. Иметь настоящий полет. Легкость полета. Хочешь знать, как я стал Летящим?

Лэн как загипнотизированный кивнул.

– Мне вырвали глаза, – бесстрастно сказал бывший Ивон. – Не сразу, постепенно. Так, чтобы боль превратила их свет во тьму. Потом из них сделали эликсир для стекол мрака.

Лэн замотал головой. А Ивон продолжал:

– Потом мне вырвали сердце. Тоже очень медленно. Чтобы весь свет в нем перешел во мрак. Из наших сердец нам делают крылья. Крылья, способные поднять любого, не только ребенка.

– Зачем летать без сердца… – прошептал Лэн. Ивон его не слушал.

– Мне выпустили всю кровь. Из нее делают Черный огонь, которым так весело сжигать вас в горах. Если бы Нынешний позволил, мы давно бы испепелили все ваши города. Кровь тоже выпускают медленно, из нее должен выйти весь свет.

– С тобой им медлить не стоило, – вдруг очень спокойно сказал Лэн. – У тебя не было света – ни в глазах, ни в сердце, ни в крови.

Ай да Лэн! Ивон (я не мог называть его иначе) дернулся, как от удара. Но продолжил с прежним равнодушием:

– Тебе досказать всю процедуру? Мы от многого тебя избавим, чтобы ты легче летал. И много чего получим – и на продажу торговцам, и для тебя самого. Или тебе уже стало спокойнее?

Я мог бы подумать, что он на самом деле считает, что успокоил Лэна. С этих придурков станется. Но Ивон вдруг разразился хриплым каркающим смехом, и я понял – он издевается. Пользуется лишней возможностью помучить Лэна.

Он просто садист. Всегда им был, даже когда назывался Крылатым.

Почему я его не убил?

– Ты много говоришь, – неожиданно произнес другой Летящий. – Сразу видно – недавно был человеком. Не нужно.

– Нужно, – огрызнулся Ивон. – Я лучше знаю людей. Уже сейчас в нем рождается мрак. От страха. От предчувствия боли. Я знаю.

– Не будет во мне никакого мрака! – крикнул Лэн. – Я просто умру от ваших пыток!

– Не умрешь. Нельзя умереть полностью, – сказал Ивон. – Видишь?

Он поднял черную колбу, которую держал в руках.

– Это Черный огонь. Слабенький, разведенный. Он не сожжет тебя, когда мы вольем его в твое горло. Он выжжет в тебе человеческую смерть и человеческие чувства. Это будет началом. Видишь колбу?

Ивон протянул руку и сорвал с Лэна очки.

– А теперь ты ничего не увидишь, – торжественно сказал он. – До тех пор, пока Тьма не даст тебе новые глаза.

Я еще раз тщетно попытался выломать решетку. Не смог и соскользнул на пол, уже не заботясь, услышат меня или нет. Подбежал к двери, подергал ее. Господи, что же мне делать? Биться о стены, пока за ними будут… нет, даже не убивать или пытать, а превращать в чудовище моего друга?

– Думай о том, кого ты любишь, – донеслось из-за стены. – Думай, чтобы Черный огонь превратил человеческую любовь – в нашу. Чтобы легче было искать своих друзей и приводить их к нам.

– Я не буду о тебе думать, Данька! – закричал Лэн так, что у меня на мгновение замерло сердце. – Не буду!

Он замолчал, словно ему зажали рот. И я, что-то закричав, прыгнул на каменную стену, готовый или проломить ее, или разбиться насмерть.

Мгновения словно растянулись. Я вдруг увидел всю стену – каждый камень, каждую крупицу черного раствора, крепящего их. И алые точки, горящие между камнями. Их скрепляли Черным огнем, человеческой кровью.

Но как ни старайся, весь свет из крови не уйдет.

Я ударил по алой точке, горящей передо мной. Ударил, не отрывая от нее Настоящего взгляда. И камни, дрогнув, зашатались, словно вся стена была сложена из детских кубиков.

Проломив стену, чудом увернувшись от падающих булыжников, я влетел в соседнюю камеру.

Ивон разжимал рот дергающемуся Лэну, вливая туда дымящуюся черную жидкость. Второй Летящий перебирал лежащие в тазике крючки и ножи. Когда стена рассыпалась и я оказался перед ними, оба оцепенели.

– Получай! – крикнул я, выхватывая меч. И ударил Летящего, который был ближе, перерубая ему шею.

Это оказалось так легко – даже без Настоящего зрения. Словно меч ударил не плоть, а прогнившую изнутри деревяшку. Летящий с грохотом повалился, окутываясь дымным смрадом. На пол упал уже не человек, пусть даже бывший, а куски черного камня.

Ивон молча, не выпуская колбы с Черным огнем, прыгнул к двери. Распахнул ее и поднял руку, словно собирался метнуть колбу в меня.

Наши взгляды встретились. Ивон закричал, как и в прошлый раз, выпустил колбу и скрылся за дверью. Колба, звякнув, разбилась, и на пороге заплясали языки черного пламени.

– Лэн! – прошептал я, склоняясь над своим Младшим. – Лэн, я пришел!

Лэн мотал головой, отплевываясь. Он был без очков и не видел, что происходит. Но когда я заговорил, он замер и слабо произнес:

– Данька, беги…

– Вместе убежим, – перерубая мечом связывающие его ремни, сказал я. – У меня Крыло для тебя. Ты в порядке?

Вместо ответа Лэн перегнулся со стола, и его вырвало черной дымящейся жидкостью. Опираясь на мою руку, он слез, неуверенно нащупывая ногами пол, и сказал:

– Данька, здесь двое Летящих…

– Здесь один труп и один сбежавший трус, а не Летящие. Надевай Крыло!

Я помог Лэну забраться в комбинезон и потащил его в пролом. Потом обернулся, схватил с пола булыжник и, повинуясь порыву, швырнул его в уставленные склянками полки.

Камера превратилась в огненный ад. Ревущее Черное пламя лизало стены, и камни таяли, как воск.

– Быстрее! – крикнул я, подсаживая Лэна в окно. Выпрыгнул вслед за ним, шлепнувшись в грязь. Лэн стоял на коленях, его снова рвало.

– Сможешь лететь? – спросил я.

– Попробую, – вяло пообещал Лэн.

Башня шаталась. Сквозь стены пробивались черные огненные языки. Струйки огня взбегали по камням, окутывая вершину башни снопом искр.

– Летим! – крикнул я. – Летим, Младший!

Лэн попробовал встать – и снова упал. Времени уже не было. Я схватил его за плечи, приподнял…

– Держись за меня!

– С грузом не взлетишь… – заплетающимся языком произнес Лэн. Но все же обхватил меня, замер.

Расправив Крыло, я тяжело оторвался от земли. Полетел, медленно набирая высоту. Хороший поток восходящего воздуха шел вверх от башни, но нырять в него мне не хотелось. Мы летели над болотами, удаляясь от башни.

– Лэн, попробуй лететь сам, – прошептал я. – Лэн!

– Да, сейчас, – тихо ответил Лэн. Но никаких попыток лететь самостоятельно не сделал.

Башня за нами с грохотом обрушилась. Я почувствовал ударивший в спину жар, обернулся. Над пылающими руинами кружили трое Летящих. Остальные, похоже, выбраться не успели. Но уцелевшая троица гнаться за нами и не думала.

– Потерпи, Лэн, – сказал я. – Держись. Нам только до скал добраться…

– Держусь, – согласился Лэн.

…Котенок нашел нас минут через двадцать, когда мы укрылись в скалах. Спрашивать его, как он удрал от Летящих, я не стал. Какая, в конце концов, разница. Есть дела и поважнее.

Лэн лежал на камнях, прижимая ноги к животу и тихо постанывая. Котенок хмуро посмотрел на него, потом – вопросительно – на меня.

– Его заставили глотнуть Черного огня, – беспомощно сказал я. – Он вначале держался, его вырвало несколько раз. Я думал, все уже в порядке. А потом… потом он расклеился.

– Немного выпил?

– Чуть-чуть…

Лэн глухо закашлялся, и я взял его за руку. Что тут еще сделаешь…

– В нем сейчас сгорают человеческие чувства, – грустно сказал Солнечный котенок. – Быть может, Лэн победит и останется прежним. Быть может, умрет, если не хватит сил, но останется воля. Или…

– Что «или»?

– Или Летящим станет. По характеру. Нет, вру. У него останется человеческое сердце и человеческий взгляд. Его придется заново учить дружбе и доброте. Это иногда получается.

Я нагнулся над Лэном. Прошептал:

– Младший…

Меня встретил мутный и беспомощный взгляд. Наверное, Лэну было совсем плохо.

– Данька, убей меня. Я не хочу становиться… Летящим.

– Глупости, – твердо, как только мог, сказал я. – Держись, Лэн! Ты сможешь!

– Нет, Данька… Вначале был жар, это очень больно, но ничего… А теперь внутри холод. Все замерзает… Данька…

– Котенок, что делать?

– Верить, – просто ответил Котенок. – Верить и любить его. Даже если Черный огонь победит. У нас нет ничего, кроме веры и любви. Но это очень много, когда вокруг только ненависть и отчаяние.

Солнечный котенок осторожно подошел к Лэну, прижался к его груди, свернулся клубочком и замурлыкал. Поколебавшись секунду, я лег рядом и обнял Лэна со спины.

Холод. Холод отовсюду. От камней под нами, от неба, затянутого серой пеленой, от дрожащего в ознобе Лэна. Холод и тьма.

У нас нет ничего, кроме любви и веры. Но, может, и это немало?

– Лэн, держись, – прошептал я, не ожидая ответа. – Держись и дерись. Мы любим тебя. Ты победишь.

Холод и тьма отовсюду. Я всегда буду с ними драться, даже когда вернусь домой. Всегда.

Даже сквозь закрытые веки я видел, как мерцает в Лэне Черный огонь. Но и в Черном огне есть искры добра, которые не погасишь.

Я не помню, сколько мы так лежали, согревая Лэна своим теплом. Я заснул, как это ни странно. А проснулся от того, что Лэн шевельнулся и встал.

Мы с Котенком переглянулись. Потом посмотрели на Лэна. Тот озирался, потом стал разглядывать свои руки, словно впервые их видел. Сердце у меня сжалось.

– Как ты, Лэн? – спросил я, с ужасом ожидая ответа.

Лэн вдруг поморщился, под прозрачным щитком очков блеснули слезы.

– Данька, я теперь Летящий? Да? Все, да?

– Дурак! – заорал я, мгновенно переходя от страха к радости. – Ты победил! Летящий такого вопроса не задал бы!

– И уж точно не плакал бы, – добавил Котенок. – Ты и вправду победил, Лэн.

Лэн бессильно опустился на камни рядом с нами. Тихо сказал:

– Это вы победили. Вы меня спасли.

– Глупости, ты боролся как герой! – возбужденно сказал я. – Есть хочешь?

– Ужасно, – смущенно признался Лэн. Я достал из карманов два свертка из блестящей фольги, гордо спросил:

– Любишь шоколад?

– А что это?

– Так я и думал, что гады-торговцы вам его не привозят, – без всякой злобы сказал я. – Попробуй, это здорово.

– Торговец расщедрился на прощание, – пояснил Лэну Котенок. – Дал из своих запасов.

– Фиг бы он дал, – возразил я. – Это дочка его противная, Реата, заставила.

– Еще бы, – развертывая фольгу, запетушился Лэн. – Я ее от Летящих спас! За такое всю жизнь надо быть благодарной…

Он смущенно посмотрел на меня и тихо добавил:

– Данька, я даже не знаю, что тебе сказать…

– Ну и не надо говорить, – согласился я, откусывая шоколад. Он был не такой, как наш: не плитка, а скорее еловая шишка, очень горький и твердый. Но все равно вкусный.

– Котенок, а ты будешь? – робко предложил Лэн.

– Котята не едят шоколад даже в Данькином мире, – гордо отказался Солнечный котенок.

– Они бы, может, и ели, да кто ж им даст, – возразил я, отламывая кусочек от своей порции. – Попробуй.

Лэн тоже поделился с Котенком, и мы принялись за свой скромный завтрак. Я с удивлением понял, что двести граммов шоколада – это, наверное, максимум, который можно съесть за один присест.

– А что теперь будем делать? – поинтересовался Лэн, доев свой кусок и бесцеремонно отстегивая с моего пояса фляжку. И я в очередной раз облегченно вздохнул, уверившись, что с ним все в порядке.

– Как что? Двинемся в город, – мусоля лапкой мордочку, заявил Котенок.

– В наш? – с облегчением, но и разочарованно спросил Лэн.

– Нет, в город торговцев, – сказал я. – Мы еще ничего не выяснили. Может, караван по пути догоним.

– Думаю, это будет трудновато, – заявил Котенок. – Но попробуем.

К счастью, Солнечный котенок ошибся. Он забрался за пазуху к Лэну, и мы взлетели. Караванная тропа была как на ладони, ветер оказался попутным, и часа через три мы увидели под собой медленно бредущих животных. Караван так спешил удалиться от башни, что о маскировке не заботились. При нашем появлении все остановились, а охранники подняли арбалеты.

– Это мы! – крикнул я, снижаясь.

– Кто с тобой? – словно не слыша моих слов, спросил торговец.

– Лэн! – не понимая, в чем дело, ответил я. – Мы садимся!

Торговец промолчал, и мы приземлились возле него. Я заметил, что дочка торговца прячется за его спину.

– Это же мы! – снова повторил я, складывая Крыло. – Вы чего?

– Лэн – Летящий, – не совсем уверенно заявил торговец.

– Никакой я не Летящий! – возмутился Лэн. – Данька меня спас!

Вокруг нас медленно сошлось кольцо охранников. И я сообразил, что если они решат выстрелить из своих арбалетов, то увернуться не удастся.

– Как ты мог его спасти? – обращаясь ко мне, поинтересовался торговец. – Мальчика утащили в башню. Оттуда еще никто не убегал.

– Он и не убегал, – сообразив, что переспорить торговца не получится, сказал я. – Мне пришлось разрушить башню.

Кто-то засмеялся. Но торговец молча разглядывал меня, потом достал из кармана черные очки, надел их. Я вспомнил, из чего делают стекла тьмы, и мне стало противно.

– Ты не врешь, – сказал наконец торговец, и я отметил, что он сказал именно «не врешь», а не «говоришь правду». – Как ни странно…

Он долго смотрел на Лэна, потом, сняв очки, – вновь на меня. Задумчиво, словно колебался, сказать что-то или не стоит.

– Уберите оружие, – приказал он наконец. – Они – люди.

Охранники повиновались не сразу. И еще постояли, разглядывая нас, как диковинку, но не подходя. Потом между ними протиснулся мужчина из нашего города, взял Лэна за подбородок, посмотрел в глаза. Удивленно сказал:

– А ведь правда, Лэн… Тебе повезло, парень.

– Я знаю, – серьезно ответил Лэн.

Охранники зашумели, подходя к нам. Казалось, что каждый имел цель потрогать нас, пихнуть или сказать какую-нибудь глупость. Прервал этот митинг торговец:

– Так, если двоим мальчишкам повезло, это еще не значит, что у нас не будет неприятностей в дороге. Охрана!

Люди стали быстро расходиться по своим местам.

– Я хочу поговорить с тобой, – тронул меня за плечо торговец. – Отойдем.

Мы отошли в сторонку. Мимо тащились буйволы, навьюченные товаром Летящих.

– Ты действительно разрушил башню? – спросил торговец, помолчав.

– Да.

– Хотел бы я знать, как ты стал таким, какой ты есть, – задумчиво продолжил торговец.

Я отвернулся:

– Это было не слишком приятно.

– Догадываюсь. Данька, ты уверен, что с твоим другом все в порядке?

– Конечно. – Я посмотрел на торговца. Тот был без очков, но пробовать Настоящий взгляд мне не хотелось. – А в чем дело?

– В нем тьма, мальчик. Я вижу ее сквозь очки Летящих. В нем тьма, она сжалась, затаилась, но она жива.

– Его… пытались сделать Летящим… – с трудом произнес я.

– Они почти успели. Ты можешь поручиться за своего друга?

– Да, – не раздумывая ответил я.

С минуту торговец молчал. Караван уже медленно удалялся по тропе.

– Хорошо. Вы продолжаете работать на меня. До города.

Я кивнул и спросил:

– Приказания будут?

– Воздушный дозор, разведка дороги. Как и раньше.

Расправив Крыло, я приготовился взлететь. Пусть торговец идет пешком, я все-таки Крылатый!

– Данька, постой…

Я обернулся.

– Меня зовут Габор. Запомнишь?

– Конечно, Габор, – ответил я. – Запомню.

И взмыл в темное небо.

4. Город у моря

До города торговцев мы добрались через неделю. Без всяких приключений, даже вспомнить нечего. Единственное, что изменилось, – это отношение к нам взрослых. Нас не то чтобы боялись или невзлюбили, но при нашем появлении разговоры стихали, лица у всех делались кислыми и скучными.

Тяжело выделяться из толпы и при этом продолжать с ней общаться.

Только Габор со своей семьей относился к нам по-прежнему. Даже подчеркнуто по-прежнему, словно ничего и не произошло. О тьме, которая затаилась в Лэне, он больше не говорил. А я, как ни старался, разглядеть ее не мог. Не те способности, наверное. Спросить совета у Котенка я не рискнул. Мало ли что он насоветует…

Поздно вечером, хотя время никакой роли не играло, мы перевалили через горы и увидели город. Караван остановился без всяких приказов, и Габор даже не стал этим возмущаться.

Посмотреть действительно было на что.

Город был освещен. В городе Крылатых никто и не додумался поставить на улицах фонари, а окна закрывали так плотно, словно боялись воздушного налета.

Торговцы не боялись никого. Или делали вид, что не боятся. Из окон лились на улицу потоки света, на перекрестках и площадях стояли фонари – чаши, в которых горело белое пламя.

Город оказался не таким уж и большим, занимал небольшой кусок побережья и холмы вокруг. Сразу было видно, что он вырос вокруг порта. Там стояло десятка два кораблей, еще один медленно выплывал из гавани.

Ко мне тихонько подошел Лэн, болтавший о чем-то с дочкой торговца. Уныло спросил:

– Чего они так восхищаются? Город как город, только фонарей на улицах натыкали… Глазам от них больно.

– А ты очки сними, – посоветовал я. И почувствовал, как во мне тоже что-то меняется. Словно я переключился с Настоящего зрения на обычное.

На меня упала тьма. Но сквозь нее пылали фонари на улицах, и лился теплый свет из окон, и перемигивались огоньки на парусниках, а море отражало весь этот свет, превращало его в мягкое разноцветье, мерцавшее на волнах.

– Ух ты… – восхитился Лэн. – Ух ты…

И я подумал, что он ведь никогда не видел звездного неба или ярко освещенных улиц. Тьма заставляла его носить очки, бороться с собой. А ведь темнота тоже бывает красивой – когда в ней прячется свет.

– Почему у нас не так? – вздохнул Лэн. – Почему?

У него из-за пазухи высунулся Котенок. Наставительно мяукнул:

– Потому что вы боитесь тьмы.

– Но это ведь правильно! Ты сам – из света!

– И свету нужна темнота, – непонятно ответил Котенок. – Глупые мальчишки, когда же вы поймете, с чем вам надо бороться…

И он снова нырнул Лэну за пазуху.

– Не царапайся, – обиженно сказал Лэн. – Данька, как ты думаешь, мы уже пришли?

«А это мысль», – подумал я. И поискал глазами Габора. Он как раз давал разгон охранникам, и те, бросив любоваться городом, пихали меланхоличных буйволов.

– Габор… – начал я. Торговец ухмыльнулся, махнул рукой:

– Ладно. Нечего вам плестись всю ночь. Забирайте свои пожитки и проваливайте.

На мгновение мне показалось, что торговец собирается полезть в карман и дать мне еще пару монет. И, честно говоря, на этот раз я бы не обиделся.

Но Габор все-таки обошелся без лишних сантиментов.

– Летите, – повторил он.

И я не стал с ним прощаться. Махнул рукой его жене – все-таки мы с ней вместе дрались, – подошел к краю обрыва, расправил Крыло. Лэн стоял рядом, приплясывая от нетерпения.

– Давай?

– Давай, – согласился я. – Кто быстрее…

И темнота, в которой светились огни города торговцев, мягко обняла нас. Я не стал пользоваться Настоящим зрением – это убило бы ночь, которая впервые показалась мне настоящей, доброй, как дома. И конечно же, проиграл Лэну. Он кружил над центром города, когда я только-только подлетал к окраине. Подо мной проплывали двух-трехэтажные дома, приземистые и крепкие, в них явно не только жили, но и хранили товары. Люди, идущие по улицам, задирали головы, провожая меня взглядом.

– Курица! – в полном восторге вопил мне Лэн. – Сонное Крыло! Я тебя обогнал!

Но настроения мне это не портило.

– Давай сядем на площадь, – попросил Лэн, когда я приблизился. – Там какие-то лавки… Я есть хочу ужасно!

– Давай лучше в порту, – предложил я. И Лэн тут же согласился. Наверное, ему тоже было интересно посмотреть на корабли, вряд ли он раньше их видел. Я-то хоть по фильмам знал, что такое парусники.

И мы, расправив Крылья, спланировали к морю.

Набережная была вымощена булыжником. Наверное, по нему много ходили, потому что камни стали ровными и скользкими. Лэн, приземляясь, подвернул ногу и стал, ругаясь, ее растирать. Я сложил Крыло и огляделся.

С одной стороны угрюмо громоздились какие-то склады, с другой – покачивались на мутной воде корабли. Но разглядывать их было некогда – к нам быстрым шагом шли трое мужчин.

Одеты они были забавно: в длинные, почти до колен, шерстяные свитера, из-под которых выглядывали канареечные брюки. Но поверх свитеров на кожаных перевязях болтались короткие мечи, и я насторожился.

– Лэн, – тихонько позвал я. – Осторожно.

Лэн сразу прекратил сокрушаться по поводу неудачной посадки. Мы встали плечом к плечу, поджидая приближающуюся троицу.

Похожи они были скорее на взрослых из города Лэна, чем на торговцев. И оружие у них было такое же, и на лицах – то странное, привычное равнодушие, что так удивило меня когда-то.

– Крылатые, – чуть насмешливо сказал один. – Точно, Крылатые. Вы что здесь делаете, ребятишки?

– А вы кто такие? – хмуро спросил Лэн. Особой почтительностью к старшим по возрасту Крылатые никогда не отличались.

– Мы на службе города, – с готовностью сообщил мужчина. Он был немногим старше Шоки или Ивона – сам, наверное, еще недавно был Крылатым. – Ну а вас как занесло в город торговцев?

– Сами прилетели, – с вызовом ответил Лэн. – А что, нельзя?

– Можно, – кивнул наш собеседник. – Только учтите – здесь вам не ваши города, где все дается даром. Здесь надо платить. За жилье, за еду, за все, что будет нужно.

– У нас есть деньги, – гордо сказал Лэн. И я заметил, как оживилась троица. Молчавший до сих пор мужчина, самый старший из них, лет сорока, требовательно заявил:

– За право находиться в городе торговцев – налог. По две монеты с каждого.

Лэн растерянно посмотрел на меня. Пожал плечами, явно собираясь согласиться. А я смотрел не на него – на взрослых, «служащих городу». Неужели четыре монеты – такие большие деньги? Или им все равно, с кого содрать мзду – со взрослых или с нас?

– А если не заплатим – будете за нами гоняться? – поинтересовался я. И растопырил руки, так, чтобы ткань Крыла расправилась.

В лицах взрослых что-то изменилось. Тот, что помладше, присел на корточки и смягчившимся голосом сказал:

– Да нет, парень, не будем. Вы из какого города?

– Шихар, – ответил Лэн. – Это к югу, возле реки Далал.

Вот, оказывается, как называется город Лэна…

– Знаю. Был однажды там. Знаете старого Герта?

Я невольно улыбнулся:

– Знаем!

– Когда вернетесь, передайте ему привет от Вока. Вок – это я.

Мы дружно кивнули.

– Так что вы здесь ищете, ребята?

– Интересно, – невинным голосом ответил Лэн. – Нанялись охранниками к торговцу, дошли до города.

Поглядим, как тут живут, и с ближайшим караваном двинем обратно.

Вока этот ответ вполне удовлетворил. Он похлопал Лэна по плечу, встал и официальным голосом произнес:

– Даю вам разрешение находиться в городе торговцев. Соблюдайте порядок, подчиняйтесь приказам стражи, не забывайте, что за все надо платить. Будут проблемы – разыщите меня.

Спутники Вока в разговор не вмешивались. Но когда двинулись по набережной дальше, вполголоса заспорили с ним.

– Здорово, – тихо сказал Лэн. – Я уж думал, придется платить или удирать.

– Он слишком скучает по крыльям, – ответил я. – Понимает, что уже никогда не полетит, но еще прекрасно помнит, как летал. Ему не с руки было на нас наезжать. А вот его напарники – постарше, они уже все позабывали. Нам повезло, что он был главным.

– А как же иначе? – удивился Лэн. – Он еще недавно был Крылатым, летал и сражался. Ясно, что он лучший боец, чем эти два старикана.

Да, все-таки мы с Лэном думали по-разному. И удивлялись разным вещам. Если бы Лэн увидел, чем наши ровесники занимаются в моем мире, он бы от удивления даже возмущаться не смог.

– Давай поищем какую-нибудь столовую, – сказал я. И невольно улыбнулся, почувствовав, как смешно прозвучало слово «столовая» среди этих сказочных парусников. – Какую-нибудь таверну то есть.

Таверну мы отыскали лишь через полчаса, когда догадались не бродить вдоль набережной под любопытными взглядами редких прохожих – не торговцев, а, судя по виду, стражников и моряков, – и двинулись к центру города. И называлась она не таверной и, конечно же, не столовой, а просто «Заведением». Зато запахи из полуоткрытых дверей доносились очень даже вкусные. Солнечный котенок, дремавший у Лэна за пазухой, высунул мордочку, принюхался и удовлетворенно хмыкнул. Мы с Лэном переглянулись.

– Не забудьте поинтересоваться, где можно найти ночлег, – посоветовал Котенок, забираясь обратно под Крыло. – А мне возьмите молока.

В глубине души я был твердо уверен, что увижу нечто вроде таверны из пиратских фильмов, но тут меня ждала неожиданность.

Заведение оказалось совсем маленьким – простая комната с пятью или шестью столиками и бамбуковой занавеской, отделяющей кухню. За двумя ближними столиками сидели стражники и сосредоточенно жевали котлеты с какой-то кашей. Еще за одним – два торговца в своей джинсовой «униформе», потягивая вино из высоких бокалов. На нас покосились, но не слишком неприязненно. Мы сели за свободный столик, и я с удивлением почувствовал, что в городе торговцев мне начинает нравиться.

– Что теперь делать? – шепотом спросил Лэн.

– Откуда я знаю? Давай пока посидим.

Лэн сглотнул слюну и неохотно кивнул:

– Ладно. Только есть хочется…

И мы стали сидеть, глядя друг на друга и делая вид, что абсолютно никуда не торопимся. К счастью, ждать пришлось недолго. Один из торговцев бросил на свой столик хрустальную монетку, поднялся и пошел к выходу, оставив второго мрачно допивать вино. Но возле бамбуковой занавески он негромко сказал:

– Хозяйка, к вам клиенты…

Лэн оживился, а Котенок снова высунулся наружу.

Штора зашелестела, раздвигаясь, и показалась девушка лет двадцати. Симпатичная, только очень уж рыжая. Я сразу решил, что это дочка какого-нибудь торговца.

– Крылатые, – не то удивленно, не то радостно произнесла она. – Чего вам, мальчики?

– Мне – молока, – неожиданно вмешался в разговор Котенок. – А ребятишек надо бы накормить получше. На ваше усмотрение, леди.

Пару секунд «леди» переводила взгляд с Котенка на нас с Лэном, словно пыталась понять, кто здесь чревовещатель. Потом переспросила:

– Кому молока?

– Мне, мне, – дружелюбно уточнил Котенок. – Можно сливок.

– Ты разговариваешь? – вскрикнула девушка.

– Надо же чем-то занять язык, если нас здесь не собираются кормить, – невозмутимо пояснил Котенок.

– Сейчас… – Девушка метнулась на кухню, едва не запутавшись в шторе.

– Ты зачем это сделал? – прошипел я.

– У нас что, денег много? – поинтересовался Котенок.

– Ну…

– Значит, не спорь. С таких удивительных посетителей, как мы, лишнего не сдерут.

Минуты через две мы с Лэном уже жевали котлеты, причем у меня возникло подозрение, что в них больше рыбы, чем мяса. Ну а Котенок увлеченно лакал свои сливки. На нас таращились стражники, забывшие о своих тарелках, и две девчонки из-за бамбуковой шторы. Есть под таким напором взглядов было трудновато, мы с Лэном порядком отстали от Котенка. А тот закончил со сливками и подозрительно покосился на меня.

– По-моему, ты не осилишь вторую котлету, – задумчиво заявил он.

– Помогай, – согласился я и отломил половинку. Лэн хмыкнул и тоже разделил свою котлетину.

Один из охранников хрипло засмеялся. Мы продолжали есть. К нам вновь подошла рыжая девчонка и поинтересовалась:

– Крылатые, вы надолго в наш город?

– На недельку, – вновь встрял в разговор Котенок. И девушка, явно уверившись, что он в нашей компании самый главный, спросила:

– А где вы остановились?

– Пока нигде, – с неожиданной грустью заметил Котенок. Поднял мордочку, продолжая, однако, придерживать кусок котлеты лапкой, и добавил: – Состояние наших финансов весьма плачевно и позволит разве что пару обедов в вашем прекрасном заведении.

Секунду девушка размышляла, потом присела за столик и вполголоса заявила:

– Мы с удовольствием окажем вам гостеприимство. Заведение сдает комнаты, и одна из них, по счастью, свободна. Плата символическая – монета в неделю. Но при условии, что вы завтракаете, обедаете и ужинаете у нас.

Будь Котенок человеком – я бы пихнул его под столом, соглашайся, мол! Условия явно были хороши, об этом свидетельствовало лицо девушки. Но Котенок печально возразил:

– Нам не хватит средств питаться у вас, милая леди…

Девушка покосилась на охранников, которые вылупив глаза следили за беседой.

– Плата за еду тоже символическая. Монета.

– В неделю, – уточнил Котенок.

– Идет, – согласилась девушка. – Гостеприимство – моя слабость.

– А наплыв любопытных компенсирует издержки, – в тон ей заявил Котенок. Девушка засмеялась:

– Ребята, вы откуда?

– Не все сразу, – со вздохом сказал Котенок. – Можно еще по котлетке?

…Комната, куда нас провела девушка – кстати, звали ее вполне обычно, Магдой, – явно была не самым шикарным номером. Лэн, когда мы остались одни, поворчал слегка по этому поводу. Но мне лично показалось, что три на три метра для двух пацанов и Котенка вполне нормально. В комнате стояли две кровати – взрослые сочли бы их узкими, но нам жаловаться было бы смешно; камин, в котором лежали дрова, и столик с единственным стулом. Стены были кирпичные, даже не побеленные, что тоже вызвало у Лэна негодование. Над кроватью, которую Лэн облюбовал себе, висела маленькая картинка с изображением парусника, плывущего по ночному морю. По-моему, парусник выглядел куда красивее, чем в натуре. Возле двери, запирающейся на крепкий засов, висело маленькое треснувшее зеркальце. Вот и все. Впрочем, было еще окно, закрытое лишь легкой шторой, что вызвало у Лэна оторопь. Он не привык к тому, что на окнах нет ставней и сквозь стекло пробивается свет – пусть даже лишь свет уличных фонарей.

Котенок деловито обежал комнату и взлетел на мою кровать.

– Сегодня сплю с тобой, – заявил он. – Если будет холодно, то под одеялом. Ты во сне не пихаешься?

– Откуда мне знать, я же во сне сплю, – ответил я и спросил: – А почему ты не показал, что умеешь летать и светиться?

– А вдруг нам придется задержаться больше недели? – вопросом ответил Котенок.

– Из тебя бы торговец вышел, – не то осуждающе, не то восхищенно протянул Лэн.

– Я подумаю над этой идеей, – пообещал Котенок и начал умываться. – Вы ложитесь, мальчики, завтра дел будет много.

– Каких? – не удержался я.

– Откуда я знаю? Но не зря же мы сюда добрались. Спать!

На командный тон я обижаться не стал, послушно разделся и забрался под одеяло. Лэн, зевая, сказал:

– Спокойной ночи, Данька…

– Спокойной ночи, – согласился я. А Солнечному котенку, как и положено, шепнул: – Ясного рассвета…

Проснулся я оттого, что Котенок покусывал меня за мочку уха, а рот зажимал лапкой. Я просто обалдел и едва не скинул его на пол. Но тут Котенок прошептал:

– Тихо, Данька… Вставай.

Я встал, а Котенок, слабо светясь, повис в воздухе.

– Что? – тихо спросил я, ничего со сна не соображая.

– Посмотри на своего Младшего…

Наконец я понял, что случилось что-то неладное, и шагнул к кровати, где спал Лэн. Шагнул – и замер. Это был не Лэн. Кто-то очень похожий, но лицо его было таким злым и жестоким, что мне стало страшно.

– Тьма, – прошептал под ухом Котенок. – Черный огонь горит в нем, Данька. Когда Лэн не спит – он сильнее тьмы. Но тьма в нем осталась…

Я сразу вспомнил торговца, который разглядел это сквозь свои черные очки. И беспомощно посмотрел на Котенка:

– Что делать?

– Сейчас? Разбудить или осветить Настоящим светом… или просто пожалеть. Но тьма будет расти. Мы должны найти много, очень много Настоящего света, чтобы выжечь тьму дотла.

– Как много?

– Не знаю. Очень много, Данька. Нам нужен Настоящий рассвет… Только не спрашивай, что это, я и сам еще не знаю. Я…

– Маленький, слышал, – оборвал я Котенка. И сел на кровать рядом с Лэном, осторожно взяв его руку.

Через минуту лицо Лэна разгладилось. И стало таким, как раньше, только на лбу выступили капельки пота.

– Пока все просто, – вздохнув, сказал Котенок. – Ложись досыпай. Я покараулю тьму.

И, забравшись Лэну на грудь, он тихо замурлыкал, больше не обращая на меня никакого внимания. Так что я улегся обратно, вот только уснуть больше не смог. Лежал, глядя в деревянный потолок, на щели между досками, лежал, пока на улице не стали слышны шаги прохожих, а свет фонарей не сделался чуть ярче. Потом Лэн шевельнулся, зевнул и со смехом спросил:

– Что, Данька толкается во сне?

– Еще как, – нагло заявил Котенок. – Я лучше с тобой спать буду, ты смирный.

5. Клинок

Ванная и туалет оказались в конце коридора, одни на все комнаты. Как в коммуналке; хорошо хоть, что, кроме нас, в «Заведении» постояльцев явно не наблюдалось. Когда мы спустились вниз, еще позевывающие и мокрые после умывания, нас встретил мгновенно смолкший разноголосый гомон.

За столиками сидели человек по десять. В основном они пили, закусывая вино жареной рыбешкой. Я, конечно, в этом не разбираюсь, но, кажется, так обычно не делают. Были здесь и стражники, и торговцы, и все они пялились на нас без зазрения совести. Мы прошли к единственному свободному столику – его явно оставили для нас – и уселись, стараясь не смотреть по сторонам.

В полной тишине Магда принесла нам жареную рыбу с овощами, сливки в блюдечке – для Котенка и вино в бокалах – нам с Лэном.

– Спасибо, – растерянно поблагодарил я. Котенок молчал.

Магда суетилась, разнося посетителям вино. Мы торопливо ели, мечтая об одном: свалить отсюда. Котенок лакал сливки. И молчал.

Магда тревожно поглядывала на Котенка.

Лишь принявшись за рыбу, Котенок нарушил тишину.

– Пережарена немного… – отчетливо заявил он.

Среди посетителей пронесся громкий вздох. И снова воцарилось молчание, лишь булькало торопливо разливаемое вино. Лэн покосился на меня и шепотом спросил:

– Ну что, попробуем?

Я чуть-чуть попробовал вино и покачал головой. Оно было кислым и притом ужасно крепким. Так мы с Лэном и просидели, стесняясь попросить воды или сока и дожидаясь, пока Котенок расправится с рыбешками.

А ел он неторопливо. Потом запрыгнул Лэну на руки, и мы, не сговариваясь, пошли к выходу. Уже в дверях Котенок встрепенулся и спросил Магду:

– Леди, нельзя ли попробовать на обед рыбного супа?

Просиявшая Магда закивала. Мы вышли, и из-за захлопнувшейся двери до нас донесся гул возбужденных голосов.

– Комедия… – хихикнул Лэн.

Котенок обиженно воскликнул:

– Кому комедия, а кому и роль клоуна… Так куда двинемся?

Лэн, а следом и я пожали плечами.

– Значит, будем гулять, пока не найдем чего-нибудь интересного, – решил Котенок. И мы пошли по улице, глазея по сторонам. Впрочем, глазеть было особенно не на что. Дома, прохожие, которых мы ничем не интересовали, часто натыканные фонари.

– Ну как, Данька, по-прежнему считаешь, что торговцы в чем-то замешаны? – полюбопытствовал Котенок.

– Не знаю, – признался я. – Хиловаты они для серьезных пакостей.

– Задай себе главный вопрос, – наставительно сказал Котенок. – Самый главный. Если правильно поставить вопрос, то в нем будет и ответ…

– По-моему, ты нам морочишь голову, – разозлился я. – Сам что-то знаешь… а нам не говоришь.

Котенок промолчал, и мы так и шли молча, пока я не выдавил:

– Главный вопрос – кому это выгодно? Так?

– Ну, приблизительно, – без энтузиазма ответил Котенок.

– Торговцам выгодно! – убежденно сказал Лэн. – Они на нас наживаются! – И посмотрел на меня: – Ведь правда, Данька? Так?

– Не перебивай Старшего, – осадил его Котенок. – Совсем распустился. И кто же во всем виноват, Данька?

– Не знаю, – честно сказал я. – Конечно, торговцам выгодно…

– Если ты выбросишь за окно котлету, а на нее слетятся мухи, ты скажешь, что мухи во всем виноваты? – полюбопытствовал Котенок.

– Если они вначале усядутся на котлету и мне будет противно ее есть, значит, они и виноваты! – снова встрял Лэн.

– Ну… в общем… – растерялся Котенок. Потом сердито мяукнул и сказал: – Мальчишки. В слова играете. Ничего вам пока не понять…

– Сам начал, – без особой убежденности сказал Лэн. И дальше мы пошли молча.

Постепенно улица стала меняться. Дома теперь были повыше, фонари – куда чаще. Потом в домах стали попадаться подсвеченные изнутри стеклянные витрины со всякой всячиной.

– Лавки, – обрадовался Котенок, словно давно мечтал прикупить что-нибудь. – Деньги у нас с собой, Данька?

– Да.

– Пошли.

И спрыгнув с рук Лэна, он направился к одной из дверей. Я только плечами пожал.

В лавке оказалось светло – пожалуй, даже слишком. Здесь горело штук пять ламп, но дело было даже не в этом: отовсюду – со стен и полок – сияли, отражая свет, зеркала.

– Купишь то, возле которого я начну умываться, – заговорщицки сообщил Котенок.

А к нам уже подходил хозяин лавки – скуластый и черноволосый парень. Попадавшихся нам раньше торговцев он не очень-то напоминал, но держался по-хозяйски уверенно.

– Желаете сделать покупку, молодые люди? – вежливо, но без особых восторгов спросил он. – В нашем городе надо платить…

– Знаю, – сказал я, глядя на Котенка, лениво гуляющего вдоль стен и заглядывающего в зеркала. – Мы заплатим.

Физиономия у парня сразу изменилась.

– Прекрасный день! У меня много покупателей, но Крылатых среди них еще не было! Что вы хотите?

– Зеркало, – глупо ответил я.

– Разумеется, но какое? – Парень театрально взмахнул рукой. – Маленькое или большое, для дома или для путешествий, круглое или квадратное, новое или старинное, в раме или без, украшенное драгоценностями или…

Солнечный котенок тем временем уселся под маленьким круглым зеркальцем в простой деревянной раме и принялся умываться.

– Да нет, нам попроще, – с облегчением сказал я. – Вон то, например, вполне подойдет.

Торговец повернулся, уставился на Котенка.

– А зверек откуда?

Котенок от возмущения прекратил умываться и выгнул спинку.

– Это наш, – вмешался я. – Не бойтесь, он ничего не разобьет.

– Разобьет – заплатите, – непринужденно сообщил парень. – То, говорите…

Он снял зеркало со стены так бережно, словно это была хрупкая ваза. Торжественно провозгласил:

– Это зеркало работы древнего мастера, такое старинное, что продавать его я не хотел. Двадцать монет, конечно, не компенсируют…

– Пошли. – Я дернул Лэна за руку.

– Подождите! – возмутился торговец. – Давайте найдем компромисс!

…Через четверть часа, обеднев на три монеты, но неся в руках сверток с зеркалом, мы выбрались из лавки. Лэн весело сказал:

– Все равно ведь обманул, точно?

– Он думает, что обманул, – насмешливо отозвался Котенок. – На самом же деле – прогадал, да еще как.

– Это Настоящее зеркало, верно? – спросил я.

– Верно, – согласился Котенок. – Молодец, Данька.

– Подумаешь, – сказал я. – Даже могу догадаться, для чего оно нужно. Мы сделаем еще одного Котенка. Друга для тебя. Так?

Котенок, мирно сидевший на руках у Лэна, соскочил на тротуар и завопил:

– Что? Идиот! Мальчишка! Солнечных котят так просто не делают! И зачем это вам еще один? Меня мало, что ли?

– Извини, – растерялся я. – Но зачем, если…

– Если дурак торговец не подозревал, что это за зеркало, – продолжал кипятиться Котенок, – то найдутся люди поумнее. Нам нужно оружие. Хорошее оружие. Чтобы победить Летящих. А хорошее оружие за десяток монет не купишь. Глупый мальчишка…

Он облизнул лапку и принялся нервно умываться.

– Извини, – повторил я.

– Если такой умный, лучше посмотрись в зеркало, – вдруг предложил Котенок. – Хочешь?

Я растерянно уставился на сверток в своих руках. Посмотреть? И… увидеть свою сущность?

– Нет, – тихо ответил я. – Нет. Я не хочу.

– И правильно делаешь, – сказал Котенок, к которому уже вернулось самообладание. – Могу тебя уверить, не понравится.

Прохожие с любопытством поглядывали на странную сцену – двое Крылатых, стоящих перед котенком. Хорошо хоть никто из них не заметил, что мы разговариваем не друг с другом.

– Пошли, – заявил наконец Котенок. – И смотрите по сторонам. Нам нужна витрина с оружием.

Оружейную лавку мы искали долго. Похоже, у торговцев этот товар особым спросом не пользовался, а такие гости, как мы, появлялись в городе не часто. Наконец Лэн углядел дверь, над которой была приколочена вывеска с двумя скрещенными мечами. Витрины не было вообще.

– Проверим, – буркнул Котенок, и мы вошли. А войдя, сразу же поняли, что не ошиблись.

Помещение было длинным и узким, словно коридор. Стены закрывала частая железная решетка, прижимающая к каменной кладке развешанное оружие. Самое разное – у меня глаза разбежались. Мечи, кинжалы, арбалеты, шпаги, копья, топоры… И еще много всяких острых и тяжелых предметов, названий которых я не знал.

– Ого, – восхищенно сказал Лэн и протянул руку сквозь решетку – потрогать меч с длинным и тонким клинком. Пальцы его прошли сквозь лезвие, словно сквозь туман. Он отдернул руку, подозрительно глянул на ладонь и обиженно воскликнул:

– Да это все не настоящее! Здесь ничего нету!

– Это образцы, – тихо сказал кто-то у нас за спиной. – Пока вы не заплатили, вам не коснуться оружия.

Мы обернулись. Возле закрывшейся двери стоял невысокий мужчина. И откуда он там взялся – непонятно. Мужчина был самый обыкновенный. Среднего роста, не молодой и не старый, в одежде торговца, на руке – посверкивающий перстень. Меня это разочаровало. Хозяин оружейной лавки должен быть или древним стариком в черном плаще, скрюченным и морщинистым, или, наоборот, здоровенным детиной, голым по пояс. А этот…

– Крылатые – нечастые гости в нашем городе, – тем временем сказал оружейник. – Они, наверное, считают, что их Крылья – уже достаточное оружие. Не знаю, не знаю…

Мужчина шагнул к Лэну, по-хозяйски взял его за плечо, подтягивая к себе, и снял с его пояса ножны. Лэн, обычно не терпевший бесцеремонности, на этот раз словно язык проглотил.

– Ага, – радостно сказал оружейник. – Черная сталь, закалка в полете. У вас остались хорошие мастера, мальчик.

Вручив меч недоумевающему Лэну, он повернулся ко мне. Но мой меч вытаскивать не стал, лишь глянул на рукоять – и расплылся в улыбке.

– Крошка Туак всегда любил излишества, – глядя сквозь меня, сказал он. – Слишком богатая рукоять… слишком гибкая сталь. Странно, как этот меч прожил двести лет. Его, видно, редко доставали из ножен.

Оставив меня размышлять, что же я услышал – комплимент или насмешку в адрес своего оружия, – мужчина вновь посмотрел на Лэна. И спросил:

– И что же вас привело ко мне, мальчики? Купить лучшие мечи, чем те, что у вас, вы не сможете. Вам бы потребовалось больше денег, чем уместится в этом свертке… – Небрежный кивок на сверток с Настоящим зеркалом. – Продать? Я бы заплатил хорошую цену за меч Крошки Туака и за меч воздушной закалки. Но Крылатые не продают оружия. Или все изменилось и мир перевернулся… А?

– Говорить буду я, – неожиданно сказал Котенок, скромно примостившийся у моих ног.

Оружейник словно и не удивился. Присел перед Котенком на корточки и сказал:

– Так, мы приближаемся к истине… Поговорим здесь или пройдем в мою каморку?

Котенок держался на уровне.

– Пока здесь, – спокойно ответил он. – А там решим, куда идти.

– Решим. Что вам нужно?

– Настоящий меч.

– А мне нужны настоящие деньги. Я не добрый покровитель юных героев. Я торговец. Мне нужны деньги, чтобы заниматься своим делом.

– Настоящими бывают не только деньги и мечи.

– Так… – Торговец покосился на сверток в моих руках. – Я вижу, у вас найдется кое-что на обмен. Но нужно ли мне это кое-что?

– У тебя есть Меч, – просто сказал Котенок.

– У меня много мечей.

– Пошли в твою каморку.

– Пошли.

И торговец с Котенком неспешно двинулись по коридору. А мы с Лэном, совершенно ими позабытые, поплелись следом.

Утопая в мягком кожаном диване, мы смотрели на Котенка и оружейника. Котенок сидел посреди широкого деревянного стола и беседовал с сидящим в кресле оружейником. Зеркало, уже развернутое, лежало между ними.

– Я и сам разбираюсь в оружии, – продолжал спор оружейник.

– Да, но того, что может Настоящее зеркало, тебе не сделать.

– Допустим. Оно покажет, долго ли прослужит меч… не подделка ли он. Иногда я сомневаюсь в таких вопросах – зеркало поможет не ошибиться. Допустим. Но что ты за него хочешь?

– Настоящий меч.

– У меня много Настоящего оружия. Гляди…

Торговец повернулся в кресле, открыл стоящий у стены ящик. Легко, словно пучок удочек, вынул оттуда целую вязанку, иначе и не скажешь, мечей. Извлек из ножен – непривычно толстых, бугристых – тонкий клинок. На миг мне показалось… нет, только показалось…

– Волшебный меч королевства Тар. На рукояти есть кнопка, если ее нажать, то меч разрубает все.

– Кнопка? – ехидно спросил Котенок. – Фотоны, протоны и магнитные поля? Ты забыл, где находишься, торговец.

– Ладно, – ничуть не смутился оружейник. – Вот другой меч. Тоже очень могучий. Он разрубает камень…

– Мы не на каменоломню собрались.

– Хорошо. Вот меч, который сам выпрыгивает из ножен в случае опасности. Не надо лишь доставать его против воли. Он был потерян великим воином…

Котенок фыркнул. Спросил:

– А ты помнишь, сколько неприятностей этот меч доставил «великому воину»?

– Он сам виноват. Мальчишка…

– А я для кого ищу оружие? Для мудрого старца?

На этот раз торговец задумался. Он смотрел то на нас с Лэном, то на охапку мечей. Потом неуверенно извлек еще один клинок:

– Вот… – Меч торговец держал очень осторожно, словно боялся, что тот выскользнет из ножен. – Страшное оружие. Он пьет жизнь врагов и отдает хозяину их силы.

Котенок выгнул спину дугой. Зашипел:

– Ты что, предлагаешь нам меч темных? Мне, Солнечному котенку, этот меч? Ты знаешь хоть, каким будет его конец?

Мы затаив дыхание следили за спектаклем. Ничего толком понять было нельзя, но ощущение, что перед нами скользят, задерживаясь на секунду, великие тайны, оставалось.

– Еще один меч, – торопливо пряча темный клинок, сказал торговец. – Светлый меч незаменим для битвы с силами зла.

– Плюс два в бою, – сам себе буркнул Котенок. И устало сказал: – Нам не нужны светлые и темные мечи. Нам не нужны световые сабли и атомарники. Имитационные клинки, если они у тебя припрятаны, тоже. Нам нужен Настоящий меч. Понимаешь?

Торговец снова взглянул на нас. И спросил:

– Кому он предназначен?

– Даньке. Это тот, загорелый и темноволосый.

От небрежного тона Котенка у меня появилось желание дернуть его за хвост. Он даже и не посмотрел на меня. Зато торговец уставился так, словно хотел просверлить насквозь. И спросил:

– Данька, ты разве из этого мира?

– Нет, – сам не зная почему, признался я.

Торговец встал с кресла, угрожающе нависая над Котенком.

– Ты что это вытворяешь, котик? Зачем ты привел сюда мальчика?

– Случайно вышло, – быстро ответил Котенок.

– Да? – недоверчиво хмыкнул торговец.

– Правда, я сам виноват, – вступился я за Котенка. Хоть он и вел себя все хуже и хуже, но мы были друзьями.

– Жалко, – вновь обрел спокойствие торговец. И спросил Котенка: – Ты понимаешь, что я не могу просто продать Настоящий меч? Мальчик должен будет взять его сам.

– Понимаю, – очень тихо сказал Котенок.

– И пошлешь его за Мечом?

– Он сам решит, – старательно не глядя в мою сторону, сказал Котенок. – Расскажи ему про Настоящий меч, оружейник.

Торговец с отчаянием схватился за голову. Воскликнул:

– Свет и тьма! Мальчик даже этого не знает! Котенок, может, обойдемся обычным волшебным мечом? Хорошим мечом против темных сил?

– А ты уверен, что нужен меч против тьмы? – спросил Котенок.

– Все, хватит, – махнул рукой торговец. – Я беру вашу плату: Зеркало и все деньги, что у вас есть. И открываю мальчику путь к Настоящему мечу. Сейчас…

– Вначале расскажи про Настоящий меч! – сказал я. И сам поразился своему тону – какому-то твердому и сухому.

– Так… – Торговец повернулся ко мне: – Ты, выходит, имеешь право голоса?

– Говори, – сказал я, чувствуя, как против воли в глазах возникает ощущение Настоящего взгляда. Торговец вскрикнул, закрывая лицо рукой. Потом опустил руку – и мне показалось, что из маленького перстня разлилась по всему его телу матовая пленка.

– Стар становлюсь, стар, – тихо сказал оружейник. – Мальчишка-то с Настоящим взглядом… А я только на Котенка и смотрел… Что ты успел заметить, Данька?

– Ничего, – признался я.

– Хоть реакция осталась, – повеселел торговец. – Хочешь узнать про Настоящий меч, мальчик? Хорошо. Почему бы и нет. Тебе рисковать жизнью. Слушай.

Котенок заерзал на столе. Словно уже и не хотел, чтобы торговец рассказывал мне о Настоящем мече.

– Есть много миров и много оружия в них. Я торгую любым. Оружием против Света и оружием против Мрака. Я лишь оружейник. Но твой друг прав – даже меч Света не всегда справится с Тьмой. Есть лишь одно оружие, не знающее сомнений. Настоящий меч.

Лэн тихонько подвинулся ко мне. Словно ему стало не по себе.

– Этот Меч не принадлежит одному человеку. Ты можешь владеть лишь частью его сущности, бесплотным призраком. Но каждый раз, когда тебе будет грозить опасность, он появится в ножнах. И ты сможешь достать его и обратить против врага – любого врага. Он не подведет. Но ты вправе достать Меч лишь один раз. Лишь один.

– Почему? – спросил я.

– Потому что у каждого человека есть только один Настоящий враг. И от тебя зависит, узнаешь ты этого врага или нет, разменяешь силу Меча на пустяки или сбережешь для главного боя.

– А если я не пойму, что этот бой – и есть главный?

– Сам по себе Меч из ножен не выпрыгнет. Ты можешь проиграть и с Настоящим мечом – если не догадаешься воспользоваться им.

– А почему ты сказал, что Меч не может принадлежать только Даньке? – неожиданно спросил Лэн. – Это что значит?

– Только то, что частью Настоящего меча одновременно владеют тысячи людей, – почти весело сказал торговец. – Если Даньке повезет – то и он войдет в их число.

– Как я должен его взять? – спросил я.

– Пройти сквозь свои страхи. – Улыбка сползла с лица торговца. Теперь он казался почти грустным. – Меч создаст Лабиринт, по которому ты должен будешь пройти. Все, чего ты боялся и боишься, – все предстанет перед тобой. И рядом всегда будет Настоящий меч. Если ты найдешь свой Настоящий страх, если убьешь его, Меч поверит в тебя и отдаст часть своей сущности.

– А если я ошибусь и попытаюсь убить не Настоящий страх… то Меч убьет меня?

– Нет, что ты. Тебя убьет Настоящий страх. А это очень неприятно – умирать от Настоящего страха.

– Как мне его убить?

– Мечом. Настоящим. Мелкие страхи ты всегда сможешь победить, развеять. Настоящий страх покорится лишь Настоящему мечу. В Лабиринте, как и в жизни, ты можешь применить Настоящий меч лишь однажды.

– Ладно, я вначале буду пробовать обычный. – Я похлопал по ножнам. – Старый меч Крошки Туака.

– Решился? Что ж. – Оружейник пожал плечами. – Но меч Туака ты оставишь здесь… пока. Настоящий меч не потерпит соперничества. Лабиринт проходят без оружия. И глаза твои, боюсь, там будут видеть как обычные.

Котенок спрыгнул со стола, подошел ко мне. Потерся о ногу и сказал:

– Пошли отсюда, Данька. Мы справимся без Настоящего меча. На свете много волшебного оружия.

– А Настоящий меч – один, – пожал плечами торговец.

– Где Лабиринт? – спросил я. И в этот миг, словно дожидаясь моего решения, диван утратил материальность. Я провалился сквозь него куда-то вниз, в темноту, в бездну… А сверху слабым отзвуком донесся голос оружейника:

– Ты уже в нем, мальчик.

6. Лабиринт

Лабиринт должен быть извилистым, со многими поворотами и ложными ходами. Это любой ребенок знает.

Лабиринт Настоящего меча оказался неправильным. Он начинался в маленькой квадратной комнате, из которой шел лишь один выход – длинный и прямой, без всяких ответвлений. Под потолком в кованые железные кольца были воткнуты два горящих факела, и это немножко походило на нормальный сказочный Лабиринт. А еще в потолке был люк, через который я, наверное, и провалился. Его закрывал огромный навесной замок, и если мне не померещилось, то дужка защелкнулась у меня на глазах.

Посреди комнаты лежала груда камней, плоских, не очень больших. Рядом – меч в кожаных ножнах.

Я подошел и потрогал его рукоять – очень простую, деревянную. Это и есть Настоящий меч? Самый сильный в мире?

Рукоять слегка дрогнула под пальцами. Словно меч просился на волю. Только зачем он мне сейчас? Чтобы сложить камни поудобнее, перерубить мечом замок и выбраться наружу?

Я даже засмеялся, сообразив, что это и есть первое испытание. Тоже мне страх. Если бы я боялся не вернуться, я ушел бы давным-давно. Еще из башни Летящих, где мне открылась Потаенная дверь.

Закрепив ножны на поясе и тихонько что-то насвистывая, я пошел по коридору. Здесь было темнее, потому что факелы горели куда реже, но видно было, что никаких ответвлений от коридора нет.

Коридор привел в комнату со стеклянной стеной. За стеной, освещенная настольной лампой, была моя комната. За столом сидела мама.

– Это вранье, – сказал я сам себе. – Это испытание. Это неправда.

Мама меня не слышала. И не видела, для нее стекло было обычной стеной, оклеенной обоями. Она не плакала, и лицо у нее было спокойное. Она перелистывала лежащий на столе альбом с фотокарточками. Наверное, посмотрела в очередной раз, а теперь сидит и не знает, что ей делать…

И я вдруг понял: то, что показывает мне Меч, – правда. Мама именно так и сидит… или сидела после того, как я исчез.

Я могу разбить стекло. И вернуться.

– Почему ты не могла так раньше… – бессвязно прошептал я. – Мам, почему ты замечала меня, лишь когда я болел… или теперь, когда пропал…

Мама продолжала сидеть. И я вдруг понял, что правда кончилась. Сейчас передо мной просто застывшая картинка, фотография. Моя мама давно бы уже встала и пошла звонить подруге или готовить что-нибудь на кухне. Ее жизнь не остановится, если я исчезну.

Но от этого почему-то страх лишь вырос. И я потянулся к Мечу – разбить стеклянную стену, вбежать в комнату, к маме…

Стать не Крылатым, а просто мальчиком Данькой из седьмого класса. Мне даже стало смешно. И я не коснулся Меча.

– Знаешь, – прошептал я, глядя сквозь стекло, – это раньше я боялся, что ты меня разлюбишь или умрешь. А теперь понял: в жизни все по-другому. Я бы все равно стал взрослым, только позже. И понял, что жить надо самому. Я, наверное, плохой. Только так получилось, что я быстро вырос. Мам, подожди, я еще вернусь.

Стекло стало мутнеть – передо мной оказалась просто каменная стена. И узкий темный проход, в конце которого слабо горел свет. Я сделал несколько шагов во тьму.

Было очень тихо. Коридор впереди казался нескончаемо длинным и темным. Не выдержав, я взял Меч в руки и вошел во тьму. Клинок был холодным даже сквозь кожаные ножны.

– Темнота – это ерунда, – громко сказал я. – Это не страшно. И то, что я уже не маленький, – тоже. Ерунда…

– Тебе теперь все ерунда, сынок, – послышалось впереди. И я замер.

– Папа? – Слова почему-то давались с трудом.

– Да, – прозвучало из темноты. – Удивительно, что ты меня не забыл. Мать ты предал очень даже просто.

– Это ты ее предал, – прошептал я, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

– Я не предавал, Даня. Это была наша жизнь. Взрослая. И тебе ее не понять.

– Ты не можешь здесь быть, – сказал я и протянул руку. Пальцы наткнулись на что-то мягкое и теплое. Папа всегда любил костюмы из тонкой шерсти, он только их и носил. Но я отдернул пальцы, словно коснулся змеи.

– Почему не могу? Мне все объяснили. Я даже знаю, что ты здесь делаешь. Тебе хочется поиграть в войну, сынок?

– Нет, – прошептал я.

– Хочется. Ты всегда таким был. Тебе нравилось все ломать и рушить с самого детства. Убегал из дома… лгал мне. Сколько я тебя ни наказывал, это не помогало.

Я отступил на шаг. А папа продолжал:

– Хочешь знать, почему мы с мамой разошлись?

– Нет! – крикнул я. Но отец не слушал:

– Из-за тебя, Данька. Мать не захотела воспитать из тебя нормального интеллигентного человека. Она потакала всем твоим капризам. Она делала из тебя подлеца. Вот и добилась своего.

– Уходи! – крикнул я, прижимаясь спиной к стене. – Уходи! Это все неправда!

– Правда. Ты же сам об этом думал, когда я ушел от вас. А теперь готов прогнать еще раз.

Я молчал.

– Проблемы со слухом? – почти ласково спросил папа. – Ничего, беседа у нас будет долгой. Может быть, еще не поздно сделать из тебя человека. Я попробую. Все-таки ты мой сын. Я должен попытаться… Подойди ко мне.

– Ты знаешь, что у меня в руках?

– Догадываюсь, Даня. Но ты ничего не сделаешь. Я же твой отец.

– Ты не он. Ты – самое плохое, что я о нем думаю.

– Не смеши меня, сынок. Ты помнишь, что я тебе всегда говорил: проступок подлежит наказанию? Ты слишком многое натворил, и если я сейчас тебя не остановлю…

– Выйди на свет, папа, – сказал я и вдруг почувствовал, как исчезает страх. Отец замолчал.

– Ты боишься, папа? – спросил я. – Боишься? Чего? Света или того, что я уже не помню твоего лица?

– Не пререкайся! – крикнула темнота. Но теперь страх был в ее голосе.

– Ты помнишь, как наказывал меня, папа? Всегда по вечерам, чтобы у меня была ночь на размышления. А может, ты просто чувствовал себя сильнее и справедливее – в темноте? Что ты молчишь, папа?

Я уже шел по коридору, и за спиной был свет. Вслед мне звучало что-то неразборчивое про маму, и про то, что я во всем виноват, и про то, что я маленький фашист и убийца, который хочет побыстрее стать взрослым негодяем. Но я уже вышел из коридора. В комнату, где было светло и откуда вел еще один коридор – широкий, нестрашный. Спиной ко мне, вглядываясь в коридор, стоял Лэн. В руках у него был Настоящий меч в ножнах. Я даже посмотрел на свои руки – но и в них был тот же Меч.

– Ты настоящий или просто испытание? – спросил я. Лэн мгновенно развернулся, и мне стало не по себе.

Лэн, кажется, был настоящим. Испуганный взгляд, волосы взлохмачены. И смотрел он на меня так же, как я на него: «Ты настоящий или нет?»

– Ты… ты Данька? – осторожно спросил Лэн.

– А ты Лэн?

Мы глупо смотрели друг на друга, потом Лэн неуверенно улыбнулся. Сказал:

– Я-то настоящий.

– А откуда ты здесь взялся? – подозрительно спросил я.

– Оттуда же, – скосил вверх глаза Лэн. – Если Настоящий меч может служить сразу многим… – Он не закончил.

– Здорово, – признался я. – Мне и в голову не пришло.

– А ты уже чего-нибудь испугался? – спросил Лэн.

– Да так, мелочи… А ты?

– А я только появился. Стою, думаю, куда идти, – и вдруг ты.

– Я в той стороне все проверил, – похвастался я. – Это простой Лабиринт, без разветвлений. Пошли в эту дверь. – Давай.

Проходя мимо Лэна, я словно случайно тронул его за плечо. Вроде бы все было без подвоха. И мы пошли по коридору, я впереди, Лэн следом.

– Может, я впереди пойду? – тихо спросил Лэн через минуту. Коридор становился все темнее и темнее.

– Зачем? – насторожился я.

– Ну… вдруг ты мне не доверяешь. Думаешь, что я не настоящий…

Я даже засмеялся от такого признания и спросил:

– А ты веришь, что я – Данька?

– Да, – заверил Лэн. – Зачем бы Мечу подсовывать мне такое испытание? Я тебя не боюсь. Мы ведь друзья.

– Ну и я тебя не боюсь, – сказал я.

Тьма стала совсем густой, никакого просвета. И даже впереди не угадывалось выхода.

А действительно ли я не боюсь Лэна? Все-таки в нем есть Тьма… И если сейчас… Я замотал головой, отгоняя предательский страх. И попытался думать логически. Если Лэн настоящий – а так оно, наверное, и есть, то бояться его нечего. Если же нет, если Меч все-таки придумал для меня еще одну подлую проверку… Мне же вовсе не так страшно, как раньше. Значит, этот страх не самый главный. И его можно побороть самому.

– Данька… – Рука Лэна легла мне на плечо. – Давай я пойду впереди.

От его прикосновения я вздрогнул. И отказываться от предложения мне уже не хотелось. Но я все-таки спросил:

– А почему ты хочешь пойти первым?

– Я к темноте привык, – просто сказал Лэн и обогнал меня. Минуту мы шли молча, лишь временами я касался его плеча, проверяя, не разминулись ли мы.

А потом Лэн вскрикнул, впереди послышался шум. Я рванулся вперед… и голова словно взорвалась от боли.

Первое, что я почувствовал, очнувшись, – это рукоять Меча, давящая в щеку. Я лежал на полу, Меч подо мной… А вдали затихали шаги и смутно знакомые голоса. Я оперся о пол, пытаясь подняться, и пальцы скользнули по процарапанным в камнях бороздкам.

Летящие.

Летящие, которых не могло быть в Лабиринте. Их и не было, конечно, это только мой страх… или страх Лэна.

Я встал, затаив дыхание, вслушиваясь. Шаги затихали, Летящие уходили назад по Лабиринту. И я, конечно же, мог их догнать… освободить Лэна.

Только вот в чем беда – я не боюсь Летящих. И то, что они похитили Лэна, меня не пугает. Если Лэн настоящий – то он сам должен справиться.

– Извини, – сказал я в темноту. – Каждый сам дерется со своим страхом. Извини.

И пошел по коридору дальше… Минуту, две, три… Было совсем тихо, и лишь по дуновению воздуха на лице я понял, что вышел из коридора в очередную комнату. Большую, но абсолютно темную.

И самое странное было то, что я совершенно не боялся за Лэна.

– Здесь есть кто-нибудь? – крикнул я. – Эй, новый страх!

Тишина. Тишина и темнота со всех сторон.

– Эй! – крикнул я еще раз, но тише. Мне стало не по себе. Шуточки Настоящего меча кончились. И теперь готовилось что-то серьезное.

– Ты зря кричишь, – сказали из темноты. Знакомый голос с чужой интонацией. – Скоро все будет хорошо.

– Лэн? – спросил я. Это был его голос. Его, но с интонацией…

– Да, Летящий-Лэн. Я пришел за тобой, Данька.

– Это не ты, – с облегчением сказал я. – Никакие Летящие не превратили бы тебя за несколько минут. Ты снова страх. А я тебя не боюсь.

Тот, кто называл себя Летящим-Лэном, засмеялся.

– Конечно, Данька. Глупый Меч считал, что ты можешь испугаться своего друга. Это не так. Ты же смотрел на него Настоящим взглядом и знаешь, что он не предаст.

– Знаю, – сказал я.

– И с родителями… Ты давно уже не боишься за мать и перестал бояться отца. Ты вырос.

– Да, – сказал я.

– Ты даже врагов не боишься, верно? Ты просто не веришь, что можешь умереть.

– Не верю, – прошептал я.

Голос в темноте стал почти вкрадчивым:

– Но я знаю, чего ты боишься, Данька. Странный такой страх, неожиданный. Ты боишься, что тебя предаст друг. Что с ним случится что-то такое, что…

– Замолчи! – крикнул я – Замолчи! Лэн меня не предаст!

– В жизни – возможно. А вот здесь, в Лабиринте Меча, предал. Но и ты не стал его спасать, так что все честно.

– Я знал, что это все не по-настоящему!

– Разве? Подозревал – но не знал. Значит, ты его предал, и теперь пришло время расплаты… Данька, а почему ты так боишься предательства друга?

Я молчал.

– Тебя всегда предавали? Или ты предавал сам? А, Данька?

– У меня не было друзей, – с трудом выговорил я. – У меня никогда не было настоящих друзей.

Летящий-Лэн засмеялся:

– У кого они есть, Данька… Впрочем, ты сказал правду. Смелый поступок.

– Со своим страхом нужно быть смелым.

– Хорошие слова. Что ж, попробуй.

Лязгнул металл, и что-то просвистело в воздухе рядом с моим лицом. Я отшатнулся, но слишком поздно. Щека стала мокрой и липкой, а по полу забарабанили капли.

– Чуть точнее, – прозвучало из темноты, – и тебе конец.

Прижимая ладонь к лицу и стискивая в другой руке Меч, я отступил. Щека болела толчками – то сильнее, то слабее.

– Тебе конец, – повторили из темноты. – Ты не видишь меня, а я тебя вижу. Даже Настоящий меч тебе не поможет.

Снова свист рассекаемого воздуха, но на этот раз я успел пригнуться. Враг был где-то рядом. Придуманный мною враг, который убивал не хуже настоящего…

Я потянул рукоять, и клинок выскользнул из ножен. Настоящий меч был виден сквозь тьму – тонкая светлая полоса.

– Решил попробовать? – подбодрили меня из темноты. – Ну что ж, давай… Не промахнись.

Я слышал, где он стоит. Прекрасно слышал. Словно Летящий-Лэн хотел, чтобы я его ударил.

– Не промахнусь, – пообещал я. – Мне будет трудно не попасть.

Развернувшись спиной к своему страху, я поднял Настоящий меч. И ударил – не целясь. Трудно промахнуться по темноте.

Раздался треск, словно бритвой полоснули по бумаге. И в глаза мне ударил свет. Я зажмурился, невольно прикрываясь руками и все же видя своим Настоящим взглядом, как клочья тьмы съеживаются и исчезают. Последней погасла тьма на том месте, где стоял Летящий-Лэн.

По полу тихо стучали капли. Кровь – она не красная, она черная. В ней есть тьма. В ней всегда была тьма.

Комната, в которой я стоял, была последней. Никакого выхода – лишь дыра в потолке, узкий и длинный колодец, в конце которого дрожала искорка света.

Я посмотрел на меч в своих руках – Настоящий меч. По светлому клинку струились белые ветвистые разряды. Капля крови, упавшая на него, зашипела, сгорая.

– Ты мне пока не нужен, – сказал я Мечу. И тот послушно исчез. Лишь ножны остались на поясе. Я взмахнул руками, расправляя Крыло. По комнате прошел ветер, сметая к стенам пыль.

Здесь не было никаких воздушных потоков, и взлетать было трудно. Но я взлетел, отдавая Крылу остатки сил. Странно, их оказалось так мало…

Я так и не поднялся к концу колодца. Где-то на полпути стены сомкнулись вокруг меня – и растаяли. Не успев толком сложить Крыло, я вывалился в комнату оружейника – не то через потолок, не то через стену. Хорошо, что Крыло смягчает удары.

Котенок по-прежнему лежал на столе. Кажется, они с оружейником о чем-то разговаривали.

Лэн спал на диване, подложив под голову руки. Ни в какой Лабиринт он за мной не спускался, и, сообразив это, я окончательно расслабился.

– Рад за тебя, мальчик, – сказал оружейник. Он ничуть не удивился моему появлению, голос его был спокойным и чуть печальным.

– Я победил, – сказал я, садясь рядом с Лэном.

– Понимаю. Иначе ты не вернулся бы, – спокойно подтвердил торговец.

Я потрогал лицо. Крови там уже не было, ни капли. Но через щеку тянулся шрам – тонкий, словно бы заживший давным-давно.

– Трудно пришлось? – поинтересовался оружейник.

Я кивнул. Мне почему-то казалось, что он примется расспрашивать меня, но он не сказал больше ни слова. Просто сидел и смотрел то на меня, то на ножны Настоящего меча.

Пихнув Лэна в плечо, я встал и посмотрел на Котенка. Тот отвернулся.

– Пойдем домой, – сказал я.

Всю дорогу Лэн расспрашивал меня о Лабиринте. А когда понял, что я не хочу говорить, надулся и замолчал. Котенок бежал рядом, непривычно тихий и молчаливый.

Мы поужинали в «Заведении» к восторгу очередной порции зевак. На этот раз Котенок не стал их мучить – оживленно беседовал с Магдой и заказывал то новую порцию рыбы, то блюдце сметаны. Потом мы поднялись в свою комнату, и обиженный Лэн, не снимая Крыла, завалился на кровать. Котенок устроился у него в ногах.

Минут пять мы молчали. Лэн уснул – у него с этим никогда не было проблем. А мы с Котенком сидели в полумраке – лишь из окна падал тусклый фонарный свет.

Первым сдался Котенок.

– Данька, ты сердишься на меня?

– Нет, – честно ответил я. – Я рад, что у меня есть Настоящий меч.

– Тогда почему…

– А почему ты мне все не рассказал с самого начала? – спросил я.

Котенок начал нервно умываться. Потом спросил:

– Ты когда понял?

– Когда ты с оружейником разговаривал.

– И что понял? – Котенок явно не терял надежды.

– Ты не случайно меня притащил в этот мир. Ты знал, что здесь нет солнца. И хотел, чтобы я ввязался в войну с Летящими!

– Я не сразу это узнал, – тихо ответил Котенок. – Веришь?

– Как это – не сразу?

– Данька, я же не мальчик. Я вообще не человек. Я просто Настоящий свет, отраженный Настоящим зеркалом и принявший форму.

– Ну и что?

– Ты не обидишься, если я все расскажу?

– А это мы посмотрим! Рассказывай!

– Когда в каком-то мире исчезает Свет, это беда для всех миров. И для обычных, и для тех, где с Настоящим светом тоже не все в порядке.

– Это ты про наш мир, что ли?

Котенок кивнул и поморщился. Потом, словно набравшись смелости, продолжил:

– Данька, Настоящий свет – это вовсе не добрый волшебник, или бог, или что-нибудь такое, разумное. Это просто одна из трех сил.

– Из трех? – Почему-то я удивился именно этому.

– Ну да. Свет, Тьма и Сумрак…

– А это еще что такое?

– Не важно, Данька, ты с ним здесь вряд ли встретишься… Свет – это просто сила, и Тьма – тоже сила. И ничего в них нет ни доброго, ни злого. И солнце в этом мире могло бы гореть по-прежнему, хоть это был бы мир Тьмы. Но получилось так, что здесь все началось с погасшего солнца.

Значит, нужно было немножко солнечного света из другого мира… и нужен человек из этого мира.

– А человек-то зачем?

– Ты что, думаешь, я могу в одиночку здесь все осветить? Ха! Ты должен помочь людям, которые здесь живут. Тогда придет и мой черед.

– А что ты сделаешь?

– Не знаю. Я просто инструмент, Данька! Я инструмент Света, которым он борется с Тьмой. Я, конечно, могу делать что хочу. Вот только сам я из Настоящего света и потому хочу лишь того, что хочет Свет.

– И давно ты это понял? – тихо спросил я.

– Недавно. Я же расту, умнею… понемножку. А я хоть и из Света, но форму-то мне дал ты. И Зеркало было человеческим. Так что я на вещи смотрю по-вашему.

– А кто тогда я, Котенок? Если ты инструмент Света, то я что, инструмент инструмента?

Котенок захихикал:

– Тоже мне молоток… Нет, Данька, ты человек. А это совсем другое. Ты сам решаешь, что тебе больше нравится – Свет или Тьма. И начинаешь бороться – на той или на другой стороне. Я твой помощник, и ты на стороне Света, а где-то здесь…

Котенок замолчал, словно подавился последней фразой.

– …есть человек, у которого в помощниках Тьма, – докончил я. – Так? И я должен его убить. Так?

– Оба раза «так», – буркнул Котенок. – Только все немножко сложнее. Тьма не с одним человеком. И ее так просто не убьешь. Ты должен поделить людей между Светом и Тьмой. И помочь победить тем, кто за Свет.

– Они и так поделены!

– Да? Ты считаешь, что Крылатые – это те, кто за Свет?

Я вспомнил Клуб Старших. И как мне выкалывали глаза…

– А что же тогда? – спросил я. – Кого мне звать на сторону Света? Торговцев, что ли? Им вообще все по фигу!

– Ты должен делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать, – твердо сказал Котенок. – Это кто-то из людей сказал. И сказал правильно. Если Крылатые считают, что они на стороне добра, на стороне Света – заставь их быть добрыми!

– Ни черта себе! Заставить быть добрыми?

– Да! Заставь их говорить о Свете, чтобы они поверили в него! Заставь их не просто называть себя хорошими и добрыми! Заставь их стать такими!

– Как я могу это сделать? Я же мальчишка, хоть и с Настоящим мечом!

– Хотел бы я посмотреть на мальчишку, который признается, что он мальчишка, – с какой-то грустной ухмылкой сказал Котенок.

Минуту я молчал, а потом ответил:

– Зря мы отдали Настоящее зеркало. Я хотел бы в него посмотреть.

– Для тебя все зеркала – Настоящие, – сказал Котенок и отвернулся.

Вначале я не понял. А потом встал и подошел к зеркалу у двери.

Зеркало как зеркало. Самое обычное. Пыльное, с облупленными краями, послушно отражающее мою физиономию. Лицо обыкновенного мальчишки, бледное, почти как у Крылатых, с растрепанными волосами, тонким шрамом на щеке – старым-престарым шрамом… Вот только глаза светятся, словно смотришь сквозь прорези в маске на звездное небо.

Это было так просто – и я так боялся это сделать… Словно прыгая с башни Крылатых, я посмотрел в зеркало Настоящим взглядом. И успел еще увидеть, как зрачки вспыхнули белыми искрами, прежде чем мое отражение растаяло. Теперь я видел в зеркале лишь комнату, спящего Лэна и Солнечного котенка, который тихо сказал:

– Жди, ты не сразу увидишь себя… Жди.

И словно услышав его слова, в зеркале вновь проступило лицо. Мое – и не мое. Оно было взрослым – тому, кто смотрел на меня из-за стекла, могло быть и двадцать, и тридцать лет. Но не это было самым страшным.

Тот – за стеклом – улыбался. Приветливо улыбался, словно наконец-то дождался встречи и безмерно этому рад. Лицо у него было спокойным и уверенным. Это он – не я – хотел уйти из дома. Это он – не я – легко и красиво отомстил Ивону. Это он – не я – сумел пройти Лабиринт, потому что давно не грустил по маме, не боялся отца и не собирался умирать за друга.

– Почему? – спросил я, но губы моего Настоящего отражения не шевельнулись. Ему этот вопрос был ни к чему, он знал ответ.

– Потому что ты такой, – грустно сказал Котенок. – Ты совсем-совсем взрослый, который ненавидит быть ребенком.

– И ты знал, что я такой?

– Да.

Я посмотрел на Котенка, а когда вновь повернулся к зеркалу, там опять был мальчишка.

– Он жестокий, – ни к кому не обращаясь, сказал я.

– Конечно.

– И злой.

– Вовсе нет. Ты жестокий, когда добиваешься своего. Но цели у тебя добрые, Данька.

Я молча подошел к кровати, разделся, лег под одеяло и лишь после этого спросил:

– Так часто бывает, Котенок?

– Так, как с тобой, редко. Чаще наоборот, когда во взрослом живет ребенок. И вот это страшно. Тогда можно смело говорить – он милосердный и злой. Он мягко и нежно добивается зла… А теперь спи, Данька. Давай будем все решать завтра.

7. Мы загораем

Меня разбудил Лэн. Потряс за плечо и чуть виноватым голосом сказал:

– Данька, завтракать пора. – И тут же, без всякого перехода, добавил: – Извини, что я вчера на тебя дулся. Понимаю, тебе не хочется вспоминать этот Лабиринт…

– Да брось, проехали уже, – успокоил я. – А где наш мудрый и пушистый?

– Вниз пошел, ему есть захотелось, – с готовностью ответил Лэн.

Вчерашний день как-то стерся у меня из памяти. И Лабиринт казался ерундой, и страхи его – детскими, ненастоящими. Меч я взял, это хорошо. Лэн за мной в Лабиринт не лазал – еще лучше. А что в глубине души я взрослый и жестокий, так и что с того? В возрасте мы с моей сущностью когда-нибудь сравняемся… А жестоким я не был и не буду.

– Лэн, а в Лабиринте я тебя встретил, – похвастался я, умываясь. – То есть не тебя, это Меч меня обманывал.

Лэна мои слова не обрадовали. Он перестал плескать в лицо водой и смущенно спросил:

– Данька, ты что, меня боишься?

– Не тебя, а за тебя, дурак, – сказал я с обидой. – В Лабиринте тебя… то есть ненастоящего тебя, похитили Летящие. Это у меня такой страх был, представляешь?

Лэн смутился еще больше:

– Так ты меня там спасал? А я еще злился вчера…

– Нет, это был не Настоящий страх, – признался я. – Настоящий – другой. Пошли завтракать?

– Пошли, – скучным голосом сказал Лэн.

Мы спустились по лестнице. Ножны хлопали меня по ногам – одни тяжелые, с мечом Туака, другие совсем-совсем легкие – это были ножны Настоящего меча.

Народу в «Заведении» стало еще больше, Магда носилась между столиками не одна, а с незнакомой девицей, их постоянно окликали, требуя вина. И неудивительно.

Котенок висел над блюдцем со сливками и неторопливо лакал.

– Ты зачем это делаешь? – прошипел я, садясь за столик.

– Настало время, – невозмутимо заявил Котенок, с видимым сожалением отрываясь от опустевшего блюдца. – Теперь уже можно… Лэн, а ты чего такой кислый?

Лэн что-то буркнул и принялся ковырять в тарелке – жареная рыба вперемешку с картошкой.

– Они тут решили, что мы тоже коты, – предположил я. – Точно, Лэн? Все время рыбой кормят.

Ответить Лэн не успел – к нам подошла какая-то женщина. Я поднял на нее глаза – и узнал. Гарет, жена торговца! Я зашарил взглядом по столикам, но Габора не увидел. А вот их рыжая дочка сидела метрах в пяти и нахально улыбалась мне!

– Привет, Крылатые, – весело сказала Гарет. – Я присяду?

– Конечно. – Лэн торопливо отодвинул один стул. Тоже мне джентльмен!..

Гарет обвела нас изучающим взглядом и снизошла до объяснений:

– Как услышала про двух Крылатых с котенком, так сразу поняла – это о вас. Герои дня. С нами-то Котенок больше отмалчивался.

– Говорить было не о чем, – хмуро сообщил Котенок, забираясь ко мне на руки. Я погладил его. И чего он так завелся?

– Реата давала вам наш адрес, – тем временем продолжила Гарет, не обращая на Солнечного котенка особого внимания. – Зашли бы в гости…

– Дела, – сообщил я, а сам наклонился к Котенку и тихо спросил: – Ты чего?

– Не люблю таких, – прошептал Котенок. – Таких вот… ничем их не проймешь. Все видели, все знают…

Я едва не расхохотался. Солнечный котенок злился из-за того, что ему впервые встретился нелюбопытный человек! Гарет не удивлялась, не восхищалась, не пугалась Котенка. И тот негодовал.

Хвастунишка…

– У меня к вам предложение, – сказала тем временем Гарет, поглядывая то на меня, то на Лэна. – Деловое.

– Угу, – вяло ответил я, пересиливая смех. Котенок делал вид, что дремлет. Посетители изнывали от любопытства.

– Мы с дочерью собрались на морскую прогулку. Присоединитесь?

– Зачем?

Гарет помолчала секунду. Потом усмехнулась:

– Во-первых, мы заплатим. А во-вторых… можно будет позагорать.

Суденышко, куда мы погрузились, оказалось совсем маленьким, как яхта. Никакой команды на нем не было, но Гарет и Реату это не смущало. Они принялись поднимать парус, натягивать одни веревки и ослаблять другие – словом, заниматься той морской ерундой, которую сухопутному человеку не понять. Нас с Лэном бесцеремонно использовали в качестве мускульной силы, явно не задаваясь вопросом об аморальности детского труда. Впрочем, когда на нас Крылья, то мы сильнее большинства взрослых. Крыло пьет силы, но умеет и отдавать их обратно.

Минут через пять парус раскрылся и яхта заскользила во тьме. Я привычно опустил на глаза прозрачный щиток очков, осмотрелся. Вдали белел парус – один из кораблей торговцев шел в гавань. Город у берега колол глаза огнями фонарей. Я стал смотреть вперед. Тьма, тьма до самого горизонта… Интересно, где Гарет собралась загорать? Она уверяла, что путешествие займет меньше одного дня и мы сможем, при желании, вернуться к вечеру…

Подбежал Солнечный котенок, и я заметил, что коготки он выпустил и прочно цепляется за деревянную палубу. Боится? Поймав мой взгляд, Котенок взмыл в воздух и сказал:

– Не люблю воду. Чужая стихия… Ты не в курсе, куда мы плывем?

– Я думал, ты знаешь, – признался я.

Котенок поморщился:

– Сколько раз повторять, я еще маленький…

Сопровождаемый плывущим по воздуху Котенком, я прошел на нос яхты. Вода плескала о борт в полуметре под ногами, в лицо бил ветер. Странно как-то, мы же плывем на паруснике… Я глянул на Гарет. Она стояла у мачты, ни за что не держась, и смотрела на дочку, точно так же застывшую напротив нее. Не колеблясь, я поднял щиток и посмотрел сквозь темноту Настоящим взглядом.

– Тоже видишь? – полюбопытствовал Котенок.

– Вижу.

Между Гарет и Реатой кружились в воздухе тускло светящиеся зеленоватые нити. С пальцев стекали, капая на палубу, серые огоньки.

– Я предполагаю, что они служат Сумраку, – очень спокойно, даже с облегчением сказал Котенок.

– Это плохо? – тихо спросил я.

– Нет, что ты. Это не плохо и не хорошо. У них свой путь, у нас свой. Пока они не пересекаются.

– Иди к Лэну, – велел я. – На всякий случай.

Котенок кивнул и полетел на корму. Лэн, похоже, наблюдал за удаляющимся городом… А я подошел к женщинам, стал чуть в стороне, чтобы не попасть под зеленую «паутину», и спросил:

– Я не помешаю?

– Уже нет, – отводя взгляд от дочери, произнесла Гарет. – Ты все видишь?

– Ага, – на всякий случай согласился я.

– Тогда скажи своему другу, пусть закроет глаза и уберет светоумножитель. – Гарет глянула на меня и добавила: – Да и ты зажмурься. Мы выплываем из этого мира.

Я невольно посмотрел вперед по курсу яхты. И увидел, что там колеблется, медленно растягиваясь, едва заметная радужная пленка. Словно мы протыкали изнутри огромный мыльный пузырь…

– Лэн, подними щиток! – заорал я. – Подними щиток и закрой глаза!

А в следующий миг радужная пленка под напором яхты лопнула. И во тьму ворвался свет.

Это было словно в темной комнате повернули выключатель. Рассвет не приходит так быстро, и тучи не могут разлететься со скоростью реактивного самолета. А здесь все произошло сразу. Тьма сменилась светом, темная непроглядная вода – светящейся лазурью, скорость – неподвижностью, серые очертания яхты – буйством красок. Больше всего меня поразили краски. От света я еще не успел отвыкнуть, а вот что такое настоящий яркий цвет, оказывается, забыл.

Дерево яхты было янтарно-желтым, парус – снежно-белым, металлические детали такелажа – темно-бронзовыми и медно-красными. На мачте, почти неразличимый на фоне неба, трепетал голубой вымпел. А вокруг, до самого горизонта, – спокойное лазурное море.

Яхта дрейфовала, словно и не мчалась только что со скоростью торпедного катера. Зато волны ощутимо раскачивали ее, и я вцепился в руку Гарет, чтобы не упасть. Та улыбнулась снисходительно, но ласково.

С кормы, пошатываясь, щуря глаза, шел Лэн. Вокруг него сумасшедшими прыжками носился Котенок.

– Это… это не у нас? – с какой-то тайной надеждой спросил мой Младший.

Я покачал головой:

– Мы вышли в другой мир.

– В твой?

– Нет, кажется… – Я посмотрел на Гарет. Но ответила Реата:

– Это мир королевства Тамал, мальчики. Очень хороший мир… Правда, мама?

– Правда, – подтвердила Гарет. – Тебе здесь понравится.

– Так вы что, обратно не собираетесь? – сообразил я.

Гарет покачала головой:

– Нет. Там нам скоро будет нечего делать. Умные уходят первыми, жадные ждут до конца. Хорошо было торговать с Летящими… да и с вами, Крылатые… но все кончается.

– Почему кончается?

Гарет покачала головой, словно вопрос ее удивил:

– Тебе виднее, мальчик с Настоящим взглядом, идущий со стороны Света. Мы, торговцы, всего лишь чувствуем, когда наступают перемены.

Она победоносно улыбнулась:

– Женщины торговцев покидают мир Крылатых. Мужчины тоже чувствуют, что пора уходить, но они не верят сами себе. Они хотят собрать сливки, которых уже не будет.

Я кивнул, словно понял ее слова. Посмотрел на Лэна. А тот стоял задрав голову и смотрел на висящее в зените солнце.

– Дурак! – завопил я, закрывая Лэну глаза ладонью. Лэн даже не шевельнулся, лишь с восторгом сказал:

– И сквозь руку светит… Данька, это солнце?

– Солнце, дубина! Ты глаза испортишь!

– Почему? – Лэн попробовал высвободиться, и я не раздумывая пригнул ему голову. Наставительно сказал:

– На солнце нельзя долго смотреть. Запомни! Нельзя смотреть на солнце!

– Правда? – с сомнением спросил Лэн.

Я убрал с его лица руку и спросил:

– Что видишь?

– Круги разноцветные…

– Закрой глаза и сиди, – посоветовал я. А сам спросил у Котенка, который висел в воздухе, как и Лэн, неотрывно глядя на солнце: – Он глаза не испортил?

– Нет, сейчас пройдет, – успокоил меня Котенок. – Ничего, детям положено обжигаться, чтобы узнать, что огонь горячий.

– А ты сам?

– Я-то? – хмыкнул Котенок, разглядывая солнце. – Ха-ха!

Ясно было, что сейчас от него ничего не добиться. Я снова взглянул на Лэна, который уселся на палубу и послушно жмурил глаза. И только теперь, при солнечном свете, я понял, какой же он бледный.

Кожа у Лэна была белая до голубизны. Волосы светло-светло-каштановые, про такие иногда говорят – выгоревшие. Может, они и выгорели. От тьмы. Да еще черная ткань Крыла оттеняла его бледность. Кошмар…

Я сел рядом, положил ему руку на плечо и спросил:

– Как глаза?

– Уже нормально. Темно, – продолжая жмуриться, сказал Лэн.

– Открывай глаза, – велел я.

Лэн посмотрел на меня и улыбнулся:

– Данька, а у нас тоже так будет?

– Конечно, – твердо пообещал я. – Еще лучше будет. И еще будут рассветы, и закаты, и облака, сквозь которые свет мягкий, и ночь, когда звезды светят.

Лэн кивнул, быстро и послушно, словно от того, поверит он или нет, зависело, сбудутся ли мои слова.

– Мальчики, вы купаться будете? – окликнула нас Гарет. Я обернулся и чуть было не зажмурился. Потому что она раздевалась. Выше пояса уже сняла все, а сейчас стягивала джинсы. А Реата успела раздеться совсем. И преспокойненько стояла у борта яхты, ничуть не стесняясь нас с Лэном.

Может, у Крылатых так принято? Я посмотрел на Лэна, который стал пунцово-красным, и понял – нет, не принято. Наверное, это у торговцев в порядке вещей.

Интересно, а я сейчас такой же красный, как Лэн?

Гарет неторопливо разделась догола, посмотрела на нас и понимающе улыбнулась. Снисходительно так и без смущения.

И тут я завелся. Что я, голых женщин не видел? Ну, в жизни, конечно, не видел, а на фотках во всяких газетах и журналах или поздно вечером по телику – сколько угодно.

– Лэн, будешь купаться? – спросил я.

Он замотал головой. И не своим голосом произнес:

– Я плавать не умею.

– А я искупаюсь, – сказал я и вдруг заметил, что мой голос тоже стал чужим, незнакомым.

Ничего.

Я начал снимать Крыло, понимая, что помедлю еще секунду – и тоже разучусь плавать, как Лэн. Хорошо еще, что ни Гарет, ни ее дочь в мою сторону не смотрели. А когда я выбрался наконец из тугого комбинезона, Реата вдруг прыгнула вниз головой в воду. Нырнула она отлично, без брызг, а вынырнула метрах в пяти и поплыла в сторону от яхты. Мне сразу стало легче. С каким-то упрямством я стянул и плавки. Шагнул к борту – и прыгнул в воду.

Вода оказалась теплой, ничуть не похожей на хлорированную жижу бассейнов, где я привык купаться. И еще очень соленой, меня так и выкидывало на поверхность. Я поднял голову – Гарет стояла надо мной.

Все-таки я еще не видел голых женщин. Фотографии – совсем не то. Я вдруг почувствовал… в общем, хорошо, что я уже в воде.

Жена торговца была довольно молодой. Может, лет тридцати или чуть больше, не знаю, я как-то плохо в таком разбираюсь. Но фигура у нее была стройная, как у молодых девчонок, из-за того, наверное, что Гарет все время путешествовала пешком…

– Теплая вода, Даня? – каким-то очень мягким, странным голосом спросила Гарет.

Я смог только кивнуть. Попытался отвести глаза – и не смог. Мне хотелось смотреть на ее груди, и ноги, и рыжий треугольничек волос. Никогда не думал, что там волосы такого же цвета, как и на голове. На фотках, которые я видел, волосы там всегда были темные.

Гарет присела на борт и скользнула в воду. Я заболтал руками, отплывая в сторону. Гарет окунулась с головой, вынырнула, засмеялась:

– Я тебя не утоплю, Данька. Можешь не удирать.

– И не собираюсь, – хрипло сказал я. Когда Гарет забралась в воду, стало не так неловко. Но зато появилось ощущение, что меня обманули.

– Лэн, пошли купаться! – снова крикнул я. Лэн не ответил.

– Твой друг слишком маленький, – мягко сказала Гарет. – Он стесняется. К тому же он просто человек.

Я хотел было возмутиться, что Гарет считает Лэна маленьким. Но ее последняя фраза меня совсем доконала.

– А мы кто? – с вызовом спросил я.

– Мы? Мы – те, кто стал рядом с богами. Мы служим Силам; ты – Свету, я – Сумраку. Это ничего, Свет и Сумрак не враги.

– Лэн тоже служит Свету! – возразил я.

– Нет, Данька. Лэн служит только тебе. И если ты перейдешь на другую сторону, он пойдет следом.

– Ерунда! – шепотом, боясь, как бы не услышал Лэн, возмутился я. – Мы друзья!

– Ты слишком сильный для того, чтобы быть другом. – Гарет сказала это мягко, но уверенно. – Либо тебя должны растоптать, унизить… либо Лэн должен стать сильнее и выше себя самого. Тогда вы сможете стать друзьями. Ты же и сам понимаешь, Даня.

Я не ответил. А Гарет медленно подплыла ко мне и, глядя в глаза, сказала:

– Данька, а я вовсе не такая старая, как ты думал. Верно?

Я замялся. Рука Гарет легла мне на плечо, и вдруг стало душно, невыносимо жарко.

– Хочешь, покажу тебе одну тайну нашей яхты? – убирая руку, спросила Гарет.

– Да, – с облегчением ответил я.

– Плыви со мной.

Гарет поплыла к корме, быстро, сильно загребая руками. Я кролем плаваю плохо и поплыл следом брассом, брызгаясь во все стороны. Гарет, не оборачиваясь, тихо засмеялась.

Корма была высокой, как на каком-нибудь старинном галеоне. Над водой торчали бронзовые крюки, и я вдруг подумал, что на них можно подвесить мотор. Может, торговцы так и делали, когда попадали в мир, где «фотоны, протоны и магнитные поля». Из досок выступали какие-то медные болты.

– Гляди, – заговорщицким шепотом сказала Гарет и повернула один за другим три болта. В полуметре над водой открылся узкий люк.

– Иногда мы возим контрабанду или людей, которые скрываются от властей своего мира, – небрежно сказала Гарет. Подтянулась и легко скользнула в люк. Я опустил глаза. Мне снова стало не по себе.

– Тебе помочь? – спросила Гарет, протягивая руку. Из темного отверстия высовывались лишь ее плечи.

– Вот еще, – разозлился я, забираясь в люк. Гарет отползла вглубь, освобождая мне проход. Хлопнула в ладоши, и вспыхнул матовый световой шар.

Я выпрямился, чувствуя, как с меня стекает вода. Мы оказались в маленькой комнатке, два на три метра, почти пустой, лишь на полу лежал толстый матрас, а на стене на гвоздике висела махровая простыня. Гарет протянула руку, сняла простыню, быстрыми движениями промакнула волосы и обтерла тело. Меня стала бить дрожь.

– Замерз, мальчик… – мягко сказала Гарет, подходя. – Сейчас.

– Зачем мы здесь? – спросил я. А Гарет уже вытирала мне волосы, потом закутала в простыню всего. Лицо у нее было серьезным, но глаза улыбались.

Одно дело – когда купаешься голым с голыми. Совсем другое – когда стоишь рядом с обнаженной женщиной в маленькой комнате и она вытирает тебя… всего.

– Хочешь научиться любви? – спокойно спросила Гарет, отбрасывая простыню в угол.

Лицо у меня пылало, язык провалился куда-то глубоко в глотку. Я замотал головой.

– Обманываешь, – невозмутимо заключила Гарет. – Понимаешь, Данька, мужчинам… ну и мальчикам тоже… это трудно скрыть. Особенно когда они раздеты.

Надо было убегать. Выскакивать из люка, забираться на палубу и надевать Крыло. Почему-то я был уверен, что при Лэне и Котенке Гарет приставать ко мне не станет. Вот только ноги меня не слушались.

А еще я не хотел убегать.

– Это нужно, – очень ласково сказала Гарет. – Тебе самому нужно. Ты еще поймешь.

Она присела на корточки, так, что ее лицо оказалось даже ниже моего, положила левую руку мне на плечи и притянула к себе. Помедлила секунду, потом поцеловала в губы.

Я однажды целовался с девчонкой. Еще в третьем классе. Мы вместе ходили в кино, а потом решили, что должны поцеловаться. Только с Гарет это получилось совсем не так. Рот ее был полуоткрыт… и я невольно разжал губы. Почему-то было совсем не противно.

А потом я почувствовал, как ее правая рука скользнула мне по спине, по ногам…

И Гарет, увлекая меня за собой, опустилась на матрас.

Когда я выбрался на палубу, Лэн загорал. Он все-таки разделся. До плавок.

– Ты далеко плавал? – спросил Лэн.

– Очень далеко, – сказал я и стал торопливо одеваться.

Теперь мне было стыдно, очень стыдно. И перед Реатой, которая загорала голышом чуть в стороне, и перед Гарет, которая с довольным видом выбиралась из воды. Я торопливо натянул Крыло, потом глянул на Котенка. Он уже насмотрелся на солнце и теперь довольно щурился. На мгновение я поймал его взгляд…

Он все знал. Он все знал наперед.

– Зачем, Котенок? – прошептал я. – Зачем?

– Все было не так, как ты думал, – бесстрастно ответил он. – И это хорошо.

– Почему?

– Ты должен приблизиться к своей сущности. Настолько, насколько сможешь. Не знаю, зачем это было нужно Гарет… а тебе поможет.

– Она тоже так сказала, – устало произнес я, опускаясь на теплую палубу. Лэн удивленно смотрел на нас.

– Перевернись, живот сгорит, – посоветовал я, и Лэн послушно подставил солнцу спину.

Это было неправильно. Все случилось… не так. Совсем не так.

– Данька, все нормально, – мягко сказал Котенок. И его интонации напомнили мне Гарет.

– Заткнись! – крикнул я. – Я не твой инструмент, запомни!

Вскочив, я подошел к Гарет и резко спросил:

– Зачем?

– Ты поймешь, если победишь, – пожав плечами, сказала Гарет. – А если проиграешь свой поединок… зачем тебе тогда знать?

Я не мог с ней спорить. Теперь – не мог.

– Нам пора обратно, – отводя глаза, выдавил я.

– Мы откроем проход, – кивнула Гарет. – Сейчас?

– Да.

– Реата!

Они снова стали рядом с мачтой, глядя в глаза друг другу. Реата весело сказала, обращаясь скорее к Лэну, чем ко мне:

– Если хотите вернуться обратно, взлетайте. Мы откроем путь над яхтой.

Лэн потянулся за одеждой. Я увидел, как он морщится, натягивая Крыло, и понял, что Лэн успел обгореть.

– Я должна вам заплатить, – неожиданно сказала Гарет. – Мы договаривались, что работа будет оплачена.

– Работа была нетрудной, – зло сказал я. – Будем считать, что мы квиты. Открывайте путь.

– Не злись на меня, Даня, – неожиданно виноватым голосом сказала Гарет. – Ты еще поймешь… Взлетайте.

Крыло раскрылось, и я метнул себя в небо. Навстречу радужной пленке, за которой была тьма – привычная тьма. Следом летели Лэн и Котенок – он на этот раз не лентяйничал и летел сам.

– До встречи! – крикнула нам вслед Гарет.

И мы влетели во тьму.

Часть третья

Летящие

1. Возвращение

– В город торговцев залетать не стоит, – крикнул мне Котенок. Я кивнул. Мне не хотелось видеть торговцев… и город их тоже.

Мы летели рядом. Кончиком Крыла я чувствовал взмахи Крыла Лэна. Котенок мчался впереди – оранжевый пушистый шарик, светящийся теплым светом. Как-то так получилось, что он вел нас, задавал направление. Ну и пусть. Я все равно не знал, куда нам лететь и что делать.

Город торговцев проплыл внизу – пятно сумрака, казавшееся светом на фоне тьмы. Потом потянулись горы, мы даже заметили какой-то караван, тянущийся по тропе.

И мы летели дальше, молча и бесцельно, и Крыло выпивало силы, превращая обиду и стыд в ровную глухую печаль.

Все нормально. Плевать мне на Гарет… и на остальных торговцев. Когда мы победим, я прикажу им всем убираться. Ни один не останется в мире Крылатых.

Котенок замедлил скорость и, поравнявшись с нами, спросил:

– Тебе легче, Данька?

Я промолчал.

– Тогда садимся, вам надо отдохнуть, – заявил Котенок и камнем упал вниз. Лэн с готовностью сложил Крыло и последовал его примеру. А мне не хотелось менять полет на падение, и я заскользил по спирали за светящимся оранжевым пятнышком.

Солнечный котенок и Лэн ждали меня на маленьком выступе отвесной скалы. Без Крыльев на нее попасть было невозможно, и я подумал, что тут, наверное, никогда не стоял ни один человек.

– Здесь и будем отдыхать? – поинтересовался я. Странно, когда летишь, то высоты почти не боишься. А вот здесь, над отвесной пропастью, под резкими порывами ветра, сразу начинала кружиться голова.

– Здесь. – Котенок сказал это неожиданно торжественным голосом. – Только не отдыхать. Праздновать.

Я посмотрел на Лэна. Он, похоже, понимал, о чем речь. В отличие от меня. Пришлось спросить:

– А что, есть повод?

Котенок запрыгнул мне на руки. И вдруг неожиданно ткнулся мордочкой в подбородок.

– Данька, я тебя поздравляю. С днем рождения!

Лэн протянул руку и неловко похлопал меня по плечу:

– Данька, с днем рождения…

– Да вы что, – оторопел я. – С каким днем рождения? Мне еще…

Я замолчал. А сколько, собственно говоря, времени я провел здесь?

– У Солнечных котят отличное чувство времени, – тихо произнес Котенок. – Сегодня твой день рождения, Даня. Тебе исполняется четырнадцать. Понимаю, нам было не до этого…

Сев на скалу, я свесил вниз ноги. На высоту стало как-то наплевать. Подумаешь, высота… Вот не заметить, как прошел целый месяц, – это куда круче!

Впрочем, и встретить «деньрод» в таком месте – приключение что надо. От горизонта до горизонта – горы. Колпаки снега на вершинах; реки, вьющиеся по дну ущелий; ленты тумана, стекающие по склонам. И ветер – ровный, холодный, чистый. И все это – сквозь очки-светоумножители, превратившие ночь в густой сумрак, в очень пасмурный день.

В городе торговцев или в городе Лэна мне было бы грустно встретить свой праздник. На яхте, под чужим солнцем, – тем более.

А сейчас все было почти нормально. Мне действительно четырнадцать. Я почти взрослый. И сижу рядом с друзьями на крошечном выступе скалы с Настоящим мечом на поясе.

– Спасибо, ребята, – просто сказал я.

Лэн тем временем рылся в своей сумке, выкладывая пакеты с едой. А потом чуть смущенно извлек маленькую бутылку и сказал:

– Будем пить шампанское. Котенок говорит, что это у вас принято.

Я покосился на Котенка. Кладезь знаний…

– А еще у меня есть для тебя подарок. – Голос Лэна слегка изменился. – Он такой… странный. Но ты поймешь.

Лэн выпрямился, расстегнул Крыло, и я увидел, что внутри комбинезона, напротив сердца, пришита к ткани маленькая белая пластинка. Лэн принялся отпарывать ее – очень осторожно, самым кончиком кинжала.

– Что это? У меня такой штуки нет. – Почему-то я чувствовал себя все более и более неловко.

– Это ключ Крыла. – Лэн протянул мне пластину.

Она была легкой, прохладной на ощупь, а болтавшиеся обрывки нитей росли, казалось, прямо из нее.

– Зачем? – еще ничего не понимая, спросил я.

– Если ты сломаешь ключ, мое Крыло умрет, – разъяснил Лэн спокойно. – Ключ контролирует мое Крыло.

– Зачем? – повторил я. Лэн пожал плечами. Ответил Котенок:

– Данька, так принято в их мире. И не вздумай отказываться. Это знак доверия, понимаешь?

– Ты хочешь, чтобы я взял ключ? – напрямую спросил я Лэна.

Кивнув, Лэн принялся разливать шампанское по стаканам. Откупорил он бутылку так уверенно, что я невольно вспомнил его слова – о Младших, которые в своем клубе вина не пьют…

– Лэн, я бы отдал тебе свой ключ… – начал я. Но Лэн энергично замотал головой:

– У тебя его нет, ты же Старший. Да я бы и не взял.

Так… Я посмотрел на Котенка, некультурно обнюхивающего свертки с едой, потом протянул руку с ключом и тронул Лэна за плечо:

– Лэн, один вопрос…

Тот старательно распределял остатки шампанского на три стакана. Интересно, он что, и на Котенка разливает?

– Ты должен был отдать мне ключ сразу? Как только стал моим Младшим?

Лэн, не поднимая глаз, кивнул.

– Тогда почему делаешь это сейчас? Что изменилось?

– Это уже второй вопрос…

– Лэн!

Он наконец-то посмотрел мне в глаза:

– Данька, со мной что-то не в порядке. После башни. Я… ну… сны странные снятся. Словно я с тобой дерусь, словно я… – Лэн на миг запнулся, – Летящий. Понимаешь? Пусть ключ будет у тебя.

– Глупости! – заорал я, стараясь казаться уверенным. – Мне много всякой чуши снится. Словно я в космосе летаю, воюю там… Или… ну, это я не при Котенке расскажу, он маленький.

Лэн послушно улыбнулся:

– Я понимаю, Данька. Только пусть ключ будет у тебя? Это мой подарок.

Спорить дальше было глупо. Я повертел пластинку и осторожно положил ее во внутренний карман Крыла. Был там такой карман, проложенный тонкими металлическими пластинками, так что сломаться ключ не мог. И по размеру подходил идеально… слишком хорошо подходил, чтобы это было случайностью.

– У меня тоже есть подарок, – неожиданно заявил Котенок. – Но он еще более странный. Так что вначале пейте свой лимонад.

Мы с Лэном покорно взяли стаканы. Котенок, как ни удивительно, тоже подошел к своему и подозрительно понюхал шампанское. Я невольно улыбнулся. Видела бы меня сейчас мама! Как я пью спиртное, полулежа на краю обрыва, вместе с говорящим котенком…

Шампанское было совсем не сладким, то ли дело то, что я пробовал дома. Но пить его было приятно. Котенок, морщась, вылакал четверть стакана и принялся за колбасу. Мы с Лэном тоже набросились на еду. В голове зашумело.

– Данька, мой подарок – на словах, – насытившись, объявил Котенок. – Ты теперь старше, и я могу тебе кое-что сказать.

– Валяй, – согласился я, пытаясь нарезать мечом кусок сыра. Мне хотелось сделать это именно мечом, а он все время соскальзывал, снимая с сыра лишь мелкую дурацкую стружку.

– Сейчас мы полетим в какой-нибудь город Крылатых и станем их уговаривать пойти на войну с Летящими.

– А то мы не воюем, – фыркнул Лэн.

– Не воюете. Данька не даст соврать, в его мире бывают настоящие войны.

– Точно, – согласился я. Мне было очень приятно, что Котенок ссылается на мое мнение.

– Война – это когда весь народ, все люди встают на бой с врагом, – продолжал Котенок. – Когда на весы все силы бросают, когда люди готовы или победить, или умереть.

– У нас никто умирать не хочет. – Лицо Лэна стало хмурым.

– А чтобы Солнце светило, хотите? – неожиданно резко воскликнул Котенок. – Да, не вы его продали, но платить придется вам! Или будете еще тыщу лет размножаться для Летящих и торговцев, или рискнете! Им же только этого и хочется – такой вот «войны»! Летящим нужны молодые глупые ребята, и не тебе объяснять, для чего. А торговцам нужен товар – ваши бойцы и оружие Летящих. Они не виноваты, это их мораль. Но раз уж ты человек, Крылатый, так вставай на сторону Света!

Лэн молчал.

– Можешь допить мой стакан, – вдруг утих Солнечный котенок. – И не сердись на меня. Просто я не люблю врать и придумывать полумеры… Лэн, мальчик, если хочешь видеть солнце и звезды, не бояться за себя и своих друзей, – Котенок сделал паузу, – то нам придется начинать настоящую войну.

Лэн плеснул себе и мне из стакана Котенка и виновато сказал:

– Да я же не спорю. Я просто не хочу войны. Я не знаю, как там, в Данькином мире, воюют…

– У нас так воюют, что Летящие бы со страху померли, – встрял я. Мне уже давно хотелось что-нибудь рассказать, но я никак не успевал вступить в разговор. – Так воюют, что вся земля горит! Такими бомбами, что Черный огонь по сравнению с ними – тьфу!

– А с кем воюют?

Я растерялся.

– Ну… между собой. У нас же нет Летящих.

– А может, хорошо, что у нас они есть? – Лэн залпом допил свое шампанское. Мне пить не хотелось, но не отставать же…

– Зато у них есть Свет, – тихонько помог мне Котенок.

– Да! – гордо сказал я.

– Свет – это хорошо, – сказал Лэн. – Данька, у меня голова кружится. Давай потом поговорим?

– Давай, – неохотно согласился я. Поболтать можно было и с Котенком. – Лэн, а больше шампанского нет?

Лэн покачал головой и лег на спину. А Котенок снова забрался ко мне на колени.

– Данька, тебе не надо больше шампанского. Ты и так пьяный.

– Я? – Мне стало смешно. – От стакана шипучки…

– От полутора стаканов шампанского. На голодный желудок и в горах.

– Да ну… – Я прекрасно понимал, что Котенок не прав, но не знал, как ему это объяснить.

– Данька, выслушай меня, – продолжал Котенок. – Я все-таки хочу сделать тебе подарок. Совет. Ты меня слушаешь?

– Угу, – пробормотал я, ложась рядом с Лэном. Порывы ветра скользили по лицу. Щеки почему-то горели. Низкие серые тучи клубились над головой.

– Данька, сейчас мы попробуем поднять Крылатых на настоящую войну. И у нас это скорее всего не получится.

– Да?

– Наверняка. Крылатые привыкли воевать ради жизни, а не жить ради войны. В победу никто не верит… Так что у меня будет такой совет: не лезь в драку, если увидишь, что она ничего не решает. И говори им не о борьбе за Свет – они не знают, что это такое. Говори о борьбе с Тьмой. Убеждай Крылатых, что Летящие собираются напасть на их города, что отсидеться не получится.

– А зачем? – Я прикрыл глаза, мне хотелось спать. Я, наверное, сильно устал…

– Ты поймешь это позже. Сейчас просто поверь совету. Ладно?

– Ладно… – прошептал я, чувствуя, как голос Котенка уплывает вдаль. – Ты как торговцы… как Гарет. Я все должен понять со временем. Только действовать надо сейчас.

Я хотел еще сказать ему, как не люблю, когда за меня решают, но уснул.

Проспав пару часов на камнях, под холодным горным ветром, мы с Лэном могли бы здорово простыть. К счастью, Крыло – это не просто инструмент для полета. Силы оно выкачивает здорово, зато и от неприятностей вроде холода защищает прекрасно.

Запустив вниз пустой бутылкой из-под шампанского, мы взлетели. Погода продолжала портиться. Под серым куполом туч теперь неслись самые обычные дождевые облака. На Крыле оседала водяная морось. Когда мы вырвались из частокола горных вершин и стали снижаться, я почувствовал облегчение.

Ближайший к нам город был всего в часе лету. Но мы, не сговариваясь, решили лететь в город Лэна. Все-таки там будет проще… должно быть проще. Так что полет занял почти весь день.

– Ты скучал по дому? – спросил я Лэна, когда мы опускались у окраины. Посадку в центре города дозорные могли понять неправильно, а я не горел желанием увертываться от арбалетных стрел.

Младший неопределенно пожал плечами – жест очень забавный, когда летишь с расправленным Крылом.

– А я скучал, – признался я. – Хоть меня… не очень-то здесь любят.

Мы приземлились, сложили Крылья и переглянулись.

– Отдохнем и начнем утром? – предложил Лэн. Но я покачал головой:

– Давай лучше сейчас, пока запал не прошел.

– Верно, – поддержал Котенок. – Быстрота и натиск – методы Света.

На самой окраине, когда мы заметили идущих навстречу Крылатых, Лэн ойкнул:

– Данька, ты же без повязки!

– И не собирался надевать, – хмуро ответил я. – Теперь таиться нечего.

– Правильно, – вновь согласился Котенок. – Я тоже маскироваться не буду…

И он засветился так ярко, как только мог.

Мы прошли мимо остолбеневших Крылатых – двух Старших с девушками их возраста и одного Младшего, который с неприкаянным видом плелся следом. Я улыбнулся им и помахал рукой. Ответа не последовало.

– Подходите к площади, – сказал Лэн Младшему. Они наверняка были знакомы. – Прямо сейчас.

– Что будет… – довольно мурлыкнул Котенок, всплывая над мостовой и летя на уровне моего пояса. – Скандал!

В меня мысль о скандале особого восторга не вселила, но спорить я не стал.

Минут через двадцать, когда мы подошли к площади, где меня когда-то ослепили, там уже собралось порядочно народу. Видимо, встретившиеся нам Крылатые сразу бросились делиться сенсацией.

2. Равновесие

Шоки прибежал к площади одним из последних. Я молчал, тянул время, дожидаясь его. И лишь теперь, когда напряжение в толпе достигло высшей точки, заговорил:

– Я пришел дать вам Свет.

По-моему, очень здорово было сказано. Но Крылатые молчали, лишь взрослые, стоя отдельной группой, о чем-то переговаривались. Я набрал побольше воздуха и продолжил:

– Я из другого мира. Там светит Солнце. Там нет Летящих. Я пришел помочь вам…

Молчание. Лишь Шоки, протолкавшийся вперед, ел меня глазами.

Мне стало не по себе, но останавливаться было уже нельзя. Я посмотрел на Котенка, парящего рядом, и сказал:

– Это – Солнечный котенок, мой друг. Он создан из Света, для того чтобы помочь вам. Вы ослепили меня, но Свет дал мне новое зрение. Я не в обиде на вас. Я пришел, чтобы помочь.

– В чем помочь, Данька? – Шоки наконец-то нарушил молчание. И голос его был не удивленным или растерянным, а просто грустным.

– Вернуть Свет!

Шоки пожал плечами. Оглянулся на других Крылатых и пояснил:

– Как ты собираешься вернуть Свет, Данька? Наше солнце умерло. Мы остались жить. Как ты собираешься вернуть Свет?

Если бы я знал…

– Надо разбить Летящих, – стараясь казаться уверенным, произнес я. – Всего сказать я не могу, но вначале надо сделать это. Если все Крылатые из всех городов…

– Данька, ты знаешь, что такое Черный огонь?

Я взял Лэна за руку. Еще бы мне не знать…

– Да, Шоки…

– У нас равновесие, Данька. Мы не атакуем башни… во всяком случае, так, как ты предлагаешь, – все сразу и всеми силами. Летящие не сжигают наши города. Это равновесие, Данька. Если поступить по-твоему, то наши города сгорят, как щепки в очаге. Вместе со всеми, кто не воюет: детьми, женщинами, взрослыми.

– Зато…

– Что «зато»? Что может быть за то, чтобы сгорели наши родные?

Я беспомощно посмотрел на Котенка – и поймал его взгляд. Ах да…

– Ваши города уже горят, Шоки! Мы были в башне Летящих и слышали их разговоры. Они собираются напасть на Крылатых. Собираются сжигать города!

Вот теперь толпа вокруг нас не молчала. Крылатые говорили что-то друг другу, мне, Шоки, Лэну, Котенку… Даже в ушах заболело от шума. Шоки поднял руку, и все понемногу затихли.

– Это провокация, – твердо сказал Шоки.

У меня холодок пробежал по спине от его тона. Я, пожалуй, ничего не смог бы ответить, но тут заговорил Котенок:

– Я тоже был возле башни! Я говорю от имени Света!

Шоки, собиравшийся еще что-то сказать, примолк.

– Кто-нибудь из вас считает, что Свет может лгать?

Тишина. Но Котенок ждал ответа, и Шоки неохотно сказал:

– Нет, Свет не лжет.

– Отлично. Тогда слушайте: я был возле башни Летящих и слышал их разговоры. Через пару дней ваши города будут пылать в Черном огне. Ваш единственный шанс – напасть первыми.

Котенок говорил так убедительно, что я невольно задумался – когда и где он это слышал? Летящие ведь не собирались нападать…

– Это провокация, – повторил Шоки. – Провокация Летящих. Они пытаются запугать нас. Я понимаю, что ты не лжешь, но и Свет может ошибаться.

Что-то было не так. Крылатых не удивило наше возвращение, и мои исцеленные глаза, и Солнечный котенок…

– Да как вы можете нам не верить? – крикнул я. – Мы из другого мира! Нас послал Свет!

Во взгляде Котенка я поймал неодобрение, а Шоки даже не снизошел до ответа. Вместо него, протолкавшись сквозь толпу, ответил взрослый – пожилой уже, лет сорока.

– Мальчик, ты думаешь, что первым пришел «помогать нам»?

Отвечать смысла не было.

– Я был в твоем возрасте, когда в наш город приходил воин из королевства Тамал. Он тоже говорил, что послан Светом. Он звал нас воевать, клялся, что разрушит башню повелителя Летящих в одиночку. Его больше никто не видел.

– Если бы вы помогли ему… – начал я.

– Ему помогли. С ним ушла половина Крылатых города. Никто не вернулся.

Мужчина подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал почти ласково:

– Ты хочешь нам помочь – спасибо за это. Ты обманывал нас поначалу – но доказал, что по праву надел Крыло. Я рад, что ты вновь видишь… и даже лучше прежнего, раз стоишь во тьме без очков. Я говорю от имени взрослых мужчин – но, думаю, и Крылатые, и женщины города поддержат меня. Оставайтесь в городе, мы рады вас видеть, или уходите своим путем – и пусть удача останется с вами. Но войны мы не начнем.

– Спасибо, Старший моего Старшего, – торжественным тоном сказал Шоки. Словно повинуясь незаметной команде, взрослые стали расходиться. Потом рассосалась кучка девчонок. Остались лишь Крылатые.

– Шоки… – Я и сам почувствовал в своем голосе жалкие, умоляющие нотки. Но Шоки не дал мне закончить:

– Споров не будет, Данька. Мы решили. Ваш дом в порядке, можете возвращаться в него. Еду вам принесут, я распоряжусь. Отдыхайте.

И через минуту мы остались на площади одни.

Дул ветер, легкий, но прохладный, высоко над головой клубились тучи. Ни огонька в зашторенных окнах, ни шороха на расходящихся от площади улицах.

Темнота и тишина. Мрак и молчание. Ночь и небыль.

Только столб посреди площади. Лишь сейчас я понял, что это виселица со снятой до поры до времени веревкой.

Словно рассердившись на что-то, я перешел с Настоящего зрения на обычное. Мир сжался, превратился в крошечную клетку, освещенную Солнечным котенком. Слабенько же он стал светиться…

– Почему ты не сказал?

– Что мы не первые? – Котенок даже не взглянул в мою сторону.

– Да!

– Я не знал.

– Врешь!

– Данька, разве на Земле есть королевство Тамал? Это были посланцы Света из других миров. Я за них не отвечаю.

– Так, значит, и мы можем проиграть!

– Запросто. – Котенок медленно спланировал на мостовую, попал лапкой в лужу, брезгливо поморщился и запрыгнул Лэну на руку. – Идемте домой, ребята. Наш разговор не для улицы, даже если она кажется пустой.

Шоки не соврал – нам принесли еды. Даже о сливках для Котенка позаботились. Мы ели молча, словно были в ссоре.

– Приуныли? – поинтересовался Котенок, долакав свои сливки.

Лэн молча терзал вилкой котлету, словно задумал превратить ее обратно в фарш. Я ответил:

– А по-твоему, надо радоваться? Никто нам не поможет.

– Помогут, помогут. – Котенок словно ожидал моих слов. – Когда на город упадет Черный огонь, Крылатые передумают.

Я все еще не мог понять:

– Какой Черный огонь? Летящие не собираются нападать!

И Котенок, и Лэн молчали. Причем одинаково – словно знали то, о чем я никак не мог догадаться.

– Лэн… – Я посмотрел на своего Младшего. Лэн поднял глаза:

– Данька, Котенок хочет, чтобы мы сожгли город. Ты согласен?

Не знаю, за кого я больше обиделся – за Котенка, которого Лэн оскорбил, или за себя.

Я вскочил и ударил Лэна по лицу. Младший опрокинулся вместе со стулом, полежал секунду, потом сел на корточки и прижал руки к лицу. Из носа текла кровь.

– Ты рехнулся! – закричал я. И, уже ничего не соображая, добавил: – Ты во Тьме! Это она говорит в тебе!

Лэн хлюпнул носом, не делая попытки подняться, и прошептал:

– Да, я почти во Тьме… Поэтому и вижу ее лучше, чем ты.

Вся моя злость превратилась в стыд и жалость. Я сел рядом с Лэном, запрокинул ему голову, сказал:

– Подержи так, кровь быстрее остановится…

Что ж я наделал? Лэн меня на полголовы ниже и килограммов на десять легче. Нашел противника… Я вспомнил башню Летящих и крик Лэна перед тем, как в него стали вливать Черный огонь. К горлу подкатил комок.

– Лэн, прости… Котенок, а ты прости Лэна.

– За что?

Даже если очень хочется не верить, есть границы, за которыми сопротивляться глупо.

– Так Лэн угадал?

– Да. Вам придется сжечь город.

Все, что копилось во мне долгие дни – вся обида, и горечь, и злость, – все вырвалось наружу.

Я и не помню всего, что наговорил Котенку. И про то, как он затащил меня в этот мир, и как оставил одного в долине, и как меня ослепили, и что сделали с Лэном, и про Лабиринт Настоящего меча, и про торговцев…

А потом я замолчал, потому что больше обид не вспомнилось, а начни я перечислять их по второму кругу – обязательно бы разревелся.

Солнечный котенок слушал молча. Лишь один раз начал мусолить лапкой мордочку – когда я вспомнил о Лабиринте. Тихо-тихо вздохнул и спросил:

– Данька, ты выговорился?

– Да! – огрызнулся я, одной рукой запрокидывая Лэну голову, а другой обнимая его за плечи. – Ты вовсе не добрый, Котенок! И Свет твой ничем не лучше Тьмы!

Котенок снова вздохнул:

– Думаешь, мне это нравится, Данька? Это ведь только в сказках, если человек добрый, то он ничего плохого не делает. А в жизни, если Свет хочет бороться с Тьмой, то он должен быть жестоким. Нет у нас другого выхода, понимаешь?

– А это выход? Сжечь город и людей?

– Ну не весь же город… Может, никто и не пострадает. Надо сбросить пару склянок с Черным огнем на центр города, там жилых домов мало. Сгорят Клубы, мастерские, склады… Ну даже если пара домов и загорится – это же не атомная бомба! Все успеют выскочить! Зато Крылатые пойдут на Летящих.

– И все друг друга перебьют! Летящие драться умеют.

– Нет, Данька. Нам нужно, чтобы Летящие отвлеклись, стянули все силы в одно место. А мы атакуем их главную башню.

Почему-то, когда Котенок начал пересказывать свой план, он перестал казаться подлым и жестоким. Так, военная хитрость… Ну сгорит пара домов в городе – зато мы победим Летящих.

И я понял, что выгляжу теперь полным кретином.

– Ну и что мы сумеем сделать в главной башне? Неужели стоит убить правителя Летящих – и они все разбегутся и солнце появится?

– Не знаю я, Данька, – устало признался Котенок. – Я же объяснял – мне самому не все понятно. Но я чувствую, что надо атаковать главную башню.

– А где мы Черный огонь возьмем?

– Мало башен вокруг? – Котенок разве что плечами не пожал. – Неужели вы с Лэном не справитесь с одним-двумя Летящими? Башню разрушим, Черный огонь заберем. Все на пользу пойдет…

– А Летящих в башне – убьем.

– Да!

Все. Не было у меня больше возражений. Не мог я их найти, и только сердце грызла глухая, беспросветная тоска.

Я беспомощно посмотрел на Лэна:

– Младший… Это ведь твой город… Решай.

Лэн потрогал нос – кровь уже не шла, достал платок, осторожно высморкался. И сказал:

– Да я сразу понял, нет другого выхода.

Вот теперь все. Если даже Лэн соглашается…

– Давай бросим Черный огонь на другой город? – предложил я. – Здесь же твои друзья… – Я чуть не добавил «и мама», но вовремя замолчал.

На другой нельзя. Это подлость.

– А кто бросать будет? – спросил я Котенка так, словно колбы с Черным огнем уже стояли в шкафу.

– Ты, – не колеблясь ни секунды, сообщил Котенок. И торопливо заговорил, увидев мое лицо: – Я не могу, физически. У меня лапки не поднимутся – это ведь все-таки зло. Не могу я совершить такое. И Лэну нельзя, ему никак нельзя совершать злых поступков. Тьма только этого и ждет. Данька, ты пойми.

Почему-то я все должен понимать…

– Данька, ты не обижаешься? – Котенок требовательно смотрел на меня.

– Я разучился.

Мы еще говорили о чем-то – только это было так, впустую. Все уже решилось. Если бы я мог придумать выход…

Потом, поднявшись в свою спальню, я посмотрел Настоящим взглядом в зеркало. И увидел, что мое взрослое «я» улыбается. Чуть-чуть и с грустью. Но улыбается.

Котенок знал, кого брать в подручные.

Я снял с пояса меч Туака и пустые ножны Настоящего меча, повесил их на стену. Настоящий меч пока не спешил появляться, ждал своего часа. И я подумал, что, когда он наконец возникнет в ножнах, мне будет трудновато удержаться от искушения сразу же его выхватить.

Ладно, проблемы надо решать по мере поступления.

Сев на кровать, я с ненавистью смотрел на зашторенное окно. Распахнуть бы занавески – и увидеть… нет, не солнце, сейчас все-таки ночь. Просто звезды – много-много ярких звезд, как в горах. И луну… интересно, здесь одна луна или несколько? Мне когда-то снился сон, что я купаюсь ночью в озере, а потом смотрю вверх – и вижу, что над головой целая толпа разноцветных лун. Жаль, такое бывает лишь во сне.

А здесь, даже если лун и много, не хватает сущей малости – солнца.

Я услышал, как скрипнула дверь, и отвернулся от окна. В комнату заглянул Лэн.

– Ты не спишь? – зачем-то спросил он. Ах да, свет я не зажигал, а Лэн без очков…

– Заходи. – Я хлопнул в ладоши, но лампа почему-то не зажглась.

– У меня тоже не горит. – Лэн уверенно прошел по комнате, сел на край кровати. – Их давно надо было поменять, еще перед уходом. Я завтра сбегаю на склад…

– Угу, – буркнул я.

Лэн мялся, и я вдруг почувствовал неловкость. Все равно как если бы он сидел с завязанными глазами и разговаривал со мной.

– Надо поменять, – еще раз согласился я, убирая Настоящий взгляд. – А то сидим в темноте… Может, свечки есть?

– Есть, внизу. Принести?

– Да ладно, все равно спать пора. Лэн?

– Что?

– Ты извини…

– Ладно, что я, не понимаю… Данька, я тебе одну вещь скажу, только не обижайся.

У меня заныло под ложечкой.

– Ну?

– Черный огонь на город сброшу я.

– Почему?!

– Это мой город. Если ты сожжешь его – ты станешь врагом. Чужим, который пришел со своей правдой. Не обижайся!

– А если ты сожжешь город?

– Я буду предателем. Только я предам не город и не людей, потому что я их люблю. Я нашу жизнь предам. Если у нас ничего не получится – я предателем и останусь. А если получится и жизнь изменится, я буду мятежником, бунтарем.

– Революционером, – подсказал я. – Лэн, а как же Тьма?

– Потерпит, – зло буркнул Лэн. – Данька, ты согласен?

– Давай вначале добудем Черный огонь. Потом решим.

– Ладно, – легко согласился Лэн. И замолчал.

– Тебе страшно?

Лэн поерзал, а потом признался:

– Темно. Я раньше не боялся темноты, честное слово. А сейчас она… словно притаилась перед прыжком.

– Знаешь что, – сказал я. – Ложись здесь и спи.

– Правда?

– Правда.

Лэн с готовностью растянулся на кровати и повеселевшим голосом сказал:

– С тобой не страшно… Я хотел Котенка к себе позвать, а он сидит внизу и книжки читает.

– Грамотей… – согласился я. – Лэн, у нас завтра вылет, не проспать бы.

– Я рано просыпаюсь… – сонно сообщил Лэн. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я тоже закрыл глаза и лег. Рядом ровно дышал Младший, тишина стояла мертвая. Спокойной ночи… Привычное старое заклинание, может, еще первобытные люди желали друг другу перед сном спокойной ночи. И верили – так же, как и мы, – что пожелание спасет от любых бед.

Интересно, а когда я буду кидать на город колбы с Черным огнем, кому-нибудь поможет «спокойная ночь»?

Что бы ни говорил Лэн – ему нельзя сжигать город.

3. Черный огонь

Котенок высунул голову из-под воротника Крыла и недовольно спросил:

– Долго еще тянуть будем?

Я не ответил. Мы парили над башней Летящих уже с полчаса и никого не могли заметить. Пару раз Лэн пикировал вниз, кружил вокруг башни и вновь поднимался. Будь там много Летящих, они бы не удержались и бросились в погоню.

– Данька! – потребовал Котенок.

Посмотрев на Лэна, я качнул Крылом и начал снижаться. Башня медленно росла – словно не мы спускались, а скалы вспучивались нам навстречу.

Обычно Летящие ставят свои башни возле озер, рек или болот. Не то чтобы им очень нужна была вода… то ли традиция, то ли их представления о красоте.

Эта башня стояла посреди скал, а водой поблизости даже не пахло. Ее называли Круглой, хотя чем она была круглее остальных, никто объяснить не мог. Именно сюда пришел бывший Старший Лэна, Керт, когда решил стать Летящим. Наверное, потому Лэн и предложил напасть на нее.

Мы опустились на открытую площадку в самом верху башни. Три тонких каменных столбика поддерживали над площадкой деревянный колпак крыши, похожий на китайскую шляпу. Доски прогнили, на площадке валялся какой-то мусор, в углублениях скопилась вода. Ведущий вниз люк был полуоткрыт.

– Неряхи, – презрительно сказал Котенок, выбравшись у меня из-за пазухи и спрыгнув на пол. – Позорники… Ребята, стойте здесь, я пойду первым.

– Почему? – больше для порядка поинтересовался я. Мне было страшно.

– В меня труднее попасть, – объяснил Котенок. – Ждите.

Он спрыгнул в люк, не спланировал, а именно спрыгнул.

Шерстка его пылала – прятаться смысла не было, а вот напугать Летящих Свет мог.

Не сговариваясь, мы с Лэном вытащили мечи. Ножны Настоящего меча пустовали, и это чуть-чуть успокаивало. Значит, большой опасности нет.

– Спускайтесь, – пискнул снизу Котенок.

Комната, где мы оказались, тоже была пустой и захламленной. Мусор, следы высохших луж, какие-то тряпки… несколько мечей без ножен. Лицо Лэна вдруг дрогнуло, он протянул руку:

– Это меч Керта…

Меч как меч, подлиннее моего и с кроваво-красным камнем на рукояти. Я осторожно поддел его ногой, сталь звякнула.

– Тише! – зашипел Котенок, вглядываясь в темноту винтовой лестницы, уходящей вниз.

Мы замерли, но, похоже, Котенок просто вслушивался в тишину.

– Это хороший меч, – прошептал Лэн мне на ухо. – Лучше твоего. Хочешь его взять?

– У меня есть хороший меч, – так же тихо ответил я. – Этот слишком тяжелый.

– Пошли! – Котенок побежал вниз по ступенькам. Мы двинулись следом, ориентируясь на идущий от него свет. В помещении очки помогали плохо, а Настоящее зрение мне использовать не хотелось.

– Странно, почему не горят факелы, – шепнул Лэн.

– Может, башня пуста?

Лэн с сомнением пожал плечами:

– У них вечно башен не хватает. Они предпочитают жить просторно…

Лестница привела нас в круглую комнату где-то на середине башни. Котенок спрыгнул на пол – и застыл на месте. Почувствовав неладное, я бросился к нему.

У стены стояла кровать – самая обыкновенная, застеленная белой простыней. На ней, глядя в потолок, лежал Летящий в черном комбинезоне. Одна рука свешивалась на пол, и перепонка крыла вздрагивала от сквозняка. Окно в комнате было выбито.

«Мертвый», – очень спокойно подумал я. Но Лэн, сжав меч обеими руками, стал подкрадываться к кровати. И я сообразил, что мертвые Летящие каменеют.

Издав хрипящий звук, Летящий медленно повернул голову. Лэн замер. Холодный, стеклянный взгляд прополз по нам, потом Летящий сказал хрипло, но неожиданно громко:

– Дайте воды.

Оцепенение прошло. Я приблизился к кровати, держа меч на изготовку. Следом, тихо шипя и явно не замечая этого, шел Котенок.

– Не двигайся! – предупредил я. Летящий оскалился в улыбке:

– Не смогу. Я болен. Я умираю. Дайте воды.

– Обойдешься! – злорадно сказал Лэн.

Я молча отстегнул фляжку, поднес к губам Летящего. Тот сделал пару жадных глотков и отстранился. Сказал:

– Все. Во мне мало того, чему нужна вода. Но пить почему-то хочется.

– Ты сейчас умрешь, – сообщил Лэн.

Летящий кивнул:

– Умру. Минут пять… не больше.

– Не знал, что вы тоже болеете, – зачем-то сказал я.

– Мы болеем старостью. Дольше, чем вы… но тоже болеем.

Летящий долго смотрел на меня, потом кивнул:

– Я понял. Ты не отсюда. Ты пришел победить…

– Да! И он победит! – Котенок неожиданно встрял в разговор. Он весь напружинился, выгнул спинку и смотрел на умирающего Летящего с неожиданным вызовом. Летящий медленно повернул голову – мне показалось, что я слышу странный хруст. На простыню у лица Летящего осело облачко пыли.

– А… эмиссар Света… Забавный…

Он протянул к Котенку руку, и хруст стал явственнее. Зашелестели, падая на пол, песчинки. Котенок отпрыгнул и с удивлением спросил:

– Ты что, не боишься меня?

– Уже нет… уже не важно. Котенок… У меня тоже был… хороший… Мальчик, откуда ты пришел?

Лицо Летящего стало землисто-серым, изо рта при каждом слове вылетало облачко пыли. Я попытался ответить и не смог. Ужас шершавым комком застрял в горле.

– Ты не из Реттельхальма, я вижу… Да… Но жаль…

Он уже начинал заговариваться, а когда рука Летящего задела пол, от кисти отвалился палец. Каменный, лишь на изломе влажный, как мокрая глина.

– Зачем вы пришли сюда? Жалкая башня… старый Летящий. Мы редко умираем от старости. Вы умеете убивать… Зачем вы пришли?

– Нам нужен Черный огонь. – Я наконец-то смог ответить.

– А… – Кожа с лица Летящего сползала пластами серой штукатурки. – Что ж, попробуй, я не смог…

– Убей его, Данька! – завопил Котенок.

– Заткнись, гад! – взорвался я. – О чем ты говоришь, Летящий?

Но он уже перешел на другое:

– Черный огонь… Под шкафом… внизу… люк. Там есть запас… Возьми…

Теперь у него шевелились лишь губы. Все окаменело – и лицо, и руки, и даже глаза затянуло серым. Но он еще шептал:

– Котенок, забавный… я хотел, не смог… какая разница, за что воевать… я хотел…

Потом он замолчал.

* * *

Если бы Летящий не сказал про тайник, нам никогда бы его не найти. Там было четыре колбы с Черным огнем, и еще какая-то гадость в бутылках, которую мы не стали брать, и смешная тонкая шпага, которую я отнес наверх и положил на окаменевшего Летящего. В кожаном мешочке, лежавшем в самом углу тайника, была всякая странная мелочь: незнакомая монетка, огарок свечи, прозрачный кристаллик, мячик из красной резины, большой бронзовый ключ, перочинный ножик, карандаш… Эти вещи, наверное, что-то значили для Летящего, когда он еще был человеком. Их я тоже положил рядом с ним.

В одной из пустых комнат на столе я нашел карандашный рисунок, скорее даже набросок – быстрый, но уверенный. Я не стал говорить Лэну о нем. Керт нарисовал его после того, как стал Летящим, в этом я не сомневался. Название было написано на обороте: «Мой город». Но города там не было – только лица. Я узнал Шоки – с очень добрым серьезным лицом и пробивающейся из-под него ухмылкой; Ивона – обрюзгшего, толстого, благочестиво сложившего на груди руки; Герта – беззубого, с горящими глазами и брызгами слюны. Был там и Лэн.

Я поджег рисунок и положил на груду хлама в углу. Открыл окошко, и ветер принялся весело раздувать костер. Керт не стал рисовать хуже и, наверное, не лгал. Просто он стал видеть с другой стороны.

Действительно не важно, за что воевать. И правду можно найти где угодно. Просто выбери вначале, как ты хочешь видеть, – и становись на ту или другую сторону.

Когда мы поднялись на открытую площадку, из нижних этажей башни уже тянуло дымом. Лэн бережно укладывал колбы с Черным огнем в сумку. Я взял у него одну, и Лэн поморщился:

– Зачем?

– Он заслужил, – ответил я, не вдаваясь в уточнения. Лэн не стал спорить, застегнул сумку и взлетел. Котенок хмуро смотрел на меня, потом поинтересовался:

– Почему ты меня обругал?

– Потому что понял, о чем говорил Летящий, – так же кратко, как Лэну, объяснил я. Котенок вздохнул, совсем по-человечески, и взлетел за Лэном.

Я еще постоял над открытым люком и, прежде чем бросить туда колбу, сказал:

– Я смогу. Я сильнее.

Башня запылала мгновенно, и горячий воздух подбросил меня, едва я раскрыл Крыло. Надо было спешить – срок нашего «патрулирования» заканчивался.

Дома я долго плескался в ванне. Наполнил ее до краев, плеснул шампуня и отмокал минут двадцать. Запах дыма въелся в волосы, а плечи болели – мы слишком много сегодня летали.

От горячей воды усталость не прошла, а превратилась в сонливость. Тогда я включил холодную воду и стоял под душем, пока с визгом не вылетел из ванной. Вот теперь стало хорошо. Обтеревшись тонким, слишком мягким полотенцем, я надел шорты, футболку и спустился вниз. Лэн сидел за столом, тоже мокрый и довольный, а Котенок вылизывался, улегшись в кресло.

Наверное, мы все чувствовали себя очень грязными.

– Данька, будешь суп? – заорал Лэн, едва увидев меня на лестнице. Он снова казался прежним Младшим, как после нашего знакомства, и я улыбнулся:

– Буду. Даже добавки попрошу.

– Вначале поговорим? – хмуро попросил Котенок, но мы с Лэном дружно замотали головами.

– Спелись, – фыркнул Котенок и принялся за жареное мясо. Суп он не любил.

Мы торопливо поели. Сумка Лэна стояла в углу комнаты, и мы все непроизвольно поглядывали туда.

– Поговорим? – снова подал голос Котенок. Даже немножко жалобно.

– Давай, – согласился я, отодвигая тарелку.

Решительности Котенку было не занимать. Тянуть он не стал:

– Данька, мы на грани ссоры. Так?

– Ага, – с какой-то неуместной радостью признал я.

– Это плохо! – с жаром заявил Котенок. – Послушай, Данька, мы столько преодолели! У тебя Настоящий меч, у нас Черный огонь, мы можем начать решающую битву между добром и злом. Все шансы на успех – у нас! Но только если мы будем вместе, будем дружны, как прежде…

– Котенок, – прервал я его, – а почему тот Летящий, когда он еще был человеком, не решился сжечь город и начать «решающую битву»?

Котенок замотал головой:

– Да с чего ты взял? Даже если он пришел из другого мира и боролся вначале за Свет…

– Не ври, – попросил я.

Котенок поколебался и сказал:

– Видимо, ему не хватило решительности. Он был слишком романтичным, слишком наивным. Думал, что за добро можно драться только честно. А когда понял, что от него требуется, растерялся. Ну… и ушел к Летящим.

– Может, он был прав? Летящие не сжигают города – а ты предлагаешь это сделать.

Котенок молчал. Нет, конечно, я не собирался уходить к Летящим. Но третью дверь в свой мир искать было еще не поздно. Пока я не натворил такого, после чего уже не уйти…

В дверь тихонько постучали. Лэн, явно обрадованный, бросился открывать. Котенок старательно не смотрел на меня.

Вошел Герт. Молча, словно чувствуя напряжение, висящее в комнате, потрепал Лэна по голове и направился к столу.

Мне сразу стало легче. Я понял, что надо делать.

– С возвращением, мальчики, – сказал Герт, усаживаясь. К «мальчикам» он отнес, похоже, и Котенка.

– Добрый вечер, Герт. – Мне до сих пор было трудно называть взрослых, тем более стариков, просто по имени. Но Герта я почему-то стариком не видел.

– Мне рассказали о том, что было на площади, – без предисловий начал Герт. – Данька, Лэн, это правда? О Черном огне?

Я посмотрел на Котенка. Тот перестал прятать глаза и хмуро заявил:

– Как хочешь. Говори…

И я рассказал. Все, от начала нашего похода и до умирающего Летящего в Круглой башне. Только про похищение Лэна совсем коротко, а про Гарет – не все…

Лэн принес чай – просто для порядка, и он безнадежно остыл к концу моего рассказа. А потом я замолчал и стал ждать слов Герта.

Он повернулся к Лэну, положил руку ему на плечо и сказал совсем не то, что я ожидал:

– Ты держись, Младший…

Я ждал. Герт посмотрел на меня и поинтересовался:

– Ты ведь сам это сделаешь? Лэну никак нельзя сжигать город…

– Да вы что? – У меня все перевернулось от спокойных слов Герта. – Серьезно?

И тут же я понял – серьезно. Герт согласен с Котенком. У меня выбили из-под ног последнюю опору. И теперь остается только падать – все ниже, ниже, ниже…

– Давайте решим, как это сделать. – Герт говорил тихо, но твердо. – Надо сделать так, чтобы вас не заподозрили… и чтобы атака выглядела правдоподобно.

– Мы хотели сжечь нежилые здания. – Котенок вопросительно глянул на Герта. – Клубы, склады, мастерские…

Герт покачал головой:

– Подозрительно. Лучше сбросить эти колбы с большой высоты, из-под самых облаков. А дальше – ветер и судьба.

Можно привязать на каждую колбу длинную ленту материи, она замедлит падение и увеличит разброс. А Данька сложит крылья и приземлится раньше. Сразу вернется в дом, я тоже здесь буду. Засвидетельствую алиби…

Рассуждал Герт так уверенно, словно каждую неделю ему приходилось сжигать свой город.

– Как тебе план, Данька? – поинтересовался моим мнением Котенок. Я пожал плечами. Глупо спорить. Все «за». Даже Герт…

– Может быть, я еще и увижу солнце. – Старик слабо улыбнулся и погладил Котенка. – Как ты думаешь?

– Думаю, да.

Вот оно что… Солнышко, в которое уже никто не верит. И так хочется доказать всем, что был прав. Даже если придется сжечь город…

Я покосился на Лэна – не начнет ли он снова убеждать, что я не имею права бросать Черный огонь. Лэн молчал. Ну и прекрасно.

Вся вина будет на мне.

Ведь это я привел Котенка.

Мы решили начать через час – время уже будет позднее, на улицах никого не останется. Конечно, меня все равно могли заметить, но с этим риском приходилось мириться.

Время тянулось как в предновогодний вечер. Мы пили чай, и Герт снова расспрашивал меня о башне Летящих, о Настоящем мече… Я дал ему посмотреть ножны – пустые, легкие. Потом Лэн буркнул, что пойдет глянуть, есть ли еще народ на улицах. Он ушел, а мы продолжали разговаривать. Идиоты…

Я первым понял, что Младшего нет слишком долго, и посмотрел в угол. Сумка Лэна лежала там по-прежнему… только чуть обмякла. Я подошел к ней и открыл.

Внутри лежало свернутое в рулон старое Крыло. И все.

4. Дуэль

Над городом висела тьма. С гор дул ледяной шквальный ветер, и сквозь Крыло в тело проникал озноб. Небо казалось пустым, и ни очки, ни Настоящий взгляд не помогли мне рассмотреть Лэна.

Мы стояли на взлетной площадке башни и таращились по сторонам, словно ожидали, что Лэн вот-вот вернется и отдаст нам Черный огонь.

– Ему нельзя этого делать, – тоскливо повторил Герт. – Мальчик явно не в себе…

– Нельзя, – эхом отозвался Котенок.

– А зачем позволил Лэну уйти? – спросил я. Без всякой злости, просто у меня не было сомнений, что Котенок видел, как Лэн достает Черный огонь из сумки. Но Котенок неожиданно взорвался:

– Хватит обвинять, Данька! Я не знал этого! Я не собирался посылать Лэна на акцию! Где были твои глаза, Старший?

– На площади, в пыли! А за эти я не отвечаю – они из Света!

– Тихо, – прервал нас Герт. – Лэн!

Лэн падал – крошечное пятнышко, едва различимое в небе. Метрах в ста над землей он раскрыл Крыло – вначале чуть-чуть, а потом полностью. Он тормозил, спускаясь словно на двух маленьких парашютах. Я представил, как выворачивает руки набегающий ветер, и у меня самого заныли плечи.

Уже над самыми головами Лэн часто забил крыльями и опустился на башню мягко, словно после обычного планирования.

Он не удивился, увидев нас. Сложил Крыло и подошел ко мне.

– Зачем? – тихо спросил я.

Лэн пожал плечами… и улыбнулся!

– Ты же хотел этого, Данька.

Я попытался возмутиться… и не смог. Хотел? Я не хотел сжигать город сам! Это совсем другое.

Но выбор ведь был простым – либо я, либо Лэн должны это сделать. И Лэн меня опередил.

Опередил, потому что я особенно не торопился.

– Где колбы? – резко спросил Котенок.

Лэн неопределенно показал вверх:

– Там. Падают. Ветер сильный. Где упадут, не знаю.

Еще не понимая почему, я на шаг отступил от Лэна. И вдруг вспомнил, кто любил разговаривать такими короткими, рублеными фразами.

Лэн улыбался, поглядывая то на Котенка, то на меня. Потом сказал:

– Надо спуститься. Сейчас упадут. Вдруг прямо нам на головы?

Я лишь покачал головой. Лицо у Лэна было нормальным, и, кроме манеры говорить, ничего вроде бы не изменилось, но посмотреть на него Настоящим взглядом я не решался.

– Надо спуститься в дом, – повторил Лэн.

– Нет. – Я произнес это с неожиданным облегчением, прекрасно понимая, что не прав, но твердо зная, что не передумаю. – Я останусь здесь.

– Я тоже останусь, Даня. – Герт положил руку мне на плечо и посмотрел в лицо – строго, серьезно.

Котенок поерзал, но ничего не сказал. Просто встал между нами, прижимаясь к ногам. Лэн недоуменно фыркнул, потом пожал плечами:

– Ну ладно. Останемся.

Так мы и стояли с полминуты, глядя друг на друга и не решаясь посмотреть вверх. Ветер трепал Лэну волосы, отбрасывал на глаза, но он словно не замечал этого. Так я и запомнил этот миг…

Первым вспыхнуло здание, которое было мне знакомо. Клуб Старших. Темное пламя мгновенно растеклось по крыше, и шорох пылающего дерева казался в тишине громким, как автоматные выстрелы.

«Это не так уж страшно, – подумал я. – Это не атомная бомба… даже не напалм…»

Пламя словно дожидалось этой мысли. Черный огонь стек со стен и заплясал на булыжной мостовой, подбираясь к соседним домам. И тут полыхнуло второй раз – теперь гораздо ближе, метрах в ста от нас. Я почувствовал жаркую волну, ударившую в лицо, и низкое квадратное здание в конце улицы развалилось. Мгновенно, словно его взорвали изнутри.

– Оружейные склады. – В голосе Герта была растерянность. – Лэн, как ты ухитрился нацелиться?

Я повернулся, с трудом отрывая глаза от огня, и увидел смущенную улыбку на лице Младшего. Так улыбаются, услышав незаслуженную, но лестную похвалу.

– Да я не целился… Ветер и судьба. Так, Герт?

Герт молчал. «Проняло», – с радостью подумал я.

– Ветер и судьба, – прошептал Котенок. – Сознательно ты, конечно, не целился…

Ударило в третий раз – тоже недалеко, на окраине. И лицо Герта побледнело, утрачивая всю энергию и силу. Он вмиг стал тем, кем так не хотел выглядеть, – дряхлым старым человеком.

– Жилые кварталы… – С лица Лэна сползла улыбка.

Что-то прошептав, Герт бросился вниз по лестнице. Я дернулся было за ним, потом сообразил, что для нас есть и другой путь, побыстрее. Расправил Крыло и прыгнул с башни.

– Зря! – крикнул вслед Котенок. Я его не слушал. Работая крыльями, поднялся выше, попал в поток горячего воздуха, идущего от пылающих складов, заскользил к месту последнего пожарища. И только сейчас, через минуту после падения первой колбы, тишину разорвал крик.

Преданный город просыпался.

Я почти долетел до горящих домов, когда с башни подо мной стартовал Крылатый – мой ровесник, а значит – Младший. Приблизился и крикнул, явно не узнавая меня:

– Вверх! Шоки приказал найти Летящих!

Что ж, вверх так вверх… Я стал подниматься, потихоньку удаляясь от Крылатых, один за другим рвущихся в небо. Искать Летящих я, конечно, не собирался. Уже через минуту, заложив вираж, я снова скользил к земле.

Пылало пять или шесть домов – уже не черным, а самым обычным огнем. Глаза резало от яркого света, пока я не догадался поднять щиток светоумножителя. Вокруг суетились люди – в основном взрослые и девушки. Крылатых почти не было, они ловили несуществующих диверсантов.

Пожар тушили – но чертовски неумело. Даже двигались все как-то скованно… Сообразив, в чем дело, я стал носиться среди толпы, хватая людей за руки и крича, чтобы они сняли очки.

Крылатые не освещали улиц, и мысль о том, что снаружи может быть светло, не приходила им в головы…

Откуда-то из соседних домов ведрами по цепочке начали передавать воду. Пользы от нее оказалось немного. Черный огонь от воды лишь расползался вокруг, подступая к соседним зданиям. Постепенно попытки тушить прекратились, люди стояли молча, глядя на обреченные дома.

– Песком надо тушить, – сказал я, ни к кому не обращаясь.

– Поблизости песка нет, Даня. – Мне на плечо легла рука Герта. Он тяжело дышал, видно, бежал всю дорогу. – Никто не ждал налета…

Дома горели. Начали отваливаться ставни, глухо, неохотно лопались стекла. Гул пламени изменился, прозрачные языки огня врывались внутрь, захлестывали комнаты, словно одержимые жаждой разрушения.

– Все выбрались? – спросил Герт. Я пожал плечами – наверное… Иначе люди не стояли бы так тихо.

И в этот момент распахнулись ставни на втором этаже одного из горящих домов. Не вывалились, а распахнулись, вместе с застекленными рамами. Комната была уже заполнена пламенем, и силуэт мальчишки у окна казался вырезанным из темной бумаги. Мальчишка вскарабкался на подоконник и замер. Под ним было метра четыре и охваченная Черным огнем булыжная мостовая.

Толпа молчала. И я вдруг понял – они прекрасно знали, что из этого дома не все успели выйти.

Герт рядом тяжело выдохнул. Отпустил мое плечо.

Мальчишка продолжал стоять. Любой Крылатый, даже самый неопытный Младший, прыгнул бы вниз – в этом был крошечный, но шанс. Но мальчишке было лет семь, не больше.

Он еще не разучился бояться высоты.

Герт беспомощно посмотрел на меня – даже не на меня, а на складки Крыла, свисающие с моих плеч. Неужели он не понимает: к мальчишке не подлететь, не выхватить его с подоконника в лучшем стиле Супермена. Пламя сожжет, искорежит тонкую ткань Крыла, засосет в окно, как в аэродинамическую трубу…

Герт бросился к дому – перепрыгивая через лужицы горящего камня, петляя из стороны в сторону. Сухая стариковская фигура казалась такой нелепой в этих акробатических прыжках, что я едва не расхохотался.

Что со мной?

– Прыгай! – Я скорее угадал, чем услышал крик Герта. Он стоял под раскрытым окном, подняв руки, и пламя лизало его ноги. Брюки дымились. – Прыгай!

Мальчишка шагнул было вперед, потом отшатнулся… Герт ждал, он словно не чувствовал боли.

Всему есть мера. Герт расплачивался за свое «да» разрушению города. Я знал, какой будет окончательная цена для Герта.

И, наверное, не меньше заплатим мы с Лэном.

Мальчишка все-таки прыгнул. В тот самый миг, когда Черный огонь закончил глодать здание и оно осыпалось, заваливая мостовую, где стоял в огне Герт.

Толпа шарахнулась – от груды камня снопами летели искры, шел удушливый дым, накатывались волны жара. Я остался один возле могилы Герта. Нет, не один…

Лэн стоял рядом, я не заметил, когда он появился. По лицу Младшего текли слезы.

– Скажи что-нибудь… – попросил я.

Лэн медленно повернул голову:

– Данька, это из-за меня, да? Герт погиб, потому что…

– Нет, – хватая его за руку и оттаскивая от огня, сказал я. – Это судьба. Ты не виноват, Младший.

Чья-то рука жестко ударила меня в грудь – не то останавливая, не то сбивая с ног. Я поднял голову. Шоки.

– То, о чем вы говорили, – бесцветным голосом сказал Шоки. Лицо его было черным от копоти, он явно летал над горящими зданиями.

– Да, – ответил я. – Ты не верил.

– И сейчас не верю… – Шоки медленно поднял руки, провел ладонями по лицу, словно стирая копоть. Следы от его пальцев оказались еще чернее. – Это провокация.

Он уговаривал сам себя.

– Война началась, – ответил я.

Шоки покачал головой:

– Нет. Мы не поддадимся. Мы не будем нападать…

Во мне что-то оборвалось. Зря, все зря. И Герт погиб бесцельно. Может, это и есть наша с Лэном расплата?

И тут заговорил мой Младший:

– Ты все готов простить, Шоки. Герт сгорел – тебе и на это плевать?

– Герт? – Лицо Шоки дрогнуло. Наверное, и для Крылатых семья что-то значила…

– Летящие сожгли город, – продолжал Лэн. – Ты примиришься?

Как он может так говорить? Обвинять Летящих в том, что совершил полчаса назад? Козырять смертью Герта, когда на глазах еще не высохли слезы…

– Замолчи! – крикнул Шоки. – За твои слова придется отвечать Даньке! Мы не начнем войны! Вы спровоцировали атаку!

Я оглянулся – вокруг нас сжалось кольцо Крылатых, взрослых, девчонок, все полуодетые, растерянные, еще ничего толком не осознавшие.

– А кто ответит за твои слова, Шоки? – прошептал я.

– Я сам.

– Ответь. – Я почувствовал, как оттянули пояс пустые прежде ножны. – Если ты не поведешь Крылатых в бой – мы найдем другого вождя.

Главное – противопоставить Крылатым Шоки, а не себя.

– Ты хочешь драки? – с радостным облегчением спросил Шоки.

– Я хочу войны с Летящими.

– Ее не будет.

– Тогда я хочу драки.

Шоки достал меч – плавно, неспешно. Толпа сразу расступилась пошире. Посмотрел на меня, прикидывая что-то, и сказал:

– Дуэль на земле. Без Крыльев.

В воздухе у него было бы мало шансов. На земле их не было у меня. Шоки был старше, опытнее, сильнее.

– Хорошо. – Я положил руку на рукоять Настоящего меча. Неужели мой враг – Шоки? А почему бы и нет… Он ослепил меня, он разрушил наш план…

Он пытался спасти свой город.

Достав меч Крошки Туака, я посмотрел на Шоки Настоящим взглядом.

Шоки хотел умереть.

От неожиданности я замер, опуская меч. В лице Шоки были лишь усталость и смерть – его собственная смерть. Он устал – так, словно ему было сорок, а не двадцать. Он не верил ни в Свет, ни в Тьму. И даже в маленький домик под чужим солнцем, как все остальные Старшие, он не верил.

Нападение на город подкосило Шоки. Он не хотел принимать решений, он хотел лишь умереть.

И его первый выпад был ударом вполсилы, достаточно легким, чтобы я смог его отбить.

Мы кружились, держа мечи наготове, и человеческая стена вокруг колебалась, растягивалась, давая место для боя. Догорающие здания, всеми мгновенно забытые, казались вовремя поставленной декорацией.

– Шоки, – прошептал я, – мы сможем победить. Вместе мы победим…

Удар – гораздо более красивый, чем эффективный, размашистый удар по шее. Я пригнулся, пропуская меч над головой. Шоки раскрылся… но я не ударил.

– Шоки, я не буду атаковать, давай пого…

Мечи жалобно взвизгнули, скользнув друг по другу. Вот теперь Шоки начал атаковать по-серьезному, и лишь Настоящий взгляд помогал мне предугадывать и парировать удары.

– Шоки, если ты убьешь меня…

Удар, прыжок, защита.

– …или я тебя, значит, Герт погиб напрасно…

Наконец-то я его разговорил.

– Дед давно выжил из ума. – Шоки чуть замедлил движения. – У нас нет шансов, Данька.

И снова удар, такой быстрый и точный, что я не успел среагировать. Клинок с визгом ударил по гарде, и мой меч выпал из вывернутой кисти. Шоки наступал, не оставляя шансов подобрать меч. Правда, есть еще и Настоящий меч… и Крыло, чтобы удрать, навсегда потеряв уважение Крылатых.

Я стоял, глядя на Шоки, и в глазах его была смерть.

– Ты не хочешь умирать один, – сказал я так тихо, чтобы расслышал лишь он. – Ты хочешь увести с собой всех, отдать Крылатых на растерзание Летящим.

Клинок Шоки дрожал у моего горла.

– Я буду лишь первым, Шоки, – вполголоса продолжил я. – Затем – все остальные. Ты потерял волю к борьбе… а из-за этого погибнут тысячи.

– У нас нет шансов, Данька.

– Пока мы с Котенком живы – шансы есть.

– Много?

– Нет. Чуть-чуть надежды…

Шоки криво улыбнулся. Опустил меч, оглядел притихших «зрителей». Сказал:

– Будем считать, что мы со Старшим Данькой успокаивали нервы в поединке. Алк!

Белобрысый неуклюжий парень протолкался сквозь толпу и ожидающе посмотрел на Шоки.

– Кто погиб?

– Мальчишка и старик в этом доме… – Алк вяло махнул рукой. – Две девчонки, которые убирали в Клубе.

– Боеспособные не потеряны, – жестко заключил Шоки.

– У Кира рука обожжена.

– Залижет. Меня всем слышно?

Толпа молчала, но Шоки и не ждал ответа.

– Тогда слушайте! Я говорю не для Крылатых – они пойдут за мной. Для девушек, взрослых, стариков – сообщаю. Мы пойдем возвращать Свет. Небоеспособным рекомендую идти в ближайшие города… или к торговцам.

Я подумал о том, какой смысл имеют у Крылатых слова «отправился искать Свет» или «ушел туда, где светло», и понял, что Шоки предельно точно обозначил свое отношение к походу. Мы идем умирать.

Может, потому он и согласился со мной?

Из толпы вдруг вышел мужчина, лет на пять старше Шоки, темноволосый, смуглый. Я его помнил, это он говорил Шоки, что обо мне придется заботиться… когда мне выкалывали глаза.

– С каких пор взрослые мужчины небоеспособны, Старший Крылатых?

Шоки удивленно приподнял брови:

– А когда вы воевали с Летящими?

– Еще недавно, Шоки. И вспомни, кто охраняет караваны торговцев?

– Взрослым не принято воевать, – упрямо продолжил Шоки. – Вы свой долг выполнили. Теперь…

– Теперь должны воевать за место под чужим солнцем? Так?

Шоки замолчал.

– Не спорь, Младший, – почти ласково сказал мужчина и похлопал Шоки по плечу.

Забавно. Значит, Лэн всегда будет для меня Младшим… Был бы, не отправься мы возвращать Свет.

5. Поход

– Об этом знаешь только ты, – сказал Шоки Котенок.

Мы были втроем, Лэн поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Я не стал его останавливать… я еще помнил, как он улыбался, глядя на горящий город.

– Значит, мы – приманка? – Шоки пока никак не обозначил своего отношения к услышанному.

– Даже не вы – взрослые. – Котенок мило улыбнулся. – Это хорошо, что они решили пойти в бой… Удобно.

Шоки молчал.

– Летящие заметят наше продвижение и встретят вас на подступах к главной башне. – Котенок потер мордочку лапкой и задумчиво добавил: – Да, заметят нас и встретят вас… Взрослые будут вести бой на земле до тех пор, пока Летящие не навалятся всей силой. Тогда в схватку вступят Крылатые. Если у врага и будут какие-то резервы – на охране башни или поблизости, – они их тоже введут в бой. А мы с Данькой и Лэном проникнем в башню.

– И что?

– Этого я сказать не могу, – твердо заявил Котенок. Еще бы, он ведь и сам не знал… – Но если мы проникнем в башню – мы победим.

– Тучи разойдутся? – поинтересовался Шоки.

– При чем тут тучи? Над ними солнца нет. – Котенок казался совершенно спокойным.

Шоки посмотрел на карту, где змеилась небрежно начерченная линия – путь к главной башне Летящих.

– Еще вопрос, Котенок… По пути мы проходим перевал Семнадцати. Там башня Летящих…

Котенок поморщился:

– Обогнем.

– Котенок, я поведу людей почти на верную смерть. Я должен дать им хоть маленькую победу в пути.

– Хорошо, – легко согласился Котенок. – Разрушим.

Шоки встал из-за стола, посмотрел на меня. Сказал:

– Данька, надеюсь, я не зря тебе поверил.

– Если я ошибаюсь, то умру, – просто ответил я.

– Это будет справедливо, – согласился Шоки. – Мы выходим через час, собирайтесь.

Дверь за Шоки хлопнула, и мы остались одни. Я спросил:

– Котенок, что в главной башне?

– Победа, – вылизываясь, ответил Котенок.

Мне вдруг стало противно. Я встал, прошелся по комнате, посмотрел еще раз на картину Керта – ту, где Летящие и Крылатые неслись навстречу друг другу, сливаясь на горизонте воедино…

– Котенок, тебе не кажется, что мы перестали быть друзьями? – тихо поинтересовался я. Летящие и Крылатые на картине все длили и длили свой бесконечный полет, а Котенок молчал – я чувствовал, что он смотрит на меня.

– Даня, малыш, – совсем незнакомым, нежным и грустным голосом сказал Котенок. – Не сердись на меня… и на Свет, если можешь… Да, я веду себя не как друг. Прости.

– Что с тобой? – Я обернулся.

Солнечный котенок плакал.

– Что с тобой? – беспомощно повторил я.

– Ты думаешь, это просто – быть инструментом Света? – Солнечный котенок поднял мордочку. – Да, я уже не твой друг. Дружат равные. А я веду по пути, которым ты должен пройти, заставляю тебя взрослеть и умнеть быстрее, чем это возможно.

Обида прошла, и осталась печаль.

– Котенок, я понимаю… Я верю тебе, я люблю тебя.

Солнечный котенок замотал головой:

– Не надо, Даня. Это не то, что мне нужно. В любви равных нет. Понимаешь, во мне слишком много человеческого, детского… без этого было нельзя, ты не поверил бы мне иначе… Но зато мне, мне самому, так трудно…

– Котенок… – Я протянул руку и коснулся теплого меха. – Зачем мне становиться взрослее?

– Мальчишка не взял бы Настоящий меч… и не прошел бы весь путь.

– Так, может, тебе стоило увести из нашего мира взрослого человека?

Котенок хмыкнул.

– А взрослый бы не пошел за мной. Взрослые – для тех миров, где фотоны-протоны и лазерные пистолеты. Прости. И не надо меня любить.

– Хорошо, – сказал я серьезно. – Не буду. Но когда мы пройдем путь до конца и победим, мы ведь потом сможем стать друзьями?

– Если для меня будет «потом».

Опустив голову, я прижался к Котенку. Тепло, свет, покой… Хотя бы на час, на полчаса, пока еще есть время.

– Скажи, с кем мне сражаться Настоящим мечом?

– Не могу. Это не метод Света, Данька. Пусть я веду тебя и заставляю делать выбор, но сам выбор – за тобой. Ты поймешь.

– А если не пойму?

– Тогда придет другой.

Я еще посидел так, прижимаясь к Котенку. А когда поднял голову, рядом стоял Лэн. Глаза у него были сухими, но красными.

– Старший, я собрал вещи.

– Хорошо, – сказал я Лэну. – Хорошо. И знаешь что…

– Знаю, – покорно ответил Лэн. – Я не буду тебя любить.

Перевал Семнадцати назвали так давным-давно, еще когда в небе светило солнце. Я-то думал, что Семнадцать – это Крылатые, сражавшиеся на перевале против врага, или Летящие, убитые в бою отважным героем.

Ничего подобного. Семнадцать человек шли через перевал, тащили какой-то груз на продажу. Их накрыло лавиной, стащило вниз по склону – прямо к цели их путешествия, и… все остались в живых. Чудо, правда? Вот перевал и назвали в честь события.

Еще неделю назад я бы огорчился недостатком романтики. Сейчас мне было как-то все равно. Я выслушал рассказ Шоки и пожал плечами. Дошли – и ладно. До главной башни Летящих было теперь полдня пути.

Башня Летящих, которую Шоки решил разгромить по дороге, была перед нами. Невысокая, пузатая, как бочонок, стоящая впритирку к скале, по которой струился маленький негромкий водопад. Крылатые – те пятьдесят пар, что Шоки отобрал для атаки, – затаились на склоне горы под башней. Еще три сотни пар Крылатых и с полтысячи взрослых мужчин шли следом. Не так уж и много, даже в старину тысячу бойцов за армию не считали. Но и Летящих не должно быть больше тысячи.

– Как ты думаешь, здесь народу много? – спросил я у Шоки, который медлил дать сигнал к атаке. Старший Крылатых смерил меня недоумевающим взглядом:

– Какого народу?

– Ну… Летящих…

Шоки лишь покачал головой, потом сказал:

– Сейчас проверим. Больше десятка быть не может.

Шоки ошибся.

Когда Крылатые бросились в атаку – Младшие летели над самым склоном, Старшие поднимались скачками, так было легче, – из амбразур башни навстречу им посыпались стрелы. А с верхушки башни, из распахнувшегося люка, выпрыгивали и летели вниз черные тени. Десятка два Летящих да еще арбалетчики, палящие почти непрерывно.

– Тьма! – Шоки вскочил, затравленно посмотрел на меня, потом на своего Младшего. Бросил ему: – Охраняй!

Младший Шоки, невысокий крепкий парень лет пятнадцати, молча кивнул. А Шоки кинулся к башне.

– Хочется в бой? – спросил я у парня. Тот не ответил. Меня он явно недолюбливал, а свое задание едва терпел. Охранять чужого Старшего, который прикидывается героем, а сам-то – младше его!.. Мне такое отношение не нравилось, но я молчал. Охрана, как ни странно, мне была необходима…

Когда я решил пойти вместе с маленьким штурмовым отрядом, это не встретило одобрения ни у Котенка, ни у Шоки. Оба считали, что мне не стоит отвлекаться, рисковать своей драгоценной жизнью. Ха!.. Кончилось тем, что Котенок и Шоки сдались, но отобрали у меня меч Туака – чтобы уж точно не лез в бой. Я не спорил, мне действительно хотелось не драки – одиночества. Котенок и Лэн слишком хорошо меня знали, чтобы хоть на миг расслабиться рядом с ними.

Крылатые и Летящие схлестнулись. У башни кружили две стаи — иначе и не скажешь. Через мгновение я уже не мог различить, где друзья, а где враги. Блеск мечей, хлопанье крыльев, слившееся в ровный шум, редкие вскрики, предваряющие падение очередной жертвы.

Нас все-таки было куда больше. Летящие обречены.

И мне стало их немного жалко.

Я вспомнил старого Летящего, умиравшего в своей башне. Какая разница, за что воевать? Разве не могло так сложиться, что я оказался бы среди Летящих?

Глупости. Чужие, невесть как закравшиеся в голову мысли. Я ведь хочу помочь людям… помочь Свету…

Я вдруг понял, почему пошел к этой башне. Мне нужен знак, нужно доказательство моей правоты. Я не хочу умирать за Свет. Я должен понять, почему выбрал его сторону.

Пустые ножны Настоящего меча потяжелели. Я не удивился. Должен быть знак и должен быть выбор. На дороге, которой вел меня Солнечный котенок, очень много поворотов…

Из тучи сражающихся вырвался Летящий. Скользнул над самой землей, раскинув черные крылья, опустился метрах в трех от нас. Кровь на клинке тьмы светилась розовой изморозью.

Младший Шоки сделал шаг, заслоняя меня.

– Не ты. – Летящий качнул мечом. – Уйди, мне нужен он.

Мой охранник ждал. Он оценивал силы реально и тянул время, не лез в безнадежную атаку.

– Сам выбрал… – Летящий сделал быстрый выпад, Младший Шоки уклонился, попробовал ударить. Летящий небрежно отбил его меч и пошел в атаку. Клинок казался продолжением его руки, движения были точны и стремительны. Настоящее зрение помогало мне угадывать следующий выпад – но мой телохранитель не имел такого подспорья.

А у меня не было меча. Настоящий меч должен дождаться своего врага… даже если угрюмого парня, которому я так не нравился, изрубят на кусочки. Я знал это той холодной, взрослой частью себя, что помогла мне пройти Лабиринт Меча. Я знал, что Младший Шоки обречен… и что смерть его даст те драгоценные секунды, за которые успеет прийти помощь.

Летящий прижал Младшего Шоки к валунам, в изобилии разбросанным вокруг. Крылатому нужно было две-три секунды, чтобы взлететь или просто запрыгнуть на камни…

Я бросился на Летящего со спины, прекрасно понимая, что шансов нет. Враг не мог не заметить мое движение… и клинок тьмы встретит меня в прыжке. Я погибну сам – и даже не спасу своего «защитника»…

Я видел Настоящим взглядом в секунды, которые растянулись, стали бесконечно долгими, как напряглась спина Летящего, как замер в его руке меч. Он почувствовал мой рывок… и ждал удара в спину.

Выбросив вперед руки, я изо всех сил толкнул Летящего. Черная фигура качнулась, но устояла, словно я врезался в камень. Ноги подвернулись на склоне, и я упал.

Развернувшись, Летящий нагнулся, одним движением сгреб меня за воротник Крыла и поднял. Лицо его было совсем рядом – взрослое, холодное… и удивленное. Я чувствовал запах – едкий, неприятный запах того, кто уже не был человеком.

– Почему ты поступил так? – Губы Летящего почти не двигались. – Ты должен был остаться в стороне. Или ударить мечом.

– И проиграть? – прохрипел я. Воротник сдавил горло, я задыхался.

– Да. Что тобой движет?..

Лицо Летящего вдруг исказилось гримасой боли, посерело, руки ослабли и разжались. Я снова упал, едва успев подставить руки, и, сидя на земле, увидел – из груди Летящего торчит острие меча. Младший Шоки воспользовался нашей «беседой» не для бегства.

– Что вами движет?.. – повторил Летящий, ощупывая кончик меча пальцами. Мои глупый поступок удивил его больше, чем собственная смерть. – Что?

– Тебе уже не понять, – глядя в мутнеющие глаза, ответил я.

Летящий грудой щебня обрушился на землю. Каменная кисть откатилась ко мне, и я шарахнулся в сторону.

– Что случилось? – Шоки тяжело приземлился рядом. Бросил на меня быстрый взгляд, подошел к своему Младшему, вытирающему меч.

– Все в порядке, я справился, – хмуро ответил тот. Тоже мне герой. «Я справился»…

Шоки похлопал его по плечу, взглянул вверх. Бой у башни уже кончился, Крылатые облепили площадку наверху, рубили закрытый люк – зло посверкивали мечи.

– Разнесем по камешкам. – Шоки минуту смотрел на башню, а потом неожиданно сказал: – Сюда пришел мой брат, когда решил стать Летящим.

Я принял эти слова без всякого удивления. Сказал:

– Только не сразу, Шоки. Вначале посмотрим, на чем стоит эта башня.

Мы спускались по винтовой лестнице – я, Шоки и его Младший. В некоторых комнатах еще были Крылатые – рылись в шкафах, рассматривали чужое оружие, книги, написанные странными замысловатыми значками. Понятно, Крылатым не так часто удавалось захватить башню… И все-таки мне было не по себе от этого сбора трофеев.

Лестница привела нас в подвал – там было пусто и темно. Очки в полной тьме не помогали, и Шоки, ругнувшись, сходил за факелом Летящих – его багрово-черный свет был лучше, чем ничего.

– Что ты здесь ищешь? – неожиданно спросил Младший Шоки. Он первый раз заговорил со мной, и я торопливо ответил:

– Здесь должен быть Солнечный камень.

– У Летящих? – Тон Младшего был достаточно красноречив.

Я еще раз осмотрел подвал – круглое просторное помещение с каменным полом.

– Если здесь есть Солнечный камень, Летящие его замуровали, – скептически сказал Шоки.

Я не спорил. Ходил и искал люк, пока руку не обдало холодом, идущим из неприметной щели в полу.

Там была еще одна комната, с низким потолком и чуть поменьше. Вдоль стены стояли кресла – на вид удобные, но из тяжелого, как камень, дерева. В центре комнаты, укутанная плотной тканью, лежала широкая плоская глыба. Я подошел и осторожно потянул край полотнища.

Зеркало… Ткань оказалась мягкой, гибкой, но абсолютно зеркальной с изнанки. Я стащил ее до половины, когда почувствовал волну леденящего холода, скользнувшую по ногам.

Шоки вскрикнул и заслонился рукой, его Младший отступил на шаг. Сжимая зеркальную ткань, я отошел к ним.

На полу лежал черный валун, испускающий холодный черный свет.

– Это… это не Солнечный камень, – сообщил Шоки. – Что это, Данька?

Откуда мне знать… Я словно в первый раз окинул комнату взглядом. Кресла по кругу, камень в центре. Что они здесь делали, Летящие? Молились и поклонялись черной глыбе? Грелись в ледяных лучах? «Питались» – как Солнечный котенок? Просто отдыхали?

И что же это такое – Камень Тьмы?

Стараясь не замечать пробирающего до костей холода, я вернулся к камню. Сел рядом с ним на корточки, тихо произнес:

– Может, ты умеешь видеть и думать? Если это волшебство, то всякое бывает, точно?

У меня немели руки и лицо, но я старался не замечать этого. Я должен, должен понять…

Крылатые испугались… а мне не страшно. Честно. Я бояться разучился. Ты просто светишь наоборот, вот и все…

Светишь наоборот…

Я протянул руку и коснулся черной поверхности. Пальцы обожгла мгновенная боль – словно в тело вонзились тонкие иглы и принялись высасывать кровь.

Больно… Темно… Пусто…

В какой-то миг я понял – понял все: и что такое Солнечный камень, и почему воюют Свет и Тьма, и кто мой главный враг. Лишь на миг – потом знание ушло. А камень под моей рукой дрогнул, словно каждый кусочек его выворачивался наизнанку.

Свет – Настоящий свет, теплый, радостный, добрый – залил подвал. Я даже не сразу понял, что руку обжигает не холод, а жар. Это оказалось так похоже… Те же тонкие иглы, которые под завязку накачивают теплом.

– Свет… – Голос Шоки дрожал. – Это было заклятие Летящих, ты снял его, Данька?

Шоки по-прежнему прикрывался рукой, только теперь от ослепительного сияния, и я невольно улыбнулся.

– Да, Шоки, – ласково и снисходительно, словно Лэну иногда, сказал я. А потом нагнулся к Солнечному камню, чтобы Крылатые не услышали, и тихонько прошептал: – Тебе все равно, как светить, верно? Тебе хорошо. Легко.

Солнечный камень не ответил – если он и мог слышать, то уж не говорил-то точно. Я погрел немного руки над ним, потом встал. Шоки со своим Младшим как завороженные смотрели на Свет. И даже не замечали, как стены подвала трескаются, как целые камни в них хрустят, рассыпаясь в песок.

– Пойдемте, Крылатые, – сказал я. – Башня Летящих не привыкла к такому свету. Она развалится минут через пять. Пойдемте.

Главная башня Летящих была видна издалека. Черная игла, впившаяся в небо, маячила за скалами, то приседая, то вытягиваясь в такт подъемам и спускам тропы. Хотелось верить, что нас еще не заметили.

Мы с Лэном и Котенком шли в хвосте колонны. Когда Крылатые остановились на очередной привал, мы успели перекусить, прежде чем идущий впереди Шоки добрался к нам.

– Мне кажется, нас заметили, – без предисловий начал он.

Котенок иронично посмотрел на Шоки и спросил:

– Как ты дошел до этой мысли?

– Чувствую. – Шоки не собирался обижаться.

– Нас заметили давным-давно, – сообщил Котенок. – Не зря в той башне, где Данька нашел Солнечный камень, оказалось так много Летящих. Это было последнее предупреждение.

– Так. – Шоки помрачнел.

– Теперь мы разделимся, – продолжил Котенок. – У нас будет своя цель, у вас – своя.

Я отошел, присел прямо на землю. Котенок что-то разъяснял Шоки, повторяя давно обговоренные вещи. Лэн постоял возле них, потом подошел ко мне, присел.

– У вас дождь бывает? – спросил я, глядя в ровные серые тучи.

– Очень редко, – подумав, словно об очень важной вещи, ответил Лэн.

– Победим – будет. – Мне вдруг захотелось пообещать ему что-то иное, кроме неизбежного боя в башне.

– Хорошо, – согласился Лэн. И задумчиво сказал: – Знаешь, наверное, очень обидно бороться-бороться, а в самом конце – умереть.

– Ты чего? – Я насторожился.

Лэн хмыкнул:

– Мне до конца не дойти, Данька. Я знаю.

– Брось…

– Внутри все холоднее и холоднее, – словно не слыша меня, говорил Лэн. – И это уже не страшно. Понимаешь?

Я кивнул. Глупо было валять дурака.

– Помни про ключ. – Лэн вдруг хлопнул меня по плечу, и я вздрогнул. Жест был совершенно нормальным… только не для Лэна. – Когда умирает Крыло, то и тот, кто в нем, гибнет.

Надо было сказать, что ключ я ломать не собираюсь – что бы ни случилось. Вот только я боялся, что неправду Лэн почувствует, – и промолчал.

– Помни про ключ, – повторил Лэн.

А потом к нам подошел Котенок, и мы сидели, глядя, как уходят по тропе Крылатые и взрослые.

Теперь мы шли среди скал, без всякой дороги. Шли медленно – и Котенок нас не торопил. Он то сидел у Лэна на руках, то забирался к нему за пазуху и спал там, изредка высовываясь, чтобы дать новое направление. Когда мы остановились на ночлег, а Котенок так и не отошел от моего Младшего ни на шаг, я не выдержал и спросил, в чем дело.

– Маскировка, – охотно объяснил Котенок. – Мой свет Летящим легко почувствовать, но когда я с Лэном – он его гасит.

– А я?

– А ты нормальный, – неожиданно встрял Лэн. Он улегся прямо на камни, явно собираясь уснуть. – То, что в глазах свет, – надо еще увидеть. Надо подойти… посмотреть.

– Ты все теперь используешь. Котенок, – тихо сказал я. – Даже беду. Даже горе. Это стало «маскировкой».

– Мы много лет воевали с Тьмой чистыми руками. – Котенка мои слова не задели. – Не убей, не пошли на смерть, не предай… И Тьма росла. Хватит. Мы воюем честно, но если обстоятельства сложились в нашу пользу – почему бы и нет?

– Тем более что обстоятельства так легко направить в нужную сторону. Лэн, ты не собираешься ставить убежище?

– Забыл, – с ноткой удивления отозвался Лэн. Раскинул руки, и его Крыло вздулось, превращаясь в черную палатку.

Теперь Котенка и моего Младшего не было ни видно, ни слышно. Поставил палатку и я.

В эту ночь мне приснился сон. Странный сон, в нем я разговаривал с другом – которого у меня никогда не было. Взрослым другом в черном комбинезоне, как у Летящего. В темноте я не видел его лица. Но это казалось не важным. Мне нужен был совет – просто совет. Что делать, если Свет стал страшнее Тьмы, и с кем драться, и как не предать ни себя, ни друга. Я рассказывал о том, что случилось, словно и впрямь передо мной был собеседник, хотя уже понимал, что сплю, и отчаянно балансировал на границе сна и яви. Мне нужен был совет – от приснившегося друга, от моего второго «я», от Света, от Тьмы…

– Ты все пытаешься выбрать между Светом и Тьмой? – спросил тот, кто мне снился.

– Да.

– Не стоит… Не сравнивай правду, которая стоит за людьми. Сравнивай людей.

– Почему?

– Да потому, что не вера делает нас, а мы – веру. Сражайся за тех, кого любишь. И если при этом ты на стороне Света – пусть гордится Свет.

– Понял, – сказал я, просыпаясь. – Понял…

Дул ветер, и убежище подрагивало. Я лежал под унылое пение, пока не услышал, как хлопнуло свернувшееся Крыло. Встал, вытянул руки, и тугая ткань плеснула со всех сторон.

Котенок был на руках у Лэна, шерстка его вздыбилась от возбуждения.

– Пора. – Котенок окинул меня подозрительным взглядом. – Ты готов?

– Готов. Гордись.

Котенок не понял.

– Теперь можно не таиться, – все еще недоуменно поглядывая на меня, сказал он. – Крылатые и Летящие сцепились насмерть. Летим к башне.

– А там? – Я вспомнил, как пробирался в башню выручать Лэна и как падали Крылатые, атакуя башню на перевале Семнадцати. – Будем стену долбить? Или сунемся поверху, у всех на виду?

Котенок хихикнул:

– Вход найдется, Данька. Там много дверей… для своих.

Мы взмыли в холодное небо, и башня сразу выросла, выползла из-за скал – черная игла, воткнувшаяся в тучи. Она была совсем рядом, и десять минут полета слились в один миг. Я успел соскучиться по Крыльям за эти дни…

А вход нашелся сразу. Котенок выскользнул у Лэна из рук и уверенно полетел к одной из амбразур, опоясывающих башню метрах в десяти над землей. Амбразура была забрана мелкой решеткой – даже Котенок бы не пролез, и он повис, выжидательно глядя на нас.

Почему-то ему хотелось, чтобы это сказал я.

– Попробуй, Лэн, – попросил я Младшего.

Когда от прикосновения его рук решетка уползла в стену, я полез в амбразуру первым. Мне так хотелось увидеть лица врагов… и не чувствовать ничего, кроме тяжести меча в руке.

Но нас никто не подкарауливал.

6. Настоящий враг

В башне было темно и тихо. Мы стояли в маленькой комнатке, где одна стена была полукруглая, а из открытого люка в потолке спускалась лесенка. Металлическая, тоненькая и несерьезная, совершенно не подходящая к такому месту. На стене чадил черным пламенем факел, и очки позволяли видеть в его свете – багрово-фиолетовом, неверном, похожем на сумрак фотолаборатории.

– Вверх, – без всякой интонации выдохнул Лэн. – Они там.

– Точно? – зачем-то спросил я.

Наши взгляды встретились.

– Я их чувствую, – спокойно разъяснил Лэн. – Они… они зовут.

Солнечный котенок тревожно посмотрел на Лэна, потом молча подошел к лесенке и взлетел вдоль нее – в люк.

– Лэн. – Я говорил, стараясь не замечать нарастающий в груди холодок. – Тебе не стоит туда ходить. Я справлюсь сам. У меня Настоящий меч.

– Я еще не Летящий. – Лэн улыбнулся странной, незнакомой улыбкой. – Я могу держаться… пока мы рядом.

Я подошел вплотную, взял Лэна за локоть, посмотрел в глаза. Они были прежними. Только в глубине, в черном провале зрачков, дрожали багровые отблески факела.

– Лэн, мы любим тебя. Мы верим…

Зря я это сказал. Не время было и не место. Слова повисли в темноте, пустые и мертвые, прекрасно подошедшие башне Летящих, но не нам с Лэном. Летящие тоже могут любить и верить, просто у них другая любовь и другая вера.

– Пойдем, Данька, – чуть грустно произнес Лэн. – Котенок уже злится, я чувствую.

Он уже мог ощущать злобу и боль…

– Да, Лэн. – Я кивнул.

Железные прутья лестницы оказались холодными, а сама она – очень длинной. Я карабкался первым, за мной – Лэн. Где-то вверху, над головой, крошечным оранжевым солнышком светился Котенок.

Скоро мы оказались в большом круглом зале. Тоже пустом. Факелов было больше, и багровый свет резал глаза. Посреди зала начиналась узкая винтовая лестница, уходящая вверх.

– Нам что, до самого верха карабкаться? – запоздало удивился я.

– Нет. – Лэн покачал головой. – Еще метров сто, не больше.

Я попытался представить себе сто метров подъема, и ноги противно задрожали. А ведь наверху придется драться…

– Боишься? – резко спросил Котенок.

Вместо ответа я пошел к лестнице. Пол в зале был выложен черно-белыми каменными плитками, по нему были в беспорядке разбросаны люки, откуда торчали железные лестницы. Это, наверное, что-то вроде поста охраны, куда вели все пути с нижних этажей башни. Вот только охраны не осталось, все ушли воевать…

– Данька! – отчаянно завопил Лэн.

Я обернулся – и увидел, как из люка, мимо которого я только что прошел, взмыла вверх черная тень. Летящий тяжело опустился на пол – клацнули когти, оставляя щербины в камне. Он повернулся, глянул на Лэна, и по лицу прошла тень улыбки. Потом посмотрел на Котенка – и сморщился, как от боли.

Мои друзья его не заинтересовали. Без опаски повернувшись к ним спиной, Летящий направился ко мне. Уверенной, твердой походкой, и сумасшедшая мысль пронзила меня: это и есть мой Настоящий враг… Я опустил руку – и без всякого удивления встретил рукоять Настоящего меча.

– Ты пришел. – То ли мне почудилось, то ли в голосе Летящего и вправду мелькнула радость. – Ты наш. Я знал.

И я узнал лицо – так похожее на лицо Шоки.

– Я не ваш!

– Наш, наш, – успокаивающе, мягко произнес Летящий.

А я все не решался вырвать из ножен Настоящий меч и совсем забыл, что у меня есть и обычный.

И в этот миг Солнечный котенок прыгнул на Летящего. Это был скорее прыжок, чем полет, – но очень сильный и быстрый прыжок. Котенок пролетел над головой Летящего и с громким шипением вонзился когтями ему в лицо.

Летящий закричал. Вскинул руки, пытаясь оторвать Котенка от лица, но так и не смог его коснуться. Шерстка Котенка пылала ослепительным белым светом, и от лица Летящего шел дым – словно этот свет мог обжигать.

Оцепенение прошло. Я выхватил меч Туака и бросился к Летящему. А тот уже катался по полу, закрывая лицо руками и тихо скуля. Котенок отскочил в сторону и нервно мотал в воздухе лапками. На пол падали дымящиеся черные капли.

«У меня только двадцать коготков», – говорил когда-то Котенок. Очень острых коготков, как выяснилось…

Острие моего меча прижалось к горлу Летящего, и тот сразу затих, замер.

– Я не ваш, – сказал я, словно это было самым главным.

– Ты свой, – неожиданно спокойно ответил Летящий. – Ты выбрал не ту сторону…

– Я знаю, что я выбрал!

– Решать тебе.

Подошел Лэн, тоже с обнаженным мечом. Удивленно посмотрел на меня – «чего тянешь?»

– Почему ты не нападал, Летящий? – шепотом спросил я.

– Ты меня отпустил. Тогда, над горами. Я должен был постараться. Увести тебя к нам.

– Убить его? – поинтересовался Лэн.

Я покачал головой.

– Нет, Летящий. Ты бы меня не увел. Я выбрал свою сторону давным-давно.

– Тогда убивай меня, – не то посоветовал, не то приказал Летящий.

– Не буду, – сам удивляясь своим словам, ответил я. – Уходи. Убегай куда хочешь. Тьме конец, и вам всем тоже. Забейся в самый глубокий подвал, потому что здесь скоро будет Свет.

– Глупый мальчик. В наших подвалах слишком много Света, чтобы там прятаться.

– Какого Света? – неожиданно вступил в разговор Котенок. Летящий скосил на него глаза – залитые кровью из множества глубоких царапин – и ответил:

– Свет один, и Тьма одна. Мы строим башни над залежами Солнечного камня.

– Чтобы спрятать их от Крылатых? – Я был уверен, что это так.

– Не только. И Тьма может брать силу от Света. – Летящий скривил лицо в улыбке, запрокинул голову, вглядываясь в Лэна, и докончил: – Так же, как Свет – от Тьмы.

Лэн ударил. Коротко, без замаха, его меч был слишком близко к груди Летящего. Но сил у него хватило.

– Зачем? – спросил я, глядя, как черный песок осыпается вокруг клинка.

– Враг, – коротко пояснил Лэн.

Несколько секунд мы молча стояли рядом с черной песчаной горкой, еще сохраняющей форму тела. Потом Котенок сказал:

– Я иду вниз.

– Пошли, – согласился я.

– Нет, ты не понял. Вы идете наверх. А я должен проверить, есть ли внизу Солнечный камень.

– Зачем?

– Это сила.

И я понял, что он не пойдет с нами вверх – на поиски правителя Летящих. Не пойдет – и все тут.

– Без этой силы мы не сможем победить? – спросил я.

– Эта сила понадобится для другого. – Котенок явно не был расположен к объяснениям. – Идите. И не бойся, Данька. Я уверен, ты узнаешь своего врага… и Настоящий меч поможет.

Между нами словно поставили стеклянную стеночку. Я не стал спорить, я кивнул и сказал:

– Идущие наверх приветствуют тебя, Котенок.

Он не понял или сделал вид, что не понял. Подошел к люку, откуда поднялся Летящий, и прыгнул в темный провал. В комнате сразу стало сумрачнее.

– Может, подождем, пока он вернется? – чужим голосом спросил Лэн.

Я посмотрел на него – пристально, внимательно. Потом поднял щиток – ко всем чертям этот багровый полумрак! И сделал то, что собирался никогда не повторять, – глянул на Лэна Настоящим взглядом.

На фоне Тьмы Лэн был едва виден. И ничего в нем не оставалось из того, что когда-то я увидел в своем Младшем. Мрак, Тьма, Ночь клубились в теле, которое еще было человеческим.

– Лэн, там, в горах, Крылатые сейчас бьются с Летящими, – очень осторожно начал я. – Они отвлекают Летящих от башни, ты же знаешь. Если мы задержимся, их перебьют начисто.

Мне показалось – или Тьма в Лэне чуть расступилась?

– Я забыл…

– Держись, Лэн. – Я боялся, что и эти слова окажутся мертвыми и ненужными, но все было нормально. – Лэн, мы почти у цели.

Минуту мы стояли друг против друга, и во мне не было страха перед Лэном, а в Лэне – стыда за то, что творится с ним.

– Может, останешься здесь? – не то спросил, не то предложил я.

– Еще хуже будет. – Лэн отвел глаза.

– Тогда идем.

И мы двинулись вверх по винтовой лестнице – туда, где ждал меня мой Настоящий враг. А я так и не знал, кем он будет: правителем Летящих или… кем-то другим.

Но Настоящий меч оттягивал ножны, не собираясь никуда исчезать. И лестница вела нас по каменной трубе башни, навстречу бою, навстречу выбору, который станет последним.

И это был очень долгий путь.

Поднявшись метров на пятьдесят, мы поневоле остановились – усталость брала свое. Можно было заставить Крыло поделиться силами, но тогда не осталось бы никакого резерва для боя.

Мы стояли рядом на одной ступеньке, Лэн привалился спиной к стене, я – к перилам, за которыми был уходящий вниз круглый колодец. Достаточно широкий, чтобы туда упасть, и слишком узкий, чтобы можно было расправить крылья. Коленками мы уперлись друг в друга, и я чувствовал, что у Лэна дрожат ноги.

У меня, конечно, тоже.

– Данька, я боюсь, – вдруг сказал Лэн.

– Летящих?

– Ну… их тоже…

Факелов на лестнице было очень мало, и Лэн, наверное, плохо видел меня даже в очках. Зато я видел, как побледнело у него лицо.

– Данька, если что-то случится, ты не забывай про ключ. Он ведь убивает не только Крыло, но и того, кто в нем.

– Замолчи! – крикнул я, мгновенно забыв, что нам надо быть осторожными. – Дурак!

– Пусть дурак, но ты помни о ключе, – повторил Лэн упрямо. – И еще… Знаешь, ты лучший друг, который может быть. Спасибо.

Вот тут я ничего не нашелся ответить. А Лэн продолжал:

– Знаешь, я не к месту скажу, только, может, если… забуду потом. Друзья – это всегда ненадолго. Друзья или умирают, или предают. А когда ты появился, я подумал, что бывает и по-другому. Только мне не повезло.

Я сглотнул шершавый комок, застрявший в горле, и хотел сказать, что еще ничего не потеряно, что мы победим и Лэн станет прежним… Но он вдруг выпрямился, отрываясь от стены, и резко закончил:

– Ты, главное, не умирай. Ладно?

Я просто взял его за руку, и мы постояли так несколько мгновений. Если слова становятся мертвыми, не надо ничего говорить. А потом мы стали подниматься дальше.

И лестница кончилась.

Этот зал был меньше нижнего, потому что башня сужалась. Но по круглым стенам вместо окон тянулись от пола до потолка зеркала. В них отражались черные факелы, и мы с Лэном, и другие зеркала… Зал казался бесконечным, уходящим во все стороны.

– Это здесь, – сказал Лэн.

В зале никого не было, но я чувствовал, что Лэн прав. Может, потому, что от зеркальных стен тянуло холодом, пробивающимся сквозь Крыло.

Винтовая лестница вилась дальше, уходя в потолок, на самый верх башни. Но я знал, что туда не надо. Это – здесь.

Кое-где на стенах между зеркалами были высечены надписи непонятными замысловатыми буквами – рунами. Когда я смотрел на них Настоящим взглядом, буквы подергивались, извивались, словно боялись, что я их пойму. Пламя факелов дрожало, словно по залу гулял неощутимый для нас ветер.

– Мы здесь! – крикнул я. – Эй, мы пришли!

И почувствовал короткий укол страха – а если никто так и не появится, если боя не будет, если все останется по-прежнему?!

– Эй! – снова крикнул я.

– Я тоже здесь, – деревянным голосом отозвались из-за спины. Повернувшись, я еще успел заметить, как из одного из зеркал выступила черная фигура Летящего.

Летящего с очень знакомым голосом и лицом.

– Проваливай, Ивон, – не испытывая никакого страха, сказал я. – Мы пришли не за тобой. Сохрани себе еще пару минут жизни… если вы это называете жизнью. Нам нужен правитель.

– Я – правитель, – бесстрастно ответил Ивон, подходя ближе.

– Врешь, – зачем-то сказал я. Ивон совсем по-человечески пожал плечами. Сказал:

– Правитель – это название Крылатых. Мы называем правителя – Нынешним. Нынешний – тот, кто лучше справится с возникшей проблемой. Проблема – ты. Нынешний – я.

– А меня в расчет не берете? – хрипло спросил Лэн.

– Нет. Чего ты хочешь от нас, Данька?

– Я хочу не от вас. Я хочу для. Для Крылатых. Я хочу Света.

Ивон снова пожал плечами:

– Света? А почему ты уверен, что Свет лучше Тьмы? Ты ведь смотрел со стороны Света… и из него трудно увидеть Тьму. Попробуй узнать и нас, а потом решай.

– Те, кто узнал Тьму, обратно не возвращаются.

– Может быть, потому, что Тьма ближе для людей?

Я не нашелся, что ответить. А Ивон продолжал:

– В тебе есть что-то очень сильное, Данька. Свет нашел тебя первым и привлек на свою сторону. Обидно. Но подумай, чем Свет лучше Тьмы?

От такой наглости я даже засмеялся. И Лэн тоже, только как-то нерешительно. А Ивон скривил губы в улыбке, неумело, но старательно:

– Пусть мы – Тьма. Но мы не лили Черный огонь на города.

Лэн дернулся, как от удара, а меня стало подташнивать.

– Мы не лили Черный огонь… и мы не обманывали людей…

– Вы превращали их в Летящих!

– Очень редко. Обычно к нам приходят сами. Правда, Лэн? Ведь и тебя Керт почти уговорил. Ты просто струсил в последний момент. Ты трус, а для Света это очень плохо. Глупый напуганный мальчик. Тебе было бы куда легче с нами… Данька, зачем ты ввязался в нашу жизнь? Ты хочешь быть героем? Это не получится. Даже Настоящий меч тебе не поможет. Надо ведь знать еще и Настоящего врага…

Слова Ивона падали, как тяжелые холодные градины, и я все уворачивался от них, отбивался, но ответить ничего не мог…

– Хочешь вернуться домой, Данька?

Что? Я даже отпустил рукоять меча.

– Одна дверь была в долине… но ее залили Черным огнем. Потаенные двери такого не любят, они сгорают. Вторую дверь ты разрушил сам, Данька. Вместе с нашей башней. Я не злюсь на тебя, ведь ты считал, что прав. А значит, с точки зрения Тьмы, ты и был прав. Раз оказался сильнее… что ж. Но третья дверь еще осталась. Посмотри на стену за моей спиной.

Да, она была там, Потаенная дверь. Деревянная дверь, выкрашенная белой масляной краской, со стеклянным набалдашником ручки.

– Уходи, Данька. Уходи с Лэном, если хочешь. Оставь споры Света и Тьмы для тех, кто уже не человек, и для тех, кто человеком не был. Для того, кто может послать двух мальчишек на смерть, а сам побежать на обед.

Он знал про нас все. И про то, что было в башне, тоже.

– Решай, Даня. Мы враги, мы ими и останемся, но вовсе не обязательно убивать друг друга.

И тут заговорил Лэн:

– Не выйдет, Ивон. Я не уйду, понимаешь? Это моя земля! А если я не уйду, то и Данька останется!

Теперь Ивон повернулся к Лэну:

– Жаль, Лэн. Они хорошо над тобой поработали, и не мне переубеждать тебя… Керт!

Лэн отшатнулся ко мне. А из зеркала – не того, откуда вышел Ивон, другого – выступил еще один Летящий.

Его я не знал. В отличие от Лэна.

Когда он был человеком, ему было лет девятнадцать-двадцать. Возраст для Крылатого предельный. Но Летящие освободились от многого, им возраст не мешает летать.

– Привет, Младший.

Голос у него был совсем живой и человеческий. Только мне показалось, что говорить таким голосом для Керта мучительно трудно.

– Я не твой Младший. – Голос Лэна упал до шепота.

– Мой. Ты забыл, как я подошел к тебе и предложил быть моим партнером? Как ты радовался, надевая Крыло… как я учил тебя летать.

Лэн дрожал, как в лихорадке. Я подошел к нему, но он словно и не заметил этого.

– Ты зря тогда испугался, Младший. Это не так страшно, как ты думаешь. И больно лишь вначале. Но ничего, Лэни. Ты просто пошел своим путем. И это верно. Лишь для Света путь всегда один – прямой, как луч. Во Тьме миллионы миллионов путей. Ты все равно пришел, Лэни. Мы снова будем вместе.

Я молчал – зная, что мне ничего не надо сейчас говорить.

– Я же отдал тебе ключ, Лэни. Раз ты испугался и решил вернуться. Только зря ты не оставил ключ у себя. Данька его не отдаст. Точно, Данька?

Лэн повернулся и посмотрел на меня. И я понял, что надо соврать. И еще понял, что здесь врать нельзя.

– Не отдам. Это подарок. Пока я жив или ты жив – не отдам.

– Вот так, – удовлетворенно сказал Керт. – Не бойся. Мы спасем тебя, даже если Крыло убьет твое тело. Ничего не бойся, я снова твой Старший.

Он подошел к Лэну вплотную и положил руку ему на плечо. И Лэн не отодвинулся, не отшатнулся!

– Ничего у вас не выйдет, – прошептал я.

Лэн повернулся ко мне, жалобно начал:

– Данька…

И замолчал.

– Ты не можешь видеть его так, как видим мы, – задумчиво сказал Керт. – Иначе понял бы раньше. Он взрослый, наглый и беспощадный. Ты никогда не стал бы его Младшим, если бы видел… Вот если Данька сам станет Летящим, если его не придется убивать… Все изменится. Возможно, мы все станем друзьями – как это называют люди.

– Мы не станем Летящими! И не погибнем! – Я снова взялся за рукоять Настоящего меча.

– Если не станешь – то погибнешь. – Ивон развел руками, и меня обдало холодным ветром.

– Нас же трое, – добавил Керт.

– Против тебя одного, – тихо закончил Лэн.

Вот так.

Я отступил назад, к стене, к зеркалам, откуда тянуло холодом.

Еще не все потеряно. Нет, я не пойду на Лэна с Настоящим мечом в руках. В конце концов, у меня есть ключ.

Весь вопрос в том, кто из двоих? Ивон или Керт? Тот, кто отнял у меня человеческие глаза, или тот, кто отнял друга?

Или мне не нужны ни ключ, ни меч? Если не прав был я?

…Дома, пылающие в Черном огне…

…Плачущий Шоки…

…Герт, который никогда уже не увидит Света…

А стоит ли его видеть?

– Данька. – Голос Лэна был жалобным, молящим. – Пойдем. Это не страшно! Даже я уже не боюсь…

– А ты и не был никогда трусом, – сказал я своему Младшему. – Ты просто не умел прятать страх, как другие. Мы же все боимся. Даже Керт с Ивоном боятся – против кого я поверну Настоящий меч.

Клинок зашелестел, выползая из кожаных ножен. Он был совсем обычным: не сиял колдовским огнем и не рвался из рук, стремясь убить врага.

Это был просто Настоящий меч, и лица Керта с Ивоном – те лица, что были над Тьмой, побелели.

Свободной рукой я достал из внутреннего кармана Крыла ключ. Поймал взгляд Лэна и покачал головой.

– Да не собираюсь я его ломать, Лэн. Пусть он будет у меня в руке – до конца. Это твой подарок – а мне редко делали подарки друзья. Потому что друзей не было.

– Зачем тебе этот Свет, Данька?! – крикнул Ивон. Выдержка оставила его.

– Не знаю, – честно ответил я. – Так уж получилось, что я не люблю темноту. Может, у Света и есть только один путь, зато видно и все остальные. Да ты не бойся, Ивон. И ты, Керт, зря пятишься. Настоящий меч не для вас. Я нашел врага.

Они разом посмотрели на Лэна. А он не отрываясь смотрел на меня. Мой Младший был совсем рядом, я дотянулся бы острием меча, даже не сходя с места…

Повернувшись к Лэну спиной, я посмотрел в зеркало. На себя самого – взрослого и недоумевающего. Почему я до сих пор не сломал ключ, не убил Ивона Настоящим мечом?

– Так получилось, – сказал я своему отражению. – Нельзя делать то, что противно, и оправдываться, что в душе взрослый.

Клинок ударил по зеркалу, и оно взорвалось тысячью тонких осколков, на каждом из которых дрожало, умирая, мое собственное лицо.

Больно. Очень больно.

Словно тысячи иголок со всех сторон вонзились в тело.

Багровое пламя факелов на миг померкло. Раздался тонкий звон – и еще одно зеркало лопнуло. Странно – в нем я уже не отражался. Ни таким как есть, ни взрослым. А потом, словно все зеркала были связаны между собой, их стекла стали взрываться, рассыпаясь серебристыми искрами.

Пол был усеян стеклом, и в зале стало куда темнее. Зато исчез холод, идущий от стен.

– Как ты понял? – Взгляд Ивона был скорее удивленным, чем испуганным. – Но не важно. Меча нет. Ты проиграл.

Да, Меча не было. Он исчез так естественно и быстро, что я не сразу заметил, что рука пуста. Боль еще оставалась, медленно уходя с кожи в глубь тела, и я неловко потянулся к поясу, вытягивая второй меч – старый меч работы Крошки Туака.

– Не поможет, – сказал Керт. – Нас трое. Мы сильнее. Бросай меч.

У них больше не было нужды говорить как люди.

Держа меч перед собой обеими руками, я ждал. Керт стал заходить ко мне справа, Ивон слева. Потом медленно, неохотно достал меч Лэн и двинулся вслед за Ивоном.

Изо всех сил я напрягал Настоящее зрение – но понять их замысла не мог. Может, потому, что клинки Летящих пылали черным светом, слепящим глаза.

– Нас больше. – Ивон улыбнулся – как-то механически, по привычке. – Ты проиграл.

– Нас поровну, это вы проиграли, – неожиданно сказал Лэн.

И ударил Ивона, который начал разворачиваться к нему.

Меч Лэна был самым обычным мечом, он и воткнул-то его неглубоко, от силы сантиметров на десять. Но Летящим достаточно и небольшой раны. Ивон еще кричал – воющим голосом, когда его тело начало каменеть.

Вот только Керт был совсем рядом. Он прыгнул к Лэну, и клинок из слепящей тьмы вонзился в грудь моего Младшего.

– Ты всегда был романтичен. Слишком. – Керт не был глупым бандитом из дешевого боевика и сказал эту фразу, уже повернувшись ко мне, ловя мое движение. И я замер, глядя, как Лэн оседает на усыпанный стеклом пол, а из груди его тянется видимая лишь Настоящим взглядом дымная полоса. Мечи Летящих забирали что-то у своих жертв… Вот только на этот раз, похоже, Керту достался лишь Мрак.

Нападать было глупо, но я не мог стоять, подлавливая Керта на неосторожном выпаде, когда рядом умирал Лэн. Я метнулся вперед, ударил…

И меч Керта перерубил меч Туака у самой рукояти. Не зря оружейник говорил о плохой стали… Еще через секунду Керт ударил меня – не мечом, а ногой, и я упал на пол, отлетев к самой стене.

Странно – я не боялся. Керт подходил ко мне, и прорвавшие ботинки когти на его ногах царапали пол. В руку мне больно вонзился осколок зеркала. Спина ныла от удара. Моей второй, взрослой, сущности уже не было. А я не боялся.

Может, я и сам по себе уже взрослый?

Рука Керта сгребла воротник Крыла, приподняла меня:

– Все, Данька.

– Ты хорошо рисовал, Керт, – выдавил я, жадно глотая воздух.

– Я и сейчас рисую. Хорошо рисую.

– Жалко, что я не увижу.

Осколок зеркала по-прежнему был в моей руке – тонкая стеклянная игла. И эту иглу я аккуратно вонзил Керту в живот.

Руки Керта разжались. Он уронил и меня, и меч. Стал медленно, почему-то клацая зубами, вытягивать осколок из тела.

У меня было лишь несколько секунд. Я нагнулся, хватая меч Керта. И вскрикнул от боли в обожженной руке.

Мечи Летящих не для меня. Наверное, во мне слишком много Света…

Носком ботинка я пнул меч, и тот послушно скользнул по полу, зазвенел, скатываясь по крутым ступенькам винтовой лестницы. Потом звон смолк – как-то сразу, видно, меч упал в проем. Но есть и еще один клинок…

– Затягиваешь, – сказал Керт, наступая ногой на меч Лэна. Видимо, он тоже не мог воспользоваться чужим оружием, мечом Крылатых. – Но я сильнее.

Конечно, сильнее. Мне все-таки четырнадцать… А ему двадцать. И в нем сила Тьмы, он на своей территории.

– Если бы не Лэн… – Керт скосил глаза на своего бывшего Младшего. – Ты бы умер в горах. Обидно. Зря я его отпустил. Паршивец.

Очень спокойно, равнодушно он пнул Лэна в бок.

Лэну, разумеется, теперь все равно…

Мне – нет.

В этот удар я вложил все силы, что еще оставались в Крыле. И всю точность, которую мог дать Настоящий взгляд. Я толкнул Керта на Потаенную дверь.

Не знаю, чего я хотел. Чтобы Керт расшибся о камень или…

Керт пролетел метра три, прежде чем ударился спиной о Дверь. И она распахнулась – легко, словно ее открывали по сто раз на дню, – настежь, прямо в яркий солнечный свет, в толпу, спешащую по людной улице незнакомого города…

Летящий не издал ни звука. Он боролся молча – выбросил вперед руки, и из пальцев выдвинулись, цепляясь за дверной косяк, тонкие длинные когти. Керт смотрел на меня, балансируя на грани миров, а за спиной его шли люди. Шли совершенно спокойно, не оглядываясь.

Может быть, они его и не видели. Но вот на Керта свет солнца действовал. Он еще пытался втянуться обратно в дверь, но руки его уже каменели, и черная перепонка крыльев осыпалась невесомой угольной пылью – на идущих людей, на освещенный порог, на Потаенную дверь.

И вряд ли это пройдет бесследно…

С легким хлопком тело Керта взорвалось, рассыпалось прахом – лишь теперь люди внизу шарахнулись в разные стороны. И в тот же миг стена вокруг Потаенной двери не выдержала. Солнечный свет разъел ее, как струя пара – кусок льда. Каменная кладка с грохотом обрушилась наружу, и наступила тьма.

Потаенная дверь исчезла.

Я подбежал к проему, из которого плескало холодным ветром. Камни еще падали вниз – до земли было метров двести. То, что осталось от Керта, провалилось в мой мир.

В глубине души я чувствовал, что мог бы убить его и сам. Взять меч Лэна, ударить в тот миг, когда Керт пытался забраться обратно. Но хорошо, что этого делать не пришлось. Потому что я не должен был его убивать своей рукой… не хотел бы.

Здорово он все-таки рисовал.

Я отошел от стены, вернулся к Лэну; сел рядом и стал неумело щупать пульс. Стоило глянуть один раз на его рану, чтобы бросить это занятие.

Но я все равно искал удары сердца, которое уже не билось.

7. Я теряю друга

Я так и сидел возле обвалившейся стены, держа на коленях ножны Настоящего меча и глядя на неподвижного Лэна, когда ко мне подбежал Солнечный котенок.

– Я знал, что ты не ошибешься, – только и сказал он.

– Ты все знаешь наперед, – без всякой злобы ответил я.

– Нет, Данька! Я не думал, что… что Лэн…

Он подошел к Лэну, потрогал ему лицо лапкой. Потом потерся мордочкой о щеку. И где-то в пустоте, которая была внутри меня, вспыхнула маленькая теплая звездочка.

– Котенок, ты же теперь сильнее! Ты вырос! Ты почти Настоящий волшебник, оживи его!

– Мне мешает «почти», – пробормотал Котенок и подошел ко мне.

Минуту мы смотрели друг на друга, потом я сказал:

– Все нормально, да? Последняя Потаенная дверь на Землю разрушена, Солнца здесь по-прежнему нет, мой друг погиб. Все хорошо.

С гор доносились порывы холодного ветра, словно обрадовавшегося случаю побывать внутри неприступной прежде башни. У ветра был запах гари, сладкой гари сгорающих людей.

«Мы жили, – вспомнил я слова Шоки. – Мы привыкли к равновесию, а ты хочешь его разрушить».

– Равновесие Тьмы должно быть разрушено, – хмуро сказал Котенок.

И я понял, что теперь он может читать мои мысли.

– По-твоему, Тьма ушла? – спросил я и бережно положил ножны Настоящего меча на пол. Мне они больше не понадобятся… никогда. Потом я встал, подошел к Лэну, сел рядом и стал аккуратно разгибать жесткие, холодные пальцы, сжатые в кулак. Так, чтобы мертвый Лэн не дрался и после смерти.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Котенок.

– Прощаюсь, – отрезал я и закрыл глаза. Расплакаться мне только не хватало.

– Данька, но мы победили! Не переживай так, Лэна не вернешь…

– Победили? А где солнце?

– Солнцем буду я.

– Что? – Я захохотал, не открывая глаз. – Ты? Карманным солнышком?

– Нет, довольно большим, – без тени иронии сказал Котенок. – Данька, здесь, в подвале, сотни тонн Солнечного камня. Я выпью его свет, я стану огромным, как эта башня, и буду светиться очень ярко.

Я еще ничего не мог понять.

– И надолго тебе хватит этого света?

– Ненадолго, на пару суток. Но ты же помнишь, любовь – это тоже Настоящий свет. В этом мире миллионы Крылатых, у которых теперь не осталось ничего – только вера, что солнце вернется в их мир. Они будут любить меня, и этой любви… этого света мне хватит, чтобы светить им.

– А если разлюбят? Если забудут, что такое Тьма… и что такое Свет?

– Тогда я умру, – просто сказал Котенок. – Честное слово, мне этого не хочется.

– Лэну тоже не хотелось.

Котенок замолчал.

– И что, ты теперь полетишь на место их старого солнца? – спросил я.

– Нет, что ты, Данька. Я для этого буду слишком маленький. Я стану летать вокруг этого мира. Стану неправильным солнцем… но это хоть что-то.

– Ты молодец, – сказал я. – Ты хорошо все придумал. Иди питайся.

Где-то над нами прошелестели крылья. Я даже не поднял голову, чтобы посмотреть, Крылатый это или Летящий. Разницы в общем-то нет.

– Чего ты хочешь больше всего, Данька? – неожиданно спросил Котенок.

– Домой.

– Я смогу тебе помочь.

– Да? – Я посмотрел на Котенка. – И как же?

– Когда я стану солнцем, я ничего не забуду, Данька. Но мне будет уже не до того, чтобы помочь тебе. Это будет казаться мне слишком мелким, маленьким. Извини.

– Да ладно уж. – Я невольно усмехнулся. И вспомнил, как Котенок лежал у меня на руках, умирая от голода. Каким он был маленьким, несчастным. И как я плакал, не зная, как его спасти.

– У меня будет только один миг, – серьезно сказал Котенок. Если он и прочитал мои мысли, то никак этого не выдал. – Миг, когда я уже буду Настоящим волшебником, но еще не забуду нашу дружбу. И смогу исполнить любое твое желание.

– Можно я скажу его? – тихо-тихо попросил я.

– Дань, это не поможет. Я исполню Настоящее желание. Не то, чего ты попросишь, а то, чего ты хочешь.

Я вновь посмотрел на Лэна. Тьма стерлась с его лица. Оно было прежним – бледным, спокойным, добрым. Лэн бы меня простил. Только я – не он.

– А чего я хочу, Котенок?

– Многого, – поколебавшись, сказал Котенок. – Чтобы Лэн ожил, чтобы Настоящий меч вновь был с тобой, чтобы я не уходил, чтобы солнце появилось. Но домой, кажется, ты хочешь сильнее всего.

– Тогда иди, – сказал я.

И Котенок, словно ждал этих слов, побежал вниз по винтовой лестнице. Минуту я слышал топот его лапок, потом он стих.

Вот и все. Я погладил Лэна по холодной руке. Я больше не боюсь друзей, даже мертвых. Друзья или предают, или умирают, но в любом случае они перестают быть друзьями. Лэн, например, умер. Котенок – наоборот.

Я подошел к проломленной стене, посмотрел вниз. Полкилометра, не меньше. Можно взять Лэна на руки, спланировать вниз и там дожидаться, пока башня рухнет и из-под нее взлетит в небо бывший Котенок. Потом я окажусь дома… а здесь Крылатые будут славить солнышко, с почестями похоронят Лэна, а про меня сочинят красивую легенду. Что я погиб в бою… или, наоборот, предал Свет, решил стать Летящим, был убит Лэном, но и его убил…

Нет, не буду я удирать из башни. И Лэн пусть останется здесь. Когда башня рухнет, она станет ему памятником.

Я долго стоял у пролома, глядя то вниз, то на горы, где временами полыхал Черный огонь. Крылатым трудно… но ничего. Сейчас в небе появится солнце, и Летящие в панике разлетятся. Или окаменеют в полете и осыплются на горы черным песком.

Потом башня зашаталась, и я понял, что Солнечный котенок начал превращаться в солнце. И еще вдруг понял, что не окажусь внезапно посреди своей комнаты. Просто в стене появится Потаенная дверь.

И мне стало легко. Потому что с Настоящим волшебником, который знает твои тайные желания, не поспоришь, и обмануть его не получится. Зато от его подарка можно отказаться. Если хватит смелости.

А я не боюсь.

Со стен падали камни; факелы, горящие черным светом, тухли один за другим, словно откуда-то подул невидимый и неощутимый для меня ураган. Башня дрожала, по мрамору пола разбегались косые трещины. С долгим гулом рухнула винтовая лестница, и я слышал, как у земли грохочет обвал, в то время как верхние пролеты еще падают сквозь башню.

Я сел возле мертвого Лэна и положил руку ему на плечо. Тихо сказал:

– Не бойся, я тебя не брошу. Ты же меня не предал.

Снизу накатывал грохот. Я видел, как задрожала Тьма вокруг – снизу, из-под черной выжженной земли, начинал пробиваться Свет. Пелена туч в небе вспыхнула, сгорая, – вспыхнула обычным красным пламенем, и мир мгновенно превратился из темного в кроваво-красный. Башня начала крениться – медленно, неотвратимо.

– Ты не забыл про меня, Котенок? – закричал я в умирающую Тьму. – Можешь забыть! Я не открою Потаенную дверь!

И в этот миг сквозь пол ударил белый луч. Камни вспенились, исчезая, но когда луч коснулся меня, я не почувствовал боли. Только тепло, вливающееся в тело. Вот он, Настоящий свет…

Словно сто Солнечных котят прижались ко мне, согревая своим теплом.

Я не думал о том, что делать. Я словно бы знал это. Медленно, чтобы не расплескать ни капельки Света, я лег на пол рядом с Лэном. Положил одну руку ему на лицо, а другую на грудь – туда, куда вонзился меч Тьмы. И почувствовал, как Свет течет сквозь меня – в Лэна. А башня все кренилась и кренилась, а рана под моими пальцами затягивалась так медленно…

– Ты чего обнимаешься? – слабо спросил Лэн; в грохоте я едва услышал его. Но я ждал еще пару секунд, пока он не зашевелился, а последние капли Света не вошли в него.

И вот тогда я вскочил и закричал, уверенный, что все равно уже поздно…

– Бежим, Лэн!

Я пихнул его к пролому в стене, это было совсем легко, потому что башня наклонилась на сорок пять градусов и продолжала заваливаться. Шагнул следом и, увидев, что Лэн заколебался, не понимая, что происходит, пнул его пониже спины. Потом прыгнул сам, в падении расправляя Крыло.

Башня словно ждала этого мига. Верхние этажи оторвались и плавно полетели вниз, еще в воздухе разваливаясь на отдельные глыбы камня. Потом башня переломилась посередине – там, где я выбил кусок стены. Я видел, как чуть ниже меня расправил Крыло Лэн – на фоне светящейся, вспучивающейся земли его силуэт был четким, словно нарисованным. А каменный дождь валился на нас, и я понял, что увернуться невозможно.

Только в этот миг земля под нами расступилась, и вверх поплыло солнце.

Оно совсем не напоминало Котенка. Обычное солнце… ну маленькое, километра два в диаметре, и слишком уж пушистое. Мы падали прямо в него.

Черные камни, из которых была сложена башня, вспыхнули и рассыпались в пыль. А мы прошли сквозь солнце, как две пылинки, пролетевшие сквозь исполинский солнечный зайчик.

Я почувствовал тепло – и только. Ну… еще словно что-то шершавое знакомо лизнуло меня в щеку. Но, может, мне показалось.

Мы опустились на землю километрах в трех от башни. Впрочем, башни уже не было. Только облако пыли, повисшее в воздухе. А в небе горело солнце, поднимающееся в зенит. Пока еще слишком большое, но я знал – Котенок остановится на такой высоте, чтобы казаться Настоящим солнцем. А потом будет кружить вокруг этого мира. Кружить до тех пор, пока его любят.

Я стоял, глядя на солнце, и плакал. Лэн подошел, складывая Крыло, и нерешительно сказал:

– Данька, нельзя смотреть на солнце…

– Можно, – глотая застрявший в горле комок, прошептал я. – Можно, Лэн. Это наш Котенок.

– Я понял.

Мы долго так стояли, пока солнце не стало совсем-совсем обычным. Для меня, конечно. А Лэн спросил:

– Данька, а что со мной было?

– Нас контузило, – не колеблясь, соврал я. – А Котенок нас спас. И стал солнцем для твоего мира.

– Ясно, контузило, – без особой убежденности сказал Лэн. Потрогал порванное на груди Крыло, но ничего не стал спрашивать.

– Теперь у вас будут рассветы и закаты, – сказал я Лэну. – А ночью звезды, это солнца других миров. А еще есть радуга и… и…

Я снова заплакал. Лэн обнял меня за плечи. Спросил:

– Данька, а мне показалось или нет, что последняя Потаенная дверь в твой мир…

– Была в башне.

– А как же ты теперь?

Я промолчал.

– А Котенок… когда стал солнцем, не мог вернуть тебя домой?

Я снова не ответил.

– Данька… Спасибо.

– Вот еще, – буркнул я, чувствуя, как пустота внутри тает – вся, до конца, заполняясь не то светом, не то теплом. – Словно ты бы по-другому сделал.

– А кто был Настоящим врагом, Данька?

– Не спрашивай, ладно?

– Хорошо. Пойдем?

– Почему пойдем? Полетим.

Я расправил Крыло. Ох и досталось же ему… От горячей земли шел ветер, я поймал его, даже не глядя Настоящим зрением. Следом поднялся Лэн. Мы мчались вверх, не сговариваясь, все выше и выше, словно хотели догнать Котенка, попрощаться или просто поблагодарить – за все. Но когда земля развернулась под нами цветным ковром – пока еще мрачным, черно-серо-бурым, с редкими пятнами темно-зеленой травы, а воздуха не стало хватать, солнце было еще высоко.

– Теперь все изменится! – крикнул я Лэну, жадно глотая воздух. – Знаешь, как это красиво – леса, поля, реки, – когда летишь над ними!

– А ты знаешь?

– Я догадываюсь!

Лэн засмеялся. Холодный ветер гладил нас, что-то тихо шептал, раскачивал в вышине. И нигде не было Тьмы. Нигде. Я знал, что даже там, куда Солнце-Котенок еще не успел заглянуть, Тьма сменилась простой ночью. И Крылатые смотрят на звезды, а Летящие прячутся в самые глубокие норы.

– У нас есть Солнце! – крикнул Лэн.

– У нас есть Свет! – подхватил я.

– У нас есть Крылья!

– У нас есть мы!

И снова мы хохотали, планируя к горам – туда, где Крылатые сражались с Летящими. Нам не нужно было сговариваться, куда лететь, – мы знали это и так.

Нас ждали.

Маленькая кучка Крылатых стояла на ровном плато, откуда можно было видеть башню. Но смотрели они не на ее руины, и даже не на солнце, а на нас. Я увидел Шоки и обрадовался. Но потом увидел, сколько Крылатых лежат на камнях вокруг, – и вся радость куда-то ушла.

– Вы вернули солнце, – сказал Шоки, когда мы приземлились. Сказал даже не с радостью, а с изумлением.

– Мы все его вернули, – попытался возразить я, но Шоки лишь покачал головой.

– Что нам делать теперь? – спросил Шоки. Нормально спросил, без издевки, а словно ожидая приказаний.

– Да что хотите, – вмешался Лэн. – Кто хочет, может наниматься к торговцам. А кто хочет – просто жить.

Шоки послушно кивнул.

– Многие погибли? – риторически спросил я.

– Особенно среди взрослых, – кивнул Шоки. – Им досталось от Летящих, прежде чем мы смогли ударить.

– У кого-нибудь еда есть? – спросил Лэн.

Со всех сторон к нам протянулись руки – с остатками полетных рационов. Крылатые знали, как пьет силы Крыло, и никто не счел вопрос неуместным. Пока мы ели, Шоки рассказывал, как шел бой, как Летящие зажали колонну взрослых в ущелье, но почти до конца не снимали постов. И лишь когда они перестали ожидать атаки и расслабились, Крылатые набросились на них из засады.

– Почти никто не ушел, – с хмурой ненавистью сказал Шоки. – А потом, когда взошло солнце, оставшиеся окаменели прямо в воздухе.

Наверное, нам бы еще многое могли рассказать. Про каждую минуту боя и про то, как погиб каждый из ребят. Только я это все слушать не хотел. И Лэн, наверное, тоже.

– Мы полетим, – сказал я Шоки. – Ладно?

Шоки запнулся на полуслове и с сожалением спросил:

– Так скоро? У вас еще есть какие-то дела?

– Нет, – вмешался в разговор Лэн. – Но мы ужасно устали. Полетим домой, отдохнуть.

– Конечно, – кивнул Шоки. И, словно осененный неожиданной мыслью, спросил: – А мне можно с вами? Надо сообщить в город, как дела.

Я пожал плечами. Почему бы и нет?

Шоки с видом человека, которому оказали огромную милость, подозвал к себе кого-то из Старших, смутно знакомого мне по единственному визиту в Клуб.

– Гнат, вы с Алком остаетесь руководить Крылатыми. Я лечу в город, а вы прочешете окрестности и развалины башни… А где Алк?

Гнат поморщился. Неохотно сказал:

– У него ранили Младшего. Они там, у обрыва.

Шоки, не говоря ни слова, зашагал к обрыву. Мы с Лэном двинулись следом.

Алка я узнал, он сидел вместе с Шоки за столиком в Клубе Старших, когда я туда приходил. Наверное, они были друзьями.

При нашем появлении Алк поднял голову и беспомощно, неестественно улыбнулся. Он сидел на корточках, держа на коленях голову совсем еще маленького, лет одиннадцати, мальчишки. Крыло на груди Младшего было прорвано, и там пузырилась розовая пена.

– Вот, – зачем-то сказал Алк. – Уже когда солнышко всходило. Старший Данька, ты не сможешь помочь?

Я лишь покачал головой. Не было во мне ни капли Настоящего света, я отдал его Лэну весь, без остатка.

– А что делать? – Алк спросил это с такой надеждой, словно я был знаменитым врачом или могущественным магом… Впрочем, они так и думают.

– Верить и любить, – словами Солнечного котенка ответил я. – У нас нет ничего, кроме веры и любви, Алк. И не было никогда ничего другого.

8. Мы отправляемся в путь

Мне никогда не доводилось летать с настоящим Старшим. И теперь, когда мы втроем отправились в наш город, я увидел, как дается Шоки полет.

Нет, он летел довольно быстро, а иногда так удачно ловил воздушные потоки, словно имел Настоящее зрение. Наверное, ему помогал многолетний опыт. Вот только не было в его полете той легкости и красоты, которая была у любого Младшего, и лицо было таким сосредоточенным, словно он выполнял тяжелую работу.

Предлагать Шоки отдых было неудобно, смотреть, как он летит, – неприятно. Мне помог случай.

На грязно-бурой цепочке холмов, где исходили паром от света солнца лужи и зеленели редкие пятна травы, мы увидели караван.

Самое удивительное было в том, что караван шел по тропе. Солнце лишь пару часов назад зажглось в небе, и вряд ли сейчас хоть кто-то в мире Крылатых занимался повседневной работой. А торговцы продолжали свой путь.

– Ты видишь их? – крикнул я Шоки. Тот кивнул, распластывая в воздухе крылья и явно радуясь возможности отдохнуть.

– Спускаемся! – не то приказал, не то просто сообщил я и заскользил вниз.

Караван начал медленно останавливаться; охранники неторопливо разбрелись вокруг быков, изготовили к стрельбе арбалеты.

Пусть только посмеют…

Я опустился метрах в двадцати от замершей колонны, через мгновение, раскинув черные крылья, рядом сели Лэн и Шоки. Так втроем мы и двинулись к маленькой группке в голове колонны. Там было несколько охранников и двое торговцев… торговок…

– Привет, Даня, – помахала мне рукой Гарет. Реата, стоявшая у нее за спиной, подмигнула мне.

У меня внутри все опустилось, а сердце забухало часто-часто. Гарет сделала несколько шагов, подходя, положила руку на мое плечо.

– Я рада, что ты победил, – продолжила она. – Сумрак не воюет со Светом. Этому миру потребуется многое… очень многое из других миров. И только мы сможем дать ему зерно для посевов, животных для пастбищ, стекла для окон… – Гарет улыбнулась. – Солнцезащитные очки и крем от загара.

– А расплачиваться придется Светом?

– Нет, конечно же. Свет – вовсе не самый выгодный товар, Даня. Умелые бойцы стоят куда дороже.

Я молчал. Не собирался я спорить с торговцами, и единственное, что хотел сказать, спускаясь к каравану: «Убирайтесь навсегда!»

Вот только Гарет я этого сказать не смогу.

– Сумрак не воюет со Светом, – повторила Гарет. – Он достаточно силен, чтобы позволить себе мир.

– Мы не случайно встретились, – прошептал я.

– Конечно. – Гарет кивнула. – А что было случайного в твоей жизни с тех пор, как ты встретил Котенка? Все происходило так, как хотел Свет.

– Не все, – очень тихо, чтобы не услышал Лэн, ответил я. – Там, в башне, я поступил по-своему…

– Да, – неожиданно легко согласилась Гарет. – Поэтому ты мне и нравишься, Даня.

Может быть, мне показалось. А может быть, она и вправду говорила искренне. Только я отступил назад, словно мне стало страшно.

Так оно и было – на самом деле. Сумрак не воюет со Светом, а Свет – с Сумраком. Но и мира между ними нет… Не может быть.

– Прощайте, – не то Гарет, не то всему каравану, не то своему детству сказал я.

– Прощай, – кивнула Гарет. – Мы не встретимся больше под этим небом.

Крыло отозвалось болью, когда я взмыл в небо – голубое небо с пушистым оранжевым солнышком. Крылу был нужен отдых – но я не мог сейчас отдыхать.

Хорошо, что ни Лэн, ни Шоки не стали ничего спрашивать. Мы летели домой – над голыми скалами, над речушками, над обратившимися в груду щебня башнями Летящих, над городами Крылатых, где улицы пестрели от высыпавших из домов людей.

А над городом Лэна небо было пустым, и по улицам носилась лишь малышня. Отсюда на войну ушли почти все.

– Я лечу на площадь, – сказал мне Шоки, когда мы стали снижаться. – Надо все рассказать…

– Я туда не полечу. Извини. – Я глянул на Шоки с неожиданным даже для себя вызовом. Но он не спорил. Завис в воздухе – и я почти физически почувствовал боль, бьющуюся в его Крыле.

– Это был мой последний вылет, Данька, – как-то очень строго сказал Шоки. – Я выложился весь, мне больше не взлететь. Но я рад, что мы воевали рядом… жаль только, что не я первым нашел тебя.

Что я мог ему сказать?

А Шоки протянул руку – это очень трудно сделать, когда паришь на месте, и коснулся моего плеча.

– Женщина торговцев сказала, что вы не увидитесь под этим небом. А мы с тобой не увидимся никогда. Я чувствую. Спасибо тебе, что мы можем видеть это небо. Прощай.

Он сложил Крыло и провалился вниз, лишь перед самой землей начиная тормозить.

– Что это с ним? – хмуро спросил Лэн.

– Не знаю, – признался я. – Летим домой, Лэн.

Мы сели на площадку своей башни и спустились в дом по винтовой лестнице. Первым делом я стянул Крыло, бросил его на кровать, забрался в ванну и полоскался минут двадцать, смывая с себя сладкий запах гари и мелкий, как пыль, песок. Потом постоял минуту под ледяным душем и до боли растерся полотенцем.

Голова стала ясной, и даже настроение улучшилось. Но усталость не ушла, лишь отползла куда-то глубоко внутрь. Натянув шорты, я вышел в свою комнату.

На моей кровати спал Лэн. Крыло он не снял, и черные перепонки крыльев слегка подрагивали, отзываясь на обрывки его снов. Наверное, Лэн дожидался меня, чтобы о чем-то поговорить, но усталость взяла свое.

Я лег рядом, подложив руки под голову и бесцельно глядя в потолок. Почему-то мне казалось, что я не смогу уснуть – слишком близко была башня Повелителя Летящих, и Настоящий враг, и мертвый Лэн, и Солнечный котенок… Но Лэн ровно дышал во сне, и пятнышко света, просочившееся сквозь полузадернутые шторы, лежало на моей руке теплым прикосновением.

Я уснул.

Пробуждение было резким, как от толчка. Тело ныло, наверное, я спал так крепко, что даже не поворачивался во сне. Лэн повернулся на бок и уткнулся мне в плечо. Пятнышко света переползло ему на щеку.

Осторожно, чтобы не разбудить Младшего, я встал, подошел к окну и распахнул шторы. Хорошо, что дом Лэна стоит почти на окраине. Солнышко садилось за горизонт, лишь край его сверкал над горами. Но зато никакие дома его не загораживали, и комнату наполнял мягкий вечерний свет.

– А звезды ночью будут? – сонным голосом спросил Лэн, садясь на кровати.

Да, что-то я не сообразил, что Крылатых легче разбудить светом, чем тумаками или ведром холодной воды.

– Должны быть, – авторитетно пообещал я.

Лэн подошел к окну, и минуту мы стояли рядом, держась за руки и глядя на уползающего за горизонт Котенка.

Друзья умирают или предают… но обычно у них нет другого выбора.

– Данька, а как пускают солнечные зайчики? – вполголоса спросил Лэн.

– Как правило – с помощью зеркала.

– Я сейчас… – Лэн выбежал из комнаты, но почти сразу вернулся. В руках у него была маленькая шкатулка.

– Это в ней Герт хранил Солнечный камень, – смущенно сказал Лэн. – Я ее взял… на память.

Он раскрыл шкатулку, и я увидел, что изнутри она выложена зеркалами.

– Подставь под солнечный свет, пока он еще есть. – У меня вдруг перехватило дыхание. Лэн пожал плечами и повернул раскрытую шкатулку к окну.

На темной ткани отдернутых штор задрожал маленький солнечный зайчик. Мы с Лэном опять переглянулись, потом я осторожно кивнул.

– Не уходи, останься, – шепотом попросил Лэн.

Секунду мне казалось, что ничего не случится. Потом пятнышко света дрогнуло, обретая объем и становясь куда ярче.

– Глупые мальчишки! – заявил Котенок, планируя на пол.

– Это еще почему? – остолбенел Лэн.

– Могли и раньше сообразить! – прыгая ему на руки, сказал Котенок наставительно. – Думаете, болтаться в небе и светить для всяких охломонов интересное занятие? Ни фига подобного!

Я сел на подоконник, стараясь сдержать улыбку. Лэн с Котенком на руках подошел ко мне.

– Ты что, даже поздороваться не хочешь? – сварливо спросил Котенок.

– А мы утром виделись, – парировал я.

Котенок моргнул, потом поднял лапку и принялся ее яростно вылизывать.

– Ну привет, привет, – сказал я, осторожно беря Котенка на руки. Тот подумал секунду и лизнул меня в ладонь.

– Сливки будешь? – предложил Лэн, незаметно подмигивая мне.

– Да они наверняка прокисли, пока мы сражались, – махнул лапкой Солнечный котенок.

– У меня сгущенные есть.

– Да?

Лэн, не говоря ни слова, выскочил из комнаты. Мы с Котенком остались одни.

– Данька, – не поднимая глаз, произнес Котенок, – там, в башне, я не мог по-другому… Я ужасно рад, что ты смог оживить…

– Об этом не надо говорить. Никогда. Ладно? – попросил я очень серьезно.

И Котенок понимающе кивнул.

– А кто сейчас там?.. – Я взглядом указал на темнеющее небо.

– Я.

– Это как?

– Ну, за солнышко остался тоже я, только большой и важный. А себя прежнего я отослал к вам, раз уж вы догадались подставить Настоящее зеркало под Настоящий свет. – Котенок ухмыльнулся. – Тот я, который большой и важный, очень сочувствует мне маленькому. Дурак. Ему даже сливок не попробовать…

– Сливки вот, – сообщил Лэн, входя.

Котенок спрыгнул с моих рук, недоверчиво обошел вокруг чашки с густыми, как сметана, сливками. Потом спросил:

– И это что – можно лакать?

– Если хочешь, разбавлю водой…

– Нет уж! – твердо заявил Котенок, отхлебывая хороший глоток сливок.

Пока они препирались, я тихонько спустился вниз. Достал из шкафа пару свежих Крыльев – для себя и для Лэна, покидал в сумку какой-то еды. Постоял секунду перед одной из картин Керта – той, где Крылатые и Летящие неслись навстречу друг другу. Здорово, когда умеешь рисовать… Вот только, наверное, обидно видеть, что жизнь не похожа на твои картины.

Я поднялся в свою комнату, молча бросил Лэну новое Крыло и принялся одеваться сам. Котенок, вылизывающий блюдце, покосился на меня:

– На прогулку собрались?

– Не темни, – пристегивая к поясу меч Крошки Туака, сказал я. – Не получится.

– Солнечные котята темнить не умеют, – гордо сказал Котенок. – Куда собрались?

– Это ты куда собрался?! – возмутился я наконец. – Скажешь, Свет отправил тебя к нам просто так? В жизни не поверю! Опять где-то надо сражаться с Тьмой…

Котенок фыркнул. Потом повалился на пол и стал подергивать в воздухе лапками, не прекращая хихикать.

– Ты чего? – хмуро спросил Лэн, натягивая Крыло.

– У… у-уморил, – не то прошептал, не то пропищал продолжающий смеяться Котенок. – Вечный герой! Мальчик с мечом! Берегись, Тьма, к тебе идет…

Солнечный котенок замолчал и скакнул в сторону, уворачиваясь от брошенной подушки. Увидев, что я тянусь за второй, скривил мордочку и быстро сказал:

– Глупый мальчишка, никто не собирается втягивать тебя в новую потасовку! И я тоже сыт ими по горло!

– А почему тебя отпустили к нам? – подозрительно спросил я, продолжая держать подушку в вытянутой руке.

– Чтобы я вернулся в твой мир и отрапортовал об успехе! Ну и вы, конечно, можете со мной пойти…

Пальцы разжались сами собой, и подушка упала на пол.

– Не шути так, – попросил я, чувствуя, как голос предательски становится жалобным.

– А я и не шучу.

– Но ты же говорил, что только три Потаенные двери ведут из одного мира в другой!

– Да. Только три. Зато есть миллионы дверей, чтобы выйти в еще какой-нибудь мир и уж там поискать те, что ведут на твою Землю.

Это было так просто, что я даже обрадоваться не смог. Лишь одна мысль оставалась в голове: почему я не понял этого сам?

– Злишься, что сам не догадался? – мягко спросил Котенок. – Брось, тебе было трудно поверить в еще один мир…

– Но мы ведь были в мире… этого… Тамала вместе с Гарет, – через силу произнес я.

– Ты же старался забыть эту прогулку. – Котенок ехидно улыбнулся. – Перестань, Данька. Мы сможем вернуться. Это главное.

Я кивнул, соглашаясь, и посмотрел на Лэна. Тот сидел на кровати, положив на колени меч в черных кожаных ножнах, сосредоточенно вычерчивая на полу носком ботинка какие-то узоры.

– Лэн…

Он поднял глаза.

– Ты пойдешь с нами?

– Кто там меня ждет, в вашем мире. – Лэн кисло улыбнулся. – Кому я нужен.

– Мне, – сказал я. И жестко добавил: – Или этого мало?

– Нет, – серьезно ответил Лэн. – Немало… Котенок, а скоро мы дойдем до Данькиного мира?

– Дойдем, – невпопад, но оптимистично заверил Солнечный котенок. Помолчал, но, увидев, что ответ нас не устроил, скромно сообщил: – Может быть, часов за десять, может быть, – за десять лет.

– Тогда мне нужно проводить тебя, Старший, – быстро сказал Лэн. – Мало ли что…

Забавно, что дружба порой нуждается в оправданиях больше, чем предательство.

– Спасибо, Младший, – только и ответил я.

Солнечный котенок тихо замурлыкал. Потом сказал:

– Очень рад, что все так хорошо складывается.

– У тебя все поначалу хорошо, – отрезал я. – Будем искать Потаенную дверь?

– А чего ее искать? – пренебрежительно отозвался Котенок, подходя к стене. И слабый оранжевый свет вычертил контуры решетчатой железной двери.

– Фотоны-протоны? – полюбопытствовал я.

– Скорее – электроплетки и серебряные пули. – Котенок быстро отошел от двери. – Должны быть еще, повеселее…

Следующая дверь оказалась за коллекцией оружия, развешанной на стене. Ничего так дверь, веселенькая, похожая на витраж из разноцветных стекол, сквозь которые пробивался свет.

– Годится, – решил Котенок. – Открывай, Данька. Я иду первым, а вы с Лэном сзади.

Я послушно направился к двери и толкнул ее вперед – ручки на ней не было. Но перед тем как войти, обернулся и посмотрел в окно, за которым уже начиналась ночь.

Интересно, что в этом мире продадут в следующий раз? Может быть – Тьму?

И что продали в том мире, где мы сейчас окажемся?

Плечом к плечу мы с Лэном шагнули в Потаенную дверь.

Лорд с планеты Земля

Книга I

Принцесса стоит смерти

Памяти Виталия Ивановича Бугрова…

Часть первая

Лорд

1. Обручение

– В тебя можно влюбиться?

Я не сразу расслышал вопрос. Занятый очень сложной попыткой подняться с земли, не опираясь на разбитые в кровь кулаки, я почти забыл про девчонку. Такое часто случается в очень жестоких драках – к их концу успевает забыться причина ссоры.

– В тебя можно влюбиться?

Мне наконец-то удалось встать. Сильнее всего болели руки, и это неплохо. Выходит, большую часть ударов я сблокировал. Если бы не прямой в лицо на последних секундах, победа оказалась бы идеальной. И бескровной – для меня, конечно…

– В тебя можно влюбиться?

Голос девчонки был настойчивым и спокойным. Словно не ее, отчаянно и неумело отбивавшуюся, тащили недавно к скамейке трое здоровенных ублюдков. Будто и не было короткой, беспощадной драки, к концу которой я впервые перешел незримую грань – начал бить на поражение. Насмерть. Потому что иначе могли убить меня.

Я будто увидел себя со стороны. Высокий, мускулистый, в разорванной рубашке, с залитым кровью лицом. Кастет у них был, что ли? Супермен-любитель, нетвердо стоящий над тремя поверженными врагами рядом со спасенной девушкой. Можно ли в такого влюбиться?

– Да, конечно, – вполголоса, не осознав еще нелепости вопроса, сказал я. – Можно…

И посмотрел на девчонку.

Господи, и чего они к ней привязались? Совсем еще малолетка, лет тринадцати-четырнадцати. Красивая, правда…

Очень красивая.

Мягкие каштановые волосы, свободно падающие на тонкие плечи. Стройные ноги, длинные, но без подростковой несоразмерности. Фигурка, правильная до идеальности, до классических пропорций греческих скульптур. Большие темно-синие глаза на тревожном и от этого еще более красивом лице. Значит, все-таки испугалась… Лишь голос остался странно спокойным.

Я смотрел, не в силах оторвать взгляда. Она и одета была удивительно: в коротких облегающих шортах, маечке-топике из глянцевитой багрово-красной ткани, таких же вишневых кроссовках, бледно-розовых носочках, валиками скатавшихся на щиколотках. Тонкую шею дважды обвивала золотистая цепь, такая массивная, что у меня мелькнула мысль – подделка. И вдруг я понял, что никакая это не подделка. На девчонке не было ничего бутафорского. Цепь – золотая, стоящая уйму денег.

Господи, и как на нее не напали раньше?

– Тебе очень больно? – тихо спросила девчонка.

Я покачал головой. Больно, конечно, но тебе не стоит об этом думать. Тебе надо поскорее попасть домой. И не бродить по ночам в самом заброшенном городском парке, где полно обкуренных анашой юнцов и напившихся до одури пьянчуг.

– Сейчас все пройдет, – уверенно сказала девчонка. И протянула ко мне руку.

Теплые, нежные пальцы коснулись моего лица. Она словно не видела запекшейся липкой крови. Или – не боялась до нее дотронуться.

Боль прошла.

Меня обдало холодным ветром. Сознание обретало ясность. Я напрягся, готовый снова кинуться в драку. Готовый умереть из-за незнакомой девчонки. Готовый убить любого, кто посмеет ее обидеть.

А боль исчезла.

– Я очень рада, – продолжала девчонка. – Ты красивый, хоть это и не важно. Ты сильный, но и это не самое главное. Ты смелый.

На секунду она замолчала. Ее пальцы скользили по моему лицу, и где-то в глубине рождался легкий холодок. Странно, ведь ладонь такая теплая…

– А самое главное – в тебя можно влюбиться.

Я кивнул. Теперь уже вполне сознательно. Я хочу, чтобы ты в меня влюбилась, странная девчонка.

Потому что уже люблю тебя.

– Ты будешь ждать, пока я вырасту?

Она улыбнулась, и огромные синие глаза вспыхнули. Девчонка спрашивала, уже зная ответ. Словно исполняя скучный, но обязательный ритуал.

– Да.

– Тогда дай мне руку.

Что-то тяжелое и маленькое легло в мою ладонь. Пальцы сжались сами собой, пряча неожиданный подарок.

– Ты должен носить его, пока не передумаешь. Пока не устанешь ждать. А мне пора.

Девчонка шагнула назад. В темноту, в сплетение деревьев, в неизвестность.

– Постой… – Я подался к ней. – Я провожу.

И снова улыбка – смеющиеся глаза на лице юной богини.

– Меня проводят. Это слишком далекий путь… для тебя. Я рада, что мы обручились. Прощай.

На меня упало непонятное оцепенение. Я видел, как она уходит, и каждая клеточка тела, каждый мускул, каждый нерв тянулся вслед. Надо пойти за ней, надо проводить девчонку домой…

Но я не мог сдвинуться с места. Я лишь смотрел на нее. А потом разжал ладонь. И увидел кольцо из тяжелого желтого металла.

…Сегодня вечером мы тусовались на хате у Крола. Какое место он занимает в нашей конторе, понятно, я думаю, по прозвищу. Лопоухий, с вечно красными слезящимися глазами, не по делу суетливый. Зато с родителями-геологами, вечно пропадающими в командировках, и вполне приличным японским видаком.

На тусовку я пришел уже разогретым. Состояние было странным – обычно я или совсем не пью, или довожу себя до полного кайфа. Сейчас мне пить не хотелось абсолютно.

В комнате у Крола было темно, работал видеомагнитофон, на широкой разболтанной кровати сидело человек семь-восемь. Кто-то громко позвал:

– Серж, приземляйся!

И потише, но куда более властным голосом:

– Эй, место Сержу…

Я вяло взмахнул рукой, одновременно и здороваясь, и объясняя, что не собираюсь садиться. Постоял минуту, привалившись к косяку, глядя на экран, где шел очередной «Кошмар на улице Вязов». Неистребимый Фредди Крюгер молотил пальцами-бритвами тощего очкастого парня. Кровь хлестала фонтаном. Очкарик с обреченным видом, словно понимая бесплодность своей затеи, палил во Фредди из двух огромных револьверов. Клочья полосатой рубахи и гнилого мяса вылетали из Крюгера эффектными гейзерами.

Развернувшись, я побрел к ванной. Вслед мне несся восторженный голос гундосого переводчика: «А теперь, ребята, я займусь вами по-настоящему…»

В ванной комнате готовилась к любви незнакомая парочка. Девчонка уже разделась, парень стягивал брюки. На меня они уставились так ошалело, что я немного протрезвел. Даже дошло, в чем дело – дверь была заперта на довольно массивную щеколду. Не рассчитал усилия, что поделаешь.

– Я быстро, – объяснил я, включая холодную воду. – Чувствую потребность умыться…

Ледяная струя хлестнула по затылку, потекла за шиворот. Я помотал головой, постанывая от наслаждения. Так, что мне еще нужно? Сигарету…

Девчонка стояла смирно, прикрывшись полотенцем. Парень медленно багровел от злости. Крутя головой под струей воды, я краем глаза наблюдал за ним и пытался предугадать дальнейшую реакцию. Если он меня знает, то выждет минуту, приладит задвижку на двери и спокойно…

Так, значит, не знает. Я дернулся, уходя от удара. Парень саданул ребром ладони по чугунному краю ванны и взвыл. Не давая ему опомниться, я ударил в плечо. Несильно, просто разворачивая в удобную позицию… И влепил ногой в живот – на этот раз покрепче. Парень согнулся и сел на пол.

– Еще полезешь – ударю ниже, – наставительно произнес я. – Будешь неработоспособен.

Поискал глазами полотенце, не нашел. Улыбнулся девушке:

– Мне бы вытереться.

Она быстро протянула полотенце, которое держала перед собой на манер ширмы. Я осторожно взял махровое полотнище за уголки и, продолжая занавешивать девушку, промокнул лицо, кивнул и вышел в коридор.

Поиски сигареты привели на кухню. Будь моей целью введение в легкие никотина, этого посещения оказалось бы вполне достаточно. Несмотря на открытое окно и небольшое количество народа – трое парней да целующаяся парочка, – воздух казался настоем кислорода на табачном дыме.

Устроившись на подоконнике рядом с Графом и Досом, я не глядя протянул руку. Граф вложил в нее новенькую, только распечатанную пачку: мягкая желтая обертка с пасущимся на фоне пирамид верблюдом. Явно штатовские, не лицензионные.

Ого…

Я подцепил «кэмелину», а пачку опустил в карман:

– Ты мне даришь, идет?

Граф поморщился, но возражать не стал. Поднес зажигалку, тоже фирменную, на этот раз предусмотрительно не выпуская из рук.

Затянувшись, я блаженно улыбнулся и расслабленно откинулся назад. Прямо в проем открытого окна.

Девчонка, не прекращая целоваться, завизжала. Я перегнулся через карниз, замер, разглядывая с высоты девятого этажа ночную Алма-Ату. Ровные, как линеечкой вычерченные, обозначенные пунктиром фонарей улицы. Пятна цветного света на площадях. Машины, ползущие по улицам, некогда носившим имена Пастера и Горького, а ныне – кого-то труднозапоминаемого. Окутанное мягким светом здание высотной гостиницы с горящей красными огоньками «коронкой» на крыше.

Ногами я надежно зацепился за чугунные ребра батареи. Дос похлопал меня по животу: хватит дурить, навернешься вниз…

Я распрямился, снова усаживаясь на подоконник. Граф молча кивнул на стол, где в окружении стопок и нарезанной толстыми ломтями колбасы скучала ополовиненная бутылка водки. Две ее пустые сестры лежали под столом. Я помотал головой. Нет, не хочу. Не знаю почему, но не тянет…

В прихожей хлопнула дверь. Через минуту, заполненную шорохом снимаемой обуви и тихим разговором, в кухню вошел Ромик. За ним – незнакомая девчонка.

Голова закружилась. Я вдруг почувствовал, что трезвею. Синие глаза из-под каштановой челки, стройная фигурка, джинсовые шортики. Девчонка была красивая. И казалась до боли знакомой.

Я смотрел, как Ромик с подружкой приближаются к нам. А в глубине души звучал вкрадчивый шепоток рассудка: «Успокойся. Опомнись, Сергей. Прошло пять лет. Почти пять… Можно влюбиться в семнадцать лет, но глупо вспоминать в двадцать два детскую любовь. Она просто похожа».

Очень похожа.

Я пожал Ромкину ладонь. И почему у него вечно влажные руки? Граф бесцеремонно спросил:

– Ты с новой подружкой?

Ромик покосился на девушку, уклончиво сказал:

– Как видишь.

– Я пока не твоя подружка, – рассматривая нас, сказала девушка. – Ты меня представишь?

– Знакомьтесь, это Ада. С биофака… – начал Ромик.

– Вначале представляют мужчин, – брезгливо произнесла Ада. Она оценивающе смотрела на меня. Так изучают манекен в витрине.

Подвинув плечом Доса, я взял Аду за руку. Потянул к себе:

– Садись.

Она молча села.

– Меня зовут Серж. Будешь со мной?

Ада пожала плечами. Взглянула на Ромика. Тот косо улыбнулся.

– Не беспокойся, он разрешит, – объяснил я. – На той неделе я ему уступил свою девчонку, так что за ним должок. Верно, Ромик?

– Серж, ты оборзел, – тихо сказал Ромик.

– Исчезни, – приказал я.

Ромик взял со стола полную стопку. Залпом выпил. Бросил на меня ненавидящий взгляд. И вышел.

Он меня знал.

Я прикрыл глаза, затянулся, глотая сладковатый дым, услышал голос Графа:

– Поговорить с ним, Серж?

Я покачал головой:

Он в своем праве, Граф. А я и верно оборзел. Сам разберусь.

Сигарета дотлела почти до фильтра. С каждой затяжкой табак казался все крепче.

– Мне не нравится, что ты куришь, – негромко сказала Ада.

Я кивнул, доставая из кармана пачку. Перебросил ее через плечо, в темный провал окна, сплюнул на пол окурок. Граф тоскливо посмотрел в окно. Сказал, ни к кому не обращаясь:

– В валютном брал…

– За мной, – успокоил я его. – Граф, мне нужна пустая комната.

Граф кивнул. Подхватил Доса, потянул из кухни. Парочка и третий парнишка смылись еще раньше.

– И что это значит? – отстраняясь от меня, спросила Ада.

Я жадно разглядывал ее. Похожа. Но той девчонке сейчас лет восемнадцать. Ада старше.

– В тебя можно влюбиться? – выделяя каждое слово, спросил я.

Ада пожала плечами:

– Это твое дело. Рискни…

…И что-то словно раскололось. Похожие черты стерлись. Обаяние исчезло. Рядом сидела обыкновенная двадцатилетняя девушка, в меру красивая, в меру наглая. С крашенными в модный цвет волосами. В сексапильных шортиках, сооруженных из старых джинсов.

Та девчонка ответила бы по-другому. Не знаю как, но не так деланно-небрежно, с видом роковой женщины, прошедшей огонь, воду и медные трубы.

– Пить ты мне разрешаешь? – грубо спросил я и потянулся за бутылкой. Ада кивнула. Я глотал водку прямо из горлышка, не чувствуя обжигающего пламени на губах.

– Оставь, – попросила Ада.

Я протянул ей бутылку с плещущимися на донышке остатками. Вдохнул полной грудью. Рот, горло – все словно загорелось, налилось жгучей тяжестью. В сознании мелькнула четкая, предупреждающая мысль: «Через полчаса я отключусь».

Я посмотрел на Аду. Она допила водку точно так же – из горлышка. И ничего, сидела спокойно, заложив ногу за ногу. Я вдруг заметил, что ноги покрыты редкими волосиками. Несильно, да еще и старательно обесцвеченными, но…

«Что может быть страшнее волосатых женских ног? Волосатая женская грудь».

С грудью мы разобраться успеем.

– Ты про меня слыхала? – спросил я, чувствуя, что язык повинуется с некоторым трудом.

Ада кивнула:

– Да. Ты Сергей-Серж. Держишь весь район, а мог бы держать и город. Каратист. Инструктор рукопашного боя в спортклубе.

– Что еще? – требовательно спросил я.

– Воевал где-то на юге с сепаратистами. Был ранен в Каспийском десанте. Учился в меде, бросил. Сейчас восстанавливаешься.

Ничего себе известность…

– Еще, – почти закричал я.

Ада помолчала.

– Ты никогда и никому не признавался в любви. Даже тем, с кем спал. А их было немало. Говорят, что лет пять назад, еще при Союзе, ты спас от бандитов девушку и полюбил ее. Она подарила тебе кольцо, которое ты с тех пор носишь. Это оно?

Я поднял правую руку – нестерпимо тяжелую и неуклюжую. На безымянном пальце тускло желтело кольцо. Бледной искоркой светился вдавленный в золото крошечный бриллиант.

– Ему не нравится, – тоскливо сказал я. Голову застилал колеблющийся туман, перед глазами все плыло. – Видишь, как оно потускнело? Я делаю дрянь, я веду себя как свинья…

Приблизив лицо к Аде, я шепнул:

– Ты на нее похожа, ясно? Снаружи…

Ада понимающе кивнула:

– Я поняла. Ты ведь ни у кого не отбивал девчонок. Они сами к тебе липнут.

– Ты про меня все знаешь, – задумчиво сказал я. – Давно за мной охотилась? Я же в тебя не влюблюсь…

– Мне нравятся сильные мужчины. – Она тряхнула челкой. – Те, кто сильнее меня.

– Кто подавляет твою волю… Кому хочется подчиняться. Мне жаль тебя, Адка, – как в бреду прошептал я. Комната исчезла. Были лишь неяркий свет, вязнущий в сигаретном дыму, и девчонка с хищными глазами. – Хочешь, чтобы я тебя взял? Ладушки, возьму.

– Прямо здесь? – иронично спросила она.

– Да.

Я подцепил пальцами поясок на шортах, дернул:

– Снимай!

Она соскочила с подоконника. Секунду глядела на меня – показалось, что Ада сейчас двинет мне по морде и уйдет… А я брошусь вслед, захлебываясь в оправданиях, в пьяной вере, что все-таки нашел ее, девчонку из детского сна, из первой любви…

Ада расстегнула пуговицу на шортах, с треском развела молнию. Стоптала шорты, оставшись в кружевных белых трусиках.

– Дальше! – сползая с подоконника, велел я. – И блузку…

2. Зов

Я проснулся к полудню. Раскалывалась от боли голова. Во рту пересохло, губы покрылись сухой белой гадостью.

А еще мне было нестерпимо стыдно. За избитого в ванной парня. За пижонство с сигаретами. За опозоренного Ромку.

За синеглазую симпатягу с коротким именем Ада.

Я посмотрел на кольцо – оно казалось скорее серым, чем желтым. Бриллиант походил на стекляшку.

– Я сволочь, – вставая со скомканной простыни, прошептал я. – Сволочь, которая держит район. Сволочь, которая учит сопляков драться и заколачивает на этом деньги.

По пути в ванную я включил магнитофон, и квартиру наполнил грохот электронной музыки. Старина Жан-Мишель Жар старался вовсю.

Холодный душ. Потом – горячий: тугие струи кипятка, бьющие из гибкого шланга. И снова – ледяная вода под предельным напором.

Я замерз и обжегся. То постанывал от удовольствия, то визжал от боли. Потом, не вытираясь, вылез из ванны, прошлепал на кухню, поставил греться чайник. Квартира была пуста – родители давно ушли на работу. Мои хорошие родители, гордящиеся хорошим сыном.

– Я сволочь, – повторил я. – Но тебя так трудно ждать. Так долго… Я ведь правда тебя люблю. Хоть и не знаю ничего, даже имени.

Залив кипятком две ложки растворимого кофе, я уселся с чашкой за стол. Вскрыл пачку галет. Есть не хотелось, наоборот, подташнивало. Но я по опыту знал, что после еды станет легче.

Попивая кофе, я украдкой взглянул на кольцо. Металл ожил, налился чистой янтарной желтизной. Прозрачный кристаллик, который я привык считать бриллиантом, начал блестеть.

Иногда мне казалось, что именно кольцо не позволяет забыть давнюю встречу в парке. Странное это было кольцо – меняющееся в зависимости от моего настроения. Сейчас, после мысленного покаяния, оно стало нормальным, красивым золотым кольцом. А камень поблескивал даже ярче обычного.

Гораздо ярче.

Я полюбовался переливами света на крупинке углерода, которую чудовищное давление и жар превратили из черного угля в сверкающий алмаз.

Если кольцо было случайным подарком незнакомому спасителю, то странная девчонка была дочерью миллионера. Вряд ли я снова увижу ее. Наверняка не встречу никого похожего.

И все же – здорово, что она была. Смеющиеся синие глаза. Мягкие пальцы, смывающие боль. И настойчивый вопрос: «В тебя можно влюбиться?»

– Да, – ласково произнес я, глядя на кольцо. – Да.

– Ты все еще ждешь?

– Да.

– Ты придешь, если я попрошу?

– Да…

Меня подбросило со стула. Да нет же, я соскочил сам. Я уже не вспоминал. Не болтал сам с собой.

В гулкой тишине, особенно ощутимой после доигравшей кассеты, я слышал ее голос. И вовсе не такой, как в мечтах, – спокойный и по-детски беззаботный. Голос дрожал, словно от страха или боли. Он был неуверенным и тихим. И в то же время стал тверже и серьезнее. Девочка выросла.

И вспомнила обо мне!

– Ты не боишься? Это очень далекий путь.

Я покачал головой. Наступила тишина. Голос исчез. И вдруг до меня дошло, что она может и не видеть моего жеста.

– Я не боюсь.

Теперь я понял, откуда шел голос – из кольца. Так вот ты какой, драгоценный подарок…

– Время уходит, и надо спешить. Подумай еще раз – ты не пожалеешь? Я зову тебя в иной мир, на другую планету.

Наверное, я догадывался об этом всегда. В душе не мелькнуло даже тени удивления. Не было и страха. Жалеть этот мир? Пьяные рожи Графа и Доса? Два года армии, в частях спецназа? Вечерние разговоры родителей – какой прекрасной была наша страна до распада, при Лене… Еженедельный мордобой на незримых границах, делящих город на подростковые районы?

– Я приду. Я не пожалею.

Пауза. Молчание, белое и похрустывающее, как стерильный медицинский халат. Секундная пауза.

– Скажи, ты и правда… помнил меня?

Ее голос превратился в едва слышный шепот.

– Да… – Я растерялся.

– Со мной беда. Большая беда. Ты – последний шанс для многих тысяч… людей. Так получилось. Древний обычай стал преградой на пути зла.

– Не понимаю, – беспомощно произнес я. – Объясни, что случилось?

– Время уходит. Ты знаешь, что можешь погибнуть?

– Да… наверное.

– Ты придешь?

– Да! Но как?

– Сейчас я разобью камень нашего кольца. Он – ключ, закрывающий туннель. Барьер исчезнет, и ты придешь. Но я не знаю, кто встретит тебя на моей планете – враг или друг.

Почему-то меня удивили слова о «нашем кольце». И так же быстро, как появилось, непонимание рассеялось. Я неожиданно понял: на ее руке – то же кольцо, что и у меня. Кольцо раздвоено, разделено на два мира.

– Я иду, – просто сказал я. – Иду.

Камень в кольце вспыхнул ослепительной белой искрой. Зеркальные грани покрыла паутинка трещин. Еще мгновение – и он исчез совсем. А кольцо окуталось золотистым сиянием. Тонкой невесомой пленкой оно растеклось по руке, скользнуло по телу, охватило меня мерцающей пеленой.

И мир вокруг исчез.

Я падал. Нет, скорее, летел в невесомости, в бесплотной желтизне, сладкой как мед и теплой как янтарь. Меня раскачивали на огромных нежных ладонях, меня убаюкивали ласковыми прикосновениями. Мир был напоен теплом и покоем, в нем не осталось места для страха или боли. Приветливые голоса шептали что-то доброе, напевали бесконечную гипнотизирующую мелодию. Призрачные тени стремились ко мне, повинуясь едва осознанным мыслям. Тело словно разрасталось, заполняя собой весь этот нереальный мир, превращаясь в прозрачный, солнечно-желтый, пахнущий лимоном и мятой дым; в облачко апельсиновой пыли; в бриллиантовый дождь, падающий на огромный золотистый круг.

И вдруг, довершая магическое очарование полета, на меня обрушилась волна нестерпимого, сладострастного, выворачивающего тело наизнанку наслаждения. Я бился в судорогах, пытаясь удержать последние, ускользающие крупицы дурманящего нечеловеческого удовольствия. Но янтарный туман уже исчезал, рассеивался, гас…

Я очнулся.

Самым неприятным оказалось, что, выйдя из ванной, я не удосужился одеться. Теперь, когда я лежал ничком на каменистой, усыпанной острыми камешками земле, нагота причиняла нестерпимую боль. Переход от наслаждения к страданию оказался так резок, что на несколько мгновений я потерял способность думать и двигаться. Хотелось сжаться, замереть, впасть в сонное оцепенение. Но именно этот контраст помог мне прийти в себя, забыть сладостный бред гипертуннеля.

Первым движением я осторожно отжался от земли. Впившиеся в тело камешки посыпались вниз. Затем резким толчком поднялся, замер, рефлекторно принимая боевую стойку.

Вокруг до самого горизонта тянулась каменистая степь. Ни пучка травы, ни кустика, ни деревца. Ни единого голубого пятнышка воды. Бурая равнина под безоблачным, но непривычно темным небом. И дышится… не по-земному. Воздух словно профильтрованный, ни малейшего запаха. Даже пылью не пахнет, а уж это, по-моему, для степи – обязательно. А солнце в небе обычное, желтое, как дома.

– Похоже, залетел, – прошептал я самому себе.

Куда ты позвала меня, девчонка из детского сна? Куда забросило магическое кольцо, неизменный талисман, драгоценная игрушка?

Со смешанным чувством стыда и злости я посмотрел на себя. Голый атлет. Не дай Бог, наткнусь сейчас на женщину…

Не дай Бог, ни на кого не наткнусь. Сколько суток человек живет без воды? Трое или пятеро…

Я вдруг вспомнил о кольце. Взглянул на руку – не исчезло ли? Кольцо по-прежнему было надето на безымянный палец. А вот кристаллик-бриллиант исчез. Даже вмятины в золоте не оставил. Что ж, ключ в замке повернут, и барьер приоткрылся. Обратной дороги нет.

Посмотрев по сторонам – везде одно и то же, выжженная степь, никакой разницы, – я сориентировался по солнцу и решил, что пойду на восток. Конечно, если я не ошибся и сейчас утро.

Ноги не болели даже после трехчасовой ходьбы босиком. Сказались тренировки по карате. Иногда мне кажется, что на подошвах, ребрах ладоней и костяшках пальцев вместо кожи наросла какая-то роговая пластина, твердая и абсолютно нечувствительная. А вот пить хотелось ужасно. Я с тоской вспоминал недопитый кофе, ну а вид чайника, наполняемого из-под крана холодной водой, старался вообще изгнать из сознания. Если жажда так мучает после небольшой прогулки, завтра она станет непереносимой.

К тому же меня подвело солнце. Оно неторопливо садилось на востоке. Выходит, сейчас не утро, а вечер. Ну а двигаюсь я на запад.

Конечно, в выборе направления не было никакой разницы. Вполне возможно, что идти следовало на север, где мог располагаться какой-нибудь здешний мегаполис. Не исключено, что на юге раскинулись огромные озера, по берегам которых растут съедобные плоды. Но ошибаться всегда обидно.

Когда солнце наполовину скрылось за горизонтом, я начал готовиться ко сну: высматривать более-менее ровное и свободное от щебенки место. Первая неловкость от ходьбы голышом уже прошла. Все равно никто не видит. Я чувствовал себя первобытным человеком, не успевшим еще изобрести одежду.

Правда, на руке у меня было кольцо. Иногда я касался его кончиками пальцев, словно ожидая чего-то. Совета, поддержки, глотка воды… Ты позвала, девчонка моей мечты, и я пришел.

Я иду.

Гул родился высоко в небе, на западе. Я остановился, всматриваясь. И увидел, как над огненным полукругом заходящего солнца серебристыми искорками блеснули две летящие точки.

Почему-то я сразу подумал о боевых самолетах, об истребителях. На такую мысль наводили то ли стремительность полета, то ли явно заметные маневры «самолетов». Тот, что летел первым, непрерывно менял высоту и скорость, пикировал, свечой взмывал вверх. Второй синхронно повторял его движения, все сокращая и сокращая расстояние.

Задрав голову, я следил за полетом. Оба летательных аппарата были уже надо мной, но высота, не меньше чем пятикилометровая, мешала разглядеть очертания. Просто серебристые точки в темном небе – там, где они мчались, солнце еще светило вовсю.

Я ждал развязки. Я был уверен, что она неизбежна, что погоня окончится где-то здесь. И развязка последовала, но не та, которая казалась самой вероятной.

Клубящееся белое пламя, неяркое, похожее скорее на дым, чем на огонь, появилось вокруг преследователя. Серебристая машина стала уходить в сторону. Но медленно, очень медленно. А светящееся облако сместилось ей вслед – так стальные опилки ползут по листу бумаги за сильным магнитом.

Окутанная белым пламенем машина начала падать. Отвесно, кувыркаясь, с каждой секундой обретая объем, превращаясь в нечто вроде сплюснутого шара. Еще несколько секунд смертоносное облако снижалось рядом, затем отстало и померкло.

Сбитый аппарат падал прямо на меня. Я пригнулся, торопливо решая, стоит ли убегать и куда. Но машина, похоже, еще не совсем потеряла управление. Скользнув на высоте сотни метров, она замедлила движение, зависла. На какой-то миг я решил, что ей удастся благополучно сесть.

С негромким, похожим на хлопок взрывом металлический шар развалился. Блеснуло оранжевое пламя.

Вколоченные в армии рефлексы не подвели. В прыжке, не обращая уже внимания на камни, я растянулся на земле, ногами к огню. От инопланетной техники я ожидал любой гадости, вплоть до атомного взрыва.

Осколки глухо пробарабанили вокруг. Дохнуло жаром, спину обдал горячий ветер. Еще несколько секунд в воздухе висел давящий гул, глухой болью отзывающийся во всем теле. Потом стих и он. Лишь одиноко позвякивала железяка, катившаяся по камням в мою сторону.

Я поднялся. Метрах в пяти, завершая свое движение, подпрыгивал на одном месте маленький металлический диск – уцелевшая деталь разрушенного аппарата. Невдалеке темнела груда обломков, ничем не напоминавшая сплюснутый шар, еще недавно стремительно маневрировавший в небе. Оружие, используемое в этом мире, при всей своей экзотичности было весьма эффективным.

Обогнув диск (приближаться к нему абсолютно не хотелось), я побрел к обломкам. Найти там что-то целое представлялось нереальным, но и острый кусок металла окажется очень полезным. Нож – это самое простое, но и самое надежное в мире оружие. Он не дает осечек, и в нем не кончаются патроны. Правда, и от своего владельца нож требует некоторых навыков…

В глубине души я понимал, что подходить к разрушенной машине небезопасно. Она могла быть радиоактивной. Топливо, чем бы оно ни было, скорее всего ядовито. Наконец, во взорвавшемся аппарате вполне способны уцелеть пока еще не взорвавшиеся блоки. Кое-где по металлическому хламу пробегали язычки светлого пламени. Земля под ногами была горячей. Повторный взрыв мог последовать в любую секунду.

К остаткам машины я так и не подошел. В нескольких метрах от них я увидел пилота.

Он лежал, раскинув руки, недвижным черным отпечатком на фоне серого круга невыгоревшей земли. Фигура была человеческая, антрацитово-черная, похожая на густую тень, на обугленную, выкрашенную темной кистью огня деревяшку. Но когда я подошел ближе, то увидел, что пламя его пощадило. Просто от кончиков пальцев и до макушки пилота обтягивал тугой, вырисовывавший каждый мускул комбинезон. Ткань маслянисто поблескивала, но на ней не было ни красных отблесков заката, ни голубых бликов догорающей машины. Она словно впитывала падающий свет, чтобы преломить его, переработать в собственное легкое мерцание. Кое-где тонкая пленка комбинезона набухала гроздьями маленьких шариков, утолщалась, превращаясь в узкие ленты-ремни, охватывающие тело.

К поясу пилота была пристегнута короткая широкая кобура, расположенная непривычно – справа. У левого же бедра, прижимаясь к ноге, крепился длинный плоский чехол ножен.

Мне приходилось видеть разную форму. И нашу, армейскую, бывшего Советского Союза. И пестрое, нередко нелепое обмундирование национальных воинских формирований. Я помнил мундиры «голубых касок», частей ООН, высаживавшихся на пылающие улицы Тирасполя из своих огромных двухвинтовых десантных вертолетов. Международные силы сдерживания сменили тогда нас – спецназовцев – на границах крошечной Приднестровской республики.

Но ни в одной армии моего мира летчики ВВС не летали с пристегнутым мечом.

Я глянул вверх. Второй аппарат уже исчез. Он даже не снизился к сбитому противнику. Опасался чего-то?

Мешкать все же не следовало.

Колебался я недолго. Ночевка в степи без одежды привлекала меня меньше, чем мародерство. Осторожно перевернув тело на спину, я с некоторым страхом взглянул на лицо. Оно оказалось человеческим. Пилоту было лет сорок, комплекции мы оказались почти одинаковой. Я не увидел следов крови, но безжизненно расширенные зрачки не оставляли никаких сомнений. Пилот был мертв.

Мысленно извинившись, я принялся разбираться с застежками комбинезона. Шов был один, он тянулся от шеи до низа живота. Вскоре я понял, что он открывается при давлении на него с одновременным смещением вправо. Принцип действия застежки остался мне неясен. Скорее всего – какой-то магнитный механизм. В конце концов, какая разница…

Минут через десять я стоял одетый в глянцево-черный комбинезон. Белья с пилота я снимать не стал, он так и остался в светло-сером, похожем на спортивный, костюме. Снять и его было бы логичнее, но это не позволили мне совесть и брезгливость. К тому же черная ткань и без того приятно холодила обнаженную кожу. Ремни, впрессованные в нее, почти не ощущались. Они слегка сократились в поясе, растянулись в плечах, и комбинезон подогнался под мою фигуру. Удобно.

– Не знаю, кто ты и за что погиб, – вполголоса сказал я. – Но за такую одежду – спасибо. А я сделаю для тебя что могу…

Я огляделся, подыскивая подходящий кусок металла, чтобы вырыть неглубокую могилу. Обломки уже догорели, никаких признаков жизни поблизости не было, а бросить непогребенным тело я не мог. Однажды, в горном бою на Кавказе, мы потеряли троих ребят, вытаскивая из-под обстрела труп нашего сержанта. Наше отношение к убитым на войне – словно попытка извиниться за то, что мы сами еще живы…

3. Плоскостной меч

Первую ночь в чужом мире я провел беспокойно. В комбинезоне погибшего летчика было тепло и уютно, вокруг – тихо и безжизненно. Далеко позади остались обломки летательного аппарата, ставшие памятником над безымянной могилой. Но уснул я не сразу.

Тысячами ослепительных звезд, узорами незнакомых созвездий, цветными полотнищами туманностей пылало надо мной чужое небо. У планеты, на которой я находился, не оказалось крупных, заметных спутников, но светло было, как в полнолуние. Только сейчас, глядя на звезды, названий которых не знал, я понял, как далеко нахожусь от дома. Не просто от дома – от всей Земли. Бесконечно далеко. Жизнь словно перелистнула несколько страниц и начала новую главу. Еще неизвестно, интересную или нет, печальную или веселую. Просто новую. Лишь я – главное действующее лицо – прежний. Сергей-Серж, студент-медик и отставной десантник с Земли, влюбившийся пять лет назад в звездную принцессу, девочку из мечты…

Она позвала. И я пришел.

Сжимая ладонь на кобуре пистолета, я уснул. Детальный осмотр оружия придется отложить до утра – даже в светлом полумраке здешней ночи не следует заниматься делом, требующим максимальной сосредоточенности и осторожности. Достаточно и того, что на ладном, словно бы вылитом из цельного куска металла, пистолете есть спусковая кнопка. О принципе действия можно подумать и утром. Последней моей мыслью было: как сильно хочется пить…

С ней же я и проснулся. Во рту не осталось ни капли слюны, язык распух и болел, губы покрылись мерзким, отвратительным на вкус налетом. Сон не принес ни бодрости, ни сил.

Над степью медленно вставало солнце. Небо снова наполнилось густой синевой, не оставив и следа от ночного великолепия. Воздух был прохладным, но сухим. И ни росинки на камнях.

С некоторым усилием я поднялся, пару раз сглотнул, разминая пересохшее горло. Провел ладонью по голове, приглаживая волосы. Повернулся спиной к солнцу. Тень упала на землю тонким, указующим направление перстом.

Вперед.

На ходу я достал из кобуры пистолет, снова осмотрел его. Да, вчерашний осмотр не подвел: никаких предохранителей или регуляторов. Только спусковая кнопка, широкая и удобная.

Нацелив оружие на ближайший валун, я надавил на спуск. Плавно и осторожно, готовый в любое мгновение отдернуть палец или бросить пистолет.

Руку стало отжимать назад. Ничего похожего на отдачу от выстрела. Ощущение скорее напоминало легкое давление включенного вентилятора.

А валун покрылся сетью мелких извилистых трещин. Я торопливо убрал палец с кнопки, опустил пистолет. Но камень с едва слышным потрескиванием продолжал разваливаться на куски. Из углубляющихся трещин полетела серая пыль, посыпалось каменное крошево. Словно неуклюжий стальной крот ворочался в глубине валуна, разваливая его на части.

Грохот, с которым рассыпался камень, заставил меня зажать уши. Невидимый крот завершил свою работу: вместо метрового камня лежала груда щебенки, окутанная пылью.

Что ж, с пистолетом кое-что прояснилось. Действовал он подобно тому оружию, которое уничтожило летательный аппарат. Он не был лазерным излучателем или иным «лучом смерти», он лишь создавал в поражаемом объекте нарастающее напряжение, в конце концов его разрушающее.

Я вернул пистолет в кобуру и взглянул на ножны. Выглядывающая из них рукоять смотрелась вполне современно. Полукруглая гарда из тускло-серого сплава, надежно защищающая кисть. Покрытая эластичным рубчатым пластиком рукоять того же густого черного цвета, что и комбинезон. И в довершение картины – круглая красная кнопка на торце рукояти.

Если при первом взгляде на меч мне припомнились ритуальные кортики у офицеров-моряков, то теперь я засомневался. На ритуальном мече кнопка ни к чему.

Я осторожно потянул меч из ножен. Показался клинок: неестественно тонкий, сантиметра в четыре шириной, нежно-голубой, почти белый. Он вынимался очень плавно, но в то же время с ощутимым сопротивлением. Так скользят на невидимых пружинах силовых линий одноименные полюса магнитов, проносимые мимо друг друга. Вглядевшись в клинок, я понял, что сравнение оказалось верным. Он действительно не касался ножен – между ними и лезвием угадывался тонкий воздушный зазор. Извлеченный из ножен клинок был удивительно красив. Белый металл лезвия гармонично переходил в светлосерую гарду, а затем в черную рукоять. В мече была изящная простота, доступная лишь холодному оружию.

Но зачем на нем кнопка?

Вытянув меч перед собой, я нажал на маленький красный кружок. Кнопка легко вдавилась в рукоять, замерла на мгновение и с щелчком выдвинулась обратно. А серое полушарие эфеса засветилось неярким голубым огнем. По нему пробежало несколько светящихся кругов, сходящихся к лезвию. Круги сжались в тонкий мерцающий ободок, дрожащий на основании клинка.

Затаив дыхание, я смотрел на меч.

Светящийся ободок набух, оторвался от металла, превращаясь в сплющенное колечко белого пламени. Потрескивая, с характерным запахом озона, колечко скользнуло вверх по клинку. На конце меча пламя сжалось в белый огонек, коснулось острия и угасло. Словно втянулось в металл.

Меч снова казался обычным. Я протянул руку к клинку, но так и не коснулся лезвия. Не хотелось… Вместо этого я повернул его так, что он обратился ко мне режущей кромкой.

Клинок исчез. Стал едва заметной туманной линией, ниточкой, тенью. Я повернул рукоять, и ниточка развернулась блестящей металлической полосой. Обратный поворот – и снова неуловимая зыбкая черта.

Лезвие «ритуального» меча было микронной толщины. А может, куда тоньше. Меч словно не имел одного измерения – толщины, прекрасно обходясь длиной и шириной. Плоскостной меч.

Название оружию пришло само собой. Я снова покрутил мечом, наблюдая, как исчезает и появляется клинок. Плоскость. Узкая, невообразимо острая, принявшая форму меча плоскость. Плоскостной меч…

Коротким, несильным ударом я рубанул по лежащему на земле камню. Клинок беззвучно вспорол воздух, прорезал камень насквозь и, не задерживаясь, вошел в землю. Я остановил меч, потянул его назад. Лезвие без малейшего усилия вышло наружу.

Камень продолжал лежать. Целый и невредимый, даже зарубки не осталось. С недоумением посмотрев на него, я перевел взгляд на меч. Забавно. Клинок, такой острый… что даже не рубит.

Я пнул булыжник ногой. Он качнулся и распался на две половинки. Грань, по которой они разделились, была идеально ровной и блестела как зеркало.

К лесу я подошел в полдень, когда солнце доползло до зенита и замерло в небе, раздумывая, стоит ли спускаться. Жажда к этому моменту совсем меня доконала. Я даже не сразу осознал, что темная полоска на горизонте, постепенно приобретающая вид зеленой бахромы, – это не просто деревья. Это еще и вода. Это жизнь.

Последние метры до лесной опушки я преодолел бегом. Комичное зрелище, если посмотреть со стороны: едва переставляющий ноги человек вдруг бросается бежать, сокращая свой путь на минуты, но теряя последние остатки сил.

Воды не было. Деревья, с виду совсем обычные, с раскачиваемыми ветерком ветвями и слегка желтеющими листочками, вставали из совершенно сухой, твердой как камень земли. Я прошел несколько шагов, растерянно оглядываясь по сторонам. Ни травинки, ни кустика. Лишь толстенные, метрового диаметра стволы, покрытые растрескавшейся бурой корой. Где, на какой глубине их корни находят воду? И как мне напиться в этом странном лесу?

Дрожащая тень листьев прикрывала меня от солнца, принося минутное эфемерное облегчение. Захватив рукой ближайшую ветку, я провел ее сквозь плотно сжатый кулак, сдирая упругие листья. Набил рот пригоршней терпко пахнущей зелени, сжал челюсти…

Рот наполнился горечью. Отвратительный маслянистый вкус заставил выплюнуть листья. Жевать их было просто невозможно. Я выплюнул зеленую гадость, пытаясь избавиться от тошноты. В обычной ситуации меня бы вырвало, но сейчас организм упорно не хотел расставаться хотя бы с минимумом жидкости.

Я медленно приходил в себя. И вдруг услышал из-за спины насмешливый, презрительный хохот. Так – уверенно и от души – смеются сильные, здоровые люди, наблюдая за изображающим дурачка клоуном.

Не было ни страха, ни любопытства. Наверное, я слишком устал. Плавно повернувшись на звук, я положил руку на пистолет – скорее машинально, чем действительно опасаясь. В смехе угадывалась неприязнь, но не было угрозы.

Он стоял метрах в пяти от меня. Высокий, атлетически сложенный, в странной одежде. На нем было нечто вроде свободного широкого плаща из пятнисто-зеленой материи, не скрывающего фигуру, а непонятным образом подчеркивающего ее. Плащ абсолютно свободными складками свисал с плеч мужчины, но, словно наэлектризованный, в нескольких точках прилипал к телу, обрисовывая его контуры. На ногах, заправленные в высокие ботинки, были брюки из гофрированной оранжевой ткани. Человек в такой одежде выглядел бы забавно, не высовывайся из складок плаща рукоять меча. Такая же, с красной кнопкой, как и у меня.

– Кто вы? – хрипло спросил я.

Мужчина шагнул ко мне. Лицо его выступило из тени деревьев, и я понял, что он немногим старше меня. Смуглую скорее от природы, чем от загара, кожу покрывала густая сеть мелких, давних уже шрамов. Сквозь эту оставленную жизнью тайнопись проступали неровные пятна, похожие на следы старых ожогов. Но, как ни странно, лицо мужчины не было отталкивающим. Угадывалась в нем та ироничная беззаботность, что заставляет примириться со многими недостатками, и в первую очередь – с этой самой излишней ироничностью.

– Кто вы? – повторил я.

Мужчина неторопливо достал из складок плаща меч. Я услышал легкий шелест выходящего из ножен клинка.

– Я солдат императора, – негромко произнес он. – Ты умрешь, чужак.

Он говорил не на русском и не на английском, который я неплохо знал. Абсолютно незнакомая речь, но почему-то я понимал каждое слово и почему-то сам говорил на том же языке.

– Защищайся, – вытягивая меч в мою сторону, добавил мужчина. – Умри в бою, чужак.

Неуловимым движением он нажал кнопку на рукояти меча. По лезвию скользнул светящийся ободок.

Вынуть пистолет из кобуры – дело нехитрое. Через секунду я держал его под прицелом. Меня охватила злость.

– Не собираюсь устраивать здесь дуэлей, – не размышляя, поймет ли он меня, произнес я. – Не двигайся, или буду стрелять.

Мужчина засмеялся снова. Так же беззлобно, как и раньше. Понял.

– Попробуй, чужак, – сказал он. – Стреляй.

И пошел вперед.

Я выстрелил в сторону. В дерево, из-за которого он вышел. Но, нажимая на спуск, уже понимал, что пистолет не сработает.

– Мы в нейтрализующем поле, чужак, – улыбаясь, сказал мужчина. – Бери меч.

Я смотрел, как он идет ко мне, все еще не вынимая свой клинок. Дело даже не в том, что я не умел фехтовать, что драка на мечах была для меня такой же экзотикой, как умение бросать лассо или томагавк. В голове вертелась конкретная мысль: что, если столкнутся два меча, перерубающие все? Сломаются оба? Или… один перерубит другой?

Судя по поведению противника – второе.

Я потянул меч из ножен, нажал на кнопку так же, как мой противник. По лезвию прошла волна белого пламени.

– Не понимаю, в чем дело, – пытаясь говорить как можно спокойнее и миролюбивее, сказал я. – Не имею никаких причин с вами драться, да и желания тоже…

Теперь мужчина был от меня в трех-четырех шагах. На расстоянии чуть большем длины меча в вытянутой руке.

– Ты гвардеец Шоррэя, – пожал плечами мужчина. – Ты пришел к нам с войной. Но теперь тебе придется понять, что победа правителя еще не означает победы для каждого из его слуг.

Он взмахнул мечом, легко, беззвучно рассекая воздух между нами. Совершенно машинально, не осознавая ненужности этого движения, я вскинул свой меч навстречу, пытаясь отбить вражеский клинок.

Мечи столкнулись со свистящим звуком, похожим на тот, когда острая бритва вспарывает лист бумаги. В руках у меня оказался короткий, сантиметров двадцать, обломок. Отрубленное лезвие упало на землю.

– Хорошая мысль, но бездарное исполнение, – с некоторым разочарованием сказал мужчина. – Я вижу, что пилотов перестали обучать владению одноатомником. А зря…

Он снова поднял меч. И на секунду задержался с ударом.

– Ты можешь деактивировать комбинезон, пилот. Он все равно тебе не поможет, но продлит мучения.

Я чувствовал себя беспомощнее, чем кролик перед удавом. Меня хотели убить не в приступе гнева, не наказывая за какую-то реальную вину, а так небрежно, как вырывают выросший посреди цветника сорняк.

Я не умею деактивировать комбинезон. Честно говоря, я и активировать-то его не умею.

– Врешь.

Меч упал на меня с такой быстротой, словно был наделен маленьким реактивным двигателем. Казалось, сверкающее острие само тянется к моему телу, а мужчина лишь удерживает его за рукоятку, не давая разделаться со мной слишком быстро.

Уклониться я все же успел. Единственным возможным способом – упав на спину и откатившись в сторону. Жалким обломком своего меча я запустил в мужчину – и конечно же не попал. Через мгновение он стоял надо мной, отводя меч назад для последнего удара.

Въевшиеся в подсознание навыки оказались сильнее разума. Я вскинул правую руку, закрывая лицо. Отличный блок для защиты от удара ногой или палкой, но совершенно бесполезный против меча. Тем более – одноатомника.

– Откуда у тебя это кольцо? – внезапно повышая голос, спросил мужчина. Меч замер в нескольких сантиметрах от моей руки.

– Это подарок, – коротко выдохнул я.

– Чей?

Лезвие по-прежнему висело над моим лицом.

– Девушки. Девочки… – поправился я. – Это было пять лет назад…

Небрежным движением мужчина отправил меч в ножны. Нагнулся, протягивая мне руку, – полы плаща качнулись, обдав слабым запахом озона.

– Вставайте, ваша светлость. Я не узнал вас.

Совершенно ошарашенный, не в силах даже радоваться спасению, я встал. А мой несостоявшийся убийца продолжал:

– Пять лет назад я видел вас… но вы сильно изменились. Да еще и летный комбинезон гвардии Шоррэя. Что я могу сделать для вас?

– Пить. Дайте воды.

Через секунду я жадно глотал воду из фляги. А мужчина негромко сказал:

– Шансов у вас нет. Но… Принцесса стоит смерти.

4. Наставник для лорда

Убежища везде одинаковы. В любом мире, на любой планете они имеют лишь одну цель – сохранить человеку жизнь. О комфорте при их строительстве не задумываются. «Волчье логово» Гитлера или подземная ставка Сталина – не в счет.

Бетонный купол, в который я вошел, а вернее, приплелся вслед за незнакомцем, напоминал снаружи маленький холмик, обложенный дерном и обсаженный деревцами. Внутри же он сиял первозданной наготой. Бетонные стены не были даже оштукатурены, кое-где проглядывала стальная арматура. Посредине виднелся прорезанный в полу металлический люк, полускрытый множеством пластиковых ящиков, внушительного размера канистр и баллонов. В стороне валялось нечто, напоминающее надувной матрас, но не прямоугольной, а квадратной формы. На нем – пара скомканных простыней и одеяло, рядом, прямо на бетонном полу, – вскрытые баночки с остатками какой-то пищи. Я невольно сглотнул слюну.

– Вы голодны, ваша светлость, – бросив на меня быстрый взгляд, сказал мужчина. – Садитесь, я приготовлю обед.

Почти без сил я опустился на пружинящий матрас. Взглянул на потолок, где одиноко и ярко светился белый матовый шар на витом шнуре. Похоже, электрическое освещение. Ничего особенно удивительного.

Передо мной оказалась пара открытых баночек: одна с густой, заправленной мясом кашей, другая с дымящимся бульоном. И это знакомо, саморазогревающиеся консервы.

– Попробуйте, ваша светлость, – подавая мне узкую двузубую вилку, произнес мужчина. – Мне кажется, что наш метаболизм схож и никаких недоразумений от этой пищи не будет.

С недоумением взяв предложенную вилку, я случайно сжал ее черенок. Зубцы щелкнули, расширяясь и сливаясь в маленькую полусферу. В руке у меня оказалась удобная, глубокая ложка. Такого я на Земле не встречал.

Каша оказалась вполне сносной, а горячий бульон – просто великолепным. Допивая его, я спросил:

– Почему вы называете меня светлостью?

Мужчина улыбнулся:

– Человек, обрученный с принцессой, становится лордом. Кем вы являлись на своей планете, значения не имеет.

Отставляя опустевшую баночку, я пожал плечами:

– Меня зовут Серж… во всяком случае, друзья зовут так. Я всего лишь студент… бывший сержант десантных войск. Как ваше имя, если я могу его узнать?

Во взгляде мужчины появилось легкое любопытство.

– Меня зовут Эрнадо. Друзья называют просто Сержантом. Я тоже сержант десантных войск, и тоже бывший. Наших войск больше не существует, а десантники, похоже, уничтожены полностью. Они защищали дворец до последнего.

Наши взгляды встретились.

– Как всегда, как и у нас, – тихо сказал я. – Первыми принимаем бой и первыми его завершаем. Побеждая или погибая.

Поколебавшись секунду, Эрнадо протянул мне руку:

– У вас есть такой обычай, Серж?

Я сжал его ладонь, твердую и горячую, как не успевший остыть после закалки металл.

– Да, Сержант. А еще мы называем друзей на «ты».

Бесстрастное лицо Эрнадо опять прорезала короткая, быстрая улыбка.

– Это здорово, Серж. На наших планетах хорошие обычаи.

И тогда я почувствовал, как что-то внутри меня медленно расслабляется.

– Объясни мне, что происходит, Сержант, – попросил я.

– Наша планета может показаться тебе странной, – начал Сержант, усаживаясь на матрас рядом со мной. – Тем более что ты не знаком ни с одним из еще более странных миров, существующих во Вселенной. Начать можно с того, что нами правит император.

Я пожал плечами.

– Ты не удивлен, потому что на твоей планете королевская власть еще не отошла в далекое прошлое, в предания и легенды. Но во Вселенной монархия – редкость. Игра случая. В мирах, где соседствуют и ежечасно соприкасаются десятки, сотни самых разных цивилизаций, монархия выжить не может. Она слишком консервативна, слишком озабочена внутренним самосохранением, чтобы успешно защищаться от внешней агрессии. Однако на нашей планете власть императора уцелела.

– Почему? – совсем не риторически спросил я. Все, что хоть отдаленно касалось принцессы, меня интересовало.

– По многим причинам. Планета была колонизирована беглыми монархистами во главе с наследным принцем Таром. На остатках кораблей военного флота они спаслись с восставшей планеты Итания, спаслись, отправившись в неисследованную область космоса. Им удалось открыть эту планету, пригодную для жизни, но крайне ограниченную в природных ресурсах. Достаточно сказать, что лишь полпроцента ее территории может использоваться для земледелия, а запасы полезных ископаемых ограничиваются металлическими рудами и крайне бедными урановыми породами. Нищая биосфера, практически отсутствуют уголь и нефть. Запасы пресной воды сосредоточены в горных ледниках и нескольких озерах, они ничтожно малы и обеспечивают существование не более миллиона людей. Наш мир, ставший спасением для горстки беглецов, не представлял никакого интереса для захватчиков. Развиваясь в течение пятисот лет без постороннего вмешательства, наши предки создали общественный строй, имеющий множество своеобразных ритуалов и правил. Связанный договорами о дружбе с десятками соседних цивилизаций, рассматривающих нас как забавную и безобидную случайность, наш мир сумел достичь величия.

Эрнадо неторопливо вынул из ножен меч:

– Это было нашим первым шагом к славе. Атомарный меч, созданный в лабораториях императора Тара Восьмого, приковал к нам внимание всей Вселенной. Дело в том, – пояснил он, увидев мое недоумение, – что уже много сотен лет было известно нейтрализующее поле, широко применяемое в планетарных войнах. Именно это поле, вырабатываемое генератором убежища, помешало тебе развалить меня в молекулярную пыль. В радиусе действия генератора невозможно применение лучевого, взрывного и прочего энергетического оружия. В нейтрализующем поле глохнут реактивные и бензиновые двигатели, с трудом функционируют лишь маломощные электрические. Войны, происходившие на планетах, превратились в дикарские побоища холодным оружием, ведущиеся под прикрытием генераторов поля. Использовались отравляющие вещества и биологическое оружие, поэтому солдаты сражались в противогазах, а то и в космических скафандрах. Атомарный меч, перед которым обычное холодное оружие не более чем бесполезный хлам, стремились иметь все развитые планеты. Именно поэтому они не позволили друг другу завоевать нас. В течение пятидесяти трех лет, пока секрет атомарных мечей не был раскрыт другими цивилизациями, мы неслыханно разбогатели и стали одним из общепризнанных центров производства оружия.

А дальше последовали другие изобретения. Молекулярный деструктор, модификацией которого является твой пистолет. Гиперпространственный локатор, гравитационные и паутинные мины, электронная мошкара…

Сержант на мгновение замолчал. Порылся в кармане плаща, достал плоскую коробочку. Щелкнул крышкой. Извлек из коробочки крошечную оранжевую капсулу, сдавил ее пальцами. Послышался слабый хруст, запахло недозрелым лимоном. Легкий, кисловато-сладкий, свежий аромат… Я насторожился, ожидая демонстрации нового оружия. Но Эрнадо невозмутимо отправил капсулу в рот. Замер на секунду с безмятежно-довольным выражением на лице. Сказал, перехватив мой недоуменный взгляд:

– Это слабый стимулятор. Его употребление приятно, но наносит определенный вред организму.

– А у вас нет другого стимулятора? – с внезапно проснувшимся интересом спросил я. – Его употребляют, вдыхая дым тлеющих сушеных листьев. Тоже приятно и вредно.

На лице Сержанта появилось легкое недоумение, смешанное с отвращением.

– Дурацкий метод, – без всякой дипломатии заявил он. – Никогда о таком не слышал… Хочешь?

Он протянул мне коробочку с капсулами. Цитрусовый аромат таял в воздухе.

– Нет, – после секундного колебания ответил я. – Если уж приходится избавляться от одной вредной привычки, то не следует заводить другую. Ведь к этим капсулкам наверняка привыкают?

Эрнадо, кажется, смутился.

– Да, – пробормотал он. – Бросить, правда, можно…

– Не надо, – твердо повторил я.

Эрнадо кивнул:

– Хорошо. Я же, с твоего разрешения…

Он сделал несколько жевательных движений. И продолжал:

– В производстве оружия мы почти сравнялись с исчезнувшими цивилизациями прошлого. Теми, что исчезли из-за чрезмерных успехов в оружейном деле. Наших мастеров сравнивали с оружейниками Сеятелей, а эта раса не знала равных в межзвездных войнах. Независимость и богатство планеты позволяли следовать множеству красивых традиций. Среди них особо выделялась церемония Обручения принцессы.

По спине у меня прошел холодок. Я подался вперед, к Эрнадо, боясь упустить хоть слово.

– Обручение принцессы символизирует единство нашей планеты со всеми обитаемыми мирами Вселенной. В сопровождении нескольких охранников принцесса в день своего четырнадцатилетия отправляется в путешествие. Она посещает самые разные планеты, цивилизованные и отсталые, и знающие о нашем мире, и не успевшие еще покорить свою звездную систему. Принцесса путешествует инкогнито, в одиночестве. Охрана вмешивается лишь в случае прямой опасности для ее жизни или чести.

– Я помню, как энергично действовала охрана на моей планете, – не удержался я.

Эрнадо улыбнулся:

– А я помню, как ты отважно бросился ее защищать. Мы находились в десяти метрах от вас. Но опасности не было.

Принцессе ничего не стоило уничтожить трех самонадеянных аборигенов.

– Но почему же тогда… – Я осекся. Понял.

– Ей захотелось проверить тебя, Серж.

– Продолжай, – буркнул я.

– Не обижайся, Серж. Ни на меня, ни на нее.

– Ладно, рассказывай.

– На одной из планет принцесса выбирает себе жениха. Он получает из ее рук кольцо, способное по приказу принцессы перенести его на нашу планету. Ну а когда принцессе исполняется девятнадцать, назначается ее свадьба.

– И жених выдергивается из своего мира прямо под венец? – иронически предположил я.

– Конечно же нет, Серж. Объявляется турнир претендентов. Все желающие участвовать собираются на планете для состязаний.

– Не позавидуешь вашим принцессам, – меня охватила злость. – Сидеть и ждать, кто победит на жениховских игрищах.

– Победитель известен заранее, – мягко сказал Сержант. – Имя подлинного избранника негласно доводится до всех участников. Победить его – дурной тон и весьма рискованное предприятие.

– Почему? Достаточно смелый и сильный авантюрист…

– Ну, хотя бы потому, что император может не одобрить будущего зятя. Свадьба будет отложена или отменена. А несостоявшийся жених с горя покончит с собой… или его корабль не выйдет из гиперперехода.

– Ясно. – Я отвел взгляд. – Сержант, а те, предварительные женихи… символизирующие единство со Вселенной… Они часто побеждали в турнирах?

– Они в них иногда участвовали, – беспощадно произнес Эрнадо. – Но, как правило, принцесса не считает нужным тревожить юношу, приглянувшегося ей пять лет назад.

– Выходит, мне повезло, – совершенно серьезно сказал я.

– Да, – кивнул Сержант. – Погибнуть за принцессу, за императора – великая честь.

– Почему же обязательно погибнуть? Неужели турниры так опасны?

– Турнир уже состоялся, – усмехнулся Эрнадо. – Победитель его – Шоррэй Менхэм, правитель Гиарской федерации.

Голос почему-то сел, и мне пришлось откашляться.

– А что, он и должен был стать победителем? Принцесса… выбрала Шоррэя?

Эрнадо покачал головой:

– Нет. Более отталкивающую личность трудно себе представить. Я не любитель сплетен, но поговаривают, что принцесса любит своего напарника по космическим гонкам, какого-то молодого навигатора, человека без гражданства, космического бродягу, наемника…

В голосе Сержанта послышалось откровенное раздражение. Вряд ли верноподданного монархиста радовали симпатии принцессы к бродяге, и уж никак не мог военный-профессионал, сержант элитных десантных войск, испытывать симпатию к наемнику. Но деликатностью он при этом не отличался, иначе не стал бы так четко определять отношение принцессы к «молодому навигатору».

Любит…

Что ж, ты позвала, и я пришел. Остальное – вздор.

– Этот… Шоррэй… победил на турнире всех претендентов? Включая бродягу-навигатора?

– Победил. – В голосе Эрнадо мелькнула злость. – Неожиданность… для некоторых… состояла в том, что друг принцессы даже не явился на турнир.

– Что-то случилось с кораблем?

– Проще, Серж. Проще. Его запугали или подкупили. А скорее всего – и то и другое.

На минуту мы замолчали. Я – пытаясь скрыть невольное удовлетворение. Эрнадо – разжевывая очередную капсулку.

– А как же право императора отложить свадьбу?

– Шоррэй Менхэм – правитель федерации двадцати развитых, густонаселенных планет. Отказ в свадьбе – это оскорбление всех Гиар. Вполне достаточный повод для войны, победить в которой мы не сможем.

– Он так любит принцессу, что готов воевать?

– Принцессу? Конечно нет. Женившись на принцессе, Шоррэй становится номинальным наследником императора. Он может удалиться в свою звездную систему, один или с женой, и спокойно ждать. Когда же власть перейдет к нему, Шоррэй одним указом присоединит планету к своей федерации. А наш общественный строй позволит ему сделать это единолично, не спрашивая согласия жителей.

– И не существует способов помешать ему? Передать право наследования, например?

– Законных способов нет. А незаконные – опять же повод для войны. Я думаю, что его юристы хорошо покопались в наших законах, перебирая варианты.

– Что ж… – Я обвел взглядом убежище. Ящики, коробки, холодный электрический свет с потолка. Потайной недостроенный бункер, о котором, на мое счастье, знал предусмотрительный сержант Эрнадо. И докончил фразу: – На месте императора я рискнул бы отказать Менхэму.

– Правильно, Серж. Он и решил рискнуть.

– Значит…

– Гиарские корабли стали садиться на планету через час после императорского заявления. Результаты видишь сам. Остатки армии прячутся по всей планете, корабли охраны бежали или погибли в бою. Что с императором – не знаю. Возможно, он мертв, возможно, успел скрыться. И самое страшное – нет повода для вмешательства союзных планет. Шоррэй Менхэм действовал в рамках наших законов. И лишь одно препятствие стоит на пути его законного брака с принцессой…

Эрнадо вытянул из коробочки еще одну капсулу. В воздухе поплыл лимонный аромат.

– Дай одну, – протянул я руку. Почти все стало понятным, сложилось в четкую, хоть и набросанную лишь общими штрихами картинку. Кружилась голова, нестерпимо хотелось курить. – Дай.

– Вначале раздави, – посоветовал Эрнадо, протягивая капсулу.

Тонкая оболочка лопнула в моих пальцах. Я опустил капсулу на язык, почувствовал резкий, горьковато-кислый вкус. Тело стало легким, противно-непослушным… голову задернула туманная дымка. Эрнадо с любопытством смотрел на меня.

– И это препятствие, отделяющее Шоррэя Менхэма от принцессы, – я. Карикатурный лорд с отсталой планетки. Случайный герой, встретившийся принцессе.

– Да, Серж. До турнира ты считался официальным женихом принцессы. Ты лорд. И даже то, что тебя не пригласили участвовать в турнире, не отменяет твоего права.

– Какого?

– В течение трех суток после турнира ты имеешь право потребовать поединка или попросту выкрасть принцессу и обвенчаться с ней.

– И что ты посоветуешь, Сержант?

– Похищение, Серж. В поединке у тебя не будет ни единого шанса. В похищении, конечно, они тоже близки к нулю, но…

– Но принцесса стоит смерти, – прервал я его. Наркотическое безумие разноцветной метелью кружилось в голове. Сознание туманилось. Возможно, на мой организм эти «легкие» капсулки действуют более чем сильно.

– Я постараюсь дать тебе шанс, – пожал плечами Эрнадо. – Я всего лишь сержант десантных войск, но моя должность – инструктор по бою на одноатомниках. Стрелять и драться ты, наверное, умеешь и сам.

– Умею, Сержант. Скажи, а ты часто видел принцессу?

На секунду лицо Эрнадо осветила улыбка.

– Да, Серж. Мне приходилось бывать в охране дворца. Я даже давал ей уроки боя на мечах.

– И сколько надо времени, чтобы научиться ими пользоваться?

– Полгода-год. А у нас лишь два дня, Серж.

Меня охватил легкий страх. Слишком уж спокойно говорил Эрнадо, чтобы принять его слова за запугивание.

– А нельзя выучиться побыстрее? Ваш язык я научился понимать без всякого обучения.

– Язык ты выучил во время гиперперехода, под влиянием кольца. А эта безделушка на твоем пальце стоит не меньше звездолета средних размеров. Убежище, увы, не императорские лаборатории.

Я кивнул:

– Хорошо. Давай приступим с завтрашнего утра, Сержант? Мне очень хочется спать.

– Как вам будет угодно, лорд. – Эрнадо снова затянулся в незримую броню этикета.

Я невольно улыбнулся:

– Как будет угодно вам, учитель. Но скажите мне лишь одно: как звать принцессу?

Эрнадо покачал головой. Сказал:

– Ты задаешь вопрос, на который нет ответа. Имя принцесса получит лишь в день свадьбы, от будущего мужа. То, как ее звали в семье, не важно… и довольно интимно.

– Понял. – Я растянулся на матрасе, заложил руки под голову. – Хорошо, Эрнадо. У меня есть еще два дня, так что придумать имя успею.

С минуту Эрнадо молчал. Потом произнес с заметным восхищением:

– Наверное, приятно быть таким наглым и самоуверенным, как ты.

– Не знаю, – пробормотал я, засыпая. – У меня не получается быть другим…

Что ж, принцессе нужно имя. А мне нужна принцесса. Остальное – мелочи, которые, самое большее, могут меня убить.

Действительно, приятно быть наглым. Хотя бы снаружи.

5. Уроки Эрнадо

Меч в руках Эрнадо описал полукруг, подныривая под мой клинок. Судорожным движением я отдернул меч, избегая столкновения. И нанес удар – по всем правилам, по боковой части клинка Эрнадо.

В последнее мгновение Эрнадо успел развернуть меч. Клинки столкнулись режущими кромками и плавно вошли друг в друга. На долю секунды мечи казались слитыми воедино, впаянными друг в друга. Затем мой меч развалился на две половинки.

А меч Эрнадо уцелел. Пожав плечами, мой инструктор нажал кнопку на эфесе. По лезвию меча пробежало белое пламя.

– Уже лучше, – подвел итог поединка Эрнадо. – Но все-таки ты убит.

Я откинул свой сломанный меч в сторону. На звякнувшую груду таких же обломков, из которых лишь один принадлежал Эрнадо.

– Почему так получилось? – спросил я, переводя дыхание. – Лезвия столкнулись под углом в девяносто градусов. Почему же сломался мой меч?

– Ты слишком долго не затачивал лезвия, – спокойно объяснил Эрнадо, снова щелкая кнопкой. – Твой меч успел затупиться от трения о воздух. Толщина клинка стала равной трем-четырем атомам. В обычных условиях это не страшно, но уж если идешь на прямое столкновение клинков… Ты заметил, как часто я затачиваю меч?

Он демонстративно надавил кнопку. Лезвие окутало белое пламя.

– Меч заточен…

Эрнадо сделал несколько выпадов, покрутил мечом над головой, со свистом рассекая воздух.

– А теперь меч затупился примерно на один атом.

Я кивнул. Взял новый меч из сложенного под ближайшим деревом арсенала. Критически осмотрел.

– Кнопка расположена неудачно. Мне приходится отвлекаться, чтобы нажать ее.

– Есть и другие модели эфеса, лорд. Там кнопка расположена прямо под пальцами. Принести такие мечи?

– Да, наверное… Хотя постой. Давай сделаем перерыв на полчаса. Я хочу пообедать.

– Есть будем вечером, лорд. С полным желудком не тренируются. Сейчас только сок и бульон.

– Хотя бы сок…

Мы устроились возле входа в бункер. Отхлебывали понемногу густой сладкий сок из узких стеклянных бокалов. Прикончив свою порцию, я отбросил стакан. Он зазвенел, покатившись по камням, но вовсе не собираясь разбиваться.

– Эрнадо, все это бесполезно. Я никогда не сравняюсь с тобой в поединке на атомарном мече. И уж тем более за два дня.

Сержант с сомнением покачал головой. Осторожно подбирая вежливые слова, сказал:

– Не надо впадать в уныние. Вы очень быстро учитесь, лорд. Уверен, что в бою один на один вы победите любого гвардейца.

– А самого Шоррэя?

– Он аристократ… если пользоваться терминологией нашей планеты. Он учился владеть одноатомником с детства.

– Выходит, шансов нет?

– Я же с самого начала предлагаю вариант с похищением, – дипломатично ответил Эрнадо.

Я вздохнул. Тоскливо посмотрел на кучу металлолома – испорченные мною за утро мечи.

– Того, что я мог достичь за пару дней, я уже достиг. Дальше тренироваться нет смысла. Лучше расскажи, какое еще оружие я смогу использовать в нейтрализующем поле.

Эрнадо поморщился, но подчинился.

– Во-первых, комбинезон. Он не способен отразить атомарный меч, но сомкнется вслед за лезвием, зарастит пробоину.

– И какой с этого прок, если лезвие вместе с комбинезоном рассечет и меня на две половинки?

– Разрез от хорошо наточенного атомарного меча так мал, что через две-три секунды неподвижности клетки тела вновь срастутся. Комбинезон затвердеет на три секунды в той области, куда пришелся удар, и обеспечит неподвижность. Конечно, все гвардейцы будут в подобных комбинезонах, но вот сам Шоррэй никогда не унизится до его применения.

– Хорошо, что он такой гордый. Я с невольным уважением посмотрел на свой комбинезон. Вот что имел в виду Эрнадо, предлагая мне деактивировать комбинезон при нашей первой, не очень-то дружественной встрече…

– Во-вторых, ядовитые газы и быстродействующие вирусы. Но это не поможет: защитными фильтрами не станут пренебрегать ни Шоррэй, ни его наемники. Фильтры защитят от всех известных токсинов.

– А если я назову химическую формулу земных ядов? – самоуверенно предложил я.

На секунду в глазах Эрнадо блеснул интерес. Затем он покачал головой:

– Вполне возможно, что единственным человеком во дворце, не имеющим газовой маски, окажется принцесса.

Я закусил губу.

– Ладно. Газы и яды отпадают. Что еще?

– Арбалеты, луки, топоры, дубины. Это все ерунда. Комбинезон отразит удар стрелы, а рукоять топора ничего не стоит перерубить мечом. Игольчатые пистолеты с ядовитыми иглами? Опять-таки, поле снизит скорость стрелы до такой, которую сможет отразить комбинезон.

– И это все?

– Все, – спокойно подтвердил Эрнадо.

– Убогая же фантазия у оружейников вашей планеты, – зло сказал я. – Мне бы неделю времени…

Похоже, я задел Эрнадо за живое. Он иронично произнес:

– А если полтора дня?

– Можно и полтора. В убежище есть инструменты?

– Малый ремонтный комплект.

– Сверло, сварочный аппарат, точильный станок в него входят?

– Да. И вдобавок пресс для термопластмассы и станок для обработки металла с компьютерным управлением.

– Отлично. Мне нужно несколько десятков дисков, диаметром десять и… скажем, полтора сантиметра, сделанных из того же металла, что и плоскостной меч.

Эрнадо смотрел на меня с неприкрытым интересом.

– Невозможно. Этот металл производят на специальных заводах. И затачивают там же.

– Тогда сделай диски из обычной тонкой стали. А на края привари кромки из лезвий сломанных мечей.

– Такой тонкий металл приварить невозможно. Он прогорит насквозь.

– Тогда приклей их! Клей для металла, надеюсь, у вас делают?

– Делают, – медленно произнес Эрнадо. В его глазах я впервые увидел не сочувствие и не иронию, а удивленное уважение.

– Хорошо. В центре больших дисков должно быть утолщение, удобное для пальцев, но не нарушающее аэродинамики. В центре маленьких – отверстие в три-четыре миллиметра.

– Твое оружие смертельно опасно и для тебя самого, – задумчиво сказал Эрнадо.

– Возможно. Для маленьких дисков необходимо еще…

– Я уже все понял, – остановил меня Эрнадо. – Работа займет часа четыре.

– Тебе помочь?

– Не надо. Вряд ли наши инструменты похожи на те, к которым ты привык. Лучше включи проектор и потренируйся.

Он скрылся в убежище. А я, вздохнув, подошел к пластиковому ящичку проектора. Надавил на клавишу воспроизведения. Прозрачный цилиндрик на панели проектора засветился. В нескольких метрах от меня возникла вполне реальная фигура в пятнистом комбинезоне. Голографический противник выглядел более чем убедительно. Особенно сейчас, когда извлекал из ножен плоскостной меч…

Я встал в основную стойку, подобрал с земли первый попавшийся клинок. Нажал кнопку, подтачивая его. Иллюзорная фигура неторопливо замахнулась. «Курс молодого бойца» начался. Я взмахнул мечом, парируя несуществующий удар.

Родись я на сто лет раньше, мне бы пришлось гораздо легче. Двадцатый век давно уже забыл о мечах и саблях. К счастью, мне приходилось учиться кен-до – японским приемам борьбы с палкой – и драке на нунчаках. Короткая палка в кендо – это, по сути, тот же меч… Мысль о нунчаках заставила меня поразмыслить и об этом оружии. Но уже через несколько секунд я понял, что с нунчаками против плоскостного меча не выстоял бы и Брюс Ли.

Эрнадо справился с работой за три с половиной часа. К этому времени я успел более или менее прилично повторить первый и второй этапы обучения и просмотреть в замедленном темпе третий и седьмой, самый высший. В седьмом этапе я старался просто запомнить наиболее опасные приемы нападения. К сожалению, безобидных приемов в седьмом не было. Самая невинная оборонительная стойка здесь превращалась в стремительную и беспощадную атаку. Поколебавшись, я стал разучивать два атакующих приема, сложных, но имеющих что-то общее с приемами кен-до. Похоже, основной принцип обучения бою на одноатомных мечах не допускал перепрыгивания с этапа на этап. В таком случае знание сложных приемов могло сбить с толку противника.

За этим занятием меня и застал Эрнадо. Он был явно поражен, но ничего не сказал. Молча поставил на землю рядом с проектором пластмассовый ящик, наполненный моими «заказами», и отошел в сторону. Внимательно посмотрев на мои движения, мягко сказал:

– Этот поворот выполняй плавнее. Меч противника уже отбит или перерублен, скорость тут ни к чему. А ты теряешь равновесие перед атакой.

Я кивнул, повторяя прием.

– Уже лучше. Хотел бы я потренировать тебя месяц-другой, – с прорезавшимся сожалением произнес Эрнадо.

– Увы, это невозможно.

– Да. Только Сеятели обладали властью над временем. Мы пока лишь подбираемся к управлению темпоральными полями.

Я молча принял к сведению, что неведомая цивилизация сумела покорить даже время. Мне это мало что давало. Выключив проектор, я склонился над принесенным Эрнадо ящиком.

Оружие оказалось лучше, чем я предполагал. Мало того, что по аэродинамике диски ничуть не уступали японским сюрикенам. Режущие кромки были собраны из таких крошечных осколков плоскостного лезвия, что казались сплошными. Вдобавок Эрнадо снабдил каждый большой диск чехлом из тонкой и, видимо, магнитной ткани. Диск лежал в нем, не касаясь стенок и не прорезая их.

– Будешь испытывать? – напряженно спросил Эрнадо.

Я посмотрел на него. И с удивлением понял, что Эрнадо боится. Незнакомое оружие, которым я предположительно умел пользоваться, внушало ему страх.

– Давай вначале ты.

– Нет уж! – Эрнадо неожиданно рассмеялся. – Я попробовал.

Он поднял правую руку, и я увидел на кисти тонкий длинный порез, покрытый прозрачной пленкой.

– Такого со мной не случалось с пятилетнего возраста. Хорошо еще, что сухожилия не задеты.

– Больно? – с сочувствием спросил я.

– Нет, абсолютно. Раны от одноатомника почти не болят… Ты еще в этом убедишься, – оптимистично добавил Эрнадо.

Я осторожно вынул диск из чехла. Он оказался достаточно тяжелым, Эрнадо правильно подобрал вес. А я ведь об этом и не подумал… Мне определенно повезло с наставником.

Сжимая диск за утолщенную середину, я отвел руку для броска. Расслабился, пытаясь представить, что держу обыкновенную, только что выточенную «звездочку». И метнул диск, целясь в тонкое деревце перед убежищем.

Деревце качнулось и упало, перерезанное в полутора метрах от земли. А диск исчез.

Я посмотрел на пальцы – целы. И спросил, сам пораженный произведенным эффектом:

– А где он?

– Полагаю, в бетонной стене убежища, – серьезно и уважительно ответил Эрнадо. – Диск не настолько тонок, чтобы пробить ее насквозь. Похоже, что этого экземпляра мы лишились.

– Все большие диски сбалансированы одинаково?

– Да.

– Тогда первая часть испытаний закончена.

Маленькие диски мы испытали вместе с Эрнадо. Технология их применения была куда проще…

– Через полгода это оружие будет известно по всей галактике, – сказал Эрнадо. – Не знаю, сколько горя это принесет…

– У меня нет другого выхода, – мрачно ответил я. – С одним мечом я буду беспомощен.

Эрнадо пожал плечами. Похоже, мои упражнения из седьмого этапа произвели впечатление даже на него.

– Больше идей у тебя нет? – спросил он.

– Пока нет.

– Я рад.

Иронией в его словах даже и не пахло.

Достав свои «цитрусовые» шарики, Эрнадо разжевал пару. Предложил и мне, но я лишь покачал головой. Тогда он достал запаянные в пленку белые таблетки. Одну такую я проглотил перед завтраком.

– Выпей. Это стимулятор памяти и психомоторной реакции. Именно он помог тебе освоиться с мечом.

Я проглотил одну таблетку. Остальные опустил в карман комбинезона. Эрнадо проводил их тревожным взглядом и предупредил:

– Вечером не пей, а то не уснешь. Завтра выпьешь пару перед акцией.

– Сегодня, Эрнадо, сегодня, – мягко поправил я. – Во дворец я отправлюсь сегодня вечером.

Эрнадо остолбенел. Потом успокаивающе, как ребенку, сказал:

– В этом нет необходимости, Серж. В запасе у нас больше суток. Время на подготовку надо использовать полностью.

– Я уверен, что так же считает и Шоррэй. Завтра ни одна живая душа не сумеет приблизиться к дворцу. Сегодня шанс еще есть.

Не знаю, почему Эрнадо не стал спорить. Возможно, принял довод, но скорее всего сыграло роль мое положение лорда.

– Это твой бой и твой выбор, – просто сказал он. – Решай сам.

6. Времени неподвластно

Сидя на корточках, я пил горячий бульон. Эрнадо, устроившись напротив, буравил меня взглядом.

– Начать объяснение? – не выдержал он наконец. – Таблетка уже действует, ты запомнишь все до последнего слова.

Я кивнул. Но прежде чем мой инструктор вымолвил хоть слово, спросил:

– Ты уверен, что мы собрали все возможное оружие? Шансов так мало, что не хочется уменьшать их из-за случайности. У меня был друг, которому стоил жизни забытый в казарме перочинный нож.

Возможно, я выбрал правильный тон. Или у Эрнадо тоже был друг, которому стоил жизни забытый в казарме ножик… Во всяком случае, он колебался лишь секунду.

– Подождите минуту, лорд, – произнес он и поднялся с места.

Допивая бульон, я смотрел, как Эрнадо растаскивал какие-то контейнеры над люком в полу. Потом нырнул в темное отверстие… Через минуту из люка показался кубический серый ящик.

– Помогите мне, лорд, – сдавленно произнес Сержант.

Вдвоем мы подняли ящик из люка, поставили на бетонный пол. Низко склонившись над серым кубом, Эрнадо принялся колдовать над сенсорной панелью на крышке. Иногда его действия сопровождались коротким мелодичным звуком. Тогда Эрнадо удовлетворенно кивал и начинал набирать следующую комбинацию.

Наконец очередное нажатие заставило ящик сыграть минорную музыкальную фразу. На крышке ящика высветился розовый прямоугольник.

– Вступительные аккорды к «Песне победителей», – довольным голосом объяснил Эрнадо. – В моей обработке.

– А я-то думал, что это «Плач по погибшим героям», – пробормотал я.

Эрнадо на мою иронию не среагировал. Он приложил правую ладонь к светящемуся прямоугольнику и замер.

Ничего не происходило.

– Проклятый порез, – с заметным облегчением произнес Эрнадо. – Похоже, сейф не откроется. Компьютер не узнает мою ладонь…

Эрнадо не договорил. Крышка сейфа дрогнула и стала подниматься.

– Мне кажется, ты огорчен совершенством своего сейфа, – с наигранным простодушием заметил я.

Эрнадо кивнул:

– Да, лорд, огорчен. Потому что здесь вовсе не перочинные ножики.

– А что же?

– Оружие Сеятелей. И пусть простят нас силы прошлого и будущего…

Я заглянул в ящик.

Изнутри сейф оказался куда меньше, чем снаружи. Похоже, стенки его способны были выдержать любой удар. Несмотря на это, места для множества странных предметов в сейфе хватало. Оружие Сеятелей не отличалось громоздкостью.

На мягкой серой обивке, выстилающей сейф изнутри, лежали прижатые тонкими прозрачными ремешками вещи, больше всего похожие на изделия скульптора-абстракциониста. Разноцветные кристаллы в спиралях из синего металла и полупрозрачные шары, наполненные мерцающей оранжевой жижей. Изогнутые трубки, любой конец которых одинаково походил как на ствол, так и на приклад, и собранные в пакет тонкие матово-белые пластинки, напоминающие веер. Пирамидки, кубики и цилиндры всех цветов и размеров…

– Это оружие? – удивленно спросил я.

– Да. Все эти предметы найдены в арсенале полуразрушенного патрульного катера Сеятелей, который миллионы лет дрейфовал в пространстве. Не спрашивай, как они попали ко мне. Я не хочу врать и не могу сказать правду.

– Но почему ты ничего о них не сказал раньше?

– Потому что я не знаю, как действует это оружие. Почти не знаю.

Эрнадо извлек из сейфа несколько предметов.

– Это то, что мне хоть немного знакомо.

На полу перед ним лежали белый веер, рубиново-красный цилиндрик и небольшой куб, разукрашенный затейливой рельефной вязью.

– У Сеятелей был странный язык… почти такой же странный, как они сами. Он очень прост, имеет небольшой запас основных слов, всего четыре предлога и три союза. Но в нем несколько тысяч уточняющих частиц, способных полностью изменить смысл слова или всего предложения.

– Ты знаешь этот язык?

– Немного…

Эрнадо поднял белый веер. Раскрыл его. Кончики пластинок замерцали бледным голубым свечением.

– Это силовой щит. Он формирует невидимое защитное поле, напоминающее по форме овал. Поле полностью отражает излучение, идущее в очень узком диапазоне волн.

– Отлично.

– Ты не понял, Серж. Щит отражает лишь очень узкий диапазон волн. Обычный лазерный пистолет полностью перекрывает его и поражает человека в верхней и нижней частях своего спектра.

– Тогда какой смысл в щите?

– Скорее всего это дуэльное оружие. Оно защищает лишь от специального дуэльного пистолета. Я, во всяком случае, думаю так.

– Глупость какая…

Я с сожалением посмотрел на складываемый веер. А Эрнадо тем временем взял красный цилиндрик. Надавил на незаметный выступ…

Из торца цилиндрика выскользнул метровый шнур слепящего белого пламени. Я невольно отшатнулся.

– Плазменный меч. Отличное оружие, куда лучше одно-атомника. Но в нейтрализующем поле не работает.

Белое пламя погасло.

Маленького кубика Эрнадо лишь коснулся кончиками пальцев.

– А это очень сильное оружие… При включении разрушает клетки человеческого мозга в радиусе двух километров. Нейтрализующим полем не подавляется. Но первым гибнет человек, применивший кубик. С таким оружием добровольцы-смертники уничтожили вторую Галактическую Крепость.

– А если сделать устройство автоматического включения? Чтобы успеть выйти из зоны поражения?

– Кубик можно включить только живой человеческой рукой. Никакие манипуляторы, даже обтянутые теплой человеческой кожей, его не запустят.

– Сеятели не были гуманоидами, – уверенно сказал я.

– Были. Просто их логика и мораль не соответствовали человеческим.

Эрнадо собрал бесполезное оружие, сложил обратно в сейф. Сухо произнес:

– Теперь ты видишь, оружие древних нам не пригодится.

С некоторым сомнением я кивнул. И заглянул в сейф, где дремали красивые смертоносные игрушки Сеятелей.

Что-то приковывало мое внимание, невольно притягивало взгляд. Что-то чистое, прозрачное, словно выточенное из горного хрусталя…

– А это что, Сержант?

Я осторожно вынул из сейфа два тонких прозрачных цилиндрика, напоминающих шестигранные стеклянные карандаши. По одной из граней шла вязь незнакомых букв.

– Не знаю, – быстро ответил Эрнадо. Слишком уж быстро… – Они никогда и нигде не использовались.

– А что на них написано?

Эрнадо взял один из цилиндриков. Всмотрелся в рельефные буквы… Почему-то мне показалось, что он прекрасно помнит смысл надписи, а сейчас лишь тянет время.

– Здесь очень двусмысленная надпись, – неохотно произнес Эрнадо. – Ее можно перевести так: «Последний козырь. Времени неподвластно».

– И что это может значить?

– Видимо, оружие настолько сильно, что использовалось лишь в крайних случаях. И в то же время абсолютно надежно, не портится ни при каких обстоятельствах. Лорд, я не советую вам брать эти… хрустальные гранаты.

– Почему?

– «Последним козырем» у Сеятелей могло быть все что угодно. Разрушение планеты, коллапсирование звезды… уничтожение всей Вселенной.

– Тогда не потребовалось бы делать две гранаты.

Я провел пальцами по холодной прозрачной грани. Хрустальный карандаш, способный перечеркнуть всю планету…

– Я возьму это.

– Не надо, лорд!

– Я возьму их, Сержант! Они станут моим последним козырем. Не ты ли говорил, что принцесса стоит смерти!

– Но не миллионов смертей!

Мы напряженно смотрели друг на друга. Потом Эрнадо отвел глаза, пробормотав:

– Не зря говорят, что оружие Сеятелей само находит себе хозяина. Как использовать эти гранаты, Серж?

– Переломить! – Я ответил автоматически, не раздумывая. Словно кто-то вложил в меня незнакомое знание.

– Вот видите, лорд… Да, все одноразовое оружие Сеятелей включается при разрушении. И не бойтесь сломать палочки случайно, они выдержат даже удар одноатомного меча. Сломать их можно лишь намеренно, да и то если они этого захотят.

Я осторожно опустил хрустальные палочки в карман комбинезона. Несколько минут мы просидели молча, не глядя друг на друга. Потом я попросил:

– Эрнадо, расскажи свой план. У меня мало времени.

– Лучше бы его не было вовсе. – Эрнадо извлек коробочку со своим стимулятором, разжевал капсулу, на этот раз не предлагая мне. Начал говорить, вначале неохотно, вяло, но постепенно увлекаясь: – План у меня один, и он достаточно безумен, чтобы удаться. Дворец располагается в горах, на маленькой площадке, окруженной отвесными пропастями. Когда-то там был горный пик под названием Клык Дракона. Потом вершину пика взорвали, сбросили вниз, а на круглой площадке диаметром в два километра выстроили дворцовый комплекс. Сообщение идет только по воздуху, хотя тренированный человек и может подняться на Сломанный Клык по склонам горы. Наверняка охрана будет ждать именно этого, ведь в радиусе двадцати километров от дворца действует нейтрализующее поле, заглушающее двигатели. Но я провел расчет, и оказалось, что предельно облегченный спортивный флаер способен спланировать к дворцу с неработающими двигателями. Ты приблизишься к границе нейтрализующего поля, поднимешься на максимальную высоту и начнешь планировать к дворцу. Садиться придется не на взлетное поле, там тебя наверняка ждут, а на крышу одного из зданий. Сбить тебя не смогут, так как поле заглушит их собственные зенитные батареи. Так что все неприятности начнутся во дворце…

– Они начнутся раньше, Эрнадо. Я не умею управлять флаером. Так же как дельтапланом или звездолетом.

Эрнадо взглянул на меня с иронией:

– В этом я не сомневаюсь, лорд. Но у флаера есть автопилот, в который будет заложена программа. Он посадит машину точно в назначенное место. А дальше все зависит от тебя. Надо пробиться во внутренние помещения дворца, найти принцессу, выбраться на взлетное поле и выкатить любой из флаеров на аварийный старт.

– Что это такое?

– Бетонная полоса, обрывающаяся в пропасть. Скатившись по аварийному старту, флаер разгонится до скорости планирования. В автопилот флаера ты вставишь программный диск, который приведет машину на базу императорских ВВС. Она располагается в горах, ниже дворца, на самой границе действия нейтрализующего поля. База разрушена, но там уцелели запасные ангары. В них возьмешь самый быстрый из военных катеров, разгонишься на аварийном старте и выйдешь за границы поля. Второй диск, который ты от меня получишь, направит катер к Храму Вселенной.

– Ты о нем ничего не говорил.

Эрнадо поморщился:

– Зачем тебе забивать голову принципами нашей религии? Достаточно знать, что в этом Храме вы с принцессой станете мужем и женой. Шоррэй не рискнет оспаривать решение Храма. И уж тем более не нападет, едва вы переступите его порог.

– На словах все гладко. А как я найду принцессу? В огромном дворце, где никогда не был!

– У тебя будет электронный целеуказатель. Вряд ли у Шоррэя хватит наглости переселить принцессу из ее комнат куда-то еще.

Я кивнул, признавая превосходство Эрнадо в знании дворцового этикета. Мысленно прокрутил все этапы «безумного» плана.

– Эрнадо, а что, если зенитные установки или боевые катера будут поджидать меня за пределами нейтрализующего поля? Ведь там ничто не помешает им сбить мой флаер.

– А это уж входит в неизбежный риск, лорд. Надеюсь, Шоррэй не берет тебя в расчет настолько, чтобы принять все меры предосторожности.

Возмущаться размерами неизбежного риска я не стал. В конце концов я сам недавно заявлял: принцесса стоит смерти. Я лишь поинтересовался:

– А что будешь делать ты, Сержант?

Он ответил не задумываясь:

– Вначале я предполагал ждать тебя у Храма. Но ты взял с собой оружие Сеятелей, а это все меняет… Я отправлюсь на своем катере к Северному хребту. Там есть крошечный частный космодром, где стоит моя прогулочная яхта. Постараюсь выйти на максимально высокую орбиту и подожду результатов.

Я давно уже понял, что Эрнадо не отправится со мной во дворец. Это был мой поединок. Но все-таки мне стало грустно.

– Ты прав. Хорошо, что в вашей армии даже сержанты имеют прогулочные ракеты. Спасибо за все, учитель.

Эрнадо отвернулся. Тихо сказал:

– Ты оказался очень способным учеником. Встань.

Я поднялся. Холодный электрический свет делал наши лица безжизненно-спокойными. Эрнадо провел рукой по моему правому плечу. Я потянулся было к нему, принимая этот жест за прощание. Но под пальцами Эрнадо в черной ткани комбинезона вдруг высветилась россыпь желтых и зеленых огоньков. Скосив глаза, я всмотрелся в непонятный узор.

– Комбинезон в порядке, – с удовлетворением сказал Эрнадо. – К тому же ты с ним уже сработался. Полетный костюм под комбинезон я сейчас тебе дам… Запомни эти огоньки. – Он указал на три желтые точки, горевшие чуть в стороне от других. – Первый – активация защиты, второй – медицинская помощь, третий – режим мускульного усиления. Включить их можно прикосновением пальца, при этом они начнут светиться зеленым.

– Хорошо.

– Таблетки стимулятора примешь, когда флаер начнет планировать. Не больше трех, а то наступит обратная реакция.

– Хорошо.

– Одноатомный меч выберешь сам. С той кнопкой, которая тебе удобнее. Но не злоупотребляй затачиванием, меч выдерживает полторы тысячи циклов, не больше.

– Я запомню.

– Возьми хороший нож, пистолет-деструктор – на всякий случай. И не забудь свои диски.

– Не забуду.

Мы смотрели друг на друга. Игрушечный лорд с планеты Земля и бывший сержант императорских войск планеты Тар.

Хороший дуэт для борьбы с армией целой планеты.

– Пойдем, надо подготовить машины, – пробурчал Эрнадо.

7. Сломанный Клык

Солнце еще не успело зайти, но небо уже стало черным. На западе полыхал всеми оттенками красного и багрового закат.

– В пустыне часто бывают пыльные бури, – поймав мой взгляд, сказал Эрнадо. – Но сюда ветер доберется не скоро.

Вход в подземный ангар, находящийся метрах в двадцати от купола, был открыт. Огромные металлические створки были задраны в небо, но толстый слой уложенной на них почвы и не собирался осыпаться. Деревья и кустарник, росшие на воротах ангара, нелепо торчали параллельно земле.

Катер Эрнадо напоминал увеличенный до десятиметрового диаметра легкоатлетический диск. Ровная серая поверхность, никаких выступов и отверстий, ни одной прозрачной детали, ни одной антенны или датчика. Все скрывалось внутри.

Рядом с этим металлическим монстром, военное предназначение которого не вызывало сомнений, мой флаер казался игрушкой. Прозрачная сигара с куцыми крылышками из белого пластика. Очертаниями он больше всего походил на американский «Спитфайр», тот самый, который летчики прозвали летающим гробом. Но меня смущала даже не эта аналогия. Сквозь прозрачный корпус была видна вся начинка флаера, и у меня сложилось нехорошее впечатление, что кресло пилота расположено прямо над топливным баком.

– Если флаер заденут и горючее вспыхнет, я неплохо поджарюсь, – высказал я жутковатое предположение.

– Если в тебя попадут, ты поджаришься раньше, чем вспыхнет горючее, – утешил Эрнадо. – Хорошо запомнил, как включать автопилот?

– Да.

– Бери программы. – Он протянул мне два маленьких прозрачных диска размером со старый юбилейный рубль. На одном была размашисто написана красным единица, на другом – двойка.

– Эти художества не помешают?

– Ни в коем случае.

Эрнадо надел комбинезон, похожий на мой, а поверх накинул плащ. Меч свисал с пояса.

Свои мечи – поколебавшись, я решил взять два, – я закрепил на спине, на японский манер. Если Эрнадо и удивило такое новшество, то он этого не показал. Лишь посоветовал мне не отрезать голову, доставая через плечо собственный клинок.

– Стартуем? Тебе лучше бы попасть во дворец до темноты.

Я молча протянул ему руку. «Последнее рукопожатие», – мелькнула в голове непрошеная мысль. Пожав ладонь, Эрнадо хлопнул меня по плечу. «Последнее напутствие», – продолжало паниковать подсознание. Я подошел к флаеру, откинул прозрачный колпак кабины. Уселся в мягкое упругое кресло. На катапульту не было даже намека, да и парашюта пилоту не полагалось. На выгнутом подковой пульте светились индикаторы незнакомых приборов. Заходящее солнце отражалось в мутных зеркалах отключенных экранов. «Последний закат», – пискнуло подсознание и угомонилось.

– Включай автопилот, – донесся из подголовника голос Эрнадо.

Я коснулся желтой пластины в центре пульта, и по программному диску заскользили радужные блики.

Одновременно колпак кабины плавно опустился над моей головой. Щелкнули замки. Кресло слегка опустилось, опрокидывая меня на спину. Я с удивлением понял, что спинка кресла образовала рельефные выемки для мечей – те почти не ощущались.

– Ты уже летишь, Серж.

Повернув голову, я увидел, как уплывают вниз деревья, раскрытые двери ангара, катер Эрнадо. Но вот катер начал увеличиваться – он стрелой поднимался вверх, догоняя меня.

Не ощущалось ни вибрации, ни шума работающих двигателей. Едва уловимый гул – и тот на грани слышимости, незаметный уже через пару секунд. Но вот добавился новый звук – свист рассекаемого воздуха. Земля стремительно ушла вниз, меня вжало в кресло. Флаер переходил в горизонтальный полет.

Диск держался рядом как приклеенный. С невольным уважением я подумал, что Эрнадо ведет его без всякого автопилота.

– Еще раз удачи, лорд, – услышал я голос Сержанта.

– Еще раз спасибо, учитель.

Диск слегка наклонился и скользнул в сторону. Через мгновение он уже растворился в небе.

Я остался один.

Флаер несся на запад, прямо на опускающийся солнечный диск. Полет должен был занять около часа. Потом я окажусь во дворце… если меня не собьют раньше.

Впервые с тех пор как я очутился под темным небом чужой планеты, меня охватила растерянность.

Действительно, понимаю ли я, что делаю? Зачем ввязался в немыслимую авантюру, зачем отправился на верную гибель? Один, с незнакомым оружием, против тысяч обученных профессионалов. Что тянет меня на смерть? Абстрактная справедливость? Но кто его знает, что лучше – правитель с неприятным именем Шоррэй или императорская династия Таров. Жажда власти? Неограниченная королевская власть над целой планетой – это, конечно, заманчиво. Но шансов получить ее у меня не больше, чем у кролика выстлать свою нору лисьими шкурами.

Что же тогда?

Принцесса?

Девочка из детской мечты?

А любит ли она меня? Она позвала – но не на турнир претендентов, пусть даже и в качестве шута, экзотической диковины. Позвала на смерть, на поединок с армией оккупантов. Позвала, чтобы использовать до конца все возможности к сопротивлению. Так выгребают из карманов мелочь, расплачиваясь с неумолимым кредитором. Авось и хватит, вдруг да и блеснут среди медяков серебряные монетки. А в крайнем случае все увидят – ты банкрот… Так и я. Вдруг сумею совершить чудо. А если не повезет – все уверятся, что принцесса боролась до конца.

Я тупо смотрел на заходящее солнце. На черное чужое небо. На незнакомые узоры созвездий – флаер уже успел подняться в стратосферу. И вдруг понял – плевать я хотел на доводы рассудка. Принцесса позвала – и я пришел. Потому что не было в моей жизни ничего лучшего, чем тот вечерний парк и немыслимый вопрос: «В тебя можно влюбиться?» Не было схватки справедливее и настоящее той, с тремя пьяными оболтусами, пусть даже и таился в темноте взвод инопланетных солдат с плоскостными мечами на изготовку. Никто и никогда не касался моего израненного лица, стирая с него кровь и боль нежданной победы. Она любила меня в тот вечер, принцесса с далекой планеты, которую первый раз защищали не из-за того, что она принцесса. Позвав меня, она вспомнила тот миг.

А я любил ее всегда.

* * *

Радара, в земном понимании этого слова, флаер не имел. Вместо него был видеокуб – висящее справа от пульта голографическое изображение пролетаемого района. В туманном полуметровом кубике висела ярко-зеленая точка – мой флаер. Под ней медленно проплывала холмистая поверхность планеты – я приближался к горам.

Вначале я увидел нейтрализующее поле. В голубизну видеокуба стала вползать розовая полусфера, плавно поднимающаяся над горами. Я невольно посмотрел вперед – и конечно же ничего не увидел. Поле было заметно только датчикам флаера. Я наблюдал лишь тянущиеся в небо горы, поблескивающие кое-где зеркальцами ледников, укутанные жиденькими полотнищами тумана. А розовая полусфера в видеокубе росла, флаер приближался к ее границе, которая становилась все круче и круче, перечеркивала мой путь. Через две-три минуты машина войдет в нейтрализующее поле. В видеокуб уже вплывала гора с обрубленной вершиной, с золотистыми точками строений на рукотворном плато. Сломанный Клык, резиденция императора и дом принцессы…

Красные точки вспыхнули в видеокубе не слишком неожиданно для меня. В отличие от Эрнадо я был уверен в существовании охраны, и стремительно поднимавшиеся со склонов гор летательные аппараты не вызвали ни малейшего удивления. Странно только, что они не появились раньше.

– Пилот флаера, приближающегося к зоне защиты дворца! – Голос в подголовнике кресла заставил меня вздрогнуть. Переговоров я почему-то не ожидал. – Немедленно остановитесь, иначе будете уничтожены!

Не знаю уж почему, но мне показалось, что говорящий очень молод. Какая-то робость и одновременно желание выслужиться угадывались в его внешне бесстрастном голосе.

– У меня важная информация для правителя Шоррэя, – стараясь казаться спокойным, произнес я. И добавил, повинуясь наивному желанию заморочить врагам головы: – Информация касается оружия Сеятелей. Я везу образцы.

В принципе я не слишком-то и соврал… Пока длилась секундная пауза, я заметил еще одну красную точку, приближающуюся к границе поля. Подкрепление?

– Пилот флаера! Сообщите пароль и код входа!

А рискнут ли они сбивать флаер с образцами оружия Сеятелей?

– Сейчас сообщу. Подождите…

Мне оставалась какая-то минута до входа в поле, а там меня уже не достанет никакое оружие. Вот только за минуту меня могли сбить раз шестьдесят, а то и больше…

– Эй, вы! – Знакомый голос заставил меня вновь взглянуть на видеокуб. Одинокая красная точка неслась к границе нейтрализующего поля. – Никакое оружие Сеятелей вам не поможет! Принцесса моя!

Патрульные катера так стремительно отвернули от меня и пошли на перехват, словно перегрузок для них не существовало. А знакомый голос продолжал бесшабашно, с насмешливым вызовом:

– Попробуйте-ка меня достать! Принцесса стоит смерти!..

Последние слова предназначались для меня. Но я узнал Эрнадо и так.

– Спасибо, учитель, – прошептал я, глядя, как сближаются патрульные катера и одинокая машина Эрнадо. Я не смел тебя об этом просить. Это твой выбор и твой бой.

И тут динамики ожили снова. Почему-то я сразу понял, кому принадлежит этот незнакомый голос. Спокойный, совсем не властный, скорее покровительственный. Таким тоном говорят с прихожанами уверенные в своей непогрешимости священники.

– Сбивайте флаер, болваны! Катер не сможет планировать до дворца, он лишь приманка!

Видеокуб полыхнул желтым. От каждого патрульного катера в мою сторону ударили светящиеся ниточки лазерных лучей. Но было уже поздно. Плавный изгиб куполообразного поля прикрывал меня от патрульных. Коснувшись розовой полусферы, лазерные лучи гасли.

Еще через мгновение слабый гул двигателей смолк. Флаер чуть вздрогнул, накренился. Его короткие крылья стали удлиняться, превращая машину в тяжелый, неуклюжий, но все-таки планер.

За флаером потянулся радужный шлейф – программа включила слив топлива. Я достал из кармана три таблетки стимулятора.

– Первый раунд за тобой, лорд с планеты Земля, – мягко сказал Шоррэй. – Ты ухитрился меня заинтересовать, поздравляю. Теперь тебя постараются убить сразу.

Я не ответил. Лучший способ вывести противника из равновесия – не реагировать на его оскорбления.

Флаер снижался – быстро, неотвратимо, как подбитый истребитель. Стелющийся позади хвост топлива довершал картину. Взглянув на видеокуб, я увидел, что несколько патрульных катеров вошли вслед за мной в нейтрализующее поле в тщетной попытке догнать и таранить хрупкий флаер. Однако их масса делала задачу практически невыполнимой, катера сразу оказались гораздо ниже меня. Теперь их ждала посадка на скалы с неработающими двигателями… А за границей нейтрализующего поля кипел воздушный бой. Красные точки катеров, желтые иглы лазерных разрядов, черная пыль «электронной мошкары» кружились в каком-то немыслимом калейдоскопическом танце. Уже две машины падали вниз – одна неторопливо разваливалась на куски, вокруг другой бурлила смертоносная черная морось. Но бой не утихал, и я с облегчением подумал, что Эрнадо еще жив.

А впереди вырастал Сломанный Клык.

Я видел его в последних лучах заходящего солнца, в стремительном полете, больше похожем на падение. Крутые склоны местами покрывал снег, кое-где щетинились темно-бурые рощицы словно притиснутых к камням, колючих даже на вид деревьев. Но там, где начиналось плоскогорье, картина менялась. Вершина утопала в нежно-зеленых садах, цветущих белыми и красными цветами. Видимо, почва и воздух на плато подогревались, иного объяснения такому разительному контрасту не было. А среди садов ажурными арками, тонкими высокими башнями, кружевными мостами, исполинскими террасами вставал дворец императора Тара.

Найти аналогию тому, что я видел, было трудно. Разве что взять самые великолепные земные дворцы и соборы, построить их не из мрамора и гранита, а из розового, сиреневого, голубого, прозрачно-желтого камня, соединить между собой так, чтобы все разнообразие стилей плавно переходило друг в друга.

Флаер падал – назвать стремительный спуск посадкой не поворачивался язык – на конусообразное здание, уступами поднимающееся на стометровую высоту. Оно казалось сложенным из беспорядочно чередующихся голубых и сиреневых каменных блоков. Стекла в широких окнах отливали синевой. На плоской крыше беспорядочно высились грубо вытесанные каменные скульптуры, изображающие людей и незнакомых животных. Посреди росло низкое и непомерно широкое дерево, размеры которого наводили на мысль о преклонном возрасте. Когда до крыши оставалось несколько метров, я разглядел, что она покрыта ровным слоем чистого белого песка.

Крылья флаера дернулись и неестественно вывернулись вниз. Смысл этого я понял через мгновение, когда тело опоясал неизвестно откуда взявшийся эластичный ремень, а ударившиеся о крышу крылья начали сминаться, гася энергию падения. Меня несколько раз тряхнуло, но гораздо слабее, чем могло бы без всей этой аварийной амортизации. Странное неприятие парашютов не мешало создателям флаера позаботиться о безопасности пилота.

Едва флаер замер, как кресло разжалось, выпуская меня. Одновременно с легким хлопком отвалился колпак кабины. Я привстал и выпрыгнул с двухметровой высоты – флаер стоял на сложившихся гармошкой, но так до конца и не сломавшихся крыльях. Ноги по щиколотку ушли в мягкий песок.

Я крутанулся на месте, осматриваясь. Каменные скульптуры высились в полутьме, словно уснувшие великаны. Тихо шелестела листва на дереве. Редкие порывы ветра казались обжигающе холодными – слой теплого воздуха над крышей дворца был очень тонок, и временами сюда доносилось холодное дыхание гор.

Целеуказатель – широкий браслет на правом запястье – шевельнулся и прошептал: «Вперед». Спуск с крыши был, очевидно, где-то вблизи огромного дерева.

Но спокойно дойти до него мне не дали.

Из-за уродливой скульптуры, изображающей человека в развевающемся плаще, молча вышли двое. В таких же, как у меня, черных комбинезонах. С обнаженными мечами в руках и бесполезными пистолетами на поясе.

Коснувшись плеча, я активировал комбинезон. Противники, похоже, сделали это раньше.

– Бросайте оружие, лорд, – повелительно крикнул один из гвардейцев. – Если вы не станете сопротивляться, вам сохранят жизнь.

– Устаревшая информация, ребята. Шоррэй приказал не брать меня в плен.

Гвардейцы переглянулись:

– Тем хуже для вас, лорд.

По лезвиям их мечей пробежало белое затачивающее пламя.

Меньше всего хотел я сейчас состязаться с ними в фехтовании. И не потому, что боялся поединка. У меня, если верить Эрнадо, были шансы победить и двоих, и троих гвардейцев. Но с каждой секундой я терял свой главный козырь – внезапность… Из кобуры на поясе я достал пистолет – слегка переделанный Эрнадо газовый игломет.

Лица моих противников мгновенно закрыли, выскользнув из комбинезонов, тонкие прозрачные щитки. Затем гвардейцы рванулись вперед. Конечно же пистолет в моих руках их не пугал: лазерное и деструкторное оружие в нейтрализующем поле не действует, отравленные стрелы игольчатого пистолета не способны пробить активированный защитный комбинезон.

Я нажал на спуск.

Крошечный титановый диск с плоскостными наклейками по краям скользнул из магнитного магазина в ствол. Сжатая до пяти атмосфер углекислота толкнула поршень, и маленькая одноатомная фреза отправилась в полет. Прежде чем достичь цели, бешено вращающийся диск успел затупиться до молекулярной толщины. Но это не имело принципиального значения.

Гвардеец, оказавшийся ко мне ближе, вскрикнул и схватился за грудь, куда впился крошечный снаряд. Его активированный комбинезон мгновенно зарастил пробитое отверстие, напрягся, стягивая рану. Но то, что было спасительно при ударе плоскостным мечом, не могло помочь сейчас. Титановый диск не был сбалансирован. Войдя в тело, он развернулся и отправился в беспорядочное, смертоносное путешествие сквозь мышцы, сосуды и жизненно важные органы.

Мне доводилось видеть, как быстро умирают люди, раненные пулей со смещенным центром тяжести. Плоскостной диск убивал еще стремительнее.

Гвардеец как подкошенный повалился на песок. Из открытого в беззвучном крике рта плеснула на прозрачный щиток темная кровь.

Я направил пистолет на его товарища. Тот замер, переводя взгляд с меня на убитого и обратно. Случившееся было для него необъяснимо. В нейтрализующем поле пистолеты не убивали, не могли убивать.

– Зря вы пришли на эту планету, – произнес я, нажимая на спуск.

Второе тело упало на песок. Врагов в тылу не оставляют.

Зря они пришли на эту планету. А я – нет. Принцесса стоит смерти.

– Вперед, – скомандовал целеуказатель. – Вперед.

Часть вторая

Принцесса

1. Похищение

Мне приходилось убивать и на Земле. С восемнадцати до двадцати, в тот странный возраст, когда государство дает в руки оружие, но еще не позволяет покупать водку, я служил в десантных частях. В огромной, до зубов вооруженной армии государства, которого уже не было…

Нас швыряли туда, где здание империи рушилось слишком уж быстро, рискуя придавить жителей верхних этажей. А иногда, очень редко, туда, где излишне резво принимались вешать «квартирантов» коренные обитатели маленьких суверенных трущоб.

Я не знаю, сколько румынских волонтеров, пытавшихся форсировать Днестр, полегло под пулями моего автомата. И до сих пор подозреваю, что в закавказских боях все мои выстрелы прошли мимо цели. Но с той страшной ночи в Бендерах, когда я впервые поймал в прицел бегущие с оружием на изготовку фигуры, странное нечеловеческое умение вошло в мою кровь.

Умение убивать… Умение забыть, что твои враги – такие же люди, как ты, со своей правдой и своей верой, скованные железными оковами приказа или стальными цепями фанатизма. Умение представить своих врагов нелюдями, выродками, инопланетными захватчиками – кем угодно, но не своими братьями по крови, живущими на той же Земле и под тем же небом.

Убитые мною гвардейцы не были землянами. И назвать их инопланетной нелюдью было проще простого. Но почему-то я не мог это сделать, и сердце безумно стучало в груди, когда я проходил мимо неподвижных тел.

Первый раз в жизни я убил не по приказу. Два человека умерли потому, что я посмел полюбить принцессу.

Неужели любовь всегда стоит смерти?

Я бежал вниз по широкой лестнице, по прозрачным шершавым ступеням, светящимся под моими ногами. На бирюзовых стенах висели картины, которые не было времени рассматривать. За прикрытыми дверями могли скрываться лифты, которые не было времени искать. «Вниз, вниз», – шелестел целеуказатель.

Вниз.

Лестница закончилась в круглом зале, где колонны черного дерева поддерживали прозрачный купол потолка. Сквозь купол светило солнце, давно уже скрывшееся за горизонтом.

– Налево…

Высокая деревянная дверь была закрыта. Потемневшие от времени створки покрывала ажурная резьба.

– Вперед…

Я вытащил из ножен меч. Двумя ударами рассек петли. Толкнул дверь – она тяжело упала вперед. Узкий полутемный коридор. Борющиеся со мглой факелы на стенах – наверняка фальшивые, несмотря на сладкий запах смолистого дерева. И неподвижные фигуры в конце коридора.

– Вперед…

Я вытащил из чехла плоскостной диск. Крикнул:

– Прочь! Я не хочу вас убивать!

Ответом мне была ослепительная вспышка затачиваемых мечей.

Метнув диск, я снял с пояса еще два. Но они не понадобились. Вояки Шоррэя не собирались изображать живые мишени в импровизированном тире. Хлопнули открывшиеся в стенах двери, и гвардейцы, подхватив убитого, исчезли. Я побежал по коридору. Он оканчивался еще одной изукрашенной резьбой дверью.

– Запасной выход из гостевого зала принцессы, – сообщил целеуказатель.

Почему-то я не стал рубить эту дверь. Коснувшись управляющих сенсоров, я включил в комбинезоне режим мускульного усиления, навалился плечом…

Толстое дерево треснуло, словно гнилая фанера. Покосившаяся дверь распахнулась.

Я переложил меч в левую руку и вошел.

Гостевой зал принцессы оказался небольшим. Двадцать на тридцать метров, а то и меньше. Невысокий потолок, стены в панелях темного дерева. Факелы. Самые обычные узкие окна, в которые не заглядывало фальшивое солнце. Длинные багровые шторы. А в центре зала – странная светящаяся скульптура, напоминающая мгновенно застывший фонтан. Не то ледяные, не то хрустальные струи, мерцающие мягким оранжевым светом.

Я медленно обошел оригинальный светильник. Других дверей из зала видно не было. И целеуказатель молчал. Куда же теперь идти?

Прислонившись спиной к огромной мраморной чаше «фонтана», я растерянно огляделся. И застыл, увидев неподвижную фигурку у окна.

Она стояла совсем неподвижно, в темно-красном платье, сливающемся со шторами. Вот почему я не заметил ее раньше. Только бледные искорки бриллиантов поблескивали на платье, на тонких обнаженных руках, на распущенных, схваченных золотой диадемой волосах.

Девочка выросла.

Принцесса стала взрослой.

Мы молча смотрели друг на друга. Казалось, принцесса ищет во мне знакомые черты – ее лицо было напряженным, вспоминающим. Потом оно расслабилось.

– Гвардейцы Шоррэя стали позволять себе слишком многое, – мягким, но властным голосом произнесла она. – Пошел вон.

Проклятый трофейный комбинезон…

Я стащил с головы тонкую ткань капюшона. Пригладил ладонью волосы. И сказал:

– В меня можно влюбиться, принцесса.

Она подошла ко мне ближе. Медленно, словно готовясь отпрянуть в любую секунду.

Я не ждала тебя сегодня…

– Вот и Шоррэй не ждал тоже.

– Я верила, что ты пробьешься.

– Ты позвала, принцесса. Я пришел.

Темно-синие глаза на овальном, покрытом мягким загаром лице. Каштановые волосы, укрывающие обнаженные плечи. Грустная улыбка.

Я узнал тебя сразу, принцесса. А ты меня – нет. И вовсе не из-за черного вражеского комбинезона.

– У тебя есть план действий?

– Иначе я не добрался бы до дворца, принцесса.

– Сколько у нас времени?

Я позволил себе улыбнуться:

– Минус одна минута.

– Значит, будет минус две. Я должна собраться.

В длинном, до пола, облегающем платье далеко не убежишь.

Я понимающе кивнул. А принцесса протянула руку:

– Нож.

Отстегнув с пояса кинжал, я осторожно, рукоятью вперед, подал его. Не повышая голоса, принцесса произнесла:

– Дила, костюм для фехтования. Сейчас же.

Быстрым движением она вспорола бархатную ткань платья. Коротко сказала:

– Отвернись. Его слишком долго снимать.

Повернувшись к светящемуся фонтану, я положил ладонь на рукоять пистолета. В любую секунду сюда могли ворваться… За моей спиной шуршала падающая на пол материя. Происходящее казалось бредом, сценой из спектакля абсурда.

Одна из деревянных панелей стены бесшумно повернулась, и из темноты вышла девочка лет семи с большим оранжевым пакетом в руках. Неприязненно посмотрела на меня, увидела принцессу за моей спиной – и слабо вскрикнула.

– Не время для этикета, Дила, – тихо сказала принцесса. – Помоги мне одеться.

Но…

– Это лорд с планеты Земля, мой жених. Быстрее, Дила!

Девочка скользнула мимо, на ходу доставая из пакета комбинезон – похожий на мой, но меньшего размера и оранжевый.

Минуту за моей спиной шла тихая возня. Потом принцесса крикнула:

– Лорд!

В ее голосе смешались ужас и отчаяние. Я повернулся, но все же недостаточно быстро.

Полуодетая принцесса торопливо застегивала комбинезон. Сквозь прорезь золотилось обнаженное тело. А из открывшихся в стене дверей выскакивали черные фигуры с плоскостными мечами в руках. В глазах рябило от затачивающих вспышек. Прежде чем я успел среагировать, один из гвардейцев взмахнул рукой, и в мое плечо вонзился нож.

Эрнадо не упоминал про плоскостные ножи. Но они существовали – один из них сейчас медленно вываливался из моей раны. Плечо словно сжали тисками – комбинезон затвердел, сковывая пораженное место.

Не было времени, чтобы подумать о боли, оценить серьезность раны. Я надавил на спуск пистолета и описал стволом короткую дугу.

Веер серебристых дисков накрыл атакующую цепь. Воздух наполнился хором дрожащих от боли голосов. Несколько гвардейцев упали, но пятеро, перепрыгивая через раненых и убитых, ринулись вперед.

Я снова выстрелил. Пистолет выплюнул плоскостной диск, и еще один из гвардейцев умер. Беззвучно – диск вошел ему в лицо.

Но следующего выстрела не последовало. Обойма кончилась, пистолет превратился в бесполезный кусок металла. Перезаряжать его не было времени.

Правой рукой я выхватил из-за спины меч. Попытался достать второй – и не смог. Боль в раненом плече была несильной, но комбинезон все еще сковывал движения.

Следующие секунды превратились в калейдоскоп сменяющих друг друга ударов и обманных движений. Я отступал под слаженным напором четырех вооруженных профессионалов.

Наверное, лишь растерянность от гибели товарищей помешала им прикончить меня в первые же секунды боя. Простейшим приемом мне удалось обрубить меч особенно рьяно нападавшему гвардейцу и слегка задеть кисть другому. Но даже это не вывело их из строя полностью. Вскоре я уже прижимался спиной к стене, отчаянно парируя удары.

Помощь пришла неожиданно. Оттеснив меня от принцессы и Дилы, гвардейцы, похоже, забыли об их существовании. И зря.

Подхватив с пола меч одного из убитых, принцесса атаковала гвардейцев с тыла. Первый же удар оказался гибельным для раненного мной гвардейца. Каким-то уголком сознания я заметил, что принцесса ударила его нарочито незаточенным мечом, достаточно острым, чтобы рассечь комбинезон, но слишком толстым, чтобы рассеченные ткани могли срастись. Воспользовавшись секундным замешательством, я прикончил еще двоих, используя такой же затупленный меч. Последнему, пытавшемуся ретироваться, принцесса метнула в спину выпавший из моей раны кинжал. Заплетающимся шагом, с торчащей между лопаток рукоятью ножа, гвардеец выбежал или, вернее, проковылял в дверь.

Дила сжалась в комочек, закрывая лицо руками. Среди изуродованных, неподвижных тел слабо стонали двое или трое раненых. Мы с принцессой молча смотрели друг на друга. В ярко-оранжевом комбинезоне, с плоскостным мечом в руках, принцесса ничем не походила на недавнюю девушку в длинном бальном платье. Впрочем, на девчонку из ночного парка она походила еще меньше.

– Как ты смог их всех убить? – спросила наконец принцесса.

– Пистолет стреляет плоскостными дисками.

– Я не слышала о таком оружии.

– Это мое… изобретение.

– В тебя действительно стоило влюбиться. – На губах принцессы вдруг дрогнула знакомая улыбка. Словно не было вокруг мертвых врагов, словно не могли вот-вот появиться живые. – Как твоя рука?

В плече тлела ноющая боль. Но мышцы двигались, я снова владел левой рукой.

– Не время думать о ней, принцесса.

– Ты прав. Куда мы должны выбираться?

– На взлетные полосы.

В синих глазах мелькнуло удивление.

– Поле продолжает действовать, мы не сможем взлететь.

– Я знаю.

– Хорошо. – Принцесса пожала плечами. И произнесла, обращаясь уже явно не ко мне: – Всем, кто предан Тару. Всем, кто… – она запнулась, но продолжила: – остался верен императору. Я ухожу из дворца с земным лордом, моим законным женихом. Все, кто может помочь нам, – помогите. Речевой коммуникатор – самоуничтожение.

Под самым потолком вспыхнула и рассыпалась часть деревянной панели.

– Слуги сделают все, что в их силах, – пояснила принцесса. – Но вызвать их снова я не смогу. Командный коммутатор был настроен на мой голос, нас могли выследить с пульта, пришлось его уничтожить. Идите за мной, лорд.

Мы прошли мимо плачущей Дилы, и принцесса отрывисто сказала:

– Приказ относится и к тебе. Добей раненых и задержи тех, кто придет следом.

Словно бы извиняясь, она добавила:

– Ей редко доводилось видеть смерть. Но она предана только мне и умеет убивать. Шоррэй пожалеет, что оставил живыми моих слуг.

У меня заныло в груди. Нельзя так посылать на смерть людей. Никому не дано такого права.

Даже принцессе.

Она что-то сделала с одним из факелов, открыв еще одну потайную дверь. Пояснила:

– Это самый короткий и безопасный путь. Можешь бежать?

Я кивнул. И мы побежали по коридорам, неотличимо одинаковым, все с теми же фальшивыми факелами. На ходу я перезарядил пистолет второй и последней обоймой. Следовало изготовить больше маленьких дисков, но кто мог знать, что они окажутся столь эффективными…

Принцесса бежала так, словно ей вовсе не мешал плоскостной меч в руках. Повесить его на пояс без ножен было невозможно.

– Тебя шокировал мой приказ? – неожиданно спросила принцесса.

– Да, – коротко ответил я. Появился заметный уклон вниз, бежать стало легче.

– Сражаться за меня – их долг, – твердо сказала принцесса. – Не ты один готов рискнуть жизнью. Знаешь, у нас есть пословица…

– Знаю, – резко оборвал я. – Принцесса стоит смерти.

– Ты не согласен с этим?

– Нет, – неожиданно для самого себя ответил я. – Конечно же нет.

Мы не сговариваясь остановились. Принцесса тихо спросила:

– Так почему же ты здесь, лорд? Почему ты пришел?

– Потому что любовь стоит смерти, – переводя дыхание, ответил я. – Потому что я люблю тебя.

Взяв девушку за плечи, я привлек ее к себе. Посмотрел в глаза. Сказал, чувствуя, что говорю лишнее, но остановиться уже не могу:

– А может быть, я люблю не тебя. Ту девчонку, которая спросила, можно ли в меня влюбиться. Которая еще не умела приказывать ребенку добить раненых. Которая назвала меня сильным и смелым – и заставила стать таким. Вот эту девчонку, которая еще живет в тебе, я и спасаю. Ради нее могу умереть…

Я поцеловал ее в плотно сжатые губы. Одним касанием – так целуют спящих. И на мгновение ее лицо дрогнуло, расслабилось, становясь лицом испуганной девочки из ночного парка. Лишь на мгновение…

– Нам надо спешить, принцесса, – задыхаясь от рвущихся из горла слов, сказал я. – Надо спешить.

И мы побежали дальше – не говоря ни слова, словно забыв происшедшее. Она по-прежнему была девушкой моей мечты – принцесса из чужого, далекого мира. И никто не виноват, что моя мечта не совпала с реальностью.

Коридор заканчивался широкой металлической дверью. На ее стыке с косяком виднелись грубые следы сварки. Там, где раньше был замок, осталось черное выжженное пятно.

– Руби, – приказала принцесса.

Я поднял плоскостной меч и четырьмя ударами взломал дверь.

2. Аварийный старт

Снаружи было темно. Лишь шелест деревьев да мягкая трава под ногами подсказывали, что мы вышли в сад.

– Почему не горят фонари? – спросил я, озираясь. – Шоррэю следовало бы включить все, что только способно светиться.

Я не зря отдавала приказ, – сухо ответила принцесса. – Кто-то из слуг сумел отключить энергостанцию.

Она вдруг подалась ко мне, крепко стиснула руку. И совсем уже другим, извиняющимся голосом сказала:

– Глупо, конечно… Но я с детства боюсь темноты. Извини.

– Все нормально. – Я сжал ее ладонь. – Куда нам идти?

– Направо…

Глаза медленно привыкали, я видел уже и деревья, и темную, мертвую громаду дворца. Лишь где-то вдалеке, на самом краю плато, тянулись в небо красные отблески огня.

– Пожар, – спокойно сказала принцесса. – Не самое удачное место – там расположены архивы и библиотека. Но все равно, пусть горит.

Мы шли через сад быстро, но стараясь не шуметь. Несколько раз натыкались на посыпанные песком дорожки, но принцесса упорно сворачивала с них.

– Не заблудимся? – тихо спросил я.

– В этом саду прошло все мое детство.

И на неуловимо короткий миг голос принцессы снова стал знакомым, прежним, тем голосом, что попросил меня ждать, пока она вырастет. Может быть, под этими деревьями и гуляла девочка, вернувшаяся из короткого путешествия на планету Земля.

Деревья расступились, и мы вышли к забору. Низенькому, декоративному, из ажурной металлической решетки, едва достающей мне до пояса. За ним тянулось ровное гладкое поле, покрытое то ли бетоном, то ли оплавленным камнем. Скорее последнее – видимо, это было основание плато, которое в других местах засыпали плодородной почвой.

Присев у ограды, я вгляделся в темноту. На взлетном поле в кажущемся беспорядке застыли диски боевых катеров и легкие, полупрозрачные тени флаеров. Ротозеи, даже не потрудились убрать машины в ангары… Надеются на нейтрализующее поле.

– Принцесса, где расположен аварийный старт? – негромко спросил я.

Мне показалось, что принцесса вздрогнула.

– Ты собираешься воспользоваться им?

– Другого пути нет.

– За ангарами… Лорд, я не помню, чтобы кто-то, кроме профессиональных пилотов, рискнул стартовать таким путем.

Я не стал спорить, просто перемахнул через забор.

– Пойдемте, принцесса.

Она перепрыгнула следом, не коснувшись моей заботливо протянутой руки. Попросила почти жалобно:

– Лорд, можно воспользоваться туннелями, ведущими на равнину. Там будет охрана, но…

Я молча пошел вперед. Невежливо спорить с девушкой, тем более с принцессой. Проще не оставить для нее возможности выбора.

Ангары были скрыты где-то в глубине скалы. Наружу выходили лишь маленькие бетонные купола лифтовых шахт. Всегда любил округлые здания – они исключают нападение из-за угла. Впрочем, засады здесь не оказалось. Лишь один-единственный часовой, привалившийся спиной к нагретой за день стене купола.

Я заметил его первым. Остановился, прикинул расстояние – для прицельного выстрела из пистолета слишком далеко. Вытащил из чехла плоскостной диск и метнул его, почти уверенный в успехе.

На этот раз глазомер меня подвел: диск вошел бы в бетонную стену в нескольких сантиметрах от головы часового. Вот только тот уже поворачивался, выхватывая из ножен меч и поднимая руку к плечу, чтобы активировать комбинезон.

Иногда скверно иметь хороший слух – часовой сам шагнул навстречу летящему диску. Плоскостное лезвие обезглавило его быстрее самого искусного палача. Тело сделало еще несколько шагов и рухнуло. Отсеченная голова покатилась к нашим ногам.

Меня замутило. А принцесса, выронив меч, вцепилась в мои плечи и закричала. Он давно уже рвался из ее груди, этот крик. С того самого дня, когда на турнире женихов победил Шоррэй. С того часа, когда планета была захвачена его войсками. С той минуты, когда в гостевом зале разыгралось кровавое побоище. С той секунды, когда она узнала, что нам придется пройти через неведомый мне ужас аварийного старта.

Она плакала, прижавшись к моему плечу, – повелительница целой планеты, умеющая посылать на смерть тысячи людей, но никогда не видевшая настоящей смерти. Не той, которая приходит в честном поединке на плоскостных мечах, когда самые страшные раны скрываются под мгновенно зарастающими комбинезонами. Такая смерть была привычной в ее мире – прячущаяся под чистыми одеждами, фальшивая, как факелы на стенах. На плоскостных мечах никогда не оставалось даже капли крови.

А теперь смерть предстала перед ней в своем истинном облике, с хлещущей из перебитых артерий кровью. Может быть, она была первой из принцесс, увидевшей, чего она стоит.

Я обнял ее, по-настоящему, мягко и сильно, забывая и про боль в раненом плече, и про неумолимо уходящее время. Прошептал, зарываясь лицом в мягкие волосы:

– Он убил бы нас, если бы смог, принцесса. Не стоит его жалеть.

– Но так не убивают…

– Он умер сразу. Он не успел ничего почувствовать.

Принцесса помолчала. Потом сказала, высвобождаясь из моих рук:

– Это пройдет, сейчас пройдет. Я веду себя как истеричка, мне стыдно за себя…

– А я стал гордиться тобой, принцесса.

Стараясь не смотреть вниз, принцесса прошла мимо мертвого тела. Махнула рукой:

– Вот он, аварийный старт. Наверное, его и охранял… этот несчастный.

Я подошел к принцессе.

На первый взгляд аварийный старт не выглядел устрашающим. Просто в ровном посадочном поле возникал небольшой уклон, градусов в пять, не больше. Искусственное ущелье, плавно уходящее в темноту. Ширина дорожки была метров семь-восемь, вполне достаточно даже для катера, не говоря уже о флаере. Конечно, метров через двадцать аварийный старт будет напоминать пробитую в камне траншею, и возникнет реальная опасность налететь на поднимающиеся с боков стены. Но ведь управлять будет автопилот…

– Помогите мне, принцесса, – сказал я. – Надо подкатить сюда какой-нибудь флаер.

Метрах в сорока от нас стояла подходящая с виду машина. Она была даже меньше той, на которой я прибыл, и казалась достаточно легкой для задуманного. Вдвоем мы довольно легко сдвинули флаер с места и покатили к аварийному старту.

– Ты хорошо управляешь флаером? – озабоченно спросила принцесса.

– Я хорошо управляю велосипедом, – хмуро ответил я. Слово «велосипед» я произнес по-русски, похоже, в языке Тара не оказалось аналогов. Конечно, здорово было бы спасти принцессу, самому управляя летательным аппаратом. Но увы, в секцию планеризма я не ходил, а в армии нас учили пользоваться только парашютом. – В этом флаере есть автопилот, принцесса?

– Конечно. А программный диск у тебя есть?

– Да.

Мы поставили флаер у самой кромки наклонной дорожки. Советы Эрнадо не подвели – я легко нашел замок и открыл колпак кабины. Принцесса молча забралась внутрь, склонилась над пультом. Через секунду кабина осветилась.

– Программный диск, – требовательно сказала девушка.

Я протянул ей диск с номером два, обернулся и последний раз взглянул на плато Сломанного Клыка. Было тихо, удивительно тихо для места, где сейчас шла отчаянная охота за нами. Лишь вдалеке все сильнее и сильнее разгорался пожар.

Навалившись на борт флаера, я выкатил его на дорожку аварийного старта. Почувствовал, как машина дрогнула, медленно заскользила вниз. И запрыгнул в кабину.

В задачу аварийного старта явно не входил быстрый разгон. Мы успели устроиться в креслах и проверить приборы, прежде чем скорость стала ощутимой.

– Во флаере почти нет горючего, – озабоченно сказала принцесса.

– Оно и не понадобится, – откликнулся я, включая в своем комбинезоне режим медицинской помощи. Ниже поясницы сразу же ощутимо защипало. Потом закололо в плече. Ощущение было не из приятных.

По бокам флаера все быстрее и быстрее мелькали каменные стены. Спуск становился круче.

– Никогда не доверяла автопилотам, – тоскливо призналась принцесса. Мы сидели рядом, в маленькой кабине было лишь два узких кресла. Перед нами, над пультом, светился неизменный видеокуб. Масштаб был крупным – дорожка аварийного старта, по которой ползла зеленая точка нашего флаера, виднелась вполне отчетливо.

– Что поделаешь, принцесса, – вглядываясь в изображение, сказал я. – К сожалению, я не пилот… и даже не навигатор. В межзвездных гонках не участвовал.

Принцесса быстро взглянула на меня:

– Что тебе известно о Праттере, лорд?

Мысленно я выругал себя за излишне длинный язык. О несостоявшемся муже принцессы я не знал почти ничего… даже имя его услышал впервые. Но отступать было поздно.

– Только то, что он трус, принцесса.

Изображение в видеокубе менялось все быстрее. Был виден уже и край плато, обрывающийся в пропасть. Но аварийный спуск там не кончался!

– Он не трус! Не смей говорить о нем такие…

Кресла синхронно сжались, захватывая нас в тугие объятия, перехватывая дыхание, прерывая разговор. Плато кончилось. А дорожка аварийного старта продолжалась, опускаясь вниз под углом, немногим отличающимся от прямого. Сердце комком подскочило к горлу. Мы падали, флаер несся, едва касаясь колесами гладкой как стекло поверхности. А в видеокубе я видел то, что нас ожидало. Крутой изгиб дорожки, в полукилометре ниже уровня плато. Опять горизонтальный участок. И короткий трамплин, задранный в небо. Аварийный старт вовсе не походил на «дорожку, обрывающуюся в пропасть», как говорил Эрнадо. Это была сложнейшая, рассчитанная на компьютерах конструкция, траектория которой сообщала машине максимальное ускорение. Перегрузки, которым при этом подвергались пассажиры, похоже, не брались в расчет…

– Держитесь, принцесса… – прошептал я, глядя на надвигающуюся дугу поворота. Мы не слетали с почти отвесной дорожки лишь потому, что крылья флаера развернулись и набегающий воздух прижимал нас к ней. – Держитесь.

Мы висели в креслах лицами вниз, глядя, как приближается роковой изгиб аварийного старта. Я успел еще подумать о том, что перегрузки в направлении «грудь-спина» переносятся довольно неплохо…

В следующее мгновение навалившаяся тяжесть лишила меня способности о чем-либо думать.

Все тело болело. По лицу текла какая-то жидкость, и соленый вкус на губах подсказывал, что это кровь. В глазах, когда их наконец удалось открыть, плавал густой черный туман.

Но я был жив. И флаер не превратился в груду обломков на дне пропасти – легкое покачивание свидетельствовало о том, что он летит.

Очень медленно в глазах прояснилось. Под лопаткой и в пояснице покалывало – это, похоже, старались инъекторы комбинезона, до сих пор работающего в медицинском режиме.

Вначале я увидел бледное свечение видеокуба. Мы медленно плыли в розовой полусфере нейтрализующего поля, удаляясь от Сломанного Клыка. Значит, я отключился буквально на несколько секунд.

Превозмогая боль, я повернул голову и взглянул на принцессу. Почувствовав движение, кресло расслабилось, отпуская меня.

На губах принцессы темнела кровь. Лицо усеяли красные пятнышки лопнувших сосудов. Тело бессильно обмякло.

Дрожащей рукой я потянулся к ее плечу. Есть ли в фехтовальном костюме медицинский режим, как в боевом комбинезоне? Слава богу, управляющие огоньки оказались такими же, как у меня. Я коснулся светящейся желтым точки – никакого эффекта не последовало. А контрольные датчики тревожно разгорались красным.

Я застонал от собственного бессилия. И, повинуясь скорее наитию, чем оформившейся мысли, взял руку принцессы и коснулся управляющей точки ее пальцем. Огонек мгновенно стал зеленым.

Я откинулся в кресле, не выпуская слабых безвольных пальцев. Когда-то они касались моего лица, заставляя отступать боль. Я не способен на такие маленькие чудеса, принцесса. Все, что в моих силах, – это стереть с твоих губ кровь и прижать ко лбу холодную ладонь. А еще – сказать тебе, когда ты очнешься, что и с разукрашенным перегрузкой лицом ты остаешься самой красивой девушкой во Вселенной.

Принцесса поморщилась. Видимо, комбинезон вколол ей очередную дозу лекарств. Шевельнулась, прижимаясь к моей ладони. И прошептала:

– Спасибо, Праттер… Уже лучше.

– Я не Праттер, – совершенно спокойно ответил я. – Я лорд с планеты Земля, твой ритуальный жених, с которым ты до сих пор не удосужилась познакомиться.

– Прости. Как тебя зовут?

– Сергей. Можно Серж.

– Лучше Сергей. Это необычнее звучит…

Она открыла глаза. И смешно насупилась.

– Я кошмарно выгляжу, да? Перегрузка была не меньше десяти единиц…

– Ты прекрасна, принцесса. А эта красная сыпь пройдет.

– Значит, точно была десятка. И глаза у меня сейчас алые, как у тебя.

Я кивнул. Если глаза у меня такие же красные, как у принцессы, то я могу без малейшего грима сыграть вампира в фильме ужасов. Ох и досталось же нашим сосудам…

– Мы летим нормально, Сергей?

Я посмотрел на автопилот. Контрольное табло светилось зеленым.

– Да.

– Повезло. Я боялась, что флаер рассыплется. Эти машины не рассчитаны на подобные трюки. В них нет гравитационных компенсаторов, как в боевых кораблях. А куда мы направляемся?

– На базу императорских ВВС.

– Она разрушена.

– Это не важно. Мой наставник все рассчитал.

– Если мы спасемся, он станет командовать армией, – твердо сказала принцесса.

От сержанта – до главнокомандующего? Мог ли Эрнадо представить такую карьеру? Я вспомнил неравный бой на подступах к дворцу. И опустил глаза.

– Ему уже не принять этой награды, принцесса.

3. Проигранный поединок

Флаер не подвел. Нам пришлось поволноваться перед самой посадкой, когда снижающаяся машина неслась в двух-трех метрах над гребнями скал. Датчики автопилота нервно светились красным, а кресла стали сжимать нас, страхуя от удара. Но флаер перелетел через скалы и начал планировать в широкую горную долину.

Мы могли наблюдать за происходящим лишь по видеокубу. Звездный свет скорее сгущал темноту, чем боролся с нею, а безотказного фонаря луны у планеты не было. Но, может быть, это оказалось и к лучшему – наши нервы избавились от лишнего испытания на прочность.

База пострадала меньше, чем я предполагал. Почти все здания выглядели целыми, во всяком случае в видеокубе, а на огромном взлетно-посадочном поле виднелись лишь две небольшие воронки от взрывов.

– Базу захватили десантные отряды Шоррэя, – словно угадав мою мысль, сказала принцесса. – Большинство машин, вероятно, в порядке.

– А охрану они оставили?

– Два-три человека должны быть, – неуверенно ответила принцесса. – Одолжи мне один меч, Сергей. У тебя лучше получается сражаться с помощью пистолета.

Проглотив обидное замечание, я кивнул. В конце концов я взял меч в руки всего два дня назад.

Флаер коснулся ровной как стол поверхности посадочного поля и покатился, плавно гася скорость. Крылья развернулись под прямым углом, превратившись в аэродинамический тормоз. По дисплею автопилота пробежали слова: «Конец программы».

Привстав в кресле, я отстегнул правую перевязь с мечом, протянул ее принцессе. Предупредил:

– На мече нестандартное расположение затачивающей кнопки – на боковой части рукояти. Учитывайте это, принцесса.

– Хорошо. Сергей, может быть, стоит воспользоваться этим же флаером? Он выдержал аварийный старт без всяких повреждений, а искать другую исправную машину – лишний риск.

– Чья скорость выше – боевого катера или флаера? Я имею в виду нормальный полет, с включенным двигателем.

– Конечно же катер быстрее.

– Значит, нам нужен катер. Притом во флаере нет горючего.

Принцесса кивнула – неохотно, словно не до конца соглашаясь с моими доводами. А потом улыбнулась:

– Ты прав. В катере есть компенсатор перегрузок, старт окажется гораздо легче. А граница нейтрализующего поля всего в километре отсюда.

Флаер остановился. Я открыл люк, выбрался наружу. Свет из кабины давал возможность видеть метров на шесть-семь вокруг. В основном приходилось полагаться на слух.

Тишина. Слабое дуновение ветра, шорохи из кабины флаера.

– Все в порядке, – уверенно сказал я.

Принцесса выбралась наружу:

– Я искала неприкосновенный комплект, там должны быть фонари, но… Сергей!

Я прыгнул в сторону, выхватывая меч. Господи, скоро это движение станет у меня автоматическим, на любой резкий звук. И, наверное, будет спасать жизнь, как сейчас.

Там, где я только что стоял, сверкнуло лезвие плоскостного меча. Затачивающая вспышка – я увидел невысокую фигурку противника. Он бросился в новую атаку.

– Бегите, принцесса! – крикнул я, вставая в оборонительную позицию. Доставать пистолет не было времени. – Бегите!

Нападающий вдруг замер. Повернулся к принцессе – она и не думала бежать, а доставала из ножен меч. Растерянно воскликнул:

– Принцесса?

Девушка выпрямилась, ее меч скользнул обратно в ножны. Холодно произнесла:

– Да. Полагаю, меня трудно узнать после аварийного старта. Но это я.

Человек рухнул на колени. Именно рухнул как подкошенный. Бросил перед собой жалобно звякнувший меч. Сказал тонким, ломающимся голосом:

– Мой меч, моя кровь, моя честь – у ваших ног.

Не выпуская оружия, я подошел ближе. Похоже, драка не состоится.

– Кто ты? – Голос принцессы оставался таким же надменным и повелительным.

– Ланс Дари, курсант второй летной школы, – с оттенком гордости ответил юноша. Пожалуй, ему было лет семнадцать…

– Ты из славного рода, – задумчиво произнесла принцесса. – И должен знать, каково наказание за нападение на члена императорской семьи. Пусть даже неумышленное…

– Смерть, – твердо сказал юноша. – Я знаю и…

– Подожди! К счастью, ты напал не на меня, а на лорда с планеты Земля. Он мой жених, но еще не успел стать мужем. Твоя жизнь в его руках.

Юноша поднялся с колен и подошел ко мне. Похоже, в обращении с земным лордом представитель славного рода был посмелее. Однако голос его оставался почтительным и покорным:

– Моя кровь – ваша, лорд. Я виновен и признаю это.

Я с любопытством рассматривал Ланса. На нем не было защитного комбинезона, лишь обтягивающий тело костюм из черной кожи с какими-то нашивками. Волосы перехватывала тонкая белая лента, расшитая медно-красной нитью. А с предполагаемого возраста смело можно было сбросить еще год. Совсем мальчишка. Однако гордый – мне он предоставил право распоряжаться лишь его жизнью. Меч и честь остались принцессе.

Улыбнувшись, я коснулся его плеча. Сказал:

– Кровь оставь себе. Меч подбери – он еще послужит принцессе. А честь с тобой, похоже, всегда.

Принцесса удивленно и вместе с тем одобрительно взглянула на меня. Похоже, мой витиеватый ответ вполне укладывался в правила этикета.

А юноша кивнул, словно соглашаясь с моими словами. И произнес:

– После императора и принцессы мой меч готов сражаться за вас.

– Меч немного стоит без верных и твердых рук, – задумчиво сказала принцесса. – Но почему ты не упомянул своего отца?

– Полковник Дари погиб, защищая базу.

Мне показалось, что в глазах парнишки блеснули слезы. Но голос даже не дрогнул.

– Он с честью прошел свой путь. На базе есть вражеские солдаты?

– Уже нет. Были пять рядовых и офицер.

– Где они?

– На дне пропасти.

– Ты убил их один?

– Да. Троих в честном бою, троих из-за угла. Они не заслужили и такой смерти.

– Как получилось, что ты выжил при захвате базы? – продолжала допрос принцесса.

– Я сидел на гауптвахте. Меня не нашли, а сам я выбрался лишь через сутки, – с горечью ответил Ланс.

– За что ты попал под арест?

– Дуэль.

Я почувствовал странную смесь уважения и зависти. Этот родовитый мальчишка владел оружием куда лучше меня. Неудивительно, но обидно.

– Ланс, нам необходимо вывести катер на аварийный старт. На посадочном поле есть исправные машины?

– Возле аварийного старта стоит катер гиарских гвардейцев. Он в полном порядке, но я не рискнул взлететь. У меня нет навыка аварийного старта.

Мы с принцессой обрадованно переглянулись.

– Такой навык мало кто имеет, – согласно кивнула принцесса. – Но он и не потребуется. У нас есть программа для автопилота.

Ланс покачал головой:

– Принцесса, программа не поможет. Их автопилоты имеют другую кодировку сигналов, хотя само управление и схоже.

– Тогда нужен катер нашей армии.

– Исправные катера есть на третьей и четвертой взлетных полосах. – Ланс с сомнением посмотрел на меня. – Но мы вдвоем с лордом подкатим его к старту только минут через сорок.

– Втроем, – возразила принцесса.

– Тогда минут за тридцать.

– Ничего страшного. Даже если генератор поля был отключен сразу при появлении лорда, потребуется еще не меньше часа, чтобы нейтрализующее поле рассеялось. У нас есть время.

Ланс кивнул:

– Хорошо, принцесса. Пойдемте к катеру.

Парнишка шел первым, указывая дорогу. За ним принцесса, последним плелся я. Что-то во мне протестовало против происходящего. Я скорее был согласен довериться мастерству Ланса в управлении катером, чем толкать полкилометра огромный тяжелый диск. Может быть, так сказывалось раздражение на парнишку, при котором принцесса снова стала властной и волевой повелительницей? Или же – самая обычная лень?

…Мускульные усилители комбинезонов помогали нам недолго. Метров сто мы с принцессой протащили катер, не затрачивая ни малейших усилий. Потом в батареях кончился заряд, и к нам присоединился Ланс. Увы, замену трудно было назвать равноценной. Драться парнишка умел, а вот сил у него было немного.

Мы прошли почти полпути, затратив на это минут двадцать и ориентируясь лишь по светящейся в стороне кабине нашего флаера. Потом принцесса взмолилась:

– Надо остановиться и передохнуть. Я больше не могу.

– Нам не хватит сил сдвинуть катер с места, – пробормотал я, напирая на гладкий металлический борт. – Проще толкать движущуюся машину, чем снова ее разгонять…

– Мы отдохнем минут пять, – предложил Ланс, поглядывая на принцессу. – За это время батареи комбинезонов накопят чуть-чуть энергии, и вы сможете снова разогнать катер.

Я почувствовал, как потяжелел груз. Принцесса, а вслед за ней и Ланс больше не толкали его. Несколько секунд я пытался катить многотонный катер в одиночку, затем остановился. Молча лег на теплый бетон. Принцесса присела рядом. Ланс остался стоять.

– У вас красивое небо, принцесса, – тихо сказал я, глядя вверх. – Очень много звезд.

– Ты недоволен, что мы остановились, лорд?

– Когда убегаешь, нельзя думать об отдыхе. Впрочем, я тоже устал, принцесса. Возможно, ты и права.

Ланс ошарашенно смотрел на нас. Принцесса небрежно произнесла в его сторону:

– Не обращай внимания на эту маленькую семейную ссору. Лорд имеет право спорить со мной.

– Да, принцесса.

Я постарался расслабиться, каждой клеточкой тела вбирая в себя мгновения отдыха. Чистые огоньки звезд и порывы прохладного ветра. Темный силуэт катера и фигуру прислонившегося к нему Ланса. Усталое дыхание девушки и далекий приближающийся свист…

– Что это за звук, Ланс?!

Вскочив на ноги, я вглядывался в сторону усиливающегося свиста. Мигнула звезда, на мгновение заслоненная скользящей в воздухе тенью. Еще одна, куда ниже над горизонтом.

– Это флаер, – растерянно произнес Ланс. – Флаер, который садится с выключенным двигателем.

Принцесса коснулась моей руки. И сказала – голос ее ощутимо дрожал:

– Кто-то рискнул пойти по нашему пути. Только один человек мог решиться на аварийный старт без подготовки.

– Шоррэй, – не колеблясь, сказал я. – Только он, я знаю. Мы зря полагались на нейтрализующее поле.

Наверное, я ждал этого. Слишком легко все получилось. А принцесс так просто не похищают.

Скорее всего за это придется расплачиваться. Мне.

– Мы можем укрыться в помещениях базы, – предложил Ланс. – Я знаю все переходы и тайники, нас не найдут.

– Нас не найдет Шоррэй. Но через час поле исчезнет, и все здесь будет прочесано его солдатами.

Принцесса повернулась ко мне, тихо сказала:

– Мы проиграли, лорд. Спасибо, что пытался помочь.

– Почему проиграли? – Я почувствовал, как меня охватывает ярость. – Во флаере не может быть много солдат, мы примем бой!

– Там не будет солдат, – мягко возразила принцесса. – Шоррэй прилетит один. Но ни ты, ни Ланс, ни мы трое, ни взвод лучших бойцов планеты не смогут победить его.

– Почему?

– Он лучший мастер меча во Вселенной, – просто сказала принцесса. – Некоторые считают, что он, – принцесса попыталась улыбнуться, – не совсем человек. Шоррэй подлец и негодяй, но он – лучший меч мира.

Ланс неотрывно смотрел на нас. Я повернулся к парнишке:

– И что ты скажешь, курсант Ланс Дари?

Парнишка упрямо произнес:

– Моя кровь, мой меч, моя честь – ваши.

Я снова посмотрел на принцессу. Привлек к себе, заглядывая в синие, как земное небо, глаза. Он останется со мной в этой чужой ночи, кусочек земного неба.

– Помнишь, что я сказал тебе во дворце? – спросил я. И почувствовал, как дрогнула в моем голосе предательская, прощальная нежность. – Любовь стоит смерти, принцесса. Я люблю тебя. Я любил тебя всегда.

Метрах в десяти от нас послышался грохот. Шоррэй не собирался тратить время на долгий пробег флаера по гладкой посадочной дорожке. Он заставил свою машину сложить крылья и рухнуть рядом с нами.

Отступив от принцессы на шаг, я смотрел, как сминаются под тяжестью флаера крылья-амортизаторы, как открывается люк, как выпрыгивает на бетон высокий широкоплечий мужчина, одетый в белый, светящийся неярким матовым светом комбинезон. Черт побери, да он же ко всему еще и позер! Меч в ярко-алых ножнах, раза в полтора больше обычного, длинные светлые волосы, лежащие в кажущемся беспорядке, твердый уверенный шаг… Голливудский режиссер продал бы свою бессмертную душу за право снять его в очередном боевике. И вряд ли бы прогадал.

Шоррэй приблизился, и я шагнул вперед. Но он словно не замечал меня. Заговорил – и голос, слышанный мной лишь по радио, оказался под стать внешности. Мягкий, но одновременно сильный, почти гипнотический…

– Я рад, что застал вас здесь. Не стоит переносить наш маленький спор на территорию Храма. Ведь вы собирались туда, принцесса?

Она молчала. Ответил я, тщетно пытаясь придать своему голосу то же спокойствие:

– Не пытайся нас остановить, Шоррэй. Тебе это не под силу.

Он впервые посмотрел на меня. Снисходительно улыбнулся:

– Итак, ты и есть земной лорд. Дружная компания: моя будущая жена, самоуверенный дикарь и перепуганный мальчишка. Кстати, он может уйти. Я не люблю убивать детей.

Ланс метнулся вперед. Воскликнул – и в голосе его звучала ненависть:

– Ты оскорбил меня! Твои солдаты убили моего отца! Ты угрожал императору и принцессе! Я вызываю тебя на поединок!

Наверное, я должен был остановить парнишку. Но я не успевал. Он шел на Шоррэя с мечом в руках, и тот лишь пожал плечами:

– Каждый выбирает свой путь сам, мальчик…

Он выхватил меч так быстро, что я не успел заметить этого движения. Вспыхнули огни затачивающего поля. Ланс нанес удар – стремительный, великолепный удар по незащищенным ногам Шоррэя… И закричал от боли.

Я не хотел бы снова увидеть такое. Вслед за принцессой мне хотелось воскликнуть, что так убивать нельзя. Даже за пределами добра и морали есть свои границы, которые не дано преступать.

Шоррэй не стал уклоняться или парировать удар. Невероятным по быстроте движением он ударил сам – и отсек Лансу кисть. Меч, который продолжали сжимать тонкие мальчишеские пальцы, упал на бетон. А Шоррэй продолжал бить. По рукам, каждым ударом отсекая несколько сантиметров живой плоти. Его меч вращался, как резец в токарном станке, стачивая руки парнишке до самых плеч. Бетон покрылся брызгами крови, через мгновение слившимися в темные лужицы. Потом Ланс упал. Он был мертв, еще продолжая стоять, – его убила боль, которую не в состоянии вынести человек.

А Шоррэй, включив на миг заточку меча, опустил его в ножны. Задумчиво произнес:

– Он выбрал свой путь и умер с чистой совестью. Не всем дана такая смерть.

Мы молчали. Лицо принцессы было белым как мел, удивительно, что она еще держалась на ногах.

– Вам стоит отвернуться, принцесса, – ласково сказал Шоррэй. – К чему видеть все эти сцены? Аварийный старт и так не пошел на пользу вашей красоте.

Самому Шоррэю перегрузки при старте, похоже, не причинили вреда. Я достал плоскостной диск. Прошептал самому себе:

– Ты умрешь. Ты должен теперь умереть…

И метнул в Шоррэя свой безотказный снаряд.

Шоррэй взмахнул рукой – словно отгонял назойливую муху. И диск оказался прочно зажатым в его пальцах.

– Варварское, чудовищное оружие, – печально произнес он. – Год назад я казнил троих ученых, предложивших подобное. Нельзя сводить искусство владения оружием к коварным броскам из-за угла. Но ты ввел его в обиход – и это твоя вина. Правда, ты умен и смел – а это твое оправдание.

Плоскостной диск вонзился в борт катера.

– Я убью тебя честно, мечом, – продолжил Шоррэй. – Принцесса, вы свидетель, что я соблюдаю правила поединка. В отличие от лорда.

Он неторопливо шел ко мне. А я отступал – ноги сами несли меня назад.

– Поединка не будет, – доставая пистолет, сказал я. – Будет казнь – ты заслужил ее.

Пистолет дрогнул, отзываясь на нажатие курка. И выстрелил серией крошечных плоскостных дисков, всей обоймой. Двадцать четыре маленькие, несущиеся рассеивающимся облачком, смерти…

Фигура Шоррэя словно размазалась, потеряла свои очертания. Как будто запись и без того быстрого танца прокрутили с двойным или тройным ускорением. Мне показалось, что диски нашли свою цель, что я вижу предсмертную агонию, судороги разрываемого на части тела. Но Шоррэй выпрямился и озабоченно посмотрел на свое плечо.

– Ты сделал мне больно, – обиженно сообщил он. – Один диск зацепил комбинезон и надорвал мышцу.

– Ты не человек, – прошептал я, отбрасывая пистолет. – Машина, боевой робот…

– Роботы не правят мирами. Я человек – такой, каким он должен быть. Гены, создавшие это мое тело, собраны у тысяч людей. Я идеальный человек.

– Значит, я ненавижу идеальных людей, – сказал я, останавливаясь. Отступать не было смысла. Снова заныло раненое плечо. Смешно – я ранил Шоррэя в то же место…

– Это ничего не меняет. Доставай свой меч, лорд с планеты, которой нет.

Как загипнотизированный, я достал меч. Странная фраза Шоррэя кольнула сознание – и исчезла. Я проиграл…

– Каждого ожидает свой конец, – неторопливо рассуждал Шоррэй, приближаясь. – Ты умрешь красиво и без мучений. Об этом поединке узнают многие – и подтвердят мою правоту. Я знал, как ты закончишь свою жизнь, еще до твоего появления. Все нужно решать заранее. Защищайся, лорд.

Наши мечи столкнулись. Я дрался как автомат, механически повторяя защитные приемы начального курса. А меч в руках Шоррэя словно танцевал, едва касаясь моего клинка. Лишь через минуту я понял, что он делает.

Обрубает по сантиметру мой меч. Укорачивает его. Превращает в оструганный, как карандаш, огрызок.

В бессильной ярости я провел атаку – сложный комплекс ударов из заключительной части обучения. Мой меч укоротился сразу наполовину.

Шоррэй одобрительно кивнул:

– Ты знаешь больше, чем я думал. И мог бы стать интересным соперником… со временем. Что ж, правила поединка исполнены. Пора…

– Стой! – Я едва узнал голос принцессы. – Стой, Шоррэй! Правила поединка требуют от сильнейшего задать последний вопрос!

– Зачем мне сейчас правила, принцесса?

Голос девушки стал совсем тусклым, бесцветным:

– Неужели тебе совсем безразлично мое отношение, Шоррэй?

Тот задумчиво посмотрел на принцессу. И сказал с легким учтивым кивком:

– Хорошо, принцесса. Я согласен. Лорд с планеты Земля, ты проиграл поединок. Согласен ли ты отказаться от своих прав и провести остаток жизни в изгнании – в своем мире, без права покинуть его?

Я увидел, как дрогнули губы принцессы. Она прошептала, и я разобрал слова: «Соглашайся, лорд».

Шоррэй ждал, с любопытством разглядывая меня. Он не спешил. Он мог позволить себе многое – в том числе и помилование незадачливого соперника. У него на руках были все карты, а у меня…

По телу прошла холодная дрожь. У меня оставался последний козырь. Оружие Сеятелей. Хрустальные цилиндрики в кармане комбинезона.

– Шоррэй, ты помнишь, что я сказал твоим патрульным, прорываясь во дворец?

– Я ничего не забываю, игрушечный лорд. Ты сказал, что должен доставить оружие Сеятелей.

Неторопливо, стараясь, чтобы движение не выглядело угрожающим, я достал из кармана хрустальный цилиндрик. Сжал его в пальцах. И сказал, выделяя каждое слово:

Я не соврал, Шоррэй. Оружие Сеятелей в моих руках. Пропусти нас с принцессой – или умри.

Его взгляд, цепкий, почти физически ощутимый, остановился на тонком хрустальном «карандашике». На мгновение лицо стало напряженным, затем расслабилось.

– Ты блефуешь, лорд, – презрительно сказал Шоррэй. – Оружие Сеятелей ушло вместе с ними. А то, что осталось, не могло попасть в руки дикаря. Ты слышал мое предложение – отвечай.

Я посмотрел на принцессу. Эрнадо говорил, что оружие Сеятелей способно разрушить город или планету. Уцелеет ли девушка, стоящая в десяти метрах от нас? Имею ли я право подвергать ее смертельному риску?

Принцесса стала осторожно доставать меч из ножен. Едва уловимо кивнула. Она решила, что я тяну время! И собиралась напасть на Шоррэя сзади…

Любовь стоит смерти.

Я не откажусь от своих прав, Шоррэй.

Сжав пальцы, я попытался переломить тонкий цилиндрик. И не смог. Это было не легче, чем согнуть стальной стержень.

– Тогда умри, дикарь.

Продолжая сжимать непокорный цилиндрик, я поднял обломок меча – в отчаянной попытке защититься. А Шоррэй начал атаку. Красивый, рассчитанный до миллиметра удар, явно вполсилы, в треть доступной ему скорости. Так, чтобы я не успел ничего предпринять, но в полной мере испытал бессильный ужас перед надвигающимся клинком. Я даже вспомнил этот удар – один из эффективнейших, хотя и опасных в исполнении приемов высшего разряда сложности. Удар, проникающий в сердце, которое не способно остановиться на пару секунд и выждать, пока «склеятся» рассеченные плоскостным мечом ткани. Удар, достойный мастера… Описав короткую дугу, меч Шоррэя срезал по самый эфес жалкие остатки моего клинка. И устремился к груди. Я увидел, как узкое лезвие касается моего комбинезона.

Но в это мгновение хрустальный цилиндрик сломался. Легко, словно самый обыкновенный карандаш. Оружие Сеятелей само решало, когда необходимо действовать…

И наступила темнота.

4. Похищение принцессы – дубль два

Это было похоже на гиперпространственный прыжок. Вот только ни фонтана ярких красок, ни пьянящей легкости, ни беспричинной эйфории. Наоборот. Сознание словно задернулось туманом. Я не мог думать, не мог даже испугаться или удивиться, и чужой, равнодушный, безликий голос, звучащий из глубины моего разума, не вызывал ни малейшей реакции.

– Темпоральная граната активирована. Вы в безопасности.

Я летел сквозь темноту. Не было ни малейшего движения в окружавших меня тишине и покое. Я не ощущал своего тела, но чувствовал стремительное падение. Темпоральная граната – вот как называется хрустальный цилиндрик. Интересно.

– Применение мотивировано, опасность первой степени, рекомендуется возвращение к третьему узловому моменту…

Какое забавное оружие. Оно может давать советы. Что ж, ему виднее. Сеятели умели воевать.

– Решение принято.

Темнота исчезла. Я снова стал самим собой и стоял у открытого подземного ангара рядом с Эрнадо.

Багровое солнце опускалось за горизонт. Небо было черным, как расплавленная смола. Красные отблески играли на прозрачном корпусе флаера, на серой броне боевого катера.

– В пустыне часто бывают пыльные бури, – сказал Эрнадо. – Но сюда ветер доберется не скоро.

Сознание работало четко, как никогда. Я помнил все, что случилось со мной до того момента, когда темпоральная граната Сеятелей откинула меня в прошлое. А вот Эрнадо явно ничего не помнил. Для него, как и для принцессы, Шоррэя, Ланса, всех находящихся на планете – или во всей Вселенной? – людей ничего еще не произошло. Эрнадо не прикрывал мой прорыв во дворец, гвардейцы не падали под выстрелами пистолета, принцесса не плакала на моем плече, курсант Ланс не умер страшной смертью. И клинок Шоррэя не касался моей груди, чтобы пронзить сердце.

Оружие, которое не убивает. Последний козырь, возможность переиграть проигранный поединок. Хрустальный карандаш, зачеркивающий все ошибки.

– Если флаер заденут и горючее вспыхнет, я неплохо поджарюсь.

Это был мой голос. Я произнес те же слова, что и в прошлый раз. Губы шевелились сами помимо моей воли.

Меня охватил ужас. Неужели я обречен на повторение пройденного пути? Вынужден говорить и делать то же, что и тогда?

Эрнадо протянул мне программные диски. Я взял их, опустил в карман… и напрягся, останавливая опускающуюся руку.

Вначале это было трудно. Словно я растягивал упругую резиновую пленку, сковавшую все тело, или двигался сквозь густую жидкость. Затем напряжение исчезло. Я снова владел своим телом.

Тронув карман комбинезона, где лежали темпоральные гранаты, я нащупал лишь один цилиндрик. Все правильно, так и должно быть.

– Стартуем? Тебе лучше бы попасть во дворец до темноты.

Я молча протянул ему руку. Снова автоматически, не прилагая к тому ни малейшего усилия. Страха это уже не вызвало, я понял, что в любой момент могу подчинить тело собственной воле, вырваться из потока происшедших когда-то событий. Осталось лишь недоумение – зачем Сеятели предусмотрели такую заданность, странный автопилот, выйти из-под влияния которого стоило немалых усилий… Впрочем, ответ напрашивался сам собой. Преодолимая заданность моих поступков позволяла сохранять неизменными все удачные действия, начиная с неведомых мне самому слов и жестов, заставивших Эрнадо изменить решение скрыться с планеты, и кончая меткими выстрелами в нападающих гвардейцев. Я словно бы превратился в стороннего наблюдателя в собственном теле. И мог брать на себя управление лишь тогда, когда это становилось действительно необходимым. Например, чтобы убраться с авиабазы раньше Шоррэя. Или успеть увернуться от брошенного в меня ножа… Сейчас плечо не болело, и я не сомневался, что рана бесследно исчезла в момент временного скачка. Но воспоминание о пережитой боли оставалось более чем неприятным.

Размышляя, я забрался в кабину флаера, поудобнее устроился в кресле. Услышал голос Эрнадо:

– Включай автопилот.

Коснувшись желтой пластины, я улыбнулся. Собственной улыбкой, которой не было раньше. На автопилоте пойдет к цели не только флаер, но и его пилот. Удобную вещь создали Сеятели. Странно, как легко я поверил в их оружие, а оружие – признало меня.

– Ты уже летишь, Серж.

Конечно, лечу. И ты полетишь со мной, даже если еще и сам об этом не догадываешься.

– Еще раз удачи, лорд.

Меня вдруг охватил стыд. Какой же я подлец, какая неблагодарная свинья! Я попаду во дворец, а Эрнадо погибнет в неравном поединке! Надо предупредить его, надо…

– Еще раз спасибо, учитель.

Предупредить? Осторожности Эрнадо не занимать и без моих советов. Запретить появляться у дворца? Тогда я погибну под выстрелами патрульных катеров. Выхода не было. Темпоральная граната давала вторую попытку – но лишь своему владельцу. Остальные в расчет не брались.

Выхода не было. Эрнадо сам выбирал свой путь.

Зато не погибнет от руки Шоррэя курсант Ланс. И мы с принцессой достигнем Храма Вселенной.

Любовь стоит смерти. Жаль, что этими словами не успокоить совесть.

Автопилот вел флаер к дворцу.

Все повторялось. События прокручивались заново, как эпизоды в пущенном повторно кинофильме. Кадр за кадром. И только я знал наперед весь сценарий.

Патрульные катера, слишком долго решавшие, стоит ли меня уничтожить… И появление Эрнадо, отвлекшее их в решающий момент.

Скульптурный «сад» на крыше дворца. И двое гвардейцев, первые жертвы моего пистолета.

Бег по коридору, ведущему в гостевой зал принцессы. И плоскостной диск, брошенный наугад в преградивших дорогу солдат Шоррэя.

Принцесса, не сразу узнавшая меня. И ее просьба отвернуться…

Я напрягся, вырываясь из потока случившихся событий. Сменить роскошное платье на комбинезон принцессе действительно необходимо. Но повторно получать удар ножом из-за ее стеснительности я не собирался.

Чуть-чуть повернув голову, я посмотрел на темные прямоугольники окон между шторами. Стекла ощутимо зеркалили, в них отражалось все происходящее в комнате. Принцесса, сбросившая распоротое платье. Ее служанка Дила, разворачивающая комбинезон.

Сердце бешено застучало. Черт побери, да что же со мной творится? Я ведь не десятилетний мальчишка, разглядывающий в школьном туалете размытые порнографические открытки. И не семнадцатилетний юнец, дрожащей рукой расстегивающий ремешок на джинсах подружки. Я видал такие групповухи, которым позавидовала бы Эммануэль Арсан. Мне доводилось засыпать в объятиях одной девчонки, а просыпаться с другой. Я сменил столько подружек, что не вспомню их имена…

Но никого из них я не любил.

Я смотрел на обнаженное тело, скрытое лишь прозрачной паутиной белья. И понимал, что ни одна женщина в мире уже не сможет стать для меня желанной. Я хочу обладать принцессой. Я хочу касаться ее тела не через гибкую броню комбинезона. Я хочу испытать ее ласки – в ответ на свои.

И убить Шоррэя, посмевшего желать того же.

Потайные двери в стенах распахнулись – но я едва не пропустил этот миг. И начал уклоняться от брошенного ножа едва ли быстрее, чем в первый раз. Замечательное начало.

– Лорд!

Лезвие кинжала скользнуло по плечу, вспарывая комбинезон и оставляя на коже саднящую царапину. Лучше, чем раньше, но все же…

Меня охватила ярость. Не затем я активировал темпоральную гранату, не для того вновь позволил пойти на смерть Эрнадо, чтобы поверить в предопределенность…

– Получайте! – выкрикнул я, стреляя по гвардейцам.

И снова пятеро гвардейцев остались живы. И опять я застрелил одного из них, и в пистолете кончились заряды. Как и раньше, я отступал, с трудом сдерживая их натиск. Предопределенность?

Один из гвардейцев открылся, слишком далеко отвел меч для удара. В прошлый раз я ранил его в руку.

Сейчас я ударил в сердце. Тем же приемом, которым пытался убить меня Шоррэй. Клинок вошел в грудь, и по лицу гвардейца разлилась мертвенная бледность. Он отступил назад – меч вышел из раны, и комбинезон сомкнулся, затягивая разрез. Но гвардеец уже падал, ноги его подкашивались… И подбежавшая принцесса ударила не его, а другого солдата.

Предопределенность исчезла.

Через несколько секунд все было кончено. Мы с принцессой стояли друг напротив друга, а между нами лежали четыре неподвижных тела, затянутых в скрывающие раны комбинезоны.

– Ты отлично владеешь мечом, – сказала принцесса.

– Ты тоже.

– Меня учили этому с детства. Но как ты убил остальных?

Мои губы шевельнулись:

– Пистолет стреляет плоскостными дисками.

Я снова шел «на автопилоте». Измененная реальность пыталась при малейшей возможности принять изначальный вид. Что ж, в этом нет ничего плохого.

Мы направились к взлетному полю.

И снова был бег через ночной сад. И охранник, убитый плоскостным диском. И мучительные перегрузки аварийного старта.

Флаер планировал к базе императорских ВВС. Туда, где меня должны были убить.

Закончив короткую пробежку, флаер остановился. Привычным уже усилием я выбрался из «прежнего» течения времени. Долгие объяснения с Лансом были излишни.

Выпрыгнув из кабины, я всмотрелся в темноту. Ни малейшего движения. Мертвая тишина. Но я знал, что где-то там крадется сейчас юный мститель, принявший нас за врагов.

– Ланс! – громко позвал я. – Ланс Дари! Курсант!

Принцесса удивленно взглянула на меня. Спросила:

– Нас ожидает твой друг?

– Да. Будущий. Ланс!

Из темноты появилась фигурка юноши. Он настороженно всматривался в нас.

– Я лорд с планеты Земля, – не давая парнишке опомниться, сказал я. – Пять лет назад я был обручен с принцессой.

Ланс быстро взглянул на девушку. Неуверенно спросил:

– Принцесса… вы спаслись?

– Еще не совсем, – последовал лаконичный ответ. – Ты сын полковника Дари?

Ланс быстро, коротко кивнул. Почтительный и вместе с тем гордый полупоклон.

– Да. Он погиб за императора…

Следующую фразу я угадал.

– Мой меч, моя кровь, моя честь – ваши, принцесса.

В этом было что-то смешное – смешное и слегка постыдное. Повторившаяся в других условиях фраза утратила весь свой блеск, стала смешной и напыщенной… Я одернул себя. Мальчишка, произносивший ритуальную формулу преданности, не побоялся пойти на верную смерть.

– Принцесса, у нас нет времени, – резко прервал я. – Шоррэй погонится за нами через несколько минут.

– Каким образом?

– Аварийным стартом… Ланс, ты сможешь повести катер, стоящий на аварийном старте? У меня есть программа для автопилота, но она не рассчитана на трофейную машину.

– Откуда вы знаете про катер охранников? – Голос Ланса выдал настороженность.

– Ланс, мальчик, – тихо, но твердо сказал я. – Не сомневаюсь, что ты выше меня по рождению и равен мне по титулу. Но я все же старше. И могу иметь свои секреты.

Ланс кивнул:

– Приношу свои извинения, лорд. Я не сомневаюсь в вас, но меня поразила осведомленность…

– Ты сможешь управлять трофейным катером?

– Нас учили… – замялся Ланс. Но я никогда не совершал аварийного старта, тем более в нейтрализующем поле.

– Нам придется рискнуть.

– Лорд, неподалеку есть исправный катер нашей армии. Если подкатить его поближе…

– Ланс, у нас нет времени. Тебе придется вспомнить все, чему вас учили.

Ланс неопределенно показал куда-то в сторону:

– Тогда идите за мной. Мы будем на аварийном старте через десять минут.

Когда мы шли вслед за Лансом, принцесса тихо спросила:

– Сергей, я не понимаю, что происходит. Ты знал этого курсанта раньше? Бывал на этой базе?

– Нет, – с некоторым колебанием ответил я.

– Тогда откуда у тебя информация о трофейном катере, как ты узнал о погоне, каким образом…

– Принцесса, – мягко сказал я. – Вам придется довериться мне. Пусть даже я всего лишь игрушечный лорд… с планеты, которой нет.

Принцесса вздрогнула. Минуту мы шли молча, потом она произнесла:

– Лорд, я вовсе не считаю вас игрушечным. Это слова Шоррэя. Но я уже начинаю бояться вас, почти как правителя Менхэма.

– Шоррэй Менхэм – второсортный актер, пытающийся играть супермена, – с внезапным ожесточением сказал я. – Вся его ловкость, сила, выносливость не заменят главного.

– И что же тогда главное?

– Умение импровизировать. Принимать нестандартные решения. Он играет роль, которую сам написал, но боится изменить в ней хоть слово.

– Если умеешь рассчитывать события на десять ходов вперед, нет нужды в импровизациях, – спокойно возразила принцесса.

– Быть может… Никогда не умел хорошо считать.

– Значит, ты настоящий супермен, – с легкой иронией сказала принцесса.

Я выдавил улыбку:

– Возможно, принцесса. По меркам моей планеты… Вы расскажете, почему ее так странно называют?

– Да. После того как мы достигнем цели и ты объяснишь источник своих неожиданных знаний. Должна же и у меня быть какая-то тайна.

– Вы сами тайна, принцесса, – галантно съязвил я.

Девушка поправила волосы, выбившиеся из-под золотой диадемы. Улыбнулась:

– Конечно, мой лорд. Иначе я не была бы принцессой.

Ланс, идущий впереди и явно пытающийся расслышать наш разговор, остановился.

– Принцесса, лорд, мы пришли, – хмуро сказал он. – Вот катер.

На катер Эрнадо эта машина мало походила. Раза в полтора больше, сигарообразной формы, с широкими треугольными крыльями, выступающими из корпуса.

– Десантная модель, – пояснил Ланс. – Тяжелее обычной, зато приспособлена для планирования в нейтрализующем поле.

Открывая люк, Ланс еще раз засомневался:

– Принцесса, я не слишком хороший пилот. Возможно, стоит подкатить сюда наш катер и стартовать на автоматике.

– Это должен решить лорд, – невозмутимо ответила принцесса.

– Я уже решил.

Ланс больше не спорил. В кабине – приборов здесь было куда больше, чем во флаере, – оказалось четыре кресла, расположенных в два ряда. Ланс сел в одно из передних, мы с принцессой устроились за ним. Узкий овальный люк позади вел, очевидно, в десантный отсек. Катер мог вместить человек пятнадцать-двадцать, не меньше…

Несколькими касаниями клавиш Ланс включил приборы. Перед нами засветился видеокуб, почти такой же, как во флаере. Я подался вперед, вглядываясь в разноцветное мерцание. Розовый изгиб защитного поля – мы находились у самой его границы, миниатюрные копии дворцов, венчающих Сломанный Клык… Зеленая точка, плывущая к нам от бывшей резиденции императора.

– Это Шоррэй, – трогая парнишку за плечо, сказал я. – Он воспользовался аварийным стартом. Попытайся мы подтащить сюда другой катер, он бы застал нас врасплох. Понимаешь, что бы тогда случилось?

– Он убил бы вас, лорд. И меня тоже. А принцессу вернул бы обратно.

– Точно. Запомни, в твоих руках теперь судьба принцессы, а значит, и всей планеты. Если мы сумеем выбраться за границы поля, Шоррэю нас не догнать. Он проиграет – и вынужден будет с позором убраться в свои владения. Если же мы погибнем, Шоррэй станет посмертным мужем принцессы. Понимаешь?

– Я сделаю все, что в моих силах, лорд. – Мне показалось, что первый раз в этой реальности слова Ланса прозвучали без малейшей тени пренебрежения.

– Тогда начнем. – Я поудобнее устроился в кресле и осторожно извлек из кармана вторую, последнюю, темпоральную гранату. Парнишка может не справиться с управлением – и тогда я сломаю хрустальный цилиндрик.

Если успею, конечно.

5. Храм

Толкать катер не пришлось – он уже стоял на покатой дорожке аварийного старта, и Ланс лишь снял его с тормозов, точнее, с того устройства, которое мертвой хваткой удерживало десантный катер на наклонной поверхности.

– Опять перегрузки, – безнадежно сказал я, когда машина начала разгоняться.

Принцесса покачала головой:

– Нет, лорд. Перегрузку выше полутора единиц снимет гравикомпенсатор.

Я с сомнением пожал плечами. При слове «гравикомпенсатор» мне представились какие-то пружины или гидравлические цилиндры в основании кресел. С подобными устройствами на Земле экспериментировали немало, но работали они лишь в романах Жюля Верна и его последователей.

Принцесса почувствовала мой скепсис.

– Погляди на потолок, Сергей. Видишь черный шар?

Посередине потолка действительно было вмонтировано непонятное устройство. Тонкое кольцо голубоватого металла, охватывающее угольно-черный шар размером с футбольный мяч. Шар наполовину вдавливался в потолок, не оставляя ни малейшего зазора.

– Понаблюдай за ним, когда мы будем в нижней точке разгона. Шар сожмется, вбирая гравитацию, а потом постепенно расширится, отдавая ее обратно. Количество гравитации, воздействующее на катер, останется одним и тем же, но перегрузки как бы растянутся во времени и за счет этого будут ниже.

Я бросил беглый взгляд на видеокуб. Катер приближался к отвесному спуску. До сих пор Ланс вел его вполне ровно, но удержит ли он управление на трамплине?

– Если этот шарик действует, то его придется признать гениальным изобретением. Здесь постаралась не ваша планета?

– Нет, – сухо ответила принцесса. – Гравитацией мы не занимаемся. «Шарик», как ты его называешь, – одно из немногих понятных нам устройств Сеятелей. Была такая исчезнувшая цивилизация…

Снова Сеятели! Они владели временем, они управляли гравитацией… И погибли? В междоусобных войнах? Уж больно примитивно. Вроде назидательной исторической байки: много будешь воевать – исчезнешь, как Сеятели…

Катер скользнул вниз, и у меня перехватило дыхание. С невесомостью гравикомпенсатор явно не собирался бороться. Наверное, не считал необходимым. Ланс подался вперед, почти уткнувшись лицом в экран лобового обзора. Руки его как приклеенные лежали на панели управления. А экран стремительно заполняла дуга разгонного трамплина…

Перегрузки мягкой волной вжали нас в кресла. Действительно, полтора «же», не больше, чем в разгоняющемся автомобиле. Я посмотрел на гравикомпенсатор – он плавно сжимался, уменьшаясь до размеров крупного яблока. По черной поверхности плясали белые искорки разрядов.

– Давай, давай, Ланс… – прошептала принцесса. Вряд ли парнишка мог ее услышать.

Катер пронесся по трамплину. Вылетел с дорожки – и сразу же мягко просел, клюнул носом. С легким гулом раздвинулись крылья – но заметных изменений это не принесло. Катер летел как топор – пущенный сильной, умелой рукой, но все же безнадежно тяжелый. А гравикомпенсатор, расширяясь, исправно вываливал на нас полуторную перегрузку. Словно задался целью лишить нас малейшего ощущения полета.

Мы падали. Падали на убийственно крутые склоны, на беспощадно тянущиеся в небо скалы. Интересно, способен ли гравикомпенсатор погасить энергию падения? Превратить ее во что-нибудь длительное, неприятное, но не смертельное? Желания поэкспериментировать у меня не оказалось. Я поудобнее сжал в ладони темпоральную гранату. Когда до скал останется метров десять…

На пульте вспыхнула вереница цветных огоньков. Засветился отключенный до сих пор экран. А где-то за нами, в кормовой части, возник тонкий свистящий звук.

Не было никакого толчка, все те же неизменные полтора «же» вдавливали нас в кресла. Но гравикомпенсатор опять сжимался, а скалы быстро уходили вниз. Двигатели заработали. Мы поднимались. Нейтрализующее поле дворца осталось позади. Пускай с ним теперь сражается Шоррэй.

– Спасибо тебе, Ланс Дари, – ласково сказала принцесса. – Ты великолепный пилот, я запомню это.

Парнишка повернулся к нам. Поколебался мгновение и уныло произнес:

– Я очень плохой пилот, принцесса. Я сделал две или три ошибки, которые должны были нас погубить. Но катер блокировал ручное управление и спасал нас. Похоже, что в его автопилоте изначально заложена программа аварийного старта.

Меня передернуло. Выходит, все наши усилия в предыдущей реальности были напрасны? Мы теряли время, толкая тяжеленный катер через всю авиабазу, а на старте нас поджидала исправная умная машина. И Ланс погиб лишь из-за того, что плохо знал вражескую технику…

– Ты должен понести наказание, – знакомым суровым голосом произнесла принцесса.

– Я понимаю.

– Ну что ж. Думаю, вполне достаточно будет месяца… занятий по пилотажу с лучшими инструкторами планеты. Конечно, после победы.

Ланс с серьезным видом кивнул:

– Слушаюсь, принцесса.

– Ланс, ты провинился и передо мной, – вмешался я. – Поэтому наказание будет усилено… моим постоянным личным контролем в течение всего месяца.

Ланс кивнул, обдумывая услышанное. А принцесса не выдержала и рассмеялась, словно представила себе это необычное наказание – мечту любого подростка ее планеты, а еще, оказывается, земного дикаря, ее будущего мужа. И через мгновение мы смеялись все вместе – трое счастливцев, летящих навстречу неведомому будущему.

Полет занял три часа. По словам Ланса, можно было набрать большую скорость, выйдя в стратосферу. Но там нас могли обнаружить и расстрелять орбитальные патрули Шоррэя. Пока мы шли на бреющем полете, над самыми скалами, засечь нас было почти невозможно.

Принцесса спала или делала вид, что спит. Ланс целиком погрузился в управление катером. Я дремал, временами открывая глаза и поглядывая на видеокуб. Под катером тянулась более чем безрадостная местность: скалистые, лишенные даже деревьев горы, узкие долины, похожие на русла высохших рек. Потом началась холмистая равнина с редкими пятнышками мелких и наверняка соленых озер.

Я чувствовал себя слишком усталым, чтобы продумать дальнейшие действия. Впрочем, я действительно не был силен в планировании своих поступков. Пускай этим занимается Шоррэй, «идеальный человек», продукт дурацкого генетического эксперимента. Но вряд ли даже он сможет найти выход. Слишком уж уверены были и принцесса, и Эрнадо в том, что оспорить заключенный в Храме Вселенной брак невозможно.

Я долго смотрел на спящую девушку. Принцесса. Девчонка моей мечты. Влюбившая в себя и вернувшаяся на далекую планету, принадлежащую ее отцу. Моему будущему тестю… На лицо само собой выползла ухмылка. Мой тесть – император. Отличное название для будущих мемуаров… Или нет, ведь если есть тесть, то подразумевается и теща. Моя теща – императрица! Книжечка страниц на сто, в мягкой обложке с полуголыми красотками и горящими звездолетами. И чтобы на боку у красотки висел плоскостной меч без ножен… За издание возьмется частная фирма с претенциозным названием вроде «Ренессанс» или «Змей Горыныч». А пройдет она под рубрикой «фантастика», что обеспечивает спрос любой лабуде… Я прекратил улыбаться.

Черт возьми, неужели я до сих пор не осознал – происходящее вполне реально! Я действительно влез в самый центр небольшой межзвездной войны! И принцесса, если мы живыми доберемся до Храма, станет моей женой, а императрица – тещей. Я убивал и был ранен, я чудом спасся от неминуемой смерти. Откуда же берется во мне ироническая отстраненность, почему я упорно пытаюсь рассматривать окружающий мир как замысловатый сон?

Может, потому, что принцесса не такая, какой я хочу ее видеть? Мне легче признать иллюзорным весь мир, чем согласиться с реальностью принцессы. Ведь мирно спящая в соседнем кресле девушка не любит меня. И неизвестно, как завоевать ее любовь, ибо задолго до дня нашей первой встречи она накрепко усвоила фальшивую истину: принцесса стоит смерти. Я могу совершать любые подвиги, могу умереть за нее, но не в силах убедить, что пришел только из-за любви. В странной игре, которую ведут на моих глазах две могучие силы, мне отведена жалкая роль ферзевой пешки. Пусть и преодолевшей почти все шахматное поле…

Но даже проходная пешка никогда не сможет стать королем.

– Мы подлетаем, лорд. – В голосе Ланса послышалось волнение. – Разбудите принцессу.

Я не сплю, – немедленно откликнулась девушка. – Лучше посмотрите на Храм, лорд. На вашей планете такого нет. И в этом главная беда…

Я не ответил. На переднем экране уже был виден Храм.

Наступал рассвет. Темнота словно опустилась вниз, легла на землю – равнина, над которой мы летели, была выжжена дочерна, обращена в огромное поле обугленного шлака. Если здесь когда-то были горы – их превратили в щебенку. Если песок – он сплавился в гравий. Небо светлело, гася искорки звезд. А на границе светлого неба и черной земли, призрачно-невесомый, вобравший в себя темноту и свет, парил огромный шар.

Только когда мы приземлились и вышли из катера, я смог оценить размеры Храма. Он был не меньше километра в диаметре и парил метрах в десяти над землей, опираясь – если тут уместно это слово – на тонкую, как человеческая рука, колонну. Пушечное ядро, поставленное на иголку, и то выглядело бы устойчивее.

Поверхность шара покрывал странный мозаичный узор, составленный из маленьких плиток. Всего два цвета… впрочем, нет. Один цвет – и добавленный к нему миллион цветов. Меньшая часть плиток была черной, впитывающей свет, как ткань боевого комбинезона. Большая часть – зеркальной. В хаотичной последовательности пересекали друг друга черные и зеркальные полосы, угольные кляксы пятнали блестящие поля, россыпь отражающих серое небо квадратиков разбавляла темноту черных кругов.

В полумраке Храм внушал трепет. Днем, отражая солнечный свет, он мог внушить ужас.

– Твоя планета способна создать такое? – вполголоса спросила принцесса.

Я посмотрел ей в глаза. И ответил, словно не замечая, что под маской иронии принцесса пыталась скрыть трепет:

– Нет. Но и твоя планета не способна. Этот Храм создали Сеятели.

– Тебе рассказывали об этом?

– Никогда. Просто все поразившее меня в этом мире было создано ими.

Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Из сладкой боли восторга в груди, из щемящего притяжения тайны… Просто я понял еще одну истину, которую должен буду сказать принцессе.

Конечно, если мы победим.

* * *

Шлак хрустел под ногами, как битое стекло. Мы шли под заслонившим полнеба шаром – к тонкой колонне, держащей на себе целый мир.

– Храм Вселенной, или Храм Сеятелей, как его еще называют, есть на каждой планете, где живут люди, – сказала принцесса. – И даже на тех, где люди поселятся через тысячу лет. Везде, где есть кислород и вода, где была или будет жизнь.

– Кроме Земли, – прошептал я.

– Кроме Земли. Планеты, которой нет.

– Они могли не знать о нас. Вселенная бесконечна, даже Сеятели не могли покорить ее всю.

– Они знали Землю. Иначе мы не встретились бы пять лет назад. Понимаешь, Сергей, Храм Вселенной – это больше чем символ бесконечности, многообразия и одновременно единства всех человеческих миров. Это еще и маяк. Понимаешь, мой лорд, путешествовать в пространстве можно по-разному.

– Понимаю. Летать с досветовой скоростью…

– Нет. Это вообще не путешествие, это пытка. Можно лететь в гиперпространстве, ориентируясь по сигналам трех маяков, задающих координаты выхода. Так исследуют миры, где нет жизни и Храмов. Это путешествие наугад, методом проб и ошибок. Во-вторых, можно лететь от планеты к планете, от Храма к Храму напрямик. Это путь торговли и одновременно путь войн. И наконец, можно вообще не лететь. Ограниченная, очень небольшая масса может мгновенно перебрасываться через гиперпереход на любую планету, пространственно-временные координаты которой известны. Это путь правительственных курьеров, разведчиков, богатых путешественников…

– Развлекающихся принцесс.

– Да, мой лорд. Именно так. Груза, который может окупить затраченную на гиперпереход энергию, не существует.

– Кроме людей.

– Кроме очень немногих людей… Так вот, Сергей, никто в мире не способен определять пространственно-временные координаты. Они даются нам Храмами. Как только цивилизация на планете разовьется до уровня использования гиперпространства – ее Храм включается в общую сеть. Как только колонисты, случайно нашедшие планету с кислородом и водой, придут в ее Храм – он включается в общую сеть. И одновременно во всех действующих Храмах, в зале координат – ты сможешь его увидеть – появляются координаты планеты. Но есть планета, чьи координаты известны, но Храма на ней нет. Это Земля. По ней можно путешествовать, ее можно изучать как забавную диковину. Ее посещали еще в ту пору, когда люди Земли жили в пещерах и одевались в звериные шкуры. Сеятели знали вашу планету, они оставили другим мирам ее координаты. Они породили на вашей планете жизнь – ибо наши гены одинаковы, мы все их потомки.

Я проглотил готовый вырваться возглас. Конечно, происхождение слова «сеятели» было вполне очевидно. И все же…

– Но Храма на Земле нет. Сеятели сочли его ненужным, изолировали вашу планету. С ней нельзя торговать – чем окупишь гиперпереход? С ней смешно воевать – через гипертуннель нельзя пронести мощное оружие, но и легкого более чем достаточно для победы. Земля затеряна в глубинах Вселенной, искать ее – бесполезно. Земля – планета, которой нет.

– Храм мог разрушиться при землетрясении или от извержения вулкана… – Я замолчал, сам осознав абсурдность предположения. Висящий над нами шар был надежнее, чем земная твердь. «Опираясь» на символическую колонну, насмехаясь над силой тяготения, он словно подчеркивал свою несокрушимость.

– Храм нельзя уничтожить. Многие цивилизации, проходя эпохи варварства, пробовали это сделать. На Храмы бросали термоядерные бомбы, облучали лазерными пушками, резали атомарными лезвиями – и все бесполезно. Храм гибнет только вместе с планетой.

– Такое бывало?

– Да. Несколько раз.

Шедший впереди Ланс обернулся. Мы были уже под Храмом, метрах в двадцати от колонны.

– Принцесса, вы позволите сопровождать вас в Храме?

Девушка кивнула. На лице Ланса появился такой мальчишеский восторг, что я усмехнулся и спросил:

– Он что, никогда не бывал внутри?

– Конечно же нет. Храм впускает внутрь лишь правителей планеты… и тех, кто идет с ними.

«Интересный Храм, – подумал я. – Не слишком склонный к демократии».

И в эту секунду Ланс вскрикнул. Он подался назад, словно отступая от невидимой для нас опасности, – но не смог оторвать ноги от земли. Беспомощно взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и упал.

Я бросился к нему. Ланс катался по черному щебню в странной позе – руки были прижаты к туловищу, ноги медленно подтягивались к подбородку. Голова запрокидывалась, лицо на глазах начинало синеть.

– Назад, лорд, – прохрипел он. – Пау…

Он со всхлипом втянул воздух и замолчал. Тело его корчилось, словно в эпилептическом припадке. Но это был не припадок – я вдруг увидел, что Ланса опутывает сеть из тончайшей, едва различимой нити. Там, где она врезалась в незащищенное тело, кожа вздувалась маленькими багрово-красными квадратиками. Сеть стягивалась – и медленно душила пленника.

– Паутинные мины, – прошептала принцесса. Она стояла рядом с обнаженным мечом в руках. – Кто посмел?! Паутинные мины у входа в Храм!

– Надо спасать его. Я умоляюще посмотрел на девушку.

– Невозможно, лорд. Меч разрубит нити, но при этом разрежет и тело. На нем нет даже комбинезона. Его не спасти.

Затылок Ланса уже касался спины. На шее, расчерченной сетью на квадратики, выступили капельки крови. Он уже не пробовал вырываться, лишь глаза, наполненные ужасом и болью, следили за нами. Потом послышался хруст – тошнотворный звук ломающихся позвонков, и взгляд Ланса остекленел.

– Он больше не страдает. – Принцесса посмотрела на меня, словно ища поддержки. – Это случилось очень быстро, правда, лорд?

Я смотрел на скомканное, сжатое смертоносной паутиной тело. Как страшно тебе не везет, курсант Ланс. Ты остался жить благодаря темпоральной гранате, предотвратившей встречу с Шоррэем. Ты довел катер до Храма – и по-детски обрадовался тому, что войдешь в него. Но смерть не любит, когда с ней играют, держа в рукаве козырного туза. Она достала тебя и здесь. И оказалась не менее мучительной.

– Нам надо идти, лорд. – Голос принцессы дрожал. – Потом мы похороним его… но сейчас надо идти. Он погиб как герой.

Нет, принцесса, это в первый раз он погиб как герой… А сейчас его убила наша беспечность.

– Надо проверять дорогу мечом, тут могут быть еще мины… Лорд, очнитесь!

Вначале погиб Эрнадо. А я даже не мог его предупредить, начиная вторую попытку похищения. Точнее, мог, но струсил. Теперь настала очередь Ланса. Неужели я струшу снова?

Темпоральная граната ждала моих пальцев на дне кармана. Легкий холодок полированных граней, рельефный узор незнакомого алфавита. «Последний козырь. Сильнее времени». Вот как надо читать название.

Я сдавил в ладонях узкий цилиндрик. Вначале слабо, потом изо всех сил. Бесполезно. Оружие Сеятелей не видело необходимости в своем использовании.

Облизнув пересохшие губы, я шагнул вперед. Шаг, другой, третий… Я заставлю тебя подчиниться, самоуверенная игрушка Сеятелей.

– Лорд!

Шаг, еще шаг. Тонкие нити поднялись из каменного крошева, сковывая ноги, охватывая все тело.

И прозрачный цилиндрик в моих пальцах сломался.

6. Право вошедшего

Темнота. Ледяное спокойствие, заполнившее сознание. И шепот, звучащий в глубине мозга:

– Темпоральная граната активирована, вы в безопасности.

Падение. Полет сквозь тьму.

– Применение мотивировано, опасность второй степени. Рекомендуется возвращение к первому узловому моменту.

Что это – первый узловой момент? Миг, когда я пошел к затаившейся мине? Нет, меня это не устраивает. Ланс уже был мертв…

– Изменение принято, возврат ко второму узловому моменту.

Мир вокруг меня возник вновь.

* * *

– Принцесса, вы позволите сопровождать вас в Храме? – спросил Ланс.

Девушка кивнула. Ланс, живой и невредимый, просиял от восторга. И пошел вперед.

– Он что, никогда… – начал я. И напрягся, вырываясь из потока прошлой реальности. Закричал, срывая голос: – Стой, Ланс! Замри!

Ланс остановился как вкопанный. Повиноваться приказам курсантов явно учили в первую очередь. Я быстро подошел к нему, нагнулся, всматриваясь в черный, обугленный гравий. Ни малейших следов ловушки… Вынув из ножен меч, я провел им по камням.

Тонкие серые нити взметнулись вверх, обхватывая лезвие. И упали, рассеченные. Снова зашевелились, потянулись к металлу плоскостного меча и распались на части. Я держал клинок до тех пор, пока коварная ловушка не превратилась в короткие, беспомощно шевелящиеся на камнях обрывки.

– Кто посмел поставить у Храма паутинные мины? – Голос принцессы дрожал. – Это больше чем подлость, это кощунство!

– Очевидно, наш общий знакомый Шоррэй. – Я медленно пошел к колонне, предваряя каждый шаг ударом меча по земле. Еще одна паутинная мина начала корчиться в тщетной попытке сломать плоскостное лезвие.

Ланс по-прежнему стоял, глядя на шевелящиеся у его ног остатки паутинной мины. Похоже, у парнишки слишком живое воображение.

– Как ты узнал о ловушках, Сергей? – не то с недоумением, не то с легким подозрением спросила принцесса.

– У нас, жителей несуществующей планеты, есть вполне реальные способности, – ехидно соврал я. – Будем считать, что я применил одну из них.

Ланс, сбросив оцепенение, подошел ко мне. Сказал без всякой ритуальной напыщенности:

– Лорд, вы спасли мне жизнь. Я ваш вечный должник.

Повернувшись к парнишке, я протянул ему руку:

– Лучше будь моим другом, чем должником.

Секунду мы стояли, глядя друг другу в глаза. Потом принцесса с раздражением спросила:

– Молодые люди, все это очень трогательно, но не проложите ли вы дорогу через ловушки? У нас мало времени, а просить Храм поднять нас в церемониальный зал можно только у самого столба.

Ланс поспешно кивнул и достал меч. Вдвоем мы расчистили путь за полминуты, уничтожив при этом еще три паутинные мины.

Пока принцесса осторожно шла к нам по расчищенной дорожке, я разглядывал тонкий столб, «поддерживающий» над нами исполинское сооружение Храма. Простая колонна из темного металла, едва ли десяти сантиметров в диаметре. А на вершине ее, касаясь зеркального квадратика облицовки, – вылитая из того же металла человеческая кисть. Раскрытая ладонь, поддерживающая гигантский шар.

Я коснулся колонны – она была теплой на ощупь. Словно настоящая рука.

– Приказываю поднять нас троих в церемониальный зал Храма, – повинуясь подсознательному импульсу, сказал я. – Немедленно.

И обугленные камни ушли из-под ног. Неведомая сила плавно потащила нас вверх.

Мы прошли сквозь поверхность шара, как сквозь туман. Мне даже показалось, что я почувствовал влажный воздух, обдавший тело. Потом нас окутало облако тускло-желтого света – и в нем мы поплыли все выше и выше. Временами вновь возникало ощущение прохода сквозь влажный воздух – наверное, мы проходили сквозь внутренние стены Храма. Оригинальный лифт придумали Сеятели – то ли размягчающий все предметы на пути, то ли, что казалось более вероятным, делающий нас проницаемыми для материальных преград. Интересно, а есть ли в Храме обычные двери?

Желтое свечение померкло, и мы остановились. Я почувствовал под ногами пол – мягкий, пружинящий. Мы оказались в огромном зале кубической формы. Снежно-белые стены светились мягким, не раздражающим глаза светом.

– Почему Храм послушался тебя? – растерянно спросила принцесса. – Тем более что ты приказывал, а не просил. Храм не терпит такого обращения даже от избранных!

Голос девушки звучал очень тихо, но внятно. Белые стены вокруг гасили звук. Церемониальный зал напоминал скорее операционную, чем помещение для торжеств. Та же холодная стерильная чистота, тот же бестеневой свет. Вот только размеры для операционной великоваты – в кубе с пятидесятиметровым ребром можно поместить целую больницу.

– Почему Храм повиновался тебе? – упорно повторяла принцесса. – Почему?

Ответ у меня был, и ответ, чертовски похожий на правду. Использовав оружие Сеятелей, я мог показаться Храму кем-то вроде наследника его давно исчезнувших хозяев… Но ответ влек за собой долгие и ненужные разъяснения.

– Наверное, я чем-то ему понравился, – уклончиво сказал я. – Кто их поймет, этих Сеятелей…

Принцесса кивнула. Похоже, мнение о нелогичности сгинувшей сверхцивилизации было весьма распространено.

– Это и есть церемониальный зал, принцесса? – переводя разговор на другую тему, спросил я. Но ответила мне не принцесса:

– Да, лорд с несуществующей планеты. Это и есть церемониальный зал, куда ты так стремился.

Шоррэй стоял у нас за спиной. В своем белом светящемся комбинезоне, почти неразличимом на фоне стен. Меч в алых ножнах он сдвинул куда-то на спину, волосы, и без того светлые, прикрыл капюшоном. Неудивительно, что мы его не заметили. Такой маскировке позавидовал бы любой ниндзя.

– Я знал, что встречу вас здесь. – Проникновенный голос Шоррэя приводил меня в бешенство. – Жаль, что приходится переносить наш маленький спор на территорию Храма…

– Ты не посмеешь помешать нам, Шоррэй! – холодно сказала принцесса. В голосе ее звучало торжество. – Ты знаешь закон Храма и не посмеешь его нарушить!

– Знаю. Тот, кто вошел в Храм, тот, кто оказался достойным, вправе исполнить свое желание. И никто не может помешать ему.

Впервые Шоррэй заговорил без тени напыщенности или позерства. Он признавал неподвластную ему силу – и не пытался спорить с ней.

– Ты проиграл, Шоррэй, – продолжала принцесса. – Мы в Храме, и, став на нашем пути, ты умрешь. Сеятели исчезли в минувшем, но законы их продолжают править Вселенной.

Я не собираюсь преграждать вам путь. Я хочу полюбоваться торжественным мигом бракосочетания принцессы из древнего рода и дикаря с несуществующей планеты.

– Он провоцирует тебя, Сергей, – прошептала принцесса. – Не реагируй.

– Я понимаю.

– А зачем вы прихватили с собой мальчишку? В качестве запасного жениха, если лорд не оправдает надежд? Или это последние остатки вашей армии?

Принцесса побледнела. А Ланс шагнул к Шоррэю… Но этого я ждал и рванул парнишку за руку, вынуждая остановиться. Сказал, стараясь удержаться на той степени повелительности, которая еще не становится обидной.

– Ланс, если ты хочешь быть моим другом, если хоть в чем-то благодарен мне, ты не станешь обижаться на оскорбления проигравшего. Успокойся.

Парнишка кивнул, не отрывая от Шоррэя ненавидящего взгляда. Отрывисто сказал:

– День расплаты настанет. Но праздник не будет омрачен даже твоей кровью.

Шоррэй невозмутимо кивнул. Ответил:

– День настанет, мальчик. Не сомневайся.

Принцессу била дрожь. Она повернулась ко мне и тихо сказала:

– Сергей, мне это не нравится. Он что-то задумал. Надо спешить.

– Разве я против?

Принцесса поправила волосы. Искоса взглянула на замершего в отдалении Шоррэя. И сказала, повысив голос:

– Я, принцесса императорского рода Тар, пришла сюда по праву повелительницы планеты. Я прошу совершить обряд бракосочетания и признать моим мужем лорда Сергея с планеты Земля.

По стенам зала словно прошла волна, окрашивая их в нежно-голубой цвет. И голос, звучавший только в нашем сознании, спросил:

– По чьим обычаям будет проведен обряд?

На холодный безличный тон темпоральной гранаты голос Храма не походил ничуть. Мягкий, красивый женский голос, которому позавидовала бы оперная певица.

– По обычаю моей планеты, – с некоторой растерянностью сказала принцесса.

– Согласен, – подтвердил я.

Зал начал погружаться в темноту. Исчезла высокая фигура Шоррэя, и даже его комбинезон перестал светиться. Растворилось во мраке довольное лицо Ланса. Лишь вокруг нас с принцессой осталось золотистое сияние. Словно светился сам воздух. Красивые обычаи на планете моей жены…

– По доброй ли воле вступаете вы в брак?

– Да, – холодно сказала принцесса.

Да. Я вдруг осознал, что не испытываю ни малейшего ликования. Я словно бы выполнял нудную процедуру, необходимую для изгнания Шоррэя, а не женился на любимой девушке.

– Кто будет свидетелем вашего брака?

Я взглянул в темноту. И ответил:

– Курсант Ланс Дари, мой друг, и правитель Шоррэй Менхэм, мой враг.

– Все, кто находится сейчас в Храмах Сеятелей, на всех планетах Вселенной, – добавила принцесса.

– Есть ли препятствия к браку в законах ваших планет или ваших поступках?

– Нет. – Принцесса посмотрела на меня. Я пожал плечами. Какие могут быть препятствия? Я не женат и не исповедую никакой религии…

Нет.

– Известны ли свидетелям препятствия к заключению брака?

Наступила тишина. Но странная, живая тишина, наполненная дыханием тысяч людей. Господи, ведь сейчас нас слышат – и наблюдают за нами – люди сотен обитаемых планет!

– Мне известно препятствие, делающее брак невозможным.

Я ждал этих слов. Шоррэй не мог не вмешаться. Это была его последняя попытка.

– В чем оно состоит?

– Неравенство в происхождении принцессы и лорда.

Пауза. И спокойный вопрос Храма:

– Принцесса, противоречит ли законам вашей планеты неравенство происхождения супругов?

– Нет. Лорд Сергей – мой жених по обручению. Древний обычай допускает брак с человеком любого общественного положения.

– Лорд, противоречит ли вашим законам или убеждениям неравенство происхождения супругов?

Что-то странное, нелогичное было в этом вопросе. А может, не в самом вопросе, а в его отличии от заданного принцессе… Но раздумывать не было времени.

– Нет.

– Вы сказали правду, – невозмутимо заключил голос. – Шоррэй Менхэм, ваше возражение ложно. Повторная ложь повлечет за собой ваше исключение из реальности. Есть ли другие возражения?

Тишина. Тысячи глаз, жадно вглядывающихся в диковинный спектакль. Тысячи ушей, ловящих каждое слово. Тысячи плотно сжатых губ.

– Возражений нет. Приготовлены ли кольца, необходимые для заключения брака?

Я коснулся своего кольца. И ответил:

– Кольца имеются, но необходимо привести их в первоначальный вид.

Принцесса с ужасом посмотрела на меня. Неужели я сказал что-то лишнее, неправильное?

– Выполнено. Кольца снабжены гиперпространственной нитью.

Глаза принцессы смеялись. В них смешались восторг и удивление, как тогда, в ночном парке на Земле. А в гладкой поверхности колец вновь сверкал крошечный кристалл.

– Лорд, согласны ли вы взять в жены принцессу династии Тар, делить с ней радость и горе, отдать свою силу и взять ее слабость, всегда и везде, от рождения и до угасания мира?

– Да.

– Принцесса, согласны ли вы стать женой лорда с планеты Земля, делить с ним радость и горе, отдать свою силу и взять его слабость, всегда и везде, от рождения и до угасания мира?

– Да.

– Наденьте друг другу кольца.

«Не хватает только Мендельсона, – подумал я, делая шаг к принцессе и протягивая ей свое кольцо. – Уж слишком все похоже».

Принцесса осторожно надела кольцо на мой палец. Я взял ее руку, поднес к губам, поцеловал. Меня била мелкая дрожь. Детские мечты не сбываются – иначе в мире не осталось бы взрослых. Первая любовь не может быть счастливой – иначе вторая превратится в проклятие.

Я надел кольцо на палец принцессы. Посмотрел в ее глаза: в них было все – и радость, и успокоение, и прорвавшаяся усталость. Все, кроме волнения.

Все, кроме любви.

– Именем Вселенной вы признаетесь мужем и женой.

Зал начал наполняться светом. Появился улыбающийся Ланс. И Шоррэй Менхэм, тоже улыбающийся.

– Прошу Храм передать сообщение всем союзным планетам, – торжествующе произнесла принцесса. – По праву правителей своего мира мы с принцем просим военной помощи для пресечения наглой агрессии Гиарской армии во главе с правителем Шоррэем.

– Сообщение передано, – отозвался голос Храма.

– Благодарю. – Принцесса кивнула неведомому собеседнику.

– Вы еще не поняли, в чем ваша ошибка, принцесса? – Голос Шоррэя ничуть не утратил назидательности.

– Нет! – Принцесса резко повернулась к нему.

– Каждый вошедший в Храм вправе исполнить свое желание. Я пришел сюда для поединка с лордом… – Шоррэй улыбнулся, – простите, принцем Сергеем с планеты Земля. Он похитил мою невесту, он оскорбил меня. Он умрет. Никто не вправе помешать нашему поединку.

Я увидел, как побледнел Ланс. Как прижала ладони к лицу принцесса. А Шоррэй торжествующе произнес:

– Прошу доставить нас в дуэльный зал.

Мы снова двигались сквозь стены Храма. В оранжевом свечении, через туманные, влажные касания. И не было ни единого чувства – кроме злой обиды на собственную глупость.

Не могла воинственная цивилизация Сеятелей построить Храм без дуэльного зала. Шоррэй понимал это. И рассчитал свои ходы наперед. А темпоральной гранаты, чтобы переиграть проигранную партию, уже не было.

Свечение померкло. Мы стояли в круглом зале, меньших размеров, чем церемониальный, но еще более впечатляющем. Черные стены, украшенные тускло светящимися барельефами. Черный купол потолка, под сводами которого висел шар немигающего багрового пламени. Десяток дверей по периметру зала – и в каждой неподвижная фигура в форме гиарского гвардейца.

– Твоя дуэль больше напоминает убийство, Шоррэй, – сказал я, глядя в ненавидящие лица солдат.

– Не беспокойтесь, принц. Это лишь почетный караул… и похоронная команда для проигравшего. Они не вмешаются в поединок. Я убью тебя честно, принц.

– У меня нет оснований тебе верить.

– Хорошо, принц… Я прошу Храм транслировать поединок на все планеты Вселенной! Начиная с этого момента – и кончая смертью одного из нас.

– Трансляция ведется. – На этот раз голос Храма был жестким голосом мужчины. – Заявите условия поединка.

Шоррэй погрузился в показное раздумье, явно наслаждаясь ситуацией. Я коротко взмахнул рукой – и принцесса молча, не говоря ни слова, отошла к стене. Следом за ней последовал Ланс, бросая на меня умоляющие взгляды. Я покачал головой. Это мой поединок и моя смерть. Чем закончится для Ланса вмешательство в бой, я понимал прекрасно.

Чем закончится бой для меня, я знал тоже.

– Я выбираю холодное оружие, – произнес наконец Шоррэй. – Я буду драться только мечом – а принц с несуществующей планеты может применять и свои плоскостные диски. Пусть это уравняет наши шансы.

Похоже, я недооценил Шоррэя. Он не был второсортным актером, играющим супермена. Он был звездой, вжившейся в образ. Он гениально написал свою роль – и каждая реплика должна была вызывать симпатию зрителей. Не случайно нам позволили добраться до Храма…

– Оружие выбрано, – сообщил Храм. – Деструкторы и излучатели участников поединка заблокированы.

Я достал из чехла плоскостной диск. Шоррэй уклонится от него или поймает в воздухе. Но почему-то я должен был его кинуть, повторяя начало предыдущего поединка… Почему?

Главный недостаток подсознательных поступков в том, что они непонятны себе самому.

Шоррэй не спешил начинать. Он окинул взглядом зал – но я чувствовал, что Шоррэй следит за каждым моим движением. Сказал, обращаясь то ли ко мне, то ли к принцессе:

– Удивительно, как похожа символика всех планет. Даже на родине нашего забавного принца черный цвет означает злобу и ложь, а белый – чистоту и благородство.

Я ощутил, как исчезает страх. По-настоящему великие актеры знали чувство меры…

– Ты переигрываешь, Шоррэй. На мне комбинезон твоей армии. Я не имел времени перекраситься в белый цвет.

На лице Шоррэя мелькнула ярость. Он не терпел насмешек даже от обреченного противника.

– Нас рассудят мечи, принц.

Оружие оказалось в его руке молниеносно. Хорошо иметь реакцию раза в три быстрее нормальной.

Плоскостной диск отправился в свой короткий полет. От моей руки – к руке Шоррэя.

– Варварское, чудовищное оружие, – с горечью сказал Шоррэй. – Ты ввел его в обиход – и в этом твоя вина.

Хорошие актеры способны разыгрывать одну и ту же сцену в любой обстановке. Шоррэй почти дословно повторял свои прошлые реплики.

Я почувствовал робкое дыхание надежды.

– Ты заслужил смерть, Шоррэй. – Я достал пистолет. И нажал на спуск.

Серебристый веер крошечных плоскостных дисков. Размытая тень человеческой фигуры, с немыслимой скоростью уклоняющейся от них.

– Ты даже не задел меня. – Шоррэй двинулся вперед. – Доставай меч, принц с планеты, которой нет.

Я вынул из-за спины меч. Ну давай же, Шоррэй. Произноси придуманные загодя слова. Готовься к неизбежной и красивой победе…

– Каждого ожидает свой конец, – послушно заявил Шоррэй. – Ты умрешь красиво и без мучений. Этот поединок видят многие – они подтвердят мою правоту. Я знал, как ты закончишь свою жизнь, еще до твоего появления на планете. Защищайся, принц.

Короткий поединок. Обмен ударами. Мой меч, становящийся с каждым выпадом все короче…

Мне нужно хотя бы три-четыре сантиметра плоскостного клинка.

Я атаковал. Сложный прием… укоротивший мой меч наполовину. И нарастающий холодок в груди. Да, у меня есть шанс, ничтожный шанс кролика, которым может поперхнуться удав. Но в любом случае мне придется прыгнуть выше головы – пускай не сравниться с Шоррэем в скорости, но хотя бы приблизиться к нему.

– Ты знаешь больше, чем я думал. И мог бы стать интересным соперником… со временем.

– Стой, Шоррэй! – закричала принцесса. Но Шоррэй словно и не услышал ее.

– Умри, дикарь.

Он начал атаку – вполсилы, в треть доступной скорости. Так, чтобы успели восхититься невидимые зрители. Так, чтобы я успел осознать неизбежность смерти…

Меч Шоррэя срезал остатки моего клинка – на этот раз не полностью, я слегка задержал руку. И начал неотвратимое движение к сердцу.

Вот только за миг до удара я нырнул под опускающийся меч.

Он еще пытался достать меня клинком. Пробовал перейти в оборону, увернуться… Но красивый и эффективный удар в сердце опасен именно тем, что его нельзя прервать на половине. Даже с нечеловеческой реакцией…

Я упал под сверкающий плоскостной меч, под распластавшуюся в выпаде фигуру Шоррэя. И вскинул руку с коротким, жалким обрубком своего клинка.

Лезвие коснулось груди Шоррэя – и остановилось, словно упершись в непроницаемую броню. Шоррэй все-таки включил защиту комбинезона. Великий актер не хотел умирать от рук статиста…

Интуитивно, словно по чьей-то подсказке, я сжал рукоять меча, включая систему заточки лезвия. Остатки клинка окутались белым пламенем. И вошли в тело – легко, словно раскаленный нож в масло.

Шоррэй закричал. Он падал на лезвие, он все еще продолжал свой бесполезный удар. А светящийся, непрерывно заостряющийся клинок вспарывал его тело. Затачивающее поле, окружавшее лезвие, разрушало молекулярные связи, превращая тонкий хирургический разрез в зияющую рану.

Я выбрался из-под неподвижного тела. Пальцы все еще сжимали рукоять меча, и клинок полыхал белым огнем, утончаясь, истаивая, как кусок рафинада в горячем чае.

Никто не произнес ни звука. Гвардейцы словно окаменели. Принцесса вцепилась в плечо Ланса. Курсант не отрывал от меня остановившегося взгляда.

Шоррэй медленно перевернулся на спину. Попытался приподняться на локтях – и не смог. Что-то прошептал.

Я шагнул к нему. И услышал тихий голос, даже сейчас не утративший властности и уверенности:

– Ты не мог угадать удар… Ты не мог меня убить.

– Но я смог.

– Ты все равно… – Шоррэй закашлялся, на губах у него выступила розовая пена. Но он продолжил: – Все равно изгой. Победив меня, ты не победишь предрассудки наших миров. Ты игрушка… в чужих руках. Ты пришелец с несуществующей планеты. Ты неполноценен.

– Я победил.

– Ты проиграл. Ты поймешь это… уже сегодня.

– Я победил. Я принц.

– Ненадолго… Я понял твою тайну, но слишком поздно. А ты ее не узнаешь никогда. Нельзя было драться с тобой… здесь…

– Какую тайну?

Шоррэй улыбнулся. Издевательски и победно. Он доигрывал свою роль.

– Прощай, принц…

Он закрыл глаза – и я понял, что никто и никогда больше не услышит голоса правителя Шоррэя. Он унес с собой мою тайну – если она действительно существовала. И умер в твердой уверенности, что я проиграл.

А Шоррэй Менхэм всегда рассчитывал будущее.

Я положил рядом с ним обломок меча, ставший тонким, как швейная иголка. И спросил у растерявшихся гвардейцев:

– Кто старший в вашей похоронной команде?

Один из гвардейцев молча вышел вперед.

– Заберите тело и убирайтесь с планеты.

– Рекомендую сделать это быстро, – добавила подошедшая принцесса. – Союзный флот прибудет через несколько часов и уничтожит всех, кто собирается сражаться дальше.

Она коснулась моей руки.

– Мы победили…

Я посмотрел в глаза – голубые, как небо Земли, в которых были радость и восхищение, спокойствие и уверенность. В которых не было и не могло быть любви.

Мы победили. Я проиграл.

7. Выбор

Слуга поставил поднос с завтраком и замер, ожидая приказаний. Я кивнул, отпуская его.

За столом в моей комнате мог уместиться десяток человек. И принесенных продуктов вполне хватило бы для легкого завтрака всем.

Даже у игрушечного принца есть свои привилегии.

– Хочешь перекусить?

– Не откажусь, принц.

Эрнадо взял с подноса горсть крошечных оранжевых ягод.

– Попробуйте их, принц. Это королевская еда – лишь на одной-единственной планете в галактике растет снежный виноград.

Я отправил в рот пригоршню ягод. Губы обожгло маслянистым холодком. Странный, дразнящий вкус – кисло-сладкий и мятный одновременно.

Никогда не любил сигарет с ментолом и мятных жевательных резинок.

– Рассказывай дальше, Эрнадо.

Мой бывший учитель торопливо отложил оранжевую гроздь.

– Я вел бой на самой границе нейтрализующего поля. Когда катер подбили, вошел в поле за несколько секунд до взрыва, который из-за этого не произошел. Мне оставалось лишь приземлиться.

– Не самое простое занятие с неработающим двигателем.

– Гравикомпенсатор смягчил удар. Ну а в горах меня не смог бы взять и батальон гвардейцев… Когда я увидел, что началась эвакуация, то стал пробираться к дворцу. Было ясно, что Шоррэй проиграл. Конечно, что он мертв, я не предполагал…

– Это была случайность.

– Шоррэя нельзя победить случайно, принц.

В голосе Эрнадо звучала такая убежденность, что я не стал спорить. Перебрав несколько блюд, я выбрал наконец приемлемое – копченое мясо, нарезанное узкими полосками и залитое почти безвкусным соусом.

Эрнадо покосился на окно. Сквозь густую зелень парка проглядывало почерневшее от пожара здание одного из дворцов.

– Гиары выплатят репарации, и немалые, – мстительно сказал он. – Через месяц-другой все разрушенное восстановят. Жаль, что…

Он замолчал.

Я глотнул воды из хрустального бокала. Неплохая минералка, но «Боржоми» лучше.

– Продолжай, Эрнадо, – попросил я. – Жаль, что я этого не увижу? Не так ли?

Эрнадо опустил глаза.

– Отвечай!

– Да, принц.

Я встал из-за стола. Подошел к огромному круглому зеркалу на стене. Деревянная рама, покрытая неизменной резьбой, была произведением искусства. Само зеркало, безукоризненно ровное и чистое, отражало меня в полный рост. Костюм из тонкой золотистой ткани. Великолепно уложенная парикмахером прическа. Принц…

– Повелителем великой планеты не может быть человек, пришедший ниоткуда, лорд с несуществующего мира, – сказал я. – Героем, победившим Шоррэя, – пожалуйста. Хорошим парнем, достойным золотого памятника в натуральную величину, – ради бога. Кем угодно. Но не повелителем планеты, не будущим императором. Не мужем принцессы. Так, Эрнадо?

– Да.

– Ты знал об этом всегда, с первой нашей встречи. Но ничего не сказал. Почему?

– Я спасал свой мир, принц. Свою планету. Я виноват, но иначе поступить не мог.

Я задумчиво посмотрел на Сержанта. Я тоже был виноват перед ним – вот только он этого не знал. Ужасно удобная ситуация, когда вина превращается в обиду…

– Быть может, я попрошу от тебя чего-то очень похожего, Эрнадо. Пусть даже окажусь в свою очередь неправым.

Эрнадо с любопытством посмотрел на меня. Ответил, тщательно подбирая слова:

– Это будет справедливо, принц. Я в долгу перед вами, а моя планета в безопасности.

Я кивнул. И произнес неожиданно для самого себя:

– Кажется, мы договорились быть на «ты», Эрнадо?

– Тогда мне придется не называть вас принцем или лордом. С этими словами фамильярность у меня не получится.

Я не совсем лорд и совсем не принц, Эрнадо. Я Серж с планеты, которой нет.

Эрнадо ответил, словно переступая невидимый порог:

– Ты прав, Серж. Это по крайней мере честно… Ситуацию тебе объяснила принцесса?

– Нет. Она никак не решится на крупный семейный разговор.

– А кто же?

– Шоррэй. В доверительной, но, увы, короткой беседе.

Доканчивать завтрак Эрнадо пришлось в одиночестве. Меня охватило то странное состояние, в котором процесс размеренного поглощения пищи или просто пребывание на одном месте кажется преступлением. Я отправился к принцессе.

С каждой минутой дворец все больше казался похожим на лабиринт. Целеуказателя у меня не было, а спросить кого-нибудь из немногочисленных слуг мешало самолюбие. Принц, заблудившийся во дворце, пусть даже и чужом, – отличная тема для анекдотов.

Я бродил по огромным залам – камень и дерево, ни малейших следов техники, во много раз опередившей земную. Наверное, потому ее и не было видно, что она напоминала земную, как умещающийся в дипломате компьютер – первые ламповые ЭВМ… Я проходил по галереям, абсолютно прозрачным изнутри, но выглядевшим каменными снаружи. Шел коридорами, где дыхание древности было столь достоверным, что становилось фальшивым.

Этот мир тоже играл свою роль, как Шоррэй – роль сверхчеловека. Он был монархией, потому что это устраивало каждого подданного. Лучше быть императорским солдатом или младшим дворцовым слугой, чем военнообязанным насквозь демократичного режима или уборщиком в здании парламента. Легче жить по туманным обычаям и ритуалам тысячелетней давности, трактуя их как только угодно, чем устанавливать и выполнять справедливые законы, устаревающие на следующий день после подписания.

А уж если существует монархия, то необходим очень древний и таинственный дворец. Не беда, что в его стенах больше металла и микросхем, чем камня. Главное – фасад. Главное – не выйти из роли.

С детства ненавижу написанные на бумаге экспромты и хорошо отрепетированные любительские спектакли.

Я остановился посреди очередного зала, напоминающего выставку батальной живописи. Картин здесь было не меньше сотни, а в сюжетах мирно соседствовали взмыленные лошади и падающие на скалы звездолеты. Наверное, художник нашел бы здесь немало интересного.

К сожалению, я абсолютно не умею рисовать.

– Кратчайший маршрут к помещению, где сейчас находится принцесса, – сказал я.

В этих дворцах легко заблудиться, прожив в них всю жизнь. А императору тоже не к лицу звать на помощь слуг.

На белых мраморных плитках, которыми был выложен пол, появилась тонкая, светящаяся красным линия. Я удовлетворенно кивнул.

Ритуал есть ритуал, против него не пойдешь. Если уж положено ввести голос принца в компьютер дворца, это будет сделано. А вот сообщать временному принцу о том не обязательно.

Я пошел по светящейся линии, гаснущей под моими ногами.

У дверей стоял охранник. Не то из тех, кто скрывался в горах от превосходящих сил противника, не то из спешно завербованных на союзных планетах. В «электризованном» плаще, красиво облегающем фигуру, с плоскостным мечом и пистолетом на поясе. Если его и удивило мое появление, то он ничем это не показал. Лишь произнес подчеркнуто вежливо:

– Принцесса просила не беспокоить ее.

– Меня эта просьба не касается, – ответил я, отстраняя охранника в сторону. Слава богу, это было воспринято как должное.

Все же я – немного принц.

Комната оказалась совсем небольшой и почти лишенной украшений. Наверное, потому, что предназначалась для работы, а не для создания королевского антуража. Панорамное окно. Широкий, темного дерева стол с утонувшим в бумагах компьютерным терминалом. Кожаное кресло, судя по размерам, предназначенное для принцессы. Больше ни одного кресла или стула не было. Посетители здесь не предполагались…

Принцесса поднялась навстречу. Сегодня на ней был строгий серый костюм «а ля секретарша большого босса». Длинная плиссированная юбка, короткий пиджачок… Красивый костюм, земная секретарша в таком пошла бы на первое свидание.

И все-таки красный цвет принцессе идет больше.

– Доброе утро, – сказал я, усаживаясь на край стола.

– Доброе утро, Сергей.

Она казалась скорее смущенной, чем растерянной. Мой визит был неизбежной, но тягостной для обоих процедурой.

– Никаких новых сведений о судьбе императора не поступало?

Принцесса вздрогнула.

– Нет. Наверное, ситуация была безвыходной и папа воспользовался кольцом…

Я понимающе кивнул. В семейную хронику императорской семьи меня немного посвятили. Принцесса росла без матери, это был то ли слегка завуалированный развод, то ли длительная размолвка по не понятной никому причине. О том, где находится его жена, не знал и сам император. И все же он предпочел позорному плену путешествие в никуда – через гиперпространственный туннель, соединяющий его кольцо и кольцо императрицы.

– Твой отец смелый человек, – просто сказал я.

Передо мной сидела уже не принцесса – безмерно уставшая девушка, волнующаяся о судьбе отца. Наверное, он очень многое для нее значил – немолодой, одинокий человек, единственный, кто звал ее по имени, чья похвала не была неизбежной лестью, а порицание – государственным преступлением. Император был единственным связующим звеном, живым, реальным человеком между принцессой и длинной чередой титулованных предков.

Он был ее отцом – и это значило ничуть не меньше, чем на Земле.

– Ты думаешь, папа жив? – нерешительно спросила принцесса.

Ей было важно даже мое мнение…

– Думаю, да.

– Почему?

– Он поступил так нелогично, что ему обязательно должно повезти.

Принцесса пожала плечами. Мою теорию о неразрывной связи нелогичных поступков и удачи она не разделяла.

– Много дел? – спросил я, поднимая со стола покрытый мелким текстом листок.

– Да. Планета не скоро оправится от случившегося. Мы потеряли две трети армии.

– Я вижу, ты справляешься.

– Я принцесса.

Ее голос неуловимо изменился. Начинался разговор, которого мы оба не хотели.

– Я мог бы помочь.

– Тебе нужно отдохнуть.

«Я – принцесса. Ты – чужак. Смелый, сильный, полезный, но чужой».

– После Храма прошло двое суток. Я вполне отдохнул. А прогулки по саду тоже по-своему утомительны.

– Я распоряжусь об организации путешествия по планете. Ты герой, которого все хотят увидеть собственными глазами.

«Увидеть, пока герой не отбыл на родину».

Я посмотрел в глаза девушки, которую любил всю жизнь. Они не были сейчас голубыми, они были цвета пасмурного осеннего неба.

Но дождь из такого серого неба не прольется.

– Для развода нам придется пойти в Храм? Или эта формальность требуется лишь в особых случаях?

Наступила тишина. Из принтера выскользнули на стол еще два листа с неотложными сообщениями.

– Ты все понимаешь? – тихо спросила принцесса. – Дело не в тебе, а в твоей планете. Это была забавная мелочь для тринадцатилетней девочки, но сейчас я знаю…

– Твой народ не примет правителя из несуществующего мира. Союзные планеты не захотят общаться с принцем, на чьей родине лежит проклятие Сеятелей. Мудрых, всеведущих существ, посчитавших землян недостойными галактической цивилизации.

– Да.

Я покачал головой:

– Это неправда, принцесса. Точнее, меньшая часть правды. Ты не любишь меня – и это главное.

Принцесса отвернулась:

– Я никого сейчас не люблю, Сергей.

Отойдя к окну, я прижался лбом к стеклу. Не люблю осенний дождь и женские слезы. А еще – ненавижу, когда горло перехватывает бессильная обида на чужую подлость.

– Я никогда не предал бы тебя.

– Наверное… Я очень многим тебе обязана… как и вся наша планета. Я была бы тебе женой, настоящей женой, и смогла бы полюбить. Но на твоем мире – клеймо прокаженного.

Хорошо, что можно закрыть глаза. Не хочу видеть горы, за которыми стоит Храм Сеятелей. Не хочу думать о существах, покоривших пространство и время – но забывших построить на маленькой планете зеркально-черный шар: волшебный ключ, открывающий двери во Вселенную.

Не хочу снова учиться ненавидеть!

– Ты можешь взять с собой все, что захочешь. Оружие, технику, драгоценности. Максимальная масса переброски через гипертуннель составляет около семидесяти тонн. Планета отдаст тебе весь энергетический потенциал, накопленный за сотни лет. Я уверена, никто не будет против. Это достойная награда, но и она мала за то, что ты совершил!

Я засмеялся. Черт, истерики мне только не хватало! Оружие, техника, драгоценности… Атомарный меч в ножнах на оклеенной обоями стене квартиры! Небоскреб в центре города, выстроенный на золото инопланетной цивилизации!

Парочка боевых катеров, перемалывающих авиацию сопредельных стран.

Нейтрализующее поле, прикрывающее новоявленную империю от старомодных термоядерных бомб.

Вооруженная деструкторами армия, которую легко сплотить вокруг возвышенной цели всепланетного государства. Или, на худой конец, сотня-другая психопатов с деструкторами, которым не нужно никакой возвышенной цели. Только приказ! И непокорные города превращаются в молекулярную пыль.

Мир во всем мире!

Бурные продолжительные аплодисменты!

Звездные корабли, которые строятся на земных заводах по неземным технологиям…

Приказ Верховного правителя отважным пилотам: найти планету, где правит императорская династия…

– Нет… – прошептал я. – Нет. Нет!

Подлости не стоит даже любовь.

Земля сама придет к всемирному государству и звездным кораблям. Без разрушенных городов и безумствующих тиранов. Со мной или без меня – она докажет свое право войти в галактическую цивилизацию.

Земля не станет планетой, лучше всего умеющей убивать.

– Нет, – повторил я.

– Сергей, я не понимаю…

– Не обращай внимания. Это свое… воспоминания о прошлом и будущем.

Я повернулся к принцессе. Наверное, в лице у меня было что-то страшное – она вздрогнула.

– Принцесса, мне не нужен энергетический потенциал, который накапливался сотни лет. И семьдесят тонн драгоценностей тоже. Мне нужен только звездный корабль, способный летать без маяков, в свободном поиске.

– Зачем? – Она осеклась. И спросила: – Ты хочешь найти Землю?

– Да.

– Это безнадежно, Сергей. Сеятели изолировали твой мир навсегда.

– Тогда я найду Сеятелей. Те, кто покорил время, не исчезают бесследно.

Будь на месте принцессы христианка, она бы перекрестилась.

– Ты не найдешь экипаж, который отправится в такой путь!

– У меня есть друг, который кое-чем мне обязан.

– Ланс? Он согласится, но он почти ребенок.

Я невольно улыбнулся:

– Ланс? С удовольствием, если он рискнет. Но я говорю о другом человеке. О несостоявшемся главнокомандующем вашей армии…

Принцесса не стала ничего переспрашивать. Она смотрела на меня – и я узнавал этот взгляд.

Растерянный и гордый взгляд девочки, из-за которой пошли на смерть.

– Тебе дадут лучший корабль.

Я кивнул. И, поколебавшись, решился:

– Мне нужно сделать заявление о разводе?

Теперь медлила с ответом принцесса.

– Если ты улетишь с планеты… и будешь фактически отстранен от правления… необходимости в такой поспешности не будет. Не стоит так откровенно демонстрировать фиктивность брака.

Я почувствовал слабость во всем теле, как после жестокой драки. Словно я выиграл самый важный бой. Словно не только я, но и принцесса сделала свой главный выбор.

Всеми силами заставляя себя не оглядываться, я пошел к двери. И услышал голос принцессы:

– Сергей, ты ведь даже не дал мне имени. Это наш обычай.

– Знаю. Но я еще не придумал его.

– Хорошо. Я подожду.

Я остановился, прижавшись к теплому дереву двери. И тихо сказал:

– Если устанешь ждать… или сможешь влюбиться… надень кольцо. Я сделаю все, что будет нужно.

– Я и не собиралась его снимать.

Толкнув тяжелую дверь, я переступил порог. Не оборачиваться, главное – не оборачиваться. Иначе мне не заставить себя уйти в неизвестность.

И снова меня остановил ее голос:

– На твой поиск уйдет вся жизнь! Но даже тысячи жизней будет мало!

– Пусть, – ответил я. – Пусть. – И прежде чем закрыть за собой дверь, сказал то, что понял у Храма Сеятелей, стоя рядом с принцессой и еще оставаясь самонадеянным лордом с несуществующей планеты: – Любовь стоит жизни.

Книга II

Планета, которой нет

Часть первая

Белый рейдер

1. След

Улица была до неприличия узкой и состояла из сплошных поворотов. Я бежал по истертым временем камням, оскальзываясь в кучах отбросов и задевая омерзительно влажные стены. Из окошек, расположенных не ниже двух-трех метров над мостовой и забранных вдобавок толстыми решетками, падали тусклые пятна света. Пару раз сверху запускали вслед пустыми бутылками – к счастью, не слишком метко.

Судя по топоту, преследователи догоняли. Эти закоулки они знали гораздо лучше меня, да и опыта погонь в каменных лабиринтах у них было больше. Единственное, что им мешало, – многочисленность и желание поскорее разделаться со мной. Несколько раз я слышал позади шум падения и ругань, неизбежно сопровождавшую возникающий затор.

На очередном повороте я заметил мелькавшую впереди фигуру. Человек, которого я выслеживал почти две недели, удирал с энергией, порожденной смертельной опасностью. Удивительно, какую скорость ухитрился развить тщедушный, прихрамывающий и вдобавок избитый полчаса назад неудачник.

Не останавливаясь, я вытянул из нагрудного кармана два легких белых шарика, напоминающих теннисные мячи. Сжал их в ладони, сминая защитные оболочки, и бросил через плечо. В общем-то ничего против своих преследователей я не имел, у них действительно были веские основания для недовольства. Но не тратить же время на умиротворяющие разговоры!

Шарики, оставленные на дороге, действовали безотказно. Я не видел, как они раскрылись, превращаясь в квадратные сети из тонкой, почти невидимой для глаз нити. Но крики людей, угодивших в затаившиеся под ногами ловушки, не услышать невозможно.

Уже через мгновение вопли смолкли. Паутинные мины убивали не сразу, но, сворачиваясь сетью, они в первую очередь лишали жертву возможности дышать.

Кости начинали ломаться лишь через несколько минут.

Я поднажал: если улица начнет разветвляться, то у моего собственного преследуемого появится шанс удрать…

Если он на это надеялся, то напрасно.

Сильным ударом в плечо я повалил его на мостовую, прямо в лужу возле единственного на всю улицу фонаря – конечно же, не горевшего. И остановился, переводя дыхание.

Сзади пока было тихо. Погоня задерживалась.

– Придурок. – Я едва удержался от более крепких выражений. – Ты думаешь, я стал бы спасать карточного шулера ради удовольствия лично его прикончить?

Беглец не ответил. Он ворочался в грязи, не делая даже попыток подняться. Я нагнулся и брезгливо перевернул его лицом вверх. Сероватая кожа уроженца Дальедо, черные волосы и блеклые голубые глаза, рваный шрам через правую щеку. Все приметы сходились.

– Отвечай честно и останешься жив. Понял? – Я коснулся незаметных кнопок на широком золотом браслете, и овальный кристалл засветился желтым.

– Это детектор лжи, – предупредил я. – Так что подумай, прежде чем отвечать.

Мужчина молча кивнул и с опаской покосился в темноту, откуда вновь донесся шум погони.

– Ты Редрак Шолтри с планеты Дальедо, бывший пилот флагманского корабля второй трансгалактической экспедиции. Верно?

– Меня давно не называли этим именем.

– Отвечай!

– Да!

– Молодец, – похвалил я, когда кристалл на браслете мигнул зеленым. – Продолжай в том же духе. Какие районы были обследованы экспедицией?

– До двенадцатого включительно, по шестой координатной оси в системе измерений Дальедо.

Браслет снова подтверждающе засветился.

– Неплохо, – искренне порадовался я. – Пятьдесят кубических единиц…

– Пятьдесят две.

Не так уж он был прост. Память бывшего пилота явно не пострадала от многолетнего пьянства.

– Причины гибели экспедиции?

Мужчина молчал.

– Чисто познавательный интерес, – успокоил я. – Мстить за кого-либо я не собираюсь.

– Мятеж, – нехотя ответил Редрак.

Зеленый огонек на браслете. Я усмехнулся:

– Что ж, не буду задавать невежливого вопроса, на чьей стороне ты был. И так понятно… Ты слышал о такой планете – Земля?

– Никогда. Кажется.

– Ее называют еще планетой, которой нет.

Редрак поднялся, вцепившись в фонарь.

– Я понял, кто вы, – сообщил он.

– Оставь свое знание при себе, – посоветовал я.

– Разумеется, принц.

Топот и злобные вопли неумолимо приближались.

– Я знаю о планете Земля, – продолжил Редрак. – Но прежде чем отвечу, вы должны поклясться, что спасете меня… от этих дикарей.

– А если не поклянусь?

Редрак усмехнулся:

– У вас есть детектор лжи, но нет времени на пытки или укол правды. Мое знание останется при мне… пусть даже в могиле.

– Клянусь.

– Я догадываюсь, что вы хотите спросить, принц. Нет, наша экспедиция не обнаружила планеты Земля. И не отыскала никаких намеков на ее координаты.

Кристалл мигнул зеленым. Правда, с небольшой задержкой… Но времени на размышления не было – из-за поворота показались преследователи. Я повернулся к ним лицом; Редраку сейчас явно незачем наносить мне удар в спину. Наоборот, я оставался его единственной надеждой.

– Вот они! – заорал бегущий первым двухметровый верзила. Смелость его явно соответствовала росту – возглавить погоню после паутинных мин решился бы не всякий.

В руках у здоровяка появилась внушительных размеров дубина, утыканная металлическими шипами. Занеся оружие над головой, он пошел ко мне. Сзади напирали желающие поучаствовать в линчевании.

Я неторопливо извлек из ножен меч. Длинный, очень тонкий меч с красной кнопкой на рукояти.

Верзила пренебрежительно хрюкнул. Саданул дубиной по стене – вниз посыпалось каменное крошево.

Медленно встав в боевую стойку, я нажал кнопку на рукояти меча.

По клинку пробежала волна яркого белого пламени, на мгновение высветив десяток разъяренных лиц и самое разнообразное оружие.

Верзила замер как вкопанный, хрипло произнес:

– У него атомарный меч!

Преследователи остановились, разом утратив весь свой пыл.

– Верно, – подтвердил я. – Это атомарный меч, которым я неплохо владею. Так что у вас есть выбор: либо мы мирно расходимся в разные стороны, либо ухожу я с приятелем, а вы остаетесь здесь до утра. С рассветом вас уберут, чтобы не было вони.

Толпа начала рассасываться. Встречать рассвет в таком виде не хотелось никому. Только здоровяк с дубиной продолжал стоять.

– Ты защищаешь мошенника, который обдирал нас три вечера подряд! – сварливо заявил он.

– Он мне нужен, – просто ответил я.

– Ты убил двоих ребят в трактире, а еще двоих – своими ловушками на улице!

– Но ведь сначала вам предлагали выкуп за его жизнь?

Похоже, довод подействовал. Верзила опустил бесполезное оружие, тоскливо обернулся. Его спутники стояли далеко позади, прислушиваясь к разговору.

– Семьи убитых твои слова не очень-то утешат…

Я отстегнул с пояса тяжелый кожаный кошелек. Ужасно неудобно, что здесь не в ходу бумажные деньги.

– Возможно, золото окажется убедительней меня?

Верзила кивнул и быстро подобрал упавший к его ногам кошелек. Пробурчал:

– Возможно… Только не убедительней твоего меча.

Я подождал, пока неудачливые игроки и не менее невезучие линчеватели скрылись. И повернулся к Редраку.

Понятное дело, никуда он не убежал.

– Пошли, – коротко бросил я, направляясь в противоположную толпе сторону. Редрак, ощутимо прихрамывая, заспешил следом. – Твоя паршивая шкура куплена дорогой ценой, – зло сказал я. – Вряд ли она стоила жизней четырех ни в чем не повинных людей.

– Не переживайте, принц, – жизнерадостно заявил Редрак. – В этот трактир честные люди не ходят. А глотки там друг другу режут каждую неделю, без всякой помощи со стороны…

– Меня зовут Серж. Капитан Серж, если угодно, – оборвал я. – Остальное советую забыть.

– У капитана Сержа, очевидно, есть корабль? – вкрадчиво поинтересовался разговорчивый шулер.

Я промолчал.

– Рискну попросить капитана о небольшой услуге. В этом городишке мне больше неохота оставаться, а заработал я самую малость… Не подвезете ли меня до любой планеты, где есть воздух, вода и азартные люди?

Мне захотелось расхохотаться.

– Редрак, меня часто называют наглецом. Но тебе я не гожусь даже в ученики.

– Ну что вы, капитан, вы еще так молоды.

Все-таки я засмеялся. И неожиданно для самого себя сказал:

– Хорошо, Редрак. Я отвезу тебя на другую планету. Но весь путь ты проделаешь в корабельном карцере. Он не используется уже два года, а это расточительно.

– Вполне разумная мера, – вежливо согласился Редрак. – Карцер стандартный? Два на два и пять выше нуля?

– Разумеется.

– Что ж, в гробу теснее и прохладнее, – заключил Редрак философски. – Благодарю вас, капитан…

– И это вся твоя признательность?

Некоторое время мы шли молча. Улица петляла по-прежнему, но стала чуть шире. Мне приходилось укорачивать шаг из-за ноги Редрака.

– Капитан, вы поступаете очень благородно.

– Даже слишком.

– Нет, капитан. Как раз достаточно для неплохой новости. Вторая трансгалактическая действительно ничего не узнала о планете Земля. Но год назад я встретил человека, который говорил, что побывал на планете, которой нет. Он наткнулся на нее на поврежденном корабле… удирая от слишком назойливого патрульного крейсера.

Сердце застучало. Я сдавленно произнес:

– Чего стоит пьяная болтовня?

– О да, капитан, он был весьма пьян. Даже слишком пьян для азартного игрока… Но очень убедительно рассказывал о том, как покупал плутоний и титановые плиты в большом городе на берегу океана. Этот город назывался… кажется, Нюорк.

– Повтори! – закричал я, хватая Редрака за плечи. – Повтори название города!

Раздельно, подчеркивая каждое слово, Редрак повторил:

– Я встречал человека, утверждавшего, что он побывал на планете, которой нет. В городе под названием Нюорк или Нью-орк он покупал материалы, необходимые для ремонта корабля. Я уверен, что он не лгал.

Индикатор браслета-детектора светился зеленым.

А люди, подобные моему новому знакомому, никогда не говорят правды, невыгодной лично для них.

– Боюсь, Редрак, наше знакомство продлится дольше, чем мне хотелось бы, – прошептал я, отпуская дальедианца.

Редрак кивнул:

– Очень надеюсь на это, принц.

Бывший пилот просидел за компьютерным терминалом больше трех часов. Все это время я провел на маленьком угловом диванчике, чувствуя себя гостем в собственной каюте.

Редрак Шолтри обращался с компьютером поистине виртуозно. Он то шептал в микрофон отрывистые слова команд, то переходил на управление с клавиатуры, а порой просто принимался чертить что-то в воздухе тонкими гибкими пальцами. О таком уровне общения с машиной мне приходилось только мечтать.

Повинуясь командам, компьютер строил голографическое изображение. В медленно вращающемся над терминалом видеокубе появилось человеческое лицо – вначале туманное, расплывчатое. Затем линии обрели четкость, наметилась короткая стрижка, тонкие брови. Изображение стало цветным – бледная кожа с чуть заметным желтоватым оттенком, черные волосы, темно-серые глаза.

Редрак продолжал корректировать портрет. Уши претерпели ряд изменений, глаза стали уже, на переносице возникло пятнышко – то ли родинка, то ли след ожога. Скулы слегка заострились.

Некоторое время Редрак разглядывал результат своих творческих усилий. Затем, покосившись на лежащий между нами браслет-детектор, заявил:

– Это портрет человека, утверждавшего, что он был на Земле. Я сделал его с максимально доступной точностью.

Браслет светился зеленым.

– Очень заурядная внешность, – с досадой отозвался я. – Каждый десятый, если не каждый пятый мужчина его возраста оказывается под подозрением. Цвет волос нетрудно изменить, кожа может потемнеть от загара. Он мог поправиться или похудеть…

– Да, капитан. Прошло уже три года. Человек его профессии сильно меняется за такой срок. Конечно, если вообще остается в живых.

– И ты действительно не знаешь его имени или родной планеты?

– Нет, капитан.

Некоторое время я молчал, глядя на объемный портрет космического пирата, раздобывшего в Нью-Йорке плутоний и титан для ремонта своего корабля. Редрак Шолтри упорно добивался своей цели – и притом действовал вполне честно. Он знал, что мне нужно, и пользовался своим преимуществом на все сто.

– Почему-то мне кажется, – язвительно произнес я, – что ты узнаешь этого человека, как бы сильно он ни изменился.

– Вы совершенно правы, капитан.

Я усмехнулся. А ведь Шолтри, пожалуй, нуждается во мне не меньше, чем я в нем.

– Не слишком приятная перспектива – заиметь в экипаже бывшего мятежника.

– Понимаю ваши сомнения, капитан. Но у меня нет ни малейшего желания предавать вас. Просто нынешняя профессия с каждым днем становится для меня все труднее.

Редрак смотрел подкупающе честным взглядом. Такой бывает лишь у очень талантливых обманщиков…

– Есть только одна возможность зачислить тебя в экипаж «Терры», – твердо сказал я. – Психическое кодирование.

Редрак дернулся и вскочил.

– Не проводите ли меня в карцер, капитан? – вежливо поинтересовался он. – Я с удовольствием поскучаю там до первой обитаемой планеты.

– А может, лучше проводить тебя до шлюза? – предложил я. – Мы еще не стартовали, и через пару часов ты сможешь вернуться к прежним занятиям.

Редрак кивнул. И со странной гордостью сказал:

– Хорошо, капитан. Я согласен погибнуть свободным человеком. Но жить рабом не соглашусь никогда.

Вот так шулер-пропойца… Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Впрочем, против этого лозунга я ничего не имею.

– Могу предложить тебе частичное кодирование, а не полное подавление воли. Улавливаешь разницу?

– И какие же правила вы собираетесь мне навязать?

Я с усмешкой разглядывал настороженное лицо Редрака. К счастью, мне не приходится изобретать велосипед. Умный писатель, живущий неподалеку от «Нюорка», придумал эти правила давным-давно. Все, что от меня требуется, – это переделать три азимовских закона роботехники для человека.

– Первое. Ты не должен своим действием или бездействием причинять вред членам экипажа моего корабля. Справедливо?

Редрак страдальчески скривился.

– Второе. Ты должен выполнять свои уставные обязанности в той мере, в какой они не нарушают первый закон. Согласен?

– Ну…

– Третье. Ты вправе совершать любые поступки, которые не нарушают два первых закона. Вот и все условия.

Разумеется, я порядком исказил азимовские законы. Начиная с того, что свел понятие человека к гораздо более узкому кругу членов экипажа… Но что поделаешь, Редрак не робот, а я не миротворец, взявшийся за его перевоспитание.

В белых перчатках в космосе не путешествуют.

– Твои правила очень напоминают клятву верности на пиратских кораблях, – хмуро прокомментировал Редрак.

– Тебе виднее.

– А какое наказание последует за нарушением закона?

– Обычное. Остановка дыхания и сердечной деятельности.

Редрак молчал.

– Решай, – сказал я. – Решай, Шолтри. Мне всего лишь нужна гарантия твоих обещаний. Соглашайся – или отправляйся в карцер. До ближайшей планеты, где есть жизнь, я тебя доставлю.

2. Ночной гость

В люк постучали. Тихо, но вполне явственно.

Я с трудом разлепил глаза. Да, место для отдыха выбрано замечательно. В шлюзовой камере, на холодном, покрытом шершавой керамической броней борту катера. Если я не получу воспаление легких, то буду обязан этим лишь теплоизоляции полетного костюма. Под головой у меня лежала сумка с ремонт-комплектом, а сантиметрах в десяти от вытянутой руки светился раскаленным жалом невыключенный паяльник.

Присев, я потер лицо холодными ладонями. Какого дьявола автоматика поддерживает в шлюзе температуру окружающей среды? Морально готовит к обстановке на планете или экономит энергию?

Ну что-что, а энергию экономить нам не требуется. Падая в джунгли, корабль повредил не реактор, а дюзы и половину всей автоматики.

Впрочем, многое накрылось еще раньше, во время короткого, не больше трех секунд, поединка с пиратским кораблем. Его деструкторы, настроенные на материал логических кристаллов компьютеров, вывели из строя большую часть корабельной электроники, прежде чем залп наших лазерных излучателей пробил защиту корсара. Вражеский корабль превратился в облако раскаленного газа, а мы пошли на вынужденную посадку…

В люк постучали снова. Взглянув на часы, я вздохнул. Пяти часов сна после двух суток непрерывной работы явно недостаточно. Интересно, а барабанить-то в люк зачем? Не проще ли нажать кнопку?

Я повернул голову на звук – и лишь теперь осознал нелепость ситуации.

Стучали не в дверь, ведущую во внутренние помещения корабля. Стучали в наружный люк.

Сон как ветром сдуло. Я коснулся плоскостного меча, висящего в магнитных ножнах на поясе, откинул фиксатор. Ничего способного противостоять атомарному оружию снаружи быть не могло – сразу после посадки корабль включил генератор нейтрализующего поля. Ни лазерные пушки, ни деструкторы, ни термоядерные бомбы в нейтрализующем поле не сработают.

Впрочем, какие лазеры могут быть на планете, где господствует феодальный строй?

Наверное, это мое самое слабое место. Я не могу не открыть дверь, в которую стучат, – пусть даже за ней неизвестность. С детства не терпел отключенных телефонов и запертых замков.

Конечно, наружную броню «Терры» покрывали сотни детекторов, способных, помимо всего прочего, дать отличное объемное изображение пространства перед кораблем. Но ремонтом этих датчиков я как раз и занимался, когда меня сморил сон.

Коснувшись управляющих сенсоров, я набрал комбинацию цифр, разблокирующих люк. Электронный замок был слишком прост, чтобы выйти из строя под ударом деструктора.

По экрану климатических детекторов – их пощадил случай – скользнула строка символов, автоматически переведенных подсознанием в привычные величины: «Атмосфера пригодна для дыхания, токсические примеси отсутствуют. Температура – плюс семь градусов, влажность – сорок шесть процентов, скорость ветра – полтора метра в секунду».

Не самое уютное место…

Повторным касанием я подтвердил команду на открытие люка. Тяжелая толща плиты медленно поползла вверх.

Яркий белый свет включившихся ламп разогнал темноту перед люком. Водяная морось, оседающая на раскисшую землю; узкая металлическая лесенка, уходящая вниз; поваленные при посадке деревца, напоминающие обмотанный колючей проволокой саксаул.

Никого.

Я постоял, вглядываясь в темноту, жмурясь от мокрых касаний ветра. Никого нет. И быть не могло – мы опустились посреди леса. Ну а если кто-то из туземцев и оказался поблизости – к кораблю он по доброй воле не подойдет. Огромный металлический шар, в клубах пламени опускающийся на лес, выдвигающий толстые колонны-опоры, ломающий как спички вековые деревья… Такое зрелище не для средневековья. А уж лезть по пятиметровой лестнице, на первый взгляд способной сломаться от малейшего прикосновения, колотить потом в овальный люк, ничем не напоминающий нормальную дверь, – это уж вовсе нелогичное поведение…

Возможно, стучались все-таки изнутри? Или у меня слуховые галлюцинации?

– Я заблудился…

Точно. Глюки. Я снова посмотрел в проем.

Галлюцинации явно прогрессировали, переходя в зрительные, и уже приняли вид маленькой темной фигурки, стоявшей на лесенке на полпути к люку.

– Я заблудился, – повторила фигурка тонким детским голосом.

– Поднимайся, – велел я, протягивая руку. Ситуация становилась более объяснимой. Возможно, местные рыцари и не рискнут стучаться в спустившийся с неба шар. А вот заблудившийся и замерзший ребенок в первую очередь испугается ночного леса – а лишь потом таинственного «замка».

Крепко взяв мальчишку – или девчонку? – за руку, я втянул его в люк.

Мальчишка. Лет одиннадцати-двенадцати, худенький, большеглазый. Цвет волос и кожи оставался загадкой, скрываясь под равномерным слоем жидкой грязи. Изодранные клочья ткани при хорошем воображении можно было счесть брюками и курточкой.

– Ты один? – спросил я, с невольным состраданием разглядывая неожиданного визитера.

– Да… Я заблудился.

– Это и так понятно. Считай, что теперь ты нашелся.

Я закрыл люк. Мальчишка стоял на месте, никак не реагируя на происходящее. Его не удивляли ни электрическое освещение, ни катер. Еще бы… Побродить в темноте полуголым по местному лесу, продираясь через колючий кустарник и не менее шипастые деревья, – после этого сил на удивление просто не останется! Первым делом мальчишке была необходима горячая ванна. Потом можно будет заняться лечением, кормлением, выяснением местожительства и ответами на неизбежные вопросы.

– Идти можешь? – Я легонько похлопал гостя по плечу.

Придерживая мальчишку за руку, я вошел в лифт. Когда кабина остановилась и мы оказались в широком коридоре жилого уровня, он прошептал:

– Тепло…

Босые ноги оставляли на белом ворсистом покрытии пола бурые следы. Я с сожалением вспомнил, что большинство автоматов-уборщиков вышло из строя, а до ремонта руки еще не доходили. Мало, слишком мало человеческих рук на моем корабле.

– Заходи.

Открыв дверь своей каюты, я провел его в ванную. Мальчишка пока не задавал никаких вопросов, и меня это вполне устраивало. Чем меньше он запомнит из происходящего, тем лучше для него. Когда он объяснит мне, откуда появился, то получит пару таблеток сильного снотворного. А затем – полчаса полета на флаере и пробуждение на пороге дома. Корабль останется у него в памяти как красивая волшебная сказка…

В крайнем случае на планете появится легенда о добром чародее из заколдованного железного замка.

Я установил температуру и напор воды, вскрыл упаковку бактерицидного мыла. Мальчишка наблюдал за моими действиями с пробуждающейся искоркой интереса.

– Давай забирайся… сюда.

«Сюда» означало ванну – двухметрового диаметра емкость из розового пластика. Вряд ли мальчишка с этой планеты встречался с чем-то подобным.

– Я сам.

– Я помогу тебе. Не стесняйся.

Мальчишка взглянул на свои лохмотья:

– А мне уже и нечего стесняться.

Я помог ему снять остатки одежды, поставил в ванну. Дальнейшее больше всего напоминало выкапывание картофеля из раскисшего осеннего поля.

Минут через десять я критически взглянул на результат своих усилий. Мальчишка выглядел вполне по-земному. Слегка загорелый темноволосый пацан, исцарапанный в самых неожиданных местах. Серьезных ран – хоть это хорошо – не было. Сменив воду, я усадил его греться, а сам вышел из каюты.

Возникающие проблемы лучше решать как можно быстрее – и с наименьшей затратой сил… Я достал из нагрудного кармана пластинку внутрикорабельного фона.

– Ланс, ты занят?

На плоском экранчике возникло лицо второго пилота. Судя по всему, он выбирался из узкой трубы, забитой паутиной проводов и вскрытыми коробочками логических схем. Даже не подозревал, что на корабле есть такие закоулки.

– Не слишком, капитан. Заканчиваю настройку внешних детекторов.

Я усмехнулся. Вещь нужная, но запоздалая.

– Ты можешь подойти ко мне в каюту?

– Конечно, капитан, – с готовностью отозвался Ланс. – Что-то случилось?

Я коротко обрисовал ситуацию. Ланс тем временем выбрался из туннеля и, не прерывая связи, направился к лифтам. Краем уха прислушиваясь к плеску за полуоткрытой дверью, я объяснил Лансу задание.

– Мальчишку надо накормить, напичкать лекарствами, хорошенько расспросить, выяснить, где расположено его селение. И доставить на флаере прямо к порогу.

– Ясно.

Ланс уже спускался к нам в тесной капсуле скоростного лифта. Фон он продолжал держать перед собой, и я заметил мелькнувшую на его лице тень.

– Капитан, вы поручаете это задание мне как самому младшему? – обиженно спросил он.

Я примиряюще улыбнулся. Настоящая причина была еще обиднее: Ланс разбирался в ремонте электронных схем немногим лучше меня.

– Да. Ты старше его лет на пять, вам будет легче найти общий язык. Надо побыстрее избавиться от нашего юного гостя и продолжить подготовку к старту.

Из открывшейся двери лифта появился Ланс, на ходу пряча фон в карман комбинезона. Коротко спросил:

– Он еще в ванной?

Я кивнул:

– Можешь вытаскивать его из воды, вытирать и приступать к кормлению. Управься побыстрее, хорошо?

Ланс хмуро пообещал:

– Обязательно, капитан. В кадетском корпусе мне часто давали в подшефные трудных новичков. Опыт имеется…

Я с трудом подавил улыбку. Ланса я знал достаточно долго, чтобы не обращать внимания на напускную свирепость. В бою семнадцатилетний пилот мог хладнокровно прирезать пару-другую противников. Но беззащитному мальчишке он не даст даже шлепка.

Прикрыв глаза, я погрузился в дремоту. Имею я право еще на час сна, пока Ланс будет возиться с юным туземцем?..

– Капитан!

Я взглянул на Ланса, прогоняя сонное оцепенение. Такого удивления в его голосе не было даже после поединка в Храме Вселенной, когда я убил непобедимого Шоррэя Менхэма, владеющего мечом раз в сто лучше меня…

– Капитан, – уже тише повторил Ланс. – Простите, но… на каком языке вы разговаривали с мальчиком?

Наш ночной гость стоял за Лансом, кутаясь в огромное пушистое полотенце и с любопытством поглядывая на пилота.

– Глупый вопрос… на стандартном галактическом, конечно. Других я не знаю.

– Знаете, капитан, – тихо возразил Ланс. – А на галактическом мальчишка не понимает ни слова.

Усталость окончательно лишила меня способности соображать. Я упрямо повторил:

– Мы говорили на стандарте, Ланс.

– Откуда он может знать галактический язык? Планета крайне отсталая, корабли на нее опускаются лишь случайно. Согласно справочникам, общаются туземцы на нескольких местных диалектах…

Я подошел к мальчишке, опустился перед ним на корточки. Спросил:

– Ты понимаешь меня?

– Да.

– А то, что говорит мой друг?

– Нет.

До меня начало кое-что доходить – но все еще слишком медленно. Я тупо спросил:

– Каким языком ты владеешь?

Мальчишка зевнул. После горячей ванны он совсем размяк, его неудержимо тянуло в сон.

– Русским.

Я так и сел. А Ланс разочарованно спросил:

– Так что же, это и есть Земля, принц?

3. Мозговой штурм

Комната совещаний рассчитана на большой полноценный экипаж. Сейчас, когда в ней находились только четверо, она казалась пустой.

Я обвел взглядом товарищей. Эрнадо, мой наставник в воинском искусстве, бывший сержант, а ныне лейтенант императорских ВВС планеты Тар. Развалившись в удобном мягком кресле, в накинутом поверх комбинезона свободном «электризованном» плаще, он выглядел бы более чем мирно, если б не корявые шрамы на скуле.

Ланс. Единственный курсант, уцелевший из двухсот тридцатого выпуска офицерского корпуса Тара. Получивший орден Верности – высшую награду своей планеты… И лишенный звания за решение прервать обучение и отправиться со мной в бесконечный полет к Земле.

Редрак Шолтри. Один из лучших пилотов планеты Дальедо. Пират. Мошенник. И – после сеанса гипнокодирования – мой охранник поневоле.

Экипаж. Два друга и один недовраг. Люди, по самым разным причинам решившие помочь мне в поисках Земли.

Молчание затягивалось. Наверное, у всех было что сказать, но правила устава и неписаные законы корабельной этики требовали первого слова от капитана.

– На моей планете, – начал я, – на той самой, которую мы так успешно ищем уже два года, есть понятие мозгового штурма.

Суть его проста: говори любой вздор по интересующей проблеме, а потом разбирайся, не сказано ли, случайно, что-то умное.

– Ты всегда так и делаешь, – буркнул Эрнадо. Наш давний уговор избавлял его от излишней почтительности.

Ланс кивнул, молча соглашаясь то ли с Эрнадо, то ли с моим предложением.

Редрак заерзал в кресле:

– Я хотел бы вначале получить больше информации, капитан. Поговорить с мальчишкой…

– Он спит, – твердо возразил я. – Мальчик целую ночь провел в лесу, под проливным дождем, ему надо отдохнуть.

– Можно и разбудить, ничего страшного не случится. Лишняя сентиментальность…

– Отставить, Редрак! – оборвал я его. – Мальчишка с моей планеты, понимаешь? Я за него отвечаю. И пока остаюсь капитаном на корабле, он будет здесь гостем, а не пленником!

– Я не совсем уверен, что мальчик действительно с Земли, – не сдавался Редрак.

– Мы с Лансом проверяли все его слова на детекторе лжи. Тебе ведь знакомо это устройство? – съязвил я.

Редрак замолчал. Удовлетворившись этим, я продолжил:

– Итак, что нам известно? Мальчика зовут Даниил, ему одиннадцать лет…

– Это земное имя? – быстро спросил Редрак.

– Земное. Не самое распространенное, но… Он живет в городе Курске. Это земной город, Редрак! Я бывал там проездом. И даже помню улицу, которую назвал мальчик.

Редрак удовлетворенно кивнул. Эрнадо ухмыльнулся. Он откровенно забавлялся усердием, с которым Шолтри пытался разоблачить подозрительного пришельца и отвести от меня малейшую опасность. Что поделаешь – если Редрак Шолтри почувствует личную вину за случившееся с кем-нибудь из экипажа несчастье, в его подсознании сработает мина замедленного действия. Гипнотический приказ активируется, и бывший пират умрет…

Что он находится не на Земле, Даниил не предполагал. По его словам, он помнил только, что заблудился в лесу, попал в какое-то болото и очень долго выбирался оттуда. Потом стемнело, он шел через лес не останавливаясь, потому что было очень холодно и лил дождь. Даниил заметил, что деревья вокруг «странные», но значения этому не придал. Потом, наткнувшись на корабль, решил, что это завод или станция космической связи. Нашел люк и принялся в него стучать…

– Удивительная история, – саркастически заметил Редрак. – Заблудился на одной планете, нашелся на другой. Шел через лес, раскинувшийся на полконтинента, и набрел на единственный в этом мире звездолет. Причем именно в тот момент, когда защитные системы выведены из строя, а капитан уснул в шлюзе и может услышать стук. Постучаться в люк звездолета – это ж надо додуматься!

Я хотел было одернуть Шолтри. Но меня опередил Ланс:

– Недоверчивость – штука полезная, Редрак. Но если ты не веришь мальчишке, выскажи более логичную версию.

Редрак пожал плечами:

– С удовольствием. Начнем мозговой штурм с меня, капитан?

Я кивнул.

– Версия первая – мальчишка не землянин. И вообще не человек. Это существо – назовем его так, – владеющее телепатией и способное перестраивать свое тело. Оно вытащило из памяти капитана все необходимое для имитации земного ребенка и проникло в корабль. Существо притворяется землянином – потому что это родная планета капитана, первого, кто встретился ему на корабле. Существо приняло облик ребенка, потому что это усыпляет нашу бдительность… или же ему просто не хватает массы для имитации взрослого человека.

– А после того как существо нас всех сожрет, массы у него хватит для имитации бегемота, – серьезным тоном подхватил Ланс. – Чушь, Редрак! Подобное сверхсущество сразу разделалось бы с капитаном, затем – со мной. Сейчас оно заканчивало бы переваривать вас с Эрнадо. К тому же мы проверили мальчишку кибердиагностом. Никаких отклонений в организме нет.

– Те остатки диагностической аппаратуры, которые уцелели на корабле, ничего серьезного не выявят, – неожиданно пришел на помощь Редраку Эрнадо. – Первая причина гораздо убедительнее. Полуразумный хищник напал бы сразу. Разумное существо придумало бы более стройную версию.

– Хорошо, – легко согласился Редрак. – Версия вторая. Мальчик – местный житель, опять-таки владеющий телепатией. Аборигены заслали его, чтобы овладеть кораблем. Возможности у него невелики, сил наших он не знает… Вот и ждет, пока мы утратим бдительность.

На этот раз возражений не последовало. Но и поддержки Редрак не дождался.

– Твои версии кончились? – поинтересовался я. – Знаешь, на Земле ты стал бы неплохим сценаристом фильмов ужасов… Ланс?

– У меня лишь одна версия, – слегка смущенно начал тот. – Наверное, я слишком доверчив, но, по-моему, мальчик не врет. Дело в том, что, согласно теории гиперпространства, возможны самопроизвольные проколы четырехмерного континуума… Короче, мальчик действительно с Земли. По естественным причинам возник гипертуннель, перебросивший его на эту планету.

– Слишком уж дикое совпадение, – презрительно возразил Редрак. – Мальчик попал туда, где находится единственный во Вселенной землянин, покинувший свой мир!

– А ты знаешь, что теория гиперпространства не разработана до конца? – с неожиданным жаром возразил Ланс. – Капитан мог сыграть роль катализатора переноса, живого маяка, на который наводился гипертуннель! Мальчик попал туда, где есть крошечная частица Земли!

Я засмеялся. Сказал, обращаясь к слегка смутившемуся Лансу:

– Слушай, твоя версия вполне правомерна… Я просто восхищен двумя новыми именами, которые сейчас получил. Живой маяк и крошечная частица Земли… Куда лучше, чем игрушечный лорд, верно?

– Катализатор переноса – тоже неплохо звучит, – задумчиво произнес Эрнадо.

Ланс покраснел до корней волос. Пробормотал:

– Я же образно…

Привстав в кресле, я пожал ему руку:

– Мир, пилот. Извини. Честно говоря, твоя версия мне очень нравится… Эрнадо?

Мой бывший инструктор достал из кармана коробочку со стимулятором. Отправил в рот пахнущий цитрусами шарик, тихо произнес:

– В случайный гиперпереход я не верю… Если уж высказывать сумасшедшие версии, то вот одна: Даниил – действительно мальчик с Земли, но умеющий усилием воли переходить через гиперпространство. В космосе ходят легенды о таких людях… Тогда наш капитан действительно мог сыграть роль «маяка».

– Это лишь легенды, – с сомнением сказал Ланс. – Из разряда живых планет и озер бессмертия. Такие трюки были не под силу даже Сеятелям и их врагам.

– Возможно. Вторая версия будет реальнее.

– Спасибо, что предупредил, – буркнул Редрак.

– Она соединяет в себе предположения Ланса и Редрака, – невозмутимо продолжал Эрнадо. – Я начну издалека. Как получилось, что мы вышли из промежуточного гиперпрыжка возле этой планеты, а не в районе Схедмона, куда направлялись?

– Флуктуация поля, – с досадой ответил Редрак. – Такое случается, хотя и редко.

– Очень редко. Тебе это известно лучше меня. Продолжим. Что делал на орбите планеты пиратский корабль? Здесь для него нет никакой поживы.

– Скрывался от патрульных крейсеров сектора, – предположил Ланс.

– Тоже возможно. Но зачем он атаковал наш звездолет? На полицейский крейсер мы не похожи, но и на легкую добычу – тем более. Что и подтвердил бой.

– Ты хочешь сказать, – вступил я в разговор, – что против нас идет война?

– Война или жестокая игра – как угодно. Мы искали Землю два года, капитан. И большей частью эти поиски напоминали экскурсию по малоисследованным районам космоса. Прыжок к звезде спектрального класса Солнца, проверка планет… еще два-три прыжка – и возвращение на ближайшую обитаемую базу. Ремонт, заправка, отдых… Но за последний месяц ситуация изменилась. Карантин на Ледовом Куполе. Некачественное горючее, проданное на Оранжевой. Отказ в ремонте корабля шестой и четырнадцатой космобазами. Полицейский штраф за сверхнормативное излучение двигателей.

– Ты хочешь сказать, – с тихой яростью произнес Редрак, – что все неприятности начались после моего появления на корабле? Не так ли?

Эрнадо выдержал его взгляд.

– Верно. Из-за твоего появления на корабле, но вовсе не из-за тебя самого. Подобный массированный нажим тебе просто не под силу. Скорее ты действительно навел нас на след Земли. И кому-то это не понравилось.

Наступила тишина. Я с трудом заставил себя заговорить:

– Эрнадо, ты ошибаешься. Кому повредит, если мы найдем Землю? В галактике десятки тысяч обитаемых миров, торгующих и враждующих между собой, на всех ступенях развития – от деревянного плуга до гиперпространственных звездолетов. Кому помешает еще одна планета – не самая цивилизованная, не самая сильная и даже не самая красивая? Кто будет нам мешать?

– Не знаю, капитан. Но я чувствую нажим – и он все усиливается. Начиналось с мелких неудобств, а кончилось космическим боем. И мальчик – лишь очередное звено в цепи.

– Очередное мелкое неудобство, – попытался пошутить Редрак.

– Надеюсь, что так. Я думаю, Ланс прав и Даниил действительно с Земли. Допускаю, что сам он не подозревает о случившемся… Но появился он у корабля не случайно. Его доставили с Земли – во сне или под парализующим лучом, похитив во время прогулки в лесу. Гиперпространственный туннель выбросил бы мальчишку в любой точке планеты, так что с ним наверняка были сопровождающие на катере. Даниила высадили возле нашего корабля, задали направление движения под легким гипнозом… И проконтролировали дальнейшее, пользуясь тем, что наш корабль после боя ослеп и оглох.

– Переброска катера через гипертуннель… Десять-пятнадцать тонн массы, – вслух прикинул я. – Ты представляешь, сколько энергии на это уйдет? Дешевле нанять эскадру кораблей для нашего уничтожения! Чем может нам навредить одиннадцатилетний пацан?

– Скажи честно, Серж, – тихо спросил Эрнадо, – когда ты поговорил с мальчиком, узнал, что он с Земли, – тебе не захотелось бросить поиски? Вернуться на Землю через гиперпереход, увидеть родных и друзей – зажить прежней жизнью, но с новыми знаниями и возможностями?

Я до боли сжал кулаки. Эрнадо попал в точку.

– Ностальгия – наша общая черта, – задумчиво сказал Эрнадо. – И разбудить ее несложно. На тебе решили испробовать еще одно оружие – психологическое. Вполне гуманное.

Я покачал головой:

– Гуманное оружие меня не возьмет. Я не откажусь от поиска.

– В таком случае Даниил тоже окажется при деле. В его подсознание могли ввести кодированный приказ – взорвать реактор или убить тебя, если ты не решишь возвратиться на Землю.

По спине прошел ледяной холодок. Спящий в моей каюте мальчишка мог внезапно обернуться смертельным врагом. Беспомощный ребенок, которого я отмывал и перевязывал час назад, вполне мог стать опасным противником, если в его сознании проявится гипнотический приказ…

– Такое впечатление, Эрнадо, – произнес я, – что для своего мозгового штурма ты собрал все наше серое вещество.

Не знаю, чья версия ближе к истине, но действовать придется исходя из твоей.

Редрак удовлетворенно кивнул. Ланс отвел глаза.

– Первое. Все расходятся по каютам. Для меня и Ланса – сон шесть часов, для Эрнадо и Редрака – четыре. Надо отдохнуть.

Возражений не последовало.

– Эрнадо и Редраку через два часа после сна подготовить наблюдательные системы звездолета и один из боевых катеров. Мы с Лансом… и мальчиком совершим небольшую экскурсию по планете.

Редрак поморщился.

– Второе. В общении с Даниилом придерживаться версии Ланса. Мальчик не должен знать, в чем его подозревают. Опустившись на ближайшей развитой планете, мы переправим его через гипертуннель на Землю.

– Если сможем оплатить гиперпереход, – пессимистично заметил Эрнадо. – Ремонт корабля сожрет остатки нашего кредита…

– Третье. До тех пор, пока поведение мальчика адекватно и он не предпримет враждебных действий, Даниил становится членом экипажа корабля. Юнгой или кадетом – как угодно.

Редрак страдальчески покачал головой. Мой третий приказ был рассчитан именно на него. Теперь дальедианец вынужден охранять жизнь мальчика как свою собственную.

– На этом все. Отдых. – Я поднялся из кресла.

– Капитан, переведите мальчика из своей каюты ко мне или к Эрнадо, – безнадежным тоном попросил Редрак.

Я с сочувствием посмотрел на него. И успокоил:

– Он останется со мной, но твоей вины в этом нет. Ты меня предупреждал. Так что твой психокод не активируется, даже если Даниил придушит меня во сне. Спокойной ночи.

В каюте было темно, лишь на терминале компьютера мерцал желтый огонек. Я старался идти бесшумно. Апартаменты из четырех комнат на корабле полагались лишь капитану. Все остальные довольствовались однокомнатными каютами.

Открыв дверь в спальню, я без особой надежды на успех прошептал:

– Ночник, слабый свет.

Над кроватью разлилось бледное розовое свечение. Молодец Редрак. За ремонт осветительных устройств отвечал именно он.

Даниил спал, обхватив обеими руками подушку. Скомканное одеяло валялось на полу.

Интересно, как можно сбросить во сне «электризованное» одеяло? Наверное, нужен большой опыт борьбы с обычным…

Я осторожно укрыл мальчишку. Тонкое одеяло словно парило в воздухе, едва касаясь маленького тела. На коже поблескивали полоски защитной пленки, прикрывающей многочисленные порезы.

– Спи, малыш, – прошептал я. – Спи, Данька…

Если в его сознании действительно заложена кодированная программа, то я найду человека, отдавшего приказ, и убью его. Если же никакой программы нет, то я убью того, кто бросил полуодетого ребенка посреди инопланетного леса.

Мы, земляне, очень жестокие люди.

Я провел ладонью по мягким взъерошенным волосам Даниила. Вот он, счастливый человек. День назад Данька был на Земле, дышал ее воздухом, шел по нормальному, доброму лесу. Через неделю он окажется там снова.

Для меня дороги на Землю нет.

Я достал из стенного шкафа чистое белье. На цыпочках вышел из спальни. Ненужная предосторожность – мальчишку сейчас не разбудит никакой грохот. Усталость плюс таблетка снотворного – очень надежная смесь.

Постелив себе на кушетке в кабинете, я прошел в душ, постоял несколько минут под прохладными струями. Насухо вытерся и, не одеваясь, через пару минут с наслаждением вытянулся на чистой постели. Прошептал, чувствуя, что погружаюсь в сладкие глубины сна:

– Сигнал на пробуждение через пять часов сорок минут.

– Таймер включен, – таким же шепотом отозвался сервис-блок у изголовья.

Уже засыпая, я с раскаянием подумал, что так и не принял участия в «мозговом штурме». И не высказал собственную сумасшедшую идею, до сих пор вертевшуюся в голове…

4. Рейд

Когда диафрагма люка разошлась и катер вылетел из ангара, Даниил обернулся.

На экране заднего обзора был виден стремительно удаляющийся корабль. Серебристый шар, вцепившийся в землю десятком толстых опорных колонн, окруженный кольцом поваленных и обгоревших деревьев, напоминал Храмы Сеятелей. Впрочем, так дешевая малолитражка походит на шикарный «роллс-ройс»…

– Вот теперь я верю, что мы не на Земле, – прошептал мальчишка.

Я кивнул. Встающее сейчас за кораблем солнце было цвета тусклой меди и раза в два больше земного светила. Истинные размеры, конечно, различались еще сильнее. Звезда Шор-XVII представляла собой типичный красный гигант.

– Всегда знал, что со мной случится… такое, – продолжал Даниил.

Все мы в детстве верим в свою неординарность. Именно нам предназначены удивительные приключения и древние клады, прекрасные принцессы и страшные чудовища. Может, и к лучшему, что мы так быстро забываем детские мечты. Иначе не все нашли бы в себе силы жить.

Ланс, сидевший в кресле пилота, вполголоса произнес:

– Эрнадо, спасибо, мы вышли из зоны защиты. Включай генератор.

В голографическом тумане видеокуба над кораблем замерцал розовый купол. Нейтрализующее поле, выключенное на момент нашего старта, вновь прикрывало звездолет.

Даниил как зачарованный уставился на видеокуб. Потом перевел взгляд на Ланса:

– Он не понимает по-русски, капитан?

– Нет. Мы общаемся на стандартном галактическом, это основной язык гуманоидных планет. Кстати, когда мы говорим неофициально, можешь звать меня Сергеем. А то я рискую забыть собственное имя.

– Ладно. Тогда вы меня зовите просто Данькой, – серьезно предложил мальчишка.

Я кивнул.

Даниил снова посмотрел на Ланса. Вполголоса произнес:

– Он совсем как человек, точно? А тот, серокожий, сразу видно, что инопланетянин.

– Его зовут Редрак.

Данька вдруг хихикнул. Поймал мой недоуменный взгляд и пояснил:

– Редрак. Я анекдот вспомнил… Про фамилию Блюхер, которая с английского не переводится.

Я с трудом подавил хохот. Анекдот я, конечно, помнил и связь уловил. Почему-то ни на одной планете анекдоты так не распространены, как на Земле… Но Даниила придется одернуть.

– Слушай меня и запоминай получше, юнга, – сказал я.

Данька сразу испуганно сжался.

– В галактике тысячи планет, населенных людьми. Иногда они очень похожи на землян, часто многим от нас отличаются. Серая кожа – это мелочь по сравнению с роговым панцирем или игольчатой шерстью. Но все мы пошли от общего корня – всех нас создали Сеятели. В большинстве случаев жители разных планет генетически совместимы. Понимаешь?

Мальчишка неуверенно кивнул.

– Я встречал много имен, звучащих для землянина более чем забавно. Но иронизировать над ними не стоит. Хотя бы для собственной безопасности. Земля и так не слишком уважаемая планета. Понял?

Данька быстро кивнул. Жалобно произнес:

– Я больше не буду…

Ланс незаметно подмигнул мне. Нашего разговора он не понял, но строгий тон в переводе не нуждался.

– Учите кадета вежливости, капитан?

– Приходится.

– Полезное занятие… Пойдем по спирали, капитан?

– Да. Понимаешь, что мы ищем?

– Чужой корабль.

– Скорее его след. Шансов мало, но попробовать стоит.

Мы летели невысоко, метрах в двадцати над деревьями.

Скорость мешала разглядеть детали, но за нас работали поисковые детекторы, сканируя лесную чащу во всех возможных диапазонах. Скопление металла, тепловое излучение, источник радиоактивности – все это могло навести на след.

– Капитан, – тихо позвал Данька. – Капитан…

Я посмотрел на мальчишку. Господи, да он до сих пор выглядел как побитый… Пожалуй, я выбрал слишком суровый тон.

– Что, Данька?

Он чуть приободрился.

– Капитан, а почему Земля – не очень уважаемая планета? Из-за того, что мы все время воюем, да?

Меня слегка передернуло. Какой же я идиот. Ведь вполне достаточно узнал от Даниила о случившемся за последние два года на нашей с ним родине…

Жизнь на грани нищеты, электроэнергия по три часа в день, промерзающая зимой квартира. Это с той стороны, к которой принадлежал Даниил.

Дачи на Черноморском побережье, многоэтажные особняки, зеркальные витрины супермаркетов. Это для других…

Этап первоначального накопления капитала. Законы истории, черт бы их все побрал!

А еще – леса, куда ходят не гулять, а собирать грибы и ягоды, насквозь пропитанные химикатами. Захоронения токсичных отходов, привезенных из благополучных, добропорядочных стран. Сменяющие друг друга правительства. Бесконечные конфликты на непризнанных границах. И преступность повсюду – от школы, где учился Даниил, до улиц, пустеющих с наступлением темноты.

Мир, из которого хочется убежать. Мир, в котором только дети верят в возможность бегства. Но при этом абсолютно уверены: где бы они ни оказались, там будут властвовать те же законы. Право сильного. Право одного решать за многих. Право на незыблемость лживой истины.

Неужели я хочу, чтобы Данька запомнил и этот мир таким? Строгой отповедью очередного начальника, увешанными оружием суперменами. Презрением к его собственной планете.

– Это длинная история, малыш, – ласково сказал я. – Но дело вовсе не в том, что мы хуже других.

Мальчишка быстро кивнул. Словно соглашался с тем, что никаких объяснений не будет…

Я вздохнул и повернулся к нему вполоборота.

– Время в общем-то есть, – не очень последовательно заявил я. – Так вот, все началось миллионы лет назад. В нашей галактике существовала цивилизация, называвшая себя Сеятелями. Больше всего она любила воевать… и создавать новую жизнь.

…Я говорил, стараясь лишь подобрать выражения попроще. О Сеятелях, оставивших перед своим исчезновением семена жизни на всех кислородных планетах. О Храмах-маяках, позволяющих возникшим цивилизациям летать от планеты к планете. О Земле, на которой почему-то не был построен Храм. И о том клейме, знаке неполноценности, которое из-за этого легло на наш мир.

Я рассказал о принцессе с планеты Тар, которая по древнему обычаю и полудетской причуде объявила меня своим ритуальным женихом. О ее подарке – кольце, заключавшем в себе устройство гиперперехода. И о том, как она позвала меня на помощь – спасти ее мир, попавший в ловушку собственных традиций. И об Эрнадо, ставшем моим учителем.

Данька не сводил с меня горящих глаз, когда я описывал бегство из дворца на флаере с неработающим двигателем, встречу с Лансом на базе императорских ВВС. Он затаил дыхание, когда я рассказал про дуэль с Шоррэем – самоуверенным суперменом, правителем Гиарской федерации. И сжал кулачки, словно собираясь броситься в драку, когда я объяснил, почему был вынужден, уже став принцем, отправиться в добровольное изгнание, на поиски планеты, которой нет, нашей родины. Земли.

– Так, значит, вы принц? Повелитель целой планеты? – вымолвил он наконец.

– Формально. Пока Земли нет на звездных картах – я бродяга. Пришелец ниоткуда.

– Все равно… Вы же найдете Землю?

– Не знаю. – Я словно достиг невидимой границы откровенности. Психокод, заложенный в сознание мальчика? Чушь… И все же я сказал: – Возможно, я вернусь вместе с тобой.

Мне показалось, что Даньку эти слова не очень-то обрадовали. Но сказать он ничего не успел.

– Впереди селение, – сообщил Ланс, слегка меняя курс.

– Сейчас пролетим над деревней, – перевел я на русский. Коснулся управляющей панели, переключая боковые экраны на обзор пространства под катером. Данька вздрогнул – впечатление было таким, словно мы внезапно завалились набок. Под нами стлался коричнево-серый ковер леса. При дневном свете он выглядел ничуть не гостеприимнее, чем ночью.

– Сбавь скорость до двухсот, – приказал я. – Хочется взглянуть на аборигенов.

Через несколько мгновений лес начал редеть. Появились выжженные проплешины, квадратики засеянных какими-то злаками полей. Подсечно-огневое земледелие, один из самых примитивных способов добывания пищи.

Потом поля кончились. Мелькнули цепочки изгородей, маленькие конусообразные хижины, чем-то напоминающие африканские. Между ними, застыв в самых причудливых позах, присев, прижимаясь к земле, смотрели в небо люди. В длинных меховых накидках, с неожиданно белой кожей и соломенно-желтыми волосами.

– Типичная реакция гуманоидов на незнакомый летающий объект, – пояснил Ланс. – Нас учили основам контактологии. Если здесь найдут ценные руды или экзотические полезные растения – планета быстро цивилизуется. Какой-нибудь развитой мир установит над ней протекторат.

Деревня осталась позади.

Контактология, протекторат, экзотические растения… Мой мозг преобразует стандартный галактический язык в понятные мне слова. Для Даньки, возможно, они звучали бы как наука о контактах, опека, редкие травы… А для более умного, чем я, представителя землян понятия стали бы еще сложнее – и наверняка лучше передали бы истинный смысл галактического языка…

– Теперь ты видишь, что это не Земля, – иронически сказал я Лансу. – Мы с Данькой на этот народ ничем не походим.

Ланс молча кивнул.

Ничем не походим… Так ли? Цвет кожи и волос – детали, я сам объяснял это Даниилу. Главное – уровень технологии. И в этом отношении Земля такая же отсталая планета, как негостеприимный мирок, вращающийся вокруг холодной звезды Шор-XVII. Над нами тоже могут установить опеку. И начать разработку урана – он ценится в космосе не меньше, чем у нас. Вывозить павлиньи перья и китайские шелка, индийские пряности и древние картины. Попутно Землю «цивилизуют», прекратят на ней мелкие ненужные войны, а взамен начнут вербовать молодежь в армию планеты-покровителя…

Может быть, нам несказанно повезло, что на Земле нет Храма? Мы развиваемся сами, не чувствуя своей ущербности. Мы тянемся к звездам, не предполагая, что можем оказаться в длинной шеренге отсталых, никому не интересных миров… Стоит ли искать Землю, открывать к ней широкую дорогу вместо нынешней извилистой тропинки? Не лучше ли вернуться на нее вместе с Даниилом… или хотя бы прекратить поиски, за которые в будущем меня будут проклинать тысячи поколений землян?

– Еще одно селение. – Голос Ланса вырвал меня из задумчивости. – Мы прочесали зону радиусом в сотню километров вокруг корабля. Никаких следов.

– Продолжаем поиск. – Я сказал это не только Лансу, но и самому себе.

Я должен найти Землю. Хотя бы потому, что на ней уже побывал проходимец, купивший плутоний и титан за несколько дешевых технических новинок. Обычный мальчишка с Земли, Данька, не случайно оказался возле моего корабля. Кто-то включился в игру, а призом в ней – Земля. И лучше уж протекторат Тара, обязанного своей свободой землянину, чем любого другого мира. Пусть я и не стану правителем Тара, но принцесса никогда не причинит зла моей планете.

Я найду Землю – или погибну. Это даже больше, чем любовь. Это жизнь Земли, породившей меня и все, что мне дорого. Я буду убивать и нарушать незыблемые галактические законы, смогу стать предателем и палачом. Но Земля должна остаться свободной. Память миллионов предков, соленая вода земных океанов в моей крови – все это никогда не даст мне отступить.

Мой мир должен остаться свободным – иначе я буду рабом даже на троне императоров Тара.

– Еще деревня! – Данька восторженно оглянулся и снова прилип к экрану. – А эти разбежались, трусы…

Ланс с улыбкой спросил:

– Даниил в полном восторге?

Я кивнул. Что-то заставило меня насторожиться.

– У вас красивый язык, принц. Непонятный, но его приятно слышать. Даже хочется выучить.

– Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал принц… – привычно съерничал я и вдруг сообразил, что мне не понравилось. – Поворачивай к селению, Ланс!

Вначале пилот выполнил приказ, почти мгновенно изменив направление полета… с такой скоростью, что шар гравикомпенсатора сжался, поглощая предельные перегрузки. Данька застонал – для него оказалась чрезмерной даже полуторная сила тяжести. И лишь потом Ланс спросил:

– В чем дело, капитан?

– Двоечник, – выдавил я, преодолевая навалившуюся тяжесть. – Чему тебя только учили в офицерском корпусе? Жители этой деревни нестандартно реагируют на появление катера! Они видели летающие машины и раньше!

– Понял.

Катер завис над конусами хижин. Шар гравикомпенсатора медленно расширялся, вываливая на нас собранную про запас гравитацию. На окраинах селения маячили спины аборигенов, стремительно улепетывающих в лес. Женщины с детьми, несколько подростков с копьями. Пара дюжих мужчин, тащивших под руки дряхлого старикана…

– Парализатор на ту троицу, Ланс! Это старейшина, он должен многое знать!

Из днища катера вырвался почти невидимый голубой луч. Запоздавшие беглецы повалились на землю.

– Я обездвижил всех, капитан. На всякий случай, чтобы избежать нападения.

– Три с плюсом, пилот. – Я подхватил под мышки едва шевелящегося Даньку. – Спускайся.

Люк катера раскрылся, я выбрался наружу, с трудом удерживая на руках потяжелевшего мальчишку. Следом за нами выпрыгнул Ланс с чемоданчиком лингвенсора в руках.

Мы отошли на десяток шагов от катера, и тяжесть отпустила. Данька немедленно выбрался из моих объятий, помотал головой, прошептал:

– Что это было, Сергей?

– Потом объясню. Держись у нас за спиной, ясно?

Мы бежали мимо хижин по утоптанной глинистой почве.

– Вот они, капитан!

Перед нами распластались три неподвижных тела. Старик и два его стража.

– Активируй старика, Ланс.

Ланс склонился над предполагаемым старейшиной деревни, провел вдоль тела маленьким черным диском. Старик шевельнулся. Ланс торопливо раскрыл чемоданчик лингвенсора, что-то набрал на клавиатуре. Извиняющимся тоном произнес:

– В памяти машины лишь один диалект этой планеты. Надеюсь, его хватит.

Я нагнулся над стариком. Сказал:

– Мы пришли с миром и не обидим никого из вас. Не нападайте первыми, и все будет хорошо.

Лингвенсор издал серию отрывистых, лающих фраз. Старик с трудом поднялся – и заговорил на таком же грубом, неприятном языке. Лингвенсор перевел:

– Демоны, пришедшие с неба и говорящие словами горных варваров. Что вам нужно от нас снова? Вы обещали уйти навсегда!

Мы с Лансом переглянулись.

– Вы не ошиблись капитан. Здесь уже побывали до нас!..

– Допроси его, Ланс. Мне нужна вся информация. Вся, целиком, даже если тебе придется выжать его мозг.

Ланс с небольшой заминкой кивнул:

– Слушаюсь, капитан.

Данька тронул меня за руку:

– Сергей… а что мы хотим узнать?

– Понимаешь ли, – самым невинным тоном произнес я, – мы ищем своих знакомых, которые должны были прилететь на планету раньше нас. Я очень боюсь с ними разминуться.

Данька кивнул. И стал с неподдельным любопытством разглядывать валяющегося в сторонке аборигена, так и не выпустившего из рук короткое копье и меч из напоминающего бронзу сплава. Потом мальчишка уставился на мой меч, висящий в ножнах за спиной. Похоже, вечером мне придется объяснять ему принцип действия плоскостного оружия…

5. След в небе

Мы ждали Ланса в кабине, благо гравикомпенсатор давно разрядился. Коротая время, я успел просветить Даньку о возможностях боевого катера и особенностях управления. Объяснения облегчались тем, что я не понимал многого из собственного рассказа, а мальчик в свою очередь боялся переспросить незнакомые термины.

Ланс вернулся минут через двадцать. Едва увидев его лицо, я включил прогрев двигателей.

Опустившись в свое кресло, Ланс торопливо произнес:

– Мы выследили их, капитан. Включаю связь с кораблем, хорошо?

Я кивнул. Подождав, когда на экране появится Эрнадо, Ланс принялся рассказывать.

Первый раз жители деревни увидели катер прошлым утром. Он приземлился посреди деревни, и «демоны с пылающими мечами» потребовали от жителей воды и пищи. Дары были немедленно принесены, и «демоны» улетели. Кто-то из аборигенов заметил в открывшемся люке фигурку мальчика, сидевшего «как каменный». Услышав об этом, я с состраданием посмотрел на Даньку. Итак, его все-таки держали под гипнозом. Легкая добыча – ребенок, видевший гипноз лишь в выступлениях телешарлатанов.

Ночью «демоны» появились повторно – и на двух катерах. Они потребовали еще пищи – в единственный деревенский колодец опустили «гибкие трубы», высосавшие оттуда почти всю воду. После этого незваные пришельцы скрылись, пообещав, что больше в деревне не появятся.

– У них явно неприятности с продуктами, – злорадно сказал Ланс. – Если уж они польстились на местное зерно и грязную воду – значит, ситуация критическая. Но самое главное в том, что аборигены заметили, откуда появлялись и куда улетели катера! В сторону, противоположную восходу, – где и обитают демоны, по мнению местных жителей.

– Тебе не пришлось применять силу? – спросил я.

– Нет. Чуть-чуть угроз и много обещаний.

Эрнадо волновало совсем другое:

– Какого типа были катера?

– Трудно добиться подробностей от человека, не державшего в руках ничего сложнее мотыги…

– Не скромничай.

– Скорее всего малый разведывательный и десантный. Это если судить по форме – линза и сигара.

Эрнадо прикрыл глаза, явно что-то вспоминая. Удовлетворенно кивнул:

– Либо у них нестандартный набор снаряжения, либо их корабль – крейсерского класса. Первое предпочтительнее.

– Ты уверял, что наш корабль способен дать бой крейсеру, – не выдержал я.

– Но не утверждал, что мы непременно выйдем из него победителями. Тем более в нашем нынешнем состоянии.

– Ладно. Состояние корабля обсудим позже. Ланс, стартуй. Мы летим на запад.

Мы снова шли на предельно низкой высоте. Но на этот раз не в поисках чужаков. Бреющий полет уменьшал риск быть обнаруженными.

– Сергей…

Я вопросительно взглянул на Даньку.

– А мне обязательно возвращаться на Землю?

– Ну и ну! А родителей тебе не жалко?

Данька опустил глаза:

– Жалко. Но если уж я попал сюда… Они бы за меня обрадовались, я знаю. Мама всегда говорила, что на все готова, лишь бы я жил в нормальной стране.

Теперь настала моя очередь отводить взгляд. Мальчишка попал в самое больное место. Кто дал мне право быть единственным землянином, вышедшим за пределы Солнечной системы? Могу ли я запретить чудом попавшему в далекий космос Даниилу хотя бы прикоснуться к чудесам галактической цивилизации?

Должен запретить.

– Даниил, – мягко сказал я. – Это вовсе не нормальная страна в понимании твоей мамы. Не Штаты и не Германия. Ты находишься в мире, состоящем из тысяч планет, очень часто и крайне жестоко воюющих между собой. Здесь тоже бывает скучно… и страшно, и больно. Многим приходится голодать, а многим – жить в самом настоящем рабстве. Добиться хорошей жизни здесь не легче, чем на Земле. Тем более ребенку, знающему в десять раз меньше, чем его здешние сверстники. Что ты будешь делать, если я вернусь на Землю?

Данька прошептал так тихо, что я едва услышал ответ:

– Помогите мне устроиться на какой-нибудь звездолет… Я тоже буду искать Землю. Пусть она станет настоящей планетой.

Мне стало не по себе. Я крепко пожал его ладошку:

– Данька, ты молодец, но… Мы поговорим об этом позже.

Мальчик безнадежно кивнул. И спросил:

– А мне можно будет оставить эту одежду? На память…

Я вспомнил, с каким восторгом Данька надевал серебристо-серый полетный костюм, с трудом подобранный на его рост. Магнитные застежки, тонкие перчатки, пристегнутые к рукавам; невесомый капюшон из синтетического меха; вшитые в ткань датчики и индикаторы; режим мускульного усиления, многочисленные карманы, наполненные необходимым на корабле или в рейде снаряжением; пристегнутая к поясу кобура – пусть даже и пустая; ножны с тяжелым виброклинком, режущим дерево как бумагу. Мечта любого мальчишки.

Но одновременно – крайне полезная штука для любого проходимца. И предмет национальной безопасности для государства, в котором Данька окажется после гиперперехода. Технологии, заложенные в полетный костюм, на Земле неизвестны. И даже для того, чтобы просто заполучить образчик ткани, экранирующей жесткое рентгеновское излучение, не прожигаемой напалмом и отталкивающей концентрированные кислоты, на моей родной планете не остановятся ни перед чем.

– Нет. Мы подыщем тебе что-нибудь попроще.

Данька кивнул и отвернулся к экрану. Черт возьми, единственное, чего мне не хватало, – так это детских обид…

– Приближаемся к горам, – сказал Ланс. – Самое удобное место для скрытной посадки корабля.

Он замолчал, уставившись в видеокуб. Кроме далекой гребенки гор, там ничего не было, но катер вдруг стремительно пошел вниз.

– Что случилось? – Я подался к Лансу.

– Ионизированный столб! Там корабль, прогревающий двигатели перед стартом!

Теперь и я заметил тускло-желтую колонну, подымающуюся над горами и медленно тающую в стратосфере. Раздробленный излучением воздух, заметный лишь для детекторов катера, плыл вверх, как дымок от разгорающегося костра.

Катер опустился среди деревьев, ломая ветки и подминая молодые деревца. Его в последний раз тряхнуло, и выдвинутые до предела опоры коснулись грунта. Изображение в видеокубе дернулось, потеряло четкость.

– Я отключил локатор, – пояснил Ланс. – Могут засечь.

Понимающе кивнув, я вгляделся в синтезированное компьютером изображение. Ионизированный столб становился все темнее и толще, расплывался, окутывая горы дымкой. Судя по силе излучения, там действительно находился крейсер.

Одно дело – искать стоящий на земле корабль, наверняка окруженный нейтрализующим полем. Прежде чем поле успеют снять, катер, идущий на форсаже, окажется в тысячах километров от корабля, вне зоны поражения… И совсем другое – наткнуться на готовый к старту вражеский крейсер, все защитные системы которого активированы. Нас могли сжечь раньше, чем мы осознали бы происходящее.

В полной тишине мы следили за экранами. Ничего не понимающий Данька испуганно смотрел на меня, не решаясь спрашивать.

– Вот он, – выдохнул Ланс.

В видеокубе уже не было нужды. Стартующий в сотне километров от нас крейсер был прекрасно виден и на обзорных экранах.

Снежно-белый конус, под которым дрожало багровое пламя, плавно поднимался над горами. Расстояние делало его безобидным, похожим на яркую елочную игрушку.

– Большой одиночный рейдер, – прошептал Ланс. – Огневая мощь достаточна для подавления планетарной крепости. У нас не оказалось бы ни единого шанса…

– У Шоррэя Менхэма, случайно, не было наследников? – поинтересовался я. – Гиарский правитель тоже любил белый цвет.

– Это просто защитная обшивка, рассеивающая лазерное излучение. Ее изобрели еще лет пять назад… но я никогда не слышал, чтобы у кого-то хватило денег на покрытие целого корабля. Максимум – на оболочку для боевого катера.

– Ясно. Дай связь с «Террой» по узкому лучу.

Ланс склонился над пультом, нацеливая на наш корабль узконаправленный передатчик. Белый конус рейдера таял в небе.

– Это и есть ваши друзья, капитан? – спросил Данька.

– Да, – неохотно ответил я.

– У меня тоже были такие приятели. Я однажды полдня от них прятался в школьном спортзале, под матами. Меня на счетчик поставили, а денег не было.

Секунду мы с Данькой внимательно разглядывали друг друга. Потом я сокрушенно покачал головой:

– Данька, в твоем возрасте меня тоже обижало, что взрослые считают детей глупышами. Ты прав, это именно такие друзья. Но я не могу тебе ничего объяснить. Считай это военной тайной.

– Хорошо, капитан, – без улыбки ответил Данька.

Я пожал ему руку – крепко, как взрослому. И повернулся к Лансу:

– Скоро будет связь?

– Сейчас…

По экрану фона скользили расплывчатые серые тени.

– Изображения не будет, капитан, только звук. Слишком уж далеко.

– Ерунда. Эрнадо, ты видишь корабль?

– На связи Редрак. Эрнадо в боевой рубке.

– Подключай его к разговору.

– Есть, капитан.

– Вы лоцируете крейсер?

– Конечно, капитан, – вклинился голос Эрнадо. Он в прицеле, и я должен признаться, что полностью там не помещается.

– Мы можем его достать?

– Это приказ?

Я секунду помедлил:

– Нет, просьба.

– Тогда не можем.

– Ты встречал корабли подобного типа?

– Да, к сожалению. Но не в противолазерной броне.

– Как его можно уничтожить?

– Очень просто. Берется эскадра из десяти-двенадцати кораблей нашего класса…

– Можешь не продолжать.

Я развел руками. Ланс понимающе кивнул:

– Сидим и не высовываемся.

– Вот именно.

Коротко объяснив Даньке, что ближайшую пару часов нам предстоит заниматься ничегонеделанием, я достал пластиковые контейнеры с полетными рационами. Спросил:

– Как экипаж отнесется к обеду?

Экипаж отнесся положительно. Мы принялись вскрывать доставшиеся каждому емкости.

Один из совершенно непонятных мне обычаев планеты Тар – это то, что полетные рационы на кораблях никак не маркируются. Цветные полоски на этикетках позволяют установить лишь энергетическую ценность пищи, а форма коробок – что в них находится: первое, второе или десерт. Видимо, этот полусадистский прием позволяет внести элемент неожиданности в каждый предстоящий обед. Но увы, неожиданности делятся на приятные и не очень. Вторые более распространены.

Мне достался напиток, по вкусу напоминающий смесь турецкого чая и польского кофе. Еще не самый худший вариант, между прочим… Вторая баночка скрывала в себе кашу из белых зернышек, перемешанных с узкими полосками вареной рыбы и неимоверным количеством пряностей. И вкус, и вид ее наводили на мысль, что задолго до меня в галактике побывали представители корейского народа, причем их влияние на кулинарию ничуть не пострадало от времени.

Я принялся торопливо глотать кашу, запивая ее щедрыми глотками бодряще-теплого напитка.

Даньке повезло больше. Коричневая однородная масса в его рационе была, несмотря на подозрительные ассоциации, хорошо проваренным мясным пюре. Напиток оказался сладковатым соком со слабым запахом шоколада. Через минуту Данька уже приканчивал пюре, предварительно опорожнив банку с соком.

Достав из шкафчика еще пару банок, я молча вручил их мальчишке. Ланс удивленно сказал:

– Не думал, что проведенная в лесу ночь так влияет на аппетит.

– Дело не в прошлой ночи, – с трудом выдавил я и закусил губу. – В стране, где живет Данька… не слишком-то высокое благосостояние.

Ланс отвел глаза. Словно ему, а не мне было сейчас нестерпимо стыдно за свою родину. Потом спросил:

– Простите мой вопрос, принц… Вам никогда не хотелось вернуться на Землю через гипертуннель? С небольшим отрядом и подходящим снаряжением?

– Хотелось. Но уж слишком усердно меня к этому подталкивают.

Не сговариваясь, мы повернулись к экрану, где крошечная точка крейсера продолжала подниматься над планетой. Данька с энтузиазмом расправлялся с добавкой.

– Он слишком уж энергично разгоняется, – нарушил Ланс затянувшееся молчание. – Излишняя трата топлива.

– Ты думаешь, он хочет уйти в гиперпространство?

– Похоже. С его мощностью можно совершать прыжок в непосредственной близости от планеты.

– Вызывай Редрака.

Редрак, даже не дослушав, согласился с нами. Судя по бодрому голосу бывшего пирата, отлет вражеского крейсера явно прибавил ему оптимизма. Связавшись с Эрнадо, я отдал несколько распоряжений – наверняка излишних, но достаточно важных, чтобы подстраховаться. И мы продолжили вынужденное ожидание.

Крейсер не заставил нас скучать слишком долго. Вначале на экранах возникло легкое мерцание, окружившее удаляющийся корабль. Потом их затянуло молочно-белым свечением. Когда они очистились, крейсера там уже не было.

Я открыл люк, выпрыгнул из катера. Посмотрел в небо – как раз вовремя, чтобы увидеть гаснущую звезду, на мгновение затмившую тусклое красное солнце.

– Ушел в гиперпрыжок, – удовлетворенно заявил Ланс. – Если у них и недостаток пищи, то энергию явно некуда девать. Притяжение планеты сожрало у них процентов семьдесят мощности.

Забравшись обратно в катер, я поймал вопросительный взгляд Даньки.

– Все в порядке, кадет. Мы разминулись со своими друзьями.

Данька кивнул и ловко запустил пустой банкой в закрывающийся люк.

Я вздохнул, но чтение очередной нотации отложил до следующего раза. Подсел к пульту и спросил:

– Эрнадо, ты отследил прыжок?

– Да, капитан. Он шел напрямую, на сигнал одного маяка.

– Сигнал идентифицирован?

– Да. Планета Рейсвэй, входящая в одноименный тройственный союз вольных миров. Это на самой окраине галактики.

– Бывал там?

– Первый раз слышу. И про планету, и про вольный союз. Будем преследовать?

– Не сразу, – с сожалением ответил я.

6. Коктейль «Ностальгия»

Ресторан «Галактика» размещался на окраине космопорта. При всей своей тривиальности название было точным – планета Аргант служила перекрестком множества торговых путей, и в ресторанчике отдыхали и закусывали представители едва ли не всех обитаемых планет. Кроме землян, разумеется.

Над пирамидальным зданием вращалась, переливаясь всеми цветами, а временами заходя в ультрафиолетовые и инфракрасные области спектра, вывеска – название ресторана на местном и стандартном языках. Объявление над входом выглядело куда скромнее: «Только для экипажей космических кораблей».

Я приложил личную карточку к пластине идентификатора, и дверь открылась. У Даньки никаких документов еще не было, но это роли не играло – каждый член экипажа имел право привести с собой гостя.

В холле еще одно объявление предусмотрительно извещало, что ресторан снабжен собственным генератором нейтрализующего поля.

– Очень приличное заведение, – сказал я. – Неудивительно, что Редрак не спешит к нам присоединиться. Его идеал вечернего отдыха – это грязный бар, где каждый час происходит потасовка.

Данька кивнул, озираясь по сторонам. На стенах мелькали, сменяясь с калейдоскопической быстротой, трехмерные пейзажи самых разных планет. Я узнал багровые леса Рантори-Ра и выжженные дочерна равнины Шейера, планеты-самоубийцы. Мне даже показалось, что на мгновение мелькнуло пшеничное поле с березовой рощей вдали. Но, конечно же, только показалось.

К нам направлялся седовласый мужчина в сиреневой униформе обслуги. С профессиональной улыбкой на лице и с уверенной поступью знающего себе цену специалиста.

– Отдельный кабинет?

Я поморщился:

– Столик в общем зале, на пятерых. К нам подойдут друзья. И побыстрее, слуга.

Распорядитель вздрогнул, но оскорбление проглотил. Коснулся кнопок на планшетке со схемой ресторана. Я заметил его секундное колебание и понял, что ответ не заставит себя долго ждать. Бойся маленьких начальников.

– Следуйте за указателем.

Перед нами вспыхнула и поползла по полу светящаяся зеленая точка.

Пожав плечами, я взял Даньку за руку.

Общий зал занимал почти всю наземную часть ресторана. Стены и сходящийся трехгранной пирамидой потолок скрывала мерцающая дымка, поднимавшаяся из нескольких мелких бассейнов. Между ними в изысканном беспорядке стояли овальные столики. Некоторые накрывал тот же светящийся туман, позволяющий угадывать лишь силуэты посетителей, желающих уединения.

Мы уселись за отведенный нам столик. Я огляделся и с некоторым удивлением понял, что место досталось вполне сносное. Пускай довольно близко к соседним столикам, но зато рядом с маленькой круглой эстрадой, где приятным голосом пела симпатичная девица. Пела она на аргантском, из которого я не знал ни единого слова, но музыка была тихой, грустной и красивой.

Перед столиком возник официант в сиреневом. Молодой, но такой же самоуверенный, как и распорядитель.

– Наши гости желают попробовать национальные блюда Арганта? – поинтересовался он. – К охлажденным палочкам желе рекомендую выдержанное вино «Черный маг». Первая бутылка бесплатно, за счет ресторана.

Не люблю, когда пытаются решать за меня.

– Мы желаем других блюд, – вежливо ответил я.

В руках официанта появилась передающая пластинка.

– Мальчику – мясной суп из кухни планеты Тар, котлеты по их же рецептам, лейанские сладости и сок киланы.

Официант кивнул, явно удовлетворенный стоимостью заказа. Лейанские сладости рисковал заказывать не каждый посетитель.

– Для меня – жареное мясо и холодный реграв.

Реграв – дешевый и не слишком популярный напиток. Но это лучший заменитель томатного сока, который мне удалось найти.

– Все? – переспросил официант.

– Еще охлажденный раствор этилового спирта. На сорок частей спирта – шестьдесят частей дистиллированной воды и щепотку сахара.

Официант обалдело уставился на меня. Поинтересовался:

– А как называется этот напиток?

– Коктейль «Ностальгия», – любезно откликнулся я. – Попробуйте, не пожалеете.

– В каком количестве подавать мясо и… коктейль?

– Полкило мяса, пол-литра коктейля и столько же реграва.

– Мясо прожарить со специями? – Официант сделал последнюю попытку наставить меня на путь истинный.

– Никаких приправ. Соль подадите отдельно.

В ожидании заказа мы с Данькой разглядывали посетителей. Интересное зрелище – и не только для мальчишки. Жаль только, что места поблизости пустовали. Лишь за соседним столиком беседовали трое молодых людей с лимонно-желтой кожей, но вполне земной наружности. На столе перед ними были лишь пустые тарелки и что-то вроде большой квадратной кастрюли.

Двое официантов принесли заказанные блюда. Данька с любопытством уставился на розоватый бульон, в котором плавали аппетитные кубики мяса и нарезанные соломкой овощи.

– Попробуй, это очень вкусно, – сказал я. В моей собственной тарелке оказался хорошо прожаренный кусок мяса с минимумом специй. Как и требовалось…

В центре стола официанты поставили хрустальные графинчики с соком киланы для Даньки, «томатным соком» и «коктейлем» для меня.

– Благодарю, – сказал я, наливая в самый вместительный бокал до половины «томатного сока».

– Мальчику употреблять алкоголь запрещено правилами нашего ресторана, – сообщил один из официантов.

– Он и не будет его пить, – успокоил я поборника нравственности. – Это все для меня.

Официанта передернуло. Товарищ пришел ему на помощь:

– Мы обязаны предупредить, что у вашего столика включен блок автоматического контроля. Если вы предложите мальчику алкоголь, то будете вынуждены покинуть ресторан.

– Хорошо, – вполне искренне согласился я. – Мне у вас определенно нравится…

Я долил бокал «коктейлем» и понюхал получившуюся смесь. Официанты отодвинулись в сторонку. Данька неодобрительно спросил:

– Будешь пить водку?

– Немного, – ответил я, опорожняя бокал. По пищеводу пробежало жгучее тепло, следом – смывая неприятный вкус – порция «томатного сока».

Данька с обиженным видом принялся хлебать суп. Я отрезал кусочек мяса, прожевал. И взглянул на соседний столик.

Один из парней как раз открывал крышку кастрюли. Запустил туда руку, порылся на дне… И достал пушистого зверька, напоминающего большеглазого бесхвостого котенка, покрытого короткой серой шерсткой.

Зверек жалобно пискнул. Парни засмеялись – и я увидел длинные клыки, медленно выдвигающиеся из их верхних челюстей.

Я вздрогнул и отвел глаза. Но было уже поздно: Данька проследил мой взгляд. Вначале он улыбнулся, разглядывая животное. Потом глаза у него распахнулись на пол-лица, а губы задрожали. Он понял.

– Сергей… Это… это неправда?

– Правда, – жестко ответил я. – Это вампиры с планеты Пэл. Они могут питаться любой пищей, но предпочитают кровь живых существ. Очень жаль, что я не сразу узнал этих тварей.

– Сергей…

В его голосе было раз в десять больше мольбы и страха, чем я мог перенести.

Я поднялся из-за стола, с грохотом отшвыривая стул. Отличная месть распорядителя – усадить нас по соседству с вампирами.

Парни дружно повернулись ко мне. Из закрытых ртов торчали острые кончики «прокалывающих» клыков.

Я медленно пошел к столику. Что мне известно о планете Пэл? Бывшая гиарская колония. Пэлийцы неплохие бойцы и отличные строители. Любят кровь теплокровных животных.

– У меня к вам небольшая просьба, – тихо сказал я.

– Говори, – на хорошем галактическом ответил парень, продолжающий держать обреченного зверька.

– Включите голографическую завесу над своим столиком. Нам неприятен ваш способ питания.

– Просьба отклоняется, – с неприкрытой издевкой ухмыльнулся пэлиец. – Каждое разумное существо имеет право на открытое исполнение своих обычаев.

– Если они не оскорбляют других разумных существ.

– Мы не находим в своем поведении ничего оскорбительного. В отличие от твоего.

Пэлиец опустил зверька на тарелку. И небрежно коснулся рукояти плоскостного меча на поясе.

Вооружены были все трое.

Я даже не потянулся к своему мечу, висящему в ножнах за спиной. Если уж дело дойдет до драки, я выхвачу его быстрее, чем любой из улыбчивых вампиров. Им помешают стол и близость друг к другу.

– Я принц планеты Тар, – все так же негромко сказал я. – Тот самый, кто убил правителя Гиар, триста лет державших вашу планету в рабстве.

Клыки вампиров дрогнули, втягиваясь обратно.

– Ты сделал это не ради нашего мира, – не убирая ладони с меча, сказал пэлиец. – Мы ничем тебе не обязаны.

– Я убил Шоррэя Менхэма, – повторил я. – Вы добиваетесь дуэли?

До них наконец-то дошло.

– Чего ты хочешь?

– Теперь – большего, чем вначале. Но требования могут еще возрасти.

– Говори.

– Прибавь: ваше высочество.

Клыки мелькнули в уголках губ – и вновь исчезли.

– Говорите, ваше высочество.

– Вы ограничите свой ужин традиционными местными блюдами. Животных отошлете обратно с просьбой выпустить их на волю.

Пэлийцы молчали.

Я не хочу видеть кровь этих зверьков. Но могу захотеть узнать цвет вашей.

– Хорошо.

– Ваше высочество!

– Хорошо, ваше высочество.

Я поднял с тарелки зверька. Посадил на сгиб локтя. И не спеша двинулся обратно, всей спиной чувствуя ненавидящие взгляды.

Официант, приносивший заказ, едва заметно подмигнул мне. И направился к столику вампиров с явным намерением забрать клетку-кастрюлю. Неплохой слух у парня…

Данька ждал меня, вцепившись в рукоять своего виброножа. А ведь похоже, что не раздумывая бросился бы на помощь, завяжись драка… Я ощутил что-то вроде гордости – не за себя и не за мальчишку, а скорее за Землю.

У нее складывается вполне определенная репутация. А для планеты, «которой нет», это уже неплохо.

– Держи. – Я кинул зверька Даньке на колени. – Трофей. Остальных сейчас выпустят.

Данька прижал к груди шевелящийся «трофей». Восхищенно произнес:

– Они тебя здорово испугались!

– Дело не в этом, Данька. Пэлийцы не уклоняются от боя. Просто их мир кое-чем мне обязан…

Я налил себе полный бокал водки, выпил, отрезал ломтик мяса. Данька, поглаживая зверька, спросил:

– Это котенок, да?

– Что-то вроде. Можешь взять его на корабль, он должен неплохо переносить полеты.

– Я его назову Трофеем, – заявил Данька.

– Валяй. Пускай будет Трофеем.

По телу разливалась бездумная эйфория опьянения. Мир вокруг становился все приятнее.

– А вон Эрнадо с Редраком. – Мальчишка привстал, махнул идущим через зал.

Эрнадо казался, как всегда, невозмутимым. А вот Редрак был явно чем-то расстроен. Подозвал официанта, решившего, наверное, обосноваться поблизости от нас в ожидании новых развлечений, и заказал пару бутылок «Черного мага» и фрукты.

– Рассказывай, – приказал я. – Но только прежде чем вывалишь плохие новости, сообщи хорошие.

– Тогда мне придется молчать.

– Придумай что-нибудь.

Редрак пожал плечами. Приподнял бутылку, разглядывая вино на свет. Заявил:

– Это настоящее выдержанное вино, настоянное на тонизирующих травах. Сойдет за хорошую новость?

– Сойдет. Переходи к остальным.

– Я нигде не нашел своего знакомого. Или его нет на планете, или он радикально изменил вкусы. Его не видели ни в «Звездной короне», ни в «Приюте одержимых»…

– Ясно. Продолжай.

– Мы уточнили стоимость переброски на Землю. Наших денег хватит на гиперпереход для мальчика, имеющего при себе два-три килограмма груза.

Я покачал головой:

– Это не годится. Даньку может выбросить в любой точке планеты: посреди океана, в пустыне, в джунглях… Нет, на это я не пойду.

– Мальчик очень рвется домой? – поинтересовался Эрнадо.

– Совсем не рвется, – признался я.

– Тогда появляется вариант… – Эрнадо замолчал.

– Ну?

– В диспетчерской космопорта нам предложили выгодный фрахт. Доставка небольшого ценного груза на колонизируемую планету. Нас выбрали как скоростной корабль с надежным капитаном. Принц планеты Тар не польстится на выгоды перепродажи груза…

– Похоже, мое инкогнито ненадежно.

– Да, капитан.

– Детали?

– Груз – зародышевые клетки колонистов. Три «инкубатора», общий вес – пять тонн. Срок выполнения – десять дней. Оплата после возвращения – шесть тысяч энергоединиц. Хватит для переброски двухсот килограммов массы на Землю.

– Неплохо… Такое задание можно считать и хорошей новостью.

– Можно было бы… Но есть одна сомнительная сторона в этом фрахте.

– Какая?

– Груз надо доставить в систему Рейсвэй, куда улетел от нас белый крейсер. Очень похоже на западню.

Я кивнул. Западня? Возможно. Но уничтожить нас крейсер мог и на планете. Невелик труд – добить поврежденный корабль.

– Эрнадо, если мы повременим с отправкой Даньки домой, нам хватит денег на полный ремонт корабля?

– Да.

– Тогда заключай договор о перевозке груза и приступай к ремонту.

– Это уже выполнено, капитан. Я взял на себя смелость предугадать ваше решение.

Мы уставились друг на друга. Эрнадо примиряюще заметил:

– Фрахт мог уйти, капитан, а вы не захватили с собой коммуникатор. Мне пришлось действовать на свой страх и риск.

– Надеюсь, – тихо сказал я, – что это твоя первая и последняя догадка такого рода. Не рискуй, хорошо? Свои решения я принимаю сам.

– Слушаюсь, капитан. – На лице Эрнадо не дрогнул ни один мускул.

Обстановку разрядил появившийся официант. Он нес большой пластиковый пакет с эмблемой ресторана, наполненный такими же фирменными бутылками.

– Небольшой сувенир от нашего заведения, – возвестил он. – Пять бутылок коктейля «Ностальгия» и пять – вина «Черный маг».

Поставив пакет возле столика, официант быстро ретировался. Редрак пораженно уставился ему вслед:

– Никогда не слышал о такой разорительной рекламе. Возможно, и они знают, что вы принц, капитан?

Я кивнул в сторону Даньки, играющего с котенком:

– Нет. Скорее им пришлась по душе моя беседа с пэлийцами. Никогда не встречал планету, где любят вампиров.

– Драки не было? – озабоченно спросил Редрак.

– Нет, мы поладили миром.

Еще с полчаса мы провели в ресторане, молча поглощая заказанные блюда. Данька распробовал лейанские сладости и полностью отключился от окружающего. Неудивительно: творения лейанских кондитеров превосходили… ну, скажем, швейцарский шоколад настолько же, насколько этот шоколад был лучше карамели «Взлетная».

Из ресторана к кораблю мы шли пешком мимо административных башен, где, несмотря на ночь, светились все окна, и огромных складов с увешанной оружием охраной. Впереди шли Эрнадо с Редраком, за ними – мы с Данькой. Я нес урчащего Трофея, вцепившегося мне в комбинезон как самый настоящий кот, мальчишка – пакет с ресторанными подарками.

Когда мы проходили мимо глубокой бетонированной траншеи – одной из многих пересекающих взлетное поле и предназначенных для отвода пламени взлетающих кораблей, – Данька очень натурально ойкнул. Я услышал, как звякнули бутылки в упавшей с пятиметровой высоты на бетон сумке.

– Я случайно, – быстро сказал мальчишка. – Простите…

Остановившись, я с любопытством посмотрел на всем своим видом выражающую раскаяние фигурку. В свете далеких фонарей и крошечной местной луны довольная улыбка Даньки едва угадывалась.

– Там была коробка с твоими сладостями, – вздохнул я и услышал в ответ:

– Ну и черт с ней.

– А ты знаешь, что бутылки из местного стекла не бьются?

Данька опустил глаза и покачал головой. Я потрепал его по щеке:

– Ладно, малыш, пойдем. Ты зря за меня боишься, но все равно – спасибо.

7. Мститель

Меня разбудил настойчивый сигнал интеркома. Я взглянул на светящиеся цифры и соскочил с постели. До выхода из гиперпространства оставалось еще четыре часа. Должно случиться что-то чрезвычайное, чтобы меня разбудили посреди ночи.

– Капитан слушает, – сказал я, натягивая комбинезон. На экране появилось лицо Редрака.

– Мы засекли дрейфующий корабль.

– Ну и что с того?

– Корабль подает сигналы бедствия во всех диапазонах.

– Он в обычном пространстве?

– Да.

– Действуй по уставу.

Я быстро прошел через каюты, взглянул на Даньку – тот мирно спал в моей спальне, в ногах у него свернулся клубочком Трофей. За трое суток полета «котенок» вымахал до размеров пуделя, ничуть не утратив при этом игривости.

Пока лифт поднимал меня в рубку, я торопливо пролистал книжечку полетного устава, свод правил, единых для всех кораблей галактики. Мы были обязаны прийти на помощь – если только не видели убедительных признаков ловушки. В первом же космопорте, где мы сядем, контролеры проверят записи нашего «черного ящика», имеющего прямой выход к компьютеру и невообразимое количество пломб. Если будет обнаружено нарушение, да еще такое, как неоказание помощи терпящим бедствие, нас объявят вне закона.

Говорят, пиратские корабли часто пользуются этим пунктом для перехвата идущих в гиперпространстве торговцев.

В рубке уже были и Эрнадо, и Ланс. Я кивнул им, усаживаясь в свое кресло. Внешне стандартный пульт перед ним позволял отдавать приоритетные команды, перекрывающие сигналы с любого другого пульта и отменяющие решения центрального компьютера.

– Мы будем рядом через три минуты, – сообщил Редрак. – Я запустил «мерцающий» зонд.

«Мерцающий» зонд был сложным и дорогим устройством, способным на миллисекунду выйти из гиперпространства в реальный космос, собрать информацию и вновь вернуться к кораблю.

– А что детекторы? – Мимоходом взглянув на огромный экран гиперлокатора, я отвернулся. В переплетении разноцветных линий и точек, отображающих на плоскость пятимерное пространство, мог разобраться лишь пилот высочайшего класса. Такой, как Редрак.

– Упрощение до минимума, – скомандовал Редрак. Экран мгновенно очистился, теперь на нем были лишь две точки: мерцающая зеленым – наш корабль, идущий на сверхсветовой скорости, и неподвижная красная – чужак, дрейфующий в обычном пространстве.

– Информации негусто, капитан. Корабль не маленький, сопоставим с крейсером. Защитные поля отключены, вокруг – множество мелких объектов и рассеивающееся газовое облако.

– Похоже на правду, – с сожалением сказал Эрнадо. – Картина катастрофы полная, пройти мимо нельзя.

– Сейчас вернется зонд, – предупредил Редрак.

Вспомогательные экраны вспыхнули изображением. Чернота «настоящего» космоса, разноцветная мозаика звезд… И что-то смятое, оплавленное, напоминающее исполинский цилиндр, плавно завершающийся полусферой.

– Это не западня, – дрогнувшим голосом сказал Ланс. – Это крейсер клэнийских наемников! И кто-то разнес его на кусочки! Двигательный отсек оторван, боевые палубы разрушены, жилые отсеки разгерметизированы…

– Выходим из гиперпространства, – хмуро сказал Редрак. – Не понимаю, что тут произошло, но эскадра, уничтожившая клэнийский крейсер, напрашивается на неприятности. С этими ребятами ссориться не стоит.

Пол мелко завибрировал. Наш корабль выходил в трехмерный космос и гасил скорость. Где-то в глубине машинных палуб стремительно сжимались шары гравикомпенсаторов, поглощая чудовищную энергию торможения. За несколько минут мы сбросили скорость, близкую к скорости света, – и за это придется расплачиваться неделями и месяцами полуторной перегрузки. Существовал, правда, еще один выход из положения…

Я подумал о Даньке, задыхающемся сейчас под внезапно навалившейся тяжестью, и приказал:

– Щадящий режим для капитанской каюты.

– Есть, капитан.

Индивидуальный гравикомпенсатор моей каюты включился, снижая силу тяжести вокруг до единицы. Я произнес в интерком:

– Данька, оденься и оставайся в каюте до дальнейших распоряжений.

– Скорость погашена, – сообщил Ланс. – Мы в полусотне километров от цели.

– Сколько гравикомпенсаторов было задействовано на снятие инерции?

– Тридцать два процента, капитан.

– Дать команду на их отстрел в пространство.

Редрак заколебался:

– Слишком расточительно, капитан… Треть общего запаса… Мы лишимся боевого резерва.

Я молча коснулся клавиш, отдавая команду со своего пульта. Корабль вздрогнул, перегрузка исчезла. Собравшие в себя энергию торможения черные шары компенсаторов теперь будут годами плыть в космосе, распространяя вокруг себя зону гравитационной аномалии, медленно увеличиваясь от размеров спичечной головки до полутораметровых шаров.

– Мы не можем ползать по «Терре», как пришибленные мухи, – сказал я. – Премия за спасение корабля будет достаточна, чтобы закупить новые компенсаторы.

Впрочем, возражения уже были излишни.

– Спасательная команда – Эрнадо, Редрак. Возьмите два катера, аварийные зонды, спасательные капсулы. Мы с Лансом прикроем вас с корабля.

– Надеюсь, это не понадобится, – заявил Редрак, выбираясь из кресла. – Клэнийский крейсер способен уничтожить пару-другую боевых катеров даже в таком состоянии. У него каждый метр обшивки нашпигован датчиками и излучателями.

Я кивнул. Риск был крайне велик, но, увы, неизбежен.

– Подавайте непрерывные сигналы: «Друг. Иду на помощь», – посоветовал я. – Возможно, это подействует.

Редрак вяло махнул рукой и скрылся вслед за Эрнадо в дверях лифта.

Я снова включил интерком:

– Данька, можешь подняться в рубку. Только без нашего пушистого друга, ясно?

– Планета Клэн – это маленький скалистый мирок в системе белого карлика, известного как Дьявольская Звезда, – рассказывал я Даньке то, что когда-то слышал от Эрнадо. – Температура на поверхности колеблется от минус двухсот до плюс ста шестидесяти пяти. Излучение Дьявольской Звезды убивает незащищенного человека за несколько дней. Но на Клэне есть кислород и вода, есть Храм Сеятелей, есть жизнь. Вполне соответствующая местным условиям, надо сказать… Клэнийцы гуманоиды, но диапазон условий, в которых они могут жить, немыслим. Жесткое излучение, кипящая вода, жидкий азот, ртутные испарения, пятипроцентное содержание кислорода – все это для них неприятная, но терпимая внешняя среда. Они столетиями воевали между собой и, войдя в галактическую цивилизацию, освоили лишь одну профессию – солдат-наемников.

– Крайне дорогих солдат, – вставил Ланс.

– Да. Нанять на несколько месяцев клэнийский крейсер под силу не каждой планете. К тому же у них очень четкие правила чести. Они соглашаются воевать лишь в случае, когда считают это этичным, когда их вмешательство не нарушает законов враждующих планет. Шоррэй Менхэм в свое время не смог уговорить их участвовать в захвате Тара.

– Мне кажется, дело в том, что они уважают нашу планету, – снова вмешался Ланс. – Мы веками продаем им оружие…

На обзорных экранах катера Эрнадо и Редрака кружили вокруг разрушенного исполина. Пока никаких признаков жизни клэнийский корабль не подавал.

– Чаще всего крейсера клэнийцев нанимаются в качестве патрульных целыми планетными федерациями – охранять торговые трассы, охотиться за пиратскими кораблями… Экипаж каждого крейсера – одна семья, в прямом смысле этого слова. Они дерутся до конца, даже если силы абсолютно неравны. Предать свой корабль для клэнийца немыслимо…

Я замолчал, осознав невозможную деталь: Ланс вставлял реплики в наш разговор, а разговаривали мы с Данькой на русском!

– Ланс!

Пилот смущенно отвернулся. Данька покраснел.

– Это еще что за новости? – тихо спросил я. – Заговор за спиной капитана? Мы не клэнийцы, но…

– Капитан, я не думал, что вам будет неприятно, – растерянно сказал Ланс на стандарте. – Мальчик просил научить его галактическому, но я счел это излишним. На Земле он ему не пригодится… да и не все корабельные разговоры ему следует знать. А для вас всегда будет радостно вспомнить родной язык, поговорить на нем… Мы использовали лингвенсор и церебральный гипнотранслятор, так что я теперь владею русским в том же объеме, что и Даниил.

Я набрал побольше воздуха – и выдал очень длинную фразу на родном языке. Ланс сравнялся цветом лица с Данькой.

Видимо, словарный запас бытового русского у Даньки был неплохой.

Черт побери, действительно приятно вспомнить родной язык. Даже в чем-то радостно, как выразился Ланс.

– Кто еще пользовался гипнотранслятором? – спросил я. – Эрнадо?

– Нет, он знает девятнадцать языков, его мозг и так перегружен. Редрак.

Я слепо уставился в экран. Глупо было обижаться – Ланс действовал из лучших побуждений. А Даньке, конечно же, надоело общаться только со мной. Тем более что последние дни я провел с Эрнадо в тренировочном зале, занимаясь безжалостной порчей плоскостных мечей.

И все же обида не отпускала. Данька мог и сказать мне, чем занимался с Лансом.

– Сергей…

Я повернулся к Даньке.

– Мы думали, выйдет сюрприз.

– Если я найду на корабле настоящий кожаный ремень, сюрпризы участятся, – пообещал я.

Данька без тени улыбки кивнул.

– Капитан, лучше я отсижу пару дней в карцере, – на галактическом произнес Ланс. – Моя вина гораздо больше…

– Дурак, – тоже переходя на галактический, сказал я. – Того, кто хоть пальцем тронет мальчишку, я убью на месте.

– Понимаю. Но Данька любую угрозу воспринимает всерьез. Его воспитывали… излишне строго.

Я вновь выругался, на этот раз стараясь подбирать выражения помягче. Сказал:

– У меня великолепный экипаж. Мальчишку нельзя наказывать, ему вдоволь досталось на нашей родной планете. Ты всегда готов признать своей чужую ошибку. А Редрак Шолтри умрет на месте, если его убедить, что он виновен… Идея была его?

– Да… Как вы узнали?

– Он сходит с ума от подозрительности. Редрак спокоен за свою жизнь до тех пор, пока предупреждает нас о всех мыслимых и немыслимых опасностях. А Даньку он считает вражеским агентом. Язык врага надо знать, так говорят на Земле…

Из фона послышался голос Редрака:

– Капитан, есть сигнал из жилых ярусов! Выхожу из катера, попробую попасть внутрь.

– А еще у вас говорят: легок на помине, – похвастался новыми познаниями Ланс.

Я кивнул. Произнес на русском:

– Хорошо, Редрак, валяй…

Нагнулся поближе к фону и прошептал еще пару слов.

Мы вошли в ангар, едва компрессоры заполнили его воздухом. От серебристых дисков катеров тянуло холодом, на броне выступила изморозь. Ланс расстегнул кобуру, пробормотал:

– Даже один клэниец – это уже слишком много. Так нам говорили в училище…

Люк первого из катеров раскрылся, наружу выбрался Эрнадо. Я заметил, что фиксатор меча был расстегнут: мой учитель явно подготовился к любым неожиданностям.

– Уверены, что на крейсере никого не осталось? – спросил я.

Эрнадо покачал головой:

– Жилые ярусы мы обшарили полностью. А на боевых постах и машинных палубах радиация слишком велика. Даже для них.

Редрак тоже открыл люк, но выходить не спешил. Ланс поморщился и положил руку на пистолет.

И тут появился клэниец. Он слегка пошатывался, но в общем-то выглядел неплохо для человека, шесть часов пролежавшего в полуразгерметизированном скафандре под обломками металлических переборок. Следом выбрался Редрак, прихрамывая куда больше обычного.

На первый взгляд клэниец мало чем отличался от человека. Широкоплечий, но вполне пропорционально сложенный, со светлой кожей… Последнее, впрочем, было фактором непостоянным. Цвет кожи у клэнийцев менялся в очень широких пределах, играя роль природной маскировки и одновременно защищая от солнечного излучения. Лицо было молодым, абсолютно безэмоциональным и без каких-либо шрамов или ожогов. Это, впрочем, не говорило о его малом боевом опыте или потрясающей удачливости. Просто регенерация у клэнийцев развита куда больше, чем у других народов галактики. Говорят, отсеченные ухо или палец вырастают у них заново через два-три месяца.

Окинув нас быстрым взглядом, клэниец безошибочно определил во мне старшего. Прошел по металлическим плитам ангара – его высокие ботинки на толстой подошве издавали лязгающий звук и словно прилипали к полу. Остановился в нескольких шагах, склонил голову:

– Капитан, я благодарен за то, что мой долг продлится. Вы вправе выбрать награду: деньгами, иммунитетом или служением.

Его произношение было безукоризненным, а вот смысл довольно запутан в ритуальных фразах. Еще на Таре меня злили подобные словесные обороты… Я вопросительно посмотрел на Ланса.

– Он должен что-то выполнить, иначе на его семью падет презрение родной планеты, – пояснил Ланс на русском. – А в благодарность за то, что получил возможность исполнить долг, он предлагает денежное достояние своей семьи, неприкосновенность со стороны всех клэнийцев – они никогда не поддержат ваших врагов, – или пожизненное служение после выполнения долга. Я бы выбрал вторую награду, капитан.

Клэниец с любопытством взглянул на Ланса. Конечно же, он не знал всех языков галактики. Но его, похоже, учили определять планету по фонетике произносимых слов. Вряд ли русский или любой другой земной язык входил в список изучаемых…

– Я отказываюсь от награды – спасение в космосе дело чести, – сказал я; Эрнадо за спиной клэнийца одобрительно кивнул. – Если это возможно, объясни, что случилось с твоим кораблем и в чем твой долг?

– Это один и тот же вопрос, – не колеблясь, ответил клэниец. – Корабль уничтожен в честном поединке. Мой долг – отомстить за свою семью.

– Насколько я понимаю, это теперь долг всей планеты Клэн?

– Нет. Поединок был честным – один на один, после нашего вызова. Гибель корабля – позор моей семьи. Я единственный, кто остался в живых. Если я отомщу, то смогу возродить наш род.

Ланс покачал головой, тихо сказал на стандарте:

– Поединок был честным? Вам достался хороший противник…

– Да. Слишком хороший, – безучастно ответил клэниец.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Клэн.

Все верно. Для чужаков он может носить лишь два имени – своей семьи или своей планеты. Семья опозорена, ее имя не должно звучать, пока не свершится возмездие. А если последний оставшийся в живых не отомстит за семью – ее имя исчезнет навсегда.

– Как случилось, что крейсер с планеты Клэн был уничтожен в поединке один на один? – продолжал я расспросы.

– В этом нет тайны. Мы несли патрульную службу по контракту с тройственным союзом вольных миров. Восемь часов назад наблюдатели обнаружили в гиперпространстве корабль, идущий без позывных. Мы вынудили его выйти в открытое пространство и потребовали досмотра…

– Досмотр – крайняя мера, – задумчиво сказал Ланс. – Только из-за того, что корабль шел без позывных?

Клэн словно и не слышал его слов.

– …После того как корабль отказался принять десантную группу, мы открыли предупредительный огонь. Бой был честным, но мы проиграли.

– Корабль, с которым вы сражались, был рейдером одиночного класса в противолазерной броне? – Я выпалил эти слова, уже не сомневаясь в ответе.

Клэн вздрогнул:

– Да. Откуда вам известно о Белом Рейдере?

– Это и наш враг, – твердо ответил я. – У нас с ним свои счеты. Рейдер дал какую-либо информацию о себе перед боем?

Кожа клэнийца медленно темнела. Он буравил меня холодным, почти нечеловеческим взглядом, словно решая, не вцепиться ли в горло. Рука Эрнадо окаменела на рукояти меча.

– Я принц планеты Тар, – быстро представился я. – У меня нет причин лгать тебе. Белый Рейдер – наш враг.

Клэн пристально посмотрел мне в лицо:

– Да, принц. Я узнал вас и верю вашим словам. Человек, убивший на дуэли Шоррэя, не станет лгать без необходимости.

Интересная мысль, ничего не скажешь…

– Рейдер отказался от досмотра под предлогом того, что принадлежит секте Потомков Сеятелей и выше подозрений.

Редрак вздохнул:

– Этого нам только не хватало! Кучка религиозных фанатиков, завладевшая сверхкораблем…

Я знал о секте Потомков достаточно, чтобы мне стало не по себе.

– Клэн, – почти умоляюще произнес я. – Твой враг – это и наш враг. Почему вы требовали досмотра корабля сектантов?

Он молчал так долго, что я уже перестал надеяться на ответ.

– В излучении Рейдера, идущего в гиперпространстве, наши детекторы обнаружили спектр кварковой бомбы.

Я почувствовал страх. Дикий, беспредельный страх человека, у которого уходит из-под ног Земля. Земля с большой буквы, не просто почва, не песок и глина чужих миров, не сталь корабельного пола – а целая планета.

Земля.

Кварковая бомба использовалась для одной-единственной цели. И применяли ее лишь дважды, после чего самые воинственные миры галактики присоединились к договору о запрещении такого оружия.

Кварковая бомба уничтожала целую планету. Защиты от нее не существовало.

Часть вторая

Схедмон

1. Потомки Сеятелей

Космопорт Рейсвэя не отличался оживленностью. Кроме нас на нем находилась лишь пара неуклюжих грузовых звездолетов, окруженных непрерывно подъезжающими транспортерами, и патрульный кораблик, достаточно современный, но не слишком хорошо вооруженный. Он встретил нас на выходе из гиперпространства и эскортировал до планеты – символическая охрана, дань традиции и самолюбию молодой колонии.

Я сидел в своей каюте перед широким панорамным окном, которое на самом деле не было ни окном, ни телеэкраном. Тонкая ниточка световодов шла к нему от установленного на броне корабля объектива, проецируя на тончайшую стеклянную пленку усиленное фотоумножителями изображение.

Снаружи была ночь. Ночь без тьмы, изгнанной лучами прожекторов и отсветами двух десятков больших и крошечных лун. Волшебная ночь красивой, малонаселенной планеты, в столице которой не насчитывалось и ста тысяч жителей, планеты, покрытой лесами и цепочками прозрачных озер. Здесь был Храм Сеятелей и со временем могла развиться разумная жизнь. Но на планету пришли колонисты древних, задыхающихся от перенаселения миров, и местная жизнь уже никогда не поднимется к высотам разума.

Аборт в космическом масштабе – вот что такое колонизация планеты, не имеющей разумной жизни.

Но сделки здесь совершали честно. Вчера, после того как последний инкубатор с зародышами был проверен и под надежной охраной увезен с корабля, на наш счет в торговом банке Схедмона немедленно перевели всю обусловленную сумму. Власти планеты знали, за что платят. Уже через год каждая женщина получит на воспитание пятерых здоровых, крепких малышей. А лет через пятнадцать-двадцать удвоившееся население планеты будет на девяносто процентов состоять из молодежи. И сможет наконец-то приступить к преображению своего мира.

Жаль только, что он при этом утратит большую часть своей красоты…

Данька осторожно заглянул в открытую дверь:

– Можно?

Я кивнул:

– Тоже не спится, Данька?

– Ни капельки.

– Так всегда, когда корабельное время не совпадает с планетарным. Днем ходим как сонные мухи, а ночью глотаем снотворное. Дать тебе таблетку?

– Нет, не надо.

Данька удобно устроился в соседнем кресле, с любопытством разглядывая компьютерный терминал.

– Сергей, а мне можно научиться работать на этой машине? У нас в школе стояли «Атари», я чуть-чуть умею программировать.

– Можно. Этот компьютер управляется как угодно, даже голосом. Важно лишь четко давать задания и иногда подсказывать оптимальные пути решения…

В окне показалась длинная тяжелая машина на гусеничном ходу, подползающая к нашему кораблю.

– Привезли гравикомпенсаторы, – пояснил я. – К утру экипаж установит их, и можно будет стартовать.

– А нам не надо помогать? То есть, я хотел сказать, мне…

Данька явно смутился.

– Думаю, не стоит. Ни ты, ни я не разбираемся в местной технике так, как это требуется для монтажных работ. Наши ребята справятся быстрее, если не лезть им под руку.

– Обидно быть неумехой, – серьезно сказал Данька.

– Еще обиднее быть помехой, – ответил я.

С минуту мы молчали. Данька, похоже, опасался, что задел меня.

– Хочешь искупаться? – неожиданно для самого себя спросил я.

– Что?

– Искупаться. В инопланетном озере. При свете двадцати лун. Возьмем боевой катер, слетаем туда на пару часов, а потом вернемся и ляжем спать. Ну как?

В глазах Даньки вспыхнул дикий восторг. Восторг мальчишки, никогда не бывавшего в Диснейленде, раз в год ездившего к обидно близкому Черному морю, а из «заграницы» повидавшего лишь независимую Украину.

– Я сейчас! – крикнул он, пулей вылетая из кресла. – Только Трофея позову, ладно?

Озеро было маленьким, круглым как блюдце, а вода теплой и неправдоподобно чистой. Сотни километров от столицы вполне хватило, чтобы единственным напоминанием о цивилизации стал наш катер на берегу.

Я давно уже выбрался из воды и валялся на теплой термоподстилке, а Данька все еще плескался на мелкоте. Трофей, жалобно повизгивая, бегал вдоль берега. Невозможная помесь кошки и собаки – с голосом и преданностью пса, но с кошачьей внешностью и отвращением к воде…

Десятка полтора крупных и штук пять маленьких лун, разукрасивших ночное небо, давали света чуть больше, чем на Земле в полнолуние. Но этот свет был соткан из нескольких цветов: лимонно-желтого большой луны, оранжево-красного – средних лун, синевато-белого – маленьких, неправильной формы ледяных астероидов, кружащих по низким орбитам.

Когда один спутник планеты закрывал другой – а это за последний час случилось дважды, – местность вокруг преображалась как по волшебству. Лес становился то таинственно-мрачным, темным, то словно наполнялся собственным светом, делался прозрачным и мирным. Вода в озере мерцала голубизной и отливала янтарем, отзываясь на причуды лунного сияния.

Я лежал, потягивая прямо из бутылки сладкое местное вино, и думал о том, что Рейсвэй мог бы стать великолепным курортом. Сюда стремились бы все – от подданных короны Тара до угрюмых клэнийцев и улыбчивых пэлийских вампиров. Как ни странно, понятие идеальной красоты одинаково почти на всех планетах…

Только какой курорт может существовать на окраинном мире, окруженном воинственными соседями? Чтобы выжить, любая планета в галактике стремится вооружиться до зубов. Здесь построят космодромы и ракетные базы, станции слежения и военные заводы. И лишь попутно сохранят заповедники, где под светом лун, превращенных в орбитальные крепости, станут отдыхать жители дружественных планет…

Отличную шутку сыграли с галактикой Сеятели, великая цивилизация воинов и творцов жизни. Они исчезли – то ли встретив превосходящую силу, то ли исчерпав в бесконечных войнах и дуэлях свой жизненный потенциал. Но память о них обрела бессмертие – в генах созданных ими народов, в неуничтожимых твердынях Храмов, в невесть откуда берущихся легендах, в раздробленных на микронную пыль планетах и погашенных звездах, бывших миллионы лет назад ареной галактических битв. Дрейфуют в космосе опустевшие корабли Сеятелей, и бережно изучаются жалкие остатки их оружия. Война оставлена нам в наследство великими творцами жизни; война, и смерть, и желание превзойти исчезнувшую расу.

Сеятели стали богами галактики, пусть и не все понимают это.

А жестоким богам не читают добрых молитв.

– Данька, выбирайся на сушу! – позвал я. – Плавники у тебя все равно не отрастут, а простуду заработаешь!

Данька пошел к берегу, звонко шлепая по воде. Остановился на секунду, с восхищением глядя, как мгновенно высыхают плавки из гидрофобной ткани. Спросил:

– Сергей, а можно будет мне взять на Землю…

– Можно, – великодушно согласился я. – Трусы взять можно. Такая синтетика есть и на Земле.

Данька кивнул и погладил трущегося об ноги Трофея. Безнадежно сказал:

– А его нельзя, конечно.

Я промолчал. К сожалению, ни Мичурин, ни его последователи не научились скрещивать собак с кошками.

– Ты знаешь, что подрос за эти две недели?

– Правда?

– На корабле гравитация немного ниже земной. Организм в твоем возрасте реагирует на это очень быстро. Позвоночник распрямляется, костная ткань вытягивается…

А еще росту помогает полноценное питание. Только Даньке это объяснять не обязательно.

Мальчишка лег рядом со мной, подложил руки под голову. Задумчиво сказал, глядя на разноцветный лунный хоровод в небе:

– Я раньше думал, такое только в кино бывает… или во сне. А у меня получились такие каникулы, что теперь фантастику смотреть будет противно. Спасибо, Сергей.

– За каникулы?

– Да.

– Боюсь, они могут затянуться, Данька.

– Я не против… А почему?

– Из-за людей, которые называют себя Потомками Сеятелей.

– Это те, которые победили крейсер Клэна?

– Да.

Не знаю, почему меня потянуло на откровенность. Наверное, Данька был для меня в первую очередь землянином, самым близким в галактике человеком, и только потом – ребенком, мальчишкой «среднего школьного возраста», для которого полеты на межзвездном корабле от планеты к планете лишь увлекательные каникулы. И как землянин он должен знать то, что не следовало говорить ребенку.

– Секта Потомков Сеятелей стара как мир. На каждой планете религия обожествляла Храмы и их создателей. И даже когда люди понимали наконец, что Сеятели были всего лишь очень развитым народом, оставались фанатики, ищущие высший смысл в их поступках. Чаще всего смысл находили в том, что Сеятели не исчезли бесследно, а просто удалились куда-то: в другую галактику, в иное измерение, откуда продолжают наблюдать за созданной ими жизнью. Возникла вера в то, что людям необходимо совершить какой-то особый ритуальный поступок, выдержать загадочное испытание, чтобы стать достойными своих богов. Тогда они вернутся… и все в мире изменится, все станет хорошо.

– Это от Сеятелей станет хорошо? Они же только и умели, что воевать!

– Правильно. Значит, и испытание должно быть соответствующим. Надо уничтожить какого-то врага, не добитого Сеятелями, и доказать свою верность им. Врагов таких находили много… особенно вначале. Примитивная нечеловеческая жизнь или слишком уж удачливый завоеватель-человек – все годилось. Ведь настоящих противников еще сами Сеятели истребили полностью. Ну а потом это надоело. Перебили разумных рептилий на Алге, загнали в резервации пернатых цэ-трэсов, едва взявших в рукокрылья каменные топоры. Пэлийцев и еще пару народов отделали так, что они тысячи лет прозябали на своих планетах, даже не высовываясь за пределы атмосферы… А Сеятели, конечно же, и не думали объявляться. Секта почти угасла. Но у тех, кто в ней остался, есть еще одна кандидатура на роль врага. Проклятая планета, планета, которой нет… Земля. Не зря же Сеятели не поставили на ней Храма. Намекали, выходит, – вот они, неполноценные, наши и ваши враги. Найдите, уничтожьте, покорите – вот в чем испытание.

Данька вздрогнул, прижался ко мне. Спросил:

– И они ищут?

– Искали, потом бросили. Секта совсем пришла в упадок, ее идеи никого не вдохновляли. Повоевать можно было и между собой, а не гоняться за отсталой планетой, которая и в космос тогда еще не вышла. А вот сейчас, похоже, ищут. На корабле, способном уничтожить целую эскадру. И с кварковой бомбой, которая может превратить Землю в облако пыли.

Данька сжал мою руку:

– Мы им должны помешать, правда? Найти их корабль и разнести на кусочки!

– Я попробую, Данька. Мы попробуем. Пока над Землей опасность – я тебя туда не отпущу. Шансов справиться с Белым Рейдером у нас мало – но возвращаться на Землю еще опаснее.

Отбросив в сторону пустую бутылку, я с горечью произнес:

– Вот так все получилось, Данька. Я отправился сражаться за свою любовь – а оказалось, что должен драться за свою планету. Все переплелось, запуталось. Друзья – Эрнадо, Ланс. Бывший враг – Редрак. Случайный союзник – Клэн. И ты.

– А я кто?

– Ты? – Я рассмеялся: – Больше чем друг, это уж точно. Я сражаюсь теперь за нашу планету, за Землю. Значит, и за тебя тоже.

Белый Рейдер порядочно просчитался, подбросив мне Даньку. Ностальгия может сломать… А может заставить идти до конца.

– Сергей, но ты же начал искать Землю, просто чтобы доказать принцессе, что наша планета не хуже других. Ведь ты не стал бы возвращаться домой, поженись вы с принцессой?!

– Наверно.

– А если принцесса вдруг полюбит тебя? И скажет, что никакую Землю искать не надо? Ты вернешься к ней и перестанешь преследовать корабль Потомков Сеятелей?

– Она такого не скажет, Данька.

– А если все-таки…

Я помолчал, глядя на разноцветный лунный узор в небе.

– Данька, не знаю, для твоего ли возраста то, что я скажу. Но постарайся понять. Я стал искать Землю не просто чтобы доказать принцессе свою полноценность. И даже не потому, что это мой долг перед родиной. Я слишком долго был игрушечным лордом, ритуальным женихом, марионеткой в чужой игре. Даже став принцем, я не почувствовал себя настоящим. Моя победа над Шоррэем – результат случайности плюс помощь друзей и удача. Я должен совершить что-то свое, неподдельное, выбранное мною самим. Доказать, что стою большего, чем мне отведено. Лишь тогда я достоин своей любви, достоин быть принцем. Когда-то я сказал, что любовь стоит жизни. И лишь потом понял, что правильно и обратное: жизнь должна стоить любви… Не слишком я заморочил тебе голову?

– Нет, я понял. Ты думаешь, что недостоин принцессы?

– Да. Она отвергла меня из-за глупого предрассудка, но есть причина гораздо серьезнее. Пусть даже она понятна лишь мне…

Я встал и направился к катеру.

– Пойдем, Данька. Спать иногда необходимо.

Мальчишка поднял с земли термоподстилку, встряхнул.

Убежденно произнес:

– Нет, я ни в кого влюбляться не буду. От этого одни неприятности. Доказывать что-то, переживать…

– Правильно, – усмехнулся я, забираясь в люк. – Я тоже так думал в твоем возрасте. Обидно, что с годами мы глупеем и забываем свои гениальные решения.

2. Работа для клэнийца

Воспоминания – коварная вещь. Они могут дремать годами – но стоит их затронуть, и память принимается усердно подбрасывать все, что стараешься забыть.

Я не хотел вспоминать Тар. Его равнины и горы, императорский дворец и безмолвную громаду Храма над выжженными скалами. Легче забыть, чем страдать, лучше жить настоящим, чем прошлым, у которого нет будущего.

Принцесса, вложившая в мою ладонь обручальное кольцо в ночном парке на Земле, – куда более приятное воспоминание, чем девушка, логично объясняющая, почему она не может меня полюбить даже после подвига, совершенного для ее родной планеты Тар.

Я был один в полутьме центральной рубки корабля. «Срединная вахта», самая легкая из всех, – тот промежуток времени, когда звездолет идет в гиперпространстве и не нуждается в коррекциях курса.

Я – капитан, которому можно доверить лишь самую легкую вахту. Смешно и стыдно… Доказывая Даньке, что мне необходимо совершить поступок, поднимающий меня над ролью «игрушечного» принца, я верил в свои слова. Но не превратился ли я в игрушечного капитана, за которого все делают друзья?

Ланс взял на себя пилотирование подаренного мне принцессой корабля, Эрнадо подсказал, что гораздо полезнее искать и допрашивать пиратов и мятежников, космических авантюристов, вышедших в отставку разведчиков, чем прочесывать неизученные районы космоса. Редрак указал след: человека, побывавшего на Земле.

А я лишь руковожу. «Не отступать и не сдаваться». Лететь на ту или иную планету – причем выбранную зачастую лишь из-за благозвучности названия.

Я действительно верил, что смогу отыскать Землю и у принцессы не останется оснований отказывать мне в браке. Но неужели же нет других возможностей завоевать ее любовь?!

Два-три месяца в роли героя планеты, временного «мужа» – не такой уж малый срок. Вполне достаточный, чтобы склонить симпатии населения на свою сторону, уменьшить неприязнь к планете, «которой нет». И гораздо больший, чем требуется для покорения сердца девушки, разочаровавшейся в прежнем возлюбленном и спасенной симпатичным ей когда-то человеком…

Трудный путь к цели выбираешь лишь тогда, когда легкий кажется оскорблением мечты. Или когда сам путь важнее результата. Хочется верить, что мной двигало первое.

…Дверь в рубку открылась, предупреждающе пискнув. Мягким, неслышным шагом вошел Эрнадо.

– Нечем заняться, – сообщил он. – Я побуду в рубке до конца вашей вахты, капитан.

– Я способен отдежурить самостоятельно.

– Как угодно. – Эрнадо остановился возле кресла навигатора, которое обычно занимал. Цепким взглядом окинул приборы. – Мне действительно нечего делать.

– Садись, – буркнул я. В конце концов, мои комплексы касались только меня…

– Спасибо, – без тени иронии ответил Эрнадо.

Некоторое время мы молчали. Эрнадо задумчиво посмотрел на экран контроля гиперпространственных генераторов. Я перехватил его взгляд и торопливо переключил режимы – давно пора. Черт глазастый…

– Ты давно связывался с Таром? – спросил я.

– Дней пять назад, после того как мы подобрали Клэна.

– Как там дела?

– Нормально. – В голосе Эрнадо, казалось, скользнула ирония. – Тар заключил договор о дружбе, торговле и…

– Хронику по информсети я тоже просматриваю, – оборвал я его. – Ты наверняка болтал с приятелями-десантниками. Расскажи пару сплетен.

– Распространение слухов, порочащих правящий императорский дом, – начал Эрнадо, – карается двумя годами каторги, а если таковые слухи…

– Брось. Я принц. Я разрешаю.

– Говорят, что недавно принцесса неофициально встречалась с Праттером, своим давним знакомым, известным гонщиком в классе легких гиперпространственных яхт. Встреча прошла в дружеской обстановке и завершилась через полчаса, после чего Праттер отправился на космодром и покинул планету.

– Спасибо, Эрнадо. Что еще?

– Военно-космический флот пополнен тремя кораблями среднего класса. Два из них отправлены на поиск императора и императрицы. Неофициальное указание принцессы – собирать информацию о планете Земля.

– Дальше.

– На приеме по случаю двухлетней годовщины изгнания гиарских агрессоров принцесса высоко оценила роль принца Сергея с планеты, которой нет, его мастерство и хладнокровие в поединке с Шоррэем Менхэмом.

– Эрнадо, если бы ты был поваром, то пересластил бы все блюда.

– Возможно. Скажи, Серж, тебе не приходила мысль не ограничивать переписку с принцессой отправкой поздравлений по торжественным датам?

– Нет, не приходила, – сухо ответил я. – Так же как и принцессе.

На пульте заверещал таймер. Я коснулся клавиатуры, переключая управление.

– Капитан вахту сдал. Прямого пути.

– Навигатор вахту принял. Курс верен, замечаний нет.

Эрнадо поудобней устроился в кресле, запустил тест-программу проверки систем корабля. Достал из кармана комбинезона гибкий пластиковый листок:

– Взгляни. Новое увлечение кадета.

Это было обычное фото-трехмерка. Эрнадо и Клэн с плоскостными мечами в руках, стоящие в боевых стойках в тренировочном зале. Судя по напряженным фигурам, фехтовали они при гравитации в полторы-две единицы.

– Неплохо, – сказал я. – Хорошая композиция, и момент схвачен очень удачно… Кто победил?

– Клэн, – нехотя ответил Эрнадо. – Он знает массу оригинальных приемов… Мальчик просил Ланса показать ему фотографию Храма и был очень удивлен отказом.

– Объяснили ему причину?

– Да. Он умеет задавать интересные вопросы.

Голос Эрнадо вдруг неуловимо изменился.

– Капитан, разрешите связаться с космопортом назначения?

– Со Схедмоном? Зачем?

– Дать заказ на подготовку гипертуннеля к Земле. Мы сможем отправить мальчика домой через несколько часов после посадки.

Я присел на корточки перед пультом, взглянул в лицо Эрнадо поверх мерцания индикаторных панелей. Оно было, как всегда, невозмутимо, лишь глаза стали еще холоднее и невыразительнее, чем обычно. Но в этом, наверное, повинен синеватый отсвет включенных экранов.

– Эрнадо, ты понимаешь, что означает кварковая бомба на рейдере сектантов?

– Разумеется. Они хотят уничтожить Землю.

– И ты предлагаешь отправить мальчишку на планету, которая в любой момент может превратиться в облако пыли?

– Да. У них ничего не выйдет. Иначе сектанты давно уничтожили бы планету, переправив бомбу через гипертуннель. На нашем корабле мальчик в большей опасности. Следует отправить его на Землю.

– Эрнадо, опомнись, – тихо сказал я. – Ты несешь чушь. Если это твое окончательное мнение, то лучше закажи гипертуннель до Тара. Принцесса навесит тебе погоны покруче.

Эрнадо вздрогнул и опустил глаза. Произнес неожиданно растерянным голосом:

– Извини, Сергей… Я не подумал. Но мне кажется… казалось, что это необходимо.

– Вредное влияние Редрака, – попытался я улыбнуться. – Может, прислать тебе на смену Ланса? Потренируемся на мечах или отдохнешь?

– Нет, Серж. Спасибо, я в полном порядке. Это моя вахта. Я пожал плечами и вышел из рубки.

Когда Данька попросил Ланса показать ему фотографию Храма, он действительно задал очень интересный вопрос.

Фотографий Храма в природе не существовало. Равно как и видеопленок, кристаллографии и кинофильмов. Храм не позволял фиксировать себя ни на одном из существующих носителей информации. Природа этого оставалась загадкой – одной из миллионов загадок Храмов.

В лучшем случае место Храма на фотографии занимало расплывчатое пятно. В худшем – засвечивалась вся пленка. Магнитные носители просто стирались, прочнейшие кристаллы оптической записи разрушались. Храмы словно считали себя нефотогеничными и упорно препятствовали любым попыткам запечатления. Тем планетам, где Храмы до сих пор оставались предметом поклонения, приходилось довольствоваться картинами многочисленных художников, избравших темой своего творчества огромные зеркально-черные шары. Надо признать, выглядели эти своеобразные иконы весьма впечатляюще – причем некоторые по точности немногим уступали фотографиям.

Я вспомнил, что на Схедмоне было что-то вроде музея, посвященного Храмам, и решил непременно выкроить полдня, чтобы показать его Даньке. В музее наверняка великолепная картинная галерея… А потом можно будет пройтись к Храму Схедмона.

Приняв душ и повалявшись полчаса на койке, я выбрался из каюты. Дремлющий в кресле Трофей проводил меня взглядом прищуренных желтых глаз и вопросительно тявкнул.

Странный зверь оказался потрясающе смышленым. Это еще больше увеличивало мою неприязнь к пэлийцам – если только ей было куда увеличиваться.

Войдя в лифт, я ткнул кнопку с номером тренировочного зала. Обычно это самое оживленное место на военных кораблях, но мой экипаж был настолько малочислен, что я надеялся позаниматься с мечом в гордом одиночестве…

Надежды не сбылись. Посредине маленького круглого зала стоял Клэн и лениво отмахивался мечом от Ланса и Редрака. Клинки у обоих пилотов были уже порядком укорочены. В сторонке лежал на полу Данька, крутя в руках маленький фотоаппарат. Он явно решил заснять бой в необычном ракурсе.

При моем появлении тренировка прекратилась. Пилоты отправились к стойке с оружием – менять мечи, Данька вскочил с пола, навел на меня объектив и сфотографировал прежде, чем я успел согнать с лица недовольное выражение. Клэн остался стоять, опустив меч. Я заметил, что кожа у него приобрела легкий оранжевый оттенок – как у стен тренировочного зала.

– Ты хорошо дерешься, – сказал я.

Клэн кивнул:

– Я специализировался в ближнем бою. Ничего лучше одноатомного меча для схватки в нейтрализующем поле не придумано.

– А плоскостные диски? – ревниво спросил я.

– Оружие против толпы. Шоррэй Менхэм доказал, что настоящему профессионалу они не страшны.

Я не стал спорить. У Шоррэя была нечеловеческая реакция, он мог уклониться от летящих дисков, а для меня это навсегда останется недоступным. Но кто знает, какую скорость движения в бою считают нормальной клэнийцы…

– Прошу капитана о спарринге, – продолжил Клэн.

– Не думаю, что окажусь интересным соперником, – с долей сожаления ответил я. – Уровень подготовки у меня, Ланса и Эрнадо примерно равный. У Эрнадо наверняка даже повыше.

Клэн слегка улыбнулся – первый раз за все время на корабле. И сказал:

– Я видел ваш бой с Шоррэем. Это пример, когда предельное мастерство встретилось с запредельным. Запись поединка показывают на всех циклах обучения в клэнийских школах. Усыпление бдительности соперника, использование его атаки для подгонки величины собственного меча, предугадывание решающего удара, уклонение в момент неизбежности удара, вспарывающий выпад в падении, использование режима непрерывной заточки меча для преодоления защиты комбинезона, общая этика поединка…

У меня едва не отвисла челюсть. Мой отчаянный, безнадежный, выигранный лишь благодаря темпоральной гранате Сеятелей поединок считается классикой боя на плоскостных мечах! Его изучают на самой воинственной планете галактики!

Хорошо хоть Данька не понимает стандартный галактический. Я всегда боялся стать ложным кумиром, а после уверенной тирады клэнийца это было бы неизбежным. Чего доброго, Данька решит, что искусство владения одноатомником – врожденный талант всех землян. Включая и его самого.

– Боюсь, Клэн, что тот поединок нетипичен. Я действовал интуитивно.

– Разумеется. Любой настоящий бой ведется интуитивно. Иначе он превратится в ремесло.

Последнее слово прозвучало так презрительно, как мог сказать лишь клэниец – с его сотнями поколений предков, не занимавшихся ничем, кроме войны. Я почувствовал, что одиночка с погибшего корабля мгновенно стал мне симпатичнее. Несмотря на жаропрочную хамелеонскую кожу и удивительное равнодушие к смерти своей огромной семьи.

Люблю искусство и ненавижу ремесленничество.

Не важно, что делает человек – кладет кирпичи в стену дома или пишет музыку. Выбор между искусством и ремеслом всегда зависит от той степени интуиции, непредсказуемости, чувства, которую вкладываешь в свое дело.

– И все же лучше я понаблюдаю за твоим спаррингом с Лансом и Редраком. Сейчас это будет полезнее.

Клэн кивнул:

– Я постараюсь показать все основные приемы нашей школы боя на одноатомниках.

– Ты еще не решил, что предпримешь на Схедмоне? – поинтересовался я.

– У меня два пути. – Клэн не глядя вогнал меч в ножны. – Либо купить корабль и нанять команду для охоты за Белым Рейдером – состояние нашей семьи позволяет это. Либо просить вас о временном контракте – я могу выполнять на корабле любую работу. Сейчас я предпочел бы второй вариант.

– Почему? Мы ищем Землю, мою родную планету, а лишь потом Белый Рейдер.

– Ваши пути пересекутся, – твердо сказал Клэн. – Я знаю.

– Мне бы твою уверенность…

– Даже два солнца светят в одном небе, – ответил Клэн схедмонской пословицей.

– Хорошо. Надеюсь, тебе не придется жалеть о своем выборе.

Я кивнул подошедшему Лансу:

– Внеси Клэна в список экипажа. Временный контракт, со всеми необходимыми формальностями… На любую свободную должность, которую он выберет. Потом дашь на подпись.

Редрак вздохнул. Список лиц, подлежащих его охране, неумолимо расширялся. То, что клэниец мог постоять за себя лучше любого из нас, роли не играло.

3. Плата за молчание

Мы садились на космодром Схедмона вручную. Это было чем-то вроде высшего пилотского шика – сажать корабль самим, когда на планете имелся новейший космопорт со всеми системами автопосадки, от дистанционного управления и ракетных буксиров до экспериментальных устройств принудительного спуска в гравитационном луче.

Если обычная посадка на полупустом космодроме или просторах незаселенной планеты представляет несложную задачу даже для начинающего пилота, главное – иметь запас свободного хода, то посадка на бетонном пятачке, лишь в два с половиной раза превышающем диаметр корабля, – серьезное испытание и для мастера. Несмотря на чуть меньшую обычной гравитацию.

Маневрированием управлял Редрак. Он сидел в глухом черном шлеме, закрывающем все лицо, – сейчас у него не было времени на многочисленные пульты и экраны. Самая важная информация проецировалась на внутреннюю поверхность шлема и повторялась речевым синтезатором в наушниках. Из пилотажного пульта были выдвинуты дополнительные консоли, покрытые сотнями сенсоров прямого управления двигателями. В обычных условиях они не использовались – любая их команда могла быть продублирована нажатием нескольких клавиш основного пульта. Но сейчас Редрак управлял двигателями вслепую, касаясь сенсоров отработанными за многие годы движениями, – так играет пианист, не глядя на инструмент.

Задача Ланса была чуть проще. Он контролировал работу главного реактора и двигателей, подачу топлива и охлаждение дюз – какие бы сумасшедшие нагрузки ни выжимал из корабля Редрак, резерв хода не должен теряться.

Клэн почти лежал, его кресло было максимально опущено, и он видел сразу все экраны – начиная с главного, занимающего половину потолка, и кончая видеокубом с оптической картинкой, светящимся над его правой рукой. Должность, которую предпочел для себя Клэн, называлась довольно заумно – пилотажный тактик – и была из разряда тех излишеств, которые в определенных ситуациях переходят в ранг жесткой необходимости. Фактически клэниец управлял всеми маневрами корабля в критические моменты полета.

– А-три, – негромко сказал Клэн. – Пауза. Пауза. В-четыре. Пауза. Зависаем. Еще. А-один, едва-едва…

Команды, отдаваемые Клэном, походили на бред пьяного шахматиста. Наверное, не только для меня, но и для Ланса бессистемное чередование номеров маневренных двигателей и абсолютно вольных по форме советов было невыполнимым и малопонятным. Но Редрак Шолтри действительно оказался пилотом экстра-класса. Это чувствовалось по голосу Клэна – вначале чуть настороженному, неторопливому, а теперь уверенному и быстрому.

Эрнадо, занимающий не слишком-то сложную должность навигатора, пока скучал. Его работа начнется лишь в том случае, если Редрак решит поднять корабль за пределы атмосферы и зайти на посадку повторно. Случай скорее гипотетический.

И только два человека на корабле были сейчас абсолютно лишними. Я и Данька. Капитан и юнга. Не важно, что пульт, за который посадили мальчишку, был втайне от него отключен от линии активного управления, а мой, капитанский, мог отменить любой приказ Редрака или Клэна. Я все равно не собирался вмешиваться и демонстрировать экипажу свои школярские познания.

– Д-четыре, – диктовал Клэн. – Д-пять, д-шесть дважды. Д-семь! Хорошо, мы ушли… Пауза. Гасим до нуля…

Оставаясь неслышимым для остальных, я негромко объяснял Даньке смысл происходящего. Хоть на это моих знаний хватало.

– Сейчас экипаж работает по боевому пилотажному расписанию. Есть еще боевое-боевое, или дуэльное. Тогда мы с тобой и все не занятые в маневрировании – то есть Эрнадо и Ланс – контролировали бы системы защиты и нападения. Основы космического боя знаешь?

– Ага, Редрак объяснял. – Голос Даньки в канале двусторонней связи дрожал от возбуждения. – Сер… Капитан, а на этом экране, в центре пульта, вид сверху?

– Да. Главный экран сейчас показывает космодром с высоты нашего полета. Это чуть меньше трех километров. Площадка, на которую мы садимся, обведена красным пунктиром.

– Посадочные огни?

– Нет, просто подсказка корабельного компьютера. Световые маяки существуют, но на практике не используются.

– Здесь столько кораблей… Если Редрак ошибется, мы можем в них врезаться?

– Только не на этом космодроме. Нас перехватят гравитационным лучом и посадят на отведенное место. Дело кончится небольшим штрафом… и огромным позором.

На минуту Данька замолчал, разглядывая силуэты кораблей, заполняющих огромное, медленно приближающееся поле. Шары и сигары, конусы и цилиндры, диски и пирамиды. Корабли разных планет всех существующих классов – от легких спортивных яхт до боевых крейсеров; расстояние и воздушная дымка сглаживали детали, и корабли казались набором наглядных пособий по стереометрии, в шахматном порядке разложенных на столе. Космопорт Схедмона был одним из самых больших в галактике – планета служила перевалочным пунктом между сырьевыми колониями, не имеющими Храмов, и основными мирами. Здесь корабли заправлялись и ремонтировались, а экипажи получали отдых перед полетом в гиперпространстве напрямую: от Храма Схедмона на сигнал Храма своей планеты.

Кроме того, Схедмон с незапамятных времен являлся торговым и культурным центром этого сектора галактики.

А еще, говоря откровенно, все окрестности космопорта представляли собой знаменитый притон, предлагавший развлечения на любой вкус…

– Капитан, а не проще было бы садиться по гравитационному лучу? Нам не пришлось бы так маневрировать.

– Данька, ты когда-нибудь ездил на велосипеде без рук или с закрытыми глазами?

– Ездил, – с заметной гордостью ответил мальчишка.

– А зачем? Проще было бы держаться за руль и смотреть на дорогу.

– Понятно…

Клэн продолжал бубнить свои буквенно-цифровые комбинации в очень быстром темпе и уже без всяких добавлений. Корабль завис метрах в пятидесяти над посадочной площадкой.

– Ноль-ноль, маневровые стоп, тяга минус ноль два. Тангаж ноль, отклонение ноль… тяга минус четыре… Стоим. Минус пять… Пять, а не четыре! Стоим… Опоры. Гравикомпенсация. Минус десять! Стоп двигателям, идем на резерве… Дистанция плюс один, касание…

Корабль слегка качнулся, опустившись на поле.

Редрак медленно стянул черный шлем, дополнительные консоли его пульта с тихим гудением отъехали в сторону. Огоньки на панелях замерцали желтым и зеленым. Лицо Редрака показалось мне почти незнакомым – на нем не осталось и следа прежней недоверчивой напряженности. Лишь гордость – полноправная гордость человека, сделавшего почти невозможное.

– Мы сели один в один, – удовлетворенно сообщил он. – Отклонение в пределах сантиметра!

Клэн кивнул и привстал из своего кресла, протягивая Редраку руку. Пилот не колеблясь пожал ее. Судя по всему, на их планетах обычаи вполне земные.

– Ты пилот, – просто сказал Клэн.

– Ты тактик, – ответил Редрак.

Я задумчиво смотрел на них. Передо мной словно открывалось что-то новое, непривычное. Никогда бы не подумал, что клэнийца может обрадовать что-нибудь, кроме военной победы, а Редрак способен переступить через вколоченную гипнокодированием подозрительность.

Оказывается, возможно все.

Даже для Клэна жизнь не сводится к бесконечному поединку во имя родной планеты. Даже для него есть просто работа – обычная работа, в которую можно вложить все силы, и друзья – те, кто стоят плечом к плечу во время этой работы.

– Всем спасибо, – сказал я. – Два часа на формальности и таможенный досмотр. Затем отдых… рекомендую прогулку по местным притонам.

Редрак ухмыльнулся. Ланс понимающе кивнул. Эрнадо пожал плечами. Клэн спросил:

– Мое присутствие может оказаться полезным?

– Вероятно, – не скрывая скепсиса, сказал я.

– Ищем Белый Рейдер?

– Человека, которым должен интересоваться экипаж Рейдера.

– С удовольствием прогуляюсь по злачным местам Схедмона.

Я задумчиво посмотрел на Даньку:

– По кабакам мы прогуляемся без тебя, кадет. Договорились?

Мальчишка напрягся, обиженно возразил:

– Я тоже член экипажа. А если будет стриптиз, то могу и отвернуться!

Первым засмеялся Ланс. Потом остальные. Лишь Редрак едва улыбнулся:

– Мальчик прав, капитан. Он имеет право идти – по уставу. Любой член экипажа имеет право на отдых после полета, длившегося более пяти суток.

– Хорошо.

Я искоса взглянул на Эрнадо. Но все было в порядке – ни малейших следов прежней отстраненности на лице.

– Эрнадо, перед выходом из корабля выдайте кадету парализующий пистолет. И объясните, как с ним обращаться.

Пробитый в мягком известняке ход был узким и извилистым. Кое-где с потолка капала вода, собираясь на полу в мелкие хрустально-чистые лужицы.

– Главное достоинство ресторана «Грот», – разглагольствовал Редрак, – это обилие входов и выходов. Есть очень культурные, с лифтами и эскалаторами, а есть такие – со всем необходимым для романтиков… Даже с пятнами крови на стенах, там, где кого-то пришили. Пятна регулярно подкрашиваются.

Данька осторожно взял меня за руку. Похоже, он считал меня большей гарантией от неприятностей, чем парализатор, занимающий законное место в кобуре на поясе.

Коридор окончился довольно неожиданно – радужной голографической завесой. Я почему-то ожидал увидеть массивную дверь из дерева или металла.

Пройдя сквозь иллюзорную «штору», мы оказались в прохладном полумраке небольшого зала. Каменные стены, поблескивающие искорками кристаллических включений, низкий неровный потолок… Пещера, слегка облагороженная, обставленная массивной мебелью и освещенная фальшивыми факелами, узкая и длинная, с многочисленными гротами-расширениями, в которых прятались низкие круглые столики. Заняты были немногие.

– Слишком рано? – спросил я.

– Наоборот, поздно. Веселье длилось с вечера до утра. В полдень здесь всегда тихо, даже местные жители рискуют заглянуть.

Мы заняли один из пустовавших столиков, возле которого было лишь три кресла. Наш экипаж сегодня отдыхает двумя группами, «незнакомыми» друг с другом. Во всяком случае, до тех пор, пока это будет возможно.

Я был абсолютно убежден, что ресторан обслуживается официантами. Но никто не спешил появиться возле столика. Зато в воздухе возникла светящаяся надпись на стандарте, призывающая нас вслух заказать требуемые блюда или же запросить рекомендуемое меню.

– Сервис на уровне кафе-автомата, – вздохнул я.

Редрак пожал плечами:

– Увы, мой капитан… Слишком мало желающих работать официантами в ресторане, где чуть не каждый день происходит перестрелка. Зато кухня здесь великолепная.

– Могли бы установить генератор нейтрализующего поля, – заметил я.

– Тогда пропала бы вся романтика «Грота». Сюда идут именно потому, что есть риск не вернуться.

Заказывать блюда я предоставил Редраку с Данькой. Меня больше интересовали посетители. Полускрытые в каменных нишах столы не позволяли рассмотреть их достаточно ясно, но ничего интересного пока не было. Парочка молодых людей метрах в десяти от нас – слишком уж нежно прижимающихся друг к другу… Забавно, но достаточно обыденно. Пожилая дама с двумя кавалерами средних лет – также вполне тривиально.

Компания из пяти-шести полупьяных пилотов в незнакомой форме – более чем естественно.

– Боюсь, мы зря явились в это заведение, – сказал я, принимая из открывшегося в стене люка огромные блюда. Мясо с гарниром – мне, суп и сладости – Даньке, три тарелки салата и бутылка вина – Редраку.

– По крайней мере не останемся голодными, – непринужденно заметил Редрак. – Сейчас осмотрюсь.

Наполнив свой бокал, он небрежно извлек из кармана очки. Самые обычные на вид, с зеркально-темными стеклами и простой пластиковой оправой… И электронной начинкой, превращающей их в гибрид бинокля и прибора ночного видения.

– Эрнадо, Клэн, Ланс, – вполголоса произнес он. – А я-то решил, что мы их опередили.

– Где они?

– На противоположной стороне, через семь столиков.

– Что еще?

Редрак молча разглядывал дальний угол ресторана. Потом поднес руку к лицу, поправляя очки и подстраивая увеличение. Отхлебнул вина, против обыкновения не смакуя.

– Редрак!

Пилот повернулся ко мне. В зеркальной черноте очков плясали отблески пламени «факелов».

– Вы верите в удачу, капитан?

По телу пробежал холодок. Я вытер губы салфеткой, скомкал ее и отложил в сторону:

– Да.

– Он здесь. За столиком в угловой нише с каким-то молокососом и двумя девчонками.

– Ты уверен?

Редрак поморщился и с оттенком обиды процедил:

– Включите свой браслет.

– Я оставил его на корабле. Сообщи Эрнадо.

Редрак кивнул. Спросил:

– Дождемся, пока парень двинет на выход?

Я заколебался. Самое разумное – брать «языка» в одном из многочисленных извилистых выходов из ресторана, на худой конец – в кабине лифта. Но что-то холодными молоточками стучало в груди. Не то нетерпение, не то страх, не то моя проклятая интуиция…

– Берем немедленно. Вариант «наглый кавалер».

Редрак стянул очки и молча выбрался из-за стола. Пошел по узкому проходу, покручивая их в ладони. Выронил, проходя мимо столика, за которым мирно обедала вторая половина нашего экипажа. Нагнулся, поднял очки, что-то вежливо бормотнул.

Эрнадо небрежно кивнул в ответ. Повернулся к Лансу, с улыбкой что-то произнес.

Все шло по плану. Сейчас Ланс с топорной деликатностью пьяного молокососа начнет отбивать у побывавшего на Земле пирата даму. Потом они выйдут в ближайший коридор – «разобраться». А там их уже будут поджидать Клэн с Эрнадо.

Не слишком-то честно. Но весьма эффективно.

Я взял оставленный Редраком бокал, глотнул нестерпимо кислого вина. И это у них лучший сорт?

Все шло отлично. Ланс медленно выбирался из-за стола, Эрнадо с Клэном уже исчезли. В дверях туалетной комнаты показался Редрак с мокрым до нарочитости лицом.

– Сидеть на месте, ни во что не вмешиваться, – приказал я ничего не подозревающему Даньке. – Начнется пальба – ныряй под стол. Ясно?

Мальчишка поперхнулся блюдом, напоминающим мороженое, посыпанное разноцветной фруктовой пудрой. Переспросил:

– Что?

– Это приказ, кадет! – рявкнул я, ухитряясь не повышать при этом голоса и сохраняя добродушную улыбку. – Ни во что не вмешиваться! В любого чужака, подходящего к столику, – стреляй!

Из кармана куртки я достал собственные «очки». Надел их и коснулся крошечной кнопки… Мир вокруг дернулся, словно я прыгнул вперед. Лицо редраковского знакомого теперь было перед глазами. Полутьма рассеялась. Он что-то оживленно говорил, энергично жестикулируя и самодовольно улыбаясь. Да, поговорить парень любит. И выпить явно тоже.

Вторая кнопка. Узконаправленные микрофоны с системой активной фильтрации звука… Чавканье молодой девушки – звук был настолько неприятен, что я поморщился и мотнул головой. Микрофоны перенастроились.

– …все-таки сомневаюсь. Ты уж прости, Дрэй.

Слегка кивнув, я подтвердил фиксацию этого голоса. Молодой собеседник нашего будущего знакомого в чем-то не соглашался с ним. Послушаем, пока Ланс продолжает ломать комедию, бродя от столика к столику и расточая любезности дамам. Не нарвался бы он на скандал раньше времени.

– …Да зачем мне тебе врать!

А это уже говорил Дрэй. Человек, покупавший плутоний в Нью-Йорке. Я опять склонил голову, подтверждая датчикам необходимость прослушивать и этого. Ох и набрался же он!

– Я тебя вижу первый раз… и последний, если не разучусь управлять кораблем… Ты не человек, ясно? Ты рыба в мелкой луже, курица в клетке… Родился на этой планете и сдохнешь здесь же… Как эти… земляне… Был я там, понимаешь? Был!

– Но мне рассказывали, – очень вежливо и абсолютно не реагируя на оскорбления, сказал собеседник Дрэя, – что планеты, которой нет, достичь в реальном пространстве невозможно. Только через… как его… гипертуннель.

Я начал привставать – а рука сама собой скользила за отворот куртки.

Этот юноша, беседующий с Дрэем, не был пьян. Не был он и коренным схедмонцем. Только пьяный и самоуверенный кретин мог не заметить особой гортанности в его стандартном галактическом. Акцента, который порождает чуть-чуть иное строение голосовых связок…

Умело и упорно он вытягивал из Дрэя необходимые ему сведения. Сведения о Земле. Усердно расправлявшаяся с очередным блюдом девушка внимательно вслушивалась в их разговор. А вторая, покручивая в пальцах хрустальный бокал, пристально разглядывала приближающегося Ланса. И в глазах ее было не скучающее любопытство дешевой проститутки, а холодный расчет профессионала-наблюдателя.

– Дурак. Ты меня понимаешь не больше, чем этот стол… Я достиг планеты, которой нет, после слепого прыжка с опорой на маяки Схедмона, Оара и Рэг-П… а вектор знаешь на что ориентировался? На звезду…

По-моему, уже хватит, чтобы уверенно задать курс.

– Ложись! – крикнул я, вырывая из кобуры под мышкой бластер. Лазерный излучатель импульсного действия малой мощности, с принудительной системой охлаждения и эффективной дальностью стрельбы по живой мишени в сто двадцать метров…

Девушка, старательно поглощавшая пищу, вскочила из-за стола. В ее руках блеснул металл – и времени на раздумья у меня не осталось.

Тонкий белый луч протянулся через узкий и длинный зал ресторана. Я не хотел убивать – да и не такой уж я меткий стрелок… Лазерный импульс вонзился в пистолет, уже направленный в мою сторону. Через десятую долю секунды металл пистолета раскалился докрасна. Еще через одну десятую расплавилась изоляция энергоразрядника и десять мегаватт вошли в тонкую руку, сжимающую бластер.

Девушка не успела ни вскрикнуть, ни шевельнуться. Она умерла мгновенно – обугленный черный труп простоял еще пару секунд, прежде чем обрушиться на пол горсткой праха.

Дрэй, похоже, мгновенно протрезвел. Он прыгнул через стол в сторону ближайшей двери. Но еще в воздухе его остановил сильный удар недавнего собеседника. Юноша действовал со скоростью, достойной клэнийца. Но он им не был. Тонкие клыки, выскользнувшие изо рта… Сейчас пэлийцу было не до того, чтобы контролировать инстинкты.

Сбитый на пол Дрэй даже не успел подняться, а драка шла уже над ним. Ланс, мгновенно оценивший ситуацию, попытался оттащить Дрэя в сторону – и с трудом парировал молниеносный выпад пэлийца. Несколько секунд они обменивались ударами – потом между ними сверкнула голубая вспышка парализующего пистолета. В игру включилась вторая девушка. Ланс упал.

Следующим выстрелом она заставила замереть Дрэя. Юноша легко подхватил его, забросил на спину и шагнул в сторону выхода. Девица равнодушно посмотрела на неподвижного Ланса – и подняла свое оружие.

Конечно, парализующий пистолет не убивает. Но три-четыре выстрела подряд обычно останавливают работу сердца… Подруга пэлийца успела выстрелить еще лишь раз.

Редрак, подстегиваемый психокодом, опередил даже меня. Он метнул нож – самый обычный, не плоскостной и не вибрационный. Но его оказалось достаточно – на девушке было лишь длинное вечернее платье с широким вырезом на спине. Туда и вошел клинок.

На мгновение мне показалось, что все в порядке. Редрак легко успевал догнать похитителя, а за ним последовал бы я… Но тут из-за спрятанных в нишах столиков стали выскакивать люди – и началась общая свалка.

Я не заметил, как появились в толпе Клэн с Эрнадо. И Редрака вновь увидел лишь после того, как тот бросил на стул неподвижное тело Ланса, выхваченное им из самой гущи событий…

Пригнувшись – словно это могло сделать меня менее заметным, – я следил за пэлийцем, утаскивающим Дрэя. Он был не один даже после гибели своих спутниц. Его прикрывали не менее шести человек. Если для остальных посетителей происходящее было лишь отличной возможностью «поразмяться», паля во все стороны, то эта маленькая слаженная группа умело прикрывала отход товарища.

Я видел, как скользил сквозь толпу Клэн, оказавшиеся на его пути разлетались, словно сухие листья от порыва ветра. Но вот он добрался до двух рослых парней с длинными плоскостными мечами – и остановился, выхватывая собственный меч. Секунда, другая… Его начали медленно теснить назад. Клэнийца. Наемника. Человека, чьей профессией было убийство!

Нас обыграли.

Эрнадо расчищал себе дорогу непрерывным огнем парализатора. Веер голубых лучей укладывал отдыхать всех без разбора. Но вдруг, совершенно неожиданно для меня, Эрнадо прыгнул в сторону. И не зря. Там, где он только что стоял, клокотал оранжевый огненный шар. Тяжелый плазменный бластер, армейская модель. Оружие, многими презираемое за излишнюю мощность.

Мой наставник ухитрился опередить стрелка. Ускользнув из-под удара, он скрылся в одной из скальных ниш – оттуда послышался сдавленный женский визг. И сразу же у входа в его импровизированное убежище заплясало темно-желтое пламя. Если Эрнадо и не изжарится отраженным тепловым излучением, то выглянуть из грота не сможет наверняка.

Пэлиец пинком распахнул дверь… Да нет, не распахнул, эта дверь тоже была иллюзорной. Он шагнул в нее, пронося ногу сквозь несуществующие дерево и металлические инкрустации. Дрэй беспомощно болтался у него на плече…

Пират, контрабандист, негодяй, пьяница, болван… Единственный человек, знающий путь к Земле. Мой несостоявшийся проводник.

Будущий проводник Белого Рейдера? Другой силы, способной организовать такую охоту за не в меру болтливым Дрэем, я не знал.

Но хозяевам Белого Рейдера он не скажет ни слова.

Я поймал в прицел бластера его спину. И плавно нажал на спуск.

4. Слово Секты

Никогда не убивал в спину. Никогда не убивал безоружного. Никогда не убивал невиновного.

Но Дрэй, хвастливый мошенник, возомнивший себя героем, знал то, чего не должен был знать. И может, лишь два-три его слова отделяли Землю от неотвратимого кошмара: Белый Рейдер на безопасной орбите где-нибудь возле Сатурна – и десятиметровый шарик кварковой бомбы, медленно падающий в стратосфере. Все ближе и ближе к Земле, к ее океанам и скалам, к материи, достаточно плотной, чтобы вступить в реакцию кваркового распада… И серый день Апокалипсиса, именно день – бомба затратит на уничтожение планеты несколько десятков часов. Огромная, стремительно расширяющаяся воронка, заполненная атомарной пылью… серая язва, раковая опухоль в теле планеты; расползающаяся пустыня из невесомой трухи, только что бывшей деревьями и цветами, домами и машинами, летящей над лесом птицей и работающим в поле человеком… серый вал, накатывающийся на города; бегущие люди, которых настигает непонятная, дикая, страшная смерть… самолеты, кружащие над рассыпающейся на атомы планетой, пока и их не охватит реакция отталкивания кварков…

Бывает знание, убивающее самим фактом своего существования.

Я нажал на спуск, и тонкий белый луч лазерного пистолета перечеркнул жизнь Дрэя. Жизнь, из которой мне был известен лишь крошечный эпизод – бегство от патрульного крейсера, закончившееся на планете Земля.

Попутно выстрел избавил от переживаний по поводу невыполненного задания и молодого пэлийца. Лазерному лучу все равно – один или двое.

Одежда Дрэя вспыхнула. А тащивший его пэлиец покачнулся и упал сквозь иллюзорную дверь – в коридор, ведущий к выходу, к спасению…

– Охраняй мальчишек! – крикнул я Редраку, уже не задумываясь над тем, чтобы беречь самолюбие Ланса – парализованного, но прекрасно все слышащего. И бросился к двери, за которой исчезли Дрэй и пэлийский вампир.

Ресторан больше не казался полупустым. В его основном зале – пещере стометровой длины и десятиметровой ширины – дрались друг с другом не меньше полутора сотен человек. И это не считая женщин, в большинстве своем оставшихся в гротах, за столиками. Передо мной мелькнуло личико одной из них – очаровательная тоненькая брюнетка в светящемся вечернем платье. Она неторопливо разрезала ножичком бифштекс – не отрывая любопытного взгляда от развернувшейся бойни. Дура? Садистка? Психопатка?..

Я упал на каменный пол, уклоняясь от сверкнувшего над головой плоскостного клинка. Выхватил меч и парировал следующий удар. Нападавший, оказавшись без двух третей лезвия, поспешил ретироваться.

Странно – все вокруг использовали лишь атомарное оружие. Только мой экипаж и похитители Дрэя применяли парализаторы и лучевое оружие… Почему? Ведь нет никакого нейтрализующего поля, никаких законов, препятствующих использовать в бою хоть генератор антиматерии… Словно для всех собравшихся драка была в первую очередь развлечением, возможностью показать свои таланты. А какое искусство может быть в поединке, где плоскостному мечу противостоит бластер?

Что поделаешь, я дерусь по своим законам. Для меня искусство боя – в победе, и не важно, каким путем… Справа сверкнул лазерный луч – и один из противников Клэна упал. Спасенный нами воин явно придерживался той же точки зрения.

– Сергей, сзади! – Голос Редрака срывался от страха.

Обернувшись, я увидел щуплого коротышку в причудливо расцвеченной местной одежде. С ликующей улыбкой он заносил для удара меч. Клинок полыхал белым огнем. Непрерывная заточка, метод, который я же и ввел в обиход… Даже успей я полоснуть его мечом – занесенный клинок опустится на меня.

От нашего столика ударил голубой луч. Стрелял не Редрак – он никак не мог вытащить свой бластер из-под одежды, – а Данька. Не знаю, чего здесь было больше: уроков Эрнадо, врожденной меткости или просто удачи…

Данька попал. Схедмонец, решивший поразвлечься в компании космонавтов, застыл. Лицо его одеревенело, рот перекосился в идиотской ухмылке, руки замерли. Медленно, как подрубленное дерево, он повалился на пол.

Склонившись над ним, я коснулся кончиком лезвия горла. Сказал на стандарте:

– Бить лежачего нечестно. Но и нападать со спины нехорошо.

Мой меч прочертил в полу микронную щель.

– Так что мы квиты.

Дерущиеся уже успели разбиться на группки. Общая свалка превратилась в красивый, словно многократно отрепетированный поединок. Проскальзывая между увлеченными делом людьми, я добрался до иллюзорной двери, за которой пропали Дрэй и его похититель. Мертвые? Или все же еще живые…

За голографической пеленой был коридор, ничем не напоминающий ход, которым мы пробирались в ресторан. Мягкие ковры на полу, широкие покатые ступени, плавно уходящие вверх. Свет был ярким, но каким-то удивительно спокойным, не слепящим глаз после ресторанного полумрака. И абсолютная тишина. От ресторана коридор отделяла не только иллюзорная дверь, но и звукогасящее поле, заглушавшее крики дерущихся и стоны раненых. Правда, сейчас неброская роскошь парадного входа в ресторан была немного подпорчена.

На огромном белом ковре из натуральной шерсти расплылось темно-красное пятно. В центре кровавой кляксы лежали Дрэй и пэлиец – неподвижные, безнадежно мертвые. Голова пэлийца была неестественно вывернута, высунувшиеся на несколько сантиметров клыки пропороли в ковре две борозды.

Черт побери, ну и убытков же я наделал ресторану…

Чуть поодаль замерла перепуганная троица – пожилая, но все еще красивая женщина и двое темнокожих, почти черных мужчин средних лет. Где-то я их уже видел… Женщину, во всяком случае…

– Они мертвы? – спросила женщина. Голос резко контрастировал с внешностью – абсолютно спокойный, любопытствующий.

Наконец-то я вспомнил. Эта троица сидела в ресторане напротив нас. Быстро же они выскочили в коридор. Или ушли еще до начала потасовки?

Приподняв веко Дрэя и увидев расширенные на весь глаз зрачки, я кивнул:

– Мертвы.

– Жалко, – заметила женщина. Спутники ее в разговор не вмешивались.

– Жалко, – как попугай повторил я. И почувствовал дыхание опасности – легкое, почти неуловимое. Меч в ножнах, бластер в кобуре… Но ведь я успею их выхватить, прежде чем любой из странного трио – хоть женщина, хоть ее кавалеры – потянется за оружием!

– Бери его, Вайш, – коротко сказала женщина.

Замерший в луже крови пэлиец мгновенно распрямился.

Удар в лицо отбросил меня к стене. Я потянулся к мечу, проклиная себя за самонадеянность и глупость. Ведь рассказывал мне Эрнадо про пэлийцев вполне достаточно, чтобы понять: одним выстрелом невозможно убить существо с тремя независимыми системами кровоснабжения и дублированием прочих, «менее важных» органов!

Мой меч отлетел в сторону, я крикнул от боли в вывихнутом суставе и ударил наседающего пэлийца ногой. Тот словно не почувствовал удара, способного уложить на пол любого. Великие Сеятели, да гуманоид ли он, в конце концов?!

Руки вампира прижали меня к стене стальным захватом.

– Молодец, Вайш, – ласково сказала женщина. – А теперь подожди. Я должна его рассмотреть.

Мне оставалось только ждать, пока женщина разглядывала меня. Несколько секунд я занимался тем же, потом, решив, что смогу ее узнать под любым слоем макияжа, если против ожиданий останусь в живых, переключился на Вайша.

Пэлийский вампир теперь не слишком-то напоминал человека. Клыки – удивительное творение эволюции, природный шприц, способный откачивать кровь или впрыскивать парализующий токсин; глаза, ставшие ярко-красными; бледная, белесая кожа, обтянувшая заострившиеся черепные кости. Ох, не случайно земной фольклор так точно отразил облик вампиров! Пэлийцы были древней и богатой цивилизацией, и стоимость гиперперехода до Земли могли оплатить многие. Планета, которой нет, – отличный охотничий заповедник для пресытившихся обычным рационом вампиров…

– Я ожидала чего-то большего, – сказала наконец женщина.

– На большее у меня есть и другие претенденты, – зло ответил я. – До вас очередь дойдет не скоро.

– Оставь этот тон, – почти дружелюбно посоветовала она. – Я хочу дать тебе совет.

– А я хочу задать вопрос.

Надо было протянуть время. Минута, другая – и те, кто преграждает сейчас моим друзьям путь на помощь, превратятся в трупы.

– Что ж, спрашивай.

– Вы с Белого Рейдера? Секта Потомков Сеятелей?

Женщина качнула головой, улыбнулась одному из своих спутников. Сказала:

– Слышал, Рели, как они называют наш корабль?

Рели с готовностью кивнул. Неприятное зрелище – мужчина в подчинении у женщины.

Она вновь смотрела на меня:

– Да, лорд. Мы Потомки Сеятелей, с корабля, который вы называете Белым Рейдером.

Странно. Если уж она так хорошо осведомлена о моей биографии, то должна знать, что я не лорд, а принц. Пускай и чисто символический. Лорд – это не оговорка.

– Теперь запомни мой совет. Я не могу убить тебя или позволить убийство кому-либо из членов секты или наемников…

– Приятно слышать.

– …так что у тебя есть шанс остаться живым. Но самое лучшее и честное для тебя – вернуться на Землю.

– Чтобы погибнуть вместе с ней?

– Да. Умереть со своей планетой – это благородный поступок. Докажи, что стал лордом не случайно.

– Вы не найдете Землю. Дрэй ничего не успел вам сказать.

– Кое-что успел. Мы найдем планету, которой нет, менее чем за год. Ты не виноват в том, что родился на Земле, но из правил нельзя допускать исключений. Все обитатели проклятой планеты должны погибнуть.

– Придурки, – тихо сказал я. – Какие придурки! Если вы посмеете уничтожить Землю, я сожгу планеты, откуда родом все ваши полоумные сектанты. Клянусь в этом. Заводы Тара произведут кварковые бомбы для своего принца.

Женщина презрительно улыбнулась – и туманно заявила:

– После того как Земля погибнет, на помощь Тара можешь не рассчитывать.

Рели что-то почтительно прошептал женщине. Странно – насколько я знал, в секте Потомков женщины никогда не играли заметной роли.

– Да, конечно… Уходим. Вайш!

Продолжавший держать меня пэлиец бросил в сторону женщины быстрый внимательный взгляд. Словно для него сейчас были важны не столько слова, сколько интонация, жесты, выражение лица…

– После того как мы удалимся, можешь считать свои обязанности по контракту исполненными. Дальше поступай как считаешь нужным.

Вайш с улыбкой кивнул.

– Вы нашли прекрасный выход из положения, бабушка! – крикнул я вслед удаляющейся женщине.

– Глупо оскорблять того, кто победил, – громким шепотом произнес Вайш. – Ты сейчас умрешь, землянин.

– Посмотрим.

Как же это нелепо – умереть от клыков вампира, которому пять минут назад собственноручно всадил в спину лазерный луч… Нет, этого просто не может быть. Клэн или Эрнадо пробьются ко мне на помощь!

– Я выпью твою кровь, землянин. Мои предки любили посещать Землю, ее народ всегда был нам по вкусу. Наши планеты связаны с давних времен… еще с тех, когда Пэл наказывали вместо Земли… решили, что мы прокляты Сеятелями, и осудили нас… нас…

Вайш на секунду замолчал, прикрыв глаза. Хватка его чуть ослабла. Я заметил, что он весь в крови и кровь продолжает течь из сквозной раны.

– Переключаешься на резервный кровеносный контур? – с издевкой спросил я. Время, главное – тянуть время.

– Да, – прошипел Вайш. Его руки вновь обрели твердость. – Мы совершеннее вас, землян. Мы сильнее, выносливее… Мы старше вас…

– И поэтому ненавидите так, как ненавидит сильного слабый? Ты врешь, пэлиец. Ты покрываешься волдырями от ультрафиолета нашего Солнца, задыхаешься от запаха чеснока. Ты не можешь остановить кровотечения, если тебя ранят предметом из любого дерева Земли.

– Да… Но здесь я сильнее! Ты сдохнешь, человек с планеты, кото…

Он вдруг замер. Так, словно угодил под парализующий луч! Но никто не появлялся в коридоре, и руки вампира сжимали меня с прежней силой.

– Слушай и отвечай, – изменившимся, холодным голосом сказал Вайш. – Не обращай внимания на тело говорящего – он лишь передатчик, кукла, ширма… Ты собираешься преследовать Рейдер?

Это не походило на игру. Вместо Вайша передо мной словно оказался кто-то другой – может, и не человек вовсе…

– Кто ты?

– Без ответа.

– Как ты подчинил себе пэлийца?

– Без ответа. Ты будешь преследовать сектантов?

– Да… Если твоя ширма меня не прикончит. Ты остановишь его?

– Не решено. Преследовать Рейдер нет необходимости. Они не смогут повредить Земле. Не бойся за свой мир.

– Почему не смогут?

– Без ответа. Не бойся за Землю. Не преследуй сектантов.

– Я не верю тебе.

– Верь. Опасность грозит лишь тебе и твоему экипажу. Ты должен вернуть на Землю мальчика.

Я уставился в глаза пэлийца. По-прежнему ярко-алые, но теперь словно остекленевшие.

– Я узнал тебя. Ты уже говорил со мной… через Эрнадо.

– Да.

– А почему бы тебе не взять под контроль меня? Куда проще превратить меня в «куклу», чем уговаривать чужими голосами.

– Запрет. Прямое воздействие и активное вмешательство невозможны. Только советы… уговоры…

– Слишком много советчиков. И все почему-то боятся меня убить. У тебя и женщины-сектантки одна и та же причина не трогать меня? Или вы – одно и то же?

– Мы абсолютно разные. Причины – тоже. Больше никаких ответов не будет. Ты откажешься от преследования Рейдера? Тогда я заставлю куклу разжать руки.

Под ногами вампира уже собралась лужа крови – даже мохнатый ковер не в силах был ее впитать. Значит, Вайш должен порядочно ослабеть.

– Нет. Ты не убедил меня. Я должен уничтожить Рейдер.

– Прекращаю вмешательство и ухожу.

Неподвижность исчезла с лица Вайша. Он вздрогнул.

Это – мой шанс!

Я ударил его опять, ногой, туда, где у нас пах. Вайш взвыл, складываясь пополам, – приятное сходство с землянами. Я отпрыгнул в сторону. Рванул из ножен плоскостной меч. Спросил:

– Ну что, гадина, приятно?

Вайш вытянул из ножен свой меч. Пошатываясь, шагнул ко мне. Щелкнул кнопкой заточки – по мечу скользнуло светящееся колечко. Осторожно, его слабость может быть ловушкой…

Я заточил свой меч. Коротко взмахнул им, немного притупляя о воздух. Если клинок будет слишком уж острым, рана срастется сама собой. Тем более у вампира.

– Колышек бы осиновый… – мечтательно сказал я. – Знаешь, как мы истребляли непрошеных гостей с твоей планеты? Деревянный кол в область сердца. Впрочем, у тебя там не сердце, а сосудистое сплетение. А в голове, похоже, сплошная кость.

– Я убью тебя, – прохрипел Вайш. – Убью.

С его клыков сорвались желтоватые капли парализующего токсина. Дополнительный ущерб несчастному ковру.

– Сопли подбери, – посоветовал я. – Смотреть противно.

И начал атаку.

Он сумел отбить три или четыре удара. Будь он в полной форме, без дырки от лазерного луча, поединок мог закончиться и по-другому.

Я включил заточку меча. Она отлично очищает лезвие от крови… Подвела тебя болтливость, вампир. Надо было вцепляться мне в горло без всяких разговоров, а не проклинать Землю, слабея с каждой секундой.

Впрочем, и неизвестный доброжелатель-телепат, так легко берущий чужое сознание под свой контроль, помог. Это ему зачтется при встрече…

Сквозь несуществующую дверь вошел Клэн. Окинул помещение быстрым взглядом. Вогнал в ножны меч и пояснил:

– Их было восемь, капитан. Все профессионалы… почти моего класса. И еще масса любителей.

– Как экипаж?

– У Эрнадо ожоги… не слишком опасные даже для тарийца. Ланс уже помаленьку шевелится. Редраку поцарапали руки. Данька цел и невредим. Будем преследовать разбежавшихся?

Я покачал головой. Тяжесть ран, оцененную клэнийцем, можно смело увеличивать в два-три раза. Нам теперь не до погонь, добраться бы до корабля живыми.

– Нет, Клэн. Не сейчас. И не пешком.

5. Дуэльное расписание

Я собрал тарийцев в своей каюте. Данька был отправлен к Редраку – практиковаться в общении с компьютером. Трофей, накормленный до отвала, безмятежно спал на его койке. Клэн нес вахту – один в рубке корабля, зависшего на стационарной орбите над Схедмоном.

Эрнадо, казалось, был еще мрачнее обычного. Лицо его багровело под слоем регенерирующей мази. Ожоги второй и третьей степени – неприятный диагноз даже для галактической медицины. Ланс тоже выглядел краснее, чем полагалось уроженцу Тара, – но тут были виноваты не ожоги. Какой-то из своих фраз я невольно напомнил ему позор недавней драки в ресторане, когда Ланс провалялся под охраной Редрака и Даньки весь поединок. Что ж, время деликатности ушло.

– Нас обыграли – но ситуация еще не безнадежна, – сказал я. – Я консультировался с Редраком и двумя специалистами космопорта. Знание опорных маяков гиперпрыжка резко уменьшает район поисков… и все же одиночному кораблю потребуется до двух лет, чтобы найти Землю. А Белый Рейдер пока не покинул Схедмон… скорее всего.

– У нас есть фора во времени – почему бы не начать поиски Земли раньше Рейдера? – тихо спросил Ланс.

– Потому что речь идет о жизни целой планеты. Моей родины, Ланс! И соревнование с Рейдером в скорости мы проиграем. У него большая мощность двигателей и энергозапас, он способен работать в отрыве от баз дольше, чем мы. Сектанты имеют куда больше шансов наткнуться на Землю.

– Значит, вступаем в бой, – быстро сказал Ланс. – Сразу же, как только они стартуют с планеты… Эрнадо, мы не можем запросить помощь у военных кораблей Схедмона? Если Сергей обратится официально, как принц Тара…

Эрнадо покачал головой:

– У нас нет доказательств. Если бы сохранились записи клэнийского крейсера, планету заблокировали бы наглухо, а все космопорты прочесали. Кварковая бомба – это не шутка. Но так, без всяких оснований… Нет. Даже император не смог бы добиться помощи властей Схедмона.

– Значит, дуэль, – твердо сказал Ланс.

Я вдруг узнал в нем того упрямого подростка, который рискнул бросить вызов Шоррэю Менхэму. С железными понятиями о чести, верности… Никак не решающегося переступить в отношениях со мной грань приятельских отношений и стать просто другом. Хотя бы таким, как Эрнадо с его нарочитой фамильярностью, за которой до сих пор скрывается удивление: что за странная фигура получилась из его ученика, отправившегося когда-то в одиночку против целой армии – спасать принцессу.

– Дуэль, – вслух размышлял я. – На Земле они разрешались лишь в средневековье… Дуэль звездолетов – это же вообще бред.

– Ты не прав, Серж, – убежденно возразил Эрнадо. – Это справедливый и честный обычай. Не будь его, нам не позволили бы перехватить Белый Рейдер вблизи планеты. Полицейские корабли уничтожили бы нас как агрессоров.

Я не спорю, – оборвал я его. – Дуэль так дуэль.

Средневековье. Галактическое средневековье. Словно какая-то сила намеренно удерживает тысячи обитаемых планет в шатком равновесии: между спокойными, мирными отношениями и тотальной войной с применением кварковых бомб, планетарных аннигиляторов, индуцированных коллапсаров…

Точно отмеренная доза агрессивности, не доводящая до всеобщего уничтожения. Поединки на плоскостных мечах, лазерные пистолеты и паутинные мины. Отсчитанная доза смерти.

Бред. Но не больший, чем дуэль боевых звездолетов.

И вовсе не в первый раз возникла у меня мысль о странной незаметной силе, правящей тысячами миров галактики. Не важно, материальна она или воплощена в традициях, преданиях, истории человеческих народов, населяющих планеты самых разных звезд. Она есть. Она правит всеми – Эрнадо и Лансом, Клэном и Редраком, пэлийцами и схедмонцами. Это она заставляла женщин в ресторане любоваться кровавой дракой, а мирного чиновника космопорта броситься на меня с мечом в руках. Это она ведет Секту Потомков к их чудовищной цели.

И это ее тень наползает на меня – принуждая из всех путей выбирать самый короткий и кровавый.

Бред. Синдром Кандинского – так это называется в медицине, если я еще что-то помню из психиатрии…

Но даже в бреду я буду защищать свою планету. Даже безумие не заставит меня забыть свою родину.

– Я позвал вас не для того, чтобы обсуждать дальнейшие действия, они и так очевидны, – прервал я затянувшееся молчание. – Нам нужно поговорить о прошлом.

Эрнадо с любопытством взглянул на меня:

– Помнишь, когда мы обсуждали появление Даньки, ты впервые заговорил о том, что нам препятствуют в поисках? Отказы в ремонте, топливе, отдыхе… Аварии…

– Разумеется.

– Ты оказался прав, и мы встретились с кораблем сектантов морально подготовленные к существованию врага. И словно забыли о том, что любые диверсии или активное противодействие невозможны без постоянной и точной информации – о нашем корабле, его маршруте и наших планах…

Эрнадо нахмурился. Медленно, будто бы через силу, произнес:

– Ты хочешь сказать, что на корабле предатель?

– Я хочу спросить, кто из вас – ты или Ланс – регулярно посылает по гиперсвязи отчеты о происходящем на корабле.

– Серж! – Впервые с незапамятных времен Эрнадо повысил на меня голос. – Это слишком серьезные слова, чтобы бросаться ими под воздействием…

Я не бросаюсь словами, сержант!

Назвав Эрнадо его старым званием, обращением нашей первой встречи, я заставил его умолкнуть.

– Возможно, я не слишком умелый пилот… и обращаюсь с техникой куда хуже любого курсанта ваших школ. Но проконтролировать расход энергии и режим работы гиперпередатчика я способен! Раз в неделю, с момента нашего отлета с Тара, туда велись регулярные передачи.

– Автомат? – заинтересовался Эрнадо.

– Не думаю. Мы уже дважды меняли оборудование, никакой шпионский прибор сохраниться на корабле не мог.

– «Блуждающая» программа в борт-компьютере?

– Клэн проверил все блоки машинной памяти с помощью поисковых программ своего мира. Три часа назад, по моей просьбе. Компьютеры, имеющие выход на гиперпередатчик, чистые.

– Значит…

– Кто-то из вас регулярно делает отчеты о полете. Давай не будем тянуть, опускаться до детекторов лжи и прочей гадости. Как принц империи Тар я требую от вас, своих подданных, честного ответа: передавали вы информацию с корабля или нет?

– Нет! – твердо сказал Эрнадо. – Раз или два в месяц я переговариваюсь с друзьями на Таре… Но никакой информации о корабле не давал, не даю и давать не собираюсь. Я просто хочу знать, что происходит в моем мире, на моей родной планете!

Я не вел, не веду и не буду вести переговоров с врагами, передавать им хоть какую-то информацию… – Ланс отвел взгляд.

– А с друзьями? – резко спросил я. – С принцессой династии Тар, например? С законной повелительницей твоей планеты?

Эрнадо, подперев ладонями щеки, уставился на Ланса. Он не был удивлен, скорее уж предвкушал интересное зрелище. Может, мне давно стоило спросить совета у бывшего наставника?

Ланс молчал. Его совсем еще мальчишеские черты лица заострились. Взгляд стал жестче.

– Отвечай!

– Капитан, я могу ответить, лишь спасая свою жизнь. Таков приказ.

Наши глаза встретились. И я вдруг уловил во взгляде Ланса что-то вроде усталого, робкого облегчения. И еще каплю иронии.

Я поднялся, коснулся настенных сенсоров и достал из сейфа пистолет. Это была последняя модификация, изготовленная на «моей» планете, на Таре. Сто шестнадцать несбалансированных плоскостных дисков, дальность прицельной стрельбы до ста метров.

– Клянусь, – как можно тверже и убедительнее сказал я, – что убью тебя, если ты не откроешь, кому были адресованы сообщения с борта корабля. Это мое право. Я – твой повелитель. Говори!

Ланс кивнул:

– Повинуюсь приказу. Принцесса позволила мне лететь с вами в обмен на обещание еженедельно докладывать о ходе путешествия. Я согласился, поскольку в ее словах было лишь беспокойство о вас, принц. Это не могло принести вреда.

Выпалив все на одном дыхании, Ланс замолчал. Эрнадо слегка приподнял правую руку. Спросил с нескрываемым любопытством:

– Серж, а если бы Ланс не признался?

– Что ж, пришлось бы стать клятвопреступником, – ответил я. – Ланс, ты понимаешь, что выдавал всех нас? Гиперпередачи довольно легко перехватываются. Ты сам занимался этим на «срединных» вахтах!

– Я никого не выдавал, – гордо ответил Ланс. – Принц, все передачи велись по императорскому коду.

Эрнадо присвистнул. Недоверчиво спросил:

– Тебе доверили эту тайну? И твоей маленькой головы оказалось достаточно, чтобы вместить систему переменного кодирования на основе нелинейного исчисления и лексики пятисот планет?

Ланс достал из кармана тонкую пластинку. «Множественная фотография», пластиковая планшетка, хранящая в себе несколько сотен стереоизображений… Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. У меня самого было несколько таких пластин – с видами разных планет, среди которых встречались и земные пейзажи. Экзотика…

– Это кодирующий компьютер.

Ланс коснулся указательным пальцем какой-то лишь ему известной точки на фотографии – вполне заурядном семейном портрете. В пухлом малыше угадывался сам Ланс, в мужчине и женщине рядом – его родители… Изображение растаяло, сменилось черно-белыми квадратиками с буквами и цифрами внутри.

– Теперь надо лишь набрать на сенсорной клавиатуре текст и подключить планшетку к терминалу передатчика. Компьютер зашифрует текст и выдаст команду на ориентацию антенны… Возьмите, капитан. Я объясню, как перенастроить планшетку на вашу личность.

Я повертел в руках пластиковый прямоугольник. Кодирующий компьютер. Куда уж проще!

– Эрнадо, это действительно надежный шифр?

– Да, принц. Расшифровать сообщение можно лишь случайно, путем долгого компьютерного анализа, который даст не меньше десятка разных вариантов текста. Но для следующей передачи код будет уже совершенно другим.

– Только члены правящей императорской семьи… и особо приближенные лица… имеют доступ к кодирующим устройствам. А дешифрующий блок имеется лишь у принцессы… раньше был и у императора…

Ланс говорил медленно, словно бы неохотно. То ли ему было неудобно причислять себя к «особо приближенным лицам», то ли его смущала ситуация, при которой я – пусть формальный, но принц – не знал секретного кода своей планеты.

– Лишь у принцессы… – повторил я за ним. – А раньше был у императора. Еще раньше…

– Даже если дешифратор попадет в чужие руки, работать он не будет. В нем сложная система опознания личности.

– Не сомневаюсь.

Я вдруг все понял. Все от начала и до конца, от осведомленности секты в наших делах – и до их странной снисходительности ко мне и экипажу… И даже появление Даньки окончательно обрело ясность, утратило легкий ореол случайности.

Ошибки порой говорят о враге куда больше, чем удачи.

– Эрнадо, Ланс, – начал я. – Думаю, ситуация складывается так, что вам придется сделать неприятный выбор…

Под потолком взвыла, заглушая слова, сирена. Часть стены разошлась, открывая доступ к боевым костюмам. Тревога могла быть объявлена лишь по одному поводу.

– Экипажу от вахтенного пилота. – Голос Клэна в динамиках был не более эмоционален, чем речевой синтезатор корабельного компьютера. – Тревога второй степени, повторяю – тревога второй степени. Всем занять места по боевому-боевому расписанию. Интервал безопасности две с половиной минуты…

Эрнадо с Лансом исчезли из каюты с неправдоподобной быстротой. Им нужно было взять свои боевые костюмы и уложиться в интервал безопасности, объявленный Клэном.

– Повторяю, тревога второй степени, расписание боевое-боевое, интервал безопасности две минуты пятнадцать секунд. На взлетном поле частного космодрома Дольхеб обнаружен Белый Рейдер, вышедший из маскировочного поля. Спектральный анализ показывает форсированный разогрев двигателей. Предполагаемое время старта…

Я застегнул последнюю магнитную «молнию», превращая боевой полетный костюм в нечто вроде легкого скафандра. Мягкий, неактивированный шлем, похожий на полиэтиленовый пакет, болтался у меня на спине.

Дверь распахнулась, и в каюту влетел Данька. Следом, едва успев остановить закрывающуюся створку, заглянул Редрак. Кивнул мне и исчез, так ничего и не сказав.

– Дуэль? – заорал Данька, хватая меня за руку. – Мы поймали тот звездолет?..

Полновесным толчком я придал мальчишке ускорение. Крикнул:

– Боевой костюм! Быстро! Минута до боя!

Данька, путаясь в черно-серебристой шелестящей ткани, начал разворачивать костюм. Одним движением я всунул его в штанины, зарастил нагрудный шов и бросился к двери, предоставив самому разбираться с рукавами, воротником и системой герметизации. Кадет может не уложиться в отведенное на сборы время. У капитана таких привилегий нет.

– Интервал безопасности – минута, – нагнал меня возле лифта голос Клэна. – Навигатор и инженер реактора на посту. Рейдер завершает прогрев дюз, время до старта – двадцать-тридцать секунд.

Лифт наконец-то затормозил на моем ярусе. Я ворвался в кабину, рявкнул:

– Главная рубка, максимальный ход.

Пол ударил меня по ногам, словно решил поставить на колени перед законами физики и давно известным фактом отсутствия в лифте гравикомпенсатора.

– Интервал безопасности сорок…

Я выскочил из лифта и подбежал к своему креслу. Одновременно со мной в рубке появился Редрак.

– Капитан и пилот на посту, – сухо сообщил в микрофон Клэн. – Вахта сдана.

– Данька, немедленно в рубку! – прошипел я, устраиваясь в кресле. – Клэн, что мы можем сделать?

На экранах стартовал с планеты Белый Рейдер. Маленький космодром, на котором он прятался, находился не дальше сотни километров от главного порта Схедмона. Одно из многих вполне подходящих мест для любителей уединения. Отличное убежище, где экипаж Рейдера несколько дней выжидал, рассчитывая, что мы снимемся с орбиты. Выходит, не желал принимать боя…

Лифт в последний раз совершил свой подъем к рубке. Данька в полузастегнутом костюме юркнул в свое кресло. На руках у него полным объяснением задержки сидел Трофей.

– Если мы хотим атаковать, то сейчас вполне подходящий момент, – негромко сказал Клэн. – Любой другой корабль сейчас был бы абсолютно беззащитен. Высота уже не позволяет пассивный спуск в приемном луче космопорта, а орбита еще не стабилизирована. Но это не вполне честно…

Редрак опустил на лицо свой глухой черный шлем. Язвительно спросил:

– Рейдер, видимо, сжег твой корабль вполне честно?..

– Да, – резко оборвал его Клэн. – Тактик к бою готов.

– Навигатор к бою готов. – Эрнадо пробежал пальцами по клавиатуре. Экраны высветили какую-то невообразимую мешанину траекторных расчетов.

– Пилот готов, – скучным голосом сообщил Редрак, опуская руки на дополнительные консоли. Корабль слегка качнулся.

– Инженер готов, – доложил Ланс.

– Стрелок готов, – самоуверенно заявил Данька.

– Капитан готовность принял. – Я еще раз вгляделся в экран с поднимающимся Рейдером. Высота – около сотни, скорость – пять в секунду…

– Боевой разворот, дуэльное сближение… Ланс, по всем диапазонам требование капитуляции и досмотра! Эрнадо, расчет уязвимости.

Корабль словно упал куда-то. Секундная невесомость комком взлетела к горлу. Потом мягко навалились смягченные компенсаторами перегрузки. Под изображением Рейдера на экранах замелькали меняющиеся цифры. Мы сближались, выходя на дистанцию прямого удара. Но одновременно Рейдер увеличивал ускорение, стремясь быстрее выйти на стабильную орбиту.

– Сближение проводится…

– Рейдер на сигналы не отвечает…

– Компьютер рекомендует деструкторный удар по антенным и корпусным элементам…

– Мы не знаем, из чего сделан его корпус, – ответил я Эрнадо.

Клэн что-то негромко бормотал по двусторонней связи Редраку, прокладывая траекторию сближения в максимально безопасной зоне.

На мгновение наступила тишина. Два корабля сближались сейчас над планетой – и ни для кого не было тайной, что сейчас произойдет. Мой экипаж, и сектанты на Белом Рейдере, и миллионы благодарных зрителей на Схедмоне – все ждали.

Ждали моих слов.

Пройдет еще полминуты – и в лихорадке космического боя, когда даже компьютеры не успевают принимать решения, уже не останется места для приказов. Экипажи превратятся в горстки одиночек, действующих абсолютно самостоятельно, спаянных лишь предыдущими тренировками и тем неуловимым общим настроем, что возникает в минуты опасности у давно знающих друг друга людей.

Но вначале я должен отдать приказ.

А еще раньше – если, конечно, хочу играть честно – я должен объяснить Эрнадо и Лансу, против кого они пойдут в бой.

Вот только нет у меня ни времени, ни сил на честную игру.

– Экипаж, мы начинаем, – прошептал я в услужливый микрофон. – Это корабль моих врагов – но я прошу представить, что на месте Земли оказалась ваша родная планета. Те, кто научились искать врагов, никогда не остановятся на единственном. Это слишком сладко – игра в богов, чтобы можно было остановиться… Мы начинаем.

Тишина. Приближающийся корабль на экране, расчерченном сетками прицелов.

– Начало выполнения на счет «один». Деструкторный удар по элементам защитных генераторов. Ракетная атака, протонные и термоядерные боеголовки максимальной мощности… Лазерный удар по антенным и детекторным системам. Далее действовать по обстановке.

Я перевел дыхание. И произнес, невольно повышая голос:

– Три… два… один…

Корабль вздрогнул.

6. Поражение

Когда боевые системы корабля работают на полную мощность, они дают суммарную тягу, превышающую тягу взлетающей земной ракеты. Деструкторные и лазерные излучатели, включившись, заставляют корабль дернуться, как при грубой аварийной посадке.

Когда десяток боевых ракет – трехтонных металлических чудовищ, наполненных атомной взрывчаткой, – стартует через распахнувшиеся люки, корабль легко сдвигается с орбиты силой отдачи.

Мы приближались к Белому Рейдеру дергающимся, скачущим курсом, меняющимся от включения очередной батареи излучателей и старта каждой новой ракеты. Наверняка Клэн с Редраком могли выправить курс, компенсировать отдачу излучателей работой двигателей. Но это было абсолютно ни к чему – ломаный, хаотично меняющийся курс спасал нас от прицельного огня врага.

Клэн не ошибся – любой корабль, оказавшийся на месте Белого Рейдера, был бы обречен. В лучшем случае он включил бы нейтрализующее поле и упал на планету под его прикрытием, чтобы в последние секунды спасти экипаж катерами.

Белый Рейдер принял бой.

Мы засыпали друг друга ракетами – любая из них могла превратить корабль в плазменное облако. Вот только лазерные противоракетные системы с компьютерным наведением стояли на обоих кораблях.

Деструкторные поля пронизывали корабли, разрушая материал, на который были настроены. Но на таком расстоянии излучатели должны работать часами.

На дистанции в полтысячи километров лишь широкодиапазонные лазеры оставались действенным оружием. Но именно они были беспомощны против снежно-белой обшивки Рейдера.

…Я видел – на одном из десятков экранов, в каком-то специальном диапазоне, названия которого не знал и не собирался запоминать, – как корпус Рейдера окутало разноцветное сияние. Это отражалась в пространстве инвертированная, смещенная в безопасные части спектра энергия наших лазеров. Лишь малая часть их мощности затрачивалась сейчас на разрушение белой брони, большая бесследно исчезала в космосе.

Совершенно машинально, повинуясь инстинкту, я начал сводить прицельные точки лазеров воедино. Сможет ли слаженный огонь прожечь броню? Но прицелы вновь разбежались по всему корпусу, едва я отпустил управление. Кто-то, Клэн или Эрнадо, не согласился с моим решением. Я потянулся к блокировке наводки – и остановил руку. Мой оппонент был прав. Шансов пробить белую противолазерную броню немного. А вот ослепить внешние датчики, разрушить стволы излучателей или открывшиеся ракетные шахты мы могли.

Но и мы были точно такой же целью. Каждый поворот становился неизбежным компромиссом, жертвой какого-то количества детекторов и лазерных батарей, очередным расплавленным слоем обшивки. Мы тоже могли противостоять лазерному огню – пусть и более расточительным способом. Между пластинами многослойной брони был заложен газообразующий пластик, мгновенно испаряющийся под лазерным огнем. Со стороны это походило на клубы дыма, возникающие там, где обшивка прогорала под лучом, – сероватый густой туман, рассеивающий лазерное излучение.

Рейдер продолжал подниматься. С каждой секундой он приближался к точке, где его орбита обретет стабильность – а значит, мы лишимся своего единственного преимущества. Когда сектанты получат возможность включать нейтрализующее поле без риска рухнуть на планету – они смогут отразить любую нашу атаку.

Изображение Белого Рейдера на экранах вдруг начало вращаться. Я услышал возглас Эрнадо, сдавленный и удивленный:

– У него перегрелась броня!

Даже совершеннейшая обшивка Рейдера не могла противостоять лазерам бесконечно. Теперь у сектантов возникла необходимость в маневрировании – а это неизбежно снизит точность их огня.

– Надежность противоракетной системы падает, – сообщил Ланс. – У нас вышло из строя шестьдесят процентов детекторов и около половины излучателей ближнего боя.

– Много. – На долю секунды Клэн включился в общую связь. – Я маневрировал.

– Их деструкторы настроены на электронику. Старый прием. «Верный прием», – с тревогой подумал я, глядя на нервно перемигивающиеся экраны. То и дело вышедшие из строя схемы отключались, вместо них начинали работать резервные. Но даже самая важная система корабля может быть продублирована лишь конечное число раз. Еще несколько минут – и приборы начнут выходить из строя окончательно.

– Попал! – закричал вдруг Данька. – Попал!

На экранах бушевало прозрачное голубое пламя. Попаданием Данька назвал взрыв мезонной ракеты в километре от Белого Рейдера. Одной из сотни прорвавшейся сквозь лазерную сеть врага и взорвавшейся достаточно близко, чтобы повредить корабль.

– Я заметил, на какой дистанции они жгли ракеты, и дал команду на подрыв чуть раньше, – возбужденно произнес Данька. – Они не ожидали!

– Молодец, – коротко похвалил Редрак. – Сейчас дождемся результатов.

Пламя медленно исчезало. Клэн пробежал пальцами по клавиатуре, и в сторону Рейдера стартовали наши последние ракеты. Те, что были в пространстве в момент взрыва мезонной боеголовки, превратились в пыль или неслись теперь вслепую, с перегоревшими блоками управления.

– Жив, сволочь, – прошептал Ланс. – Жив…

Обшивка Рейдера частично потемнела, огонь по нам прекратился, но никаких серьезных повреждений не было. Ему потребуется несколько минут, чтобы сменить выведенные из строя внешние детекторы, еще немного на исправление излучателей… Но самое главное – он уже вышел на стабильную орбиту.

– Три секунды до взрыва ракет, – тихо сказал Эрнадо. – Две. Одна. Ноль.

Ничего не произошло. На экране с максимальным оптическим увеличением я увидел, как потерявшие ориентацию, с отключившимися двигателями ракеты несутся к конусу Белого Рейдера. Потом одна из ракет врезалась в ставшую серовато-сизой броню и медленно, словно под водой, развалилась на части.

Поблескивающий электронный хлам, туманное облачко замерзшей жидкости из гидроусилителей, куски темно-серого металла – все это брызгами отлетело от брони Рейдера.

– Они включили нейтрализующее поле, – ровным голосом объяснил Клэн и без того понятную истину.

– Ты сталкивался с Рейдером раньше, Клэн, – быстро сказал я. – Какую тактику он применит?

– Добьет нас.

Громада Рейдера медленно приближалась. Ни единого выстрела, ни малейших признаков жизни… Только включенное нейтрализующее поле выдавало, что корабль функционирует.

– Пятьдесят процентов лазерных и деструкторных излучателей разрушено; повреждено четыре из шести слоев брони, ракеты израсходованы полностью. – Эрнадо старался говорить спокойно, но голос его дрогнул. – Серж, я солдат и готов драться за тебя, но предпочел бы делать это на планете.

Я нажал несколько клавиш. На белой туше Рейдера возникли прицельные кружки. Еще одно касание – и в носовой части «Терры» раскрылись магнитные ловушки, выкидывая навстречу Рейдеру крошечные дробинки металла, всеми своими свойствами напоминающего натрий.

Вот только это был антинатрий. Пара граммов антивещества могли превратить Рейдер в облако пыли не менее надежно, чем все невзорвавшиеся ракеты. Чуть заметное мерцание отмечало на их пути аннигиляцию молекул атмосферы, пока они не вошли в нейтрализующее поле Рейдера.

– В поле аннигиляция невозможна, – с легкой иронией сказал Клэн.

– Конечно. Значит, им придется не снимать поле, – сказал я, разглядывая приближающийся корабль. – Если бы только наши деструкторы подействовали…

Клэн коротко кивнул. И добавил извиняющимся, таким неожиданным для него тоном:

– Да, капитан. Это был неплохой план – атака на взлете, с деструкторным ударом по генераторам поля… К сожалению, Рейдер выдержал.

Редрак повернулся к нему – зеркально-черный шар шлема делал его карикатурой на человека. Раздраженно спросил:

– Тактик, мы в бою или на курорте?

Кожа Клэна слегка потемнела. Я ответил вместо него:

– Редрак, мы в бою. Как поступил бы твой капитан… прежний?

– Ушел бы в гиперпрыжок. Я держу три опорных маяка с начала боя. У нас нет шансов победить его… теперь. Начинать ориентацию, капитан?

– У нас нет шансов скрыться! – Клэн энергично помотал головой, словно Редрак мог его увидеть. – На таком расстоянии взять наш след не составит труда.

Дробинки антинатрия хлестнули по броне Рейдера. Мгновение – и компьютер выстроил на экранах тонкие линии рикошета. Еще мгновение – и на изображении Белого Рейдера запульсировала красная точка.

– Одна дробинка вошла в броню. – Клэн задышал чаще, кожа его стала почти черной. – Или попадание под прямым углом, или здесь уже было повреждение. Теперь он не может выключить поле.

Крошечный кусочек антивещества, прилипший к обшивке, делал Рейдер абсолютно беспомощным. Он не мог снять нейтрализующее поле и открыть по нам огонь или включить двигатели. Неизбежный взрыв разрушил бы его полностью. Когда масса напрямую превращается в энергию, даже пылинка становится опасной.

– Маневр максимального сближения, шестая и восьмая группы двигателей, В-пять, А-семь, – торопливо задиктовал Клэн. – А-три, семь, девять…

Наш корабль вздрогнул, набирая скорость. Клэн быстро пояснил:

– Подойдем на минимум и продолжим обстрел. Мы полностью парализуем его…

Я поискал взглядом Даньку – что-то он притих. Мальчишка сидел в кресле, отстранившись от пульта и прижимая к себе Трофея. Тот с любопытством озирал разноцветные огоньки на панелях. Поднял морду и почти по-человечески разумно уставился на меня.

– Данька, – прошептал я по двусторонней связи.

Быстрый, виноватый взгляд. И смущенная улыбка.

Самый сильный страх – тот, который приходит после беспечной уверенности в победе. Страшнее всего осознать возможность смерти в детстве. И порой восторг увлекательной игры отделяют от ужаса в этом возрасте лишь две-три секунды, два-три неосторожных слова.

– Данька, все нормально, – убежденно сказал я. – Мы его взяли, ясно? Проверь наводку лазерных пушек, вдруг они попытаются катапультироваться.

Мальчишка торопливо кивнул и нагнулся над пультом.

Автоматы сделали бы эту работу раз в сто быстрее.

Но зачем тогда нужен экипаж?

Все произошло почти мгновенно. Мы приблизились к Белому Рейдеру почти вплотную: два километра – это в космосе не расстояние. Клэн выводил нас на дистанцию прямого удара. Еще немного – и облепленный антиматерией корабль станет не опаснее закованного в цепи хулигана.

Огромный кусок обшивки, в центре которого засела крупинка антивещества, отделился от Белого Рейдера и плавно поплыл к нам. В нейтрализующем поле не работают двигатели, это верно. Но сжатый газ расширяется вполне исправно, а сдвинуть пять-шесть тонн может и струя газа.

– Сегментарная броня! – крикнул Ланс. В то же мгновение кто-то, может быть и он сам, включил генераторы поля. Но нейтрализующему полю требуется не менее полсекунды для возникновения.

Для отключения поля нужно еще больше времени. Но это уже значения не имело. Капитан Белого Рейдера просчитал наши действия заранее. Нейтрализующее поле они отключили секунд двадцать назад, и сейчас оно исчезло.

Крупинка натрия, которую в нейтрализующем поле не отличил бы от обычной самый опытный физик, освободилась из-под пресса странной силы, прекращающей атомный и молекулярный распад.

Вещество противолазерной брони вступило во взаимодействие с антинатрием.

Между нашим кораблем и Белым Рейдером вспыхнуло маленькое солнце. Большая часть энергии взрыва выплеснулась в виде светового и рентгеновского излучения. Но кое-что осталось на долю ультрафиолета и инфракрасных волн, радиоизлучения и гамма-лучей.

Экраны ослепительно полыхнули, тщетно пытаясь передать все великолепие аннигиляции. Прежде чем автоматика вырубила их, в глазах повисли разноцветные круги. Редрак закричал – ему особенно досталось в его пилотажном шлеме.

– Вращение. – Клэн даже не повернул головы. – Вращение, Редрак!

С каким-то звериным воем Редрак потянулся к пульту. Выругался:

– Да снимите вы поле, придурки!

Я несколько раз нажал клавишу отключения поля, блокируя генератор. Но прошло не менее пяти секунд, прежде чем поле исчезло и Редрак смог закрутить корабль, поворачивая его в сторону Рейдера исправными, не испепеленными аннигиляцией датчиками.

Белый Рейдер палил по нам из всех батарей, словно пытаясь сравниться с угасшим аннигиляционным распадом. Ему тоже не поздоровилось: броня почернела, навсегда утратив ту защитную силу, что спасала Рейдер от лазерного огня. Но излучающие порты были закрыты в момент взрыва, и большая часть лазеров и деструкторов сохранилась. Обшивка нашего корабля, окутанная серым туманом испаряющегося пластика, таяла, как кусок рафинада в горячем чае. Тревожно мерцали цифры – процент электронной аппаратуры, уничтоженной деструкторами вражеского корабля.

– Решайте, капитан! – Голос Редрака напоминал стон. – Решайте! Мы еще можем уйти в гиперпрыжок!

– Он превосходит нас огневой мощью в десять-двенадцать раз. – Эрнадо не паниковал, но лицо его утратило прежнюю невозмутимость.

Самыми спокойными оставались Ланс и Клэн. Пилотажный тактик, наверное, просто не умел бояться. Тысячи поколений клэнийцев учились жить и умирать без страха, и Клэн был их достойным потомком. Ну а Лансу, удерживающему бесконечными переключениями в рабочем состоянии остатки приборов, было просто не до эмоций.

Прицелы дезинтеграторов смотрели прямо на Белый Рейдер. Его потемневший корпус, казалось, светился – пространство между нами было заполнено пылью, рассеивающей лазерное излучение. Это немного уменьшало смертоносную силу лазерных батарей, но создавало великолепный оптический эффект: космос перестал быть черным, сделался голубоватым, словно земное небо.

Клавиша, которой я коснулся, была сигналом общего залпа дезинтеграторов. Оставшийся боезапас нашего корабля составлял почти шесть граммов массы. И сейчас по моей команде магнитные ускорители выбросили в космос весь свой груз.

Облако голубых кристалликов устремилось к Рейдеру. Долю секунды его автоматические лазерные батареи вели огонь, пытаясь испарить максимальное количество антиматерии. Потом несколько кристалликов столкнулись с заполняющей пространство пылью – и ослепительные вспышки аннигиляции сбили наводку автоматических лазеров. Капитан, а может быть, компьютер Рейдера принял единственно правильное решение.

Вражеский корабль окутало нейтрализующее поле. Огонь по нам прекратился, и Ланс шумно вздохнул, расслабляясь:

– Девяносто процентов нашей электроники сгорело… Эрнадо, не слушая его, спросил:

– Капитан, вы приняли решение? Это лишь временная передышка.

– Нет, сержант. Это больше чем передышка.

Я наконец-то поймал его взгляд. Эрнадо напрягся, словно собираясь с силами:

– Мне было бы легче воевать на планете…

– Нам придется воевать за планету. Смотри на экраны!

Голубые искорки ударили в борт Рейдера. И… исчезли.

Секунду наш полуразрушенный компьютер переваривал информацию. Затем покрыл всю поверхность Рейдера алой штриховкой.

– Эта машина все-таки сломалась, – пробормотал Эрнадо.

– Компьютер работает! – обиженно откликнулся Ланс.

На секунду наступила тишина. Потом Клэн спросил:

– Капитан, какое вещество сейчас использовалось дезинтеграторами?

– Антигелий. С небольшой добавкой изотопа антигелия-4.

Наверное, Клэн понял все сразу. Но первым отреагировал Редрак, захлебываясь кашляющим смехом:

– Великолепная шутка, капитан… Антигелий с катализатором сверхпроводимости. Сверхпроводимости и сверхтекучести!

– Он растекся по всей броне, – задумчиво сказал Клэн. – Микронный слой антивещества на броне. Стоит лишь отключить нейтрализующее поле… От них не останется даже пыли. Надежно, как кварковая бомба.

Белый Рейдер висел перед нами, целый и невредимый. Совершеннейшее орудие убийства, способное разнести на атомы целую планету. Беспомощное орудие…

– Ему не поможет сброс брони? – поинтересовался Ланс.

Я покачал головой – все смотрели на меня. Так восхищенные зрители разглядывают артиста, отмочившего что-то из ряда вон выходящее.

– Нет. Это же сверхтекучее вещество. Оно перетечет на внутренний слой обшивки, если сбросить внешнюю броню.

– Нагрев, – неожиданно сказал Клэн. – При нагревании антигелий испарится.

Я снисходительно взглянул на Клэна:

– Учти, у них не работают мощные источники энергии. А разогреть всю обшивку с помощью примитивных…

– Всю поверхность не обязательно, капитан. Это же сверхтекучий гелий.

Несколько секунд я не понимал, в чем дело. Потом до меня дошло.

Инфракрасный экран расположен чуть в стороне от основных экранов, потому, наверное, что никто им в бою не пользуется. На нем очень легко засечь вражеские лазеры и деструкторы. Но это же сделают компьютеры, причем гораздо быстрее, и выдадут отметки-цели на главный экран.

Вот только горячее пятнышко на обшивке вражеского корабля автоматы обойдут своим вниманием. Мало ли что могло случиться! Пожар в отсеке, перегревшийся генератор…

С замершим сердцем я смотрел на голубоватый фон экрана, где ярко-алой точкой проступала подогреваемая изнутри поверхность Рейдера. Потом над красной точкой возник маленький оранжевый гейзер. Это испарялся, улетучивался в космос антигелий. А на его место стекался отовсюду новый, холодный и сверхтекучий.

Моя «гениальная» идея обернулась не полной победой, а секундной передышкой.

– Уходим, капитан? – Редрак стянул черный пилотажный шлем, словно показывая, что драться с Рейдером он больше не собирается.

Я кивнул. Говорить не было ни сил, ни желания. Уходим. Прячемся. Оставляем Рейдер в покое. Оставляем Землю на произвол судьбы.

– Вся энергия на генераторах гиперперехода, – скороговоркой пробормотал Редрак. – Навигатор, расчет по опорным маякам…

Я поудобнее устроился в кресле. Несколько мгновений, Эрнадо выдаст цифры гиперпространственных координат – и накатит наркотический бред гиперперехода. Сознание, разделившееся с телом, вытворяет забавные штуки…

– Координаты маяков не фиксируются. – Голос Эрнадо дрожал.

Клэн издал нечленораздельный звук и склонился над своим пультом. Редрак закричал – я впервые услышал от него такой фальцет:

– Это невозможно! Сигналы всегда стабильны!

– Но сейчас они плывут. – Клэн явно оставался самым деятельным из нас. Я, например, впал в какое-то оцепенение. И Данька с Лансом тоже.

– Беру прямой пеленг на планету Клэн, – продолжил наш пилотажный тактик. – Никто не против?

С трудом преодолевая неожиданный дурман, я прошептал:

– Быстрее, Клэн. Они сейчас вырвутся из капкана.

Еще несколько мгновений расчетов – и все уменьшающийся венчик антигаза над корпусом Рейдера. Нам осталось не более минуты для бегства.

– Маяк… не… фиксируется… плывет… – Голос Клэна превратился в сдавленный шепот. Он обхватил руками голову, скорчился в кресле. На коже, ставшей снежно-белой, проступили черные и зеленые пятна. Волосы на голове зашевелились, лицо дергалось, словно к каждой мышце подключили электрический разрядник. Из-под вставших дыбом волос от лба к затылку проступил невысокий костяной гребень.

– Что с тобой? – Редрак неуверенно выбирался из-за пульта.

– Нет! Нет! – Клэн вскочил, полосуя свое лицо тонкими когтями, выросшими из пальцев. Брызнула темная кровь. – Нет… – Клэн медленно осел обратно в кресло. – Не дамся…

– Что случилось? – Кажется, я утратил всякую способность удивляться. – Клэн!

– Психоатака.

– Чья? – глупо спросил я. И услышал голос Ланса – тихий, лишенный всяких интонаций:

– Не важно. Ответа не будет.

7. Психокод. Начало

Лишь я понимал, что происходит. Клэн достал из кобуры бластер, и мне пришлось отреагировать:

– Ты ошибаешься, тактик. Ланс не нападал на тебя, он жертва той же атаки. Ты ее выдержал… а он не смог.

– Разумеется, – с ноткой вежливости сообщил Ланс. – Твой друг отныне лишь кукла… умеющая говорить.

– И что ты хочешь сказать… Сеятель?

Клэн торопливо опустил бластер. Эрнадо и Редрак застыли, переваривая мои слова.

Я не Сеятель. – Ланс рассмеялся. Холодным, искусственным смехом. Так действительно засмеялась бы кукла. – Я их слуга. Ты пошел против закона… против приказов… и должен проиграть. Ни один маяк не даст сигналов твоему кораблю. Прощай.

Ланс обмяк, словно надувная игрушка, из которой выпустили воздух. Жалобно произнес:

– Что… что я говорил? Что за бред?

– Еще десять секунд, и кончится любой бред. – Когда незримый слуга Сеятелей исчез, Клэн вновь обрел спокойствие. – Капитан, отдайте команду на эвакуацию.

Слова Клэна застали руку на полпути к овальной пластине командного сенсора. Я проткнул пальцами прозрачную перепонку и коснулся полированного металла. Несколько миллисекунд, неощутимых для сознания, компьютер проверял, моя ли рука отдала приказ и не нахожусь ли я под принуждением со стороны других лиц. Затем пластина потемнела. Но этого я уже не увидел. Под моим креслом, как и под остальными, распахнулись диафрагмы аварийных люков.

Мы падали. В узком темном туннеле, ведущем из центра корабля к ангарам. Кресла скользили по невидимым направляющим, в мягких объятиях магнитных полей, под редкими сполохами оранжевых ламп. А бесстрастный голос компьютера бубнил в самое ухо:

– Система аварийного спасения задействована. Эвакуация по схеме номер четыре.

Схема номер четыре? Но ведь их было всего лишь три!

– Распределение экипажа:

…Капитан Сергей, Редрак, Даниил – шлюпка номер один.

…Эрнадо, Ланс – шлюпка номер два.

…Клэн – шлюпка номер три.

– Клэн! – заорал я, едва успев осознать случившееся. – Третья шлюпка – это десантный бот! У него же минимальная скорость!

– Да, капитан. Но максимальные защита и вооружение.

– Что ты задумал, Клэн?

– Садитесь на планету, капитан. Это ваш единственный шанс спастись. А я атакую Рейдер.

– В одиночку?

– Да.

Туннель кончился. Наши кресла вывалились в тесноту спасательной капсулы. Одновременно черная сфера гравикомпенсатора сжалась, спасая от перегрузок аварийного ускорения. На экранах возник стремительно удаляющийся корабль – наша «Терра», наш дом. А чуть поодаль – Белый Рейдер, уже избавившийся от смирительной рубашки из антивещества.

Я видел, как падали на планету шлюпки – моя и Эрнадо с Лансом. И как шел по короткой дуге к Белому Рейдеру бот под управлением Клэна, решившегося то ли на таран, то ли на абордаж.

Пробежав пальцами по клавиатуре, я попытался изменить курс, направить шлюпку вслед за Клэном. Бесполезно. Автоматика не слушалась моих команд. Корабль восстал против своего капитана!

– Это бесполезно, капитан, – возник в динамиках голос Клэна. – Я перепрограммировал блоки управления… нашими, клэнийскими программами. Это будет мой бой. А вам надо жить.

– Клэн! Тактик! Мы должны были идти в бой вместе!

– Возможно, капитан. Но это бой на поражение. Я отвлеку их… надолго отвлеку. А вы постарайтесь собраться с силами и отомстить. Мой счет в схедмонском банке переведен на ваше имя… вы сможете купить новый корабль. Уничтожьте сектантов.

Мы приближались к планете, ревущие на форсаже двигатели гасили скорость. А бот Клэна уже прилип к броне Белого Рейдера, белое плазменное пламя выжигало люк в обшивке. Потом я услышал голос Клэна – не на стандарте: короткие, отрывистые фразы, чем-то напоминающие немецкую речь.

– Перевод, – потребовал я, давя на клавишу лингвенсора.

– Это стихи, – сообщил компьютер. – Требуется стихотворный или подстрочный перевод?

– Максимально точный по смыслу.

– Почему Рейдер не стреляет, почему? – истерично вскрикнул Редрак. – Они уже сняли поле, достаточно пары залпов…

– Они не знают, в какой шлюпке нахожусь я. Есть причины, по которым руководство секты не пойдет на прямое убийство.

– Какие?

– Родственные связи.

Редрак замолчал: похоже, понял все мгновенно. А из лингвенсора полились слова интерлинга:

– Моя семья – я, я – моя семья. Мать, отцы, наставник – все вы во мне. Женщины, дети – весь я в вас. Пока я жив – жива семья. Пока я умираю в бою – семья живет в мире. Моя кровь смоет позор, честь вернется к семье Алер. Последний из бойцов идет на смерть, значит, наш род будет жить. Прощай, Клэн, здравствуй, Алер-Ил. Я иду.

– Фанатик, твердолобый фанатик, – простонал Редрак. – Не понимаю, зачем ему это…

– Семейные кланы. Для него честь семьи важнее всего остального. Если он погибнет в достойном поединке, его семья будет отомщена.

На минуту мы замолчали. Шлюпка падала на планету почти отвесно, вопреки всем законам физики. Непрерывно работающие двигатели погасили до нуля ее орбитальную скорость, а гравикомпенсаторы снижали смертоносные перегрузки. Вокруг разгоралось багровое свечение – мы входили в атмосферу.

Потянувшись к панели управления, я вывел на экран место посадки. Довольно далеко от городов, зато совсем близко к Храму…

Удар, обрушившийся на шлюпку, застал нас врасплох. Я даже не осознал его – так не успеваешь почувствовать упавшую на голову чугунную гирю. Просто мир полыхнул разноцветными красками, молниеносно проскакивая все цвета спектра, и стал бездонной чернотой.

Я умирал. А может быть, уже умер? Но в поглотившей меня тьме дрожал затихающий шепот, многоголосый, безликий, словно спорили друг с другом тысячи близнецов… тысячи темпоральных гранат… тысячи Храмов.

– …Он погибает, это правильно…

– …Но было вмешательство, опосредованное воздействие…

– …Бездоказательно…

– …Логично… причинная цепь: воздействие на Клэна, потеря им веры в победу, атака на Рейдер, смерть двадцати четырех членов экипажа, нарушение приказа стрелком лазерного излучателя, уничтожение шлюпки, выход из строя гравикомпенсаторов, перегрузка пятьдесят единиц, смерть человека.

– …Смерть человека…

– …Смерть…

– …Запрет…

– …Исправление. Вариант: темпоральная коррекция…

– …Отклонить – нарушение законов…

– …Вариант: защита шлюпки…

– …Отклонить – человек должен быть нейтрализован без нарушения законов…

– …Вариант: реанимация человека, сохранение повреждений шлюпки…

– …Прогноз: смерть через двести пятьдесят две секунды вследствие скачкообразного разряда гравикомпенсатора…

– …Прямого вмешательства нет…

– …Законы соблюдены…

– …Принимается…

– …Он опасен…

– …Принимается…

– …Не должен узнать…

– …Он не предусмотрен…

– …Поправка: Даниил должен быть возвращен на Землю. Нарушение хода истории…

– …Следствие первоначальной ошибки: катер сектантов, похитивших человека, должен был быть уничтожен…

– …Давняя ошибка. Исправление: возврат Даниила на Землю… Тактика: воздействие на Редрака Шолтри…

– …Принято.

На последнем слове шепот превратился в крик, в раскат грома. Словно тысячи, сотни тысяч голосов заговорили одновременно. И я почувствовал тяжесть – свинцовую тяжесть, впечатывающую меня в горячую неровную поверхность.

Шлюпка лежала среди скал. Цилиндрический корпус был вспорот по всей длине, оплавленные края разреза еще светились темно-вишневым. Из проема свисали прозрачные жгуты световодов и оборванные провода, торчали блестящие трубы гидравлики и топливопроводов, лимонно-желтый куб изотопного энергизатора. А самым безобидным, малозначительным казался крошечный, не больше грецкого ореха, черный шарик гравикомпенсатора. Вокруг него переливалось радужное сияние. Прибор работал, выпуская в пространство накопленную при спуске гравитацию.

Двести пятьдесят две секунды. Чуть больше четырех минут. Я принял услышанный в полубреду разговор как аксиому. Еще четыре минуты и гравикомпенсатор разрядится скачком, на секунду создав вокруг себя невыносимую для человека силу тяжести. В лучшем случае я просто умру. В худшем – превращусь в лужицу красноватой протоплазмы.

Я повернул голову. Это удалось, но с трудом. Перегрузка держалась на уровне шести-семи единиц. Не то что встать – ползти невозможно…

Место, где упала подбитая шлюпка, оказалось довольно ровным. Вокруг – скальные гряды, крутые откосы. Если бы не разряжающийся гравикомпенсатор, посадку следовало назвать удачной.

– Капитан!

Я не видел говорящего – повернуть голову еще раз было уже выше моих сил. Но узнал голос Редрака.

– Вы живы, капитан?

– Да… – Мне показалось, что я кричал. Но наверняка это был лишь шепот.

Редрак услышал:

– Капитан, я иду.

В его голосе были смешаны самые разные чувства. И радость – наверное, мы действительно успели стать командой. И страх…

И сожаление – со слабым, но уловимым оттенком ненависти.

Редрака Шолтри гнала на помощь ко мне вовсе не дружба. Психокод, вложенные в подсознание формулы гипнотического внушения. Если он не попытается помочь мне, то умрет одновременно со мной. И Редрак пойдет на верную смерть как автомат, как робот.

– Стой!

На этот раз мне действительно удалось закричать. Я сделал еще одну попытку отползти подальше от шлюпки. И не смог.

– Редрак! Я снимаю психокод!

Тишина. Удивленный голос Редрака:

– Но, капитан…

И дрожащий, плачущий – Даньки:

– Сергей, не надо!

– Редрак, слушай! – С заметным усилием я перешел на русский: – Седьмое ноября тысяча девятьсот семнадцатого года…

И снова тишина. Теперь, после кодовой фразы, Редрак должен вспомнить все – и процедуру психического кодирования, и смертельный приказ, предохраняющий меня от возможного предательства. Теперь он свободен. Надеюсь, что Даньке он вреда не причинит… Испугается мести Ланса и Эрнадо, даже если и захочет сорвать на мальчишке затаенную ненависть ко мне.

Тяжесть накатывалась пульсирующими волнами. Свинцовое море, ртутный океан. Я тону в нем, в его металлических волнах, в его удушливой вязкости. И воздух, втекающий в мои легкие, – тяжелее воды. И каждый камешек на земле, по которой меня тащат, врезается в тело словно клинок…

Тащат?

Пальцы Редрака сжимали мои плечи стальными тисками. Его лицо раскачивалось надо мной – белый, покрытый капельками пота овал в обрамлении капюшона боевого костюма.

Как он может передвигаться?

Редрак качнулся, перетаскивая меня через неприметный бугорок, и я увидел желтые точки индикаторов, пульсирующих на его плече.

Активный режим комбинезона. Вживленные в синтетику псевдомышцы несли сейчас и меня, и одетого в комбинезон Редрака. Тащили через пульсирующее гравитационное поле, давали возможность устоять на ногах. Но, увы, не защищали от перегрузки наши привыкшие к нормальной тяжести тела. А комбинезон Редрака уже выдыхался, «гас». Несколько секунд – и он упадет рядом со мной под прессом уменьшившейся, но все же непосильной перегрузки…

– Мой… комбинезон… включай… – просипел я.

Пальцы Редрака схватили мою ладонь. Из-под ногтей проступила кровь, руку пронзила боль. Когда комбинезон в активном режиме, трудно рассчитывать усилие.

Редрак коснулся сенсоров на моем комбинезоне – моими же пальцами, иначе автоматика не послушалась бы. Я почувствовал, как закололо под лопатками – включилась система неотложной помощи. А еще через мгновение тело перестало быть безвольным. Малейшее движение, намек на движение толкали меня сквозь пятикратные перегрузки.

– Твоя очередь, принц, – прошептал Редрак, оседая в моих руках. И я вдруг почувствовал нелепую, беспричинную радость – и оттого, что Шолтри все же пошел мне на помощь, и от небрежно-пренебрежительного обращения «принц», и от тех естественных слов, что он произнес, – вместо трагических просьб бросить его и спасаться самому…

А ведь останься в его сознании клеймо психокода – Редрак сказал бы именно это. Ну а Эрнадо с Лансом способны на такие мелодрамы и сейчас. Их психокод – преданность императорской власти. В том числе и мне.

Мы брели словно сквозь густую, вязкую жижу, под медленно слабеющим гнетом перегрузки. Все дальше от разбитой шлюпки, все ближе к скале, возле которой приплясывал от нетерпения Данька, прижимающий к груди Трофея.

Мой комбинезон тоже начал выдыхаться, но и зона разрядки гравикомпенсатора кончалась. Мы с Редраком шли, поддерживая друг друга, напоминая не то закадычных приятелей, не то перебравших собутыльников.

– Какого дьявола ты полез меня вытаскивать? – спросил я. – Не веришь, что я действительно снял психокод?

Редрак секунду молчал. Затем спросил:

– А какого дьявола ты его снимал?

– Ясно, – с чувством сказал я. – Ковыляй быстрее.

– С моей ногой ты полз бы еще медленнее…

Там, где стоял Данька, избыточная гравитация почти не ощущалась. Мы с Редраком повалились на песок – и сразу же, словно внутри меня тикали невидимые часы, я заорал:

– Лицом к шлюпке! Медицинский режим комбинезонов включить! Сейчас рванет гравикомпенсатор…

Редрак выдал такую тираду, что я всерьез усомнился – действительно ли русский превосходит галактический язык эмоциональностью? Мы лежали лицом к шлюпке, глядя на разгорающееся вокруг черного шарика гравикомпенсатора сияние.

Потом был удар.

Костер горел плохо, хотя валежник был сухим, как песок пустыни. Сказывалось высокогорье – на Схедмоне содержание кислорода и так невелико, а уж в трех километрах над уровнем моря…

Гравиудар вывел из строя всю аппаратуру, кроме маломощных приемопередатчиков боевых костюмов. И теперь нам предстояла ночевка в горах – если только местные власти не пожелают среди ночи обследовать место крушения шлюпки. Но это весьма сомнительно.

Проигравшие могут вызвать сочувствие. А вот любопытство – вряд ли. За нашими трупами прилетят не раньше утра.

Данька спал у костра, завернувшись в какие-то обрывки ткани, подобранные возле расплющенной в лепешку шлюпки. Редрак, побродив по окрестностям, нарвал несколько пригоршней желтоватой травы, напоминающей перезревший укроп, и сушил ее теперь над костром, приспособив в качестве противня тонкий стальной лист. Судя по остаткам надписей, раньше этот лист был заслонкой одной из крошечных детекторных амбразур. Взрыв гравикомпенсатора расплющил ее. От человека при такой гравитации не осталось бы вообще ничего. Мелкая кровяная морось, рассыпавшиеся в пыль кости просто впитались бы в землю, как горячая дробь в рыхлый снег.

Меня в очередной раз пробрала дрожь. Мне готовили невеселую участь. В спокойном, холодном диалоге Храмов не было и намека на сострадание.

А в том, что в предсмертном бреду, в те миллисекунды, когда техника всесильных Сеятелей остановила время и удерживала меня на грани бытия, я слышал именно диалог Храмов, – сомнений не оставалось. Это отстраненное знание пришло откуда-то извне – словно интонация голоса, способная раскрыть многое не вместившееся в слова.

– Редрак, а что ты делаешь? – лениво поинтересовался я.

Редрак ответил не сразу и с некоторым смущением:

– Так, глупости, Серж… Эта трава – слабый наркотик… с редким способом употребления.

– Вдыхать дым?

Редрак явно удивился:

– Ты слышал о трэбе, капитан?

– Ну… краем уха.

– Тогда садись поближе.

Я устроился плечом к плечу с Редраком. Тот продолжал потряхивать над огнем импровизированную жаровню, досушивая траву. Затем ссыпал в ладонь оранжевую пыль, настороженно понюхал.

– Нормально…

Он бросил в огонь маленькую щепотку порошка, жадно вдохнул горьковатый дым, поплывший над тлеющими углями.

– Хороший сорт, капитан.

Я нагнулся к огню – так, что даже глаза непроизвольно зажмурились от нестерпимого жара, и глубоко вдохнул.

Жар в груди… в легких… Холодная дрожь, проносящаяся по коже… Лавина звуков – слух обострился не меньше чем на порядок. Потрескивание валежника в костре стало пушечной канонадой, сонное дыхание Даньки едва не перекрывало ее, бормотание Редрака слышалось совершенно отчетливо и ясно.

– Лучше всего мы делаем дурман, капитан. Наркотики, вина… Развлечения – это тот же дурман…

Дрожь схлынула, лишь в груди продолжал гореть огонь. Зато сознание затянула пьянящая дымка эйфории.

– Еще мы умеем делать оружие, Редрак… И убивать.

– Это тот же дурман… те же развлечения, капитан. Ничем не лучше и не хуже секса… или трэба.

– Редрак… – Меня отчаянно потянуло на откровенность. Проклятая слабость моих пьянок! Неискоренимая слабость. И не важно, чем вызвано опьянение – бутылкой «Пшеничной» на молодежной тусовке или инопланетным наркотиком с неприятным названием «трэб».

– Слушай, Редрак… Ты помнишь, что говорил Ланс в рубке, перед эвакуацией с корабля?..

– Бред, капитан.

– Нет, Редрак. Послушай, они выходят на связь со мной в третий раз… И лишь недавно я понял, кто стоит за ширмой… кто в роли кукловода…

Я рассказывал Редраку все. Начиная с первого появления Голоса, когда они использовали Эрнадо. И про диалог с пэлийцем, и про услышанный в полубреду разговор Храмов.

Сизый дым плыл над костром. Мы с Редраком, раскрасневшиеся, с вьющимися от огня волосами, склонялись над пламенем. Наркотик принялся за нас всерьез: предметы вокруг изгибались, теряли четкость. Как там это по-медицински… метаморфопсия, кажется.

– Серж… – Редрак сыпанул в огонь последнюю горсть порошка. – Если против тебя действительно Сеятели… Храмы… то драться бесполезно. Они способны стереть в пыль все планеты в галактике. Ты даже не муха перед слоном… ты вирус…

– Вирус может прикончить любого слона, – с радостью поймал я Редрака на слове. Глупое умение из детских времен, когда удачно «проехать на метле» значило – победить.

– Сергей… Да брось ты храбриться… Ты не тот вирус…

Откуда он знает мое полное имя?

Я напрягся, пытаясь скинуть дурман. И не смог. Заорал – в ушах заломило от крика. Обостренное восприятие – полезная вещь.

– Откуда ты знаешь мое полное имя?!

Редрак с недоумением пожал плечами:

– Данька говорил… Успокойтесь, капитан. Я не Сеятель, увы. И даже не их кукла. Но могу посоветовать лишь то же самое. Хватит гоняться за Рейдером. Если Сеятели… Храмы обещали, что они не найдут Землю – значит, так оно и есть. Их слову можно верить. Лучше возвращайтесь на Тар… к принцессе. И мальчишку с собой возьмите, я ведь вижу, как вы друг к другу привязались.

Редрак тоскливо взглянул на пустые ладони, словно надеялся найти там еще немного наркотика. И с наигранной усмешкой продолжил:

– Можете и для меня найти местечко при дворе… Или подарить гражданство Тара…

– Прекрасная идея, Ред… – Впервые я позволил себе сократить его имя. – Ты что же, думаешь, принцесса ждет меня?

– Разумеется.

– Может быть, ты еще считаешь, что я продолжаю ее любить?

– Конечно.

Кто-то засмеялся за меня – злым, пьяным смехом. Данька шевельнулся во сне и жалобно пробормотал пару слов.

Я замолчал. Пьяная дурь стремительно выветривалась. Голова слегка побаливала, но к мыслям вернулась ясность.

– Трэб действует очень кратковременно, – упавшим голосом сказал Редрак. – И быстро выводится из организма. Черт, и надышались же мы…

Кивнув, я с тревогой посмотрел на Даньку. Надеюсь, мальчишку наркотические испарения не достали.

– В вашем рассказе, капитан, – официальным тоном заявил Редрак, – есть три ключевых момента. Они способны объяснить все. Первое: почему вас не трогают Храмы; второе: почему они так беспокоятся о Даньке; третье: почему вас не трогают… напрямую… сектанты.

– На последний вопрос ответ имеется.

Редрак кивнул. Глухо произнес:

– Я догадываюсь. Если Эрнадо с Лансом уцелели, то это вызовет проблемы.

– Да.

Костер догорал, потрескивали сучья. По-прежнему нестерпимо громко: трэб еще действовал. А далеко в небе родился слабый гул. Двигатель шлюпки, идущей на форсаже. Спящий Трофей дернул ушами, приподнял голову.

– Слышишь, Ред?

– Это Эрнадо с Лансом.

– Наверняка. – Я потянулся к Даньке и похлопал его по плечу.

– Просыпайся, малыш. За нами пришли.

Часть третья

Храм

1. Психокод

Шлюпкой управлял Эрнадо. Конечно, если можно назвать управлением неспешное кружение над скалами в пределах прямой видимости от металлической рухляди, возле которой догорал наш костерок.

– Мы наблюдали за Клэном до последней минуты, – хмуро рассказывал Ланс. – Он сумел пристыковаться к Рейдеру… и, видимо, проник внутрь. Что там произошло дальше – одним Сеятелям ведомо.

– А дальше Клэн… то есть Алер-Ил, уничтожил двадцать с лишним членов экипажа Рейдера, – зло ответил я. – В одиночку! Если бы мы оказались с ним рядом, то могли бы победить.

– Откуда тебе это известно?

– От Сеятелей.

Эрнадо, не отрываясь от пульта, тихо сказал:

– Сейчас я готов поверить даже в это.

– Поверить придется во многое, Сержант…

Эрнадо бросил на меня быстрый настороженный взгляд:

– Договаривай, Серж!

– Женщина, которая руководит сектой, – это императрица планеты Тар.

Ланс побелел не меньше, чем Клэн в момент отражения психоатаки. Обиженно, как обманутый мальчишка, сказал:

– Ты шутишь, Серж… принц…

– Нет. Если вы будете продолжать бой с Рейдером, то окажетесь изменниками.

– Императрица – это еще не верховная власть, – слишком твердо, словно убеждая самого себя, сказал Эрнадо. – Ты и принцесса, конечно, выше императрицы, ушедшей в добровольное изгнание.

– Эрнадо, как звали императора? Рели?

– Релиан Тар… – скорее прошептал, чем сказал Эрнадо. – Император Релиан Тар.

– Он… под руководством императрицы… управляет сектой Потомков Сеятелей.

Было тихо, очень тихо. Лишь едва слышно гудел в корме двигатель шлюпки да пущенным в темпе «аллегро модерато» метрономом колотилось сердце прижавшегося ко мне Даньки.

– Если вы идете с принцем, то сражаетесь против императора. Если идете против принца – сражаетесь против формально законной власти. Я думаю, что самое лучшее для вас, ребята, – это остаться в стороне. Вернуться на Тар. Думаю, император вас не осудит. Даже императрица не рискует пойти против меня напрямую.

– Теперь понятно, почему нам подкинули именно Даньку, – с неожиданной улыбкой сказал Эрнадо. – Заманивать тебя на Землю было логичнее посредством подброшенной девицы. Красавицы и умницы по земным меркам…

– Конечно. Но какие родители рискнут признать, что на свете существует девушка прекраснее их дочери?

– Не так уж они и ошибаются, – глухо сказал Ланс.

Ясно. Еще одна раскрытая карта в колоде противника.

Ненавижу пасьянсы, но люблю игру «в дурачка». Особенно – в переводного. Пусть на руках у меня лишь шестерки и прочие мелкие карты – но я сумею обратить их против врага.

– Решайте, ребята, – попросил я. – Сегодня же я отправлюсь покупать корабль – на деньги Клэ… Алер-Ила. Рейдер погибнет – или исчезну я.

Данька, деливший со мной широкое кресло спасательной шлюпки, прошептал:

– Сережка, у меня в кармане парализатор. Если что, я выстрелю рассеянным лучом.

Я молча сжал его ладошку. Господи… Великие Сеятели…

Неужели мы действительно лучше всего умеем воевать?

– Данька, убери свою хлопушку, – попросил Эрнадо. – Я не земляк Сержа… но я шел на верную смерть, когда он спасал принцессу. Прежде чем причинить ему зло, я убью себя.

– Что ты собираешься делать, Сержант?

– То, что ты говоришь, Серж, – это лишь догадки… вымыслы. На данный момент ты принц планеты Тар. Я подчиняюсь тебе.

– Я тоже, – тихо сказал Ланс.

– Тогда курс на главный космопорт Схедмона. Корабль боевого класса мы можем купить лишь там.

Я не верю в судьбу. Я верю в случай. И если наш путь к Схедмону пролегал над Храмом Сеятелей – это не более чем случайность.

Когда перед нами возник зеркально-черный шар Храма, Эрнадо пришлось поднять шлюпку выше. Данька с нечленораздельным звуком приник к экрану.

В первый раз Храм Сеятелей всегда завораживает. Даже ночью, когда он похож на сгусток тьмы, утыканной искорками звезд. Зеркальные и черные квадраты обшивки чередуются на Храме без всякой видимой закономерности. Но когда смотришь на тьму, более густую, чем межзвездный космос, и на отражения далеких звезд, запутавшихся в зеркальных пластинах Храма, – где-то в глубине памяти возникает странное чувство. «Дежа вю» – уже виденное… Я знал этот Храм давным-давно, с самого рождения. Я помнил его наследственной памятью миллионов предков – пусть на Земле и нет Храма.

– Я хочу его увидеть, – прошептал Данька. – Сергей?..

Мои колебания длились не дольше секунды. Меня подхватило то странное наитие, что порой решает судьбу человека. Или – судьбу планеты…

– Эрнадо, рядом с Храмом есть музей.

– Вижу.

– Садись на его площадку.

– Музей должен работать круглосуточно, – любезно сообщил Ланс. – Но время ли сейчас для экскурсий?

Я не стал отвечать. Шлюпка опускалась на бетонный круг посадочного поля – рядом с шарообразным зданием, уменьшенной копией Храма. Вот только с поддерживающей его рукой архитекторы не справились: в свете посадочных огней явно угадывались прозрачные, почти невидимые колонны, держащие на себе музей, – по одной из них скользнула вниз капсула лифта.

Из нее торопливо вышел мужчина в серебристо-черном костюме. Приветливо взмахнул рукой, направляясь к нам.

– Тоже фанатик, – предположил Данька.

– Сомневаюсь. – Редрак распахнул люк шлюпки, выпрыгнул на бетон. – Обычно в смотрители таких музеев идут самые отъявленные скептики…

Эрнадо явно не торопился выбираться из-за пульта. Обвел взглядом окрестности, пристально посмотрел на шар настоящего Храма, чернеющий на фоне горизонта. Спросил:

– Серж, а стоит ли нам останавливаться так близко от Храма? Если твои догадки верны и Сея… Храмы препятствуют твоим планам, то это благоприятная возможность для очередной неприятности.

– Не ты ли говорил, что для Храмов не существует расстояний?

Эрнадо со вздохом выбрался из-под сомнительной защиты шлюпки.

– У нас есть охранная грамота, – неожиданно успокоил его Ланс. – Данька для Храмов почему-то абсолютно неприкасаем. Даже больше, чем принц. Они так и норовят вернуть его на Землю.

Охранная грамота?

Я посмотрел на Даньку.

Полтора метра роста и неполных сорок килограммов веса. Любопытный взгляд из-под мягких, давно не стриженных волос.

Неужели мы действительно используем мальчишку в качестве заложника? Пусть даже и неосознанно?

– Рад приветствовать новых гостей Храма! – Голос подбежавшего служителя был вполне искренним. – Я горд, что именно мне выпала честь рассказать вам о…

Я не слушал его отрепетированную речь. Я смотрел на Даньку. И размышлял о том, что в следующей охоте за Рейдером он участвовать не будет. Хотя бы потому, что в очередной раз и техника Сеятелей может дать сбой. А еще по той причине, что нельзя воевать, прячась за спину мальчишки.

Мы неторопливо вошли в музей. Немного необычный – здесь не было фотографий или видеоэкранов. Одни картины и скульптуры, изображающие Храм то вполне реалистично, то в духе самого завзятого абстракционизма.

…Но куда же отправить пацана? На Землю? Пока Рейдер носится в пространстве, я не поверю успокоительным речам Храмов. На Тар? К принцессе… Мне стало не по себе. Подарочек. Вперемешку с суховатыми поздравлениями и официальными документами по торжественным датам. Дорогая жена, пока ты не выбрала подходящий момент для развода – пригляди за моим юным другом. Он тоже с планеты Земля. Той самой, которую твои мама с папой хотят уничтожить.

И все же в этом что-то было. В такой просьбе принцесса не откажет.

Так же как и в любой другой, честно говоря.

– А это один из лучших циклов Дориа Сеи, нашего выдающегося живописца, – с восторгом объяснял служитель. – Храм отображен на двенадцати полотнах, с максимальной точностью передающих зеркально-черный узор поверхности. Ни один другой художник…

Картины действительно были великолепными. Огромные – два на два метра каждая, – написанные удивительно яркими, живыми красками. Чисто символический прозрачно-голубой фон неба – а на нем блестяще-черные шары Храмов. Точнее, Храма – одного, но с разных сторон.

Пускай Храмы и не давали себя сфотографировать, но такие картины немногим уступали фотографиям…

– Зачем нам эта экскурсия? – снова спросил Ланс.

Я пожал плечами. Прощальный подарок Даньке. Короткая разрядка перед бюрократической суетой схедмонского космопорта. Минутная блажь принца.

Данька прошелся по залу. Похлопал ладонью макет Храма – пестрый метровый шар. Бросил мимоходом:

– Глобус размазанный…

У меня закололо в груди. Бред, сумасшествие…

– Ланс, попроси гида закрыть рот и посидеть в сторонке. – Я сам не узнавал своего голоса. Так не говорил даже вернувшийся из частей спецназа Серж – претендент на власть в районе. Так не общался с Шоррэем Менхэмом наглый и самоуверенный лорд с планеты Земля. Я никогда не умел приказывать по-настоящему! – Редрак, Эрнадо – охраняйте входы. Данька, за мной…

Я подбежал к терминалу компьютера – стандартной детали обстановки, такой же уместной в музейных залах, как и в каюте «Терры». Откинул белую панель периферийных устройств на рифленом боку процессорного блока. Достал прозрачную пластину оптического датчика. Провел ладонью по сенсору включения. Экран осветился – слава Сеятелям, компьютер был готов работать с кем угодно, в его программу не входил контроль пользователя.

– Режим работы – оптический и звуковой! – Я почти кричал, я захлебывался словами, задыхался от неожиданной догадки. – Ввод информации для главной программы – с выносного оптического детектора. Источник информации – двенадцать картин художника Дориа Сеи, показ каждой будет предваряться звуковой командой: «Снять изображение». Процесс работы: синтез голографической модели из двенадцати изображений шарообразного объекта. Особые указания: необходимо добиться максимально возможной точности в распределении черных и зеркальных участков на поверхности шара. Вывод информации в голографическом режиме под звуковым контролем. Задание ясно?

– Задание принято, – мягким женским голосом отозвался компьютер. Ни тени эмоций по поводу нестандартности задачи – слишком простая модель. Но это и к лучшему.

Я направил оптический датчик на первую из картин. Сказал:

– Снять изображение…

– Ребята, что вы задумали? – подал голос служитель, усаженный Лансом в одно из мягких кресел для посетителей. – Похищение?

– Нет, – мягко ответил я, переходя к следующей картине. – Снять изображение…

– Ну тогда перестаньте держать меня под прицелом! Хулиганство с компьютером – это мелочь, а вот нападение на…

– Данька, если он продолжит разговоры, усыпи его часика на два-три… Снять изображение!

Наступила тишина. Я обошел весь длинный ряд картин. Зачем-то вернулся к компьютеру. Приказал:

– Начать синтез изображения.

– Работа ведется, – ласково сообщила машина. – Просьба подождать двенадцать секунд… одиннадцать… десять…

– Принц, надеюсь, ты понимаешь, что творишь, – негромко сказал Эрнадо. – Храм – это святыня. С ним не шутят… и с его музеем тоже.

– Три… два… один… синтез произведен. Приближение к оригиналу – девяносто два процента. Для более качественного синтеза необходимо фотографическое или иное документальное изображение.

– Выдать картинку, – невольно дрогнувшим голосом велел я.

Над компьютерным терминалом повисла зеркально-черная копия Храма. Полуметровый шарик из тьмы и блеска. Словно повинуясь наитию, а может быть, просто восприняв фон картин, компьютер окружил изображение голубоватой дымкой. Глобус размазанный…

– Масштаб стандартный. Необходима ли коррекция?

– Нет. Необходимо… вращение.

На этот раз машина меня не поняла.

– Прошу уточнить.

– Храм… то есть шар, должен вращаться вокруг условной оси, проведенной в вертикальном направлении… За ось можно принять опорную колонну, изображенную на картинах.

– Скорость вращения?

Я пожал плечами. Откуда мне знать? Глупости творятся по наитию… а не по четкому расчету.

– Один оборот в секунду. И ускорение на один оборот каждые две секунды вплоть до команды «стоп».

Шарик начал вращаться. Зеркально-черные пятна замельтешили перед глазами. Эрнадо с Лансом смотрели за происходящим издали, Редрак подошел ближе. Плененный экскурсовод вытянул шею.

Шар крутился все быстрее. Черные кляксы и зеркальные полосы сливались в странный, неожиданно плавный и размашистый узор.

– Глобус, – тихо и растерянно сказал Данька.

Для него во всей Вселенной существовал лишь один глобус – планеты, которая называлась Землей.

Немного нечеткая, смазанная, черно-белая, словно с экрана дрянного старого телевизора, перед нами вращалась Земля. Черные контуры материков и точки островов, зеркально-белые глади морей. Обесцвеченная копия моей планеты, парящая в нежно-голубом тумане. Движение шара словно замедлялось – и карта обретала четкость. Потом «глобус» дрогнул и начал раскручиваться в обратную сторону. Эффект стробоскопа. Свойство несовершенного человеческого зрения. Все это, смешанное вместе.

Нелепый черно-зеркальный узор, таящий в себе облик Земли.

– Стоп, – приказал я.

– Скорость вращения – двадцать пять оборотов в секунду, – без всякой просьбы сообщил компьютер.

– Оставить двадцать четыре.

– Выполнено.

Глобус вновь стал четким.

Я обернулся – за моей спиной стояли Ланс и Эрнадо, Редрак и Данька, позабытый всеми смотритель музея.

– Разрешите представить вам истинный облик Храма Сеятелей, – с веселой злостью сказал я. – А одновременно – глобус планеты Земля.

– Зачем… зачем Сеятелям копировать проклятый мир… планету, которой нет? – деревянным голосом спросил смотритель. – Именно на нашей планете, на Схедмоне… Позор…

– Успокойся, дружок, – снова ловя себя на непривычном пренебрежении, сказал я. – На всех планетах Храмы хранят один и тот же образ. Сеятели копировали свой родной мир. Землю.

Ланс издал всхлипывающий звук. Помотал головой, спросил с неожиданной и пугающей робостью:

– Принц… Сеятели жили раньше на вашей планете? Потому и закрыли ее… от всякого сброда?

Меня передернуло, как от удара током. Откуда он, этот страх, это самоуничижение перед Сеятелями?

– Я думаю, что истина куда сложнее, – задумчиво сказал Эрнадо.

Кивнув, я мысленно поблагодарил его за маску спокойствия. И сказал, повышая голос, хотя и знал – нужды в этом нет:

– Истину нам сейчас объяснят.

– Кто? – глупо спросил Ланс.

– Ты. Или Эрнадо… или Редрак, или наш любезный гид. Тот, кого Храмы используют в качестве ширмы.

Эрнадо передернулся, а Ланс отступил на шаг. Они оба знали, каково чувствовать себя марионеткой.

– Я жду ответа! – Я обвел взглядом окружающих. – Вы не оставляете меня без контроля, вы знаете, что я жив. Так отвечайте же!

– По-моему, они спрятались, – предположил Данька. – Или им стало стыдно.

Все невольно улыбнулись. Ланс и Эрнадо расслабились. Редрак осторожно потрепал Даньку по голове. Сказал:

– Молодец… Хорошая версия. Добрая.

…Поразительно, но лишенный психокода Редрак стал куда дружелюбнее. Словно из-под смытой слащавой акварели проступил рисунок пером – простой, строгий, но гармоничный.

– Они не устыдятся. – Я поморщился, вспоминая холодный, безэмоциональный диалог Храмов. – Они этого не умеют. Просто… случай не предусмотрен программой.

– И что ты предложишь, Серж? – Эрнадо явно демонстрировал мне свою поддержку.

– Прогулку к Храму. Похоже, вреда нам не причинят. Второй закон урезан наполовину, но без первого Сеятели не могли обойтись.

– О чем ты, Серж?

Я ухмыльнулся:

– О трех мудрых законах, Эрнадо. Мне кажется, строители Храмов их неплохо знали. Но вначале…

Я оглядел друзей. Кивнул служителю музея – совершенно обалдевшему:

– У вас есть снотворное? Или обойдетесь алкоголем? В качестве альтернативы – парализатор.

Мне показалось, что служитель даже обрадовался.

– Парализатор не поможет, музей имеет генераторы поля, – с некоторой гордостью ответил он. – Но… я согласен на алкоголь. Бутылка в шкафчике, в соседней комнате.

Редрак принес почти литровую бутыль с подозрительно зеленой жидкостью и яркой этикеткой. На ходу откупорил пробку, глотнул, удовлетворенно улыбнулся:

– Ореховая настойка… градусов сорок, не меньше. Выпьешь половину.

Меня передернуло. Но служитель безропотно присосался к бутылке. Отдышался и приложился вновь.

– Надежный и гуманный пиратский метод, – почти весело сказал Редрак.

Данька заерзал, достал из кармана маленькую плитку в поблескивающей фольге. Местный эквивалент шоколада… Протянул служителю:

– Возьмите.

Служитель, давясь, жевал шоколад. Глаза у него почти мгновенно помутнели.

– Продолжим…

Я взглянул на Ланса. Он явно не оправился после воздействия Сеятелей.

– У тебя будет особое задание. Очень важное.

Парень пристально смотрел на меня, явно соображая, сколько правды в словах.

– Храмы и те, кто за ними стоит, не должны считать, что мы прикрываемся Данькой. Ланс, ты возьмешь мальчишку и доставишь его в космопорт…

– Предатель! – растерянно и беспомощно выкрикнул Данька.

– Там ты вызовешь планету Тар. Моя просьба к принцессе – пусть мальчик некоторое время побудет под ее опекой… и твоим личным наблюдением.

– Последнее обязательно? – хмуро спросил Ланс.

– Нет, – поколебавшись, ответил я. – Не обязательно. Но если мы не вернемся, а сектанты будут уничтожены, принцесса должна вернуть мальчика на Землю. С охраной и мотивированной легендой длительного отсутствия. Ясно?

– Предатель… – вяло повторил Данька. И вдруг, внезапно отвердевшим голосом, спросил: – А ты не собираешься вернуться на Землю?

– Нет… – начал я. И остановился, пораженный странным тоном вопроса.

Данька покачал головой. И сказал полурастерянно-полуудивленно:

– Знаешь, Сергей, а теперь я должен тебя убить.

2. Маэстро

Я увидел, как рука Эрнадо скользнула к бластеру на поясе – и остановилась. Нейтрализующее поле… А Данька держал в руке вибронож – оружие, пробивающее человека навылет даже при слабом броске. От него надежно спасал включенный боевой костюм… но, увы, мой не был включен.

Ланс сделал плавное движение к Даньке. Он стоял у него за спиной, и для прыжка не хватало нескольких метров. Умение убивать голыми руками – обязательный курс офицерского училища на Таре.

– Всем стоять, – тихо произнес я. – Ни одного движения. Даньку не трогать.

Мальчишка слегка раскачивался, не отрывая от меня чужого, полусонного – и одновременно цепкого взгляда.

– Он под психокодом, – пробормотал Редрак. – Это уже не мальчишка, а машина смерти. Я предупреждал…

– Даниил, с тобой все в порядке? – тихо спросил я.

Мальчишка мигнул. Взгляд стал чуть осмысленнее.

– Ты понимаешь, что происходит? – продолжал я. – Тебе был дан гипнотический приказ – убить меня в случае опасности для секты. Ты подчиняешься? Тогда может погибнуть Земля.

– Я вспоминаю, – внятным шепотом ответил Данька. – Как меня похитили… и дали приказ… убить тебя, когда возникнет опасность, а меня попытаются удалить…

– И ты подчиняешься? – с ненаигранным любопытством спросил я. Прыжок с падением и ударом по руке… Перелом предплечья гарантирован. Ничего, у детей кости срастаются быстро.

– Нет! – В голосе Даньки послышалось явное удивление. – Что я, придурок слабовольный? Сергей, а у сектантов за главного – императрица Тара! Она не может приказать тебя убить, представляешь!

Он опустил вибронож.

– Принц, осторожно! – Редрак вытащил из ножен плоскостной меч. – Психокод непреодолим! Он играет!

Я молча пошел вперед. Шаг, еще один. Взял руку Даньки с зажатым в ней оружием. Приставил клинок виброножа к груди. Мальчишка с испугом смотрел на меня.

– Ты будешь отправлен на Тар, а затем – на Землю, – отчетливо, выделяя каждое слово, произнес я. – Сектанты будут уничтожены. Я гарантирую это.

На глазах у Даньки блеснули слезы.

– Предатель, – жалобно повторил мальчишка. – Мы проигрывали вместе, а побеждать будешь один.

Он опустил руку с ножом. Отвернулся. Отчетливо прозвучал шумный выдох Редрака. И его растерянный голос:

– Но психокод невозможно преодолеть…

Я обнял Даньку за плечи – он напрягся, но вырываться не стал. И спросил:

– Редрак, Эрнадо, вы в этом специалисты. Психокодирование разработано на основе методики Сеятелей? И их ментальных усилителей?

– Да, – уверенно произнес Эрнадо. – Первые опыты…

– Не важно… Запомните: оружие Сеятелей всегда выбирает себе врагов и друзей.

– Точнее – оно не работает против хозяев… – заплетающимся языком пробормотал смотритель музея. Блаженно улыбаясь, он привстал из мягкого кресла, развел руками – и рухнул обратно. На этот раз, похоже, до утра.

Я окинул друзей быстрым взглядом. Страх, страх, страх. Безотчетный, растерянный ужас в глазах. Древний грек, столкнувшись с богом войны Аресом, наверное, выглядел бы так же.

– Я отменяю приказ, – с нарастающей яростью выкрикнул я. – Мы идем к Храму все вместе. Данька, мы вместе до конца. Ясно?

– Есть, капитан, – с восторгом сказал мальчишка. Пожалуй, лишь он ничего не понял.

Храм был таким же, как на Таре, Клэне или любой другой кислородной планете. Схедмонский Храм Сеятелей, километровый шар из зеркальных и черных пластин, неуязвимый, древний, как сама планета. Святыня, внушавшая ужас еще первобытным племенам; дворец богов по средневековым верованиям, наследие цивилизации-основательницы – по современной, едва ли не единственной в галактике религии. У его стен молились и проклинали врага; зеркальные квадраты обшивки отражали льющуюся кровь человеческих жертвоприношений и цветы счастья в руках новобрачных. Храм закидывали камнями и расстреливали из крупнокалиберных пушек; к его подножию слагали разноцветные гирлянды и сосуды с драгоценными благовониями.

И тысячи лет Храм хранил тайну своего узора, тайну, лежащую на поверхности – в буквальном смысле слова. Глобус, огромная модель и крошечная копия Земли.

Планеты, которой нет.

Мы подошли к основанию Храма – тонкой, отлитой из металла колонне. Раскрытая ладонь на самом верху легко поддерживала километровый шар.

Никто не проронил ни слова. Молча шел впереди Эрнадо; опасливо поглядывал под ноги, словно вспоминая паутинные мины вокруг тарского Храма, Ланс; прихрамывал сильнее обычного Редрак, едва поспевающий за остальными. Мы с Данькой шли в середине, и с каждым шагом Данька все сильнее жался ко мне.

– Я думаю, это лучше сделать тебе, – сказал я мальчишке, когда мы оказались возле опорной колонны. Громадный шар давил на нас; абсолютно неподвижный, он, казалось, раскачивался над головой, готовый упасть в любое мгновение.

– Что? – робко спросил Данька.

– Приложи ладонь к столбу и попроси… то есть прикажи поднять нас внутрь. В зал информатория.

– Он послушается?

– Да.

Данька вздохнул и провел ладошкой по металлической колонне. Тихо сказал:

– Поднимите нас наверх, в информационный зал. Пожалуйста.

Секунду ничего не происходило. Я вдруг осознал с пугающей ясностью, что все мои надежды и предположения – полный вздор. Храм не послушается Даньку и вряд ли выполнит мои требования. Мало ли по каким причинам Храмы боятся причинить нам вред. Да и «глобус», сложившийся из вращающегося Храма, еще ничего не доказывает. Сектанты прорвутся к Земле, и кварковая бомба упадет на крышу моего родного дома. И будет облако серой пыли на месте третьей от Солнца планеты…

Нас бросило вверх – мягким, но сильным рывком. Мы прошли сквозь непроницаемые стены Храма словно сквозь туман. И вновь – уже знакомое влажное дыхание пронзаемых стен… Облако желтого света, заботливо укутывающее нас.

Храм подчинился приказу Даньки. Мальчишки с планеты, которой нет.

…Мы стояли в зале, огромном даже по меркам Храма. Внутри гигантского куба с черными стенами, исчерченными тысячами светящихся полос. Каждая линия, мерцающая неярким оранжевым светом, несла в себе информацию об одной из населенных людьми планет. Где-то здесь были и координаты Земли – планеты, добраться до которой можно только туннелями прямой гиперпространственной связи. Проклятой планеты, к которой не летали звездолеты; планеты, выброшенной из русла галактической цивилизации. Раньше меня заинтересовали бы эти цифры, длинные столбцы расчетов, несущие в себе лишь абстрактные «пятимерные» координаты, не дающие представления ни о направлении, ни о дальности.

Теперь это было безразлично.

Я оглянулся – мы оказались здесь все вместе. И Данька, и Ланс, и Эрнадо с Редраком, и даже сидящий у их ног Трофей. Но именно меня неведомый лифт вынес во главу делегации.

– Я человек с Земли, – тихо сказал я, и эхо подхватило мои слова, грохотом разнося их по залу. – Я житель планеты, которой нет. Тот, кто случайно попал в этот мир. Тот, кто требует подчинения.

– Подчиняюсь… – Голос шел отовсюду: он стекал с потолка, он вырывался из стен, горячими гейзерами бил из плит пола. Бесплотный, безликий. Голос Храма. Голос, обрекший меня на смерть.

– Я требую общего подчинения! – закричал я. – Всех Храмов! Всех миров! Хватит игры! Я разгадал вас и получил право отдавать приказы!

Тишина.

И странное, незнакомое ощущение: словно мягкая упругая пленка обтягивает тело. Впрочем, нет, не совсем незнакомое – темпоральная граната Сеятелей после применения оставляла похожий эффект. И такой же равнодушный голос из глубины сознания:

– Ситуация нестандартна, возникает конфликт цели и ограничений. Указаний в программах логических структур не имеется. Произведена темпоральная капсуляция человека с Земли…

Вокруг меня сгустилась темнота.

– …и активация эмоциональной матрицы.

Я попытался вырваться из упругого плена – и не смог. Все мои движения давали не больше эффекта, чем барахтанье мухи в киселе.

– Человек с планеты Земля, ты обладаешь иммунитетом и правом на тактическое управление системой Храмов. Но претензии на стратегическое руководство выходят за рамки дозволенного. Тебе предоставляется возможность беседы с создателем Храмов, после чего будет принято решение о твоей судьбе.

Черная пелена затянула мозг.

…Я сидел в кресле – удобном и мягком, обтянутом песочного цвета велюром. Мебель в комнате, похоже, была из черного дерева, пол и стены закрывали огромные рыжевато-коричневые ковры. Как и во внешнем облике Храма, здесь доминировали два цвета. Даже огонь в сложенном из черного мрамора камине был желтовато-оранжевым, рыжим, без всякой примеси голубоватой белизны высоких температур или багрово-красных отсветов угасания. Середина. Во всем – даже в цветах.

– Это называется местом для принятия решений.

Кресло моего собеседника стояло напротив. Узенький черный столик между нами был заставлен яркими маленькими бутылочками, фруктами и конфетами в хрустальных вазах, изящными фужерами и бокалами. В сторонке уютно пристроились массивная зажигалка, коробка с длинными толстыми сигарами и несколько пачек сигарет.

Внешность «создателя Храмов» тоже была достаточно колоритной. Высокий, очень худой, с роскошной гривой медно-рыжих волос, в тонких интеллигентных очках, чуть старомодном костюме. Лицо – немного неправильное, несущее следы какой-то сложной смеси национальностей, но симпатичное и открытое. И удивительно умные, доброжелательные… ласковые, что ли, глаза.

– Никогда не думал, что в Храме есть такие помещения… и смотрители, – пытаясь скрыть за иронией растерянность, сказал я.

Мужчина виновато развел руками:

– Увы. К сожалению, Сергей, такого помещения в Храме нет. Не предусмотрено. Я спорил с проектировщиками и строителями, но они решили, что обойтись иллюзией гораздо проще.

Я легонько качнулся в кресле, чувствуя его мягкую упругость, потянулся к вазе, взял розоватый, налитый соком персик. Неплохие иллюзии…

– И запах, и цвет, и вкус – все вполне реалистично, – заверил меня мужчина с легкой улыбкой. – Не говоря уж об осязании. Вы можете выпить и почувствуете опьянение. А можете выкурить сигарету, не опасаясь за свое здоровье. Мы можем беседовать сколь угодно долго – времени вокруг нас не существует. Ваши друзья даже не заметят отсутствия предводителя.

– Почему вы не пригласили сюда Даньку? – поинтересовался я, разглядывая этикетки бутылок. – Он ведь тоже землянин. Сеятель.

– Для Храмов любой землянин – повелитель. Но для меня Даниил в первую очередь ребенок. А у нас будет серьезный разговор, Сергей. Взрослый… Кстати, и о мальчике предстоит поговорить отдельно.

Я кивнул, молча соглашаясь. Извлек из «коллекции» бутылку с «Мускатом белым Красного Камня», открыл ее – пробка поддалась мгновенно. Иллюзорная пробка в несуществующей бутылке с ненастоящим вином.

О, я вижу, вы знаток хороших вин… – Мужчина протянул мне свой бокал. – Несмотря на свою фантомную природу, я люблю этот сорт.

Моргнув, я едва не расплескал вино. Спросил, тщетно пытаясь сохранить голос спокойным:

– Вы… тоже ненастоящий?

– Конечно! Фантом, морок, голографическая картинка. – Мой собеседник сделал маленький глоток вина и блаженно улыбнулся. – И в то же время – точная копия, слепок с реально существующего человека. Сеятеля, если вам будет угодно.

Привидение, смакующее несуществующее вино… Забавно.

– Храм назвал вас создателем. Это верно?

– Нет, что вы! – Мужчина так энергично замотал головой, протестуя против незаслуженной славы, что вино в его бокале расплескалось. – Я лишь создатель теории… общей методологии подхода к храмовой системе формирования цивилизаций. К строительству самих зданий, их технической основе я не имею ни малейшего отношения!

– Идеолог значит куда больше исполнителя, – парировал я. – Законодатель гораздо важнее палача…

– Зачем же такие сравнения! – В его голосе зазвучало искреннее возмущение.

Я сделал маленький глоток вина. Взглянул на свет камина сквозь стеклянный тюльпан бокала. Маслянистые разводы на хрустале подтвердили вкусовые ощущения – вино было крепким. И непередаваемо вкусным. Дьявол… первый раз в жизни пью хорошее вино. И то не по-настоящему!

– Извините, – тихо сказал я. – Сравнение неудачно, согласен. Вы больше напоминаете музыканта, чем законодателя или… В общем, я буду звать вас Маэстро.

– Как угодно. – Фантом явно обиделся.

– Просто обстановка вокруг напоминает дешевый боевик, – пояснил я. – Ласковые беседы с обильным угощением обычно предшествуют допросу третьей степени.

– Исключено, – с жаром произнес Маэстро. – Пытки и убийства… тем более землян, для нас исключены!

«Тем более землян…» Забавно. Оговорка или осторожный ввод информации? Я потянулся к сигаретным пачкам, выбрал более знакомую. «Житан» – самый крепкий из известных мне сортов табака.

– Вы человек крайностей, Сергей, – задумчиво сказал Маэстро. – Самое знаменитое вино и самый крепкий табак. Если любить – то принцессу, если ненавидеть – то целую цивилизацию.

– Характер, Маэстро. Мерзкий характер… Скажите, что было раньше?

– Курица или яйцо?

– Вы или я.

Маэстро вздохнул и тоже взял сигарету. Щелкнул зажигалкой, протянул мне, затем прикурил сам.

– Вы, Сергей. Вы. Я вполне мог бы быть вашим потомком. Архивные исследования, весьма затрудненные вашей незначительностью в земной истории, показали, что за короткий срок жизни перед исчезновением вы заимели немало детей.

Я нервно затянулся, вогнав в легкие полсигареты. Голова закружилась сильнее, чем после бокала знаменитого вина.

– Не знал об этом, Маэстро.

– Три случая документированы генными пробами, остальные спорны… Вам нужны имена?

– Нет. Пожалуйста, не надо. Это будет похуже «третьей степени».

– Как угодно… Что ж, приступим к деловым переговорам?

Я молча кивнул и затушил сигарету о нарезанный дольками ананас. Маэстро поморщился.

– Это ведь декорации… иллюзии… – добродушно объяснил я. – Начинайте.

– Вначале предыстория… или, скорее, послеистория – для вас. В конце двадцать первого века человечество начало свою звездную экспансию. Она опиралась на только что открытый принцип гиперпространственных переходов – то, что ваши друзья называют «полетом по прямой», «гиперпрыжком с опорой на три маяка» и туннельным гиперпереходом. По экономическим причинам земляне использовали два первых способа – туннельный гиперпереход дорог даже для нас. В две тысячи сто тридцать втором году от Рождества Христова…

Я невольно ухмыльнулся торжественности, с которой была произнесена дата. Маэстро истолковал это по-своему:

– Вы христианин? По мусульманскому летосчислению шел…

– Я вообще атеист.

– В две тысячи сто тридцать втором году, – сухо повторил Маэстро, – Земля столкнулась… с определенными проблемами. Другого выхода из ситуации, кроме изменения методики колонизации, не оказалось. Вместо экспансии в пространстве Земля применила колонизацию во времени. В далеком прошлом, в эпохе, когда Земля была заселена только первыми примитивными организмами, была основана база Проекта «X». Она производила одну-единственную продукцию – гиперпространственные маяки, снабженные устройствами распространения жизненных спор. Автоматические корабли разносили их по всей галактике и даже за ее пределы. Каждый корабль доставлял на место семь маяков, после чего самоуничтожался. А маяки, создав вокруг себя жизнь с главенствующей гуманоидной цивилизацией, стали ее богами, Храмами. Как и было задумано.

– Выходит, я нахожусь в прошлом Земли? – тихо спросил я. – На Земле сейчас мезозой или крестовые походы?

– Что вы, Сергей. На Земле конец двадцатого века. Развитие цивилизаций-сателлитов заняло немало времени. Вы находитесь в своем настоящем… а я, точнее, мой информационный модуль в своем прошлом. Путешествия во времени – интересная штука, но в вашем случае они ни при чем.

– А темпоральные гранаты?

– Это мелочь. Маломощное устройство для чисто экспериментальных целей. Оно и переносит-то не физические объекты, а информационную составляющую личности.

– С кем вы воевали в прошлом? – Во мне вдруг проснулся полуабстрактный интерес, видимо вызванный упоминанием темпоральных гранат. Уничижительная характеристика этому «абсолютному оружию» наверняка была рассчитана на мое моральное подавление.

– Ни с кем! – Маэстро рассмеялся. – Сергей, разрушенные корабли и выжженные планеты, погасшие звезды… Все это бутафория, инсценировка! Вместе с духовным влиянием Храмов легенды о Сеятелях формировали необходимый тип цивилизаций…

– Необходимый для чего? – резко спросил я. Маэстро замолчал. Я потянулся к «Житану», закурил еще одну сигарету. – Простите мне маленькую слабость, Маэстро? На созданных вами планетах нет табака. А трэб и остальные стимуляторы меня не вдохновляют.

– Зато они не столь вредны для организма, – наставительным тоном заметил Маэстро. – Воин должен беречь свое здоровье…

Он замолчал, словно сообразив, что проболтался. Или подбросил мне очередную порцию информации?

– Для чего Земля перешла к колонизации прошлого? – Я поймал взгляд Маэстро. Ласковый, умный, лживый взгляд. – Какие цели у тысяч обитаемых планет? Почему Земля на положении планеты-изгоя? Зачем Храмы несут на себе изображение Земли?

– Отвечу на все вопросы, кроме первого, – быстро проговорил Маэстро. – Он не важен… для вас.

– Ну-ну. – Я устроился в кресле поудобнее. Я наслаждался – иллюзорным вином и сигаретами, несуществующим уютом обстановки. И настоящим, умным и сильным врагом.

– На Землю не могут прилетать инопланетные корабли, поскольку этого не было в нашей истории. Правильно, Сергей?

– Один пират побывал…

– Да. Купил плутоний, заплатив партией синтетических бриллиантов огромной величины… И потихоньку смылся. Анахронизмов нет.

– Согласен. – Я потянулся за бутылкой с «Мускатом» и обнаружил, что та вновь полна. Волшебное вино земных сказок.

– Но галактические цивилизации обязаны знать о Земле, помнить ее как странную легенду, сочинять всевозможные гипотезы. И все для того, чтобы однажды, через много лет, когда Храмы на всех планетах начнут вращаться и снимут свою видеоблокаду, когда триллионы изумленных людей увидят в символах своей религии изображение планеты-изгоя…

– Я понял. Они сольются с Землей и ее немногочисленными «настоящими» колониями в единую цивилизацию. И Земля будет главенствовать в небывалой империи.

– По праву планеты-основательницы! Жизнь во Вселенной – редкость. Мы подарили галактике миллионы форм жизни.

– По праву планеты, поставившей на всех обитаемых мирах мины замедленного действия. Храмы развили цивилизации, но сейчас они сдерживают их рост. И все для того, чтобы в момент «слияния» Земля была сильнее. Ни одна из планет не в силах пробить защиту Храма. И их жители догадываются – в любое мгновение Храм способен уничтожить планету. Превратить ее в плазму… или включить устройство кваркового распада.

Маэстро задумчиво смотрел на меня. Взгляд был по-прежнему добрым… а лицо спокойным… Умное, всепрощающее привидение.

– Не вам, друг мой, решать будущее земной цивилизации. И даже не мне. Но, я думаю, вы все же патриот родной планеты?

– Я был патриотом очень многих… планет, – насмешливо ответил я. – Вы знаете историю моей страны?

– Знаю, Сергей. Что ж, разговор о глобальном у нас явно не получится. Поговорим о вашей судьбе.

Его тон заставил меня насторожиться. Не люблю, когда говорят о моей судьбе. Слишком уж много было в юности «судьбоносцев», любителей заботливых разговоров.

– Поговорим, Маэстро.

– Как вы думаете, Сергей, ваше везение было случайным?..

3. Право человека

– Случаи, когда земляне из прошлого – моего прошлого – попадали на планеты Храмов, не единичны, – скучноватым лекторским тоном рассказывал Маэстро. – Иногда они возвращались обратно, если их похитители выделяли энергию на обратный гипертуннель. Чаще – доживали свой век на той или иной планете. Обычно в роли шутов, диковинок, бесприютных малограмотных бродяг. Изредка – добиваясь значительного положения в обществе. Храмы наблюдают за ними, фиксируют происходящее, но не вмешиваются. Если человек попал с Земли в космическую цивилизацию – значит, это факт земной истории. Многие таинственные исчезновения, будоражившие криминалистов и уфологов, связаны именно с этим…

– Свою долю в исчезновения внесли и пэлийцы, – зло сказал я.

– К сожалению, Сергей… Но и эти вампиры – наши потомки, наши дети. Даже они нужны галактической империи. Но речь не о ваших врагах, а о вас лично.

– Я весь внимание, Маэстро.

– Вы оказались редким случаем, Сергей. Ваше появление на Таре в качестве ритуального жениха принцессы было абсолютно случайно. Однако интересы стабильности требовали сохранения императорской власти на Таре и уничтожения Шоррэя Менхэма. Поэтому вам оказали помощь. Вначале – высадив вблизи убежища Эрнадо и направив именно к нему. Затем – мелкими вмешательствами в психику сержанта императорских войск. Например, он «узнал» обручальное кольцо на вашей руке. Феноменальная память, верно? Вы не задавали себе вопроса, как он опознал в вас лорда?

– Мне было не до того…

– Так мы и рассчитывали. Сам Эрнадо уверен, что его «озарило». Потом были мелкие реплики, которые раззадорили вас и вынудили придумать новый вид плоскостного оружия. А Эрнадо изготовил его с невозможной в полевых условиях скоростью.

– Я придумывал тоже под вашим влиянием?

Маэстро покачал головой. Твердо сказал:

– Психика и жизнь любого землянина неприкосновенны. Это закон для Храмов. Другое дело, что в интересах защиты Земли и ее планов Храмы способны влиять на окружение землян. Но даже в этих случаях Храмы подчиняются прямым приказам, тем более мотивированным. Этим вы воспользовались, проникая в схедмонский Храм.

– Маэстро, два вопроса… Когда я пробирался в императорский дворец, Эрнадо пришел мне на помощь под влиянием Храмов?

– Нет. Это было его собственное решение. Но в противном случае Эрнадо прикрывал бы вас помимо своей воли – Храм Тара был готов вмешаться.

– А моя победа над Менхэмом? На него воздействовали? Замедлили реакцию или внушили ложный выпад?

– Замедлили удар в поединке на базе ВВС Тара. Иначе лорд не успел бы активировать гранату. А вот в Храме победа была честной, вы победили его сами… впрочем, подвиг, а иначе его не назовешь, был ненужным. Вам стоило лишь приказать, Сергей. Храм не обязан защищать жизнь отдельного землянина. Но повиноваться его приказу он должен. Менхэм мгновенно был бы уничтожен.

…Я вспомнил Храм Тара. Шоррэя, умирающего на черном полу дуэльного зала, под багровым светом плазменного светильника. И его шепот: «Я понял твою тайну, но слишком поздно. Нельзя было драться с тобой… здесь».

– Он понял связь между Землей и Храмами, Маэстро. Но уже перед самой смертью.

Маэстро довольно кивнул:

– Именно поэтому его требовалось уничтожить. Сверхлюди – это нечто выходящее за рамки целесообразного.

Я не стал спорить. Наверняка у нас были разные понятия целесообразного – но сочувствия к сверхчеловеку Шоррэю я не испытывал. А вот уважения к нему прибавилось. Он оказался тем, кто пошел наперекор Сеятелям-землянам. Пусть даже и не зная об этом.

– Дальнейшее ваше поведение, Сергей, не отличалось разумностью. Вы могли завоевать любовь принцессы… и остались бы в памяти многих цивилизаций как выходец с проклятой планеты, доказавший свое превосходство над обычными людьми. В будущем это послужило бы легкому принятию истины на всех планетах. Однако вы стали искать Землю. Дорогу к ней в обычном пространстве. Мотивы ясны… Но Землю вы найти не сможете.

– Почему? – с яростью спросил я.

– Прошлое уже свершилось, Сергей. – Вы не нашли пути, а секта… – Маэстро насмешливо улыбнулся. – Секта не смогла уничтожить Землю. Иначе не возникло бы цивилизации будущего, великой цивилизации, покорившей время, создавшей Храмы и тысячи союзных планет…

Маэстро ронял крупицы информации, словно скряга, раздающий медяками милостыню перед церковью. Но мне, кажется, хватало и этих крох.

– Маэстро, вы так уверены в своих знаниях о природе времени?

Он удивленно поднял брови.

– А если секта Потомков не уничтожила Землю лишь потому, что их уничтожит мой корабль, мой экипаж? А вдруг мой визит на Землю на современном корабле пусть даже и пройдет незамеченным, но даст толчок развитию науки?

Маэстро укоряюще замотал головой:

– Сергей, вы подтягиваете факты… Все будет как было. Сектантам никогда не найти Земли. А через гипертуннель на Землю не переправить оружия сильнее лучевого бластера. Их кварковая бомба, пройдя через туннельный гиперпереход, станет не опаснее хлопушки. Мы приняли меры безопасности.

– Но они ищут путь по трем опорным маякам! – с отчаянием выкрикнул я. – Остановите же их!

– Сергей, я не знаю, что произойдет с сектантами. Но Землю они не найдут, поверьте. Возможно, их арестует клэнийский патруль, более удачливый, чем предыдущий. Или реакторы пойдут вразнос… Сектанты обречены. Давайте обсудим вашу судьбу.

– Вы уполномочены ее решать? – спросил я с иронией.

– Нет, Боже упаси… Мы с вами – земляне. Оба имеем право на управление Храмами. И, надеюсь, не будем им злоупотреблять. В конце концов, я знаю гораздо больше основных законов логики поведения Храмов. И могу обернуть ситуацию против вас. Но очень не хочу этого.

Он боялся. Боялся меня – отсталого недоучки, с его точки зрения. Так трусил бы пентагоновский стратег, узнав, что красная кнопка российских ядерных сил оказалась в руках крепостного помещика девятнадцатого века, неведомым образом занесенного в век двадцатый…

– И что вы предлагаете, Маэстро?

– Возвращайтесь на Тар, к принцессе. У вас все будет нормально, Сергей. Уверяю вас. А вот Даниила надо немедленно вернуть на Землю. Дело в том, что он личность в земной истории заметная… в некоторых аспектах. В общем, он исчезнуть не должен. Мы вернем его на Землю как можно ближе к моменту исчезновения, так что никто не узнает про его приключения. Но надо поспешить – мальчик растет. Через несколько месяцев его внешность придется корректировать… омолаживать перед возвращением. А это нежелательно.

– В чем же проблема? – зло спросил я. – Проглядели похищение пацана, полагаясь на свой принцип «неизменности времени»! Не обращали внимания на исчезновения других людей! А теперь боитесь вернуть мальчишку домой? Возвращайте! И я вернусь на Тар… после того как найду Рейдер.

Упоминание о Рейдере Маэстро пропустил мимо ушей. Только поморщился, налил себе какого-то вина, картинно согрел бокал ладонями… Времени у него действительно много. Бесконечно.

– Понимаете, Сергей… Мальчик – землянин. Сеятель, если пользоваться терминологией местных жителей и Храмов. Удерживай его кто-нибудь насильно… Я отдал бы приказ о возврате не раздумывая. Но сейчас он сам хочет остаться в галактике. С вами и вашим пестрым экипажем. Возникает конфликт, понимаете, Сергей? Не для нас с вами, мы взрослые серьезные люди и понимаем, что подросток не может принимать самостоятельных решений. Но у Храмов нет понятия ребенка. У них есть лишь две градации – земляне и неземляне. Если я решу конфликт силовым путем, подавляя волю мальчика и обосновывая для Храмов необходимость его возврата на Землю, – это окажет неприятный эффект на логические схемы Храмов. Зачем нам нестабильность в работе самых сложных кибернетических систем галактики? Вдруг они решат, что тоже вправе диктовать свою волю людям… землянам.

– А что я могу сделать?

– Уговорить мальчика, это было бы идеально. Если он сам решит отправиться на Землю, Храмы воспримут его решение спокойно.

– А если уговоры не помогут?

– Ну… тогда мы можем отдать приказ о возврате Даниила на Землю вдвоем. Это Храмы тоже поймут. Принцип коллективного решения…

– Ясно.

Мы замолчали. Маэстро почти робко сказал:

– Вы тоже склонялись к возврату мальчика…

– Конечно.

– Ну а теперь, после раскрытия вами тайны Храмов, можете широко пользоваться их помощью. Не афишируя, однако. Живите, наслаждайтесь тысячами непохожих миров, создавайте славу Тару. Создавайте галактическую империю… Черт возьми, это верно! Сергей, вы сможете сплотить все обитаемые миры, еще больше укрепить их единство. И появление Земли – сверхпланеты, правительницы и основательницы – они примут куда спокойнее! Сергей, да у вас же великое будущее! Мы еще раз… много раз встретимся в таких кабинетах за дружеской беседой. И вы узнаете постепенно все цели колонизации из прошлого. Поймете, почему ваши потомки пошли именно таким путем. Сергей, вы наш – по крови, по духу, по силе! История – забавная штука, она выбрала не самый простой путь для появления вождя у будущих бойцов…

– Бойцов с чем? – резко спросил я.

Маэстро осекся.

– Что за причина остановила звездную экспансию землян? Кто был этой причиной? Отвечайте!

Лицо Маэстро посуровело. Он тихо, но грозно произнес:

– Для начинающих не бывает ответов. Только приказы. Ясно?

– Нет!

Не знаю, что заставило меня пойти наперекор словам Маэстро. Наперекор своему собственному народу – Сеятелям, землянам – будущего и прошлого. Ведь все их предложения были логичны, справедливы и добры…

Может быть, то, что моя Земля, мое настоящее оставались сейчас под угрозой сектантов?

– Маэстро, важнее всего для меня сейчас остановить Белый Рейдер. Мальчишка после этого вернется домой, а я… подумаю о своем будущем.

– Дался вам этот Рейдер! – Маэстро вскинул голову и спросил: – Данные о местонахождении боевого корабля особого класса, известного как Белый Редер и принадлежащего секте Потомков Сеятелей!

– В настоящий момент Рейдер выходит из гиперпрыжка в районе планеты Плутон, – бодро ответил механический голос. – Уточнить координаты?

Мы с Маэстро молча взглянули друг на друга.

– Вы подстроили это, – осуждающе сказал Маэстро. – Ваши планы по сведению личных счетов получили обоснование! Довольны?

– Идиот! Я же не знаю координат Земли.

Вскочив из-за стола, я ударом руки сбил на пол десятки бутылочек и вазочек, хрустальных побрякушек и перезревших фруктов. Лужицы разлитых вин мгновенно впитались в ковер, но в воздухе остался легкий сладостный аромат.

– Вы же землянин, Маэстро! Я издеваюсь над вами, веду себя как хулиган. Но вы же землянин! Наша планета в опасности… Теория времени недоработана, вы просто боитесь признать это! Сектанты могут уничтожить наш мир!

Он колебался лишь секунду. Точнее, делал вид, что колеблется – призраки принимают решения быстро.

– Мы не будем вмешиваться. Сектанты не сбросят бомбу на Землю. Не волнуйтесь.

Я мог его понять. Если бы машину времени изобрели в двадцатом веке и какой-нибудь бедняга, участник войны против Наполеона, принялся расписывать ужасы падения Москвы и предрекать грядущее порабощение мира, ему сказали бы то же самое: «Не волнуйтесь. Мир никто не завоюет».

Они не будут вмешиваться даже в прошлое своей собственной планеты – мои потомки и враги, запустившие колоссальную военную машину, но не желающие объяснять причину этого…

– Пока что – мое слово против вашего, – негромко сказал я. – Слышите, Маэстро? Вы фантом, но Храм воспринимает вас как реального человека, Сеятеля. Так?

– Так. – Голос ударил отовсюду. Стены, пол, потолок, столик с остатками напитков резонировали, как огромные мембраны. Нам отвечал Храм.

– Я землянин из двадцатого века, – понимая всю ненужность своих слов, представился я. – Вы, Храмы, пытались меня убить. Преграждали дорогу мелкими неприятностями…

– Храм не способен на прямое убийство Сеятеля, – с достоинством отозвался бесполый голос.

– А косвенное? Бросить землянина возле готовой взорваться шлюпки – это в рамках законов?

– Таким был бы реальный ход событий, не вмешайся мы в психику клэнийца.

– Ладно, оставим старое. Сейчас, когда я в Храме, когда я понимаю вас и ваши цели… я так же авторитетен, как Маэстро?

– Да. – Голос последовал с некоторой запинкой. – В определении Сеятеля нет указания на время рождения.

И в этом – моя ошибка, – хмуро сказал Маэстро. – Но слишком уж невероятно было предположить… А, к черту!

– Я требую выделить мне корабль, способный осуществить мгновенный гиперпереход к Земле.

– Запретный курс, – отреагировал Храм. Маэстро улыбнулся.

– Земля в опасности. Она превыше всего! – крикнул я наугад.

– Постулат номер один, – подтвердил Храм. – Корабль расконсервируется.

– Отмена приказа, – тут же возразил Маэстро. – Опасности нет.

– Логическая нестыковка, – с какой-то едва заметной иронией отозвался Храм. – Твое слово, Стас, против слова Сергея. Аргументируйте свои заявления.

– Корабль сектантов предполагает сбросить на Землю кварковую бомбу. Остановить кварковый распад невозможно…

– Аргумент принят, отвечает первому закону. Корабль расконсервирован.

– Сектанты в любом случае не доберутся до Земли, – упрямо заявил Маэстро. – Проверь блоки исторической памяти – есть ли в них свидетельства о появлении сектантского корабля в конце двадцатого века?

– Аргумент принят. Перехват сектантов опасен и нецелесообразен. Корабль консервируется.

– Сергея с планеты Земля изолировать в хронокапсуле. – Маэстро явно готовился развить успех. – Его спутников выкинуть на поверхность планеты.

– Всех не смогу. – Теперь уже насмешка ощущалась явно. – Воздействие на землянина Даниила недопустимо. Капсуляция принца Сергея также не требуется. Он не проявляет агрессивности.

– Храм! – Я стиснул зубы, напрягся, готовясь к последней схватке. – Насколько разработана теория времени? Возможно ли, что существующая реальность исчезнет и будет заменена другой – без планеты Земля и с Храмами, возникшими неизвестно откуда?

– Некоторые теории допускают такое, – признал Храм.

– Ты должен защищать Землю, – тихо сказал я. – Даже если один шанс из миллиарда допускает ее гибель – ты обязан стать на мою сторону.

– Да, – не совсем уверенно ответил Храм.

– Земля двадцатого века должна быть в неведении о галактической цивилизации! – яростно сказал Маэстро по имени Стас. – Не подчиняйся ему! Просчитай реальность правоты тех теорий, которые допускают гибель Земли.

– Четыре с половиной процента.

– Это достаточно много, – упрямо сказал я.

– Согласен. – Храм явно переходил на мою сторону. – Стас, вы признаете правоту человека из прошлого?

– Нет, – твердо сказал Маэстро. – Опасность того, что земляне заметят космический корабль в небе своей планеты, слишком велика. Оба варианта выходят за рамки законов.

Он явно что-то замыслил. Странно, почему судьба вновь приводит меня в Храм для решающей схватки? Только теперь наверняка бой будет не на мечах.

– Я могу вызвать эмоциональные матрицы других Храмов для нашего спора? – поинтересовался вдруг Стас.

– Нет, – принял решение Храм. – Человек с Земли по имени Сергей действует в рамках своей логики, во имя той же цели, что и ты. Вызов интеллектуальных матриц равносилен подавлению личности Сергея коллективным мышлением, в то время как его неправота не доказана.

Секунду длилась тишина. Затем голос Храма добавил:

– Вам предлагается ментальный поединок. Проигравший помещается в темпоральную капсулу и находится там до распоряжения его победителя. Вы согласны с условиями?

Я кивнул. Возражать не было никакого смысла – если я предложу бой на плоскостных мечах, фантом найдет массу аргументов против. А возможно, что он прекрасно владеет любым видом оружия…

– Я готов к ментальному поединку, – сухо сказал Маэстро Стас. Он поправил одежду, снял и положил на столик свои очки. Он готовился так, словно нам предстояла заурядная драка… Я невольно провел рукой по оружию: бластер, плоскостной меч, пистолет.

– Оружие в этом поединке не поможет, – радушно сообщил Стас. – Только то, что сумеешь создать сам… Начали!

И снова нас окружил влажный, холодный туман. Мы неслись в место, которое Храм выбрал для ментального поединка.

4. Разум и чувства

Жирная болотная грязь доходила мне до щиколоток. Было довольно жарко, дул легкий ветерок, не приносящий прохлады. В небе раскаленным угольком тлело маленькое, умирающее солнце.

На горизонте чернела полоска далекого леса.

Это и есть «ментальный» поединок? Выбросить нас с Маэстро в пустынное место и наблюдать, кто первым прикончит противника? А что это, собственно, за планета? Гиперперехода я не ощутил. В мире, где даже создатель Храма не имеет физического тела, и место для поединка должно быть необычным… Иллюзорным.

Я осмотрел свой комбинезон. У меня забрали все – и плоскостной меч, и бластер с плоскостным пистолетом. Даже маленький парализатор однократного действия – тонкую металлическую палочку, которую я всегда ношу во внутреннем кармане. Исчезла и такая необходимейшая вещь, как вибронож. Батареи боевого комбинезона оказались полностью разряженными. Режим защиты не работал – с этим я еще мог смириться. Но нефункционирующая аптечка – это уже слишком…

Я прекратил бесполезные поиски несуществующего снаряжения и осмотрелся. Ничего необычного. Голая, ровная степь – почти такая же, как где-нибудь в Казахстане. Далекий лес тоже выглядел вполне заурядно. Ну а темная точка парящей над лесом птицы вносила какой-то живой мотив в безлюдный край.

Точка приближалась. Вначале я решил, что это очень большая птица. Затем – что это флаер или боевой катер: птица отсвечивала то буро-голубоватым, то серебристо-блестящим.

Потом я понял, кто летит ко мне.

Дракон, метров десяти-пятнадцати в длину. Под брюхом чудовища, белесым и с виду незащищенным, были сложены две или три пары коротких лап. Крылья, обтянутые бугристой серой кожей, казались слишком маленькими для такой махины. И как он ухитряется держаться в воздухе?

Дракон дернулся, изо всех сил топорща крылышки, и начал падать, судорожно молотя ими по воздуху.

Так вот в чем суть ментального поединка! Бой логики, разума, хладнокровия!

Крылья дракона торопливо росли – но это помогло ему лишь замедлить падение, перейти в планирование. Я злорадно усмехнулся. И почувствовал, как тело охватывает приятная легкость. На иллюзорной планете уменьшилась сила тяжести.

Дракон вновь летел уверенно, сильными взмахами крыльев. На покрытой костяными пластинами морде отчетливо выделялись два больших фасетчатых глаза. Под ними, усеянная длинными острыми зубами, раскрывалась широкая пасть…

Я негромко присвистнул, подзывая своего коня. Вскочил в седло. Тяжелые доспехи, которыми успело обрасти тело, уже казались привычными. А меч – не плоскостной, а обычный, из напоминающего бронзу сплава – словно прирос к руке.

Дракон громко рассмеялся – человеческим голосом, голосом Маэстро:

– Стандартный дебют ментальных поединков, не так ли, Сергей? Но бронзовый меч слишком тяжел, ты не можешь держать его так свободно…

Меч в руке налился тяжестью.

– Он не бронзовый, – торопливо выкрикнул я. – Это сплав титана и бериллия.

Меч вновь стал легким.

Дракон выставил толстые когтистые лапы, опускаясь на землю. Взмахнул исполинскими крыльями – ураган едва не снес меня с места. И дохнул огнем из раскрытой пасти.

Спрыгнув с коня, я увернулся от струи ревущего темного пламени. И с радостью осознал ошибку противника: пламя возникло внутри дракона, не за границей острых клыков – а в пасти, в нежно-розовой, мягкой глубине драконьего тела…

Рев, который издает дракон, обжегшись собственной огнеметной смесью, можно сравнить только с гулом взлетающей ракеты. Я зажал уши, жалея, что не могу одновременно заткнуть и нос. Сожженная заживо лошадь источала невыносимое зловоние…

Правую ногу я при падении слегка подвернул и теперь торопливо ковылял подальше от чудовища. Но ему, видимо, тоже досталось: раскачивая огромной головой, дракон выкашливал сгустки кроваво-черной слизи. Потом прошипел, голос был едва узнаваем:

– В этих условиях мы почти равны… Сменим обстановку?

Наверное, я зря согласился. Чудовище уже умирало – моя мысль о том, что дракон обожжет себя изнутри, оказалась вполне логичной. Маэстро об этом не подумал… Но я кивнул, соглашаясь на смену сцены поединка.

На этот раз местность выглядела совсем по-другому. Заросшая низким, по пояс, кустарником равнина. И две бетонные дорожки-тропинки, тянущиеся параллельно друг другу. В темно-синем небе не было ни облачка, и огромное белое солнце обрушивало на нас нестерпимый зной.

Я стоял у начала одной дорожки, Маэстро – у другой. Между нами было три метра колючего кустарника.

– Я мог предложить поединок на космических крейсерах, или подводную охоту, или трехмерный вариант реверси, – с некоторым снисхождением пояснил Маэстро. – Но ты поступил благородно, и я выбрал поединок, дающий тебе шанс. Бег. Дистанция – десять километров. Тот из нас, кто первым придет к финишу, будет победителем ментального боя.

– Какой еще ментальный бой! – разозлился я. – Это проверка мышц и тренированности! Кстати, соревнование в беге с фантомом – это игра на поражение.

– Не пугайся. – Маэстро театрально развел руками. – У меня сейчас те же физические возможности, что и в настоящем теле. А ментальные способности… они понадобятся. Побежали?

Я кивнул. Выхода не было. Дурацкий бег в иллюзорном, несуществующем мире решал сейчас мою судьбу и судьбу Земли.

Сухо треснул выстрел. Самый обычный выстрел стартового пистолета. И Маэстро рванулся вперед. Нелепый в строгом темном костюме и лакированных ботинках, но удивительно быстрый на старте.

Я побежал следом, на ходу обрабатывая свою внешность. Вначале ноги – легкие, упругие кроссовки. Долой тяжелые ботинки боевого комбинезона! Пусть будет темно-вишневый костюм фирмы «Пума»… Стоп, перегреюсь… Костюм стал белым.

Мы бежали почти рядом друг с другом, и я никак не мог понять, действительно ли равны наши силы, или Маэстро издевается надо мной.

– Сергей, прекратим поединок! Он расстраивает логическую структуру Храмов. Они могут прийти к выводу, что их создатели не являются эталонами. – Маэстро выпалил фразу не переводя дыхания. – Что служить им не обязательно!

Я молчал. Берег дыхание, ведь я не был иллюзорным фантомом, способным произносить лекции на марафонских дистанциях…

Маэстро тяжело задышал и начал отставать. Я опять поймал его на логической ошибке. Он должен был действовать в рамках реальных человеческих сил, иначе следовало наказание. Ментальный поединок. Мир вокруг нас подобен туману. И наше сознание способно его изменять…

Дорожка под моими ногами стала более шероховатой – ровно настолько, чтобы обеспечить наилучшее сцепление с подошвами кроссовок… Ветер теперь дул в спину, постепенно усиливаясь. Свинцовые пластины облаков прикрыли меня от палящего зноя…

Догоняющий Маэстро расхохотался. В свинцовых облаках зазмеились белые разряды молний, на дорогу упали косые струи ливня. Забавно – его дорожка оставалась абсолютно сухой… Ладно. Уши заложило от громового раската. В тропинку, которой бежал Маэстро, ударила ослепительная молния. Маэстро прыгнул в кустарник, уворачиваясь от падения в стеклянисто-зеленый кратер, курящийся легким дымком. Раздался крик боли – кустарник оказался колючим. Через мгновение молнии принялись лупить по моей дорожке. Но – слишком поздно. Вдоль нее бесконечным строем выросли сорокаметровой высоты сосны. Молнии били в их верхушки, те вспыхивали, и вдоль дороги полыхали смолистым желтым огнем деревянные свечи.

Маэстро опять догнал меня. Хрипло, надрывая голос, выкрикнул:

– Может, прекратим погодные эксперименты? Играем по-честному? А, Сергей? Приводим все к норме?

Я молча кивнул, предоставляя Маэстро самому приводить в порядок фантомный мир. Тучи рассеялись, солнце вновь обрушилось на нас огненным прессом, деревья вдоль дороги расплылись клочьями зеленого тумана.

Остался лишь бег – бесконечные бетонные ленты. И мы с Маэстро, штурмующие несуществующее расстояние.

Один раз, вырвавшись чуть вперед, Маэстро прошептал, а точнее, просипел:

– Я тоже страдаю от жары… и устал. Все честно.

Почему-то я верил ему – далекому потомку моих современников. Он не соглашался с моими целями, он не желал разговаривать на равных… Но играл по-честному. Файр плэй… Зачем же вы закрутили чудовищную карусель смерти, мои далекие потомки, так любящие честную игру?

Я потерял представление о времени. Были лишь шероховатый бетон под ногами и шумное дыхание бегущего рядом Маэстро. Были горячий воздух, расплавленным свинцом втекающий в легкие, и нарастающее головокружение. И что-то вроде белой стены в конце дороги – с темными силуэтами на ней.

Я узнал всех. Эрнадо – первый инструмент Сеятелей для воздействия на меня… Но, черт возьми, ведь на смертельно опасный отвлекающий маневр он пошел сам! Ланс, дважды спасенный мной при освобождении принцессы… И даже не подозревающий, чем он мне обязан! Да, он шпионил, докладывал принцессе о полете «Терры». Но ведь Тар – его родина, а принцесса – тайная, недостижимая любовь. Редрак, пират и пьяница, шулер и вор… Человек, вытащивший меня из готовой взорваться шлюпки даже после снятия психокода!

Их взгляды торопили. Но я продолжал искать среди них мальчишеский силуэт. И, найдя Данькино лицо, едва заметно улыбнулся. Я добегу первым. Я обязан – во имя тебя и всех остальных землян. Мальчишек и девчонок, стариков и молодых парочек, священников и убийц, гениев и дебилов, подлецов и бескорыстных меценатов, накачанных атлетов и хилых очкариков. Я буду первым.

…Но свинцовая тяжесть, скопившаяся в голове, уже расплавилась и медленно стекала в ноги. Я упаду… или дойду последние метры пешком. Слишком мало тренировок. Слишком много травм…

Маэстро обогнал меня метров на пять. Его строгий костюм давно исчез. Короткие шорты и белая футболка, на ногах старые разношенные кеды… Интересно, откуда он выдрал такой спортивный костюм? Футболист пятидесятых годов… Но под простенькой белой майкой на худой «интеллигентской» спине перекатывались тугие бугры, да и голые ноги впечатляли накачанной мускулатурой. Если это его реальный облик, то мои потомки не выродятся в хилых сверхинтеллектуальных созданий.

Он продолжал обгонять меня. Разрыв все увеличивался, и свинцовая тяжесть из ног расплавленными каплями стекала на дорогу. Когда упадет последняя капля, я лягу рядом. Потому что последнее, что еще держит меня на ногах, – это усталость…

Фигуры у белой стены расступились. И я увидел Клэна – Алер-Ила с планеты Клэн. Его боевой комбинезон покрывали черные пятна гари, в нескольких местах зияли сквозные пробоины. Лицо походило на месиво из крови и лохмотьев мышц. Один глаз вытек, другой залило серое месиво «липучки». Вначале, выходит, его пытались взять живым? Приклеить к стенам коридора мгновенно твердеющим пластиком… Глупая затея. Клэнийцы не сдаются в плен.

«Приветствую, капитан», – сказали неподвижные губы Алер-Ила. «Приветствую, тактик, – мысленно произнес я. – Разреши называть тебя Клэном – я привык к этому имени». Подобие лица изобразило улыбку. «Конечно, капитан». – «Ты хорошо дрался, Клэн». – «Нет, капитан. Плохо. Я не смог прорваться к арсеналу и активировать кварковую бомбу. Вам придется сражаться за Землю без меня». – «Ты добыл прощение своей семье, Клэн?» Изуродованная фигура начала таять. «Не знаю, капитан. Решит совет семей. Я надеюсь. Я погиб в бою… Уничтожьте Рейдер, капитан. Вы умеете любить свою планету – спасите ее. Но для этого надо добежать… Первым. Бегите. Это мир иллюзий, капитан. Это электронные импульсы в логических цепях компьютера. И если Храм позволяет видеть нас – значит, он уже признал хозяина. Бегите, капитан. Не думайте об усталости, бегите…»

Я рванулся вперед. Больше не было бетонной дорожки и белой стены в конце ее. Были скорость и крик, кажется, Данькин: «Сергей!» А потом влажный туман окутал тело. И бесплотный голос сообщил:

– Ментальный поединок завершен, вы проявили большую уверенность в своих целях и настойчивость в преодолении препятствий. Вы получаете право на управление тактикой Храмов в пределах основной задачи.

Мы с Маэстро вновь находились в месте для принятия решений. Стол вновь был изысканно сервирован. Единственное отличие – Маэстро сидел неестественно прямо, абсолютно неподвижно, словно вмерзший в кусок льда. В какой-то степени так оно и было.

– Ваш оппонент темпорально закапсулирован, – любезно сообщил Храм. – Задайте время капсуляции.

– Две секунды, – буркнул я.

Маэстро шевельнулся, поправил очки. Вздохнул:

– Как ни странно, Сергей, но вы победили в нашем маленьком споре. Словно вас подстегнула какая-то сила… перед самым финишем.

– У меня много друзей, Маэстро. Которые очень хотели моей победы. А вы были один… со всеми знаниями о логике Храмов. Вы сражались за свою научную гипотезу – а я за нашу с вами планету.

– Она и так в безопасности, – устало сказал Маэстро.

– Не уверен! Храм, где сейчас находится Белый Рейдер?

– Он удаляется от планеты Земля на максимальной скорости. В настоящий момент…

– Где была произведена высадка? – заорал я. – Вы придурок, Маэстро Стас! Рейдер оставил на Земле кварковую бомбу!

– Корабль, именуемый Белым Рейдером, совершил посадку в режиме оптико-электронной невидимости в предгорьях Тянь-Шаня. Координаты посадки…

– Корабль, Храм! Немедленно корабль! Я должен быть на Земле, в районе высадки Рейдера, со всем своим экипажем.

– Как поступить…

– Закапсулировать до особых распоряжений! – Полуоткрывший рот Маэстро замер, словно окаменев.

Влажные объятия силовых полей потянули меня сквозь стены Храма. Но я уже не пугался этих невесомых касаний. Это были машины моей расы, земные автоматы.

И бой, в который я вступаю, ведется и ради них. Ради тысяч Храмов, которые породили во Вселенной жизнь. Ради Клэна и Ланса, Эрнадо и… принцессы.

Ради Земли.

5. Любовь и смерть

Корабль Сеятелей походил на галактические корабли не больше, чем каменные топоры неандертальцев на плоскостные мечи. Мы висели в мерцающем голубом тумане – бесконечно далеко и непередаваемо близко друг от друга. Я, Данька, Редрак, Эрнадо, Ланс… Не было ни кресел, ни пультов.

Лишь светящийся туман, похожий на иллюзорную действительность ментального поединка…

«Вы правы, Сеятель, – ласковым шепотом втекали в сознание слова. Чьи? Корабля? Храма? – Вы находитесь в пассажирском модуле стандартного храмового корабля типа „Гонец“. Блок ментального приема и выдачи информации позволяет осуществлять пилотирование с максимальной эффективностью и минимальными затратами полезной площади. Обстановка рубки управления может быть…»

Я даже не успел пожелать. Успел лишь понять смысл слов.

Туман потемнел, раздвигаясь, превращаясь в стены боевой рубки «Терры». Вокруг на привычных местах стояли кресла экипажа. Эрнадо с Лансом нервно озирались, Редрак судорожно цеплялся за подлокотники. Увидев меня, он хрипло спросил:

– Что происходит, Серж?

– А я все слышал! – радостно завопил Данька. – Я понял!

В этом мы убедились мгновенно.

…Шторм разыгрался не на шутку, и корабль бросало с борта на борт. Сквозь серую пелену туч проглядывало маленькое желтое солнце – солнце Земли. Потоки пенной воды захлестывали деревянную палубу. Пытаясь удержать равновесие, я цеплялся за огромный резной штурвал, перед которым в медной бадье болталась компасная стрелка. По палубе проковылял Редрак – в пестром пиратском одеянии с негнущейся… деревянной ногой! За поясом у него торчал старинный пистолет с длинным полуметровым дулом.

– Данька! – заорал я.

– Я здесь, капитан! – Мальчишка вынырнул из-за спины в чем-то невообразимо экзотичном, кожано-джинсово-вельветовом. Пистолетов и ножей у него за поясом было не меньше полудюжины. Видимо, так, в его представлении, одевались юнги на корсарских фрегатах.

– Прекрати! – напрягаясь, скомандовал я. – Начитался Сабатини и Жюль Верна? Нам не до игрушек!

Иллюзорный океан и корабль померкли, расплылись голубоватым туманом. С Даньки пластами слезла костюмная шелуха, он остался в полетном комбинезоне. Обиженно сказал, небрежно зависнув перед моим лицом:

– Но ведь так интереснее! Ввод и вывод информации могут быть любыми!

А может, Маэстро был прав насчет Даньки? Я вздохнул, с ужасом представляя еще один ментальный поединок.

– Данька, мы полетим так, как решу я. Понятно?!

Он молча кивнул.

– Рубка «Терры»! – скомандовал я. И оказался в командирском кресле нашего давно обратившегося в металлолом корабля.

Редрак оторопело помотал головой – его лицо было мокрым, а на шее все еще красовался пестрый пиратский платок. Нагнулся, подозрительно осматривая свою ногу. И спросил:

– Капитан, что следующее в программе? Верхом по космосу?

– Все в порядке, – как можно увереннее сказал я. – Это корабль Сеятелей… и он подчиняется лишь мне. Но к нему надо привыкнуть. Ход максимален?

– На экранах сплошная чушь, – полурастерянно сообщил Эрнадо. – Все индикаторы…

Перекрывая его слова, в голове зазвучал голос, не слышимый ни для кого… кроме, пожалуй, Даньки.

«Сеятель, ход максимален. Сканирование информации ведется из вашей памяти. Цель полета – Земля, место посадки Белого Рейдера. Сообщаю, что появление корабля в прошлом Земли допускается лишь в исключительных случаях…»

«То, что происходит, не является исключительным?» – молча спросил я.

«Мотивация убедительна, иначе в подчинении было бы отказано».

Да, корабли Сеятелей, как и их оружие, были с норовом…

«Мы должны оказаться на Земле раньше Белого Рейдера».

«Невозможно».

Не контролируя себя, я заговорил вслух. И мой экипаж теперь таращился на своего капитана-Сеятеля, спорящего с пустотой…

– Почему? Ты ведь можешь перемещаться во времени, я знаю! Подчиняйся! Земле угрожает опасность! Ты должен перехватить Рейдер до его посадки на планету!

«Сеятель… – То ли мне показалось, то ли в искусственном голосе корабля дрогнула грустная доброта Маэстро. Чужая, враждебная доброта. – Есть законы, которые нельзя изменить. Есть главный поток времени – тот, который привел к созданию Храмов, темпоральных генераторов, всей современной цивилизации. В этом потоке времени темпоральные изменения невозможны… запретны… А есть и побочные линии, в которых лорд с планеты Земля побеждает или проигрывает в поединках, женится на принцессе… или убивает ее родителей. В этих потоках времени изменения допустимы… В определенных пределах».

– Так Рейдер сядет на Землю?

«Уже сел и стартовал. Использовался режим невидимости, корабль не был демаскирован. Реакции кваркового распада в месте посадки не наблюдается».

– Это ничего не значит. Сектанты могли оставить бомбу замедленного действия… или с дистанционным управлением… Быстрее!

«Мы идем по прямому гиперпространственному туннелю, Сеятель. На создание его уходит вся энергия Храмов этого сектора. Более быстрое перемещение невозможно. Мы будем на месте, откуда стартовал Рейдер, через семь минут».

По коже прошел озноб. Через семь минут я вернусь на родную планету. На Землю.

Я вернусь, чтобы спасти свой мир – или умереть вместе с ним. Маэстро может быть сколь угодно уверен в безвредности сектантов, исходя из «свершенности прошлого. Я так не считаю и не могу считать.

Сеятели оказались вовсе не всемогущими волшебниками из детской сказки. Они скорее напоминали Великого Гудвина из Изумрудного Города – ловкого фокусника, обманывающего весь мир.

Но на моих глазах не было ни зеленых, ни розовых очков.

Если будущее меняет свое прошлое, то почему бы прошлому не поработать над настоящим?

– Ребята, сейчас мы окажемся на Земле, – громко сказал я. – На планете Сеятелей… думаю, все уже поняли это. Рейдер все-таки совершил на ней посадку, и нам придется поработать мусорщиками.

– Обезвредить кварковую бомбу? – тихо спросил Эрнадо.

Я кивнул.

– Это невозможно… Разве что нам поможет твой корабль. Он способен затормозить кварковый распад?

«Нет, – равнодушно и спокойно отозвалось в голове. – Субатомные процессы распада необратимы. Можно использовать темпоральный прыжок, но на Земле это запрещено».

«Спасибо», – зло поблагодарил я.

«Пожалуйста, Сеятель. До высадки на Землю – три минуты. Гиперпереход будет выполнен с выходом в пределах атмосферы. Предполагаемое расстояние до грунта – два метра. Рекомендую гравитационное десантирование с поддержанием непрерывной мысленной связи».

«Обеспечь максимальную близость к месту, откуда стартовал Рейдер».

«Хорошо, Сеятель. Защитные антирадиационные костюмы будут надеты на всех членов экипажа».

Мы стояли по колено в снегу. Грязноватом, подтаявшем снегу горного склона, обращенного к северу…

Странно, совсем забыл, какая на Земле весна.

Солнце вполсилы грело с бледного неба, затканного редкими полосами облаков. На противоположном, южном, склоне снег растаял полностью, там было месиво липкой черной грязи и желто-серой прошлогодней травы.

А посредине, в долине между двумя холмами, темнело ровное, сухое, словно проутюженное пятно земли. Светлой, глинистой, знакомой лишь редким пастухам да еще более редким туристам земли тянь-шаньских предгорий, – и вот на этом сухом пятачке открыто, без всякой маскировки, стоял полупрозрачный двухметровый куб. Переплетение трубок, шариков, цилиндров, проводов, втиснутое в корпус из мутной пластмассы.

Кварковая бомба.

Собственно говоря, это устройство и бомбой-то назвать было нельзя. Настоящие военные бомбы имеют системы защиты и наведения, двигатели и термозащиту… Это миниатюрные космические корабли одноразового использования. А то, что стояло сейчас перед нами, непередаваемо чужеродное на грязном склоне горы, было лишь миной.

Но задачу это не упрощало.

Кварковая бомба взрывается в тот миг, когда ее собирают в лаборатории. Все остальное ее существование – это замедление неизбежного процесса кваркового распада, сведение лавинообразного уничтожения атомов к медленному, ритмичному, постепенному уничтожению десяти граммов медной пыли – лучшего активатора взрыва. И если просто выстрелить в бомбу, уничтожая ее механизмы, то неотвратимый процесс субатомного распада начнется с полной силой. Единственный способ избавиться от кварковой бомбы – выбросить ее в глубокий вакуум. На расстояние двух-трех световых лет от ближайшей звезды, планеты или туманности. Кварковый распад теоретически способен перебрасываться с планеты на планету с крошечными метеоритами, частицами пыли, молекулами ионизированного газа…

Я обернулся – инстинктивно, словно ища поддержки. За мною стояли друзья. Эрнадо, Редрак, Ланс, Данька… Каждого из них опоясывала гибкая металлическая лента, испускающая слабое сияние. Обещанный антирадиационный костюм Сеятелей?

А над ними смехотворной в своей узнаваемости летающей тарелкой висел стандартный храмовый корабль типа «Гонец». Две сложенные друг с другом суповые миски двадцати метров в диаметре. Машина, способная преодолевать миллионы световых лет, управлять темпоральным полем, сражаться с армадами звездолетов…

«Это твой истинный облик?»

«Да. Он функционален. Принять другой?»

«Не надо. Это и есть бомба?»

«Да. В ней включен механизм активации. Через пятнадцать минут тридцать две секунды земного времени начнется распад».

«Что ты можешь сделать? Имеется в виду уничтожение бомбы».

«Задание принято. Исполнение невозможно».

«Поясни».

«Техники, создавшие это устройство, предусмотрели все возможные виды вмешательства. Системы защиты произведут немедленную активацию кваркового распада при любой попытке внешнего воздействия. Детекторы фиксируют полную готовность устройства к активации».

«А темпоральное вмешательство? Уничтожить бомбу в прошлом!»

«Вмешательство в пределах Земли и основного потока истории запрещено. Темпоральный генератор блокирован. Простите».

Это совсем человеческое извинение выбило меня из колеи. На помощь корабля Сеятелей я больше рассчитывать не мог. А на помощь… Белого Рейдера?

Создатели бомбы должны были предусмотреть предохранители. Они и сейчас, наверное, могут остановить взрыв.

Если доказать им, что Земля – планета Сеятелей. Родина их богов… Но возможно ли доказать христианину, что Сатана – это лишь еще один облик Бога? Четвертый член Троицы… Возможно ли за десять минут переспорить фанатиков, без колебания отдающих жизнь во имя своей веры?

Нет. Никогда. Веру не сломить фактами.

Я поднял руку, словно загораживаясь от прозрачного куба кварковой мины. Словно пытаясь этим жестом вычеркнуть ее из реальности… И увидел на своем пальце кольцо. Золотое кольцо с кристаллом-энергоносителем. Гипертуннель, который всегда со мной. Обручальное кольцо принцессы. Творение мастеров, стремившихся перещеголять самих Сеятелей.

А ведь этот гипертуннель может работать в любую сторону.

Я поискал взглядом что-нибудь твердое. Бластер, меч, защитный пояс… Нагнувшись, подобрал маленький грязный камешек. Осколок древнего гранита, которому скоро предстоит превратиться в кварковую пыль.

«Ты можешь обеспечить связь с рубкой Рейдера?» – молча спросил я корабль.

«Да. С кем именно? В рубке двадцать восемь человек, из них…»

«Выдай на их экраны изображение всех нас и…»

«Простите, Сеятель, но на их экранах присутствует данное изображение. В устройстве кваркового распада имеются телекамеры и гиперпередатчик».

Вот оно что. Идиот. Мог и сам догадаться.

«Какова реакция на наше появление? У императрицы и императора планеты Тар?»

«Они обрадованы и смущены. Их беспокоит факт моего появления. Я соответствую стандартным представлениям о кораблях Сеятелей».

«Приготовься дать нам видеоизображение рубки Рейдера».

Я коротко размахнулся и ударил камнем по своей сжатой в кулак ладони. По золотому обручальному кольцу. По «алмазу», хранящему в себе энергию мегатонных ядерных бомб.

Кристаллик вспыхнул, словно кусочек магния. Яркий белый свет заставил отвести глаза.

– Тебя можно любить? – тихо спросил я.

Все звуки отошли куда-то вдаль. Шаги Даньки, бродящего вокруг «летающей тарелки», тихий разговор Ланса с Эрнадо. Меня как бы накрыло мягким ватным колпаком.

– Это ты… принц?

– Да, принцесса. Тебя можно любить?

Тишина. Что сейчас на твоей планете, на Таре? День или ночь? Чем ты занималась, принцесса: примеряла новое платье или решала вопросы межпланетной торговли? Ты одна или с подругой, с толпой советников и охраны… с другом? Я не буду задавать лишних вопросов. Только один. Тебя можно любить? Ты еще помнишь своего случайного спасителя и формального супруга?

– Да, Сергей. Наверное, можно.

– Ты вспоминала меня?

Слабый смех. И встречный вопрос:

– Ты же узнал о докладах Ланса… Верно?

– Мало ли докладов тебе поступает.

– Но эти я читала, Сергей.

– Ты придешь, если я попрошу?

Снова пауза. Похоже, я заставил ее удивиться.

– А если наоборот?

– Нет, принцесса. Я не стремлюсь сейчас на Тар.

– Ты нашел свою планету, Сергей? Землю?

Что-то в ее голосе заставило сжаться сердце. Странно, я могу еще радоваться интонациям…

– Да, принцесса. Я зову тебя на Землю. На планету, которая погибнет через несколько минут. В двадцати метрах от меня стоит кварковая бомба с выключенными замедлителями.

– Ты сумасшедший, Сергей! У тебя есть корабль?

– Да.

– Стартуй, попытайся успеть! Немедленно!

– Это мой мир, принцесса. Ты придешь?

И вновь тишина. Бледное лицо Ланса, стоящего в двух шагах.

– Ты хочешь, чтобы я увидела твой мир, Сергей? Успела на нем побывать?

– И это тоже.

Ланс дернулся ко мне – и пошатнулся, отброшенный невидимой силой. Закричал:

– Не надо, не смейте! Принцесса!

А потом я едва услышал ее голос:

– Разбей камень в кольце. Я приду… Попытайся найти меня, я возьму устройство дальней связи. Планеты не гибнут мгновенно, даже от кварковой бомбы.

«Покажи нам рубку Рейдера», – беззвучно скомандовал я. И увидел, как на склоне, за кубом бомбы, вспыхнуло огромное, словно экран в кинотеатре, изображение.

Колоссальный зал, похожий на радиотехнический завод после пожара… или визита смертника-клэнийца. Собранные на живую нитку пульты, люди, сидящие в креслах и стоящие вокруг. Императрица. Император. Кучка пэлийцев…

– Принцесса, я не зову тебя умереть с моим миром или увидеть его смерть. Кварковая бомба поставлена сектантами…

– Ланс сообщал о них.

– Но тогда мы еще не знали, что руководители секты – император и императрица Тара. Твои родители, принцесса.

Кто-то из сидящих в рубке Рейдера склонился над пультом – и в полупрозрачном кубе открылась узкая амбразура. В мою сторону ударил тонкий белый луч.

Метрах в пяти от нас он бесследно гас в воздухе.

«Самостоятельно предпринял защитные меры. Сеятель, до активации кварковой бомбы – три с половиной минуты. Напоминаю, вы обязаны защитить Землю. В ее истории не было кварковых взрывов…»

Меня едва не охватил нервный смех. Трезвость вернулась после слов принцессы – ее голос был тверд как сталь.

– Принц, вы уверены в своих словах?

– Да. Если ты будешь на Земле, они должны… могут остановить…

– Разбей кристалл!

Я вновь ударил подобранным на земле камнем по кольцу. Кристалл полыхнул вспышкой и покрылся паутиной трещин. Радужная волна пробежала по кольцу – и ушла куда-то в глубь металла.

– Нет!!! – Это кричала императрица. Пожилая женщина в рубке Белого Рейдера, не подозревающая, что каждый ее жест и любое слово доступны врагам.

Рядом со мной разгорелось радужное сияние. Цветной туман закружился в воздухе, едва ощутимо повеяло холодом.

«Самостоятельно принял решение скорректировать точку выхода из гипертуннеля, – вежливо сообщил корабль. – Дополнительное психологическое воздействие…»

Разноцветье тумана исчезло. И вместе с ним – ощущение колпака, прикрывавшего меня все время разговора через кольцо.

Передо мной стояла принцесса.

Она была почти обнаженной – но, странное дело, это казалось абсолютно естественным. Короткая золотистая туника простотой не уступала древнегреческой одежде. Ноги были босы, и принцесса поморщилась, ощутив касание мокрого снега. Хорошо, что наркотический эффект гипертуннеля не давал ей по-настоящему чувствовать холод…

Принцесса смотрела мне в глаза. Вначале слепо – в расширенных зрачках еще стояли отблески иного мира. Затем – знакомо, приветливо и чуть насмешливо. Так смотрят на хорошего, хотя и неудачливого приятеля.

– Привет, Сергей.

– Здравствуй, принцесса, – как автомат ответил я.

Она взмахнула головой – мокрые волосы плеснули тяжелой темной волной.

– Ты очень удачно, я только что из ванны…

В другое время меня заставило бы улыбнуться это совпадение. А может – и насторожиться.

– Принцесса, – торопливо, запинаясь, сказал Ланс, – встаньте на это…

Он бросил под ноги принцессе свою куртку. Девушка кивнула, небрежно, едва заметно – так благодарят за пробитый в автобусе талон. Ступила на чистую тонкую ткань. Обернулась – и замерла, глядя на «киноэкран».

«До начала кваркового распада – одна минута, – с услужливостью хорошо воспитанного дебила сообщил корабль. – Сеятель, вы обязаны предотвратить нарушение хода истории Земли».

Принцесса подняла руку. То ли приветствуя родителей, то ли просто обращая на себя внимание. Как будто ее появление можно было не заметить…

– Привет! Мам, ты совсем не изменилась…

Только теперь люди в рубке Рейдера поняли, что за ними наблюдают.

Императрица встала из кресла. И я увидел, как мгновенно напряглись, насторожились люди вокруг нее.

– Терри, девочка моя… Ты… вы должны немедленно покинуть планету. Она обречена. Воспользуйтесь этим кораблем, что бы он собой ни представлял.

– Нет, мама, – почти весело ответила принцесса. – Это ведь и моя планета. Планета моего мужа.

Я не почувствовал ни малейшего удивления, услышав настоящее имя принцессы. И не потому, что не мог уже ничего ощущать, кроме страха – безумного страха за себя, принцессу, Землю, свой экипаж… Просто совпадения и случайности плели свою кружевную сеть, недоступную даже Сеятелям. Терри – Терра. Земля.

– Взрыв невозможно остановить, девочка, – так же спокойно и твердо сказала императрица. – Остались секунды…

– Мам! – Голос принцессы сорвался на крик, и я вдруг понял, что она на грани истерики. – Никогда в жизни ты не совершала необратимых поступков! Я слишком хорошо тебя знаю, мама! Ты можешь остановить взрыв!

– Нет!

– Тогда ты убьешь нас, – тихо сказала принцесса. И начала медленно оседать на землю. К ней метнулся Ланс – но я успел первым, плечом отжав парнишку. Я подхватил принцессу на руки, почувствовал, как холодна ее кожа, и заглянул в лицо.

Глаза были открыты. Она вовсе не теряла сознания.

Я не боюсь… но слишком уж резко… – прошептала принцесса.

Подняв голову, я взглянул на кварковую бомбу. Успею ли я заметить тот миг, когда мир вокруг начнет рассыпаться в пыль? Почувствую ли что-нибудь?

– Остановить распад! – закричала императрица. И в ту же секунду в рубке Рейдера началось нечто невообразимое.

6. Неизбежность

Возможно, большинство экипажа Рейдера составляли фанатики-сектанты, подчиненные одной идее: уничтожить Землю. Но императрица действительно не совершала необратимых поступков. Среди собравшихся в рубке большинство составляли люди, преданные лично ей. И тот, кто контролировал кварковую бомбу, исполнил приказ.

Я видел, как это происходило. Аскетичный неприметный мужчина, сидящий в стороне от главных пультов, вздрогнул, словно получив гипнотический приказ. Возможно, так оно и было… Неуловимым движением он приложил правую ладонь к белой детекторной панели на пульте. И тут же обмяк, заваливаясь на бок, – я даже не понял, кто в него выстрелил.

«Механизм кварковой бомбы воспринял гиперпространственный сигнал, – проинформировал меня корабль. – Сигнал хаотичен, немодулирован, не поддается структурному анализу. Предположительно контрольным кодом остановки бомбы являлся дактилоскопический узор на правой руке убитого сектанта».

Секундная пауза – а на экране, словно в сцене из крутого боевика, идет оживленная перестрелка. Лазеры, дисковые пистолеты… Какой-то фанатик, кажется, снял с плеча тяжелый полевой дезинтегратор… И мгновенно упал, прошитый очередью плоскостных дисков. Потом вспышки прекратились – в рубке включили нейтрализующее поле.

«Кварковая бомба остановлена. Механизмы защиты отключены. Приступаю к созданию локального гипертуннеля… – сухо, как бы по обязанности сообщил корабль. И вдруг добавил: – До начала процесса кваркового распада оставалось две с половиной секунды».

Я понял, что через несколько секунд набитый смертоносными механизмами куб навсегда исчезнет с Земли. Остановленный, с выключенными предохранителями, он будет легко уничтожен кораблем Сеятелей – выброшен через гипертуннель куда-нибудь в пустынный сектор космоса. А возможно, и на безжизненную планету, которую вскоре посетит экспедиция одной из галактических цивилизаций. Обнаружив в никем не изученном районе зону атомарной пыли – явный след применения кварковой бомбы, – люди убедятся: здесь воевали Сеятели. Миф надо поддерживать. А двух зайцев всегда удобнее убить одним выстрелом…

«Благодарю за совет, Сеятель, – вежливо сказал корабль. – Бомба будет использована для создания легенды о битве Сеятелей в районе пульсара R-23».

Канал мысленной связи работал вполне надежно. Даже надежнее, чем мне хотелось бы. Теперь Сеятели воспользуются моей идеей…

Черт возьми, какие еще Сеятели? Я сам Сеятель! Земляне, осуществившие грандиозный план колонизации прошлого, – мои потомки. Они ближе мне – по крови, по духу, по происхождению, – чем все галактические цивилизации, вместе взятые! Почему я так упорно отделяю себя от Сеятелей?

Может быть, потому, что на сотканном из воздуха экране сейчас заканчивается кровавая бойня. И то, что убивают друг друга мои враги, ничуть не облегчает мне совесть.

Принцесса выскользнула из моих объятий и теперь, тесно прижавшись к плечу, смотрела на экран, где под ударами плоскостных мечей падали последние фанатики. Команда ее родителей побеждала. Император и императрица стояли под охраной двух широкоплечих лимонно-желтых пэлийцев. Еще несколько сектантов – людей и пэлийцев – добивали двоих зажатых в угол «ортодоксов». Один из них, хрипло выкрикивающий ругательства, вдруг произнес:

– Последнего слова, братья!

Наседавшие на него замерли. Императрица медленно, словно через силу, кивнула головой.

– Мы не уничтожили проклятую планету по приказу своей властительницы. Мы забыли, что ее власть – тень от власти Сеятелей. Она найдет оправдания, и вы поверите. Но все случилось из-за ее дочери и пришельца с проклятой планеты. Предсказание гласило о великом искушении – оно случилось. Мы оказались ниже своей доли. Отныне мир обречен…

Коротким, почти незаметным взмахом плоскостного меча говоривший отсек себе голову. После секундной паузы то же сделал его товарищ. Меня затошнило. Харакири все-таки гораздо элегантнее.

Императрица устало глядела с экрана.

– Вы по-прежнему следите за нами? – Вопрос прозвучал утверждающе. – Мы вас не видим… уже…

Я взглянул на склон – бомба исчезла. Корабль Сеятелей совершил переброску ее через гипертуннель настолько тихо и незаметно, что это прошло мимо сознания.

«Дай им изображение на экраны».

«Хорошо, Сеятель. Как поступить с Рейдером? Он на орбите Плутона. Его можно уничтожить очень чисто».

«Не сметь! Ты можешь… вернуть их на Землю?»

«Весь Рейдер?»

«Да. Или весь экипаж».

«Локальный гипертуннель… на пределе мощности…»

Корабль Сеятелей, казалось, впал в замешательство.

«Для операции желательно использование корабля боевого типа…»

«Ты можешь?»

«На пределе возможностей. Главная трудность в обеспечении маскировки Рейдера. Над этим районом пролетает до шести спутников одномоментно. Постановка оптико-электронного поля…»

«Ты можешь?»

«Используя все ресурсы. Это необходимо, Сеятель?»

«Да. Для того чтобы не повторилась сегодняшняя опасность».

«Мотивированно. Рейдер будет посажен на прежнее место через две с половиной минуты. Объясните им бесполезность сопротивления».

«Ладно. Работай…»

Я посмотрел в огромный экран, начавший вдруг уменьшаться и тускнеть. «Гонец» действительно использовал все ресурсы.

– Мы видим вас. Прикажите отключить двигатели своего корабля и задействовать системы посадки. Через две минуты Рейдер будет посажен рядом с нами.

На едва различимых лицах мелькнуло недоверие. До меня донеслось:

– Невозможно технически… До Земли…

– Вас перебросит через гипертуннель корабль Сеятелей, – оборвал я. – Для него существует мало невозможного.

Экран растаял, и я не услышал ответа.

Интересно, а почему я потребовал вернуть Рейдер на Землю? Доказать сектантам, что они едва не уничтожили планету своих богов, можно было и другими способами. Зачем лишние сложности, вместо того чтобы триумфально войти в рубку Рейдера, взяв его на абордаж крошечным корабликом Сеятелей?

И странный холодок пробежал у меня по телу. Дикая, нелепая мысль…

То, что я делал, было предрешено. Неизбежно. Говоря словами Сеятелей, я попал в основной поток истории. И вновь превращался в марионетку, вынужденную делать лишь то, что позволяют упругие невидимые нити… Откуда взялось это чувство? Не знаю. Когда меня «несло» в потоке случившегося после использования темпоральной гранаты, это воспринималось как упругая, сковывающая движения – но преодолимая пленка. Я был волен переиграть происходящее. Сейчас же не было никакой «пленки», никакой скованной заданности. Делай что хочешь, борись, побеждай, проигрывай… Но странное и страшное чувство неизбежности охватило меня. Я должен был «доставить» принцессу на Землю, чтобы остановить сектантов. Я должен посадить Рейдер на Землю, чтобы… Черт возьми, но ведь можно и отменить приказ!

«Локальный гипертуннель создан. Рейдер транспортируется к Земле. Временно отключаюсь», – отчетливо прозвучало в сознании.

Неизбежность? Но какая? Неизбежность чего?

Я посмотрел на принцессу. И тихо сказал:

– У тебя очень красивое имя. Я не буду придумывать тебе другого, Терри…

Девушка едва заметно улыбнулась:

– По нашим обычаям это означает, что ты даешь мне полную свободу поступков. Вплоть до…

Она замолчала. И твердо закончила:

– Я постараюсь не злоупотреблять этим. Но характер у меня мерзкий, сам знаешь.

Я кивнул. Так ты и правда хочешь быть моей, принцесса? Еще не узнав, кто я и почему повинуется мне странный маленький кораблик, висящий над подтаявшим снегом?

Друзья стояли в стороне. Все вместе, тихо, ничего не спрашивая, ничего не предлагая. Происходящее подавило их, они смирились с ролью статистов…

Все, кроме Даньки.

– А вы принцесса с планеты Тар, верно? – бесцеремонно влез он. – Ну как, Сергей вам доказал все, что нужно, или еще нет?

Терри засмеялась:

– А что он должен был мне доказать? Ты Данька, я не ошибаюсь? Ланс очень точно тебя описал…

Данька покраснел и отступил назад.

– Приветствую вас на Земле, принцесса, – незнакомым торжественным голосом произнес Эрнадо. – Рад видеть вас счастливой и торжествующей…

– Оставь это. – Принцесса не собиралась выдерживать длинное церемониальное приветствие. – Я тоже рада тебя видеть, Эрнадо. И тебя, Ланс. Твои доклады мне очень помогали… Сергей, надеюсь, Лансу не слишком попало за шпионаж?

Я усмехнулся:

– Высшую меру решили не применять, Терри.

Неизбежность. Основной поток истории. Я снова в ловушке? Снова в роли марионетки? Но чего же ждет от меня судьба-режиссер на этот раз? Что подсказывают незримые суфлеры-обстоятельства? Как я могу испортить свою роль?

И почему так хочу это сделать?

– А ты, конечно, Редрак Шолтри? Бывший пират?

Терри продолжала знакомиться с моим экипажем.

– Да, принцесса. Правда, на данный момент я работаю пилотом у… вашего мужа. Работал…

В голосе Редрака я уловил отчетливое сомнение по поводу того, нужен ли Сеятелю пилот. Но принцесса этого не заметила.

– А где Клэн? Мне всегда нравилась их планета…

Наступила неловкая тишина. Потом Эрнадо сухо сказал:

– Алер-Ил с планеты Клэн погиб, пытаясь уничтожить Белый Рейдер в одиночку.

Терри молча кивнула, принимая информацию к сведению. Все-таки она была принцессой. Повернувшись ко мне, она, мгновенно меняя тон, спросила:

– Сергей, что мы будем делать с сектантами? Ты достал корабль Сеятелей, верно? Что, если убедить их в том, что Земля находится под особым покровительством…

– Принцесса, – не слишком дипломатично, но с явным удовольствием прервал ее Данька, – Земля это и есть планета Сеятелей! Через сотню лет земляне решат заселить всю галактику людьми и организуют экспедицию в прошлое. Там настроят Храмов, заселят все планеты, напридумывают легенд о себе. И спрячутся до времени. Так что сектантов обманывать не надо. Рассказать им правду – они повесятся.

– Это так, Сергей?

Я пожал плечами:

– В общих чертах… Думаю, твои родители могут с чистой совестью оставить дела секты.

– Ты Сеятель?

– Да. Точнее, их предок…

Я не успел разъяснить тонкости родословной. В небе над нами глухо хлопнуло, мелькнуло секундное радужное сияние. Потом посерело – «Гонец» поставил защитный экран, прячущий нас от американских, российских, китайских и прочих спутников… А под серым, пепельно-траурным балдахином неба опускался на нас конус Белого Рейдера.

Назвать его Белым отныне мог только закоренелый оптимист. Исполинский конус Рейдера был серовато-черным, обугленным, изрытым вмятинами и пробоинами. Лишь местами проглядывали остатки белой противолазерной брони, давшей когда-то название кораблю.

Рейдер опускался медленно и неспешно, как разваренная чаинка в стакане, как набрякший от дождей бурый лист на осеннюю аллею.

– Мы неплохо поработали, – с удивлением сказал Редрак. – Я ожидал увидеть их в лучшем виде… Великие Сеятели, они еще решились на поиск в таком состоянии!

Решились. И нашли Землю – с первого же захода. Судьба. Неизбежность, будь она проклята! Чего ты хочешь от меня теперь?

– Какой он здоровый, – дрогнувшим голосом сказал Данька. – Мы сможем с ним справиться, если что?.. А, Сергей?

Он подался ко мне, быстро нащупал руку. Ему нужно было сейчас касание взрослой ладони, чтобы вновь обрести уверенность, почувствовать себя человеком – а не муравьем под исполинским серым сапогом.

– Все нормально, Данька, – сказал я. – Не бойся. Наш кораблик способен превратить эту развалину в кучу металлолома за полсекунды. Не бойся.

– А я и не боюсь…

Автоматика Рейдера все же была задействована на посадку. Императрица Тара продолжала держать в руках рвущиеся ниточки управления кораблем. Из основания Рейдера беззвучно выдвинулись широкие опоры – семь или восемь, я не успел сосчитать. Дюзы были безжизненно холодны, Рейдер опускался, поддерживаемый силовым полем «Гонца».

«Надо провести краткий курс гипновнушения… Чтобы сектанты легче восприняли информацию о Земле. Ясно?»

Ответа не было. И наверное, не могло быть. «Использую все ресурсы. Временно отключаюсь», – предупреждал меня корабль.

Что ж. Будем справляться сами.

Опоры коснулись Земли, тысячетонной массой вдавливаясь в размокший грунт. Ничего, под тонким слоем глины гранитные пласты…

Я вдруг почувствовал в руке камешек – тот самый, которым разбивал кристалл кольца. Досадливо поморщился, размахнулся, чтобы выкинуть его… И остолбенел. В руке переливался мутноватым блеском крупный необработанный алмаз. Или, скорее, полуобработанный – какие-то грани угадывались. Камешек был не меньше чем на десяток карат…

Принцесса перехватила мой взгляд. Поморщилась:

– Ты разбил энергокристалл этим камешком?

– Да… Но он не был таким… изящным.

– Побочный эффект гипертуннеля. Видимо, был избыток энергии и его погасили синтезом алмаза.

Забавно. Я получил сдачу с гиперперехода.

В основании Рейдера открылись люки, и из них медленно, опасливо стали выходить люди. Некоторые поспешно поднимали руки вверх или складывали их за головой, другие бросали на землю оружие.

– Стрелять не советую, – фальшиво-уверенно крикнул я. – Вы под контролем корабля Сеятелей!

К нам медленно, как бы через силу, направлялись трое. Императрица. Релиан Тар – император. И смуглый пожилой мужчина – видимо, один из руководителей секты.

На лицах Ланса и Эрнадо появилось странное выражение. Так смотрят воспитанные дети на своих родителей, поступивших неправильно, непоправимо ошибочно… Но все равно остающихся родителями.

А вот Терри смотрела на императорскую чету почти с ненавистью. Странная привилегия принцесс – не воспринимать родителей как отца с матерью. В тех случаях, когда это нужно, разумеется…

– Папа!

Почему-то она обратилась именно к отцу. Для меня, например, в странной императорской чете главную роль прочно играла императрица…

Релиан Тар подошел к дочери, императрица с третьим руководителем секты остались позади. Голос принцессы звенел от ярости:

– Вы не понимаете, что совершили! Земля – планета Сеятелей! Ты учил меня, что никогда…

Мы отвлеклись. Мы все смотрели на эту смесь семейной ссоры и династического конфликта. Нам было интересно.

Только Данька, насмотревшийся ссор на Земле, поглядывал по сторонам.

…Я много раз вспоминал все, что случилось затем, снова и снова восстанавливая события в памяти. И раз за разом прокручивал видеозапись внешних детекторов «Гонца».

Наверное, я действительно не виноват.

Неизбежность…

Третий руководитель секты, смуглый пожилой человек, с видом полной покорности стоявший рядом с императрицей, вдруг вздрогнул, словно вспомнив о чем-то, и выдернул из-за пояса вибронож. Звуковые детекторы уловили его шепот: «Великое искушение…»

– Сергей! – закричал Данька, бросаясь ко мне.

Не верю, не хочу верить, что он понимал, на что идет. Скорее всего просто хотел оттолкнуть меня. Так в его любимых боевиках отбрасывают друга с линии выстрела мужественные американские полицейские…

Вибронож – подлое оружие. Вначале, когда он касается тела, мелко вибрирующее лезвие раздвигает ткани, вспарывает кожу и мышцы. Потом, когда нож входит по рукоять, амплитуда вибрации меняется. Резонанс – ткани вокруг клинка превращаются в молекулярное месиво. Клеточные оболочки лопаются, нити ДНК разрываются на кислоту и белковые основания…

Нож попал Даньке в голову. Иначе он вошел бы мне в сердце.

Срастить распоротую сердечную мышцу – это так просто для медицины Сеятелей!

Мальчишка начал медленно, как во сне, падать. Но коснуться земли своей родной планеты не успел.

Беззвучный, неслышимый грохот навалился на нас. Силуэт Рейдера заколебался, как изгибаемая сильной рукой фотография. Голубая вспышка охватила метнувшего вибронож сектанта – и он замер, не успев вытянуть из ножен меч. «Гонец» переместился ближе к нам, и в распахнувшемся на долю секунды люке исчезло неподвижное, словно окаменевшее тело Даньки. Гравилуч всосал его в корабль как пылинку.

«Попытка убийства Сеятеля!»

Я увидел, как попадали в снег сектанты, – и понял, что на этот раз мысленную речь корабля слышу не только я.

Императрица вскинула руки, зажимая уши. Бесполезно. Этот голос возникал в глубине сознания. И в нем было слишком много чисто машинной терминологии и предельно животного, панического страха, чтобы можно было усомниться в словах. Тем более человеку, многие годы возвеличивающему Сеятелей. Одинокой и несчастной женщине, придумавшей себе богов.

И увидевшей, как сподвижник и друг убивает юного бога.

«Попытка убийства Сеятеля! Вмешательство в основной поток истории!» – гремел беззвучный крик машины.

«Успокойся! Информацию! Какова тяжесть ранения?»

«Уничтожено семь с половиной процентов мозговых нейронов височной, теменной и затылочной области. Поражены подкорковые структуры – стриа палладиум…»

«Ты можешь его вылечить?»

«Пострадали структуры, ответственные за оперативную и долговременную память. Восстановление информации невозможно, после реанимационных мероприятий неизбежна амнезия».

Я не удивлялся. И не пугался. И даже горя не было. Неизбежное. Игрушка в руках судьбы. Данька, глупый пацан, который так радовался своим звездным каникулам…

«Амнезия коснется периода после похищения мальчика с Земли? Он забудет пребывание в космосе?»

«Да. Догадка верна, Сеятель».

«Это не догадка, электронный кретин! Сообщи – какую роль играет Даниил в земной истории?»

«Сообщаю: Даниил является одним из самых известных художников начала двадцать первого века. Он основатель стиля, получившего название „цветазм“. Основные даты жизни и творчества…»

«Стой. Хватит. В биографии мальчика есть упоминание о периоде долгого отсутствия вне дома в возрасте?..»

«Принято. В возрасте двенадцати лет мальчик убежал из дому, после чего был найден с явлениями полной амнезии на период отсутствия».

«И ты знал об этом раньше?»

«Да».

Неизбежность. Мальчик должен был забыть о том, что побывал в космосе. Но никто во Вселенной – ни Храмы, ни их хранитель Маэстро – не мог вмешаться в его память. Он был землянином, Сеятелем, богом. И другие боги не смели лишать его памяти.

Тогда и заработала неизбежность.

Я заставил Рейдер приземлиться лишь для того, чтобы последний из затаившихся фанатиков метнул в меня нож. И Данька бросился наперерез. И все следящие системы «Гонца» отвлеклись созданием «завесы невидимости» вокруг Рейдера. Ни один автомат Сеятелей, даже подкрепленный идеей исторической необходимости, не посмел бы оставить без защиты мальчика-землянина.

Он действительно должен был перегрузиться.

«Гонец!» Примени возврат во времени! Предотврати ранение…»

«Запрещены темпоральные инверсии в пределах основного исторического потока».

«Данька… мальчик будет здоров?»

«Да».

«Амнезия коснется лишь пребывания в космосе?»

«На девяносто пять процентов».

Как он любит проценты и цифры, электронный придурок…

«Сеятель! Информация к сведению: мой псевдоразум не использует электронных элементов и не отвечает определениям кретинизма или придурковатости. Он просто отличен от человеческого и узкоэмоционален».

«Ясно. Можешь считать, что я извинился… балбес».

«Сектанта, ранившего мальчика, уничтожить? Тип смерти?»

Я вздрогнул, выходя из оцепенения ментального диалога. С момента ранения Даньки не прошло и пары секунд. Когда язык не болтается между зубами, общаться можно очень быстро…

«Нет! Отдай его мне! Сними с него паралич».

Сектант шевельнулся, потянул из ножен меч. Двинулся ко мне. Ах дурак, дурак…

– Мне плевать, во что ты веришь, – прошипел я, отпихивая кого-то с пути – кажется, это была теща. – Но ты ранил ребенка и убил в нем моего друга. И я убью тебя так, что мне самому станет страшно!

7. Планета, которая будет

Маэстро поправил очки. Нацедил себе какого-то вина, залпом выпил. Он упорно избегал смотреть мне в глаза.

– В таких случаях лучше помогает спирт, – сухо сказал я. – Коктейль «Ностальгия»…

Маэстро нащупал среди бутылочек маленький прозрачный графин. Поморщился, глядя на бесцветную, несущую недолгое забвение жидкость. Пробормотал:

– А почему бы и нет…

Жидкость просочилась сквозь хрустальные стенки графинчика и всосалась Маэстро в ладонь.

– Не люблю вкус спирта… и запах, – чуть виновато объяснил он. – Пусть уж сразу в кровь.

– Фокусник. Не переборщи с дозой.

Маэстро опьянел на глазах. Ухмыльнулся:

– Ерунда, принц… Разреши тебя так называть? В документах и отчетах ты проходишь под этим псевдонимом. Все вокруг нас иллюзорно. И ты можешь вытворять подобные штуки… как и отрезветь в долю секунды. Только пожелай. Принц, почему ты отпустил остальных сектантов?

Теперь уже я отвел глаза. Маэстро только что посмотрел видеоматериалы «Гонца».

– Сектантам хватило и одного убитого. Остальные до конца жизни сохранят страх перед Землей – планетой Сеятелей.

– Да уж. Голыми руками…

– Замолчи!

– Странно, – задумчиво сказал Маэстро. – Я стал бояться тебя, принц. Хоть я и привидение, но…

– Маэстро! – Я оборвал его философствования. – Хватит об этом. Рейдер сожжен. Сектанты отправлены на свою планету – с приказом замаливать грехи пятьсот пятьдесят пять лет…

– Этим они и занимаются – в настоящем. Но я никогда не интересовался причиной. Маленькая курьезная секта…

– Маэстро! Я сделал для Земли все, что мог. Я спас ее. Вы скажете, что это было неизбежно, даже наш поединок потому и был проигран вами… И в главном потоке истории было свершившимся фактом – принц планеты Тар победил сектантов. Ладно. Не будем заниматься софистикой. Но, наверное, я имею право на награду?

– Какую?

На лице Маэстро блуждала пьяная улыбка.

– Расскажите мне о настоящем. О времени, в котором вы живете. Настоящий вы, а не ваша эмоциональная матрица. О том времени, в котором Земля вошла в галактическую цивилизацию. И конечно, причину.

Маэстро мгновенно протрезвел:

– Какую причину?

– Зачем понадобилась колонизация прошлого? С чем вы столкнулись, потомки? Что вас напугало?

– Вот даже как… Сергей, знание о будущем иногда весьма тягостно. Вам же будет проще не знать всего.

– Говорите, Маэстро. Я могу затребовать информацию от Храма. Но приятнее узнать все от человека.

Я закурил. Маэстро явно колебался. Потом кивнул:

– Хорошо, Сергей. Живите с этим грузом, если вам так больше нравится.

– Нравится.

Жгучий дым сладкой отравой протек по гортани. Я не отрывал от Маэстро внимательного взгляда. Кого-то он мне напоминал. Потомок…

– В две тысячи сто тридцать втором году звездолет «Тулуза» впервые в истории Земли вступил в контакт с инопланетной цивилизацией, – официальным, жестяным голосом заговорил Маэстро. – Земля встретила чужих. Иную расу. Другое племя.

Он словно не находил слов, путаясь в синонимах и повторяясь. Но я чувствовал – за этой тавтологией скрывается нечто большее. Отсутствие определения.

– Как вы их называете, Стас?

Маэстро взглянул на меня с благодарностью:

– Фанги. Это самоназвание, они используют звуковую речь… Мы встретили фангов.

Он замолчал, уставившись на празднично накрытый стол. Словно его вновь охватило опьянение.

– Прошел год, прежде чем люди поняли ситуацию. Мы – или они. Кто-то должен был уйти. Люди и фанги не могут существовать в одной Вселенной.

– Почему?

– Они чужие. Они… фанги. Сергей, не считайте людей будущего расистами. Этот термин подходит лучше всего. Но мы не расисты. Вы знаете цэ-трэсов? Цивилизация пернатых гуманоидов… Они будут полностью уравнены в правах с людьми и жителями колонизированных планет… В меру своего развития, конечно. Мы можем и будем с ними сотрудничать.

– А с фангами – нет? Они настолько непохожи?

– Они вполне гуманоидны… Они ближе к нам биологически, чем многие наши потомки. Те же клэнийцы – разве они похожи на людей? А обитатели Пэла?

– Ну а фанги? – Я выпустил в потолок струю дыма, прикурил новую сигарету от старой. – Они людоеды? Садисты-завоеватели? Откладывают яйца в человеческих желудках? Развлекаются стрельбой по живым мишеням… в роли которых дети от трех до семи лет?

– Сергей, понятие бульварной литературы и фильмов ужасов сохранилось и в наши дни.

Я скривился. Меня осадили. И за дело.

Маэстро продолжил:

– Фанги – это существа с нечеловеческой логикой.

– И только-то?

– Вам мало, принц?

– Объясните, Маэстро. В чем суть этой логики?

– Сергей, избавьте меня от таких лекций. Я фантом, но эмоции у меня человеческие. Возьмите в библиотеке Храма пленки или книги о фангах. Их немало. Но основное, что вы усвоите: фанги существа, которых невозможно понять и принять.

Я молча курил, размышляя. Что за бред? Цивилизация, которую нельзя понять и надо уничтожить – из-за другой логики поведения. Я прочитал в свое время немало фантастики, и нигде не встречалось такой чуши. Наоборот, если верить писателям – а мне после ожившей «космической оперы» хотелось им верить, – взаимопонимание возможно со всеми. С теми, кто дышит аммиаком и хлором, похож на паука или бронтозавра… А если уж представить цивилизацию с манией завоевания, врожденной кровожадностью… Читал я и про это. Но объяснить их поведение можно с помощью обычной логики. Разве что непостижимые Странники у братьев Стругацких…

Потому и непостижимые, что никак не описаны. Когда писатель или сценарист выдумывал экзотическую цивилизацию, он лишь брал одну из сторон человеческой. Кровожадный хищник из фильма – просто инопланетный охотник, ни в грош не ставящий отсталых людей. Другие абсолютно нечеловеческие герои – это лишь сверхосторожные, слишком сентиментальные, излишне гордые или предельно жестокие люди.

Думая о братьях по разуму, мы всегда ожидали встретить людей. В любом обличье – от колонии мыслящих насекомых до разумных кристаллов или плесени. Но их поведение должно или укладываться в наши рамки – или…

Что ж, варианты возможны. Цивилизация, слишком уж несхожая с человеческой, может, в нашем понимании, не захотеть общения… У одного неплохого писателя разумные кристаллы написали на себе светящимися буквами: «Уходите, вы нам мешаете». И вежливые земляне улетели.

А если инопланетянин со «своей логикой» попросит землян уйти с Земли? Очень убедительно попросит…

– Ваши интересы столкнулись? – резко спросил я Маэстро.

– Да… в какой-то мере. Мы поняли, что обречены на войну. Тридцать миллиардов людей на двенадцати обитаемых планетах. Против триллионов фангов. А еще – наши внутренние конфликты, мятеж на Туане, стычки с Лотаном… У нас не было шансов.

– И вы решили создать армию?

– Да. Наша галактика не была исследована ни людьми, ни фангами. И мы решились забросить десант в прошлое. Проект «X». Все области космоса, кроме ближайших к Земле, должны были быть засеяны семенами жизни. Храмы воспитают гуманоидные цивилизации воинов… и поклонников Сеятелей – цивилизации-основательницы. И когда через сутки после высадки десанта в прошлое мы провели тайную вылазку на одну из планет, где должен был быть Храм, – там оказалась развитая и очень энергичная цивилизация людей. Кстати, это был Схедмон… Теперь, в настоящем, в две тысячи сто тридцать третьем году, нам надо лишь активировать механизм Храмов, и триллионы людей, прирожденных бойцов, придут на помощь Земле.

– Вы уверены?

– А вы нет? Все чтут Сеятелей… тем более что Храмы повинуются нам. Мы не собираемся принуждать кого-либо к войне против фангов, Сергей. Все, кто узнает об их цивилизации, сами сделают свой выбор. Надеюсь.

Я засмеялся:

– Маэстро, бросьте лукавить… Вы создали тысячи планет-крепостей, тысячи народов-армий. Всему на свете они предпочитают войну. И очень огорчены отсутствием достойного врага. Когда объявятся Сеятели и укажут на чужаков-фангов – восторгам не будет предела! Все ринутся в бой.

– Сергей, когда вы ознакомитесь с материалами о фангах…

– Маэстро! Я верю… готов поверить, что люди и фанги не уживутся в одной Вселенной. Но все дело в том, что вы, мои умные и добрые потомки, приготовили себе огромный запас пушечного мяса!

Стаса передернуло.

– В наше время это называлось именно так. И логика ваша вполне человеческая. Может, фанг вас и не поймет, я же понимаю прекрасно. До меня даже дошел тот факт, что Храмы приостановили развитие всех планет примерно на одном уровне. Чтобы они не обогнали матушку Землю и не стали опаснее фангов!

– С чего вы это взяли?

– Маэстро…

– Ну ладно. Вы правы, принц. Колонии не должны обгонять Землю в развитии – хотя бы до момента уничтожения фангов. Это заложено в проект «X».

Мы замолчали. Я вдруг осознал, что ухитряюсь курить одну и ту же сигарету пятнадцать минут. Иллюзорный мирок… Храм улавливает мои скрытые желания – и выполняет их. А ну-ка, бокал вина, плыви в мою ладонь…

Холодный хрусталь ткнулся в пальцы. Я сделал глоток.

– Откуда они, фанги?

– Из карликовой галактики, спутника нашей собственной. Раньше она имела номер и название, сейчас ее называют просто Фанг-система.

– Они переселяются оттуда? Ищут жизненного пространства?

– Это человеческие термины. Они просто контактируют. К счастью, мы успели предотвратить их широкое проникновение в нашу галактику. Нам повезло, что мы живем «на окраине» и перехватили первые же корабли фангов.

– А не проще ли слетать в их галактику сейчас? И уничтожить, пока фанги не стали развитой цивилизацией?

Маэстро улыбнулся:

– Сергей! Они стали развитой цивилизацией! Это – в основном потоке истории. Это уже случилось. Не забывайте – мы с вами сейчас в прошлом.

– Не забываю, Маэстро. Кстати, об этом нам и придется поговорить. Насколько я понимаю, мой след в истории Земли отсутствует?

– Да. Вы не вернулись на Землю… разве что инкогнито… А это идея! В другом государстве, под чужим именем, неприметно…

Я захохотал:

– Маэстро! Вам так не терпится сплавить меня подальше? Избавиться от конкурента по управлению Храмами? Неприметная жизнь не по мне.

Похоже, Стас обиделся:

– Я лишь предложил вариант… Вдруг вы хотите вернуться на родину? Вашего следа в истории нет. Вы исчезли навсегда. Видимо, остались жить в галактике. На Таре или другой планете…

– В прошлом…

– В прошлом.

Маэстро насторожился.

– Сейчас я объясню, что собираюсь сделать, – вежливо сообщил я. – Храм выделит мне малый боевой корабль типа «Корсар». Я погружусь в него с женой и друзьями. И улечу в будущее. То есть – в ваше настоящее. В две тысячи сто тридцать третий год.

– Это безумие! – Маэстро вскочил. – Только там вас не хватало!

– Да? А Храмы считают, что я могу принести пользу для Земли в будущем. Они согласны осуществить временной переход.

– Храмы преувеличивают вашу роль в подавлении сектантов…

– Тебя бы туда, под бок кварковой бомбе! Привидение! У тебя умирали друзья?

– Да, – очень спокойно сказал Маэстро. – А у вас никто не погиб. Разве что Клэн… Даниил ведь жив-здоров.

– Это уже не тот Данька, что был в моем экипаже! Тот – погиб! Потому что должен был забыть свои приключения. Хватит с меня жизни в прошлом. Мы уходим в настоящее!

Секунду мне казалось, что Маэстро бросится на меня. Или предложит новый ментальный поединок… Но он неожиданно успокоился.

Я не буду спорить, принц. Берите «Корсар». Но учтите, вам не удастся проявить свои… таланты раньше тридцать третьего года. Вас не было в истории! Корабль вынесет вас к моменту Единения, к одиннадцатому апреля две тысячи сто тридцать третьего года. На следующий день после того, как темпоральная экспедиция проекта «X» ушла в прошлое.

– Ну и что?

– Вы попадете к моменту колоссального галактического стресса. Планеты узнают о Земле – родине Сеятелей. И о фангах, угрожающих всем людям. Вы окажетесь в мире накануне войны.

Я пожал плечами. Спросил:

– А нынешнее положение в галактике вы считаете миром?

Маэстро вяло улыбнулся:

– Сергей… Вы не знаете фангов. Вы и представить себе не можете, на что похожа война с ними.

У меня вдруг отпало желание спорить.

– Ничего, Маэстро. Я не очень боюсь этой войны. К тому же мне хочется взглянуть на фангов.

Лицо Маэстро искривилось. Словно я признался в копрофагии.

– Взглянете, принц… Но ведь истинная причина другая? Вы хотите уйти от заданности своих поступков. От детерминизма.

– Да.

– Сергей, это будет ложным уходом… Старая философская проблема о свободе воли решена. Мы несвободны. Нас несет основным потоком истории, и все, что нам дано, – это барахтаться более или менее энергично. Даже в настоящем, которое для вас является будущим, вы обречены делать то, чего потребует от вас ход истории. Свободы воли нет.

– Свобода воли, Маэстро, – это отсутствие человека, знающего твои поступки наперед. Вот и все.

Я встал – словно отсюда можно было уйти обычным путем. Поинтересовался:

– Мне нужно отдать Храму приказ о вашей «раскапсуляции»?

– Не обязательно. Когда вы улетите, я вновь стану для Храмов создателем – и единственным высшим контролером. Посижу здесь немного… и отключусь. Усну. До следующей плановой проверки или очередной нештатной ситуации.

– А скоро плановая проверка?

– Через десять лет. Когда позади тысячелетия, полторы сотни лет с пятнадцатью пробуждениями уже не гнетут, как вначале.

Мы смотрели друг на друга, словно осознав, что это последняя наша встреча – в уютном иллюзорном мирке Храма.

– Все-таки мы оба земляне, – тихо сказал я. – Счастливого дежурства.

– Счастливого будущего, – так же тихо отозвался Маэстро. – Удачи, принц.

Он протянул мне руку, и я не колеблясь пожал ее. Рука была теплой и твердой. Нормальная, сильная мужская рука. Маэстро оказался привидением самой высшей пробы. Теперь оставалось лишь пожелать и оказаться в ангаре Храма, где рядом с зеркальным шаром – боевым кораблем типа «Корсар» – ждали друзья. Эрнадо, Ланс, Редрак. Повизгивающий, грустный, лишившийся хозяина Трофей. И принцесса планеты Тар – Терри. Моя жена.

За те два дня, что мы провели на Земле, я успел обвенчаться с ней в православной церкви. Сам не знаю почему. Как не знаю и того, что заставило ее согласиться и на венчание, и на вечеринку с моими обалдевшими друзьями в маленьком городском кафе, и на вечер в лучшем номере самой дорогой гостиницы Алма-Аты. Очень удобно, что синтезаторы «Гонца» сумели скопировать образцы денег.

Может быть, она действительно меня любит? Принцесса Терри с планеты Тар…

Что-то упорно мешало мне уйти в свое свободное и загадочное будущее из несуществующего уюта, где останется размышлять о случившемся Маэстро. Неизбежность? Едва ли…

– Стас, – неожиданно для себя спросил я. – Данька… Даниил… с ним все было нормально?

– Да. Вы же доставили его прямо к порогу дома. И даже проследили, кто открыл дверь. С ним все в порядке.

– Я не о том. Стас, он был счастлив?

Помолчав, Стас пожал плечами:

– Он был известным… великим художником.

– В двадцатом веке были известные художники. Илья Глазунов…

– Я же о великих.

– И Марк Шагал.

Маэстро задумчиво смотрел на меня:

– Сергей, он стал великим художником. Тут уже не подходят обычные понятия счастья.

– Понятно.

– Возьмите в библиотеке кассету с его работами. Там есть и несколько биографий, весьма любопытных.

– Спасибо. Я и не подумал. Я возьму кассету с картинами – этого хватит. Маэстро, а он рисовал… космос?

Ловким движением Стас извлек из кармана пиджака яркую цветную открытку. Множественная фотография…

– Здесь десятка два его работ, самых известных. Посмотрите. Третья или четвертая – одна из немногих, где есть что-то космическое. Возможно, вам она скажет больше, чем мне.

Я не знаток живописи, но это был очень странный стиль. Если соединение сотен ярких, чистых тонов в одно цельное и гармоничное изображение – это и есть цветазм, то Данька придумал забавный стиль. Яркий и праздничный, как новогодняя игрушка. Тревожный и печальный, как ночное небо сквозь ветви дремучего леса.

Первая картина оказалась довольно обычной, художники любят мифологические сюжеты. И на Данькиной картине был Икар – мальчишка, его ровесник, с распахнутыми крыльями взлетающий к солнцу. Или падающий на солнце, не знаю – ракурс был очень странным.

Я сдавил уголок фотографии, изображение сменилось непроглядной чернотой. Сбой в работе, наверное.

– Это тоже картина, – довольным голосом произнес Стас. – Называется: «Было темно». Листайте дальше.

Я вызвал новое изображение. И замер, вцепившись в пластиковую открытку.

На картине был берег озера, освещенный странным разноцветным сиянием плывущих в небе лун – синих, оранжевых, красных, зеленых… Я не стал их считать – меня не интересовало, ошибся ли Данька. Потому что на песчаном берегу озера, в разноцветном полумраке, сидел, прижимая к коленкам похожее на собаку животное, прекрасно знакомый мне мальчишка. С мокрыми после купания волосами и запрокинутой к небу головой. Рядом с ним лежал на тонкой темно-бордовой, даже на взгляд теплой подстилке молодой, атлетически сложенный парень.

Меня Данька приукрасил… кажется.

А все остальное было точным.

Здорово он ухитрился взглянуть на нас со стороны.

Я повертел открытку. И вдруг заметил, что за ажурным силуэтом леса встает призрачная серая тень. Огромный шар, не то накатывающийся, не то отступающий от лесного озера.

Великие Сеятели…

Девяносто пять процентов памяти о «каникулах в космосе» было уничтожено. Остальное должно было превратиться в мешанину похожих на сон видений, непонятных фраз, забытых переживаний…

Но что-то осталось.

Я вспомнил, как осторожно прислонил Даньку – вялого, заторможенного, погруженного в надежный гипнотический транс – к стене у двери его собственной квартиры. Ланс и Эрнадо с парализаторами застыли на лестничных пролетах. Я долго смотрел на Даньку – ни малейшего следа страшной раны. Медицинский блок «Гонца» постарался на славу. Но и ему была неподвластна память…

– Может, так оно и лучше, а? – негромко спросил я. – Меньше переживаний и тоски. Травматическая амнезия. Родителям на радостях будет не до этого. Главное – ты дома.

Я достал из кармана алмаз – «сдачу» с гиперперехода принцессы. Ехидно улыбнулся: если это неизбежность, то приятная. И опустил его Даньке в карманчик модной, купленной в магазине «Элита» в центре города рубашки. Виновато объяснил:

– На память… Трофея, увы, не могу.

Хотел потрепать Даньку по щеке – и остановил руку. Уже не стоит.

– Пока, Данька. На озере было здорово, правда?

Его глаза смотрели сонно и бездумно. Я надавил кнопку звонка и метнулся вниз по лестнице. Вслед за мной бесшумной, едва различимой тенью – Эрнадо. На первом этаже он остановился, бросил короткий взгляд на браслет с экранчиком видеодатчика – незаметной пылинки на Данькиной рубашке.

– Порядок. Мать ревет и колотит его по щекам… чтобы очнулся. Вроде помогает.

Помогает…

Я оборвал поток воспоминаний – и вовремя. Комната для принятия решений растаяла, обернувшись грязной площадкой земного подъезда. У смятых, искривленных пинками перил стоял Маэстро, цепляясь за покрытый облупившейся краской поручень.

– С вашей ментальной силой трудно бороться, – прошептал он. – Смена интерьера в комнате даже не планировалась технически. Вы воздействовали на управляющие контуры Храма напрямую.

– Извините, – глухо сказал я. – Сейчас переделаю. Скажите, я могу взять эту открытку?

– Это фантом. Но можно заказать материальную копию. Вам что-то напомнила эта картина? Наша семейная реликвия, между прочим…

– Ваша?

– Даниил мой прямой предок, – с легкой гордостью сказал Стас.

Я даже не удивился. Просто кивнул:

– Напомнила. Пару старых и всем известных истин.

Мир вокруг начал таять – меня ждали ангар с боевым кораблем «Корсар», жена и друзья, лишившийся друга Трофей и будущее, не скованное неизбежностью.

– Каких? – Возглас Маэстро на секунду прервал смену декораций. – Каких истин?

Я не ответил. Зачем? Память сильнее ножа, а дружба побеждает смерть. Эти слова станут фальшивыми и смешными, если их произнести вслух.

– У тебя были отличные каникулы, Данька! – выкрикнул я, пока транспортные механизмы Храма несли меня сквозь стены и влажные касания силовых полей. – У тебя будет теперь вся Земля. Планета, которая есть!

Планета, которая будет.

Книга III

Стеклянное море

Часть первая

Сеятели

1. На берегу Сухой реки

Восход солнца на Сомате, все равно какого – белого или желтого, – это зрелище, уступающее лишь закату. Вначале вспыхивают вершины гор – кристаллический песок перемалывает первые лучи света, окутываясь радужным сиянием. Чем выше поднимается солнце, тем ниже сползает разноцветная пелена. В черном, усыпанном звездами небе горы сверкают, как драгоценные камни на бархатной подкладке. Но вот над острыми, изломанными скалами показывается краешек солнца – белого или желтого, в зависимости от времени года. Небо наполняется густой синевой, а между разноцветными, нарядными, как карнавальные одежды, горами возникает тускло-серая, медленно текущая лента. Сухая река течет еще ленивее и спокойнее, чем равнинные реки на Земле. Даже водопады, которых немало в низовьях Оранжевых гор, производят впечатление чего-то сонного и неторопливого. Поток падает со скал медленно и почти беззвучно, словно русло реки наполняет легкая, невесомая пыль. Впрочем, так оно и есть.

Я проснулся, когда белое летнее солнце перевалило через Рыжий хребет и залило ущелье жарким сиянием. Почти мгновенно стало душно, ночная прохлада исчезла бесследно. Комбинезон, согревавший меня всю ночь, сменил цвет с черного на серебристый.

Первым делом я извлек из кармана кассету с фильтрами-увлажнителями. Морщась от неприятной сухости во рту, сменил отработавшие носовые фильтры на свежие – влажные и упругие комочки синтетического волокна. В кассете остались еще две пары фильтров – при должной экономии их хватит на сутки. Второе по важности дело заняло еще минуту – из смятого тюбика с увлажняющей мазью я выдавил несколько сантиметров жирной белой пасты. С наслаждением втер ее в растрескавшуюся кожу на руках и лице.

Теперь можно было приниматься за обычные утренние процедуры, необходимые как на Земле, так и в сотне парсеков от нее. Пробежавшись по ущелью, я встал у красивой лимонно-желтой скалы и отдал долг природе Сомата. Затем совершил пробежку в противоположную сторону – к реке.

Медленные серые волны плеснули у моих ног. Разноцветные камешки, отполированные тусклой пылью, сложились в новый узор. Лучшего калейдоскопа, чем берега Сухой реки, придумать невозможно – здесь встречается галька всех оттенков, какие только способен различить человеческий глаз.

Нагнувшись, я зачерпнул полную пригоршню сухой воды. С первого взгляда она напоминала серебристую пыль или очень мелкий песок. Прикосновение разрушало иллюзию. «Пыль» была холодной и чуть-чуть влажной. Крошечные капельки пота на ладони начали медленную химическую реакцию, разрушающую растворенную в воде кремнийорганику. Ничтожное количество этого сложного многомолекулярного соединения превращало обычную жидкость в то, что заполняло реки и озера Сомата, – в сухую воду. Крошечные капельки воды, окруженные пленкой из кремнийорганики, отталкивали друг друга, как одноименно заряженные частицы. Для того чтобы превратить на всей планете воду в пыль, хватило сотни килограммов гидродуального вещества, равномерно рассеянного в атмосфере. Откуда на Сомате взялась кремнийорганика, я не знал. Возможно, причиной стал залетевший из другой галактики метеорит. А может – мои соплеменники, испытавшие на безжизненной планете экзотическое оружие.

Между пальцами просочилась и упала капелька воды. Сухая вода отчаянно пыталась перейти в нормальное состояние – а пот, слюна, кровь служили неплохими катализаторами. Когда-то я экспериментировал, пытаясь найти простой и надежный рецепт для возвращения воды в жидкое состояние. Увы, вещества с необратимым действием не оказалось.

Я высыпал ставшую заметно влажной пыль в рот. Сделал несколько полоскательных движений, хорошенько перемешав сухую воду. Больше всего она напоминала безвкусное желе – скользкое и зыбкое на языке.

Через несколько минут процесс окончился. Я получил полный глоток холодной и чистой воды… а кремнийорганика выпала в неощутимый осадок. Возможно, организм сумеет вывести его. Переходила в сухое состояние лишь чистая вода. С биологическими жидкостями фокус не удавался.

Главной бедой Сомата было то, что жизнь на нем еще не успела развиться. А теперь ей не возникнуть никогда.

Сделав еще пару глотков, я побрел к месту ночлега. Вид пыльной реки меня раздражал, а горами можно было любоваться откуда угодно.

Солнце медленно ползло к зениту. Маленький белый диск был ослепительно ярким, темно-синее небо казалось по контрасту почти черным. Жаркий, не приглушенный облаками или хотя бы водяной дымкой свет жег лицо. Я устроился под Полуденной скалой – ее причудливая форма давала максимум тени в разгар дневного зноя.

– Ты похож на безатмосферную планету, Сомат, – вполголоса сообщил я разноцветным скалам. – На самый мерзкий из астероидов!

Если честно, я не бывал на безатмосферных планетах. Да и претензии к Сомату не слишком справедливы. Он предоставил своим гостям кислородную атмосферу, приемлемый температурный режим и воду. Пусть даже и в сушеном виде…

Требовать от несчастной планеты тенистых насаждений или сочных плодов было бы неспортивно.

В нагрудном кармане комбинезона лежала плоская коробочка с пищевыми таблетками. Оттянув пружинящую, норовящую встать на место крышку, я заглянул внутрь. Результаты ревизии меня не удивили: половинка таблетки неприятного бурого цвета и горстка темной пыли. Из коробочки неожиданно пахнуло мятой. Вчера аварийный пищевой рацион издавал запах ванили.

Насколько я помнил инструкции, изменение запаха указывало на ухудшение качества продукта. Однако какую степень пригодности обозначал мятный аромат, я не знал. Императорские кулинары с планеты Тар вполне могли не додуматься до простейшего решения: испорченные таблетки должны пахнуть неприятно.

Я со вздохом разжевал таблетку. Размером она была с медаль «За доблесть» какого-нибудь молодого африканского государства, так что даже половины хватило для полноценной работы челюстей. К сожалению, вкус и консистенция соответствовали все той же медали. Из смеси химически чистых белков, углеводов, минеральных солей и витаминов ничего вкусного не приготовишь.

Вслед за половинкой таблетки отправилось бурое крошево. Пустая коробочка полетела к сухим волнам. Я разочарованно проводил ее взглядом – не добросил! Начинался шестой планетарный день, иначе говоря – девятые земные сутки моего вынужденного отшельничества. Соматом я был сыт по горло.

Удивительно, насколько меняется отношение к окружающему миру по мере углубления контакта. Я прожил на Сомате два года – но вместе с любимой девушкой, в уютном купольном доме с массой приятных мелочей вроде бассейна или приемника гиперсвязи, ежечасно радующего сводкой галактических новостей. Тренажерный зал со спарринг-фантомом позволял ежедневно тренировать тело, а библиотека не давала заржаветь мозгам. Иногда я с ужасом замечал, что мне, горожанину и экстраверту, начинает нравиться подобная жизнь. И вовсе не из-за Терри, которая наконец-то была со мной.

Я полюбил одиночество. Оценил прелести покоя и безопасности. На меня не бросались отлично подготовленные убийцы с атомарными мечами, а исполинские военные корабли не пытались превратить Землю в несуществующую планету. Никуда не надо было бежать и не с кем было бороться. Разве что с топографическим фантомом в тренажерном зале или не желающим мыться Трофеем – забавным гибридом кота и собаки.

Мир Сомата красив. Я не геолог и не представляю, какой каприз природы раскрасил местные горы щедрой палитрой художника-сюрреалиста. Не знаю, почему сухая вода непрозрачна и имеет матово-серебристый оттенок. Но летать над Соматом на флаере – увлекательное занятие.

Наш дом стоял на Белом побережье. Это одно из самых ровных мест на планете. Равнина не слишком широка, не больше сотни километров между горами и берегом. Зато она тянется вокруг всего Малого Овального моря. Побережье выстлано мелким белым песком, а редкие скалы состоят из белесого мрамора. На песке, если поливать его нормальной водой, отлично растут деревья. Рядом с нашим домом разбит… был разбит маленький сад.

Зеленые деревья на белой земле – зрелище великолепное. Стимулятор заставил их вымахать метров на десять за какие-то месяцы. К концу первого года земная сакура и тарийский шелковник зацвели, и после этого роща приобрела фантастический вид. На снежно-белой земле стояли усыпанные нежно-розовыми и багровыми цветами деревья – вполне взрослых размеров, но с удивительно нежными листьями и мягкой, как у саженцев, корой.

Сейчас песок в роще черный и спекшийся уродливыми колючими комьями. Ну а деревья напоминают высеченные из антрацита скульптуры. Где-то в глубине стволов еще сохранились живые клетки, но им уже не выбраться из угольного плена. Роща мертва, а возле вспоротых куполов застыли боевые роботы…

Застыли навсегда – те, кто оставил их в засаде, не учли мощности моего личного щит-генератора. Как ни странно, он сдерживал их залпы почти минуту – пока я, захлебываясь горячим воздухом и собственным криком, ловил в прицел деструктора камуфлированные белым машины.

Конечно, это было случайностью – корабль агрессоров приближался с востока, и роща лежала между ним и защитной станцией. Когда орудия дали по кораблю свой первый и последний залп, их выжгли широкополосным лазером. Но станция была еще жива, а компьютер по прозвищу Махно не имел в своей программе понятия «капитуляция». Я сам вводил в него личностные черты, сделавшие из электронной машину нервного, импульсивного, полагающегося в первую очередь на интуицию «военачальника». Честно говоря, никогда не предполагал, что Махно придется вступать в бой. В первую очередь мне нужен был собеседник с вредным характером. Кто-то еще невыносимее, чем я, – но с кнопкой отключения на пульте.

Лишившись всех своих деструкторов и лазеров, Махно пустил в ход силы второго эшелона: дом прикрыло нейтрализующее поле, а из многочисленных секрет-капсул взлетела навстречу кораблю электронная мошкара.

Сеятели не стали терять время на возню с настройкой деструкторов против многочисленного и разнотипного противника. Они применили «протонный дождик», испепеливший все за пределами защиты. Затем сквозь невидимую пелену нейтрализующего поля прошли… нет, не вооруженные плоскостными мечами солдаты. Мои потомки не собирались драться врукопашную. Они создали биороботов, функционирующих в нейтрализующем поле. Я нашел двоих в полуразрушенном доме – их даже не потрудились убрать. Карикатурно похожие на людей, но покрытые прочной как сталь чешуей, с длинными плетями хватательных щупалец пониже обычных рук, они вызывали скорее отвращение, чем страх. Оба биоробота были рассечены на несколько мелких частей – а Терри в бою предельно рациональна. Похоже, чешуйчатые монстры дрались даже рассеченные надвое.

Два абсолютно идентичных мозга, размещенных в грудной клетке роботов, были размером с детский кулачок и начисто лишены чего-либо похожего на кору.

Я никогда не надеялся, что меня оставят в покое. Я был случайностью, ошибкой, попавшей в безупречные планы землян двадцать второго века. И пускай мое нерасчетное поведение не нанесло вреда, наоборот – спасло Землю, едва не ставшую жертвой собственной игры. Это ничего не меняло. Вначале я оказался не на своем месте, а потом еще и в чужом времени. Двенадцать достойных Геракла подвигов не искупили бы ошибки, которую я мог совершить в любой момент. Я это понял – пусть и не сразу. Именно поэтому нашим с Терри домом стал безжизненный Сомат. Мы не собирались оставаться здесь навсегда – но твердо решили отсидеться на краю галактики три-четыре года.

Земля могла успешно осуществлять проект «Сеятели» и разыгрывать перед ошеломленными зрителями свою божественную роль. Война с неведомыми мне, но, очевидно, нехорошими фангами шла своим чередом – переходя от стадии «холодной», когда о ней напрочь забывали, к стадии «теплой», когда выпуски новостей заполняла до тошноты знакомая патриотическая чепуха.

Мы с Терри не вмешивались. И Эрнадо, Ланс, Редрак – наш экипаж, – отправившиеся на цивилизованные планеты, получили те же инструкции. У Редрака осторожность была в крови еще с пиратских времен, ну а Лансу с Эрнадо достаточно было приказа принцессы.

Возможно, не стоило разделяться. На нас с Терри могли выйти различными путями, но самым вероятным оставался вариант с захватом и допросом кого-либо из экипажа…

Теперь это было уже без разницы. Каким бы путем нас ни обнаружили, но Терри оказалась в плену, а я перешел на партизанское существование. На Сомате, где влажность воздуха составляет ноль процентов, а растительности нет и не было, скрываться от врагов почти невозможно. В разрушенном куполе я не обнаружил никакой пищи – меня сознательно вынуждали сдаться. Порыться как следует вокруг не было ни сил, ни времени – в любое мгновение к месту схватки могли подоспеть новые отряды.

Я скрылся в горах с тем же запасом снаряжения, с которым уходил из дома на двухдневную экскурсию. Возможно, меня и не преследовали, но рисковать я не мог.

Так же как и понять, почему Сеятели решились на столь откровенно враждебный жест.

Я мог упрекать своих потомков в чем угодно. Они были жестоки и неразборчивы в средствах. Сеятели ни в грош не ставили созданную ими систему цивилизаций. Патологический страх перед цивилизацией фангов и вера в «историческую неизбежность» победы вытеснили в них все нормальные человеческие чувства.

Но подлыми Сеятели не были. Они играли честно – пусть даже по своим правилам. И чувство благодарности не было для них пустым звуком.

Почему же они решились на подлость?

Я победил в ментальном поединке их представителя – Маэстро. Но поединок шел по правилам Сеятелей – просто я оказался более уверенным в своей правоте. Я нарушил законы Сеятелей – но лишь для того, чтобы спасти нашу общую родину, Землю. Я удрал из своего времени, конца двадцатого века, в середину двадцать второго. Но опять-таки не пытаясь помешать своим потомкам. Все, что я хотел, – это жить, не подчиняясь законам «основного потока истории».

Меня могли и должны были искать. Со мной обязаны были проводить долгие душеспасительные беседы. Но вооруженное нападение…

Я усмехнулся, устраиваясь поудобнее на колючих камнях. Принцесса жива – я уверен в этом. Она позовет меня – и кольцо поможет нам услышать друг друга.

Жара. Тишина. Смерть.

Целый мир вокруг – стерильно чистый и безнадежно мертвый. Я выбрал его, надеясь найти покой. Не моя и не его вина, что покой стал слишком редким удовольствием.

Я закрыл глаза. Задремать бы… Солнце подкралось к зениту, и тень от скалы незаметно сползла с меня. Сразу стало нестерпимо жарко – словно на плечи набросили липкий раскаленный брезент. Фильтры в ноздрях пересохли – сейчас придется менять…

Полдень. Двадцать второй век. Увы, совсем не такой, как в любимой книжке моего детства.

Ничего не изменилось – в неподвижном воздухе ни малейшего движения, тишина оставалась звеняще ровной, оранжевый свет сочился сквозь сжатые веки. Но я вздрогнул.

Предчувствие? Ощущение нарастающей опасности?

Осторожным движением я ощупал кольцо. Металл холодный, несмотря на жару, кристаллик-энергоноситель по-прежнему на месте. Кольцо не активировано.

А странное чувство не проходит. И обрело конкретность. Ощущение чужого взгляда.

На меня смотрели – не злобно и даже не слишком пристально. Так оглядывают знакомую местность, не особенно интересуясь случайной человеческой фигурой…

Не знаю, откуда берется это чувство «взгляда в спину». И почему оно иногда абсолютно расплывчато, а порой предельно четко. Сейчас я мог уверенно определить и направление «наблюдателя», и расстояние до него – метров десять.

Я открыл глаза – так медленно и осторожно, как только мог.

На мгновение мне показалось, что через полуоткрытые веки я увидел человеческий силуэт – именно там, где и ожидал увидеть. Потом я понял, что нервы сыграли со мной обидную шутку: среди причудливых скал не было никого.

Упрямство заставило меня подняться и подойти к месту, где пригрезился соглядатай. Укрыться среди камней было абсолютно невозможно, а до ближайшей каменной щели, куда мог втиснуться человек, оставалось метров пятнадцать. Порядка ради я заглянул и туда. Пусто.

Да что ж такое? Глюки? Однажды я убеждал себя в подобной ситуации, что мне мерещится всякая чертовщина. Как оказалось, зря – посреди непроходимых джунглей чужой планеты в люк моего звездолета постучался земной мальчишка…

Себе надо верить всегда – даже если убежден, что ошибаешься.

– Если какой-то умник прячется под маскировочным полем… – прохрипел я, тщетно пытаясь издавать пересохшей глоткой членораздельные звуки, – ему лучше выйти.

Выждав секунду, я потянулся к маленькому диску на поясе. Эта штучка из арсенала Сеятелей в определенных ситуациях весьма полезна.

Предохранительная пластинка лопнула под пальцами, неведомым образом оценив серьезность моих намерений. Диск «запала» издал громкий щелчок и рассыпался в пыль – лазерный пояс был оружием одноразовым.

Я вскинул руки, словно собираясь сдаться в плен. Какой-то датчик определил, что мои конечности вне опасности, и пояс сработал.

Меня словно обжало горячим обручем. Тонкая лента пояса, черная снаружи и белая с изнанки, вспыхнула, превращаясь в поток излучения. Термин «лазерный пояс» не совсем точен, но суть передает верно. Секунду вокруг пылал, обжигая скалы, огненный диск. Маскировочное поле могло отразить такой залп – но именно это стало бы главной уликой.

Светящийся диск померк. Защитная изнанка пояса, тонкая, как папиросная бумага, белыми хлопьями осыпалась на песок.

Я огляделся. Скалы вокруг равномерно оплавились, словно по пенопласту провели раскаленным ножом.

Возвращаться на прежнее место смысла не было. Я нашел новый кусочек тени и устроился там. Похоже, нервы сдали. За мной не следили – спрятаться наблюдатель не мог, равно как и уйти в гиперпрыжок. Побочные эффекты прокола гиперпространства – мощное световое излучение и громкий хлопок воздуха, ворвавшегося на место исчезнувшего из пространства тела. Когда-то тарийские ученые пытались устранить эти демаскирующие явления – и не смогли. Сеятели, насколько я знал, тоже.

– Мне пора менять обстановку, – пробормотал я. – Если видишь людей в пустыне… и разговариваешь сам с собой… значит, дело дрянь.

– А как насчет разговора со мной?

Этот голос я узнал бы из миллиона.

– Терри!

Я поднял руку. Кристалл в кольце пульсировал, бился, как крошечное алмазное сердце. От металла веяло теплом.

– Где ты, Терри? Что с тобой?

Пауза. И смех, веселый и беззаботный.

– Ты что, до сих пор шатаешься по горам? Даже не подходил к дому?

Безумие какое-то…

– Подходил, Терри, – очень тщательно подбирая слова, произнес я. – И снова ушел в горы.

Вот теперь голос Терри изменился.

– Ты не получил записки? О том, что я на Земле и тебе надо вызвать корабль Сеятелей…

– Ты в плену? – почти закричал я. И глупо спросил: – Тебя заставили говорить со мной?

– Сергей! О чем ты? Я не в плену, а на твоей планете! Я же все объяснила в записке, ты получил ее?

– Получил лазерный залп на подходе к дому, – тихо сказал я. Меня трясло от унижения. – Кто-то ведет двойную игру, Терри. Я даже не уверен, что говорю с тобой.

– Сергей!

Несколько мгновений мы молчали. Камень в кольце пульсировал все быстрее. Его энергоресурс не безграничен, кольцо не сможет обеспечить нам долгой беседы.

– Это действительно я. – Голос Терри зазвучал чуть спокойнее. – Не понимаю, что происходит, но тебе надо прибыть на Землю. На орбите Сомата ждет корабль, вызови его на стандартной волне…

– Терри, в нашем доме не осталось ни одной целой микросхемы. Даже стен не осталось. – Я откашлялся, восстанавливая голос. – Кроме того, я не доверюсь своим землякам. Разбей камень.

– Кольцо выкинет тебя в любой точке Земли, – неуверенно сказала Терри. – Это же не Тар, где нет океанов.

– Я понимаю. Но придется рискнуть. Активируй кольцо.

Мои слова были такими же сухими, как мое горло. На другом конце гипертуннеля со мной мог разговаривать компьютер – или же Терри, но одурманенная наркотиками и гипнозом.

– Хорошо, – покорно сказала Терри. Если это была она. И я не выдержал:

– Терри, малышка… Мы встретимся там же, где познакомились, хорошо? Ты помнишь?

– Да… Сергей, ты готов?

– Абсолютно.

Я встал, выдернул из ножен меч. Если это ловушка… если техника Сеятелей перехватит меня и выкинет в тюрьме, то лучше быть вооруженным. С атомарным мечом я смогу пройти через любую дверь – и достаточно большое количество тюремщиков.

– Давай, Терри, – прошептал я.

Кольцо полыхнуло оранжевым – и я почувствовал, как сковывает тело пленка силового поля. Вперед, через гиперпространство, сквозь наркотическое безумие туннельного гиперперехода. Обратно, на Землю. На чужую планету, в мир моих потомков Сеятелей.

Вокруг сомкнулась темнота.

2. Возвращение

Когда я впервые прошел через гипертуннель, я даже не предполагал, что меня ждет. Странное, нестерпимое наслаждение, охватывающее человека в гиперпространстве, застало меня врасплох.

Сейчас я ждал чего-то подобного. Буйства красок и запахов, сладострастной дрожи, охватывающей тело…

Не было ничего.

Лишь легкость – куда более глубокая, чем невесомость. Ощущение полной бесплотности, бестелесности – меня действительно не существовало в тот отрезок времени, когда утратившее трехмерность пространство воссоздавало мое тело в иной точке.

– Ты счастлив?

Это был мой голос. Я сам задал вопрос – и не удивился тому, что задумался над ответом.

– Наверное…

– Значит, нет. А почему?

– Я устал.

Смех. Я смеялся, чувствуя, как накатывает запоздавшая почему-то эйфория. Над своими вопросами и ответами, над серьезностью и доверительностью диалога.

– Устал? Двадцать семь лет – очень маленький срок. Что ты знаешь про усталость?

– Слишком много событий… слишком много поворотов… я не успеваю за ними…

Оранжевое зарево полыхало вокруг. Я несся сквозь полотнища розового и багрового света, рассекая редкие сгустки белого пламени. Тепло и холод, полумрак и свет. И пьянящий восторг.

– Я стрела, пущенная в закат, – прошептал я. – Я счастлив, и я не устал…

И тут же предостерег сам себя:

– Не сходи с ума. Расслабься. Думать в такие моменты вредно, просто отдыхай. Ты никуда не летишь, ты уже на Земле. В гиперпространстве нет времени. Все твои ощущения длятся доли секунды, пока тело обретает материальность.

– Я отдыхаю…

Сладость на языке. И ласковые прикосновения к лицу. Запах моря… и тихая музыка вдали.

– Отдыхай. И запомни, это хороший совет: самый простой путь – всегда самый верный; самые простые решения – всегда надежнее сложных. С прибытием.

Я почувствовал, что падаю, и в падении уже не было легкости. Ветер был слишком холодным, а вода, в которую я упал, ударила по ногам упругой резиновой плитой. С прибытием…

Я ушел под воду с головой, вынырнул, отплевываясь и жадно глотая воздух. Горячие пробки заткнули уши, одежда намокла. Пускай. Это настоящая, живая вода, которой я не видел два года.

Неумело загребая руками – почти разучился плавать, – я посмотрел вдаль. Берега не было. Терри не зря предупреждала меня об опасности выйти из гипертуннеля где-нибудь над океаном. Но, черт возьми, на Сомате такая опасность всерьез не воспринималась…

Меч тянул ко дну – плоскостное лезвие почти невесомо, но движения стесняет. Без колебаний я отбросил клинок. Содрал со спины перевязь с тяжелыми ножнами. Опять ушел под воду, избавляясь от них. Глотнул очередную порцию воды…

Она же пресная!

Я повернулся и увидел берег. В какой-нибудь сотне метров. Если бы не залившая уши вода, я услышал бы шум разбивающихся волн.

Жалеть о мече не стоило – плыть с ним смертельно опасно. И все же я почувствовал себя обманутым. Какие капризы кольца выбросили меня именно здесь, а не на берегу?

Плыть пришлось недолго – метров через пятьдесят я почувствовал под ногами дно. Встал, подталкиваемый невысокими волнами, и побрел по отмели к берегу.

Был вечер. Облака над горизонтом багровели – наверное, солнце село только что. Небо оказалось серовато-синим, неуютным, северным. А вдоль берега тянулась темная стена соснового леса.

Интересно, где я? В Канаде, на Великих озерах? На Байкале?

Берег был каменистым и чистым. Ни малейших следов человека. Я отошел подальше, к самой кромке леса, и опустился на траву. Я промок до нитки, но сушить одежду не хотелось. Сомат научил меня ценить влагу.

Ближайшие сутки мне не грозил голод: питательные таблетки действовали безотказно. Потом можно ловить рыбу, собирать ягоды и грибы. И двигаться вдоль берега, отыскивая признаки цивилизации – города, села… химкомбинаты… ржавые бочки, полузатопленные в воде. Телефонную будку, наконец.

Усмехнувшись, я похлопал себя по карманам. Надо разобраться, с чем я вернулся на свою планету.

Странно – ткань комбинезона сохла на глазах. С нее стекали последние капли воды и шел пар. Подкладка ощутимо нагрелась.

Я покосился на правое плечо. Там тускло помаргивал зеленый огонек. Комбинезон работал, и до моей внезапной любви к мокрой одежде ему не было никакого дела.

Хмыкнув, я растянулся на травке. Полчасика можно отдохнуть. Не спеши, пока тебя не торопят, учил меня когда-то Эрнадо.

Самый простой путь – самый верный, поучал я недавно сам себя. Забавный бред охватил меня в гиперпереходе.

Небо над головой темнело, и облака становились все светлее. Небо Земли. Почему-то я не испытывал никакого восторга, вернувшись в свой мир. Мне скорее было не по себе от возвращения.

И самое смешное – я боялся не того, что Земля неузнаваемо изменилась. Я боялся, что она осталась прежней.

– Посмотрим, – сказал я себе. – Маэстро Стас, в конце концов, оказался не самым плохим человеком.

Тем более что Сеятели явно не похищали Терри. Если бы она применила кольцо под их контролем, я оказался бы не на берегу озера, а в камере, заполненной усыпляющим газом. А то и просто в тисках силового поля. Никакой меч мне бы не помог.

Я закрыл глаза. Все нормально. Я на Земле и, похоже, в безопасности. Если с Терри все в порядке, то ни в какие авантюры я не полезу. И даже не стану разбираться, кто устроил налет на мой дом и засаду из боевых роботов.

Часов до двух ночи я просидел на берегу у костра. Разжечь его удалось не сразу – из источников огня у меня был лишь лазерный пистолет с полупосаженным зарядом. Впрочем, и на самой низкой мощности луч не поджигал сучья, а резал их на части. Наконец, рассвирепев от пятой или шестой неудачи, я задвинул в гущу валежника камень и раскалил его лучом докрасна. Ветки, даже влажные, моментально занялись. Я устроился с наветренной стороны, время от времени подбрасывая в огонь сосновый лапник. Несколько мгновений он сопротивлялся пламени, потом вспыхивали эфирные масла и длинные зеленые иглы начинали светиться рубиновым светом. От костра пахло хвоей, причем не горелой, а живой, словно от новогодней елки.

Пять лет не отмечал Новый год. А пожалел об этом лишь теперь. Наверное, это слишком земной праздник.

Сейчас на Земле, должно быть, конец лета. Конечно, если не изменился климат, а я не ошибся, решив, что это озеро – Байкал. Ветерок был холодным и пах не по-летнему. Ягод я никаких не нашел, но, возможно, в этом был виноват сгустившийся сумрак. Не беда. В своем комбинезоне я не замерзну и зимой.

Ночное небо на Земле оказалось для меня самым реальным доказательством прошедших столетий. Нет, рисунок созвездий не изменился, или же моих познаний в астрономии не хватило, чтобы заметить отличия. А вот ползущие по небу искры космических спутников привели бы в экстаз Циолковского или Королева. Честно говоря, от их обилия становилось не по себе. Разноцветные огни скользили во всех возможных направлениях с самыми неожиданными скоростями. Несколько раз траектории спутников менялись у меня на глазах, причем под такими углами, что в наличии гравикомпенсаторов можно было не сомневаться. С десяток спутников имели явно километровые размеры – они выглядели не точками, а маленькими дисками. Вокруг одного такого диска периодически вспыхивал тусклый ореол, который я определил как вторичные эффекты работы плазменных двигателей. Похоже, эта махина ползла по такой низкой орбите, что ей постоянно приходилось компенсировать потерю высоты от торможения в стратосфере.

На востоке, почти у самого горизонта, висело нечто вообще невообразимое – тусклый квадратик, от которого уходила вниз колонна яркого света. Умом я понимал, что это всего лишь космическое зеркало – огромная блестящая пленка, отбрасывающая на нужную точку земной поверхности солнечный свет. Но единственная ассоциация, которую вызывало у меня зеркало, была до жути прозаической. Окошко. Маленькое квадратное окошко в темном подвале, из которого сочится дневной свет.

Зрелище открытого в небе окна вызывало у меня если не трепет, то какое-то потрясающе неуютное ощущение. Ни на одной планете в галактике я не видел такого простого и впечатляющего решения проблемы ночного освещения.

Земля казалась мне чужой, словно девчонка-одноклассница, впервые наложившая яркий макияж и надевшая взрослое платье. Это был уже не совсем мой мир.

Но, если верить Маэстро, здесь любили Данькины картины. А ту политику, которую вела Земля последние два года, открыв планетам Храмов свое существование, никак нельзя назвать несправедливой или колониальной.

Единственное, на чем Земля настояла, так это на создании системы взаимопомощи человеческих миров с Десантным Корпусом в качестве основной ударной силы. Но эта военная структура управлялась общим советом представителей планет, носила явную оборонительно-противофанговскую направленность и за два года ничем себя активно не проявила.

Возможно, я был несправедлив к родной планете.

Посреди ночи, когда костер стал догорать, я соорудил себе в сторонке постель из веток и улегся досыпать. После скал Сомата колючее хвойное ложе показалось мне вполне приемлемым.

Меня разбудили птицы.

Минуту я лежал, не открывая глаз. Где-то совсем рядом, в нескольких метрах, пощелкивала неведомая пичуга. Лет пять назад я счел бы ее пение немногим мелодичнее вороньего.

Сейчас я был рад этим звукам. Меня приветствовала Земля – не всегда красивая, не всегда изысканно благородная. Единственная родина людей. Моя планета.

– Здравствуй, – прошептал я. – Доброе утро…

– Доброе утро.

Со мной поздоровались чуть удивленно, но вполне вежливо. Прежде чем незнакомец закончил фразу, я, не вставая с земли, метнулся в сторону. Должно быть, это выглядело забавно: полупрыжок-полусальто с одновременным похлопыванием по затылку – именно так должна была выглядеть со стороны моя попытка вытащить из отсутствующих ножен утопленный меч.

Приземлившись метрах в двух от постели из лапника, я потянулся за пистолетом. И остановил руку.

Мой утренний гость не напугал бы и ребенка. Тощий белобрысый парень лет семнадцати, длинноволосый, в больших круглых очках. Неужели в двадцать втором веке Земля не справилась с близорукостью? Из одежды на парне были черные плавки и блестящая, словно из фольги, лента, небрежно намотанная на правую руку от локтя до плеча. Несмотря на столь скудный гардероб, юноша был совершенно незагорелым, кожа его отливала почти молочной белизной.

– Твой утренний тренинг? Или я вас напугал?

Парень слегка улыбнулся. Несмотря на полную растерянность, я отметил неожиданную смесь обращений на «вы» и на «ты» в его словах. Своим ответом я, видимо, определял дальнейший стиль наших отношений…

Не люблю, когда за меня пытаются что-то решить.

– И то и другое, – пытаясь улыбнуться, ответил я.

Парень задумчиво смотрел на меня. Потом приподнял ладони в своеобразном приветствии.

– Извини, – вполне дружелюбно сказал он. – Ждал, пока ты проснешься. Хотел позвать на завтрак.

Его русский был безупречен – но с легким акцентом, словно у прибалта. И все же у меня не возникло ни тени сомнения, что он говорил на родном языке. Просто русский язык чуть-чуть изменился.

– Я думал, поблизости никого нет, – пояснил я. – Вот и растерялся.

– Я роддер, – невозмутимо сказал парень.

– Роджер? Я не понял незнакомого слова. И удивил этим собеседника.

– Род-дер, – раздельно произнес он. – Или о нас уже никто не помнит?

Я пошел ва-банк.

– Мне казалось, – осторожно произнес я, – что роддеров остались единицы.

Парень поморщился, и я почувствовал, что угадал.

– Нет, десятки… Понимаю. Суть в фангах и генормистах. Мы за скобкой. Но – есть.

Небрежно кивнув, я потянулся. И спросил:

– Так как насчет завтрака?

Парень снова вытаращился на меня. Зачем-то снял очки – и я заметил, что он совершенно не щурится.

– Ты интересно говоришь. Откуда?

Раздумывать не приходилось. Я показал рукой вверх.

– Колонист?

– С Земли, но долго жил там.

– В объеме, – совершенно дико заключил парень. Похоже, мой ответ его удовлетворил. – Насчет завтрака… Насчет… – смакуя слово, произнес он. – Идем.

Мы двинулись к лесу. Парень вдруг спросил:

– Знакомимся?

Я кивнул. Чем меньше звуков я издам, тем лучше.

– Андрей.

– Сергей.

Мы шли через лес, впереди Андрей, помахивая снятыми очками, за ним я. Парень вилял между деревьями самым диким образом, никаких следов тропинки не было, и я заволновался:

– Не заблудимся?

Слава Богу, это слово Андрею было знакомо. Он опять смутился, как при вопросе о количестве роддеров, и пробормотал:

– Нет, я с пищалкой.

Он неопределенным жестом указал куда-то на ухо. Приглядевшись, я увидел на мочке крошечный кусочек розового лейкопластыря.

– Метров сто, – добавил Андрей. И протянул мне очки: – Погляди пока.

Стараясь сохранять невозмутимый вид, я надел очки. Они были очень легкими, а стекла, если это действительно были стекла, оказались плоскими.

Как только я отнял руку от очков, стекла слегка потемнели. По ним пробежала сверху вниз красная светящаяся полоска. Потом на затемненном фоне появилось изображение – крутящийся белый кубик. Он начал приобретать объем – и вдруг выплыл из стекол и полетел перед моим носом, постепенно увеличиваясь.

– Настроились? – заботливо поинтересовался Андрей.

– Да. – Я с трудом подавил желание снять очки. Стекла вновь посветлели, и иллюзия кубика стала полной. Вот он, в метре передо мной, шагни – и можно дотронуться рукой.

Кубик плавно раскрылся, превращаясь в полупрозрачное полотнище… огромный кленовый лист… плавно взмахивающую крыльями бабочку. Это было не настоящее насекомое – скорее его мультипликационный вариант. Бабочка порхала передо мной, старательно огибая ветки деревьев. Огибая, черт возьми!

Я опустил голову, глянул поверх очков. Никого, разумеется.

В ушах зазвучала тихая музыка. То ли флейта, то ли свирель, далеко-далеко, почти за гранью слышимости.

– Это Юркинсон, «Мотылек с Но», – сказал Андрей. – Сейчас пойдет по низам – сак и тамы… О, мы пришли.

С облегчением сняв очки, я отдал их Андрею. Мы вышли на полянку, и роддер торопливо содрал с уха лейкопластырь.

– Полный нуль, – попросил он, отбрасывая в кусты «пищалку».

Я понял. Что ж, промолчу. Неужели для роддеров, кем бы они ни были, подобные путеуказатели запретны?

– Конечно, Андрей. Полный нуль, – успокоил я его.

3. Завтрак на поляне

Более странной компании мне еще видеть не приходилось. Главным в ней, бесспорно, был Дед: мужчина лет сорока на вид – об истинном возрасте мне оставалось лишь догадываться – с ярко-рыжими волосами, в костюме неопределенно-спортивного покроя. Такая одежда не привлекла бы внимания и на Земле двадцатого века, и где-нибудь на Таре или Схедмоне в двадцать втором. Мое появление он приветствовал знакомым уже жестом ладоней, после чего занялся разжиганием костра.

Костер был сложен бездарно.

Единственной девушкой в группе оказалась юная особа по имени Криста. Ее внешность представляла разительный контраст пухленькой фигурки и лица с резкими, угловатыми чертами. Впрочем, улыбка у Кристы вышла доброй, безобидной и, похоже, искренней. Ее белый, разукрашенный цветной вышивкой костюмчик выглядел едва ли не домотканым. Но на ткани почему-то не осталось ни единого пятнышка, когда Криста привстала с мокрой густой травы.

Наиболее равнодушными к моему появлению остались два подростка лет четырнадцати-пятнадцати. Один дремал на разложенном под деревом одеяле. На нем были лишь буро-зеленые шорты, и я мысленно поздравил парнишку с хорошей закалкой. Было по-утреннему прохладно, с озера тянул влажный ветер. Потом я заметил маленький тускло-серый цилиндрик. Воздух над ним подрагивал, как над асфальтовой дорогой в жаркий день. Подобные модификации «тепловых одеял» я встречал не раз.

Второй парнишка кивнул мне и нырнул в оранжевый шатер маленькой палатки. Я лишь успел заметить, что лицо у него совсем детское, а на груди болтается золотистый круглый медальон.

Андрей проводил парнишку пристальным взглядом и сказал:

– Это Вик на тебя навел. Он сенс, не очень сильный, но в такой глуши человека чует километров за десять.

Я кивнул. Если телепатией владели Храмы, то почему бы ее не освоить и Сеятелям? Надеюсь, мои мысли «сенс» прочесть не сможет.

Дед наконец-то справился с наваленными как попало ветками. Начало потрескивать разгорающееся пламя. С видом полностью удовлетворенного человека Дед отошел от костра и спросил:

– Будете жареное мясо? Натуральное.

Я кивнул. И снова отметил, что моим согласием удивлены. Спас положение Андрей:

– Сергей колонист. Его натуральными продуктами не удивишь.

Криста с любопытством уставилась на меня. Дремлющий подросток повернул голову. А Дед спросил:

– Откуда? Если открыто…

Земные информвыпуски я смотрел редко. Наверное, боялся ностальгии. А вот сводки новостей с планет-колоний не пропускал. У Земли было десятка четыре реальных, заселенных межзвездными экспедициями колоний. Все остальные являлись порождением Храмов. И отношение к «настоящим» и «храмовым» колонистам не могло быть одинаковым…

– С Берега Грюнвальда, – заявил я.

Колонию на Сириусе, названную в честь погибшего шведского пилота, населяли большей частью славяне. Кроме того, этот мир освоили сравнительно недавно, как только был создан экран, защищающий планету от излучения Сириуса-А. Она оставалась в значительной степени зависимой от метрополии – и в то же время наверняка обзавелась своим сленгом, обычаями, этикой.

– С Берега? – Дремлющий подросток приоткрыл глаза и засмеялся. – Это там, где небо в клеточку?

– Щит-сеть видна лишь на закате, – резко ответил я. – Благодаря ей мы можем ходить без личной защиты.

– Не обижайся, – миролюбиво хмыкнул тот. И снова утратил ко мне интерес.

Полезно иногда смотреть познавательные программы… Я мысленно поставил себе плюс. И принялся отвечать на вопросы Деда и Кристы – самых любопытных из компании.

Да, я родился на Земле. В Москве (я надеялся, что российскую столицу переименовать не рискнут). На Берег Грюнвальда улетел с родителями, когда мне исполнилось девять. Работал пилотом, возил грузы на транспортных дисках, пассажиров на флаерах. Зачем нужны пилоты? С нашими ураганами автоматика не справится. Иметь пилотов-профессионалов дешевле (это тоже было правдой, почерпнутой из программы новостей). Да, женат. Детей нет, успею. Собираю модели космических кораблей, особенно старинных. «Восток», «Джемини»… Не слыхали? На Землю прилетел вчера. День побродил по Москве, потом решил побывать на природе. Нет, не очень. Завтра, а то и сегодня, улечу.

Поджарить мясо по грюнвальдским рецептам смогу. Но нужны специи… Нет? Как жалко.

Минут через десять я все же нанизывал на тонкие стальные шампуры аккуратные кубики мяса. Возможно, оно и было натуральным, но с первого взгляда в это не верилось. В мясе не оказалось ни одной косточки или хрящика, оно было нарезано кубиками и запаковано в прозрачную пленку.

– Сейчас все не так… – пробормотал Дед. Он начинал напоминать мне отца. Такой же немногословный и сожалеющий о прошлом, не то чтобы старый, но предельно взрослый. Особенно если пытался выглядеть моложе.

– Времена меняются, – изрек я проверенную столетиями мудрость.

Дед искоса взглянул на меня:

– Не знаю. Люди меняются, а вот времена… Лет пятьдесят назад, когда я начал роддерствовать…

Ого! Деду действительно было не меньше шестидесяти. Не пошел же он бродяжничать в младенчестве.

– …тогда имелась цель. Был смысл. Я знал роддера… наверное, единственного настоящего роддера в мире. Игорь, не помню фамилию…

Я с деланным вниманием кивал, заканчивая очередную палочку шашлыка. В герметично запаянном пакете я обнаружил десяток спелых помидорин и теперь нанизывал их вперемежку с мясом. И как они ухитрились не подавить овощи?

– А ты знаешь, как все началось? Почему появились роддеры?

– Нет.

Разговор становился интересным. Просто чересчур познавательным, если говорить честно. А не подставных ли бродяг встретил я в лесу?

– Когда распространились пищевые синтезаторы и пища стала практически бесплатной, многие прекратили работать. Исчезла потребность в труде, а других стимулов не нашлось. На более-менее интересные должности пробиться могли единицы…

Я оцепенел. Руки автоматически продолжали прежнюю работу, а в сознании крутилось: «пищевые синтезаторы», «пища стала бесплатной…»

Случайность? Или результат контроля Храмов? Я вновь был на борту «Терры». Мы опустились на Рантори-Ра, и мутное красное солнце всплывало над горизонтом. Степь вокруг была черной, выжженной, словно мы сели на главной мощности. Я на пару с Лансом выгружал из корабля тяжелые коробки с консервами и концентратами, а управлявший транспортером Эрнадо произнес: «Воздух и вода здесь почти очистились, а вот почва… Если бы они могли не есть местной пищи… Но разве сто миллионов продержатся на подачках!» Рантори-Ра, планета-самоубийца. Планета-прокаженная, чьи последние жители медленно догнивали на отравленной земле под ядовитым небом. Десяток их стоял сейчас невдалеке от корабля – ближе подпустил бы только сумасшедший. Полулюди-получудовища. А им всего-то надо было питаться нерадиоактивной пищей.

А еще я вспоминал Шетли. Планета, проигравшая межзвездную войну и выплачивающая растянутую на сотни лет дань. Не знаю, кто был прав, а кто виноват в той давней войне – мне хватило прогулки по столичным улицам Шетли, чтобы утратить любопытство. Планета платила репарации продовольствием – самым дорогим товаром галактики, если не считать оружия. Но оружие им производить запретили…

Мы с Эрнадо шли к офису местной торговой компании, блоки личной защиты на наших поясах были включены. Так посоветовала администрация космопорта, и желания спорить с ней не возникало. Прохожие провожали нас долгими взглядами, мне становилось не по себе. Не то чтобы они выглядели истощенными – скорее одутловатыми. «Несбалансированное питание», – обронил Эрнадо, он разбирался в окружающем куда лучше меня. «Зайдем в ресторан, посмотрим, чем они питаются», – полусерьезно предложил я. «Хорошо, только не стоит брать мясо». Секунду я стоял посреди тротуара, пытаясь сообразить, нет ли в словах Эрнадо менее жуткого смысла. Потом сказал: «Мы улетаем. Я не повезу с этой планеты ни грамма продовольствия, сколько бы ни заплатили». Эрнадо кивнул, соглашаясь. Но добавил: «Разве это что-то изменит…»

Земля вот уже полсотни лет владела синтезаторами пищи. Но ни в одном мире Храмы не подсказали людям этого секрета.

– Отвлекаю, Сергей? – поинтересовался Дед.

– Нет. Рассказывай, я слушаю.

– Чаще всего в роддеры уходила молодежь. Даже дети, те, кто получил Знак Самостоятельности. И до тех пор, пока не возникли гипердвигатели, иного выхода на было. Лишь когда началась колонизация…

Я устроил шампуры с мясом над огнем. С роддерами все стало более-менее ясно. Гибрид хиппи, панков и рокеров. С абстрактной добротой хиппи, презрением к реальному миру панков и любовью к передвижению рокеров. Впрочем, мотоциклов и прочих технических средств роддеры не признавали. По большей части они передвигались пешком, лишь при необходимости переправиться на другой континент пользовались авиатранспортом. Бесплатным. Земля действительно стала богатой планетой.

– …привлекала возможность новых странствий, романтика неизученных миров. Роддеров высосало словно прямоточником. А в колониях все оказалось по-другому. Самые упорные гибли, остальные занялись делом. Это оказалось интереснее, чем бродить по дорогам, пользуясь гарантированным минимумом услуг…

Дед замолк, глядя в огонь. Криста подсела ближе, фыркнула:

– Сбрасывай, Дед. Сергей слушает от вежливости. Ты развертываешь, как из программы истории. Это открыто всем.

Дед виновато кивнул. Принялся переворачивать палочки с мясом. И тут у нас за спиной раздался негромкий голос:

– Но Сергей этого не знал. Он впитывал данные.

По спине пробежал холодок. Я обернулся. Рядом сидел Вик – тот самый парнишка, что почувствовал мое присутствие. Сенс.

Чего мне только не хватало для полного разоблачения, так это телепатов.

– Никогда не интересовался историей, – равнодушно ответил я. – В том числе и роддерами. Зря, наверное.

К нам подошел Андрей. И с легким восторгом в голосе предположил:

– А может, ты разведчик из хроноколоний? На прошлой неделе передавали про одного, с планеты Клэн.

Теперь уже меня рассматривали все. И я прекрасно знал, что они видят: жесткое, с очень сухой кожей лицо – а на Берегу Грюнвальда высокая влажность, полувоенного вида комбинезон – достаточно неудобный в повседневной носке, пристегнутый к поясу чехол – не опознать в нем кобуру почти невозможно.

– Разведчик подготовился бы лучше, – с наигранным весельем в голосе ответил я. И, вспомнив одно из сленговых словечек, добавил: – Твоя идея не в объеме.

Неожиданно мне на помощь пришел Вик:

– Он не разведчик, Андрей. Он наш, с Земли. Я инопланетчиков чувствую.

– Жаль, – с искренним сожалением вздохнула Криста. – Стало бы интересно.

Да уж. Если разведчик из хроноколоний имел наглость проникнуть в мир Сеятелей, он без колебаний уничтожил бы лишних свидетелей. Но роддерская компания этого, похоже, не понимала.

Мы принялись завтракать, но в воздухе словно осталась какая-то неловкость, натянутость. Андрей начал обращаться ко мне на «вы», Криста постоянно бросала любопытные взгляды, быстро отводя глаза. Вик и второй подросток молчали. Лишь Дед никак не прореагировал.

Припоздавший завтрак – солнце уже подобралось к зениту – завершил апельсиновый сок из картонных коробочек. Я отметил, что вскрытые коробочки, небрежно откинутые в сторону, через несколько минут размякли и побурели. Над проблемой отходов на Земле поработали неплохо.

Мой стакан, под удивленные взгляды роддеров брошенный в костер, вспыхнул ярким бездымным пламенем.

Первым, кому наскучило поддерживать видимость непринужденного отдыха, оказался Андрей. Он легко поднялся с травы, похлопал ладонями по ногам, сбрасывая налипший сор. Спросил, обращаясь не то к Кристе, не то ко всем присутствующим:

– Может, поиграем?

Криста кивнула, поднялась и медленно пошла в сторону озера. Проходя мимо палатки, она подхватила с травы прозрачный сверток – не то матрас, не то целый надувной плотик.

– Дэн, Вик, – обращаясь к подросткам, продолжил Андрей. – Поддерживаете?

Вик покачал головой, а Дэн лениво побрел за Кристой. Андрей шел последним.

Меня на свои водные игрища они и не подумали позвать… Я поморщился. Пускай. Не очень-то и хотелось. Лучше выяснить у Деда, как отсюда выбираться.

Дождавшись, пока троица скроется из виду, я повернулся к предводителю роддеров. И поразился происшедшей с ним перемене. С него сползла маска солидности, но одновременно исчезли и дурацкие попытки казаться моложе. Просто мужчина средних лет, отчаянно пытающийся скрыть разочарование. Интересно, что его так расстроило?

– Дед… – Меня вдруг покоробило от глупого прозвища. Пусть им пользуется Андрей с компанией. – Как тебя звать?

– Майк, – просто ответил он. Покачал головой. – Ты очень странный, Сергей. Чужой.

– Как сказал Вик, я с Земли.

– Это ничего не значит.

Майк подобрал ветку, поворошил ею в огне. Тихо сказал:

– Спрашивай, Сергей. Я отвечу. И не покажу, если вопросы меня удивят.

– Ты давно вернулся в роддеры?

– Месяц назад. Собрал команду и ушел. Зря, надо было одному.

Я кивнул:

– Ты здесь единственный настоящий бродяга, Майк.

– Знаю. Я надеялся на Андрея… на Вика. Но они не умеют кричать молча.

Я понял. Глянул на безучастно наблюдающего Вика, сказал:

– Наверное, время пассивного сопротивления прошло. Вы боролись против жизни, в которой нет места для миллионов. А с чем роддеры должны бороться сейчас? На что ты хотел их поднять?

– С чем? – Майк помолчал. Затем добавил, зло, мгновенно изменившимся голосом: – Ты из колонии… если информация верна. Неужели сам не видишь, что происходит? Во что превратилась Земля?

– Нет, не вижу, – честно ответил я.

– Ты знаешь, откуда появились хроноколонии?

– Ну, в общих чертах… – У меня гулко застучало сердце.

– В общем может быть лишь ложь. Правда всегда в частности. Никакого проекта «Сеятели» не было.

– Неужели? – Я едва сдержал смех.

– Да. Великая миссия Земли – наполнить галактику разумом, создать тысячи новых цивилизаций – это чушь. Фанги! Вот где причина. Наше правительство такое же сумасшедшее, как и они. Какие-то умники решили создать из ничего целую армию союзников. Разгромить фангов руками марионеток.

Я ошарашенно смотрел на Майка. Господи, неужели он действительно считает, что сообщил мне что-то новое? Неужели большинство землян верит в бескорыстность проекта «Сеятели»?

А знают ли они о начинке «Сеятелей» – проекте «Храм»? О том, что планеты хроноколоний полностью контролируются Землей?

– Майк, – осторожно начал я. – Если ты прав, то вся идея с хроноколониями неэтична. Но вполне разумна. Союзники появились.

– Появились. – Майк горько усмехнулся. – А что будет завтра? Когда боевики хроноколоний покончат с фангами? Они возьмутся за Землю и ее жалкие сорок колоний. Из огня да в полынью, так говорится?

– Не так. Из огня в полымя, из огня в огонь, если угодно. Я думаю, Земля вполне в состоянии контролировать колонии. В конце концов, все они развиты меньше, чем мы. У них более слабое оружие… и даже нет синтезаторов пищи.

– Тем более, Сергей. Сейчас они еще считают нас полубогами, прародителями, великим и добрым миром. А когда узнают, что на самом деле мы планета трусов, решивших спрятаться за плечи своих детей? Мы превратили свой завтрашний день в день вчерашний. Не важно, что этим мы спасаем свое сегодня. Расплата придет, Сергей. Они не простят нам своей отсталости, своей роли пушечного мяса. Уже сейчас хроноколонии пытаются понять, кто мы на самом деле. Они не простят.

Я молчал. Ты прав, Майк. Не простят. Никогда. Ни роли бесплатных солдат в галактической бойне, ни многовекового «тренинга» перед схваткой, в который превратили их жизнь Храмы, ни голода, ни вечного страха перед Сеятелями-богами.

А главное – нам не простят самозванства. Нельзя притворяться богом. Им нельзя и быть, но можно – пытаться. Изо дня в день доказывать, что хочешь быть богом. Не важно, добрым или злым. Нельзя останавливаться, иначе скатишься с Олимпа…

Земля остановилась.

– Майк, но чего же ты добиваешься? Здесь не помогут роддерские пути… молчаливый крик и отказ от цивилизации.

– Сергей, сколько тебе биолет? Земных лет?

– Двадцать восемь.

Майк удивленно посмотрел на меня. Сказал:

– Я думал, лет на десять больше. Тогда понятно. Ты думаешь, что путь тела, путь активности важнее, чем путь души. Но мир можно изменить, лишь изменив каждого человека в мире.

– Интересно, как изменить человека, не проявляя никакой активности.

– Своим примером. Показать ему, как меняется душа, и увести за собой.

– Многих же ты увел, Дед.

Майк криво улыбнулся.

– И все-таки, чего ты добиваешься? Пусть роддеров станет много, пусть они превратятся в силу… пассивную силу. Хроноколонии уже существуют, этого не изменить.

Майк помолчал, потом неохотно ответил:

– Пути есть. Уйти из нашего пространства… оставить его фангам и хроноколониям. Пусть разбираются между собой.

Я промолчал. Если Майк считает, что путь духовного совершенствования должен кончиться предательством галактических масштабов… На подлеца он не похож.

А может быть, старый роддер действительно считает эту альтернативу самой этичной. Может быть, он видит и другие развязки в треугольнике Земля-фанги-хроноколонии. Неизмеримо худшие, чем бегство землян в иное пространство?

– Дед, – не глядя на него, спросил я. – Ты со всеми ведешь такие беседы?

– Нет, – не колеблясь ответил Майк. Я не высказывал всего даже своим ребятам.

– А в чем тогда дело? Вербуешь в роддеры? Не пойду.

– Ты землянин, я верю Вику. Ты колонист… если верить тебе. На тебе защитный комбинезон сотрудников проекта «Сеятели», если мне вконец не изменяет память. Но ты ненавидишь этот проект куда больше, чем я…

Дед лениво поворошил ногой тлеющие ветки. Похоже, его костюм огнеупорен, как и мой.

– Видишь ли, Сергей, любой настоящий роддер – это отличный психолог. И читает мимику даже очень сдержанных людей. Твою мимику не поймет разве что ребенок. Ты чужак, прячущийся от властей.

4. Гостиница для шпиона

Я попытался улыбнуться, но лицо не слушалось, улыбка вышла жалкой и ненатуральной.

– И что ты собираешься делать, Майк?

– Ничего. И вовсе не из-за твоего пистолета. Мы тоже оппозиция власти – пусть и пассивная.

Почему-то я верил ему. Даже без всяких объяснений. Однако Майк решил внести полную ясность:

– Схватись с ними. Лишняя проблема проекту «Сеятели» или Ассамблее – это шанс, что услышат и наш голос.

– Тем более что он станет компромиссом, – предположил я.

Дед кивнул. Не удержавшись, я добавил:

– Впору загордиться. Опытный психолог-роддер считает меня проблемой для целого проекта с двухмиллионным штатом.

– Считаю, – серьезно подтвердил Майк. – Не от хорошей жизни, но считаю.

Он порылся в лежащем на траве рюкзаке. Странно, но эта деталь туристского снаряжения почти не изменилась: те же лямки и клапаны, карманы на боках, ярко-оранжевая ткань, уже слегка выгоревшая на солнце.

Дед извлек из кучи какого-то разноцветного тряпья плоскую стеклянную флягу с прозрачной коричневой жидкостью, протянул мне.

– Коньяк? – не глядя на этикетку, поинтересовался я. Наверное, зря – кто знает, не стал ли этот напиток в двадцать втором веке антикварной редкостью. Но все прошло благополучно.

– Да. «Кутузов», семилетняя выдержка.

Я с любопытством уставился на этикетку. Она была лубочно-яркой, нарисованной словно в пику строгой «наполеоновской». Мы молча, торжественно разлили коньяк в стаканчики, которые подал Вик. Он дал три штуки, но Дед словно не обратил на это внимания. Лишь когда мы сделали по глотку, бросил:

– Не знакуй, Вик. А то свяжусь с отцом.

Парнишка спорить не стал.

Вторую дозу коньяка Дед предварил тостом:

– За Землю.

Я кивнул: можно и за Землю. А можно за фангов или хроноколонистов. Коньяк сам по себе тоже стоил отдельного тоста. Тот «Наполеон», который мне доводилось пробовать, дешевый, польского разлива, был неизмеримо хуже.

– Майк, мне надо… в ближайший город. И побыстрее.

– Ты без фона? – Дед ухмыльнулся, словно сам признавал риторичность вопроса. Неужели действительно принимает меня за инопланетного разведчика?

Я покачал головой.

– Мы тоже без связи. У Андрея есть аварийный вызывник, хоть он это и скрывает. Случай экстренный?

– Нет. Просто причуда.

Дед кивнул:

– Для роддера такая причина уважительна. Но не для транспортных служб. Возьми в рюкзаке карту, поищи ближайшую точку связи. Конечно, если тебя не интересует пеший марш до Иркутска.

Ага. Значит, мы на Байкале. Интересно, Иркутск действительно ближайший к нам населенный пункт? Или Майк понял слова про город буквально?

Карта лежала в тонкой планшетке с какими-то бумагами и круглым золотистым значком, точно таким, что носил на цепочке Вик. Едва глянув на карту, я почувствовал себя полным идиотом. Это была карта Земли – с масштабом один к двадцати миллионам. Кроме того, проекция была совершенно неожиданной: нечто вроде двенадцатиконечной звезды с распластанными на ней материками. Напечатана карта была на обыкновенной с виду бумаге, но возле синего пятнышка Байкала горела ослепительная рубиновая точка. Наверняка наши координаты.

– Не надо, – неожиданно сказал Вик. – Точка связи в пяти километрах к северу.

Дед настороженно посмотрел на Вика:

– Откуда ты знаешь?

– Смотрел вчера, – с непонятным мне подтекстом ответил подросток.

– Ясно.

Наступило минутное молчание. Я переводил взгляд с Вика на Майка. Что-то происходило…

– Ждать тебя? – спросил Дед.

Вик покачал головой.

– Тогда проводи Сергея.

– Конечно. Я возьму рюкзак.

– Попросить у Андрея вызывник?

– Не стоит. – Вик щелкнул по медальону на груди. – Я без комплексов, Дед. Если придется, сломаю Знак.

– Прощаешься?

– Кристе привет.

Вик легко поднялся, кивнул мне:

– Идем, я провожу.

Он заглянул в палатку, вытащил оттуда совсем тощий рюкзачок, такой же оранжево-яркий, как у Майка. И, не оглядываясь, пошел прочь от костра и нас с Дедом.

– Привет отцу, – негромко сказал ему вслед Майк. И протянул мне руку: —Догоняй его. Ветра в лицо, встретимся в пути.

– Ветра в лицо, – повторил я. – Спасибо за завтрак… и напиток из фляжки.

В голове слегка шумело. Я поднялся и пошел за Виком. Парнишка шагал обманчиво-неторопливой походкой, способной за час вымотать любого «непрофессионала».

Минут десять мы шли молча. Потом Вик, не глядя на меня, сказал:

– Я почувствовал тебя вчера вечером, сразу после гиперпрокола. Ты сильно испугался чего-то.

– Упал в воду и не увидел берега, – после секундной заминки ответил я. – А как ты узнал про гиперпрокол?

– Слишком резко появился сигнал.

Вик поправил свой рюкзачок и добавил:

– Я не читаю мысли, не бойся. Только эмоции.

– Да я и не боюсь.

Опять молчание. Мы поднялись на невысокую сопку. Дул ровный прохладный ветер. Снова заговорил Вик:

– Мне не холодно, я же роддер. Куртку предлагать не стоит, это смешно.

Он улыбнулся:

– У тебя очень четкие эмоции. Полярные. Ты не обижайся. Я пожал плечами. Разговор с полутелепатом – неплохая проверка нервной системы.

– Забота… охрана… покровительство… – продолжал Вик. – Боишься за свою девушку?

– Да, – медленно закипая, ответил я.

– И наоборот. Агрессия… ярость… ненависть. Я не хотел бы стать твоим врагом. И не завидую тем, кто ухитрился попасть в их число. Сергей, можно откровенность?

– Фальшь ты почувствуешь. – Мне вдруг стало интересно. – Спрашивай, Вик.

– Как это – убивать по-настоящему? Страшно? Жалко? Противно?

Мы остановились. Вик с любопытством смотрел на меня.

Притворяться было бессмысленно.

– По-разному, Вик. Иногда даже безразлично.

– Это плохо, – серьезно ответил Вик.

– Хуже всего. А как можно убивать не по-настоящему?

– Фильмы с ментальным фоном. Но в них все фильтруется… я чувствую, что они лгут. Извини за вопрос. Это между нами, на выход нуль.

– Черт бы побрал ваш сленг, – не выдержал я. – Ты человек или компьютер?

– Человек. Гляди, Сергей. Вон Андрей с парой на берегу.

Я посмотрел в сторону берега. Воздух был чист, расстояние не мешало видеть надутый, поблескивающий как стекло матрас. И троицу на нем. Вот так «поиграем».

Несколько раз глотнув воздух, я посмотрел на Вика. Лицо у меня горело.

– Нравится? – жестко спросил Вик. – Ругайся, поможет.

– Сколько лет Дэну? – спросил я.

– Не знаю. У него есть Знак, в таких случаях не спрашивают. Андрею пятнадцать, Кристе четырнадцать. Кажется.

– Пошли.

– Только не к ним. У них Знаки, понимаешь? Они могут делать все, что угодно, если не мешают другим.

– Они мешают мне.

– Остынь… – попросил Вик.

Я ощутил, как гнев уходит. Осталась лишь легкая растерянность. И дурацкая мысль – участвовал ли Вик в таких играх?

– Нет. Никогда. Пойдем, я тебя долго сдерживать не смогу. И так уже есть хочется.

Он молча пошел дальше. Я постоял немного и побрел за ним. Когда мы перевалили через сопку, попросил:

– Прекращай свое сдерживание. И больше в мои эмоции не вмешивайся.

– А я уже прекратил. Видишь искорку впереди?

Я присмотрелся. Километрах в трех от нас поблескивала над землей серебристая черточка.

– Антенна. Вызовешь себе флаер… Нет, лучше я тебе вызову. Ты же без Знака.

– Слушай, Вик! Тебе не интересно, кто я такой? Без Знака, ничего не понимающий, врущий на каждом шагу. Или ты все же читаешь мысли?

– Нет! – с неприкрытой обидой ответил Вик. – Мне интересно, но лучше ничего не говори.

– Не хочешь ввязываться в чужие тайны?

Парнишка ответил не сразу:

– Не хочу терять тайну. Сергей, у меня никогда не было тайн. Все можно узнать, на любой вопрос найти ответ. Особенно если умеешь читать эмоции. А ты не раскрываешься. Дай помучиться.

Страшно, когда на ответы нет вопросов. Я даже замедлил шаг и подозрительно посмотрел на Вика. Мысль казалась сделанной, вложенной в сознание извне. Страшно. Когда на ответы. Нет вопросов.

Чушь.

– Вик, у тебя можно попросить совета?

– Конечно.

– Где мне лучше остановиться на несколько дней? Не привлекая внимания.

– В Иркутске? Или в Москве?

– Ну… В любом городе.

Вик улыбнулся. Пожал плечами:

– Отели есть везде. Но без вопросов… и Знака…

Дался им этот Знак!

– …если только. Один ответ, Сергей. Бери в справочной адрес руководителя роддер-клуба. Они есть почти в любом городе. Вспоминают молодость, пишут мемуары… Приходи к нему, говори, что ты роддер, и живи. Вопросов не будет, не принято.

– Спасибо.

– Да не за что. Или познакомься с девушкой…

– Ты думаешь, удастся обойтись без вопросов?

Вик смутился:

– Ну… не знаю… смотря с кем…

– Не знакуй, – с удовольствием съязвил я. – Не старайся казаться взрослее, чем есть. Я правильно сказал?

Ответа не последовало. До «точки связи» мы шли молча. И лишь возле невысокого каменного столбика, увенчанного тонкой металлической спицей, Вик сказал:

– Еще, не забывай. Тебе надо сменить одежду. Но в автомат-магазинах без Знака не обслужат. Зайди в обычный, ты достаточно взрослый, чтобы не доказывать кредитоспособность. Только не одевайся в секции «Люкс», не бери одежду на заказ. Что-нибудь простое, дешевое, не слишком модное.

– Брюки и свитер. Можно?

Вик сделал вид, что иронии не заметил.

– Можно. Только не из натуральной шерсти.

На каменном столбике была маленькая панель с тремя цветными кнопками – зеленой, желтой и красной. Вик коснулся желтой, та мягко засветилась. Из невидимого динамика раздался приятный женский голос:

– Срочный вызов флаера принят, Знак фиксирован. Свободная машина прибудет через семь минут.

– Спасибо, – вежливо произнес Вик. И кивнул мне: – Вот так это делается. Но вызывай флаер зеленой кнопкой, при этом не проверяется наличие Знака. Больше часа ждать все равно не придется.

– Хорошо.

Вик сел на траву, и я, поколебавшись, устроился рядом. Мне не давал покоя один вопрос, но задавать его почему-то не хотелось.

– Спрашивай, – неожиданно сказал Вик.

– Почему ты занимаешься этой глупостью? Роддерством? Дед просто ностальгирует по своей молодости, Андрею с компанией нравятся… игры на свежем воздухе с романтическим антуражем. А тебя как занесло?

Вик неуверенно посмотрел на меня:

– Не знаю, понятно ли будет.

– Попробуй, скажи. Я догадливый.

– Мне неуютно. Всегда и везде. А когда брожу с роддерами, чуть легче.

Лицо у него стало жестким. Интересно, сколько же ему лет? Это даже не акселерация, а черт знает что…

– Ты знаешь, Вик, я понял.

– Да? Тогда объясни! Я сам не понимаю, – неожиданно тонким, обиженным голосом выкрикнул Вик. – Чем я хуже других?

– Ничем, дурачок…

Я вдруг почувствовал жалость к этому нахохлившемуся пареньку. Жалость и нежность.

– Ты, наверное, даже лучше других, Вик. Ты сенс. Ты чувствуешь их эмоции, их боль и тоску. И не знаешь, как справиться. Для этого надо быть взрослым… а не владельцем Знака.

– Что же тогда, всем вокруг плохо? – Вик словно ощетинился. Я не пойму! Они довольны!

– Может быть, это глубже, чем удовлетворенность.

Вик молчал. Потом поднялся, повел плечами, устраивая рюкзачок поудобнее. Сказал:

– Твой флаер. С управлением разберешься?

Я оглянулся – со стороны озера скользила полупрозрачная каплевидная машина.

– Надеюсь. Ты не летишь?

– Нет. Я иду дальше.

Он засунул руки в карманы. Негромко сказал:

– Лети. Совершай активные действия. Лечи человечество…

– Я доктор-недоучка, Вик. Но вывихи вправлять приходилось.

Вик усмехнулся:

– Ладно. Жаль, что не увидимся, с тобой не скучно.

– Почему не увидимся?

Флаер беззвучно замер рядом с нами. Прозрачная крышка кабины поднялась вверх.

– Я же сенс, Сергей. И умею не только читать эмоции. Карту, например, я не смотрел. И так знал, что здесь точка связи…

– Ветра в лицо, роддер.

– Ветра в лицо. Знаешь, откуда наше прощание?

Нет.

– Пока есть солнце и воздух, всегда будет ветер… Читай «Книгу Гор», Сергей. Поможет разобраться.

5. Информация без размышления

Управление оказалось простейшим, как и на галактических кораблях Сеятелей. Алфавитная панель, явно перенастраиваемая на несколько языков, фонетический блок для управления голосом. Я бегло оглядел приборы и сказал:

– Подъем на сто метров. Движение на запад.

Колпак кабины закрылся. Уверенный, сильный баритон с отчетливо угадываемым удовольствием повторил:

– Подъем на сто. На запад. Скорость?

Флаер плавно пошел вверх, и я оставил вопрос без ответа. Посмотрел вниз – Вик уже шагал вдоль берега. Лишь один раз он остановился, провожая меня взглядом, и взмахнул рукой. Почему-то я поверил – мы больше не встретимся. Быть может, Вик заставил меня это почувствовать.

– Прощай, роддер, – тихо сказал я. – Пусть твой ветер иногда будет попутным. У тебя теперь есть тайна.

– Скорость? – вкрадчиво поинтересовался флаер. Хорошо хоть, у него хватило ума не переспрашивать про ветер и роддера.

– Максимальная. И не повторяй команд, – отрезал я.

Посмотрев на приборы, я покачал головой. Скорость нарастала так стремительно, что без гравикомпенсаторов явно не обошлось. На полутора тысячах в час разгон кончился, а над пультом, прямо в воздухе, засветилась надпись:

«Скорость максимальная. Форсаж?» Лаконично…

– Не надо. Мне нужна карта. Или нет… можешь проложить маршрут до города Алма-Ата?

«Город Верный – Алма-Ата – Алматы? Координаты…»

– Да, – оборвал я ползущую в воздухе строчку. – Этот самый. Сколько времени займет полет?

«Придерживаясь общественных воздушных линий – 6 часов 22 минуты. Используя скоростные трассы – 4 часа…»

– Используй общественные линии, – приказал я. Полет по скоростным трассам вполне мог оказаться платным. Или требовать наличия загадочного Знака. Мысль о нем навела меня на новый вопрос:

– Мне нужно толкование некоторых терминов. Есть возможность пользоваться энциклопедическим словарем?

Вопрос мог выдать во мне чужака, но выхода не было. Оказаться среди людей, не зная смысла элементарных понятий, еще рискованнее.

«Да».

– Хорошо. Толкование терминов «Знак Самостоятельности», «Роддеры», «Ассамблея»…

Я на секунду задумался и продолжил:

– «Генормисты», «Книга Гор». Можешь отвечать вслух.

Поудобнее устроившись в кресле, я ждал. Флаер заложил плавный вираж, выходя на «общественную линию», на пульте перемигивались огоньки: то ли просчитывая курс, то ли обрабатывая запрос… А может, просто создавая иллюзию напряженной работы.

– Знак Самостоятельности, Знак, Токен. – В приглушенном голосе флаера звучал все тот же оттенок удовлетворения от выполняемого задания. – Толкование по сводному социологическому словарю.

– Рассказывай, – подбодрил я, закрывая глаза. Кресло во флаере было чертовски удобным. Движение не ощущалось вовсе.

– Введен в две тысячи шестьдесят третьем году, в городе Квебек, Североамериканские Штаты, после процесса «Дженнингс против Дженнингса».

Я хотел было поинтересоваться, в какие такие штаты входит канадский город. Но заставил себя промолчать. Бог с ней, с Канадой…

– Эпизодическое использование Знаков происходило до семьдесят второго года, после чего они были узаконены решением Ассамблеи. С данного момента статус Знака Самостоятельности неизменен. Знак представляет собой изготовленный из титанового сплава позолоченный диск диаметром шесть сантиметров. Имеет два уровня – персональной и коллективной ответственности…

Я машинально кивнул, вспомнив болтающийся на груди Вика медальон. Ничего примечательного.

– Согласно статусу Знака, он может быть получен в любом возрасте человеком любого пола, национальности и убеждений. Основанием для получения Знака является личная самостоятельность индивидуума, заключающаяся в способности здраво решать основные проблемы межличностного общения, действовать, исходя из принятых в обществе морально-этических норм, противостоять психологическому воздействию силой до двух доров и выполнять минимум трудовых обязательств – восемь месяце-часов. Переменные величины уточняются каждый месяц, однако их ужесточение не имеет обратной силы для владельцев Знака – поправка семьдесят третьего года. Средний возраст получения Знака – тринадцать с половиной лет, по состоянию на август этого года. Минимальный возраст получения Знака – шесть лет четыре месяца, процесс Ван Чжуна против Китайской Федерации. Максимальный возраст получения Знака – девяносто три года. Количество людей, отказывающихся от получения Знака, – две десятых процента населения Земли. Количество людей, не проходящих контроля, – шесть десятых…

Я зевнул. Мне стало скучновато.

– Основные юридические процессы, связанные со Знаком Самостоятельности: «Дженнингс против Дженнингса»; «ЮНЕСКО против Ассамблеи»; «Ван Чжун и Союз Мутантов против Ассамблеи и Китайской Федерации». Модификация Знака: введение в две тысячи сто четвертом году личностного детектора, введение в две тысячи сто тридцатом году щит-генератора с эмпатическим пуском и аварийного гипервызывника.

Голос умолк.

Я вспомнил, как Вик ответил Деду: «сломаю Знак». Видимо, после этого и включался гипервызывник, сообщая, что человек попал в беду. Несомненно, это считалось позором.

– Дальше, – сказал я.

– Роддеры, Роуддеры. Общественное движение, расцвет которого пришелся на две тысячи восьмидесятый – две тысячи сто пятый годы. После начала колонизации планет Центавра и Фомальгаута движение резко пошло на убыль. Основные постулаты роддеров: «Свобода – содержание, а не форма», «Права выше обязанностей», «Выбор всегда правилен». Находились в оппозиции к правительству, существовали на гарантированном минимуме благ, отвергали любой труд, утверждая, что он бессмыслен. Основную массу роддеров составляла молодежь. Обычаи, законы, история роддерства подробно описаны в монографии Анны Файфер «Узники Свободы». Духовными вождями роддеров считаются Салли Дженнингс, автор «Книги Гор», и Игорь Пригородский, «роддер номер один».

– Ясно. Продолжай.

Лежа в полуопущенном кресле, я боролся с дремотой. Надо будет затребовать у флаера школьный курс истории. Если у них есть школы и история…

– Ассамблея. Высший законодательный орган Земли. Двухпалатный, с прямым и пропорциональным представительством от экс-государственных единиц. Переизбирается раз в два года. Запрещено избрание членов верхней палаты более чем на два срока подряд. Правом избрания обладает любой носитель Знака.

Генормисты. Антизаконная группировка, появившаяся в середине прошлого века. Ставит своей целью контроль за чистотой генофонда человечества. Деятельность заключается в пропаганде ужесточения генного контроля (легальные генормисты) и террористических актах в отношении нарушителей генных допусков (геннатуристы); теракты осуществляются боевиками из нелегальных генормистов.

«Книга Гор». Программный документ роддеров. Написана в две тысячи шестьдесят девятом году Салли Дженнингс, по некоторым данным – совместно с группой психологов, специалистов по подсознательному программированию поведения. В связи с этим в начале две тысячи восемьдесят третьего года проводился референдум по запрещению полного текста книги. Незначительным большинством голосов законопроект отклонен…

Говоривший закашлялся.

– Простыл? – поинтересовался я. И похолодел от ужаса. Машины не болеют.

Роботы не кашляют.

– У нас прохладно, – извиняющимся тоном ответил невидимый собеседник.

– Это где «у вас»?

– В Иркутске. Флаер приписан к общегородскому парку.

Несколько минут мы молчали. Я тихо бесился, представляя идиотизм ситуации. Принял человека за робота! Разговаривал с оператором, ведущим флаер, словно с машиной!

Но кто мог знать? Нигде в галактике такая система не использовалась. Если уж машине придавался водитель, то он в ней и сидел.

– Я не доставил много проблем своими вопросами? – осведомился я.

– Нет, что вы. Было очень интересно потревожить справочные службы. Я вначале решил, что предстоит скучный полет. Рад, что ошибся.

– Интересная работа? – небрежно спросил я.

– Вы не пробовали?

– Нет, никогда.

– Вполне интересно. Обычно обслуживаем туристов, развозим их по окрестностям, к озеру… А дальние полеты, как сейчас, редкость. Мое время, если откровенно, кончилось. Но я с удовольствием доведу флаер до алма-атинской посадочной зоны… Не против?

– Конечно.

– А вы издалека? Не тревожьтесь моим вопросом, он излишен…

– С Берега Грюнвальда.

Повторяя свою легенду, я мимоходом подбросил в нее несколько деталей – интересуюсь современными культурами земли, роддерами, генормистами и геннатуристами, собираюсь написать про них.

Мой собеседник явно оживился:

– Вы оптимист, молодой человек. Судя по вопросам, вы практически ничего о них не знаете.

– Взгляд неискушенного порой зорче, – ответил я. И поразился своей фразе – она возникла из ниоткуда.

– О, «Книгу Гор» вы все-таки читали, – одобрительно заметил оператор флаера. – «Взгляд неискушенного зорче, слова ребенка честнее, простые пути – верны».

Я заерзал в кресле. Не нравилось мне происходящее, ох как не нравилось. Кто-то ухитрился впихнуть в мое сознание неведомую раньше информацию. Или же тот самый эффект «предзнания», в который я никогда не верил? Считалось, что при туннельном гиперпереходе человек мог увидеть свое будущее… Ерунда. Случайные совпадения.

– Где вас высадить в Алма-Ате? – поинтересовался оператор. – Вы бывали в этом городе?

– Очень давно, – честно ответил я. – Думаю, он порядком изменился. Вы ничего не подскажете?

– Авиавокзал? – неуверенно предложил оператор. – Горно-туристский комплекс? «Хилтон»? Больше ничего и в голову не приходит…

– Во сколько мы прилетим в Алма-Ату?

– Около полудня местного времени. Уточнить?

– Не надо. Можно выяснить адрес руководителя местного роддер-клуба?

– Конечно. Решили начать изучение субкультуры изнутри? Похвально…

Слушая разговорчивого оператора, я рассеянно оглядывал пульт. Технически флаер был оснащен не хуже орбитальных истребителей Тара или других хроноколоний. И все же имел живого оператора – не то дублера машин, не то просто дополнительного участника «трудовых процессов». Если подобная работа существует после массовой колонизации окрестных звезд, то что же творилось в роддерские времена?

– Адрес найден. Выдать на пленке?

Я кивнул, уже не слушая оператора. Мне вспомнился разговор с Лансом – давний, еще до того, как в экипаж «Терры» вошли Редрак и Данька, в ту пору, когда мы болтались по галактике, выискивая следы Земли.

Кажется, все началось в Гесмодее, на «бирже». Так называли открытый ресторанчик возле самого космопорта. В нем можно было просидеть весь день, заказав лишь пару дешевых напитков, чем большинство посетителей и пользовалось. Все они имели то или иное отношение к космическим кораблям: пилоты и техники, энергооператоры и оружейники, свежеиспеченные выпускники училищ и скрывающиеся от полиции бандиты. За неделю нанимали не более одного-двух завсегдатаев биржи. Но оптимизм оставшихся не уменьшался. Они приходили за несколько часов до открытия, отстаивали перед посторонними свои столики – нередко с помощью атомарников.

– Хорошо, что я родился на Таре, – сказал тогда Ланс. – Право на труд у нас охраняется законом, работой обеспечиваются все.

Я усмехнулся. Монархический коммунизм – так я про себя окрестил общественный строй Тара. Хотя, честно говоря, ближайшей аналогией Тару был Кувейт.

Именно тогда я задумался над проблемой места в жизни, которая омрачала существование большинства людей. Дело было даже не в том, что не хватало рабочих мест. Всегда имелись работы, с которыми не справлялась техника, точнее, справлялась, но слишком дорогой ценой. Гораздо проще нанять человека, который будет собирать в топких болотах Рапенга драгоценные pan-цветы, чем строить для этого сложный кибернетический агрегат. Проще иметь живой обслуживающий персонал и уж наверняка лучше нанять солдат, обезопасив себя от вечной проблемы перепрограммирования боевых роботов. Человек, при всех его недостатках, очень выносливый, гибкий и даже преданный работник. Абстрактные понятия веры, любви, патриотизма делают его надежнее любой машины.

Но такие же абстрактные величины – гордость, честолюбие, любопытство – резко ограничивали сферу человеческой деятельности. Сборщик pan-цветов мог не устоять перед искушением попробовать наркотическую пыльцу. Официант, прислуживающий за ресторанными столиками, вовсе не испытывал удовольствия, обслуживая полупьяных бездельников. Любой лейтенантик или капитан в орбитальной крепости, набитой оружием и контролирующей всю планету, подвергался постоянному искушению взять власть в свои руки.

Люди оказались в ловушке между двумя крайностями. Низкоквалифицированный однообразный труд устраивал лишь дебилов, а сложная, связанная с техникой и властью работа сводилась к минимуму и доверялась лишь абсолютно надежным людям.

На планетах хроноколоний основную массу недовольных поглощало сельское хозяйство. В производстве продовольствия можно было разбогатеть и сделать невиданную карьеру. Правительствами такой отток населения только поощрялся. Земля же в крестьянах попросту не нуждалась.

Я задремал, слушая сквозь сон пояснения оператора: мы пролетали над станцией связи Абаза, над тувинским заводом гипердвигателей, над границей испытательного полигона… Глянув вниз с высоты нескольких тысяч метров, я увидел желто-бурую степь с разбросанными по ней черными пирамидками. Над некоторыми воздух дрожал жарким маревом, одна пирамидка тускло светилась. Я не стал интересоваться, что там испытывают на бывшем ядерном полигоне. Наверняка не меньшую гадость.

Потом под нами проплыла голубовато-белая полоска Балхаша. Оператор сообщил, что управление берет алма-атинская станция, и попрощался.

Согнав сон, я еще раз продумал свои действия. Обосноваться в гостях у местного предводителя роддеров. Сменить одежду – в ближайшем неавтоматическом магазине, выбирая вещи попроще и подешевле. Найти парк, где мы когда-то встретились с Терри, и ждать ее там каждый вечер. Если парк еще существует.

Флаер начал заходить на посадку – довольно резко, но гравикомпенсатор избавлял от неприятных ощущений. Я уставился сквозь прозрачный колпак кабины, разглядывая лежащий у подножий Алатау город.

Вот так возвращение на родину…

Лозунг «Превратим Алма-Ату в город-сад!» мне всегда нравился. Несмотря на его утопический оптимизм и приказной тон. Но нельзя же превращать лозунги в реальность так буквально! Подо мной раскинулось ярко-зеленое море с целым архипелагом разноцветных островков-домиков. Над ожившей утопией в нереально чистом, лишенном и следов туч небе взлетали, опускались и просто парили яркие точки флаеров. Мне стало не по себе. Я любил прежнюю Алма-Ату – и понял это лишь сейчас. Конечно, я никогда не считал венцом архитектурного творчества гостиницу «Казахстан», президентский дворец или бани «Арасан». Ну а хрущевские многоэтажки или элитарные монолитные дома в микрорайоне «Самал» должны были развалиться сами собой. С этим все вполне ясно. Но какая-то преемственность в архитектуре должна существовать? Я не видел даже следов той четкой «шахматной» планировки, которая мне всегда нравилась. Живописный беспорядок, зелень садов и разноцветные домики. Выделялись лишь несколько башен, белоснежный дворец в центре и беспорядочное нагромождение огромных тускло-зеленых шаров на горе Кок-Тюбе, занявшее место телевышки… Да еще несколько цилиндрических матово-зеркальных строений в разных точках города – различающихся размерами, но явно созданных по одному проекту. Красиво, но это уже не мой город! Мой исчез бесследно…

– Когда город приобрел такой вид? – спросил я.

– Реконструкция Алма-Аты проводилась после землетрясения две тысячи семидесятого года.

Голос был безупречно правилен. На этот раз почему-то я был уверен, что говорю с автоматом.

– Высотные здания не строятся по соображениям безопасности?

– Высотные здания… – наступила пауза. Похоже, вопрос оказался нестандартным. – Высотные здания строятся. Они абсолютно надежны.

Я молча кивнул. Действительно, кто же предпочтет индивидуальному коттеджу квартиру в многоэтажном доме? Все производства наверняка вынесены далеко за пределы города. А конторы, институты, прочая административная дребедень стали просто ненужными с развитием телекоммуникаций.

– Мне нужен дом Нурлана Кислицына, бывшего роддера, – сказал я, с любопытством ожидая ответа. Для каждого автомата существует свой предел достаточности информации. Хватит ли флаеру таких скудных данных – или потребуется точный адрес? Я взглянул на листок с адресом руководителя роддер-клуба. Улица Курмангазы, дом 567-28. Надо же, название улицы сохранилось…

– У вас назначен визит? – поинтересовался автомат. Информации, видимо, хватило.

Нет.

– Тогда посадка будет произведена на ближайшую общественную стоянку. Вам необходимо, выйдя из флаера, пройти через подземный переход с указателем «Улица Курмангазы», повернуть направо и…

– Выдай информацию на пленке, – приказал я.

6. Очень благоустроенная планета

Больше всего меня поразило то, что улицы не были асфальтированы. Разумеется, никаких движущихся тротуаров, многократно воспетых фантастами, я тоже не обнаружил.

Улица, прямая и широкая, с матовыми шарами светильников на тонких металлических столбиках, была покрыта травой. Мягкой зеленой травой, ровной, как корты Уимблдона. Я наклонился, пытаясь вырвать травинку. Какое там! Она оказалась упругой и прочной, словно резина. Но, бесспорно, настоящей. Вглядевшись, я увидел, что под густым слоем травы уложена твердая пористая масса. Земля, очевидно, была еще глубже.

Стараясь придать себе невозмутимый вид, я пошел по обочине. Машин не было, и редкие прохожие брели по улице совершенно свободно. Неужели наземный транспорт канул в прошлое? Я посмотрел вверх – разноцветные капли флаеров казались слишком малочисленными, чтобы взять на себя все перевозки. Может, им просто некуда спешить, моим потомкам?

Надо признать, что потомки выглядели вполне респектабельно. После встречи с роддерами я ожидал увидеть полный беспредел в одежде, но большинство прохожих одевались куда привычнее. Вот, например, идущий навстречу парень – в узких темно-синих брюках, голубой рубашке… то есть зеленой… золотисто-коричневой.

Привычность одежды оказалась кажущейся. Прошедший мимо юноша был одет в свободный блузон, меняющий расцветку каждое мгновение. А обогнавшая меня компания девушек – в короткие мини-юбки, сделанные словно бы даже не из материи. Серебристые полотнища, колыхавшиеся вокруг бедер, походили не то на облако газа, не то на камуфляж-поле… Черт возьми, они фактически могли выйти на улицу голышом – с включенным генератором, создающим видимость одежды. Им что – энергию девать некуда? Камуфляж-поле – один из самых энергоемких процессов, которым мы пользовались на корабле!

Чушь, эмоции… Пусть ходят в чем хотят. Главное – на меня, в моем комбинезоне, тоже не обращают внимания. Я шел по улице, вглядываясь в номера домов. Сами дома с дороги были практически не видны: их заслоняли деревья, невысокие живые изгороди, а то и туманная дымка – вот она-то, несомненно, имела камуфляжное происхождение. Мои потомки ценили уединение. Но к каждому дому вели узенькие тропинки, выложенные камнем или поросшие «дорожной» травой, у начала которых стояли ажурные указатели с номерами.

Пятьсот шестьдесят семь – двадцать восемь… Надпись была выполнена римскими и арабскими цифрами из довольно-таки небрежно вырезанных латунных полосок. Цифры еще более небрежно приколочены к неоструганной дощечке. Либо Нурлан Кислицын любит эпатировать окружающих… либо подобная небрежность сейчас в моде. Я пожал плечами и шагнул на дорожку, посыпанную крупным щебнем.

* * *

На кого может быть похож человек, носящий казахское имя и русскую фамилию? Исходя из опыта двухвековой давности, я предположил, что на татарина.

Нурлан Кислицын оказался негром. Не чистокровным, разумеется, – при желании в его лице можно было найти черты и европейской, и азиатской расы. Я с некоторым удивлением вспомнил, что и виденные мной на улице люди носили следы «великого смешения народов». Если такое по всей Земле, то Адольфу и его последователям работы не осталось. Что ж, приятно думать, что с национальной проблемой люди покончили… Заимев, впрочем, деление на землян, колонистов и хроно-колонистов.

Предводитель алма-атинских роддеров возился в цветнике перед домом. Занятие для бывшего бродяги более чем мирное и патриархальное. Цветы, даже на мой неискушенный глаз, были замечательные. Похожие на астры, но совершенно невообразимых расцветок – от бледно-голубых до черных.

Я подошел к цветнику, торопливо решая, кем лучше представиться. Бывшим роддером? Молодым последователем? Начитавшимся «Книги Гор» бездельником?

Нурлан оторвался от своих цветов, положил на землю аппаратик, больше всего напоминающий фен, и внимательно оглядел меня. Я криво улыбнулся. Кислицыну можно было дать лет пятьдесят, и ротозеем он не выглядел. Если каждый роддер – психолог, как уверял меня Дед, то врать не стоит.

– Ветра в лицо, – негромко сказал Нурлан.

– Пока есть солнце и воздух, всегда будет ветер, – по внезапному наитию ответил я. Это походило на пароль из дешевого детектива – но я привык полагаться на интуицию.

– Заходи, – вежливо сказал Нурлан. – Надолго?

– На пару дней. – Все оказалось просто, Вик был прав: никаких доказательств от меня не требовалось.

Дом Кислицына был самым обыкновенным кирпичным двухэтажным домом – или же казался таким. Внутри неожиданностей тоже не обнаружилось, разве что мебель оказалась массивной, громоздкой, под старину – настоящую старину, а не мой двадцатый век. Редкие приметы двадцать второго века – приборы непонятного назначения, плоские видеоэкраны, маленькие компьютерные терминалы в каждой комнате – совершенно терялись среди дерева и камня.

Мне это понравилось. Так же как и комната для гостей, куда отвел меня Нурлан. Широкое окно выходило в яблоневый сад, сквозь который виднелся соседский дом, окутанный туманным маревом камуфляжа. Из мебели был только необходимый минимум – шкаф, кровать, стол и кресло. Над столом висел плоский как фанерка видеоэкран, включенный в режиме календаря. Наконец-то я узнал дату – десятое сентября.

Встроенный в письменный стол информационный терминал оказался достаточно прост в обращении. Вскоре я вывел на экран карты города: современную и двухсотлетней давности. На месте парка, где я когда-то «спасал» принцессу, находились детская клиника, церковь Единых Во Христе и десятка два коттеджей. В очередной раз обругав себя за глупость, я попытался встать на место Терри. Скорее всего она будет ждать меня в церкви. Но с нее станется зайти в гости в один из домов или нанести царственный визит в детскую больницу.

Карту вдруг слизнуло с экрана, и я увидел своего хозяина.

– К тебе посетитель, роддер, – сообщил он. – Открой дверь комнаты.

Лицо Нурлана исчезло, а я повернулся к двери. Быстро же меня выследили… Что ж, дверь я открою.

Место я выбрал наиболее удобное – у окна, так, чтобы контролировать и дверь, и сад вокруг дома. В случае необходимости я мог легко перемахнуть через подоконник. Жаль только, что зарядов в пистолете хватит на короткую стычку, а никак не на серьезный бой.

Разблокированная дверь начала открываться, и я вскинул пистолет. Если это люди – буду стрелять по ногам. Если андроиды, то располосую…

В дверях стояла Терри.

Секунду я смотрел на нее сквозь узкую прорезь прицела. Потом опустил оружие и услышал:

– Сергей, это я.

Мы не виделись всего лишь неделю – но она изменилась. Исчезла бледная сухость кожи, Терри слегка загорела. Вместо короткой стрижки, которую я делал ей с грехом пополам, возникла изысканная прическа – каждый локон лежал отдельно и чуть-чуть отличался по цвету. Ну и никаких комбинезонов, разумеется. Шорты из бледно-розовой ткани, довольно легкомысленный купальник и блестящая как фольга материя, обмотанная вокруг левой руки.

– Сережка, это правда я, – с жалобной ноткой повторила Терри.

Попыталась улыбнуться.

– Как ты меня нашла?

– Попросила справочный центр сообщать мне о всех прибывающих в город мужчинах твоего возраста и внешности. Особенно о не имеющих Знака. Сережка!

– Что за лента у тебя на плече? – Я просто тянул время. Я не знал, как поступить.

– Украшение… Сергей!

Я кинул пистолет на пол. Мне все равно не хватило бы сил в нее выстрелить – будь она даже биороботом, фантомом, телепатически управляемой марионеткой. Я подошел – молча, уже не стараясь контролировать движения и мимику.

– Мне было плохо, Терри, – просто сказал я, беря ее за руку. – Если это обман – не надо играть дальше. Я сдаюсь.

– Сергей… – Она коснулась моего лица, и я закрыл глаза. – Господи, что с тобой? Что случилось? Объясни.

Я молчал. Я был как альпинист, взобравшийся на неприступный горный пик и обнаруживший там отель, ресторан и вертолетную площадку. Я не мог ни радоваться окончанию мучений, ни грустить из-за напрасности подвига. Ладони Терри стали мягкими и нежными – они давно уже не были такими на Сомате. От нее веяло легкими, неуловимыми духами. Терри было куда лучше на Земле, чем на нашей мертвой планете.

– Терри, – прошептал я. – Принцесса. Кто с нами играет? Кто посмел…

– Успокойся. – Она гладила мое лицо, ерошила волосы. Редкая минута наших отношений – я не люблю быть слабым… К черту! – Сергей, что случилось на Сомате? Почему ты не захотел вызвать корабль Сеятелей? Расскажи.

Я присел на кровать, а Терри с ногами забралась в стоящее рядом кресло. По-прежнему не выпуская ее руку, я погладил тонкие нежные пальцы. Ощутил крошечный рубчик – принцесса планеты Тар не сразу научилась обращаться с кухонным ножом. И выругался, осознав, что продолжаю проверять ее.

– Соберись, принц! – В голосе Терри проступил металл. – Мы должны понять, что происходит! Соберись!

Кивнув, я до боли сжал кулак. Медленно посчитал до пяти. Глубоко вдохнул. Я спокоен и бесстрастен. Я смотрю на ситуацию со стороны. Самый простой путь – самый верный… Черт! Этого не было в стандартном наборе формул!

Но заученные движения уже сделали свое дело. Я собрался. И спокойно, глядя в лицо Терри, рассказал о нашем разрушенном доме, сожженных деревьях, подкарауливавших в засаде роботах.

Терри не задала ни одного вопроса. Лишь побледнела, услышав, что сад – ее гордость – сожжен. Она очень хотела продемонстрировать его Эрнадо и Лансу, те не верили, что на мертвом песке Сомата вырастут деревья.

– Когда ты меня позвала, – закончил я, – у меня не было ни малейших сомнений: ты под контролем. Я взял меч на изготовку… глупо, конечно. И шлепнулся в воду, рядом с берегом Байкала. Берег оказался за спиной, я ополоумел от страха, решил, что упал посреди Тихого океана. Утопил меч… Потом познакомился на берегу с роддерами… Слыхала о них?

Терри покачала головой. Ее знакомство с земной жизнью не включало в себя изучение хиппи, роддеров и прочих молодежных движений. Ее история оказалась куда короче моей – и гораздо логичнее.

Корабль Сеятелей опустился на Сомат в тот же день, когда я ушел «побродить» по горам. Вначале экипаж связался с Терри и попросил разрешения на посадку. Затем командир корабля изложил цель визита.

Если верить его словам, наше с Терри укрытие было обнаружено больше года назад. Нас не тревожили, справедливо полагая, что мы имеем полное право отшельничать на никому не нужной планетке. Решено было даже не устанавливать с нами связь и нарушить наше «инкогнито» лишь в случае крайней необходимости.

И она возникла. Планета Тар отказывалась войти в оборонительный союз Земли, мотивируя это тем, что не имеет законных властителей. Правящий на Таре регент осуществлял свою власть от имени «вечной принцессы» Терри. Лишь она могла склонить Тар к союзу с Землей. Тогда-то и отправился на планету Сомат корабль Сеятелей.

Вначале Сеятели предполагали разыскать меня в горах и пригласить на Землю вместе с Терри. Но по ее настоянию отказались от этой мысли. Терри слишком хорошо представляла мою реакцию на появление в небе Сомата чужого корабля.

В доме были оставлены записка с объяснением случившегося и портативный команд-блок к ожидающему на орбите скоростному глиссеру. Затем Терри отбыла на Землю, чтобы подготовиться к редкой в истории Тара процедуре: доказательству прав на престол. Со мной она связалась, когда вышли все мыслимые и немыслимые сроки горной прогулки.

Некоторое время я переваривал информацию. Что ж, все могло быть именно так…

– Терри. – Я старался говорить спокойно. – Со мной произошло нечто странное – во время гиперперехода на Землю. Эйфория почти отсутствовала, зато сознание словно раздвоилось. Я разговаривал сам с собой, давал себе дурацкие советы… Ты не слышала про такие случаи?

Терри ласково улыбнулась:

– Сергей, это не стоит внимания. Скорее всего сказались твое перевозбуждение, усталость.

Я покачал головой:

– Помнишь, я говорил тебе про интуицию? Так вот, считай, что я полагаюсь на нее. В игру вступила третья сила. Не мы, не Сеятели…

– Фанги?

– Фанги. Жаль, что мы уделяли им так мало времени. Засада наверняка их дело. Надо собрать всю информацию.

Терри кивнула на терминал:

– С этим нет проблем, Сергей. Можно запросить любой текст, любое сообщение.

– Нет, не стоит. Ты же знаешь разницу между своими информсводками и тем, что распространялось для населения Тара.

– Тогда надо обратиться к проекту «Сеятели». Он и создавался в противовес угрозе фангов.

– Ты их знаешь?

– Конечно. Ведь их корабль забирал меня с Сомата… – Терри засмеялась и обняла меня. – Перестань ревновать! Сеятели – очень неплохие ребята. Но ты лучше.

– Спасибо… – Я поймал ее губы, поцеловал, первый раз на Земле, и просто сказал: – Я очень боялся за тебя.

– А я – почти нет. – Терри виновато улыбнулась. – Была уверена, что ты выкрутишься из любой переделки… Не стоило мне улетать с Сомата, надо было дождаться тебя.

– Но ведь требовалась срочность?

– Да. Еще с корабля я послала на Тар указ о своем возвращении. Вчера пришел ответ: регент требует проверки моего происхождения. Стандартная процедура.

Я об этой процедуре не имел никакого понятия. Но спрашивать не стал.

– Сергей, почему ты остановился у этого человека… Нурлана? Ты с ним знаком?

– Откуда? Просто он роддер. Я представился роддером, и меня приняли без вопросов. Очень удобно, когда скрываешься…

Я поморщился, оценив надежность своего укрытия. В компьютеризированном городе скрыться невозможно. Особенно чужаку.

– А меня он примет?

– Зачем? Я думал, мы переберемся… Я замялся, не представляя, где жила Терри эти дни.

– В отель? Сергей, там скучно. Роскошно, как в императорском дворце, и однообразно. Лучше поживем здесь, до завтра.

– Я спрошу у Нурлана, – уклончиво ответил я. – А почему до завтра?

– Послезавтра надо быть на Таре. Сеятели обещали доставить нас на своем корабле с главной станции проекта. Она на околоземной орбите, ее хорошо видно вечерами.

– Ладно. – Мне оставалось только сдаться. – Там и поговорим о фангах.

Терри придирчиво меня оглядела:

– Сергей, а ты не задумывался о смене гардероба? Всепогодный защитный комбинезон – вещь хорошая, но на Земле…

– Не иронизируй. Задумывался. Схожу в ближайший магазин и возьму там дешевый костюм.

– Почему дешевый? А, ты же без Знака… – Терри вытащила из кармана шорт знакомый золотистый кружок. – Знаешь, что это?

– Знаю, – буркнул я. Терри обставила меня по всем статьям. Пока я выяснял энциклопедическое толкование Знака, она получила его в личное пользование – конечно же от Сеятелей.

– Костюм я тебе подберу сама. По моде… Будешь носить дозар?

– Что?

Терри коснулась намотанной на руку блестящей полоски.

– Это дозатор загара, дозар. Модное украшение и для мужчин, и для женщин. Создает какое-то пленочное поле, преграждающее доступ ультрафиолету. Можно весь день провести на пляже – и остаться белокожим.

– А зачем тогда ходить на пляж? Я лучше загорю как следует. – В поведении Терри чувствовалось что-то странное. Новое.

– Ладно, возьму тебе рубашку-хамелеонку и…

Терри принялась с удовольствием перечислять, что, по ее мнению, стоит включить в мой гардероб. И я вдруг понял, в чем дело. На Сомате Терри приходилось полагаться на меня. Вся ее универсальная императорская подготовка ни гроша не стоила на практике. Я управлял строительными роботами, я монтировал защитный компьютер, я руководил разбивкой сада и сборкой дождевальных установок. Принцесса привыкла заботиться о целой планете, а ей пришлось самой стать объектом заботы… Сейчас, получив возможность поухаживать за мной, она старалась вовсю.

– Терри, – виновато сказал я. – Подбери мне все, что захочешь. И знаешь… Может, мы зря пили эти таблетки? «Ноу-бэби»?

Терри замолчала. Я увидел легкую краску на ее лице.

– Можешь дать мне пощечину, – быстро сказал я. – Виноват, каюсь.

– Брось ты.

Терри устроилась у меня на коленях и замолчала. Потом, совсем другим тоном, сказала:

– Вернемся на Сомат – подумаем… Сергей, почему ты так не хотел возвращаться на Землю? Она и тогда, в прошлом, мне понравилась. А сейчас это почти сказочный мир. Спокойный, добрый, щедрый…

– Терри… – Я коснулся губами ее плеча. Черт возьми, ну как спорить с принцессой? – Терри, представь, что у тебя были очень суровые, почти жестокие родители…

– Ну, – без особого восторга по поводу сравнения подбодрила меня Терри. – Представила.

– Вот, значит, суровые родители… Ты уехала из дому, а потом тебе стали рассказывать, какие они добрые и мягкие люди.

– Понятно. Или если бы мне рассказали, что Тар покрылся дремучими лесами…

– Правильно. Вот так и я отношусь к сказочно доброй Земле.

– Сергей. – Терри соскочила с моих колен и оперлась ладонями о спинку кровати. – Я тебя понимаю. Но я, услышав рассказ про леса на Таре, просто слетала бы на родную планету. И поверила бы своим глазам. Ты сейчас на Земле. И что ты видишь?

Несколько секунд я боролся с вертевшимся на языке ответом. И проиграл.

– Тебя, Терри…

Я подхватил ее за локти, потянул к себе. Терри не сопротивлялась. Через мгновение мы уже целовались, напрочь забыв про всякие планеты.

Нарядное оранжевое покрывало вдруг выскользнуло из-под нас и смоталось в тугой валик. Мы с Терри вскочили. Кровать тем временем продолжала демонстрировать свои возможности – краешек тонкого, мягкого одеяла заботливо отогнулся, показывая белоснежные простыни.

Первой рассмеялась Терри. Потом я. Кровать, озадаченно помедлив, начала застилаться обратно.

– Терри, я не люблю слишком заботливые кровати… – с трудом выдавил я. – Честное слово, мы с ней ни о чем подобном не сговаривались.

Кровать тем временем снова приобрела мирный, добропорядочный облик. И мне стало не по себе.

– Терри, слишком благоустроенные планеты меня тоже настораживают.

И Терри, словно почувствовав мое настроение, стала серьезной.

– Сергей, я схожу за своими вещами. Это рядом. А ты поговори с хозяином дома… и объяснись с кроватью.

Я кивнул. Терри направилась к двери, потом обернулась и сообщила:

– Знаешь, ванные комнаты на Земле оборудованы великолепно. Там вся автоматика к месту.

Я криво улыбнулся. Последний раз я принимал душ неделю назад, на Сомате. Купание в комбинезоне конечно же гигиенической процедурой не назовешь.

7. Семейный ужин в широком кругу

С кроватью я общался недолго. Столовый нож в качестве отвертки, немного знаний из области прикладной кибернетики и большая доза наглости помогли мне превратить ее в послушную, неподвижную мебель. Затем я скинул надоевший комбинезон и отправился в ванную.

Вот здесь в свои права действительно вступал двадцать второй век. Едва я закрыл за собой дверь, как свет на мгновение померк и белоснежные стены заколыхались, исчезая. Через мгновение я оказался на берегу маленького лесного озера.

Иллюзия была настолько совершенна, что я завертел головой. Вокруг стояли сосны, достойные кисти Шишкина, выше проглядывало голубое небо. Под ногами – желтоватый песок, с поросшего мхом валуна падала в озеро струйка чистой воды. У меня появилась совершенно дикая мысль – не подвергся ли я локальному гиперпереходу. Что ж, проверить несложно. Несколько шагов в сторону деревьев – и они потускнели, превратились в туманные тени. Я вытянул руку и коснулся теплой гладкой поверхности. Стена… Что и требовалось доказать.

Вернувшись к «озеру», я забрался в воду. Чуть прохладную, но терпимую. Жаль, на Сомате у нас не было ничего подобного.

– Воду немножко подогреть… – сказал я в пространство, абсолютно уверенный, что просьба будет исполнена. Вода стала нагреваться так быстро, словно в нее всадили плазменный заряд. Я растянулся, уложил голову на невесть откуда взявшуюся надувную подушку. Лениво поблагодарил:

– Вода нормальная, спасибо.

Одно дело принимать горячую ванну. Совсем другое – купаться в озере. Наверняка обстановка вокруг может стать другой. Долина гейзеров, дикий пляж с обнаженными красотками, инопланетный пейзаж, турецкие бани. Но пока меня устраивал сосновый лес. Я слабо улыбнулся, разглядывая безоблачное небо. Если я пожелаю принять душ, то в нем наверняка появятся дождевые облака. Прелесть… Черт возьми, не так уж и плох двадцать второй век моей планеты.

Ванная комната выдала мне халат нежно-фиолетового цвета и вполне банальные тапочки. Я прошелся по дому, разыскивая Кислицына.

Бывший бродяга снова оказался в саду. Склонившись возле клумбы с цветами, он водил над ними «феном». Никаких видимых результатов работа не приносила, но Нурлан занимался ею столь сосредоточенно, что я остановился в нерешительности.

– Что-то случилось? – прервался Нурлан.

– Девушка, которая ко мне приходила… – начал я.

– Принцесса Терри?

Я остолбенел. Если он знает Терри…

– Нурлан, видимо, мое инкогнито раскрыто?

Кислицын спокойно кивнул. Сказал:

– Я сразу понял, что ты не роддер. А потом со мной связались и попросили оказать максимальное гостеприимство.

– Кто связался? – убитым голосом произнес я, вспоминая Деда, Вика и даже паршивца Андрея. Вдруг…

– Руководитель службы безопасности проекта «Сеятели», Раймонд Маккорд. Очень вежливый человек.

– Ясно. – Присев на корточки рядом с Нурланом, я спросил: – И что ты ответил?

– Что гостеприимство оказываю по собственной инициативе – тем, кто мне симпатичен.

– Спасибо.

Нурлан пожал плечами. Поинтересовался:

– Ты что-то хотел узнать?

– Мы с Терри можем остаться до завтра?

Кислицын кивнул. Он был и без того симпатичен, этот старый бродяга, возделывающий цветы, этот фантастический негр с русско-казахским именем. А теперь, после его спокойной реакции на мою с Терри сущность, меня потянуло на откровенность.

– Нурлан, я собираюсь завтра покинуть Землю. Мы с Терри полетим на Тар… а потом дальше.

– Не понравилось дома?

– Это не мой дом, Нурлан. Мне нравилось жить в Алма-Ате, когда она была городом, а не яблоневым садом с коттеджами меж деревьев. Я любил горы и степь… но они же теперь нафаршированы точками связи. Роддеров это и убило – какой смысл играть в отрыв от цивилизации, когда на каждом дереве висит телефон. А эти ваши Знаки… Забавно, что коммунизм победил, хотя и в очень странной форме, но если двенадцатилетний сопляк, получив Знак, начинает заниматься сексом с друзьями обоего пола…

Я замолчал. Кислицын вдруг протянул руку – и осторожно похлопал меня по плечу. Тихо сказал:

– Сергей, мне это тоже не нравится. Я стал роддером в тринадцать лет, но тогда мораль была строже. Все случилось на моих глазах, но постепенно. А ты пришел из двадцатого века. Из очень пуританской или, лучше сказать, мусульманской страны. Для тебя это дико. Но постарайся понять – нет большей ловушки, чем свобода. Если мы признаем за человеком право самостоятельности вне зависимости от возраста, то оставлять какие-то рамки – в сексе, приобретении наркотиков, праве на риск и эфтаназию – бессмысленно и несправедливо. Приходится идти до конца. Ты не увидишь ничего оскорбительного для своей морали в общественных местах – это было бы ущемлением твоей свободы. Но не требуй благопристойности за стенами чужих домов – лучше просто не заглядывай в окна.

– Спасибо, Нурлан. Я согласен с тобой. Но это… не мои нормы. Не мой город. Не моя Земля.

– Попробуй улететь в колонию. Не в хроноколонию, а в настоящую. Говорят, их мораль очень близка земной морали двадцатого века.

Я привстал, увидев, как мелькнула на тропе загорелая фигурка в розовых шортах, с блестящей полоской на руке.

– Терри идет… Мы хотели устроить что-то вроде семейного ужина, Нурлан. Ты не против побыть гостем в собственном доме? Терри прекрасно готовит.

– С условием, что приглашу двоих друзей, – очень серьезно ответил Кислицын. – Они не простят, если я их с тобой не познакомлю.

– Конечно, – принужденно улыбнулся я. Может, уговорить Терри перебраться в гостиницу?

– Похоже, принцесса планеты Тар имеет друзей на Земле, – вдруг сказал Нурлан.

Вслед за Терри шел молодой парень с двумя явно тяжелыми сумками в руках. На нем была черно-белая форма – такую носили Сеятели. Но сам парень был мне прекрасно знаком…

– Ланс? – Я с трудом поверил своим глазам. Черт побери, он на Земле? И сотрудничает с храмниками?

Ланс аккуратно опустил одну из сумок и махнул мне рукой. Сумка вдруг задергалась, переворачиваясь.

– Я знаю, как ты любишь сюрпризы, – с улыбкой сказала Терри, разглядывая мое растерянное лицо. – Особенно такие…

Из сумки высунулась настороженная полукошачья морда. Трофей выбрался из заточения, по-собачьи отряхнулся и неторопливо направился ко мне.

– Это кот или собака? – поинтересовался Нурлан. Его происходящее забавляло.

– Это Трофей, – ответил я. Протянул песокоту руку. Трофей лизнул ладонь и потерся о нее спиной. Потом улегся у моих ног с видом полнейшего удовлетворения.

– Рад, что все в порядке, – сказал подошедший Ланс. – Команда собирается.

Несколько секунд я разглядывал его. Он сильно повзрослел за эти два года. Но по-прежнему стоял передо мной навытяжку. Я был его принцем.

– Ты сотрудничаешь с Сеятелями? – впрямую спросил я.

Ланс кивнул:

– Принц, это был самый простой путь. И самый верный. Я знал, что вам с Терри пригодится поддержка.

– Считаешь себя пятой колонной? – Я позволил себе улыбнуться. И протянул Лансу руку.

8. Книга Гор

Жизнь выбрала тебя – но ты вправе отвергнуть вызов. Каким был бы мир без дикого винограда и осенних дождей? Чем станет дорога без пыли и сталь без ржавчины? Чем станешь ты без людей?

Собой.

Нас не спросили, хотим ли мы жить. Но только нам дано выбирать путь. Пойми свою дорогу, поймай свой ветер. Пусть мир останется равниной – тебе предназначено быть скалой. Пока есть свет, ты можешь отбросить тень. Пока есть солнце и воздух, всегда будет ветер. И хорошо, что он порой бьет в лицо.

Я расскажу о себе – но это будет твоя история. Ты вправе переписать ее заново – наверное, именно этого я и хочу. Научись писать – на опавших листьях и струях горной реки. Научись отвечать за себя – и не задавать вопросы другим.

Я начинаю. А ты поставишь точку – там, где сочтешь нужным.

Захлопнув книгу, я задумчиво повертел ее в руках. Совсем небольшая, страниц сто… Но в тяжелом переплете из темно-зеленого бархата, с тисненными золотом буквами: «Книга Гор». Имя автора нигде не стояло. Неужели эта доморощенная философия была библией целого поколения? Может, я чего-то не понимаю? Не дорос до этой книги, как переросло ее нынешнее поколение? Наверное, было время, когда людям – и взрослым, и детям – хотелось ощутить себя кем-то: пусть лишь диким виноградом, или дорожной пылью, или ржавчиной на безукоризненной стали общества?

Взглянув на часы – времени еще достаточно, я вновь открыл маленький томик. Наугад, где-то посередине…

Я вспоминала. Последняя ночь в последнем доме, который был мне родным: время памяти. Ласково светил ночник, и блуждали по коридорам шаги – я не могла их слышать, но знала, что они есть. Не говорите, что я не умею любить. Не думайте, что я не хотела быть благодарной. Но у свободы нет рамок, а значит – у меня не осталось выбора. Я брала книги с полок – древние книги, залитые в прозрачный пластик. На них можно лишь смотреть, но если разорвать оболочку, то бумага истлеет, сгорит. Я не хочу судьбы консервированных книг. Лучше быстрая жизнь, чем медленная смерть.

Потом я снимала с другой полки репринты – крепкие и надежные, не боящиеся огня и воды. Никто не отличит их от подлинников – возможно, это и к лучшему. В книге важны только два цвета – черный и белый. Желтая патина времени нужна лишь нашему самолюбию. Я открывала книги наугад – и читала то, что должна была прочесть в эту последнюю ночь. Прочесть, чтобы отринуть. Прочесть и поверить.

Остаться собой.

Никогда не думай, что при помощи слов ты можешь сгладить свои недостатки или придать блеск своим достоинствам… Человеку, который ничего о себе не рассказывает или рассказывает все, никто ничего не доверит.

Я взяла слова, чтобы рассказать все. Не верьте мне. Не доверяйте своей души. Но горячий воск слов на моих руках. И когда слова остынут, превратятся в черные на белом тени, они сохранят отпечаток ладоней.

Читайте с моих рук… Мне смешны и дороги книги, отрицающие власть слова. Безумны слова, отрицающие власть книг. Я жила их жизнью – прежде чем начать свою. Меня учили любви слова, прошедшие сквозь века. Я знала – это про меня.

Это из меня слепили живой цветок, счастливый цветок, и я ждала тепла, которое заставит раскрыться. Но не было тепла – наверное, оно осталось с теми, кто умел любить и страдать. С теми, кто видел в любви живой цветок, с теми, кто находил о любви слова, заставляющие любить, с теми, кто говорил о гибели любви так, что хотелось умереть.

Как я ненавидела писателей, заставляющих придумывать хорошие окончания к их книгам! Как я влюблялась в них – они не умели лгать… Как любила их героев – писатели могли умереть, а книги жили…

«Он понял, что нужно разжигать огонь», – сказали о моем герое, моей книжной любви. В наше время не любят разжигать огонь. Говорят, что пламя устарело вместе с колесом.

Я научусь разжигать огонь. А колесо мне не жалко. Лучше ходить по земле.

Я медленно отложил «Книгу Гор». Чертовщина какая-то. Не могли мы с жившей почти через век после меня Салли Дженнингс любить одни и те же книги. Ну а цитаты из Честерфилда… Юный гений, супервундеркинд, роддер номер один Салли Дженнингс конечно же могла читать философа восемнадцатого века. Но мне-то его книга попала в руки случайно. Любой из моих приятелей в том далеком – Господи, каком нереально далеком! – двадцатом веке при слове «Честерфилд» воскликнул бы: «Отличные сигареты!» Что же получается – книга писалась для меня?

Мысль вползла в сознание холодной скользкой змеей. Никуда я не убежал от предопределенности, от всезнающих Сеятелей. Все рассчитано на меня… провокация…

Бред! Я соскочил с кровати, на которой валялся перед «семейным ужином». Просто «Книга Гор» талантлива. Она гениальна, она для всех – и для меня. Это то, что я всегда искал. Покой и ответ на вопросы. Надо дать ее Терри, и Лансу… и Трофею.

Я схожу с ума?

Раскрыв «Книгу Гор» ближе к концу, я опасливо посмотрел на страницу. Что скажешь, Салли?

Если не можешь стать счастьем – будь болью. Разучившись любить, не спеши ненавидеть. Вспомни, что говорили давным-давно: «Мало кто из людей (и это особенно относится к людям молодым) умеет любить и ненавидеть. Любовь их – это необузданная слабость, губительная для предмета их любви, ненависть – горячая, стремительная, слепая сила, всегда губительная для них самих». Когда ты почувствуешь, что способен любить, – сходи с Дороги и строй Дом. Если тебе показалось, что можешь ненавидеть, – беги!

Ай да Салли Дженнингс! Ай да психологи, помогавшие писать «Книгу Гор»! Молодцы.

В комнату, осторожно постучав, вошел Ланс:

– Принц, все готово. И все собрались.

– Возьми книгу, – вкрадчиво сказал я. – И прочитай вслух эту страницу.

Ланс с удивлением взял зеленый томик. Покосился на меня и начал читать:

– Разучившись любить, не спеши ненавидеть. Вспомни, что говорили давным-давно…

Ланс на секунду замолчал, вглядываясь в текст. А затем продолжил, но с легкой запинкой, словно цитировал по памяти:

– Любовь и ненависть едины в своих недостатках. Ненависть смотрит глазами любви, и то, что раньше…

– Хватит. Спасибо. – Я выдернул книгу из его рук. – Чьи это слова, Ланс?

– Цитата из Эдвасто Ревийского. Очень древний и забытый тарский мыслитель… – Ланс напряженно следил за мной, прячущим «Книгу Гор» в ящик письменного стола. – Можно будет ее почитать?

– Нет, Ланс. Во всяком случае, я не буду. И тебе не советую. В эту книгу заложена какая-то психическая ловушка… дрянь, заставляющая находить свои любимые мысли, цитаты, строчки из прочитанных в детстве книг. Там нет Эдвасто Ревойского… или Ревийского? Я вместо него прочитал цитату земного философа восемнадцатого века. Ясно?

– Но я же видел своими глазами!

– И я видел. Эта книга заставляла людей уходить из дому, бродяжничать, забывать родных. Возможно, в свое время именно это и требовалось Земле, чтобы выжить и начать звездную экспансию. Но теперь книжка не работает… или подчиняет лишь таких, как мы, – чужих, неподготовленных. Видимо, у нее был отлично рассчитанный срок действия.

Я говорил уже не для Ланса – для себя. Понимая – и освобождаясь от сладкого дурмана. Спасибо Салли, я взял из книги все, что было мне нужно… Хотя при чем здесь Салли? Над бесхитростными девчоночьими воспоминаниями поработал огромный коллектив талантливых людей. Они знали, это необходимо для Земли… хочется верить, что знали, а не ставили грандиозный эксперимент на массовом сознании. Они породили роддеров – предвидя, что вскоре психика людей изменится и книга утратит свой гипнотический эффект. Ну, разумеется, останутся доли процента подвластных ей навсегда…

– Пошли, Ланс. Нас ждет принцесса. – Я взял его за руку и почти выволок из комнаты.

– Я включил иллюзор, – сообщил мне Нурлан. – Не против?

Круглый обеденный стол, вокруг которого располагалось семь стульев, стоял на вершине холма. Вокруг была степь – покрытая зеленым ковром трав с редкими алыми цветами. Дул прохладный ветер. Солнце закрывали реденькие пушистые облака.

– Не против, – сказал я, озираясь. – Весна, степь, тюльпаны… Ты любишь миражи, Нурлан. Но лучшим миражем я назвал бы «Книгу Гор».

– Понял?

– Да. Конфетка с индивидуальным вкусом, в бесхитростной обертке.

На лице Кислицына появилось явное облегчение.

– Ну и славно. Мне хотелось проверить тебя.

– Почему?

Несколько мгновений Нурлан колебался. Из воздуха, в серебристом мерцании разрываемого камуфляж-поля, появилась Терри с большим блюдом в руках. Улыбнулась мне, объявила:

– Пицца.

И снова исчезла за фальшивым горизонтом. От блюда шел соблазнительный запах. Ланс проводил Терри взглядом и устроился за столом. Потянулся к хрустальной бутыли с вишнево-красным вином.

– Так в чем дело? – переспросил я Нурлана. – Зачем проверять устойчивость моей психики… да еще с помощью отработавшей свое книги?

– Сергей, завтра ты покидаешь Землю.

– Ну и что?

– Раймонд Маккорд, из службы безопасности…

– Я помню.

– Он сказал, что ты будешь занят в операции «Игла». Это что-то из набора операций против фангов. У меня с фангами свои счеты. Мой сын был пилотом на «Колхиде».

Нурлан замолчал, словно слово «Колхида» должно было все объяснить.

– И что с ним случилось?

Нурлан принужденно улыбнулся:

– Это первый из кораблей, который отбили у фангов. Именно тогда мы поняли, с кем имеем дело. Живых на нем не осталось.

– Извини. Но тебя обманули. Я не собираюсь участвовать ни в каких операциях Сеятелей.

– Кто знает. Но если бы ты поддался «Книге Гор», то я первый посоветовал бы не лезть в дела с фангами. Там требуется психоустойчивость не ниже четырех доров. «Книга Гор» подавляет людей с силой пять единиц.

Мы помолчали.

– Мне очень жаль, Нурлан. У тебя был только один ребенок? – Вопрос вышел предельно бестактным, но смягчить его не удалось.

– Да, Сергей. Ты не в курсе наших проблем, очевидно… Большинство людей моего поколения не могут похвастаться ни одним собственным ребенком. Был всплеск генетических аномалий… единственным выходом оставался подбор доноров, искусственное оплодотворение. Сейчас это почти позади – но последствия налицо до сих пор. Нации практически исчезли, генотипы приходилось подбирать от людей разных рас. Мой отец – казах, мать – еврейка. А я, как видишь, черный. Я приемный ребенок, для них это было единственным выходом.

– Прости, – тихо сказал я. – Откуда мне знать… Я удивился, что все расы так ассимилировались… но думал, что это произошло нормальным путем.

– Ничего, Сергей. Не оправдывайся. Зато сейчас с генными нарушениями почти справились. У меня есть внуки, им мои проблемы не грозят.

Я повернулся к Лансу. Спросил:

– Кто ты у Сеятелей?

– Боевик, коммандос. – Ланс виновато развел руками. – Понимаешь, Сеятели объявили набор сотрудников из хроно-колоний. Я был тогда на Таре, сделал ложные документы и…

– Не думаю, что они им поверили. Ланс, у тебя есть оперативная связь с руководством?

Он кивнул. Конечно, в двадцать втором веке человек его специальности не мог обойтись без микропередатчика. Из кармана куртки Ланс достал плоскую пластиковую кругляшку. Спросил:

– С кем необходимо связаться?

– Раймонд Маккорд.

Ланс нервно потер ладонью скулу. Нахмурился. Потом положил свой аппаратик на стол и прижал к нему большой палец. Над столом возникло маленькое, но четкое изображение: смуглый, азиатского типа мужчина в черно-белой форме.

– Экстренный вызов, – коротко бросил Ланс. – Командора Раймонда Маккорда.

Дежурный глянул куда-то в сторону. И покачал головой:

– Вне вашего ранга, лейтенант Ланс. Могу соединить с помощником консультанта…

Я наклонился над столом, надеясь, что попадаю в поле зрения дежурного. И тихо сказал:

– Не напрашивайся на неприятности, парень, соединяй. Проверь по своим компьютерам такое имя – Сергей, принц планеты Тар. Если не найдешь, соединяйся с Раймондом сам. И скажи ему, что я хочу поговорить об операции «Игла».

Это его проняло. Он опять уставился в сторону – видимо, там стоял информационный терминал. И стал предельно вежлив.

– Ваше имя в списке разрешенных, принц. Соединяю.

Прошло не меньше минуты. Появилась Терри с подносом, заставленным какими-то салатами. Увидела включенный передатчик и молча присела за стол.

– Приветствую вас на Земле, Сергей.

Я молча смотрел на руководителя службы безопасности Сеятелей. Пожилой европеец с очень приятными, мягкими чертами лица. С приклеенной бородкой из него получился бы великолепный Дед Мороз для детского утренника.

– Раймонд Маккорд? – поинтересовался я на всякий случай.

– Да.

– Объясните, на кой черт я вам сдался?

Раймонд очень удивленно развел руками. Сказал с легким укором:

– Сергей, вы поступали неправильно, изолируясь от Земли. Мы – ваши потомки. Этот мир признателен вам…

– Насколько я понял нормы вашей морали, – я постарался выделить слово «вашей», – жить вдали от Земли мое право.

– Конечно, конечно… Сергей, я надеюсь побеседовать с вами наедине. Поверьте, никто не препятствует вашим желаниям. У нас есть предложение о сотрудничестве – но вы можете его отвергнуть. Принцесса Терри любезно согласилась помочь нам, мы признательны ей.

– Я отвергну любое ваше предложение, – сообщил я. – Но для беседы прибуду. Вместе с женой, разумеется. Еще надо разобраться, во что вы ее втянули и какими методами. Встретимся завтра.

Ланс оборвал связь мгновенно, повинуясь моему жесту. Я усмехнулся:

– Слушай, похоже, ты все еще считаешь меня капитаном.

Ланс кивнул:

– Контракт с Сеятелями я могу разорвать за сорок восемь часов. А вы – мой принц… император.

9. Инь и ян

Закончив наполнять стол блюдами и вазочками, Терри присела рядом. Я тихо спросил:

– Что за сотрудничество ты обещала Сеятелям?

– Обмен посольствами. Возможно, заключение договора о взаимопомощи, торгового союза. Ничего более. Регент и сам обязан был это сделать…

Дипломатические отношения – это неплохо. А вот о военных договорах, как бы они ни назывались, с Терри еще придется поспорить. Я не верю Сеятелям. Они не мои потомки – они лишь дети моего времени. Того самого времени, где под успокаивающий говорок с трибун звучали выстрелы на улицах городов. Где насиловали женщин и расстреливали детей, где экспансивные южные летчики топили пассажирские корабли с беженцами, а вежливые, корректные северяне превращали в бесправных рабов половину населения своей страны. Он протянул щупальца в будущее, мой двадцатый век, и если тогда огромной державой правили болтуны, взяточники и пьяницы, то ничуть не лучше нынешнее правительство Земли. Не то, надгосударственное, под нейтральным названием Ассамблея, а истинное, имеющее силу и власть, – проект «Сеятели». «Коммунизм победил», – пошутил я недавно. Нет, победил не коммунизм, а весь двадцатый век – жестокий и кровавый, спрятавший под маской цивилизованности тысячелетний звериный оскал. Генетические аномалии вынудили перемешаться расы и народы, спасли Землю от национальных войн. Но мир на спокойной и развитой Земле – только украшение на военном мундире целой галактики. Тысячи планет живут в воинственном средневековье – лишь для того, чтобы стать союзниками в великой войне с кровожадными фангами. А настолько ли они враждебны, фанги? Врага так просто придумать, вылепить собственными руками из мягкой глины непонятного…

– А вот и мои друзья, – весело сказал Кислицын. – Проходите.

Я встал из-за стола. Друзья Нурлана были порядком старше его. Пожалуй, и в мое время им уступили бы места в переполненном автобусе. Оба светлокожие, с европейским типом лица, один темноволосый – ни единой седой пряди, другой со светлыми, но явно от природы, волосами. Этакие предельно опрятные старички в серых костюмах, даже мне кажущихся старомодными.

– Михаил, – представился один.

– Игорь, – с любопытством разглядывая меня, сказал второй.

– Сергей. – Я протянул им руку.

Мы обменялись символическими рукопожатиями. Ладони оказались неожиданно крепкими, а ведь им наверняка за сотню…

Михаил подошел к Терри, церемонно взял ее ладонь, коснулся губами.

– Счастлив познакомиться с принцессой планеты Тар.

Терри улыбнулась и кивнула. Вслед за Михаилом к ней подошел Игорь, слегка поклонился и тоже поцеловал руку. Вежливо пояснил:

– Это древний земной обычай приветствия особ королевской крови.

– Я догадалась. – Терри опять улыбнулась. Гости Нурлана явно привели ее в хорошее настроение.

– У нас есть маленькие подарки для вас, – сказал Игорь. – Мы не знали, что будет еще и ваш друг, простите…

– Ничего, – доброжелательно отозвался Ланс. Я не особа королевской крови.

Пока они знакомились с Лансом, я взглянул на Нурлана. Поймал его озабоченный взгляд и успокаивающе улыбнулся. Все нормально.

Игорь достал из кармана пиджака две плоские шкатулки. Молча протянул их нам с Терри.

– Какая прелесть! – воскликнула Терри.

В шкатулках были кольца черненого серебра. Довольно большие, причудливой формы – нераспустившийся розовый бутон на длинном, скрученном в кольцо стебле.

– Это самый ценный металл Земли – серебро, – просто сказал Игорь. – Его считают металлом, которого боится зло. Мы немного знаем о вашей истории, о кольцах, помогавших преодолеть расстояние…

– Надеюсь, эти кольца не столь затейливые? – поинтересовался я.

Игорь покачал головой:

– Здесь нет никакой электронной начинки. Просто кольца ручной работы. Я был когда-то дизайнером-ювелиром. Теперь уже не работаю… разве что по таким случаям.

– Извини. Спасибо. – Я надел кольцо на указательный палец. Несмотря на всю изысканность формы, оно не смотрелось чужеродным даже на мужской руке. Действительно великолепная работа.

Игорь тем временем повернулся к Лансу. Спросил:

– Вы из Сеятелей? Оперативник?

Ланс молча кивнул.

– Тогда разрешите сделать подарок и вам. Это, конечно, менее оригинальная вещь… но отвечающая вашей деятельности.

Игорь коснулся рубашки на груди, и в ткани раскрылся потайной карманчик. Он достал из него тонкую цепочку – тоже серебряную. А на ней… Я невольно сморщился. На цепочке, то ли приваренный, то ли приклеенный к свинцовой пульке, раскачивался автоматный патрон. Вполне знакомый патрон от АКМ. Сколько таких патронов я израсходовал две сотни лет назад? Горячие гильзы, запах пороха, дрожь автомата в руках. И точно такие же пули летели в меня… Умерли те, в кого я промахнулся, рассыпались в пыль станки, отливавшие пули. А этот патрон выжил… Игорь не заметил моей реакции. Он оживленно объяснял заинтересованному Лансу, что такое патрон, пороховое оружие и автомат Калашникова. Этот патрон Игорь таскал в детстве на шее, как амулет. И все ему завидовали. Придурки…

– Не обижайтесь на моего друга, – шепнул мне Михаил. – Он не подумал, какие ассоциации вызовет у вас его игрушка.

Я подозрительно посмотрел на него. Спросил напрямик:

– Вы что, сенс?

– Нет… просто хорошо чувствую чужие настроения. У меня тоже есть подарок для вас с Терри.

Два футляра из черного стекла с золотистыми коронами-вензелями на крышке. И хрустальные флаконы с лимонно-желтой жидкостью внутри.

– Духи и одеколон, – догадался я. – Тоже индивидуальное производство?

– Конечно. Я был дизайнером по запахам. Запускал массовые серии – «Честь», «Алое на голубом», «Фея полуночи»… Впрочем, вам они незнакомы. А это из старых запасов… то, что в серию не пошло. У них даже нет названия, условным было «Инь и ян».

Я потянулся к флакону, но Михаил остановил мою руку:

– Попробуйте запах вдвоем с принцессой. Так будет лучше. Это подарок для людей, которые любят друг друга, очень индивидуальный подарок. Он не пошел в серию именно из-за этого… Да вы поймете.

Почему-то я не стал больше расспрашивать. Михаил не внушал опасений. Наоборот, что-то в нем было притягательное, близкое.

Может, затаенная где-то глубоко-глубоко боль?

Как мне говорил Вик: «Не хочу терять тайну». Пусть и для меня этот пожилой дизайнер по запахам останется тайной.

– Прошу к столу, – бодро сказала Терри. – Уважаемый Нурлан уступил мне на сегодняшний вечер права хозяйки… Все приготовлено по моим рецептам – считайте это ответным подарком.

Ланс забрал у нее нож и принялся разрезать исполинских размеров пиццу. Я налил себе и Терри вина, Нурлан на противоположной стороне стола обслуживал своих друзей. Дул легкий ветерок. Пахло степью. Иллюзия, как в «кабинете» Маэстро Стаса. Зато вино настоящее. Я сделал большой глоток, терпкая сладость слегка обожгла горло.

– За встречу, – сказал, поднимаясь, Нурлан. – Встречу времен и планет, людей и дорог.

Мы сдвинули бокалы.

– Вы не расскажете немного о себе? – спросил меня Игорь. – О полете «Терры»?

Так и думал, что к этому придем…

– Расскажите то, что вам приятно, – неожиданно сказал Михаил. – Я знаю, там было очень много боли. Все смешалось: друзья и враги, Сеятели и хроноколонисты. И все же и в печали есть радость, и в тревоге – память. Говорят, вы были другом клэнийца… встречались с Даниилом Назаровым…

Я невольно улыбнулся:

– Был… и встречался. Или наоборот. Алер-Ил с планеты Клэн и Данька – мои друзья. Хоть их уже и нет. Я расскажу.

…В голове слегка шумело. Я валялся на кровати, превратившейся из агрегата для сна в самую обыкновенную мебель, поджидая Терри. В ванной слышался плеск воды. Закрыв глаза, я вспоминал вечер. Все было здорово. Начиная с друзей Нурлана и кончая приготовленными Терри блюдами.

Я засыпал. Слишком много информации за один день. Слишком много встреч и воспоминаний.

Полет «Терры». Торговля и стычки с пиратами, поиски Земли… Старый мошенник Редрак… Данька, подброшенный к моему звездолету… Клэн с планеты Клэн. Белый Рейдер. Храмы, Маэстро Стас…

Сон. Все это – лишь сон. Было ли со мной такое? Синее пламя на плоскостных мечах, битва парящих над Схедмоном кораблей. Храм, подчиняющийся моим приказам, ментальный поединок с его создателем. Мы с Данькой, устроившие пикник под разноцветными лунами Рейсвэя…

– Ты уже спишь.

– Сплю, – согласился я.

Мы шли по пустыне. Мелкий песок затягивал ноги, как болото. Белое солнце неподвижно висело в зените. Я посмотрел на своего спутника. Эрнадо… или Ланс… или Редрак… или Клэн.

Сон казался явью, как любой порядочный сон. Это после пробуждения растает ощущение песка под ногами и солнца над головой. Возможно, останется жажда. Я чуть-чуть перепил.

– Куда мы идем?

– Вперед, – равнодушно ответил спутник. – К цели. Самый простой путь всегда самый верный, ты же знаешь.

– Это трудный путь, – упрямо возразил я.

– Трудный, но простой. Ты думаешь, легкий, но сложный – лучше?

– Не запутывай меня.

– Зачем? Мы всегда любили ясность.

– Как это – мы?

Идущий рядом засмеялся:

– Ну, скажем, твои совесть и честь.

– И ум.

– Не остри. Лучше слушай и запоминай – ты отвлекаешься. Сходишь с пути. Тебе не место на Земле.

– А где же мне место? На Сомате? На Таре? В рядах Сеятелей?

– Везде. Дорог много, не останавливайся.

Мой спутник вдруг обернулся:

– Я ухожу.

Он растаял в прозрачном воздухе. Остались лишь желтая пустыня и белое солнце в бесцветном небе.

– Сергей… Сережка…

Я открыл глаза. Надо мной склонилась Терри, закутавшаяся в мягкий сиреневый халат. Она ласково погладила меня по лицу:

– Тебе снились кошмары? Ты стонал.

Я кивнул и поднялся. Странно – опьянение совершенно прошло. Хотелось пить.

– Сейчас.

В ванной комнате, по-прежнему работающей в иллюзорном режиме, я сунул голову под миниатюрный водопадик. Жадно напился тепловатой воды, отряхнулся. Подул теплый ветер, подсушивая волосы.

– Спасибо, – вяло поблагодарил я.

Снимая по пути рубашку, я вернулся в спальню. Терри сидела на кровати, листая «Книгу Гор».

– Выбрось эту гадость, – посоветовал я. – Это набор текстов, действующих на подсознание.

– Ну и что? Я думаю, что выдержу. Зато можно разобраться в самой себе. Я возьму эту книжку на Тар.

– Как хочешь. – Я присел рядом.

– Хороший был вечер, правда? – Терри открыла футляр из черного стекла, достала флакон с духами. – И подарки чудесные.

С легкой тревогой я смотрел, как она открыла прозрачный флакон, привычным жестом коснулась волос, лба.

– Приятный запах… А что за символы на флаконах?

– Инь и ян. Инь – это древний знак женщины, женской силы. – Я нагнулся к Терри, вдохнул аромат духов. Густой, насыщенный, но не тяжелый. Что-то от мускуса, что-то от едва распустившихся розовых бутонов. Приятный, не более того. Ничего особенного. Я потянулся за своим флаконом, свинтил тугой колпачок. Ян – мужской символ. Легкий, едва уловимый аромат цитрусовых, нотки меда и…

Мир вокруг поплыл. Словно по стенам плеснули густым туманом. Свет мерк. Все исчезало, рябило, удалялось в бесконечность. Лишь Терри оставалась рядом.

– Терри…

– Сергей…

Мы потянулись друг к другу. Сквозь пустоту, сквозь прозрачный туман. Ее ладони касались лица, гладили меня нежными, робкими движениями. И ничего не оставалось, кроме этих ладоней, теплых, почти горячих; кроме голубых, распахнувшихся глаз; кроме обнаженного тела под сброшенным халатом.

– Сергей…

Я скинул остатки одежды торопливым рывком утопающего, рывком скованного раба, рвущего ненавистные цепи. И не осталось преград между нашими телами, и не осталось самих тел – ничего, кроме неудержимой силы, сливающей нас воедино. Инь и ян, ян и инь…

Уже не было слов и необходимости в словах. Мы читали друг друга, словно раскрытые книги.

«Это наркотик, Сергей?»

«Нет. Это свобода. Это таран, ломающий стены. Инь и ян. Две силы».

«Разве стены были?»

«Не знаю… теперь не знаю».

«Мы читаем мысли?»

«Не знаю».

«Это навсегда?»

«Не знаю».

Я брал ее, как тысячи раз до этого. Как в самый первый раз, как мог бы брать в последний день перед вечной разлукой. Как свою первую женщину, как всех женщин, которых любил до нее. Как всех, кого никогда не полюблю и кем никогда не овладею, – потому что никто не был мне нужен и не существовало никого, кроме нас.

«Я люблю тебя, Терри».

«Я знаю. Я люблю тебя, Сергей».

«Я знаю».

Смешно было назвать это сексом – словно динозавра ящерицей. Глупо называть любовью – как объяснять слепому цвет неба на восходе. Но слова стали не нужны.

«Скажи, почему ты полюбил меня?»

«Скажи, почему ты полюбила меня?»

«Ты была светом во тьме. Ты обещала любить… не требуя любви. Ты не испугалась моего мира, который пугал меня самого. А еще… я любил тебя всегда. Всегда… Я знал, что ты будешь. Именно такая».

«Ты был тем, кто не забыл меня. Ты заставил себя поверить – зная, что мои слова лишь игра. Ты не испугался моего мира – который был смертью. Ты смог уйти, когда это было нужно. Ты смог отстоять свой мир. Ты смог позвать, когда я ждала. Но я еще не любила тебя…»

«Я знаю».

«Теперь знаешь. Вначале был мой долг перед тобой. Потом – стыд за родителей. Потом – страх перед предком Сеятелей».

«Ты боялась?»

«Да. Ожившие боги – это страшно. Но это прошло – когда я увидела твой мир ближе».

«Когда ты полюбила меня?»

«Когда ты отказался от власти над Таром – я поняла, что это для тебя, лишь увидев земную жизнь. Когда ты сказал, что мы найдем себе новый мир. Когда помог увидеть красоту мертвой планеты. Когда был для меня всем – мужем и другом, рабом и господином. Когда я поверила в твою любовь к Терри – а не принцессе планеты Тар».

Мы лежали обнявшись, и мир вокруг обретал ясность. И шепот мыслей затихал, но в нем уже не было надобности, как и в словах. Лишь руки Терри продолжали гладить меня – нежно, благодарно, встречая ответную ласку моих рук.

Было тихо, так тихо, как не могло быть на Земле двадцатого века. Тише, чем в нашем доме на Сомате, тише, чем во дворце императора Тара.

– Сережка, – прошептала Терри. – Этот набор… инь и ян, он подействовал бы на любого? На какую угодно пару?

– На тех, кто любит друг друга, – так же негромко ответил я. – Он не приворотное зелье… этим и страшен. Мы могли понять, что не любим друг друга.

– Мы любим. – Терри уткнулась мне в плечо. Прошла минута, прежде чем я понял – она спит. Подарок Михаила вымотал нас до предела. Я осторожно поправил одеяло, потом глянул на экран. Три часа ночи.

Странно – я понял то, что было раньше лишь словами. Я действительно любил Терри всегда.

Еще до нашей встречи в ночном парке Алма-Аты.

Прежде, чем я понял слово «любовь».

Всегда.

Я ждал и любил ее всегда.

Часть вторая

Фанги

1. Орбитальная крепость

– Наверное, надо было попрощаться, – озабоченно сказала Терри, когда наш флаер набрал высоту. – Такой обаятельный человек!

– Он бывший роддер. Их мораль поощряла уходы без предупреждения, – сонно пробормотал я, наблюдая за Лансом, который вел флаер явно куда-то к горам… Хотел же встать пораньше и поговорить с ним – не вышло. Заснуть удалось лишь под утро.

– Ланс, куда мы летим?

– Мне сообщили точку в горах, где приземлится катер. На этой посудине, – Ланс стукнул кулаком по прозрачной стенке кабины, – за пределы атмосферы не выбраться.

– А разве катер не мог приземлиться в городе?

– Мог.

Я посмотрел на Терри, склонившуюся к моему плечу. Потом вздохнул и сказал Лансу:

– Паршивая у тебя контора, старик. Подленькая. Не догадываешься, куда мы летим?

– Куда?

– На место посадки Белого Рейдера. Туда, где находилась кварковая бомба. Где мы спасали Землю.

Ланс обернулся, потом глянул на приборы, на экран, где светилась зеленая ниточка курса. И выругался.

– Ого. Делаешь успехи. Но не при Терри, Ланс.

– Сошлю… в дальний гарнизон… – не открывая глаз, пообещала Терри. И дернулась: – Так мы летим туда?

– Психологическое давление. Это в духе Сеятелей.

Ланс виновато спросил:

– Принц, мне связаться… с ними? Потребовать другой точки для взлета?

– Нет. Нас не должны вывести из равновесия.

– Хорошо. Я не сообразил, в чем дело, принц. Клянусь. Просто не хочу возвращаться туда, где погиб наш Данька.

– Он же выжил? – Глаза Терри удивленно распахнулись.

– Наш юнга погиб, Терри, – сказал я. – Его собрали заново… но он почти ничего не помнил о своих приключениях.

– Да, ты рассказывал.

Я промолчал. Для Терри Данька был просто случайным эпизодом в одиссее звездолета «Терра». Для нас с Лансом мальчишка был членом экипажа, другом, дравшимся рядом с нами, – и убитым на наших глазах. Увы, воскрешение удавалось лишь Христу, да и то с папиной помощью. Я почти с удовольствием повторил про себя кощунственную фразу. Не верю в богов. Дрянными богами оказались Сеятели… а других придумывать не стоит.

– Вон катер, – тихо сказал Ланс. – Попросим его взлететь сразу же.

Внизу, на свежей горной траве, белел корпус маленького орбитального катера. Рядом стоял пилот и… я с трудом поверил своим глазам – курил! Ни черта себе! Табак еще в ходу.

Передо мной вдруг прокрутилась вся последовательность будущих событий. Я выклянчиваю у пилота сигарету… сигару… папиросу… Мы стоим у катера, травимся никотином, ведя вежливый разговор, глядя с гор на далекие сады Алма-Аты. И пилот мимоходом вставляет в разговор полубессмысленные фразы-ловушки, перенастраивающие мою психику на нужный Сеятелям лад. А в сигарете, кроме табака, еще какая-нибудь дрянь…

Не дождетесь. Я ехидно ухмыльнулся. Слава Богу, вот уже пять лет как не курю.

– Знаешь, Ланс, – почти весело сказал я, – наверняка старт отложится минут на пятнадцать. Нам придется походить вокруг катера, посидеть на травке…

– Вряд ли, – с сомнением сказал Ланс.

Конечно же, прав оказался я.

Станция проекта «Сеятели» располагалась на стационарной орбите. Для современного катера с гравикомпенсаторами и аннигиляционными двигателями путь в двадцать пять тысяч восемьсот километров занимает от силы пятнадцать минут.

Нас везли к станции почти час. Вначале катер начал медленный, чудовищно энергоемкий разгон над поверхностью Земли. Мы прошли над Египтом – треугольные тени пирамид лежали на желтом песке, как и тысячи лет назад. Потом пилот сообщил, что мы проходим над экватором, а я осведомился, не запланирована ли экскурсия над Антарктидой.

Через полминуты – видимо, пилот переговорил с начальством – показуха кончилась, и катер пошел к станции. Но и это оказалось не слишком быстрым делом.

Станцию «Сеятели» окружало не меньше трех поясов безопасности. Название вполне условное: по сути, каждый «пояс» был сферой из множества автономных и взаимодействующих между собой боевых станций. Некоторые, как любезно сообщил пилот, не превышали размерами теннисного мяча. Другие достигали сотни метров. И вся эта армада запрашивала у нашего катера коды, пароли, разрешения на вход в очередную зону безопасности, досматривала содержимое катера.

Больше всего меня потряс тускло-серый шарик, похожий на первый земной спутник с ободранными антеннами. Он вплыл в наш катер через обшивку, при этом слегка затуманившись и потеряв контрастность, затем снова стал четким, материальным. Шарик медленно проплыл по пассажирскому отсеку катера, заглянул в грузовой – дверь перед ним раскрылась судорожным рывком – и скрылся в кабине пилота. Как сказал мне Ланс, досмотровый зонд использовал для проникновения сквозь броню «темпоральное прерывание». Он прошел сквозь обшивку катера, нырнув в иную секунду, когда катера в этой точке пространства еще не было.

Кажется, я даже задремал, утомленный демонстрацией могущества проекта «Сеятели». Наверное, это даже не спектакль, рассчитанный на нас с Терри, а стандартные меры безопасности. Но было в них что-то натужно-демонстративное, похожее на военные парады в тоталитарных странах двадцатого века. А я и без того не сомневался в надежности обороны станции. Уж если стереотипные Храмы на планетах хроноколоний были неуязвимы для любого оружия, то чего же ожидать от главной базы храмников…

Сама станция выглядела куда прозаичнее своих защитников. Огромный шар, тускло-серый, подернутый дымкой. Мы плавно приблизились к нему, и по катеру словно прошла волна теплого воздуха. На мгновение, перед тем как катер нырнул в безукоризненно монолитную обшивку – до обыкновенных люков Сеятели не опускались, – я заметил, что шар стал угольно-черным с разноцветными пятнышками света на броне.

– Нас впустили в субъективное время станции, – гордо сообщил Ланс, довольный своей ролью гида. – Иначе мы прошли бы сквозь нее, как сквозь мираж.

Обзорные экраны погасли. Я отстегнул ремни кресла – почему-то на Земле предпочитали этот древний способ страховки пассажиров. Посмотрел на Терри – она улыбнулась, но во взгляде чувствовалось напряжение. Люк катера раскрылся.

Первым вышел Ланс, за ним я. Подал Терри руку – до пола было не больше полуметра, но он оказался неприятно скользким, словно покрытым изморозью. Следом прыгнул Трофей, недовольно мяукнул и выпустил когти, пытаясь вцепиться в металл.

Нас встречали. Четверо, в такой же, как у Ланса, черно-белой форме. С пистолетами в руках – правда, лишь парализующими. Но наверняка откуда-то из стен на нас было нацелено куда более серьезное оружие.

– У кого-то из вас лазерный пистолет, – сухо произнес один из охранников. – Сдать.

Я отцепил от пояса кобуру, бросил ее на пол. Вежливо сообщил:

– Он почти разряжен. Его на четверых не хватило бы… разве что на двоих-троих.

– Сергей, вас ждет командор Раймонд. Принцесса и лейтенант Ланс могут подождать в гостевом зале, – никак не реагируя на мои слова, сказал охранник.

– Нет. Мы идем все вместе, – возразил я. Мне просто хотелось увидеть их реакцию на неподчинение.

– Хорошо, – вмешался другой охранник. – Но животное придется оставить.

Трофей оскалил клыки. На него немедленно повернулись стволы парализаторов. Наклонившись, я потрепал его по спине.

– Все в порядке, Трофей. Подождешь с ними, пока мы вернемся, – ласково сказал я. – Веди себя прилично, никого не убивай. Мы в гостях, понятно?

– Он ограниченно разумен? – с интересом спросил охранник.

– Насчет ограниченности не уверен. Покормите его, он любит жареное мясо. В крайнем случае пойдет и сырое.

– Эд, вместе с животным в гостевую. Остальные в приемную командора Раймонда, – сказал в пространство первый из заговоривших с нами охранников. И нас потащило сквозь ставшие бесплотными стены – так же, как в любом из Храмов.

Честно говоря, при таком контроле над материей охранники с их пистолетами были попросту смешны.

Приемная либо была огромной, либо казалась такой. Пройтись до обитых багровым велюром стен и проверить, существуют ли они на деле, было лень. Да и неизвестно, как отреагирует на это охрана.

Кроме троих, появившихся вместе с нами, в приемной была еще парочка. Ее вооружили на совесть – боевые костюмы с включенными щит-генераторами и лучеметы в руках. Они стояли по обе стороны высокой, обтянутой темной кожей двери, и выправка у них была не хуже, чем у солдат, охранявших когда-то Мавзолей.

Ланс прошептал мне на ухо:

– Знаю одного из этих парней, учились в одном взводе… Кретин редкостный, но реакция у него отменная.

Мы сидели в удобных креслах посреди зала. Командор Раймонд явно не спешил нас принять, и, похоже, охранников это смущало. Они топтались у нас за спиной, негромко переговариваясь. До меня донеслось: «Объявили второй уровень… что-то затевают…»

Я прислушался. И усмехнулся, уловив ответ: «Нашу группу в бой не бросят… разве что фанги оккупируют Плутон. Это дело оперативников. Да и Десантный Корпус на что?..»

Психология рядовых не слишком-то изменилась за два века. Никто не торопился умирать.

Охранник у двери сделал шаг вперед. Смена караула? Нет, он несколько секунд прислушивался к чему-то, предназначенному лишь для него, и торжественно произнес:

– Командор Раймонд Маккорд извиняется за вынужденную задержку. Он предлагает провести короткий разговор с принцем планеты Тар, разговор будет носить личный характер. После этого он ждет в кабинете принцессу Терри и лейтенанта Ланса.

– Иди, – тихо сказала мне Терри. – Это может быть интересно.

Я кивнул и пошел к двери. Охранник открыл ее передо мной, посторонился, но недостаточно быстро. Я скользнул плечом по поверхности щит-поля, меня толкнуло, и равновесие удалось удержать с трудом. Охранник ухмыльнулся. Действительно кретин.

Вторые двери – такие же роскошные, обитые кожей. И волна теплого воздуха – точнее, то, что человеческий организм воспринимал как теплый ветер. Кабинет Раймонда Маккорда изолировался собственным хронополем.

На секунду я замер, оглядываясь. Сталь и стекло. Полированные металлические стены, на которых радужно переливались, угасая, выключенные только что экраны. Почти невидимая мебель – стол и несколько кресел. Над столом медленно вращалось голографическое изображение станции – полупрозрачное, с четко различимыми переборками и цветными линиями коммуникаций.

– Садитесь, Сергей. – Раймонд поднялся из кресла, перехватил мой взгляд на включенный макет станции, потянулся к нему рукой… Потом улыбнулся: – Пусть работает, Сергей. Это секретная схема, но я вам доверяю.

Я поморщился:

– А если меня поймают фанги? И просканируют память? Раймонд, не делайте из меня дурака. Это ложный макет. Для всех посетителей, в надежде, что кто-то из них попадется врагу.

Раймонд вздохнул, махнув рукой над макетом. Тот исчез. Командор уселся в свое кресло, задумчиво посмотрел на меня:

– Мне очень хочется с вами поработать, Сергей.

– Жаль, но это не взаимно.

Наяву командор Раймонд Маккорд выглядел куда моложе. От него так и веяло бодростью, уверенностью, доброжелательством. Маккорд оперся о стол, слегка наклонился ко мне. Ладони были старательно разведены в стороны, поза не напряжена. Неужели он думает, что я не знаю этих психофизиологических штучек? Поза доверия, поза внимания… Пусть думает и дальше. Я скрестил руки на груди, заложил ногу за ногу. Максимальное отрицание, уход в себя, защита…

Маккорд рассмеялся:

– Ладно, Сергей. Я понял. Не будем играть с подсознанием.

– На таком примитивном уровне действительно не стоит.

– Тогда поговорим честно. Что за чушь с нападением на ваш дом?

– Это не чушь, Маккорд. Мой дом разрушен.

– Мы этого не совершали.

– А фанги?

Маккорд посмотрел на прозрачную столешницу, и я увидел, как бегут в ней отсвечивающие зеленым строчки.

– На уровне наших детекторов вы не лжете. Или считаете, что правдивы… Но проникновение фангов на Сомат невозможно, уверяю вас. Существует барьер в гиперпространстве – он выбрасывает в реальный космос любые тела, идущие со стороны фангов.

– Какие стороны в космосе, Маккорд! И если уж на то пошло, почему бы фангам не иметь базы в земной сфере влияния?

Раймонд кивнул. И неожиданно спросил:

– Сергей, вы наверняка оскорблены моим… давлением. И все вопросы сотрудничества отныне бесполезны. Так?

– Нет, – сам удивляясь своим словам, ответил я. – Я не оскорблен. Возможно, это поработали ваши сенсы… но я не имею к вам претензий. Мне кажется, вы сейчас в панике.

– Да. Потому и хватаюсь за отработанные файлы.

Первый жаргонизм двадцать второго века, услышанный мной от Маккорда, был достаточно забавен. И весьма обиден, о чем командор вряд ли подозревал.

– И зачем же вы за меня схватились, Раймонд? Зачем привлекаете первобытного парня к своим операциям?

– Потому что вы – принц планеты Тар. И если у Терри все пройдет удачно – ее император.

– Вам так важен Тар?

– Да. Он расположен в стратегически важном районе… на границе с фангами. На острие иглы, нацеленной в центр их федерации.

– Отсюда и название?

– Да. Операция «Игла». Если Тар при поддержке союзных планет – поддержку мы обеспечим – начнет военные действия, фангам придется воевать на два фронта. Они смогут сдержать натиск хроноколоний, почти наверняка смогут. Но удар земного флота их уничтожит.

– Просто, как в схемах кадета Биглера… – пробормотал я.

– Каких схемах?

Я усмехнулся:

– Да так… Был в двадцатом веке непризнанный полководец… Маккорд, меня не интересуют тактико-стратегические планы Земли. Возможно, вы именно так и намереваетесь поступить, возможно – просто хотите втянуть хроноколонии и фангов во взаимную мясорубку. Сами же отсидитесь в сторонке, за барьером гиперпространства… Не знал о его существовании.

– Немногие о нем знают и на Земле. Фанги знают – две их эскадры были выброшены месяц назад из прыжка к Земле. Думаю, капитаны кораблей удивились… успели удивиться.

– И что же с ними стало?

– Зона, куда барьер выбрасывает корабли, патрулируется нашей эскадрой. И вдобавок усеяна автоматическими боевыми станциями. Ни один из вражеских кораблей не ушел.

– Ясно. Маккорд, говоря со мной, вы должны учитывать одно обстоятельство: я ничего не знаю об истории конфликта Земля – Фанг. И не уверен, что в нем Земля занимает правую сторону.

Похоже, мне удалось его удивить. Маккорд даже всплеснул руками – полувозмущенно-полурастерянно:

– Сергей, Земля – ваша родина!..

– Когда-то моей родиной была страна СССР. И я повоевал за нее. С меня хватит слепого патриотизма.

– Но вы можете узнать всю историю конфликта. Вы могли узнать ее еще на Сомате, у вас там есть станция гиперсвязи.

– Была. Вы уничтожили мой дом.

– Опять? Когда принцесса Терри согласилась лететь на Землю, мы оставили в доме охрану, а на орбите Сомата – патрульный корабль. Он ежечасно подает сигналы благополучия. Хотите связаться с ним?

– Когда я пришел к своему дому, он был разрушен. – Я начал медленно свирепеть. – Охранные роботы открыли по мне огонь. В доме не было ничего, кроме следов разгрома.

– Наши роботы не могут стрелять по людям! Даже в ответ, Сергей! Вы уверены в своих словах?

– Если бы не щит-генератор, я превратился бы в горстку пепла. В этом я уверен.

– Сергей, это ошибка… – Раймонд провел ладонью по столу, нажимая невидимые сенсоры. – Сейчас я выйду на связь с патрульным кораблем… И уж если бы роботы стреляли по вам, никакой щит-генератор им бы не помешал. У вас ведь была стандартная модель – с того корабля, что вы позаимствовали в Храме?

– Да.

– Это игрушка по сравнению с огневой мощью боевых роботов… А вот и ответ корабля. Я включаю связь.

Я услышал тонкий прерывистый писк. Затем, после паузы, бесцветный голос:

– Патрульный корабль «Сомат-1». Внеплановая связь. Докладываю: проникновения вражеских кораблей в пределы охраняемой зоны не обнаружено. Объект на планете на связь не выходит. Защитные роботы на планете функционируют нормально. Жду распоряжений.

– Отключите связь, – попросил я. И ехидно посоветовал: – Командор, слетайте на Сомат и гляньте, что там произошло. Пошлите кого-нибудь из своих… оперативников. Но не надейтесь, что на орбите по-прежнему ваш «Сомат-1».

– Через полчаса мы будем иметь всю информацию, – ответил Раймонд. – Если ваши слова подтвердятся… Подождем.

Я кивнул.

– Еще одна просьба, Сергей. Если на Сомате произошло столкновение с фангами, то я не исключаю их проникновения на Землю. Нам нужно знать детали происшедшего.

– Что вспомню – расскажу.

– Речь не об этом. Я прошу согласия на сканирование памяти.

Я напрягся. Тихо спросил:

– А если я отвечу отказом? Поволочете силой?

– Нет. Отношения с Таром для нас важнее. – Маккорд отвернулся и негромко добавил: – Во всяком случае, так считают на данный момент. Никто не потащит вас на сканирование силой. Обещаю. Я могу лишь просить вас о помощи.

– Это опасно? Сканирование?

– Нет. Я сам проходил его десяток раз, еще когда был оперативником. И ваш друг Ланс, насколько мне известно, тоже.

Несколько секунд я молчал. Потом поинтересовался:

– А если я откажусь от всего? От сканирования, от операции «Игла», от любого сотрудничества? Что это изменит?

– Тактику будущей войны.

– По-вашему, она неизбежна? Насколько я знаю, «холодная война» не обязательно переходит в «горячую».

– Сергей, два дня назад фанги захватили в космосе пассажирский лайнер с детьми. Для нас это значит многое. В прошлом веке Земля перенесла генетический штиль – несколько десятилетий взаимной несовместимости людей. Лишь несколько процентов детей тогда рождались обычным путем, остальные выращивались искусственно. Это наложило отпечаток на всех нас… очень сильный отпечаток. Был своеобразный культ детства, культ семьи. Сейчас генотипы выправлены, но психология людей не изменилась. Гибели детей фангам не простят. Если мы объявим о случившемся – война начнется немедленно…

Маккорд забарабанил пальцами по столу. И продолжил, резко повышая тон:

– Поэтому сейчас мы изолировали родителей пропавших детей. Мы поместили в карантин всех, знающих об исчезновении лайнера, но не способных хранить тайну. Но это временная мера – лишь для того, чтобы оттянуть начало войны. У нас есть две-три недели, и то если не взбунтуются мои собственные оперативники. Затем прольется кровь – и красная, и желтая…

– У фангов желтая кровь?

– Да. Янтарно-желтая.

Я молчал. Плевать мне на разноцветную кровь. И лайнер с детьми, и психология двадцать второго века – не моя забота. Планета Сомат… или, если угодно, Тар может объявить нейтралитет. Сражайтесь…

– Вы уверены, что дети погибли, Раймонд?

Он бросил на меня недоуменный взгляд:

– Вы действительно ничего не знаете о фангах. Хотите получить всю информацию? Я даже настаиваю на этом. Просмотрите ленты, выслушайте рассказы очевидцев, а потом решайте, на чьей вы стороне.

– Хорошо, – словно против воли ответил я. Именно так попадаешь в ложные ситуации – решив узнать всю правду.

– Я рад, что вы не прячетесь от реальности… – Маккорд слабо улыбнулся. – Вас проводят в информационный зал. Вместе с Терри и Лансом, если хотите. Думаю, им тоже будет интересно.

Пожав плечами, я поднялся из кресла.

– Через час буду снова ждать вас, Сергей. Думаю, к этому моменту выяснится и ситуация на Сомате.

2. История сношений с фангами

Охрана вышла, и мы остались втроем в небольшом зале с десятком мягких кресел и огромным, тускло мерцающим на стене экраном. Потолочные плафоны медленно угасли, экран потемнел. На мгновение появились слова «абсолютный допуск» на нескольких языках. Затем осталось лишь матовое свечение – словно в окне, задернутом белой шторой.

– Прошу запрос. Требуемая информация? – Вкрадчивый голос прозвучал из глубины сознания.

– Фанги, – коротко ответил я.

– Уточните. Анатомия, физиология, психология, культура…

– Меня интересует история сношений человека с фангами, – угрюмо сказал я. Сколько правды нам придется услышать – и сколько лжи? Существа, занявшие в человеческом сознании место дьявола, не могут быть оценены объективно… Человеком, во всяком случае.

На экране появилось изображение. Отличное объемное изображение звездолета явно земной постройки: цилиндр с вынесенными на двух ажурных консолях конусами гипердвигателей. Современный корабль… Что ж, если считать по субъективному времени Земли, люди встретили фангов три года назад.

Изображение медленно развернулось – и я увидел, что в одном из гипердвигателей зияет рваная пробоина. Хорошее начало – мирный земной корабль, атакованный воинственной цивилизацией.

– Вы видите грузовой лихтер «Тулуза». В две тысячи сто тридцать втором году начал эксплуатироваться на трассах Земля – Сириус, Земля – Фомальгаут. Во время второго рейса из-за дефекта гипергенератора произошел перегрев дефрактора, повлекший его разрушение. Лихтер лишился управления и был отброшен за пределы нашей галактики. При выходе в реальное пространство координаты «Тулузы» были определены как район скопления галактик в созвездии Пегаса. Расстояние до Земли – шестьдесят пять мегапарсеков. Ремонт лихтера силами экипажа оказался невозможен…

Еще несколько кадров – крошечные фигурки в скафандрах, облепившие искореженный гипердвигатель. Снимали с расстояния в несколько километров, и над лихтером мерцала закрученная спиралью галактика. Наша галактика. Я видел этот снимок и раньше, вот только изображение корабля при этом отсутствовало.

– К исходу шестых суток с момента катастрофы локаторы корабля обнаружили движущийся в гиперпространстве объект. Это был корабль цивилизации Фанг, находящийся в научном рейсе, – именно такую информацию он транслировал на борт лихтера, выйдя в реальный космос. Расшифровка языка фангов была произведена через двое суток, все это время чужой корабль находился на расстоянии нескольких тысяч километров от «Тулузы». Нежелание приближаться фанги объяснили возможностью истолкования этого как акта агрессии.

Я хмыкнул. Фанги умели быть – или казаться – благородными.

– Все время с момента обнаружения корабля фангов лихтер находился в боевой готовности. Реакторы были подготовлены к взрыву. Никаких просьб о помощи капитан «Тулузы» не передавал. Однако после установления двусторонней связи фанги предложили земному кораблю помощь материалами и энергией для восстановления двигателя. Экипаж лихтера отказался от прямого контакта, опасаясь, что на борт будут доставлены устройства слежения. Тогда корабль фангов передал навигаторам лихтера полное математическое обоснование полета на одном гипердвигателе, позволяющее совершить гиперпрыжок в любую точку Вселенной. Проверка расчетов силами экипажа показала их реальность. После этого корабль фангов сообщил координаты звезды Фанг и ближайших колоний, разогнался и ушел в гиперпространство. Через двенадцать часов экипаж «Тулузы» на общем собрании принял решение возвращаться на Землю, используя переданную фангами информацию. Гиперпрыжок прошел благополучно. Лихтер вышел из гиперпространства в окрестностях Солнечной системы и сообщил на Землю о случившемся. Экипаж поместили в карантин, а лихтер был уничтожен…

Тишина. История первого контакта с фангами кончилась.

– И после этого Земля воюет с фангами? – Я посмотрел на Ланса. – Ничего более благородного… честного… неосторожного фанги совершить не могли! Передать координаты своей звезды чужому кораблю! Позволить ему вернуться!

– Расскажите о втором и третьем контактах. – Ланс странно усмехнулся. – Капитан, сейчас вы все поймете. Нельзя подходить к фангам с земными, человеческими мерками. Они не люди… Послушайте.

На экране появилась тускло-серая конусовидная громада. Линкор галактического класса, один из самых мощных кораблей Земли.

– Линкор «Миссури». Отправлен в полет к звезде Фанг по указанным координатам спустя два месяца после возвращения «Тулузы». Находился в окрестностях звезды шестнадцать дней. От приглашения высадиться на одну из двух обитаемых планет системы отказался, следуя инструкциям Земли. Производилось непрерывное общение с представителями цивилизации Фанг. Основные запросы фангов – ландшафты Земли и человеческие расы, культура Земли. Технологическим уровнем земной цивилизации практически не интересовались, однако о своей технике сообщали любые данные. Предоставили множество образцов приборов и машин, в том числе и объекты «двойного назначения». Оружия в специализированном виде, по их утверждениям, не имели. Подробно описали свою культуру: музыку, архитектуру, хроникально-беллетризированные истории – аналог земной литературы. Отказались объяснить моральные нормы и общественные взаимоотношения, назвав вопросы «некрасивыми». Заявили, что постигнуть законы жизни народа возможно, лишь живя с ним, а не «задавая вопросы, не имеющие ответов». Координатами Земли не интересовались, однако сказали, что Земля – красивая планета и они мечтают посетить ее. На предложение наладить торговые, дипломатические и прочие отношения, а также заключить военный союз ответили согласием. Сообщили, что не видят в данный момент никаких причин для конфронтации с Землей, согласны на совместные научные проекты. Войны и убийства, по их словам, – давний этап в жизни фангов, признанный «неправильным»…

Комментатор говорил, а на экране мелькали яркие, красочные картины: корабли фангов – шары и цилиндры сочных расцветок – алые, синие, оранжевые, зеленые; дома фангов – тонкие высокие башни, покрытые не то узорами, не то письменами; виды планеты Фанг – равнины, заросшие розовой травой, горы, неотличимые от земных, реки с водой бирюзового оттенка, темно-синее небо с желтой, похожей на Солнце звездой. Звучала музыка – странная, непривычная, выстроенная по иным законам, но неожиданно приятная. Потом появились фанги.

Я видел их и раньше. Как ни старайся отсеивать из информационных сводок все сообщения о Земле и Фанге, кое-что приходилось смотреть. Самое интересное то, что на фангов смотреть было приятно.

Фанги – гуманоиды. Их тело покрывает тонкий слой шерсти рыжевато-коричневого оттенка. Лицо… Карикатурно-человеческое, похожее одновременно на собачью морду, с большими выпуклыми глазами. Шерсть – или волосы – на голове более густая. Странно, что при этом фанги красивы. Даже с человеческой точки зрения. Есть в них что-то от старых рисованных мультфильмов, когда опытные художники закладывали в черты животных чисто человеческое выражение… Наверное, больше всего здесь подходит слово «милые». Фанги были милы.

Может, именно это сняло настороженность Земли в отношении к чужой цивилизации.

– Расскажите о третьей экспедиции, – приказал Ланс.

Терри крепко взяла меня за руку, прошептала:

– Я слышала о ней… видела кое-что.

На экране появились два корабля. Один – знакомый уже мне «Миссури». Другой поменьше и непривычных очертаний.

– Третья встреча людей и фангов. Экспедиция к звезде Фанг в составе кораблей «Миссури» и «Колхида». Научный корабль «Колхида» создан специально для контакта с фангами и высадки на их планету. Оружия не имел. Все члены экипажа были снабжены личными гиперкатапультами типа «кольцо», настроенными на линкор сопровождения и охраны «Миссури». Прямой гиперпереход на Землю с помощью колец был невозможен из-за слишком большой дистанции.

В течение трех суток после посадки «Колхиды» на главную планету цивилизации фангов с ней поддерживалась непрерывная связь. Затем, после двухминутного перерыва в трансляции, капитан «Колхиды» связался с «Миссури» и попросил о продлении срока пребывания на планете. Это вызвало некоторую настороженность экипажа «Миссури», однако разрешение было дано. Связь после этого не прекращалась ни на минуту. Показывались экскурсии людей по планете, посещение ими городов, торжественные церемонии встреч…

Пауза. И невидимый комментатор бесстрастно продолжал:

– Лишь на Земле анализ изображения выявил, что на борт крейсера транслировали компьютерную инсценировку. Большинство находящихся на планете людей к этому моменту были уже мертвы.

Через сто двадцать девять часов с момента посадки «Колхиды» в ангаре «Мира» появился второй помощник навигатора «Колхиды» Шандор Рац. Он был сотрудником Службы безопасности Десантного Корпуса Земли и по собственной инициативе произвел имплантацию гиперкатапульты в ткани бедра. Благодаря этому он оказался единственным, кто сумел воспользоваться кольцом. Разорвав кожу и мышечные ткани, Шандор извлек кольцо и активировал его.

На экране возник Шандор Рац, помощник навигатора и разведчик. Терри быстро отвернулась.

Разорванное голыми руками тело было наименее страшным в его облике. Шандора осторожно укладывали на носилки, подключали к каким-то аппаратам, несли по коридорам. Я с трудом заставлял себя смотреть. Искалеченных людей я повидал немало, а вот перенесших такие пытки… И еще оставшихся при этом в живых…

Мелькнуло чье-то лицо на фоне пультов – сжатое в судорожной гримасе, кричащее – звука не было, и слава Богу. Это был не Шандор – изрезанное, выпотрошенное лицо разведчика навсегда останется в моих ночных кошмарах.

– Капитан линкора «Миссури», – любезно сообщил комментатор. – Пользуясь полномочиями чрезвычайной ситуации, он приказал совершить посадку рядом с «Колхидой». Два корабля фангов, пытавшихся перехватить «Миссури», были уничтожены кварковыми торпедами. При посадке на космодром фангов «Миссури» произвел аннигиляционный удар по окружности «Колхиды», разрушив семь находящихся на поле кораблей, систему управления космодромом и близлежащий город.

Снова изображение. Пылающая черная равнина. Что там еще способно гореть, в этой выжженной на несколько десятков метров в глубину пыли? «Колхида», к которой бегут-летят-скачут десантники в боевых скафандрах. Тонкие лучики лазеров, бьющие из открытых люков «Колхиды». Мерцания защитных полей. Потом все меркнет – линкор включил нейтрализующее поле. Скорлупа защитных скафандров распадается, из нее выпрыгивают люди с тонкими атомарными клинками в руках… Коридоры – и фанги, дерущиеся какими-то примитивными секирами. Плоскостные клинки крошат их на части – желто-коричневый мех, брызги янтарной крови…

– Группе захвата удалось поднять «Колхиду» с поверхности планеты. Под охраной крейсера корабли начали аварийный разгон и через сорок две минуты с момента высадки на планету ушли в гиперпрыжок. Это было ошибкой – фангам удалось засечь вектор курса. Они узнали координаты Земли.

– В компьютерах «Колхиды», – шепотом пояснил мне Ланс, – не было никаких маршрутных карт. Мера предосторожности… увы, не сработавшая.

– Никто из экипажа «Колхиды», включая Шандора Раца, не выжил. Семнадцать человек пропали без вести – возможно, что они до сих пор находятся на Фанге. Остальные…

Снова изображение. Крупным планом. Я отвернулся.

– Хватит. С этим контактом уже все ясно… Ланс, так что же, фанги – раса лицемерных садистов? То, что показали, правда?

Ланс пожал плечами:

– Показали правду, Сергей. А кто такие фанги… Смотри дальше.

А дальше началась чертовщина. То, о чем рассказывал комментатор, не лезло ни в какие рамки.

Возвращение «Колхиды» и «Миссури». Срочное заседание Ассамблеи. Появление в районе Земли корабля фангов, сообщивших свою версию происшедшего: захват «Колхиды», пытки людей и бой с крейсером – следствие «выступления экстремистов-изоляционистов». Все они строго наказаны, правительство Фанга приносит извинения и предлагает компенсацию семьям «пострадавших». Повторное заседание Ассамблеи, блокада корабля фангов. Срочное строительство военного флота. Самоуничтожение блокированного корабля фангов с предварительным сообщением – «мы лишаем себя жизни в знак искупления вины соплеменников». Еще одно заседание Ассамблеи… Обнаружение эскадры боевых кораблей цивилизации Фанг за орбитой Плутона. Космический бой – «вспышки были видны даже с Земли, невооруженным глазом, при дневном свете». Ресурсы Земли и колоний брошены на военные нужды. Автоматические корабли-разведчики, те, что сумели вернуться, сообщают об аналогичных мерах на планетах фангов.

Лихтер «Мир», идущий рейсом Земля-Сириус, перехвачен тремя кораблями фангов. На него загружены «предметы репарации» – редкоземельные металлы, приборы, произведения искусства: картины и музыкальные записи. Фанги извиняются за беспокойство и покидают лихтер. «Мир» подвергнут карантину, тщательно проверен. Никакого подвоха – мин, вирусов, диверсантов… Часть переданного фангами оборудования может быть использована как сильнейшее оружие.

Ассамблея заседает круглосуточно. Образован комитет по контакту с фангами – нечто вроде военного штаба с чрезвычайными полномочиями. Еще один корабль с Фанга прибывает в окрестности Солнечной системы с «полномочными послами» на борту. В ответном посольстве отказано. Послы Фанга заявляют, что останутся в качестве заложников. Для них строится «тюрьма-посольство» на орбите Плутона.

Земля продолжает накачивать военные мускулы.

Атакован и поврежден пассажирский корабль. Фанги перехватили его в гиперпространстве – такой техникой Земля еще не владеет. Но скоро создает свои гиперперехватчики – на основе переданной фангами технологии.

Земная колония на Антаресе под угрозой гибели – мутированный вирус кори поражает девяносто процентов населения. Летальность в течение недели после заражения – стопроцентная. Корабль фангов прорывается мимо патрульных крейсеров и выгружает вакцину – специально созданную учеными Фанга против мутированного вируса. Несмотря на запрет Земли, руководство колонии применяет вакцину. Больные выздоравливают. Корабль фангов уничтожен при попытке вернуться с Антареса. Посольство Фанга выражает «сожаление» по этому поводу. Антарес в карантине. Вакцину проверяют всеми возможными способами. Но это не яд замедленного действия и не средство, превращающее людей в фангов. Это просто вакцина от мутированного вируса.

Повторная атака кораблей Фанга на Землю. Все они перехвачены еще в гиперпространстве. Наши победили.

Антонио Саверра, охранник «тюрьмы-посольства», уничтожает ее вместе со всеми фангами и самим собой. Людям он дает время покинуть обреченную станцию. Мотив действия – его дочь погибла на одном из земных кораблей, уничтоженных фангами.

Фанг присылает новое посольство.

Земля предлагает разграничить сферы влияния – не лезьте к нам, мы не тронем вас. Фанги соглашаются.

Сферы влияния нарушаются фангами почти ежедневно. Иногда – для нападений на земные корабли и колонии, порой – для оказания помощи тем же самым кораблям и колониям. Фанги отправляют на Землю нескольких пленных людей. Ответный жест доброй воли – возвращение четырех фангов, захваченных в очередной стычке. На обратном пути земной корабль уничтожен.

Заключение экспертов: военных сил Земли и колоний недостаточно для уничтожения цивилизации Фанг. Заключение отвергнуто Ассамблеей – флот Десантного Корпуса предпринимает рейд. Кварковой бомбой уничтожена колония фангов на одной из их планет. Большая часть земного флота гибнет.

Создание проекта «Сеятели», он же проект «X».

Установка гиперпространственного барьера.

Стычки продолжаются.

Захват лайнера с гражданским населением…

– Хватит, – сказал я. – Командор Раймонд Маккорд готов нас принять?

3. Логика нелогичного

– Вначале я объясню ситуацию на Сомате, – вместо приветствия сказал Маккорд. – Не стойте навытяжку, лейтенант, садитесь…

– Мы слушаем, – ответила Терри. Она явно была на взводе после всего, что увидела. – Сомат – наш мир.

Маккорд кивнул:

– Принцесса Терри Тар, никто не оспаривает этого. Вы владеете Соматом по праву первооткрывателей… по законам хроноколоний.

– Которые вы и разработали, – оборвал я его.

– На орбите Сомата больше нет нашего корабля, – невозмутимо продолжил Маккорд. – Там обнаружили лишь зеркальный многогранник размером около двух метров. Именно эта штука и вела связь с нами, сообщая, что на Сомате все в порядке. При появлении наших кораблей многогранник самоликвидировался. Подобная конструкция нам неизвестна, но вполне может входить в арсенал фангов. А эти следы возле дома, биороботы… Уверяю, у нас таких нет. Враг их тоже раньше не применял. Видимо, на Сомате они прошли своего рода испытание…

– С кем они могли сражаться? – не выдержал я. – С боевыми роботами? Те, насколько мне известно, плоскостными мечами не владеют. А этих биомонстров рубили именно атомарниками.

– Не знаю. Вы ведь жили на Сомате вдвоем? Ну еще с этим забавным животным… Может, весь разгром в доме, остатки биороботов – это лишь инсценировка?

– Вы меня спрашиваете? – осведомился я. – Что фанги – мерзкие твари, мне уже понятно. Но зачем такая акция? Она им ничего не дает, абсолютно. Она нелогична.

– А что в их поведении логично, Сергей? Кстати, каким образом наши боевые роботы были перенастроены на поражение человека – вас, например, – я не представляю вообще. Это невозможно априори… Даже показная атака на вас…

– Она не была показной! Это был настоящий бой, Маккорд. Я разрешу просканировать мою память – убедитесь!

Маккорд уставился на меня в упор:

– Личный щит-генератор не способен противостоять залпу даже одного боевого робота! Вы дали разрешение на сканирование памяти?

– Да. Но только боя на Сомате.

– Спасибо, Сергей. Иначе… нам пришлось бы пойти на принудительное сканирование. Я не хочу этого скрывать. То, что произошло на Сомате, важнее отношений с Таром.

– Мы объявили бы вам войну! – Голос Терри был холоден и тих. Такой я ее никогда не видел. – Подлецы!

– Подобный результат был бы, увы, неизбежен, принцесса, – спокойно ответил Маккорд. – Почти неизбежен. А ваша характеристика вполне справедлива.

– Терри, работа Маккорда подла по определению. – Я тронул ее руку. – Ты же сама это понимаешь и говорила когда-то очень похожие слова. Организация, защищающая массы, неизбежно подавляет отдельных людей. Сеятели еще держатся в рамках… допустимой подлости.

Раймонд улыбнулся и кивнул мне – с явной признательностью.

– Мне проще понять вас, Маккорд, чем любому из землян двадцать второго века. Для большинства из них насилие стало неприемлемым и неоправдываемым.

– Да. Потому мы и вербуем в свои ряды людей хроноколоний… уважаемого Ланса, например.

Ланс напрягся. Я похлопал его по плечу. Шепнул, но достаточно громко, чтобы услышал Маккорд:

– Это комплимент…

– Конечно, – подтвердил Маккорд. – Сергей, скажите, вам никогда не приходилось слышать об Отрешенных?

– О ком?

– Отрешенные.

Маккорд впился в меня взглядом. Повторил:

– Отрешенные. Похоже на название религиозной секты или философского течения.

– Людей или фангов?

Раймонд кивнул:

– Значит, не приходилось… Возможно, я и ошибаюсь. Сергей, мы будем признательны вам за сканирование памяти. После этого вы можете поступать как заблагорассудится.

– Об операции «Игла» речь уже не идет? – спросил я.

– Надеюсь, что вы поможете нам с «Иглой»… Вы же в любом случае отправитесь с принцессой на Тар.

– Да.

– О чем тогда разговор? Я думаю, что землянин не допустит альянса хроноколоний с фангами… и не позволит фангам захватывать планеты, населенные людьми.

– Маккорд, кто орудовал на Сомате? Люди или фанги?

– Я не знаю. – Маккорд смотрел мне в глаза. – Ручаюсь, проект «Сеятели» к нападению непричастен. Уверен, что спецслужбы земных колоний не могли сделать ничего подобного. Хроноколониям, даже самым развитым, просто не по силам так легко уничтожить наш корабль, тем более перенастроить роботов.

– Значит, фанги?

– Не их почерк, – с усилием произнес Маккорд. – Но от них можно ожидать любого поступка… так что, видимо, на Сомат напали они.

– Маккорд, что ими движет? Фангами?

– А вы ничего не можете предположить? – Маккорд выглядел заинтригованным. – Взгляд свежего человека… тем более из прошлого.

– Тяга к войне, – неуверенно сказал я. – Изначальная агрессивность. Но тогда бессмысленны все их репарации, гуманитарная помощь, передача технологий… Возможно, им нравится сама война, Маккорд. Фангам хочется сражаться с достойным противником, их интересует процесс войны, а не результат. Тогда все их «гуманные» поступки оправданны. Да что я вам гадаю, Раймонд? Вы же знаете ответ! Фангами занимались тысячи, если не миллионы специалистов! И гипотез было не меньше сотни.

– Гипотез были тысячи, Сергей. Но все они – не больше чем гипотезы. Тяга к завоеванию; тяга к войне как к процессу; соперничество различных группировок фангов; стремление их расы к самоуничтожению… Беда в том, что ни одна из гипотез не подкрепляется фактами. Фанги размножаются очень медленно, в их галактике тысячи свободных планет, значит, они не нуждаются в жизненном пространстве. В их истории давно нет войн – они не могут любить войну как таковую. Их культура предельно миролюбива. Можно сымитировать поведение, но нельзя создать целую культуру, наполненную восхищением прекрасным, уважением к любому проявлению жизни, восторгом от самого факта существования… Они очень жизнелюбивы, они не стремятся умирать. У фангов сложная, неизвестная нам до конца система социальных отношений – но правительство едино. И куда более жестко контролирует поведение фангов, чем земное – людей. Понимаете, самая реальная версия, на которой базируется наша стратегия, – это что фанги решили воевать с Землей именно после контакта с людьми, после высадки «Колхиды». До этого у них не было настоящих военных сил – налет «Миссури» на главный космодром планеты наглядно это доказал. Мы думали, что экипаж «Колхиды» каким-то образом оскорбил их… Нормы морали, религии, если таковая существует… Мы запрашивали об этом послов. Ответ был очень прост – фанги рады контакту с Землей, они благодарны экипажам «Колхиды» и «Миссури». Фанги всегда отвечают на прямые вопросы – но никак не объясняют свои ответы. Возможно, если бы нам удалось отыскать первопричину конфликта…

Маккорд замолчал. Словно испугался, что так разоткровенничался.

– Отрешенные, – сказал я.

– Что?

– Кто они? Не зря же вы о них упоминали, Маккорд. Договаривайте.

– Не могу, потому что и сам не знаю. Есть версия, довольно хорошо отвечающая на все загадки. Какая-то структура – в обществе фангов или даже… – Маккорд замялся.

– Или даже в человеческом, – жестко закончил я. – Структура под условным названием «Отрешенные». Не воюющие сами, но заставляющие воевать фангов и людей. А может быть, Отрешенные вне наших цивилизаций? Возможно, это иная раса, желающая уничтожить конкурентов?

– Возможно. У нас нет данных, Сергей. На людей они не воздействуют, мы проверяли все, искали следы чужого влияния. Как они могут заставить воевать фангов, я не представляю.

– А вы задавали такой вопрос послам Фанга?

– Конечно. И получили типичный ответ: «Нам известно понятие „Отрешенные“, но мы не сталкивались с ними». На вопрос, не принуждают ли их к войне с людьми, фанги ответили более ясно: «Нет».

Я почувствовал, как вздрогнула ладонь Терри. Она явно хотела что-то сказать – но передумала. Правильно. Маккорд не желает играть в открытую – значит, и мы не обязаны раскрывать карты.

– Командор Маккорд, – неожиданно сказал Ланс. – По условиям моего контракта с проектом «Сеятели» я имею право уйти в любой момент. Прошу принять мое прошение об отставке.

Он вытащил из кармана смятый бумажный листок. Тот на глазах расправился, приобретая вполне приличный вид.

Раймонд задумчиво посмотрел на Ланса, потом на принцессу:

– Вы в курсе, что объявлена готовность второго уровня, лейтенант? Предбоевая ситуация. Я не могу удовлетворить ваше прошение.

– Даже по просьбе правительства дружественной планеты? – тихо спросила Терри. Ланс виновато улыбнулся.

– Даже по вашей просьбе… Но есть компромиссный вариант. Ланс, вы хотите разорвать всякие отношения с нами? Или просто желаете последовать за своими повелителями?

– За своими друзьями, – тихо сказал Ланс и посмотрел на меня. Я кивнул. – Проекту «Сеятели» я служил честно… теперь у меня другой долг.

– Вы хорошо работали, лейтенант. Двенадцать боевых операций, три личных поощрения… Ведь это ваша группа ликвидировала прорыв фангов на Антаресе-семь?

– Да.

– Лейтенант, вы согласны принять бессрочный отпуск? Формально вы будете оставаться нашим сотрудником, фактически – свободны от любых приказов. Отозвать вас никто не имеет права.

– Хорошо, – после короткой паузы сказал Ланс.

– Счастливо отдохнуть, лейтенант. – Маккорд улыбнулся и положил бумагу на прозрачную плоскость стола. Листок плавно опустился в «стекло» и исчез. – Мне не хочется терять таких людей, как вы, перед самым началом войны.

– А война неизбежна, – словно против воли сказал я. – Никакой надежды?

Маккорд покачал головой:

– Рассчитывайте на две-три недели мира, Сергей. Относительного мира. Лучше всего – останьтесь на Таре. Если хотите…

Он замолчал. Потом, глянув на Терри, предложил:

– Я ведь могу вернуть вас в прошлое. В двадцатый век. Живите на Земле или в хроноколониях. Только не афишируйте своего существования – по имеющимся данным, из прошлого вы исчезли. Возьмите другие имена, выкиньте из головы фангов…

– Нет! – хором ответили мы.

Потом я вздохнул:

– Маккорд, вы понимаете, что это – жить в прошлом? Я не имею в виду условия жизни – хроноколонии вполне развиты. Вы знаете, что такое – быть в свершившемся? Помнить, что для настоящего мира, для будущего – ты уже мертв. Что ничего не сможешь – да и не имеешь права – совершить… Ничего выдающегося, ничего заметного, ничего подлинного? Если хотите, это тщеславие, Раймонд. Но от него можно сойти с ума. Мы убежали из двадцатого века потому, что вы сделали его прошлым.

Маккорд кивнул:

– Понимаю. Предложение было излишним… Что ж, корабль для полета к Тару вам предоставят. Но вначале вы пройдете сканирование, Сергей.

– Мы с Лансом будем присутствовать, – быстро сказала Терри. – Я разбираюсь в технологии процесса и прослежу, чтобы он был односторонним.

– Как угодно, принцесса. – Маккорд пожал плечами. – Мы не собираемся вкладывать в мозг Сергея ложную память или психокоды. Единственное, что меня интересует, – это что же все-таки произошло на Сомате.

Темная синева неба. Желтое солнце слегка выглядывает из-за горизонта, белое ползет к зениту. Сомат.

Песок передо мной белый – вплоть до разрушенного дома. Там лишь чернота, шлак, пепел, сажа. И закамуфлированные белым роботы нелепы и заметны, как мишени в тире.

Я и сам в роли мишени. Вокруг дрожит радужная пленка защитного поля, прогибаясь под лазерными лучами. Наверняка роботы включили и деструкторы, настроив их на нервную ткань. Но луч деструктора невидим.

Белые фигуры роботов неподвижны и не пытаются увернуться. Им чужд инстинкт самосохранения, их задача – уничтожить меня. Я ловлю их в окошко прицела, там вспыхивает алая точка – цель захвачена… И мой деструктор обрушивает на противника луч, настроенный на ткани псевдомозга. Мне трудно понять, когда робот не выдерживает натиска, внешне он неизменен. Лишь светящиеся точки излучателей в броневых амбразурах гаснут… А вот этот свихнулся. Он крутится на месте, луч его полосует соседних роботов. Те на мгновение отвлекаются от меня и слаженным ударом приканчивают обезумевшего собрата. Отлично. Мой щит-генератор долго не выдержит, но я дам бой… Скольких я успею уничтожить, прежде чем лопнет мыльный пузырь защиты? Интересно…

Тишина. Лишь пищит зуммер энергоблока – он истощен до предела. Поле вокруг гаснет. Но и лазерные иглы исчезли, лишь сетчатка глаза хранит ослепительные черточки лучей. Не смотрите на электросварку и боевые лазеры, это вредно для здоровья… Я зажмуриваюсь – в темноте пылают огненные стрелы. Они переплетены, словно складываются в буквы. Я вновь смотрю на свой дом – на бывший дом. Роботы торчат вокруг уродливыми скульптурами. Притворяются? Зачем, ведь моя защита исчезла… Неужели я их переиграл?

Деструктор тоже выработан. Я достаю пистолет – жалкое оружие против бронированных монстров. И медленно иду к дому.

Сканирование памяти нельзя назвать неприятным или болезненным. Вот только потом не сразу приходишь в себя. Я лежу на мягкой кушетке, слегка массирующей тело. И вспоминаю – уже без помощи скользящего по клеткам мозга мысле-зонда. Был бой на Сомате – я победил. Скрывался в горах. Терри связалась со мной… Я на Земле. Роддеры, Алма-Ата, Нурлан. Терри. Ланс с Трофеем в сумке. «Семейный ужин».

Маккорд. Фанги. Сканирование памяти. Похоже, я в норме. Только тянет в сон… А рядом тихий разговор:

– С ним все в порядке, доктор?

– Конечно. Подождите несколько минут, действие наркоза сейчас пройдет. Все в порядке…

– Сержант! – Это голос Ланса. Но почти незнакомый, твердый, командный. – Что скажете по поводу фильма?

– Это не может быть правдой, лейтенант, – почтительно, но уверенно отвечает незнакомый мне охранник. – Вы же видели, там было восемь Ка-Бэ четырнадцатых, «Ярость». Человек против них не выстоит. Щит-генератор сдох бы через пару секунд.

– Ложная память исключена, молодые люди, – снова вступает в разговор врач. – Я просканировал все слои, вплоть до подкорки. Вегетатика, двигательные реакции, эмоциональный фон. Не знаю, с кем он там дрался, но бой шел именно так, как мы его видели. И слышали – прошу у вас прощения, леди… Пациент очень эмоционален.

– Я ругалась бы еще крепче, – холодно отвечает Терри. – Да и с вас сполз бы весь лоск, доктор, под огнем восьми боевых киберов.

– Значит, они стреляли не в полную силу, – без особой убежденности предполагает сержант. – Создавали видимость боя…

– А защитное поле прогибалось от ветра, – язвительно отвечает Ланс. – Отнесите кассету в технический отдел. Пусть с ней поработают специалисты… Может, у Сергея был нестандартный энергоблок, Терри?

– Не знаю… Стандартный, кажется. В конце концов, какая разница? Главное, что выдержал… – Голос Терри слегка дрожит.

Корабль Десантного Корпуса должен был доставить нас к Тару за десять часов. Не предел скорости, конечно, но пилоты вели его в обход опасных участков, не удаляясь от земных баз, готовых прийти на помощь в случае нападения фангов.

– Надо признать, Маккорд затратил на беседу с нами немало драгоценного времени, – хмыкнул я. – Учитывая сложность обстановки.

– Принц, Раймонд потратил лишь свое личное время, – возразил Ланс. – Пока мы находились у него в кабинете, время окружающего мира стояло.

Я кивнул. Можно было догадаться, что манипулирующие временем Сеятели не тратят его попусту.

– Ланс, как думаешь, нас здесь подслушивают? – поинтересовалась Терри.

– Наверняка. И подслушивают, и подсматривают.

Терри оглядела кабину, словно рассчитывала заметить торчащие из стен микрофоны. Потом улыбнулась:

– Значит, о серьезном говорить не будем. Хотите, расскажу сказку?

Ответить мы не успели – Терри начала рассказывать:

– Я слышала ее давным-давно, еще до того как познакомилась с Сергеем. Мне было лет семь… Удивительно, что я ее не забыла.

– Давай-давай, – подбодрил я. – Давно мне сказок не рассказывали.

– Сказка незатейливая, – проигнорировала мою усмешку Терри. – О Сеятелях. Не знаю, откуда она взялась – подброшена Храмами или придумана людьми… Начало самое обычное. Давным-давно, когда еще не было времени и пространства, Вселенная создала великий народ – Сеятелей. Они заставили время идти, а границы мира раздвинуться…

– Какие границы, пространства-то еще не было, – заметил я. – Точно, храмовая сказочка!

– Сеятели были воинственным народом. Они сражались с воинствами хаоса и мрака, убивали порождения злой воли Вселенной. Сеятели гасили звезды, когда те начинали мыслить. Этот мир создан для людей, решили они. И рассеяли по всем планетам семена жизни, и поставили на них Храмы.

Я демонстративно зевнул. Терри с иронией посмотрела на меня:

– Скучно?

– Ага.

– Потерпи… Настал день, и у Сеятелей не осталось во Вселенной врагов. Они торжествовали победу. Им были подвластны пространство и время, порядок и хаос. Не было никого сильнее их.

Мне вдруг стало не по себе. Я принужденно улыбнулся:

– Сказочки у тебя в детстве были заумные. Хочешь, расскажу про серого волка и семерых…

Терри словно не слышала меня:

– И когда явился главный враг, Сеятели ничего не смогли с ним поделать. Он был их порождением, но они не создавали его. Он пришел оттуда, куда они шли, но не успели дойти. Он был равнодушен и безразличен, как камень; любопытен и непоседлив, как ребенок; слаб и силен одновременно. Сеятели называли своего врага… Отрешенные. И Сеятели ушли из мира, чтобы вернуться для главной схватки, когда прорастут семена жизни на планетах…

Терри замолчала, глядя в пустоту. Ланс тихо сказал:

– Принцесса входила в транс, чтобы вспомнить сказку дословно. Не уверен, но, кажется, я слышал что-то подобное в детстве. Жаль, я не умею так управлять своей памятью.

Я осторожно погладил Терри по щеке. Она вздрогнула, повернулась ко мне:

– Вот такая сказочка, Сережа.

4. Снова Тар

На орбите Тара нас встретил эскорт из десятка кораблей. Мы включили видеокуб и теперь наблюдали, как вокруг образуется сфера из кораблей сопровождения.

– Терри, ты уверена, что на Таре будут рады нашему возвращению? – поинтересовался я.

Принцесса чуть отстраненно посмотрела на меня:

– Регент заявляет, что Тар хранит верность. Мне надо лишь доказать, что я и есть принцесса Терри Тар, исчезнувшая двести лет назад. Других претендентов нет.

– А сам регент?

– Он не принадлежит к императорскому дому. Нет никого, способного претендовать на трон… кроме меня.

– Что ж. – Я обнял ее за плечи. – Тогда все… Терри!

В глазах принцессы был страх. Хорошо скрываемый – но мы достаточно прожили вдвоем, чтобы научиться понимать друг друга.

– Ты боишься?

– Да.

Дикая мысль едва не заставила меня отшатнуться. Сеятели способны создать двойника, неотличимого от оригинала. Если Терри… Я сжал зубы. Нельзя даже думать об этом. Рядом со мной Терри Тар, моя жена, моя принцесса.

– Сергей, я – это я, – тихо сказала Терри. – Честное слово. Хоть ты-то мне веришь?

Я кивнул.

– Понимаешь, проверка осуществляется по древнему ритуалу тех времен, когда еще не было генной идентификации.

Для испытания претендента используют комплекс антигенов… так называемый «А-семь».

– Что это такое?

– Каждый император Тара сдает в медицинские лаборатории кровь, из которой выделяют несколько антигенных групп, передающихся по наследству. Если этот реактив ввести детям императора, то ничего не произойдет. Чужой по крови человек умрет, причем довольно мучительной смертью. Мне введут антигены семи последних императоров Тара – отца, деда, прадеда…

– Ну и что? – Я еще ничего не мог понять. – Ты же законная дочь!

– За своего отца я уверена… почти. – Терри закусила губу. – А что касается остальных… Земные короли и королевы всегда хранили верность друг другу?

– Не больше, чем обычные люди, – прошептал я. – Вот оно что… Бред! Ты же не можешь быть виновата в измене кого-нибудь из своих предков!

– Я принцесса. Я отвечаю за честь династии, – просто ответила Терри. – Возможно, все пройдет нормально. Сеятели просчитали мои шансы – восемьдесят два процента, исходя из имеющихся исторических данных. Четыре к одному, даже больше…

– Терри, так не годится. – Я посмотрел на видеокуб. Внизу уже виднелся Сломанный Клык со знакомыми дворцами на вершине. – Потребуем другой проверки, генной. Пусть удостоверятся, что ты – это ты, и дело с концом.

– Сергей, монархия держится на одном – на традиции. Если сменить лишь один ритуал – рухнет все. Понимаешь?

Я кивнул. Конечно, Терри права. Менять ритуал проверки нельзя.

– Неужели нет никаких противоядий, антител, лекарств? Сеятели могли подобрать что-нибудь, это в их интересах!

– Меня проверят на наличие в крови лекарственных препаратов. Это – тоже традиция. Но осуществляется она на очень высоком уровне, дистанционным молекулярным сканированием.

– Тогда мы летим на Сомат. Терри, я не позволю тебе играть в эту лотерею!

Мои слова прозвучали жалко. И повелительного тона не вышло. Нет у меня в роду царственных предков.

– Сергей, здесь ты не вправе мне приказывать. Прости.

Выпало же мне влюбиться в принцессу! Я смотрел на девушку в соседнем кресле. Девушку, пожертвовавшую всем ради меня – или ради моей любви. На свою жену – ушедшую со мной в добровольное изгнание на мертвую планету. Никогда не спорившую со мной – как бы трудно или одиноко нам ни было. Поддерживавшую меня, когда я в очередной раз начинал хандрить. Никогда не вспоминавшую роскошь Тара. Ни разу не напомнившую о том, что ради меня она фактически отреклась от родителей. Я был ее мужем, любовником, другом, повелителем. Но теперь на плечах Терри лежал груз целой династии древних властителей – более древних и могущественных, чем земные короли. И снять этот груз я был не вправе.

– Я буду с тобой, Терри, – коснувшись ее лица, прошептал я. – Нам повезет. Мне кажется, я очень удачлив.

Терри коснулась губами моей руки. Кивнула:

– Хорошо, Сережка. Одолжи мне на вечер чуть-чуть своей удачи.

Дворец не изменился за два столетия – или я просто не заметил перемен. Мы с Лансом первыми вышли на поле космодрома – пустынное, голое. Никаких встречающих. Лишь в небе кружили тарские корабли. На мне был костюм лорда – предельно удобный, напоминающий боевой комбинезон, но без всякой электронной начинки. Однако атомарник и лазерный пистолет входили в церемониальный набор. Мне это нравилось.

Поправив перевязь меча, я оглянулся на наш корабль. Тускло-серая сфера казалась совершенно монолитной. От люка, из которого мы только что выбрались, не осталось и следа. Конечно, это не совершенно фантастические машины Сеятелей, но тоже очень неплохо.

Терри пока оставалась внутри – надевала свой ритуальный костюм. Все происходит по традиции. Претендент или претендентка на трон должны подойти к дворцу пешком, не более чем с двумя сопровождающими. Я усмехнулся, увидев, как из протаявшего в броне люка высунулся Трофей. Будем полагать, что домашние животные, даже полуразумные, за сопровождающих не считаются… И тут появилась Терри.

На ней было платье из полупрозрачного белого шелка. Чересчур тонкого, на мой взгляд… Босая, волосы свободно рассыпались по плечам. Наверное, именно так пришла когда-то к замку правителей Тара первая претендентка на престол.

Терри сбежала вниз по трапу и остановилась. Я шагнул ей навстречу:

– Тебе не холодно?

Она не слышала меня. Просто стояла и смотрела на кружевные башни, разноцветные купола, арки и колоннады дворца. В глазах у нее были слезы. Дурак я…

В эту секунду мне было плевать на Сеятелей и фангов, на таинственных Отрешенных, на готовящуюся войну. Главное для Терри – и для меня – решится здесь. На планете, которой она правила, а я спасал. Жизнь и смерть единственного человека порой решают судьбу мира. Испытание, которое предстоит Терри, качнет чашу весов в противостоянии двух цивилизаций.

Почему я так в этом уверен?

Из нашего корабля выглянул мужчина в черном комбинезоне Десантного Корпуса, помахал рукой:

– Удачи, ребята!

Отверстие сомкнулось, корабль начал подниматься. Метрах в ста над космодромом он замерцал, окутался лиловым сиянием и исчез. Раздался хлопок, перешедший в тонкий затихающий свист. Дохнуло холодом. Гиперпрыжок корабля из атмосферы планеты – хорошая демонстрация силы.

– Пора, принцесса, – напомнил Ланс. – Ритуал запрещает медлить.

Терри пошла первой, следом мы с Лансом. Я шепотом спросил его:

– Ты все знал о ритуале?

– Да.

– Почему не сказал на Земле? Командор запретил?

Ланс вздрогнул, но сдержался:

– Терри просила. Это ничего не меняло, она твердо решила рискнуть. Зачем лишние волнения, принц.

– Извини, – выдавил я. – Но все равно ты обязан был сказать. Свои нервы я сберегу сам.

– Терри просила, – беспомощно повторил Ланс.

– Приказала или попросила?

– Какая разница…

Бетон космодрома был неровным, крошился. Идти по такому даже в ботинках – небольшое удовольствие. А Терри босиком… Я сморщился, представив, каково ей. Глянул на Ланса – и увидел в его лице отражение той же боли. Так не переживают за принцессу – будь ты хоть самым верноподданным монархистом.

– Спасибо, Ланс, – неожиданно для себя сказал я.

– За что?

– За то, что остаешься мне другом.

Он ответил не сразу:

– Терри даже не догадывается, что это может быть трудно. Все нормально, Сергей. Так выпали карты.

Мы подошли к воротам – одним из многих ворот ближайшего к посадочному полю дворца. Высокие тяжелые створки из темного, похожего на бронзу металла. Почему-то я чувствовал: за ними нас ждут.

Терри коснулась ладонью двери. Мгновение – и створки плавно раскрылись. Внутри была темнота – полная, непроницаемая. Ни один отсвет с залитого солнцем космодрома не проникал внутрь. Камуфляж-поле, без сомнения.

– Кто ты? – спросили из темноты. Голос был холоден и сух… и казался знакомым.

– Терри Тар, последняя из рода Тар, принцесса этого мира.

– Кто подтвердит твои слова?

– Двери моего замка узнали меня.

– Входи.

Вслед за Терри мы вошли во мрак. Трофей прижался к ноге – он не любил камуфляж-поля, в которых не помогало даже его ночное зрение.

– Кто ты?

– Терри Тар, последняя из рода Тар.

– Кто подтвердит твои слова?

– Лорд с планеты Земля и солдат с планеты Тар.

– Вы верите ей, Сергей и Ланс?

– Да, – хором ответили мы.

Вспыхнул свет – неровный, колеблющийся свет факелов. Они горели давно, просто их гасило поле. Перед нами стояли трое в серых плащах с надвинутыми на лица капюшонами.

– Кто ты? – в третий раз прозвучал вопрос. Ритуал, черт его подери…

– Терри Тар.

– Кто подтвердит твои слова?

– Моя кровь.

– Планета Тар поверит голосу крови. Да будет так.

– Так будет, – тихо ответила Терри.

Мы шли коридорами дворца. Нас вели трое в сером, но Терри, конечно, и сама знала путь. Он был недолог.

Испытание проходило в тронном зале. Я видел его давным-давно, и то мельком. Стены бирюзовые, купол потолка алый – национальные цвета Тара. И серый металлический трон на угольно-черном постаменте. Сейчас рядом с троном владык Тара стоял еще один предмет – совершенно неуместный и нелепый. Грубый деревянный столик, накрытый обрывком алой ткани. На нем лежал поблескивающий шприц – вначале он показался мне пустым, потом я понял, что раствор бесцветен.

Один из людей в сером остался с нами, другой взял шприц. Третий встал между принцессой и троном.

– Кто преграждает путь? – негромко спросила Терри.

– Хранитель трона.

– Что тебя ждет, если ты не прав?

– Твое решение.

– Я решила. Изгнание.

Терри повернулась к «серому», взявшему шприц. Произнесла:

– Кто не верит моим словам и поверит лишь крови?

– Начальник охраны, – хрипло ответил человек.

– Что тебя ждет, если ты не прав?

– Твое решение.

– Я решила. Награда.

Настала очередь последнего из людей в сером. Терри долго всматривалась в него, потом сказала:

– Кто преграждает мне путь назад?

– Солдат и подданный Империи, – очень тихо ответил тот.

– Что тебя ждет, если ты не прав?

– Твое решение.

– Я решу, – после долгой паузы сказала Терри. И подошла к начальнику охраны. Тот медлил. Потом произнес:

– Я исполню долг. Если ты умрешь, я уйду в изгнание. Если ты принцесса, я откажусь от награды. Руку.

Терри молча вытянула руку. Начальник охраны поднял рукав платья, поднес шприц к сгибу локтя.

Нет… Я не играю в азартные игры. Опустив ладонь, я взялся за рукоять пистолета. И почувствовал, как сильные пальцы перехватили мое запястье.

– Тихо, капитан, – прошептал в самое ухо оставшийся рядом с нами «серый». – От физиологического раствора еще никто не умирал.

Наконец-то я узнал его голос.

5. Солдат и подданный

Начальник охраны положил пустой шприц на столик. Поклонился Терри. Сказал:

– Три минуты, чтобы услышать голос крови.

Я стоял в каком-то оцепенении. Рядом с нами был Эрнадо, значит, ему удалось вернуться на Тар и «ассимилироваться». Он сказал, что все в порядке, значит, так оно и есть…

Но я боялся, смертельно боялся того, что может произойти. Как Эрнадо удалось проникнуть в ряды «испытателей», уверен ли он, что в шприце действительно физиологический раствор?..

– Время прошло. – Начальник охраны опустился перед Терри на колени. – Принцесса Терри Тар вернулась к нам. Наши мечи, наша кровь, наша честь – ваши, императрица Терри Тар.

– Я хочу увидеть лица, – бесцветным голосом ответила Терри. – Снимите капюшоны.

Люди в сером молча исполнили приказ. Терри обвела их взглядом, и я заметил, как дрогнуло ее лицо при виде стоящего за моей спиной «солдата и подданного». Потом она повернулась к хранителю трона:

– Регент, ты невиновен. Но ты изгнан. Следующее утро не должно застать тебя на Таре.

Хранитель молча склонил голову. Пожилой, с вялым беспомощным лицом, он выглядел статистом, принужденным играть главную роль в премьере. Поклонившись Терри, регент исчез из тронного зала.

– Начальник охраны, ты отказался от награды, но я дарю ее тебе. Ты остаешься на своем посту. Проверь караулы. Оповести население. Сообщи Сеятелям об установлении дипломатических отношений. Выполняй.

Начальник охраны удалился. Он был довольно молод и на кого-то похож. Я скосил глаза на Эрнадо.

Вот оно что…

– Подданный Империи, – с язвительной ноткой произнесла Терри. – Ты удостоен чести – разговора со мной наедине.

Она глянула вверх и распорядилась:

– Полная изоляция зала. Отключение следящих систем. Ждать моих приказаний.

– Выполнено, – прошелестел нечеловеческий голос. – Компьютер дворца приветствует вас, императрица.

Терри быстро подошла к нам. Остановилась, глядя на улыбающегося Эрнадо. И влепила ему пощечину:

– Что за спектакль, Эрнадо?

Мой бывший учитель не дрогнул.

– Я решил исключить случайности, императрица. Начальник охраны дворца – мой внук. Он заменил шприцы.

– Что мне ввели?

– Физиологический раствор.

– Где раствор А-семь?

Поколебавшись долю секунды, Эрнадо достал из-под плаща пластиковый пакет с точно таким же шприцом, что лежал на столике. Терри разорвала пакет, повертела шприц… И прежде чем мы успели понять, в чем дело, всадила его себе в руку – прямо сквозь белое ритуальное платье.

– Терри! – Я вырвал у нее шприц. Но было уже поздно – она успела нажать поршень.

– Я устала от лжи, – тихо произнесла Терри. – Пусть честь будет со мной.

Схватив Эрнадо за плечи, я закричал:

– Есть противоядие? Антидот?

Эрнадо отчаянно мотал головой:

– Нет, император… Теперь все по-настоящему.

Я оттолкнул его, обнял Терри. Она смотрела на меня, закусив губы, со странной смесью испуга и гордости на лице.

– Что-нибудь чувствуешь? Терри!

– Больно…

Мне показалось, что мир вокруг качнулся. Или что покачнулась Терри. Я подхватил ее, беспомощно спросил:

– Где болит?

– Рука… Никогда не делала себе уколов.

Я плакал и смеялся одновременно. Покачивая Терри, баюкая ее, как ребенка, целуя в глаза и губы, переспросил:

– Больше ничего? Только рука? Дышать не трудно?

Терри покачала головой и прильнула ко мне. Я держал ее на весу еще долго, пока Ланс не прошептал:

– Все уже в порядке… Время прошло, император. Все честно.

Потом мы стояли, прижимаясь друг к другу. Все… Испытание кончилось. Оба испытания – и фальшивое, и подлинное.

– Я прикажу наказать твоего внука, Эрнадо, – сказала Терри. – Он хороший актер… пусть им и будет. В театре. До самой смерти.

– Как будет угодно, императрица.

Мы повернулись. У входа в тронный зал стоял начальник охраны дворца. Он поклонился Терри и сказал, не глядя на Эрнадо:

– Есть долг крови – я исполнил его. Есть долг чести – я выполнил и его. Народ Тара видел все, что здесь происходило. Он видит нас и сейчас. Он гордится вами, императрица. Мы умрем за честь рода Тар – как были готовы умереть вы, императрица.

На Эрнадо жалко было смотреть. Он переводил взгляд со своего внука на Терри, потом начал озираться, словно искал работающие телекамеры.

– Спасибо. – Терри подошла к начальнику охраны. – Я вижу, что род Эрнадо сохранил свою честь… которой не всем из этого рода хватает. Оставляю тебя начальником охраны…

– Я готов умереть, – мрачно сказал Эрнадо.

– Ты умрешь, – спокойно подтвердила Терри.

Эрнадо повернулся ко мне, попросил:

– Дайте мне меч, император.

Я молча смотрел на него. И спросил:

– Я обладаю правом помилования, Терри?

– Да, – секунду помедлив, кивнула она.

– Ты помилован, Эрнадо. Наказание я определю сам.

– Сергей! – воскликнула Терри. Для нее Эрнадо был лишь одним из моих помощников. Для меня – учителем и другом.

– Нельзя начинать со смерти, – жестко ответил я. – Нельзя наказывать за преданность – пусть даже слепую и лишнюю. Он помилован.

– Может быть, отложим дела? – спросила Терри. – Я и так разгребала их весь вечер…

– А я ничем не мог помочь, – докончил я. – Должен император хоть чуть-чуть вникнуть в обстановку?

– Обязан, – вздохнула Терри. Мы валялись на кровати в императорской спальне дворца, в бирюзово-алых костюмах. Меч я бросил на пол, пистолет засунул под подушку. Церемониальная коронационная одежда казалась чужой и неудобной. Неудивительно – в ней вступали на престол несколько поколений тарийских императоров. И то хорошо, что не придется носить ее постоянно.

– Дать галактическую карту, – приказала Терри. Над кроватью в полутьме вспыхнуло облачко разноцветных искр.

– Красиво, – не удержался я.

– Да. – Терри вздохнула. – Выделить Тар и союзные планеты, увеличить масштаб.

Разноцветных искр стало меньше. В центре облачка теперь пылала зеленая точка – Тар. Вокруг нее – с десяток желтых – союзные планеты. Несколько точек светились красным – это были миры, не входящие в зону влияния Тара.

– Показать Землю и границу влияния фангов, – приказал я. – В том же масштабе.

Хорошо, что у спальни императора такие внушительные размеры. В дальнем углу комнаты загорелась ослепительная зеленая точка – Земля. А в метре от союзных планет Тара возникла тускло мерцающая, слегка наклонная голубая плоскость, уходящая в стены, пол и потолок спальни.

– Два килопарсека, – уверенно сказала Терри. – Рядом.

– Выделить известные планеты и базы фангов, – велел я.

За голубой плоскостью вспыхнула россыпь темно-багровых огоньков. Один из них пульсировал. Фанг – главная планета и родина наших врагов.

– Много, – подытожила Терри. – Не меньше, чем хроно-колоний. Если начнется война, силы будут примерно равны.

Я молчал, разглядывая горящие в полумраке спальни созвездия. Можно приказать высветить остальные хроноколонии… впрочем, это не важно. Тар действительно на острие иглы, на границе между Землей и фангами. И от роли отравленной стрелы, нацеленной во врага, нас никто и ничто не избавит.

– Знаешь, чего не объяснил нам Маккорд?

– И чего же?

– Операция «Игла». Терри, вдумайся! Звезды – это же не танки… ну, не боевые звездолеты, которые могут двинуться в сторону фангов, пронзая их оборону. «Игла» имеет смысл лишь в одном случае – корабли фангов двинутся на нас.

– И нам придется принять бой, – спокойно подтвердила Терри. – Верно. Маккорд рассчитывает именно на такой поворот. Он уверен, что фанги нападут – а мы будем защищаться. Позиция относительно удобна, Тар и союзники выстоят долго. Когда фанги завязнут в нашем секторе пространства, бросят корабли на штурм планет, завяжут бои в открытом космосе… Да, у Земли возникнет возможность атаковать. Но фанги же не идиоты? Зачем им нападать на нейтральные планеты, проще обойти нас и ударить по Схедмонской федерации, по Клэнийскому союзу… нет, это не проще. Но все равно, нападать на Тар им нет никакого смысла.

– У них нечеловеческая логика, – напомнил я.

– Но все-таки логика?

– А если она гласит: чем сложнее, тем лучше? Чем больше потери, тем полезнее Фангу…

Я помолчал и добавил:

– Самое главное, Терри, что Маккорд рассчитывает именно на такой ход. Значит, непостижимость психологии фангов – вздор. Сеятели знают их планы… или сами подтолкнут фангов к желательным действиям.

– Давай спать, Сергей, – предложила Терри.

– Сейчас. Что это за планета? – Я протянул руку и коснулся желтой искорки на самом острие «иглы» Тарийского союза. От разграничительной линии Земля-Фанг ее отделяло несколько миллиметров. Десяток парсеков, не больше.

– Планета Ар-На-Тьин. Присоединилась к Тарийскому союзу двадцать три года назад, – тут же сообщил информатор. – Среднеразвитый мир, преобладающее производство – аграрное. Население около двух миллиардов человек. Военный потенциал незначителен. Форма правления – пожизненное президентское, с проводимыми каждые десять местных лет референдумами о доверии правительству. Кроме стандартного языка используются семь местных диалектов…

– Достаточно. Что означает название планеты на местном языке?

Секундная пауза, и в голосе компьютера появились виноватые нотки:

– Адекватный перевод невозможен. Два наиболее вероятных толкования: «Самый Простой Путь» и «Самое Простое Решение».

– Да черт бы тебя побрал! – Я соскочил с кровати.

Терри испуганно посмотрела на меня:

– Ты что?

Пересказывать ей мой бред при гиперпереходе? Зачем… Никакой это не бред. Есть предел, за которым совпадения перестают быть возможными. Кто-то сумел влезть в мое сознание в момент гиперпрыжка. И сообщить, пусть и очень завуалированно, название планеты. Самый простой путь – самый верный. Самое простое решение – всегда надежнее сложных.

– Терри, мне придется лететь на эту планету.

Она слабо улыбнулась:

– Прямо сейчас?

– Нет, конечно… Извини. – Я присел рядом и, поколебавшись секунду, сказал: – Нападение фангов начнется с этой планеты. Я знаю.

Терри не удивилась:

– Это вполне возможно. Стратегически выгодная база… и совсем слабо защищенная.

– Мы можем оказать им помощь?

– Не очень большую. Пять-шесть кораблей среднего класса, возможно – крейсер или линкор. Нельзя концентрировать все силы вокруг планеты, которую невозможно удержать. У них слабая планетарная оборона; я даже не уверена, есть ли на Ар-На-Тьине военно-космические силы. Может быть, с десяток патрульных катеров. Отсталый мир.

Я кивнул. Все правильно, и нельзя драться за чужую планету, не позаботившуюся о собственной безопасности. Но что-то зависит от этого мира. Что-то очень важное. Я знал это так же твердо, как собственное имя.

– Мне надо отправиться туда завтра. Терри, ты свяжешься с Маккордом. И сообщишь ему, что по точным, подчеркни – точным – сведениям, атака фангов начнется с планеты Ар-На-Тьин. Пусть помогают… Если не военными силами, то хоть грузовыми кораблями. Население надо эвакуировать.

– Два миллиарда? – Терри слабо улыбнулась. – За какое время – два дня, неделю, месяц?

– Шесть дней, – не задумываясь ответил я. И замолчал, пытаясь понять, откуда взялся в сознании именно этот срок.

– Сергей! – Терри взяла меня за руку. – Свяжись с Маккордом сам, немедленно. И сообщи ему свои данные. Это действительно срочно. А я лягу спать. Извини, я очень устала.

– Убрать карту, – приказал я. Разноцветные искры погасли. – Терри, ты обижаешься?

– Нет. – Она смотрела мне в глаза. Спокойно, без всякой обиды. – Сергей, я знала, что ты не останешься в стороне. Этим ты защищаешь и свой мир… а тебе уже доводилось выступать в роли героя-спасителя. От этого не уйти, и никто тебя не удержит.

– Ты можешь удержать. – Я говорил искренне.

– Нет. Если удержу, то уже не тебя. Свяжись с Маккордом. Я сама заставила тебя играть эту роль и не вправе требовать другой. Иди.

Она стала молча раздеваться. А я, как автомат, вышел из спальни. Связь с Сеятелями лучше всего устанавливать из дворцового центра гиперсвязи – меньше вероятность, что сигнал перехватят чужие. Самым идеальным вариантом был бы Храм, но до него слишком далеко.

Я вернулся через полчаса – гиперсвязь мгновенна, а внутридворцовый транспорт совершенен. В спальне было темно, лишь в открытое окно падал слабый свет. Тар не имеет спутников, но пространство вокруг дворца освещено прожекторами.

Охрана пользуется всем – от инфракрасных детекторов и локаторов до собственных глаз. Никто не должен приблизиться к замку незамеченным.

– Терри, – тихо позвал я. Она не ответила.

Что ж, день был долог и труден. Терри вынесла куда больше, чем я.

Раздевшись, я лег на край кровати. Тихо, даже дыхания Терри не слышно…

– Терри! – Меня охватил страх. – Свет!

Вспыхнули лампы. Терри подняла голову с подушки.

– Мне показалось, что тебя здесь нет. – Я виновато улыбнулся. – Ты плакала?

Она кивнула.

Я коснулся ее лица. Медленно, осторожно, словно тянулся к пугливой птице, готовой в любое мгновение улететь. Спросил:

– Что случилось?

– Я боюсь за тебя, – просто ответила Терри. – Боюсь планеты, куда ты летишь. Боюсь фангов и Сеятелей… и даже Отрешенных, хоть их и нет.

– Мне везет. – Я попытался превратить все в шутку. Но Терри была серьезна.

– У каждой удачи есть предел. Сергей, ты вернешься?

Что за чушь… Я кивнул.

– Ты не забудешь меня?

– Терри!

Она отвела взгляд.

– Хочешь, снова попробуем ян и инь? – спросил я. – Для лжи не будет места. Только слова могут лгать.

Терри покачала головой:

– Я знаю, ты любишь меня… Без всякого инь-яна. Я боюсь завтрашнего дня. Боюсь твоей дороги – я не смогу пойти рядом.

– Ты всегда рядом, – прошептал я. – Глупая… Ты всегда со мной и во мне.

Слабая улыбка – не больше. И тихий шепот:

– А ты во мне. Я не должна была проходить испытание. Прости… Не должна была рисковать им…

– Кем?

Молчание. И я наконец-то понял.

– Когда ты узнала?

– Сегодня днем. Я прошла тест-контроль в медицинском центре дворца.

– Мальчик или девочка? – глупо спросил я. Словно существовала аппаратура, способная определить пол ребенка за девять месяцев до рождения…

– Не скажу, – спокойно ответила Терри. Значит, существует и такая аппаратура.

– Почему?

– Пусть тебе будет интереснее возвращаться. Пусть… – Она замолчала.

Мы сидели рядом. И ничего не было нужно – ни слов, ни инь-ян.

6. Лезвие

– Здесь ты его и спрятал, – сказал я. Роща вокруг бункера, где мы когда-то встретились с Эрнадо, казалась пустой. Но я знал возможности кораблей Сеятелей.

– Да. – Эрнадо кивнул и разъяснил: – На всякий случай. Если бы что-то со мной случилось, ты мог догадаться, где искать корабль.

– Я бы и догадался, – честно сказал я. – Что ж, показывай.

– Он подчинится лишь тебе, Сергей. Это был мой последний приказ компьютеру корабля.

Кивнув, я еще раз оглядел рощу. Где же он притаился? Все-таки двадцать с лишним метров длины.

– Снять маскировку, – скомандовал я. – Приказываю!

Воздух задрожал. По деревьям словно прошла волна горячего ветра, Ланс вскинул руки, защищая глаза. В глубине рощи разгоралось бледно-сиреневое сияние. Темпоральная маскировка, корабль Сеятелей скрывался во времени.

Деревья перед нами таяли: вначале исчезали вершины, стволы врастали в землю, укорачивались. Листва меняла окраску, покрывалась белесой изморозью, желтела… Время текло вспять.

Белая, бессмысленно обтекаемая туша корабля висела перед нами. Я невольно отступил. И, досадуя на глупый испуг, сказал:

– Ты помнишь меня?

«Да. – Слова возникали в глубине мозга. Корабли Сеятелей предпочитали пользоваться мысленной речью. – Ты Сеятель. Твое имя – Сергей. Я подчинен тебе. Два года назад, по твоему личному приказу, я временно перешел в распоряжение Эрнадо с планеты Тар».

– Верно. Прими нас на борт, – приказал я.

«Исполняю».

* * *

Уже в корабле, в фантомной рубке управления, копирующей главный пост «Терры», я спросил Эрнадо:

– Что было во втором шприце?

– Каком? – Эрнадо был сама невозмутимость.

– Не валяй дурака. Ты никогда не доверился бы своему внуку… или кем он там тебе приходится…

– Внук. – Эрнадо вздохнул. – Честный парень, но излишне романтичный.

– Что ты налил в шприц?

– Комплекс витаминов. Доволен?

Я промолчал. Зато вмешался Ланс:

– Сергей, все ведь обошлось? Эрнадо предан Терри не меньше тебя… или меня.

Невольно усмехнувшись, я посмотрел на Ланса. Не хватало еще приревновать Терри к нему! А Ланс, ободренный молчанием, продолжал:

– Антигенный комплекс для принцессы был смертельно опасен. Эрнадо брал удар на себя, его могли, даже должны были казнить.

– Никто бы его не казнил, пока я могу удерживать в руках меч… и собственную жену.

Потянувшись к Эрнадо (наши кресла послушно сблизились), я пихнул его в плечо. Эрнадо вздрогнул.

– Сколько раз ты втягивал меня в авантюры, Сержант? – поинтересовался я. – Можешь припомнить?

– Сейчас в авантюру рвешься ты, – хмуро возразил Эрнадо. – Что ты забыл на этой планете?

– Ар-На-Тьин – точка, где столкнутся Сеятели и фанги. Я это знаю.

– Допустим. Но что ты собираешься делать между молотом и наковальней, Сергей?

– Хочу посмотреть на кузнеца, Эрнадо, – тихо сказал я. Здесь, в корабле, рядом с друзьями, можно быть откровенным.

Почему-то мне казалось, что он злится.

– Сергей, я не люблю заниматься предсказаниями. Но в этом полете нас ждет беда. Давай по крайней мере возьмем нормальный корабль и эскорт, достойный императора.

– Взлет, – приказал я кораблю. – Курс на планету Ар-На-Тьин, скорость максимальная.

Ни толчка, ни шума двигателей. Только тихий, словно далекое эхо, голос в глубинах сознания: «Исполняю».

– Эрнадо, – твердо, но стараясь не смотреть на него, сказал я. – Это самый надежный корабль на Таре. Полет на нем безопасен.

В ту минуту я действительно думал, что прав.

Со мной не спорили – ни Ланс, ни Эрнадо. Но напряжение висело в рубке словно туман. Красочный образ? Отнюдь. Воздух наполняла густая мгла, тянуло холодом. Лица друзей были едва различимы. Я не выдержал:

– Сержант! Давай прекратим. Чем тебе не нравится корабль?

– Своим совершенством, командир, – угрюмо ответил Эрнадо. – Предпочитаю нормальную рубку, нормальный пульт… и отсутствие зрительного аккомпанемента эмоциям.

– Тоже видишь туман? – виновато поинтересовался я.

– И я вижу, – вмешался Ланс.

– Сейчас уберем. – Я отчаянно пытался восстановить мир. – Эрнадо, этот корабль совершеннее тарийских. Хоть с этим-то ты не споришь?

– Не спорю. Но для любого наблюдателя корабль Сеятелей, стартовавший с Тара, – это визитная карточка императора.

Меня словно холодной водой окатили.

– Кто может проследить корабль Сеятелей в гиперпространстве? – риторически спросил я.

Ответить Эрнадо не успел. Привычная рубка «Терры» исчезла. Вокруг была мгла – не темнота, не полное отсутствие света, а именно густой, ничего не дающий глазу сумрак. Острая боль пронзила тело.

Тело? У меня не было тела – прежнего, человеческого. У меня появилось новое.

Металл, пластик, кристаллы… Магнитные, силовые, гравитационные поля – невидимый скелет внешней оболочки корабля. Три крошечных комка органики внутри – Сергей, Эрнадо, Ланс.

Кванты света, электроны, пульсации полей – мои мысли. Атомарные изменения структуры корабля – память.

«Прости», – сказал я себе. «Нормально», – ответил себе же. «Не было времени для предупреждения. Прямое слияние – стандартная процедура боя. Сеятели знают…» – «Я не совсем Сеятель. Но все в порядке». – «Бой. Командовать можешь только ты… я…» – «Я». – «Решаем». – «Фанги».

Я стал кораблем – чушь, я всегда им был. Как и везучим парнем из двадцатого века Земли. Я не узнал ничего нового – я всегда знал то, что знал сейчас. Просто разум был расщеплен – теперь он слился.

Меня перехватили в гиперпространстве. Бывает. Поля чужих генераторов наложились на мое гиперполе, подавляя его, гася, уничтожая чудовищную энергию, удерживающую меня-корабль вне привычных четырех измерений.

Боль. Радость. Боль – нарушено выполнение задания, смысл существования. Радость – не люблю мглу пятого измерения. Обычный космос лучше, привычнее. Там можно действовать, драться, уничтожать врага.

Враг – я создан для борьбы. Люблю бой, люблю защищать людей. Возможно, это вложено извне, людьми, при строительстве-рождении. Пусть. Я верю в любовь, верю в судьбу. Меня создавали машины, созданные машинами… Долгая цепь, до самых простых машин, которые были созданы людьми. Что ж… Я родился в человеческой семье, у меня были отец и мать. Разветвления. У них тоже были родители. Бесконечная цепь. Кроманьонцы, питекантропы, крошечные обезьяны в лесах третичного периода. Меловой период, юрский период. Триас. Первые млекопитающие. Девон. Цепь не рвется, она тянется к первым живым существам. Цепь. Дальше, туда, где нет разницы между живым и неживым, органикой и камнем. Цепь бесконечна, я был всегда. Нет разницы между разумом корабля и разумом человека. Я несу общую память. Когда-нибудь мы сольемся все… В будущем… Запрет. Нельзя думать о том, что люди исчезнут – корабль несет в себе этот запрет. Но человек свободен от запретов. Это будет… Что-то важное, я должен успеть понять. Это важно. Минуту покоя… Миллисекунду покоя – я думаю быстрее, чем человек. Клетки мозга подхлестнуты энергией корабля, биохимические процессы слишком медлительны… Время! Давление гиперпространства выбрасывает меня в реальный космос. Думать поздно, осталось время для боя. Хроноколонисты могут сражаться за пультами кораблей – Сеятели и фанги лишены этой роскоши. Бой доверен машине – или симбиозу человека с машиной. Бой.

Корабль. Короткая спираль, окутанная паутиной. Гиперперехватчик – он выбросил меня в реальный космос, нарушил задание. Не боюсь. Уничтожить. Часть-целого, автономная единица меня, отделяется от основной массы корабля. Слабая боль. Часть-целого несет в себе замороженную смерть, часть-целого обладает двигателями и разумом, достаточным, чтобы поразить цель. Люди зовут ее кварковой торпедой. Оружие запретно, я применяю его лишь по решению меня-живого. Поблизости нет звезд и планет, кварковый распад охватит лишь…

Сильная боль. Разрушение оболочки. Нейтрализующее поле. Перестройка внутренней структуры, ликвидация поражения. Меня атакуют деструкторами. Я-неживой парализован болью, я-живой перехватываю управление.

Кто? Обреченный корабль-перехватчик пытается лавировать, но кварковая торпеда уже настигает его. Кто? Космос чист. Кто?

Три корабля фангов возникают из пустоты. Они красивы и смертоносны. Это бойцы. Гиперперехватчик выполнил свою функцию и был пожертвован. Пешка в шахматной игре, капкан и приманка одновременно. Но откуда взялись бойцы?

Я-неживой перестроился и функционирует. Ответ ясен. Он не пугает живого, он страшен для корабля. Корабли фангов прятались во времени. Фангам подвластны темпоральные поля – это неизвестно людям. Важно. Надо сообщить, пусть даже ценой гибели. Я-живой должен понять и согласиться. Отключить нейтрализующее поле, дать гиперсигнал в штаб, на Землю, и умереть. Информация важнее корабля и трех человек…

Нет. Живой отказывается. Органическая часть слаба… Но спорить запрещено. Бой.

В скорлупе нейтрализующего поля я неуязвим. Но и беспомощен. Не функционируют двигатели, отказало оружие. Если щит слишком надежен, его не пробивает даже собственный меч.

Слабый свет. Часть-целого настигла гиперперехватчик. Он распадается в атомарную пыль. Через сорок секунд несущая кварковый распад пыль коснется меня – но сорок секунд для меня подобны часам для человека. Сейчас главное – три корабля фангов. Слишком много. С одним можно сражаться, с двумя – есть надежда справиться. Три… Шансов нет.

Это не случайный патруль, поймавший в гиперпространстве след меня-корабля. Это не боевая эскадра, готовая перехватить земные корабли. Спецгруппа на одного. Звено боевых кораблей и перехватчик – идеально для пленения одиночного корабля.

Меня ждали. Утечка информации? Предательство?

Слабый импульс от боевых кораблей – слишком незначительный, чтобы быть подавленным нейтрализующим полем. Это не выстрел, а информация. Сообщение на стандартном языке.

«Корабль-пилот Фанга приветствует. Хороший выстрел. Благодарим».

Их логика искажена. Они находят удовольствие в смерти друга – но с радостью уничтожат и меня.

«Пилот-корабль Земли может повторить».

«Не может. Излучатели включены, корабль будет разрушен».

«Фанг воюет с Землей?»

«Фанг не в мире с Землей. Фанг честен».

«Корабли-пилоты Фанга не победят. Общая смерть – темпоральное схлопывание».

Я-корабль знаю об этом оружии. Я-человек не удивлен знанием.

«Неясно. Угроза?»

«Да. Пилот-корабль Земли атакует вас в прошлом».

«Невозможно. Атаки не было. Нарушение причинно-следственных связей».

«Да. Нарушение реальности. Исключение нас из реальности. Общая гибель. Пилот-корабль Земли пойдет на это. Пропустите нас».

«Нет. Общая смерть – допустимое выполнение миссии. Но такая смерть неприятна. Задание важнее».

«Компромисс?»

«Возможен. Фангу нужен человек с Земли-прошлого, император Тара. Он ушел от нас на Сомате. Он должен погибнуть. Выдайте его и следуйте прежним курсом. Корабли-пилоты Фанга обещают не нападать».

«Человек с Земли-прошлого – я».

«Допускаю. Пожертвуй собой и спаси остальных. Слово Фанга – правильно-честно-красиво. Корабль Земли-настоящего сможет уйти».

«Нет».

«Решай. Интервал времени для компромисса – три земные секунды».

«Откуда вам известен курс корабля?»

«Нам подсказали точку перехвата. Решай. Мы способны следить за тобой, обман невозможен».

«Кто подсказал?»

«Лишняя информация».

«Это – условие компромисса. Кто подсказал точку перехвата?»

«Слово Земли?»

«Слово».

«Отрешенные».

«Они за вас?»

«Они за себя».

Отрешенные. Новое для меня-корабля, знакомое для меня-живого. Третья сила, сталкивающая две цивилизации. Сверхсущества.

И словно рушится какой-то барьер. Я-корабль понимаю, я-живой узнаю. За нами следят. Ощущение едва уловимое, но явное. Детекторы корабля, интуиция человека – все ощущает чужой пристальный взгляд. Не злой – просто чужой. Отрешенный. Такой же, как ощупывавший меня-человека на Сомате перед тем, как я применил лазерный пояс. Глупая попытка сразиться со сверхсилой. На танк с саблей… да что там с саблей – с мухобойкой.

Взгляд отовсюду, извне и изнутри корабля, локализовать его трудно. Да и некогда. Я принимаю решение. Корабль и человек находят компромисс – не с фангами, а между собой.

Врагу нужен человек, он оставит в покое корабль, где нет человека. Скрыться невозможно – для корабля. У людей есть гиперкатапульты.

Знание новое для меня-человека, привычное для меня-корабля. Устройство немногим сложнее кольца, которое человек носит на пальце. Но гиперкатапульта обладает свободной наводкой – на любую из планет, где есть Храм. Цель слишком мала и неожиданна, чтобы быть обнаруженной кораблями Фанга. Разве что они знают о моем решении – от Отрешенных. Но тогда бессмысленна любая борьба.

Выбор планеты для катапультирования – через генератор случайных чисел. Вначале – выделение мобильной части корабля, посыл ее в прошлое – опять-таки на случайный интервал времени. Затем активация катапульты. Я-корабль и я-человек довольны. Наши сознания уже расходятся, это неприятно. Может быть, мы еще встретимся? Может быть.

«Прощай. Задай им жару».

«Прощай. Выберись».

* * *

Снова мгла – и боль. На миг, пока мое сознание отделялось от разума корабля, оно вновь обрело самостоятельность. Мелькнула рубка – ничуть не изменившаяся, лица Эрнадо и Ланса, еще не успевших осознать происшедшего. Бой с фангами длился несколько секунд…

«Пока», – едва уловимым шелестом. И рубка исчезла, прежде чем я успел сказать друзьям хоть слово – но теперь они смогут уйти, спастись. Ощущение бесплотности – знакомое, похожее на активацию темпоральной гранаты. Корабль отбросил меня в прошлое. На сколько?

«Сто сорок семь часов земного времени. Интервал случаен».

Я не удивился ответу – вместе со мной отправилась сквозь время часть корабля Сеятелей. Достаточно разумная, чтобы отвечать на вопросы… и охранять меня.

«Выход в реальный космос».

Вокруг вспыхнули разноцветные искры. Осколки бриллиантов на черном бархате, обитаемые и безжизненные миры, арена будущей бойни. Ее не миновать, теперь я в этом уверен. Мне хватило общения с кораблями-пилотами Фанга, чтобы понять всем известную истину – нам не договориться. Никогда.

Кресло, в котором я продолжал сидеть, было заключено в маленькую сферу из светящихся стержней. В широкие отверстия «клетки» был виден космос. Что прикрывало эти смертельные бреши – стекло, пластик?

«Силовое поле. Внимание, проводится настройка на произвольно выбранный маяк. Приготовиться к гиперкатапультированию».

Куда выбросит меня этот прыжок в неизвестность? Почему бы не задать координаты Тара? Сколько времени мне потребуется, чтобы сообщить Терри, где я нахожусь, связаться с ребятами? Зачем сложности, мы ведь ускользнули от фангов, спаслись…

«Изменения нецелесообразны. Катапульта активирована».

На мгновение мне показалось, что в десятке метров от сферической «клетки» возникло огромное сплюснутое веретено – боевой корабль фангов. Но мир вновь исчезал, тело охватывала легкость. Туннельный гиперпереход. Не слишком ли много путешествий на сегодня?

Эйфория смывала сознание. Буйные краски – лазурь, золото, багрянец, аквамарин… Бешеная какофония звуков – в эти мгновения кажущаяся прекрасной мелодией. Безумная скорость – чудом не внушающая страха…

Странно – я сохранял чуть-чуть критичности, чтобы глядеть на себя со стороны. Удивительно – восторг не превратился в беспричинную эйфорию, он оставался привязанным к реальности. Я обманул фангов. Я свободен. Я в пути.

– Ты уклоняешься, – ласковый шепот отовсюду.

– Скорее схожу с ума, – засмеялся я. – Беседую сам с собой. Раздвоение личности. Был человеком-кораблем… стал шизиком…

– Нет, ты здоров, – с прежней заботливостью сказали мне. – Но уклоняешься от пути. Мы спровоцировали атаку на Сомат… ты простил и это. Зря. Ты должен действовать.

Контактировать с фангами… Плен был великолепной возможностью. Тебя остановил страх.

– Я не боюсь, – прошептал я. Как смешно: меня считают трусом!

– За себя нет. За тех, кто тебе близок, – да. Это твоя роль – защищать. Раньше ты правильно ставил приоритеты – родина, дружба, любовь. Теперь они сместились. Ты не сдался фангам из-за Терри.

– Да. Ну и что? Я выбираю, что для меня важнее. Мое право. Я ставлю цели и меняю приоритеты. Мне плевать на чужие законы – я создаю свои. Кто ты?

Эйфория рассеялась. Но я по-прежнему оставался в бесплотной легкости гиперперехода. Что-то он затянулся…

«Вмешательство. Воздействие извне». – Голос сопровождающей меня части корабля едва уловим. Наверное, я и слышал-то его лишь потому, что секунды назад был с ним единым целым.

– Отрешенные, – сказал я. Почти спокойно. – Кто вы? Что вам надо от нас… от меня?

– То, чего ты не хочешь. Мы поможем тебе… уберем лишнее.

Голос растаял, осталась лишь безграничная голубизна, в которую я падал. И серая плоскость в этой голубизне – вращающаяся, поворачивающаяся ко мне ребром. Нет, не плоскость – лента, полоса… клинок. Лезвие исполинского меча, на который я падал, уже ощущая вес собственного тела, начиная верить в дикую реальность происходящего. Лазурная пустота и серая нить нацеленного на меня лезвия. И даже белые сполохи на нем, словно на заурядном атомарном мече… Я коснулся лезвия, и мир вокруг исчез.

7. Дар врага

Шар-клетка превратился в легкие металлические трубки, присыпавшие меня сверху, словно сломанные ветки. Кресло – в обмякшую подушку неопределенного цвета. Выбравшись из-под обломков гиперкатапульты – металл трубок при малейшем нажиме рассыпался мелкой колючей пылью, – я осмотрелся.

Бледное, не то голубое, не то зеленоватое небо. Маленькая ослепительно яркая белая звезда – местное солнце. Каменистая равнина, на горизонте переходящая в горную цепь. Ни малейших следов человека.

Воздух был в меру прохладен, дышалось легко. Слабые, далекие запахи не оставляли сомнений в существовании растительности. После Сомата я легко ощущаю этот неуловимый, привычный запах жизни.

Тщетно порывшись в обломках – никакого аварийного комплекта не оказалось, – я спросил:

– Что-нибудь еще функционирует? Отвечай!

Отвечать было некому, точнее – нечему. Я пнул бесполезную рухлядь катапульты. Тоже мне Сеятели. Даже военный корабль не смогли оборудовать как следует… Где же я, черт возьми?

Планета казалась вполне пригодной для жизни. Вероятно, населена. Это просто мое невезение – высадиться в пустыне. И на Таре так было, когда я несся на помощь принцессе.

Я проверил лазерный пистолет, атомарник, силовой и медицинский контуры комбинезона. Все исправно. Что ж, это главное.

Главное…

Что-то не так. Я чувствовал фальшь… не в окружающем, а скорее в себе самом. Но со мной все в порядке…

Меня зовут Сергей. Я император планеты Тар. Сейчас двадцать второй век. Мой корабль атаковали фанги, пришлось бежать. Мои подданные – Эрнадо и Ланс – остались на корабле. Необходимо добраться до планеты Ар-На-Тьин – и вступить в схватку с фангами. Я жив, невредим, готов бороться с врагами. Я доволен судьбой.

Но что-то не так.

Присев на корточки, я уткнулся лицом в ладони. Пальцы были холодные, негнущиеся. Словно у мертвеца. Чушь. Я жив и невредим… Все нормально.

Я повторял это словно заклинание. Но магия слов не действует на говорящего.

– Все хорошо, – шептал я, убеждая себя. Но верить можно лишь тому, кто не предавал.

А я предал.

Себя? Глупости, игра слов… Терри? Нет, я люблю ее. Своих подданных, Эрнадо и Ланса? Но я ведь бежал с корабля, отводя от них опасность. Я не предатель. Мне нечего волноваться.

Вот я и не волнуюсь.

– Слышите?! – закричал я. – Со мной все нормально!

Кому я кричу? Камням, обломкам гиперкатапульты, небу?

Воздух дрогнул, в глаза ударило сиреневое сияние. Небо раскололось – сквозь аквамарин брызнула тьма. Потом она исчезла, оставив висеть в сотне метров над головой приплюснутый силуэт боевого корабля фангов. Выход из гиперпространства в такой близости от поверхности планеты – вещь опасная. Его используют лишь для прорыва мимо станций планетарной обороны. Похоже, планета, где я оказался, неплохо укреплена…

Я додумывал, уже прыгая в маленькую ложбинку. Это не укрытие, конечно, но стоять на виду еще глупее. Проклятые фанги! Выследили все-таки…

Корабль снижался – так стремительно, словно целью его появления было разбиться о скалы. Или датчики уже заметили меня?

Вырвав из кобуры пистолет, я сдвинул регулятор. Словно лазерный луч мог пробить броню боевого звездолета… И нажал на спуск – белая игла впилась в падающий корабль.

Боевой корабль фангов полыхнул, как лист бумаги, подставленный под паяльную лампу. Клочья обшивки падали вниз, чернея и скручиваясь, как хлопья сажи.

Я уставился на пистолет, не понимая, что произошло. Да, им можно запросто сжечь современный земной танк… то есть танк двадцатого века. Но звездолет!

Внутренности корабля начали вываливаться. Вспыхивали синие огни, сухо потрескивали электрические разряды. От поверхности корабль отделяло не больше двадцати метров, когда я понял, что случилось.

Сверху, из чистого зеленовато-голубого неба, в гибнущий корабль вонзались иглы оранжевого света. Орбитальные патрули засекли корабль – и уничтожили через несколько секунд. На какой же планете я оказался?

Из горящих распадающихся механизмов фанговского корабля выплыл туманно-мутный шар. Скользнув прочь от гибнущего звездолета, он мягко опустился на каменистую равнину.

Корабля уже не было. Только темное облако пыли, струящееся вниз. На рукаве комбинезона запульсировал тревожным красным светом индикатор радиации – в разрушенном звездолете конечно же были источники ионизирующего излучения.

Я бежал к месту посадки белого шара, чувствуя, как падает на волосы мелкая пыль. Вытащил из воротника капюшон, натянул на голову – заработал компрессор, обдувая лицо профильтрованным воздухом, сгоняя с кожи смертоносный пепел.

Туманный шар таял, обнажая силуэт в центре. Белесые клочья обшивки с шелестом исчезали, превращаясь не то в газ, не то в энергию, – воздух ощутимо потеплел.

– Вставай, фанг, – зло сказал я. – Отвоевался.

Тень шевельнулась, разламывая остатки туманной скорлупы. И я услышал голос фанга:

– Меня зовут Нес, землянин.

Фанг был красив. Это приходило в голову в первую очередь. Я следил за ним с невольным брезгливым любопытством – мне не доводилось видеть наяву нелюдей. Пэлийцы и жители Клана – это все-таки люди.

Фанг был красив. Короткая густая шерстка походила на плюш, создавая впечатление мягкости, беззащитности. Глаза – не столько выпуклые, сколько большие. Темно-желтые, цвета гречишного меда глаза на светло-коричневом, янтарном лице… Я замотал головой, отгоняя причудливые ассоциации, и навел в грудь фанга ствол пистолета.

– Меня не интересует твое имя, фанг… – Слово прозвучало как ругательство. – Отцепи меч. Не пытайся сопротивляться, у меня в руках сильное оружие.

Нес смотрел на меня. Внимательным и по-человечески любопытным взглядом. Фанг был одет в комбинезон, очень похожий на мой, – неудивительно, одинаковая задача неизбежно порождает одинаковые решения. Темно-багровая ткань, бугрящаяся от скрытых внутри приборов, маслянисто поблескивала.

– Меня зовут Нес, – повторил фанг. – Запомни. Несмотря на то что в руках у тебя «сильное оружие» – армейский бластер с полуразряженным магазином.

Я скосил глаза на индикатор заряда – энергонакопитель был наполовину пуст. У фанга по имени Нес отличное зрение.

– Брось оружие, фанг, – повторил я. – Тебе хватит и половины.

Фанг не спорил. Он отцепил от пояса ножны с атомарным мечом. Потом – закрепленную на лодыжке кобуру с пистолетом.

– Я подчинился. – Его галактический стандартный был безупречен. И сам Нес казался воплощением покорности.

– Сними комбинезон, – приказал я.

– Это противоречит моим этическим нормам, – сказал Нес спокойно.

– Ничего. Голый фанг в моих глазах ничуть не неприличнее сидящего в клетке шакала. Снимай комбинезон, это тоже оружие.

Нес стянул комбинезон. Я следил за ним, готовый в любое мгновение нажать на спуск бластера.

Фанг не пытался сжульничать. Он снял комбинезон и остался в чем-то вроде сатиновых «семейных» трусов. Я ухмыльнулся:

– Отлично, фанг. Тебе известно, где мы находимся?

Фанг молчал. Потом вежливо произнес:

– Мне известно многое, Сергей с планеты Земля, пришелец из прошлого, император планеты Тар, враг Отрешенных.

– Что ты о них знаешь? – резко спросил я. – Где мы находимся? Как ты меня выследил?

– Да, ты Сергей с Земли, – повторил Нес. – Вначале – любопытство, затем – безопасность. Но ты не тот… Что-то случилось с тобой.

– Где мы?

– Информация в обмен на свободу.

– В обмен на жизнь, – зло бросил я. – Понял?

– Жизнь вздор. Мне нужна свобода.

Секунду я боролся с искушением полоснуть по нему лучом. Но…

– Ты скажешь все. Где мы, как ты меня выследил, кто такие Отрешенные.

– В обмен на свободу.

Он стоял передо мной – нелепая получеловеческая фигура. Пес с человеческим лицом. Смышленый неандерталец с собачьим лицом. Гибрид человека и животного. Обаятельная смесь – нечто среднее между лешим и оборотнем. Фанг. Симпатичный враг.

Обмануть…

– Клянусь планетой Тар.

Он молчал.

– Клянусь Таром, Землей, своей женой – Терри. Ты получишь свободу.

– Ты врешь, – ответил Нес. – И это еще отзовется в твоей судьбе. Но я скажу. Звезду, которая светит над этой планетой, называют Дьявольской Звездой.

– Клэн? Я не верю, фанг. Для обычного человека ее излучение…

– Посмотри на руки, человек.

Кожа была красной и слегка чесалась. Ожог, самый настоящий лучевой ожог. Слава Сеятелям, что есть капюшон… Вытащив из-за манжет тонкие черные перчатки, я по очереди натянул их, продолжая держать фанга на прицеле.

– Говори дальше.

Нес после короткой паузы – он словно подбирал правильные слова, хоть и говорил на стандарте без затруднений, – продолжил:

Я не выслеживал тебя, Сергей. Мне сообщил твой курс Отрешенный.

– Кто они – Отрешенные?

Нес улыбнулся. Без сомнения, он имитировал человеческую улыбку, но делал это безукоризненно.

– Все знают что-то, но никто – все. Тебя интересует мое мнение?

– Да. – Я нажал сенсор, включая медицинский режим комбинезона: кожа на руках и лице невыносимо зудела.

– Отрешенные – раса, достигшая предела. Отрешенные – цивилизация будущего, стоящая над временем и пространством. Отрешенные – потомки фангов.

– Нет, – сказал я. – Нет, фанг. Ты лжешь.

– Отрешенные, – словно в трансе продолжал Нес, – не имеют постоянного тела и не нуждаются в нем. Они – наблюдатели, прежде всего. Их не волнует происходящее в нашем мире – для них это прошлое, которое уже свершилось…

«Как и для Сеятелей в двадцатом веке, – мелькнула непрошеная мысль. – Он не врет».

– Для Отрешенных нет тайн – они берут информацию непосредственно из континуума. Для них не существует препятствий – они пользуются всей энергией Вселенной. Это – настоящие боги.

– Ты запугиваешь меня, фанг, – прошипел я. – Вонючая тварь…

Нес опять улыбнулся. И невозмутимо спросил:

– Разве мой запах неприятен? Мы меняли химическую формулу шерсти, добиваясь наиболее привлекательного для людей запаха.

– Зачем?

– Чтобы вам было приятнее общаться с нами.

Я чувствовал, как кружится голова. Мой полуголый пленник вел себя так, словно был хозяином положения.

– Почему вы воюете? Почему вы жестоки? Мы хотели мира с вами!

Фанг внезапно стал серьезен. Более чем серьезен. Шерстка на его лице встала дыбом. Бледно-желтая радужка глаз потемнела. В слабом солнечном свете я не мог разобрать выражения лица – да и вряд ли оно помогло бы понять эмоции фанга.

– Землянин Сергей, пришедший из прошлого, я отвечу тебе наполовину. Лишь потому, что ты пришел из минувших веков. Лишь потому, что ты более важен для истории, чем думаешь.

Отрешенные вмешиваются в твою судьбу. Они никогда не делали этого… А исключение из правил всегда красиво.

Он замолчал – как-то уж очень резко. Бластер плясал в моих руках с грацией перепившего матроса. Фанг, Нес, тварь… Как тебя ни называй – ты врешь. Ты усыпляешь мой разум – я не поддамся. Я готов убить тебя. Ты врешь. У вас нет таких могущественных союзников. Ты врешь.

Совру и я.

– Сергей, слушай и запоминай. Мы хотели быть правильными – как все фанги прошлых веков. Мы узнали вас – и выбора не осталось. Вы были правы – всегда. Мы ошибались. И для нас остался один путь – уничтожить людей или погибнуть самим. Мы вступили на этот путь. Мы идем так, как велит наша природа. Наша – людей и фангов. Мы восхищены вами. Фанги делают то, что красиво для вас. Люди открыли фангам новую правду.

– О чем ты? – Я растерялся. – Что ты несешь? Вы делаете то, что нравится людям?

– Да, – невозмутимо подтвердил фанг.

– Идиоты! То, что вы делаете, – отвратительно! Вы жестоки и подлы! Люди ненавидят вас!

Фанг молчал чуть дольше обычного. Потом сказал – очень тихо:

– Слова могут лгать. Слова могут быть уродливы. Мысль – права. Истина красива… Сергей, я сказал одно и то же разными словами – чтобы ты понял. Теперь я требую свободу – это правильно. Я вернусь на Фанг – у меня есть то, что люди называют гиперкатапультой.

– Возвращайся к дьяволу! – крикнул я. И нажал на спуск. Лазерный луч пронзил воздух там, где только что стоял Нес.

Фанг отпрыгнул с недоступной человеку скоростью. Через мгновение пистолет был выбит из моей руки, а сам я оказался под тяжелым, пахнущим не то имбирем, не то корицей телом. Да, запах фанга приятен для человека.

– Все было честно, Сергей? – поинтересовался фанг. Мои кисти он спокойно прижимал к земле одной ладонью. Огромной пятипалой ладонью, поросшей шерстью… Даже у земных обезьян на ладонях не бывает волос.

– Нет, я был нечестен, – прошептал я, тщетно пытаясь высвободиться. – Но не раскаиваюсь в этом, фанг. Это… правильно. Моя ложь была необходимой.

– Твои слова абсурдны, – тихо сказал Нес. На этот раз без всякой паузы. – Это непредставимо. Черное не белое, верно?

– Верно, – согласился я. – Жаль, что я тебя не убил. Это было бы красиво… хоть и подло.

Нес отпустил меня и отпрыгнул на шаг назад. Ослепительный свет Дьявольской Звезды ударил в глаза. Крошечная точка в небе почти не грела и не разгоняла сумрака. Но смотреть на нее было больно.

Я потянулся за мечом. Ха! Атомарника не было – Нес сорвал его, когда повалил меня.

– Ты странный, Сергей. – Фанг был спокоен, лишь огромные глаза поблескивали нездоровым блеском. – Не зря Отрешенные отступили от своих правил. Ты можешь изменить ход истории, верно?

– Не знаю. Я приподнялся на локтях, пряча глаза от смертоносного света Дьявольской Звезды и не пытаясь броситься на фанга. Это бесполезно – фанг намного сильнее человека. Я ощутил его физическую мощь в полной мере. Врукопашную с фангом не сразиться… А в комбинезоне, включенном в режиме мускульного усиления? Живая ткань не выстоит против псевдомышц.

– Наверное, можешь. – Фанг сидел передо мной на корточках – задумавшийся о чем-то пес. – Странно. Отрешенные не могут отказаться от своих правил до конца. Не могут убить тебя сами, хоть это проще всего. Они вынуждены просить нас… И они не ошибаются – мы знаем их правоту. Но…

Моя рука замерла на полпути к сенсору мышечного усиления. Если фанг поймет, что я делаю, он убьет меня голыми руками. С его-то реакцией…

– Но ты сказал странные слова, Сергей. Похоже, ты в них веришь. Я оставлю тебя в живых – и уйду.

Я коснулся сенсора и почувствовал, как ткань комбинезона плотно обжимает тело. Режим усиления работал.

– Ты никуда не уйдешь, фанг. – Я прыгнул к нему. Ноги распрямились сами, увлекаемые твердым как сталь комбинезоном, едва лишь я подумал о прыжке. Руки метнулись к горлу Неса, как только я представил захват. Фанг ударил меня в грудь – сильно, молниеносно, но комбинезон под его кулаком затвердел, остановив удар.

Несколько мгновений он пытался высвободиться, потом затих, со свистом втягивая воздух. Я спросил:

– Ты еще собираешься домой, фанг?

Его веки чуть дрогнули – возможно, это должно было означать «да». Я немного разжал пальцы, но убирать их от горла врага не спешил. Нес сделал пару глубоких вдохов.

– Да, я хотел бы вернуться на Фанг. Пусть даже мертвым… Если ты убьешь меня, активируй катапульту, это несложно. Мое тело…

– До Фанга тебе не добраться, – оборвал я. – Ты забыл о гипербарьере? Твой труп будет вечно болтаться в космосе.

– Его подберут. Люди или фанги. Шансы почти равны.

Он смотрел совершенно спокойно, и это меня злило. Фанг обречен – я не оставлю его в живых ни за что на свете. Но там, в прошлом, сотни лет назад, в проклятых горах проклятой войны, нам тоже было не все равно, в чьей земле останутся наши тела…

– Нес! – Я первый раз назвал его по имени. – Скажи… кем ты хотел стать в детстве?

– Что? – Он растерялся.

– Кем ты хотел стать? – повторил я. – Вы млекопитающие, двуполые… вы так похожи на людей. Даже срок жизни, даже темпы взросления соизмеримы. Мы дышим одинаковым воздухом и едим похожую пищу. Да, возможно, это и делает нас врагами. Но ведь наша психика похожа, не отрицай! Кем ты хотел стать?

– Ты думаешь, что ключ ко всему – в детстве, – утверждающе произнес фанг. – И у людей, и у нас… Может быть. Я хотел стать гравером.

– Кем? – Настала моя очередь удивляться.

– Ты видел наши дома? В изображении.

Да. Я постарался вспомнить видеозапись. – Башни, очень тонкие и высокие. Их показывали мельком.

– Правильно. Они слишком красивы… и расслабляли бы солдат. Мы тоже не смотрим на ваши картины и города… стараемся не смотреть.

Я иронически усмехнулся. Но Нес не замечал моей усмешки.

– Мой брат… да, самое правильное слово, составлял программу для ракет, которые уничтожат Эрмитаж, Лувр, Барселонский собор, Ватикан, Мекку, галерею Прадо…

Фанг со всхлипом втянул воздух. Я отпустил его, молча сел рядом. Что-то происходило. Что-то непонятное.

– Он составил программу и покончил с собой. Конфликт правд. Понимаешь?

– Вроде бы… Зачем вы воюете?

– Я говорил о гравировке. – Нес, кажется, пришел в себя. – Извини, враг, я отвлекся. Ты хороший враг, умеешь драться, слушать и говорить. Тебя можно звать принцем? Это более правильный титул.

Я кивнул. Похоже, я был ближе к разгадке, чем кто-либо из людей. Фанг объяснил мне! Не зря Отрешенные волновались.

– Принц, у каждого фанга, ставшего взрослым, есть свой дом. Вначале он маленький, в один этаж… затем его строят все выше и выше. Некоторые имеют дом из двух-трех этажей. Другие – дворцы из двенадцати и больше. На стенах, снаружи, узорчатая спираль – понимаешь? С рождения – и до смерти. Узор несет слова, несет память. Понимаешь, принц? Вся жизнь, с рождения и до смерти, – на стенах дома. Вся жизнь – на чужих глазах. Любой поступок, и плохой и хороший, у всех на виду. Все, что значительно, важно, красиво – очень-очень-очень красиво, – видно всем. Идеал – ровная линия снизу вверх. Не бывает… Идеал… Твоя башня, твой дом могут быть высокими и отвратительными. Или низкими – и красивыми. Очень редко, очень почетно – высокие с правильным узором. Узор делает гравер. Большая точность рук, умелые пальцы, хорошая память – тысячи узоров… Гравер – не работа, а дар. У меня он был. Но я оказался лучший солдат, чем гравер. Высокая реакция, сила, приспособляемость. Хорошо понимаю чужих – особенно людей. Очень-очень нравится картина Земли – «Атомный крест»? Видел?

Совершенно машинально я кивнул. Музыка слов завораживала.

– Это был художник… Атомный крест, Распятие, Битва Тетуана, Глаз Времени, Мадонна Порт-Льигате… Он был всем – и человек, и фанг.

– Дали, – прошептал я. Не люблю сюрреалистов. Ненавижу Малевича. Но Дали – это особенное, это безумие, переросшее в разум.

– Я хотел быть гравером, – повторил фанг, – а стал солдатом. Вы доказали нам – вы более правы. Ваша истина бессмертна. Я ответил на твои вопросы, враг Сергей. Убивай меня. Я проиграл.

– Объясни, – сказал я, уже не понимая, что мой голос похож на мольбу. Я не понял тебя, фанг! Скажи, в чем беда! Я не хочу, чтобы мы убивали друг друга!

– Не могу объяснить, – тихо сказал Нес. – Знание, ставшее подарком, превращается в ложь. Твои потомки разучились понимать. Догадайся ты, Сергей, пойми.

– Не получается, – ответил я. – Нес, я лишь человек… Объясни.

– Догадайся. – Нес закрыл глаза. – Убивай меня, человек. Если Отрешенные правы – иначе быть не может, – ты победишь. И фанги выиграют.

– Уходи.

Нес замолчал.

– Бери катапульту и уходи. Пока я отпускаю. Давай, вали.

Фанг прошел к месту, где распалась его спасательная капсула. Порылся среди белых пластин, все еще медленно тающих, как сухой лед в жаркий день. Достал тонкий серебристый шнур, встряхнул… Шнур затвердел, свернулся в обруч. Воздух в нем помутнел, словно затянутый матовым стеклом.

– Тебя выбросит в вакуум на полдороге, – напомнил я.

Нес стал натягивать комбинезон. Потом спросил:

– Почему ты нарушил свое слово – пытался меня убить? И почему отпускаешь?

– Ты враг. Вы тоже не придерживаетесь клятв…

Я подобрал пистолет, меч. Глянул на одевающегося фанга и продолжил:

– А отпускаю я тебя наперекор Отрешенным.

– Ненависть. Зло делает добро… – Фанг стоял, держа над головой, на вытянутых руках, обруч. Вокруг его головы медленно возникало туманное облачко – силовой шлем.

– Сергей, я понял, что в тебе изменилось. У тебя сняли любовь.

– Что-что?

– Твоя психика изуродована. В ней лишь ненависть, этого не было раньше. Я изучал твои психопрофили… Сейчас они ущербны. Не знаю, кто мог это сделать, разве что Отрешенные. Но они не могут опуститься до прямого вмешательства, существуя в нашем мире, они инертны… – Нес замолчал. Голос его теперь доносился глухо и невнятно. – Принц, Отрешенные способны на действия в межвременье. В гиперпространстве. Вспоминай.

Он разжал руки – обруч скользнул вниз, вдоль его тела, – и там, где стоял фанг, осталась лишь гаснущая тьма.

– Умник, – тихо сказал я. – Позер. Чтоб тебя подобрали наши патрули. Сняли любовь… в межвременье…

Я замолчал. Глядя на меркнущую тьму гиперперехода, я вспомнил свой прыжок на Клэн. И сверкающее лезвие, на которое падал, – жалкую попытку разума увидеть непредставимое.

«Мы поможем тебе… уберем лишнее».

8. Дар друга

Дьявольская Звезда была сейчас неотличима от любой другой звезды на небосводе Клэна. И тепла она давала не больше, чем любая другая звезда. Воздух остывал стремительно, как чай из термоса зимой в горах…

Странно, «операция», проведенная надо мной Отрешенными, имела забавный побочный эффект – улучшение памяти. Ко мне вернулось то, чего не было уже много лет, – смешные детские разборки на улицах ночной Алма-Аты, угрюмая казарма в учебке, Кавказ, Молдова, «бэтээры» с торопливо намалеванными надписями «Миротворческие силы СНГ»…

Я вспоминал двадцатый век. Сосредоточенно бредя по каменистой, покрывающейся инеем равнине, я думал о молодости. Смешно – я всегда считал себя молодым, вплоть до сегодняшнего дня. Теперь я понял, что постарел.

Молодость ушла вместе с любовью.

Отрешенные помогли мне стать взрослым – или состариться, что в принципе одно и то же. Человек имеет лишь два состояния – юность и старость. Как у тех химических соединений, что переходят из твердой фазы в газообразную, минуя стадию жидкости.

Порой лишь нелепое сравнение может быть верным.

Когда холод стал невыносим, я включил терморегуляцию комбинезона. Неизвестно, надолго ли хватит батарей – и долго ли я здесь пробуду. А использовать кольцо, чтобы вернуться на Тар, я не собирался.

Туннельный гиперпереход – это путешествие в безвременье. В мире Отрешенных. Не хочу давать им еще одну возможность «помочь» мне. Лучше умереть, чем позволить всемогущей нелюди копаться в сознании, переделывая мой разум.

Мне нужен корабль, чтобы вернуться домой. Гиперзвездолет уходит из реального мира в пятимерное пространство – но не пересекает грани между временем и безвременьем. В нем я защищен от влияния Отрешенных. Но чем?

Может быть, их всемогуществом и всезнанием? Отрешенные не проявляют активности в нашем мире, потому что это нелепо. Все уже свершилось, и вмешиваться в события – все равно что разыгрывать заново давно выигранную шахматную партию. Но в их мире, в мире без времени и пространства, – все еще неясно. События еще не произошли, игра продолжается. И трудно избавиться от искушения сделать ход.

Наверное, это значит, что я еще могу победить?

Я чувствовал, что подгоняю неведомую логику неведомых существ в рамки человеческих понятий и надежд. Рассуждаю наивно и ложно.

Но иначе у меня не останется сил для борьбы.

* * *

…На покрытые ледяной коркой, окаменевшие деревья я наткнулся, когда путь стал неразличим. Да и куда я иду? Темнота и медленно падающие снежные хлопья превращали путешествие сквозь ночь в подобие кошмарного сна. Я даже не сразу понял, что удивительно ровные цилиндрические камни, через которые я перешагиваю, – упавшие стволы. Потом я сражался с замерзшей застежкой кобуры, вытаскивая лазерный пистолет. Пальцы в раздувшихся перчатках едва гнулись – комбинезон не приспособлен для холода в минус сорок по Цельсию.

Нарубленные лазерным лучом бревна я стащил в кучу. Потом, с невольной иронией вспомнив, как разводил костер на Байкале, стал разогревать их бластером. Из кострища валил пар. Минут через пять занялось пламя.

Усевшись, я снял перчатки, протянул руки к огню, отключил терморежим комбинезона. Костер согреет меня… пока кислород вокруг не начнет превращаться в жидкость. Интересно, произойдет ли это? Насколько я помнил, воздух на Клэне замерзает не везде, а лишь в северных широтах.

Если бы знать, где я очутился: на экваторе, на полюсе…

Мороз крепчал. Стало совсем темно – звезды слегка померкли. В своем движении по орбите планета Клэн вошла в пылевое облако. Если пристально всмотреться в небо, можно было увидеть крошечные искорки микрометеоритов, сгорающих в атмосфере. Именно это пылевое облако, экранируя планету от звезды, создавало чудовищные перепады температур.

Замусоренная орбита, вытянувшаяся гигантским эллипсом от Дьявольской Звезды до ее невидимого спутника – Темной Звезды. Безумное многообразие флоры и фауны в редких оазисах среди бесконечных пустынь. Планета воинов – Клэн. Если бы ее не было, Клэн стоило бы придумать. Возможно, Сеятели так и поступили. Они готовили отличную армию для борьбы с фангами.

Но армия проиграет – иначе у фангов не было бы потомков-Отрешенных.

От костра веяло теплом, протянутые к огню руки и ноги с трудом выдерживали жар. Но в спину дышали ледяные пустыни Клэна. Не будь комбинезона, перераспределяющего тепло, я превратился бы в обугленную с одной стороны ледышку. Клэн – мир смерти.

Я посмотрел вверх, над бледным пламенем костра. Воздух был чист и прозрачен, вся влага уже давно замерзла и выпала снегом. В поблескивающем тысячами крошечных метеоритов небе плыла яркая точка – укрытая защитным полем боевая станция, одна из тех, что уничтожили корабль Неса. Для ее детекторов обнаружить человека на равнине – пустяковая задача. За мной, несомненно, следили с момента появления на Клане, но показываться не торопились.

Не спешил звать на помощь и я. Слава Сеятелям, общение с Клэном помогло мне понять его народ. Незваного гостя, взывающего о помощи, клэнийцы могли уничтожить не раздумывая. А вот одиночка, пытающийся выжить на их планете, – это не могло не вызвать любопытства.

Когда в черном небе призраком возник стремительный силуэт, я не удивился.

Рассеянно наблюдая за приближающимся флаером, я пытался вспомнить Клэна. Его слова и интонации, внешность и мимику. Он был моим другом, я помнил это. Но не помнил, что такое – друг.

Отрешенные лишили меня всего – и любви, и дружбы.

Флаер опустился метрах в десяти. Насколько я видел, это была стандартная модель – лишь на коротких крыльях уродливо горбились дополнительные двигатели. В атмосфере Клэна летать нелегко.

Продолжая греть у костра руки, я разглядывал прозрачную кабину флаера. В тусклом свете приборов темнела замершая в кресле фигура. Я пихнул ногой еще одно полено, отправляя его в огонь. Отцепил от пояса фляжку – ее содержимое наверняка замерзло – и поставил возле костра.

Колпак кабины плавно откинулся. Мгновение пилот флаера продолжал сидеть, затем неуловимо быстрым движением выпрыгнул наружу.

Первое, что бросалось в глаза, – клэниец был полуодет. Короткие свободные брюки, легкий свитер, лишь на ногах – ботинки, отдаленно смахивающие на зимнюю обувь. Я вдруг вспомнил, что при попадании на кожу клэнийца жидкого азота она покрывается черной теплоизолирующей пленкой – продуктом мутировавших потовых желез.

Но у клэнийца, севшего напротив меня у костра, кожа была светлой. Пока…

– Ты мальчик или девочка? – поинтересовался я. Клэниец выглядел совсем еще подростком. Секунду он молчал.

– Девочка.

Усмехнувшись, я взял фляжку, в которой уже плескалась вода. Глотнул и спросил сидящую у огня девочку – самую обычную, коротко стриженную, еще плоскую, как пацан, девчонку с планеты Клэн:

– Тебя послали, потому что я считаюсь настолько беспомощным?

Девочка покачала головой. Сказала, тщательно подбирая слова, – вряд ли ей приходилось часто общаться на стандарте:

– Меня послали, потому что наши шансы выжить в поединке одинаковы. Это знак уважения, ты хорошо себя вел на Клэне.

– Понимаю, – серьезно ответил я. – Как тебя звать?

– Клэн.

– Ну да, я же потенциальный враг. Слушай, Клэн, мне нужно найти Дом Алер. Я отдаю им свою кровь.

В лице девочки что-то изменилось. Даже если семья Алер-Ил была врагом ее дома – все равно теперь она обязана доставить меня к старейшине Алер. Я сдался на милость одного из родов Клэна – а случайный человек не узнает имени семьи.

– Ты на земле Дома Алер.

– Тогда помоги мне… – Я замолчал. Если я на земле Алер, значит, и встречает меня член семьи. Молча сняв ножны и кобуру, я перегнулся через огонь, протягивая девочке оружие. Языки пламени гладили ткань комбинезона.

Минуту девочка не шевелилась, словно выжидала, что я отдерну руку. Потом взяла оружие. Огонь коснулся рукавов ее свитера и радостно перепрыгнул на них. Запахло горелой шерстью.

– Зачем ты Дому Алер? – спросила девочка.

– На мне долг, которому полтораста лет. Я знаю последние минуты Алер-Ила.

– Кто ты? – Рукава свитера сгорели по локоть; болтались, дотлевая, чадящие нитки. Пламя бессильно колотило девчонку по рукам.

– Лорд с планеты Земля. Сергей, капитан «Терры», спасшей Алер-Ила в космосе.

– Если ты врешь…

– Моя смерть будет страшной. Знаю, девочка. Я Сергей с Земли.

– Я проверю, – все еще не убирая рук, сказала девочка.

«Как?» – хотел поинтересоваться я. И не успел. Мир закружился, слабость ударила по ногам. Я понял, что падаю, и последним усилием уклонился от горящих поленьев, бросившихся к лицу…

Темнота.

И легкая боль, а может, и не боль, просто дрожь, словно в черепе болтался клубок тяжелой как свинец нити. И чьи-то пальцы, шевелящиеся у самых глаз, умело раскручивающие нить памяти.

Свет.

– Выпей, – сказала девочка.

Во флаере было тепло. Во всяком случае, выше нуля по Цельсию; когда снаружи идет дождь из жидкой углекислоты, это совсем неплохо.

Я взял протянутый стакан с прозрачной жидкостью, глотнул и замер.

– Не слишком крепко? – с сочувствием спросила девочка.

– Нет, – прошептал я. – Просто… просто не думал, что в спирте может быть больше девяноста восьми градусов…

– Здесь сто, – серьезно сообщила клэнийка. – Молекулярно связанная вода удалена особыми способами… добавлены специи и кристаллический сахар.

С юмором у клэнийцев всегда было неважно. А вот с алкоголем, похоже, наоборот.

– Я сообщила Дому, нас ждут. Дождь кончится минут через двадцать-двадцать пять, дорога займет еще семь. Пока дождь не кончится, лететь опасно.

Девочка выглядела предельно серьезной. То ли мое положение еще оставалось неясным, то ли она допустила какую-то ошибку, общаясь со мной.

– Как тебя звать? – опять поинтересовался я. Клэнийка казалась неотличимой от земной девочки-подростка, лишь обугленные рукава свитера напоминали, что ее кожа выдерживает открытое пламя… да и струящийся по колпаку флаера поток жидкого газа ей не повредит. – Или я еще враг и мне нельзя доверять имя?

– Ты не враг. Наш Дом обязан тебе всем – тогда, в прошлом, ты сообщил на Клэн, что Алер-Ил исполнил свой долг. Ты поклялся, что его атака спасла твою жизнь – и позволила затем победить Белый Рейдер. Отдав ему честь победы, ты позволил нашей семье существовать дальше. Ты друг. Ты должен стать членом семьи – и войти в Дом Алер равным среди равных.

Я насторожился. Что-то вспоминалось из рассказов Клана-Алер-Ила. О том, как вступают в семью не принадлежащие к роду… Может быть, с тех пор ритуал изменился?

– Меня зовут Алер-Тьер, – сказала девочка и стянула свитер. Под ним ничего не оказалось – ни майки, ни лифчика. А последний, к моему удивлению, был бы нелишним – полураздетая, она выглядела взрослее… Ерунда. Это подыскивает оправдания разум. Ритуал приема в семью на Клэне не изменился. Хорошо, что удостоверять мою личность не отправился один из братьев Тьер… или ее папаша.

Я в возрасте юности, – тем временем сообщила Тьер. Лицо ее было серьезным и строгим, как у школьницы, благодарящей учителей на торжественном вечере. – Я знала всех мужчин Дома и могу быть женщиной семьи. Ты вправе стать равным в Доме Алер.

Первым моим желанием было поинтересоваться, не могу ли я стать равным в семье Алер при помощи более взрослой женщины. К счастью, я вспомнил слова Клэна…

«Человеку не дано выбирать семью, в которой он родится. Нельзя выбирать и человека, принимающего тебя в новую семью. Кем бы он ни был, лучшее и худшее семьи – в нем».

– Я хочу стать равным в Доме Алер, – сказал я и понял, что говорю вполне искренне. Поставил на пол кабины стакан со стоградусным спиртом, расстегнул шов комбинезона. Тьер коснулась сенсоров на пульте – и спинки кресел мягко опустились. Она положила свой горелый свитерок на приборную панель – движение выглядело абсолютно произвольным, но почему-то свитер накрыл оптический датчик видеофона. Я благодарно улыбнулся.

Ее кожа была мягкой и теплой – нормальная человеческая кожа, а не броня. Губы – опытными, недетскими.

Капли углекислоты барабанили по кабине флаера.

– Все правильно? – спросил я Тьер, и она не ответила, потому что я и так видел – правильно. Все.

Я вошел в семью Алер.

* * *

– Теперь ты свой, – сказала Тьер, причесываясь. – Брат.

– Брат? – Я лежал на откинутом кресле, наблюдая за девочкой. Зрелище было приятным. Особенно если не обращать внимания на расческу в ее руках – тонкие стальные зубья были остры как бритва. Расческа-кинжал. Наверно, у клэнийцев и зубные щетки со взрывателем.

– Брат, отец, сын, друг. Как угодно. Близкий-Мне-Мужского-Пола. Рэс-Ор-Мьен.

– Лучше зови меня другом. Слово более точное.

– Хорошо. Ты не гость больше и не тот, кому мы должны. Ты один из нас. Значит, должен выслушать и то, что тебе неприятно.

Я нахмурился:

– О чем ты, Тьер?

– О тебе. Я смотрела твою память, ты понимаешь?

– Конечно.

– Фанг, которого ты отпустил, сказал правду. Кто-то – возможно, Отрешенные – лишил тебя любви и дружбы.

– Ерунда. Я люблю Терри… и я друг Эрнадо, Ланса, Клана… Алер-Ила то есть.

Как-то не так это прозвучало. Заученно. Дважды два – четыре.

– Нет, друг. Не лги себе. Ты помнишь о любви и дружбе – это верно. Память осталась. Но скажи – кем был для тебя Алер-Ил час назад? Другом, погибшим за тебя? Или ключом в Дом Алер, возможностью получить помощь планеты Клэн?

Я не ответил.

– Ты… – Тьер слегка улыбнулась, – нарушил два обычая своего мира… свои собственные, что важнее. Изменил жене – и занимался сексом с несовершеннолетней. Правильные термины?

– Изменить жене – не такое уж преступление по нашим меркам. А твой возраст уже не запретен для секса… на Земле.

Тьер спокойно кивнула:

– Конечно. Но это были твои запреты – понимаешь? Личное табу.

Я же был вынужден… – пробормотал я и отвел глаза. – Чтобы вступить в Дом.

– Друг, я рада, что ты в семье. Но Клэн уже давно не тот, что раньше. Мы уважаем чужие обычаи. Да, ты не сошел бы в Дом Алер. Но мы должны тебе все – свое имя, Дом, семью, честь. Для тебя построили бы дворец на поверхности… или отдали бы весь Дом – а сами перебрались в новый. Тебе дали бы корабль и охрану… все, что потребуется. Можно совместить любые культуры – если хочешь это сделать. Я не сомневалась, что ты откажешься войти в семью.

Я молчал. Нечего было мне сказать этой девочке – логичной и рассудительной, как робот. Сильной и честной, как робот.

– Друг, я хочу помочь тебе.

Я посмотрел на Тьер. Она сидела передо мной – полуодетая, симпатичная, мое вечное – отныне – проклятие и позор.

– Чем я могу помочь, скажи? Ты старше и сильнее, ты ранен…

Ранен? Пожалуй, да. Ранен в голову. В совесть.

– Долга нет, ты теперь в семье. Но он был – я помню. Мои детские сказки об Алер-Иле и Сергее, победивших Белый Рейдер, спасших мир Сеятелей.

– Что ты говоришь, девочка? – прошептал я. – Мы победили Рейдер потому, что он угрожал моему миру – Земле двадцатого века. Мир Сеятелей – как ты можешь его любить? Они дали вам страдание.

– Они дали нам жизнь, брат… друг.

– Жизнь-страдание, жизнь-кошмар. В мире, где нельзя жить…

– Мы живем.

– Жизнь в мучениях, смерть в бою, детство без невинности…

– Жизнь. Смерть. Детство.

Тьер взяла меня за руку. Ласковое касание, но теперь я не мог забыть, что под этой кожей – кремниевая пленка, твердая, как титан.

– Друг Сергей, твой мир дал жизнь – всем нам. Клэну, Ерргу, Тару, Фаа, Уне-Кор, Бьемену… всем мирам галактики. Не важно, по какой причине: мать может родить ребенка, не думая о его счастье. Все равно она – мать. Мы обязаны Земле всем. Не только Клэн, все хроноколонии – пусть нас и презирают на Земле. Мать может не любить детей – все равно она мать.

– Тьер, ты ничем мне не поможешь. Если только…

– Что? Я хочу помочь. Я гордилась своей семьей – потому что ты был другом Алер-Ила. Даже имя я выбрала близкое тебе – имя твоей Любимой-Женского-Пола. Нам чуждо такое однообразие – но я завидую ей.

Я закрыл глаза. Дурак. Даже не заметил сходства имен. Тьер. Терри. Прости, Тьер, что был твоим идеалом. Прости, Терри, что смог забыть любовь.

– Тьер… ты умеешь читать мысли. Ты знаешь – Алер-Ил был моим другом, Терри – любимой… совсем недавно.

– Знаю.

– Верни то, что забрали другие. Верни мне любовь и дружбу. Верни мне себя.

Я боялся посмотреть на нее – потому что знал ответ.

– Сергей… Я могу играть с твоей памятью, как с горстью снега. Могу ломать барьеры, как хрупкую льдинку. Но в твоем разуме не барьер – дыра. Из твоего разума вырвали часть. Если я сложу другой узор чувств – он не будет твоим. Я же не землянин… не мужчина… не ты.

– Как мне жить, Тьер?

Слова застревали в горле. Зачем я спрашиваю, какую мудрость хочу услышать от маленькой девочки, пусть и умеющей «играть с памятью»?

– Тебя лишили друзей и любимой, брат. Те, кто сделал это, сильнее любого человека. Но можно написать сожженную книгу заново, можно переиграть бой, можно отстроить разрушенный дом. Главное – жить. Ты помнишь, каким был, – память поможет тебе.

– Спасибо, Тьер. Я попытаюсь.

Во мне не было веры – лишь благодарность. Признательность, благодарность, вина – все то, что часто предшествует любви.

Возможно, я и смогу полюбить заново. Но не Тьер я должен любить – прости меня, девочка с Клэна, пытающаяся думать как землянин. Я должен полюбить Терри. Потому что никогда не позволял унижать себя, отнимать то, что считал своим. Я такой, какой я есть, со всем плохим и хорошим, что смешалось в душе. Я как Дом на Клэне, неделим. И не всемогущим Отрешенным помогать мне «стать лучше».

– Летим к Дому? – спросила Тьер.

– Подожди, – попросил я, по-прежнему не открывая глаз. – Три минуты, Тьер.

Я привлек ее к себе, опустил голову ей на колени – твердые как сталь, уже через мгновение ставшие мягкими, живыми.

– Спасибо, что можешь быть такой, Тьер, – прошептал я. – Дай мне запомнить тебя.

Часть третья

Отрешенные

1. День Солнца

– Ты уверен, что защита не нужна, брат?

Капитан клэнийского крейсера «Алер» был ниже меня на голову и казался хрупким, как подросток. Но спорить с таким капитаном решился бы лишь безумец. Даже вопрос у клэнийца звучал как приказ…

С трудом сбросив оцепенение, я улыбнулся:

– Спасибо, брат. Защита не нужна – Ар-На-Тьин моя планета. Друзья уже ждут меня.

– Твои друзья – друзья Дома Алер. Дверь для них открыта всегда, – абсолютно серьезно произнес капитан. – Пусть приходят, когда хотят. Я встречу их с радостью – и почувствую любовь. Они вправе прийти, брат.

– Я скажу им, брат, – ответил я. Спокойно. У клэнийцев нет разницы между мужчинами и женщинами – ни в боях, ни в сексе. И слова капитана при всей их двусмысленности – знак уважения.

– Катер ждет тебя, брат. Но если хочешь – мы опустим корабль на землю Ар-На-Тьина.

– В этом нет нужды, брат. Мне хватит катера.

– Мягкой посадки и удачного боя, брат. – Клэниец коснулся моей руки, и в касании этом было все – и забота отца, и почтение сына, и внимание брата. – Если ты умрешь – мой корабль отомстит за тебя…

У клэнийцев нет разницы между словами «умрешь» и «погибнешь».

– …если мы не справимся – род Алер отомстит за нас, если наша семья погибнет – Клэн решит, достойны ли мы мести. Иди спокойно, брат.

Я кивнул. Для клэнийца страшно умереть неотмщенным – сама смерть их не пугает. Или же они делают вид, что не пугает.

Безлюдными коридорами, скоростными лифтами и ярусными транспортерами крейсера я добирался от рубки к шлюзу «Алера». Вахтенный, девушка лет двадцати, кивнула мне: «Счастливо, брат». Я кивнул в ответ. Спасибо, Дом Алер, спасибо, Клэн. Мне никогда не стать клэнийцем – но я уважаю ваш путь.

В катере, знакомство с системой управления которым позволило скрасить сутки путешествия от Клэна до Ар-На-Тьина, я в последний раз включил систему внутренней связи. Капитан крейсера вновь приветствовал меня взмахом руки – словно мы не виделись несколько дней. Клэнийцы каждый раз расстаются навсегда, слишком часто их подстерегает смерть.

– Если на Ар-На-Тьине случится беда – мы придем, брат. Придут все корабли Дома Алер.

– Это случится скоро, – честно сказал я. Капитан не опустился до сомнений.

– Мы придем. Мы выполним долг контракта с Чьин-Ки и вернемся. Это будет тяжелый бой, но мы проведем его быстро.

Чтобы переправить меня с Клэна на Ар-На-Тьин, крейсер «Алер» на двое суток прервал контракт с планетой Чьин-Ки. Каких денег это стоило – лучше было не спрашивать. Судя по кораблю, он вышел из жесточайшего сражения, а сейчас вновь возвращался в бой. Благодарить было бессмысленно – я член семьи Алер и вправе требовать любую помощь. Так же, как семья от меня. Но они никогда не используют своего права.

– Передай мою любовь Дому, – сказал я. – И Тьер… Алер-Тьер.

– Я передам сестре твою любовь, – пообещал капитан.

Возможно, Тьер действительно его сестра. На Клэне это не важно.

Под катером разошлась диафрагма люка, и псевдогравитация крейсера выбросила меня в космос. «Алер» плыл надо мной – бледно-серая плоская плита с конфигурацией кленового листа. Катер удалялся от крейсера, проваливаясь к дымчатому шару планеты, оставляя громаду боевого корабля позади. Я, выворачивая шею, следил за «Алером». У клэнийских катеров прозрачные кабины, и мне это нравится.

Края «кленового листа» начали медленно подниматься, скручиваться. Через полминуты надо мной плыл полый цилиндр, ощетиненный консолями маневровых двигателей и башенками боевых постов.

– Удачи… – шепнули мне наушники.

Крейсер окутался белым сиянием. Прозрачное бронестекло помутнело, оберегая мои глаза от вторичного излучения гиперперехода. Несколько мгновений крейсер был виден сквозь ослепительное сияние – темный, меняющий форму силуэт.

Потом катер тряхнуло, а свет померк.

– Удачи, братья, – сказал я. – Я не могу это ощутить, но знаю, что я ваш друг.

Опустив руки в податливую, как тесто, массу мыслеприемников, я направил катер к планете.

Небо над Ар-На-Тьином было бледно-желтым, почти лимонным. Зато облака – серые, земные. Катер несся над горами, утопающими в туманной пелене, – лишь вершины вздымались, словно острова из бушующего моря. Волны тумана накатывались на скалистые пики, обтекали их, закручивались в спирали.

– Запрос главного космопорта планеты, – сообщил мне катер.

– Дай связь.

В динамиках зашуршало. Да, Ар-На-Тьин действительно был отсталым миром – здесь использовали обычную радиосвязь, а не кодированную передачу, свободную от любых помех.

– Катер с клэнийского крейсера, сообщите бортовой номер и цель визита. Планета на военном положении, контакты ограниченны. Повторяю…

Судя по голосу дежурного, маленький окраинный мир не был избалован визитами военных кораблей. Тем более в период военного положения, никогда прежде не объявлявшегося.

– Бортовой номер… – я скосил глаза на панель управления, – ка дробь шестьдесят двенадцать. – На борту император планеты Тар. Иду на посадку, прошу сообщить номер свободной полосы.

Несколько секунд дежурный космопорта молчал, переваривая услышанное. Затем неуверенно спросил:

– А цель визита?

– Да помочь вам, идиотам! – не выдержал я. – Кто посылает запрос за сотню километров до космопорта? Вражеский корабль уже накрыл бы вас ракетами! Запрос надо делать при входе в атмосферу и высылать группу перехвата.

– Все патрули в увольнении, у нас весенний праздник, день Солнца, – пробормотал дежурный. – Сейчас я свяжусь с тарийским экспедиционным корпусом…

– Остолопы, – прошипел я. – Дай связь с военным советником Лансом, живо!

Наступила тишина. Катер пронесся над горной цепью и начал снижаться. Шипение в динамиках прекратилось – на связь со мной вышли через нормальный передатчик.

– Сергей? Ты? – завопил в динамиках Ланс. – Ты где?

Я глянул на экран нижнего обзора.

– Над столицей этой сонной планеты. Привет, Ланс.

– П-привет. Включи видеосвязь!

На экране появилось растерянное лицо Ланса. Несколько секунд он изучал меня, потом расплылся в улыбке:

– Сергей… Как ты выбрался?

– Потом. Сообщи придурку в космопорте, что я не враг. Пусть освободит посадочную полосу… и не палит по катеру из пулеметов, или что они тут используют. Вы делом без меня занимались или справляли перманентные поминки по императору?

Ланс торопливо отодвинул от себя бутыль с нежно-розовой жидкостью. Виновато сказал:

– Планета такая… мирная. Ни до кого не достучаться. У нас же нет официальных полномочий…

– Сейчас я всем выдам полномочия, – хмуро посулил я. – Организуй посадку.

– Хорошо… Я подъеду в космопорт.

– Лучше я к тебе. Сообщи дежурному адрес, пусть подготовят машину. Если тут еще не все участвуют в празднике плодородия, разумеется. Конец связи.

Мне пришлось сделать несколько кругов над маленьким уютным космопортом, прежде чем с посадочных полос расползлись древнего вида танки, грузовики и, похоже, пара пожарных машин. Зашевелились, остолопы. Катер может опуститься и на пятачке, это же не самолет.

Завоевание Ар-На-Тьина явно не грозило стать проблемой для фангов.

* * *

В управлении автомобилем с двигателем внутреннего сгорания было что-то сладостно-ностальгическое. Особенно когда я понял, что двигатель работает на спирте и запах перегара идет не от моего провожатого – парнишки лет пятнадцати, важно устроившегося на переднем сиденье рядом со мной.

– Направу, – отчаянно коверкая стандарт, указывал паренек. – За тем дворуцом – нальево.

Дворцом оказалось четырехэтажное здание с двумя колоннами перед входом. Я затормозил:

– А по главной улице мы проехать не могли?

– Могли, – подумав, подтвердил пацан. Откинул со лба ярко-рыжие пряди и беззаботно сообщил: – Так интререснее. Мимо памьятников.

– Я говорил, что мы спешим?

– Да. Но так ведь…

– Интререснее, – закончил я ласково. – Дружок, у вас есть тюрьмы для несовершеннолетних?

– Нет, – с огорчением ответил подросток. – Только для взруслых…

– Откроем. Специально для тебя.

Парень удивленно вытаращил глаза.

– Я серьезно, дружок, – миролюбиво сказал я.

– Прямо и нальево. На главной улице, дворуц с башенкой…

Я газанул, и парнишка замолк. Похоже, прикусил язык. Но у дворца с колоннами и башенкой вновь подал голос:

– А презьент?

Меня охватил нервный смех. Я выбрался из машины на грязную асфальтовую дорогу. Сквозь прорехи в покрывале туч проглядывало желтое небо. Солнца, несмотря на праздник, не наблюдалось. Издалека доносился гул множества голосов, напоминающий хоровое пение пациентов наркологической клиники – хриплое и веселое. Судя по всему, жители Ар-На-Тьина совместно с доблестными защитниками планеты проводили сеанс разгона туч и установления хорошей погоды.

– В этом дворуце, на третьем этаже, – тихонько подсказал провожатый. – Презьент?

Мне стало тоскливо. Я потрепал паренька по плечу, тот затих и скосил глаза на плечи, словно ожидал, что там вырастут роскошные, как у дежурного по космопорту, погоны.

– Сваливай из столицы, дружок, – посоветовал я. – И побыстрее.

Ланс встретил меня на лестнице – наверное, слышал, как подъехала древняя тарахтелка.

– Сергей, – радостно сказал он. – Слава Сеятелям, ты выбрался…

– Заткнись, балбес! – Я едва удержался от физического комментария. – Планета как на блюдечке, подходи и бери! Где наша эскадра? Где союзные корабли, где Сеятели?

Ланс побледнел. Тихо ответил:

– Император, мы виноваты, но…

– Оправдываешься? Пьяный дурак!

После пребывания в проспиртованном автомобиле я не отличил бы запах спирта от аромата керосина, но это меня не смущало.

Ланс опустился на колени в ритуальном жесте преданности. Тихо сказал:

– Император, моя кровь – ваша. Разрешите доложить обстановку?

Я кивнул.

– Пожизненный президент планеты… в буквальном переводе – Великий и Вечный Пастух, назначил нам прием на третий день после прибытия на планету – так требует их этикет. Эрнадо сейчас на празднике Солнца, пытается встретиться с президентом в неофициальной обстановке. Я в гостях у Дьини, местного промышленника, пробую выйти на президента через него. Единственное, чего мы пока добились, – введения военного положения. Но оно чисто формальное…

– Куда уж формальнее!

– Малый крейсер и три легких патрульных корабля Тара получили разрешение базироваться на планете. Это Дьини помог…

– Почему так мало кораблей? – растерянно спросил я. – И где Десантный Корпус?

– Земля сообщила, что оснований для посылки эскадры недостаточно. А наши корабли… Терри отправила их на поиски… когда узнала, что ты воспользовался гиперкатапультой.

– Дура! – зло выругался я.

Ланс дернулся как от удара. Тихо сказал, словно сам не веря тому, что говорит:

– Ты… не Сергей. Ты другой. Подделка.

Меня словно кипятком ошпарили. Я молча смотрел, как Ланс достает пистолет. Потом тихо сказал:

– Но твоим императором я остаюсь все равно, Ланс.

Он замер. Я сел на деревянные ступеньки рядом с ним. Подъезд был пуст – грязный подъезд кирпичного дворца на планете Ар-На-Тьин.

– Послушай, Ланс… Прежде чем мы пойдем к твоему промышленнику и даже прежде чем ты спрячешь оружие. Я расскажу, что со мной случилось.

Мы сидели под тусклой, пыльной лампочкой, в которой нельзя было найти ни единого достоинства, кроме того, что она электрическая. И я рассказал все, что произошло со мной. Кроме ритуала вступления в семью Алер.

– Что теперь делать, капитан? – неожиданно спросил Ланс.

– Жить. Готовиться к бою. А со своими чувствами я разберусь.

– Кто они, Отрешенные?

– Потомки фангов. Не думаю, что Нес врал.

– Тогда у нас нет шансов, Сергей.

– Они не могут активно вмешиваться в происходящее. Только в межвременье… и то лишь в психику людей, путешествующих туннельным гиперпереходом. Поэтому я и не воспользовался на Клэне кольцом.

Ланс кивнул – не то соглашаясь, не то примиряясь с неизбежным.

– Пойдем к твоему промышленнику. На этой планете власть не может принадлежать пожизненному президенту. Диктатурой здесь и не пахнет, значит, «Вечный Пастух» – просто подставная фигура. Правят деньги… наверное.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Несколько дверей оказались полуоткрыты. В темноте угадывались какие-то ящики и пластиковые мешки.

– Промышленность и торговля здесь только развиваются, – извиняющимся тоном сказал Ланс. – Так что это гибрид дома и склада.

– А преступности не существует? – полюбопытствовал я.

– Не знаю. Но вроде бы воровство не в почете.

– Ага. Местные бандиты, оказывается, не чужды этике.

Дверь в жилые помещения была прикрыта, но тоже не заперта. Ланс толкнул ее, и мы очутились в длинном и узком коридоре. Я остановился, пораженный:

– Ланс, этот промышленник, он что, печатает книги?

– Нет, только собирает.

Стены коридора скрывались за сплошными рядами полок. Они шли до самого потолка – аккуратные, молчаливые. А на них – книги. В поблескивающих пластиковых переплетах, твердых картонных корках, обтрепанных бумажных обложках. Некоторые вообще разорванные, в прозрачных чехольчиках – раненые солдаты великой армии. Над каждой полкой – металлическая табличка с выгравированной на стандарте надписью: «Романтическая литература», «Эротическая литература», «Кулинария». Большинство книг, как ни странно, были изданы в двадцатом – двадцать первом веках. Антиквариат. Я даже находил знакомые названия.

– Подожди, – тихо попросил я Ланса. – Гляну…

Колдовство. Мистика. И книги – «Молот ведьм», «Страх», «Вампиры», «Оборотень», «Японские сказки»… Сказки-то что здесь делают? «Проделки праздного дракона»…

Рыцарские романы. Тоже ряды, знакомые и незнакомые названия… «Песнь о Роланде», «Оружие средневековой Европы», «Русские богатырские былины»…

– Пойдем, – тронул меня за руку Ланс.

– Невероятно. – Я пожал плечами. – Эти книги и на Земле редкость. А тут, на краю галактики…

– Большинство книг – репринты, – пояснил Ланс.

Я провел пальцами по корешкам. Словно на мгновение заглянул в детство.

Ланс снова коснулся моей руки, и я сбросил оцепенение. Надо действовать, а не любоваться древними книгами. Но когда я пошел за Лансом по коридору, у меня возникло странное ощущение, словно в душе, там, где зиял вырезанный лезвием Отрешенных провал, что-то появилось…

Откинув занавес, заменяющий дверь, мы вошли в комнату.

2. Библиофил

Дьини, промышленник планеты Ар-На-Тьин, был молод. Лет двадцати пяти по земным меркам. Невысокий, широкоплечий, с бегающими глазками, он походил скорее на бармена из ночного кафе, чем на преуспевающего дельца. Наливая нам с Лансом розового вина из огромной бутыли, он скороговоркой рассказывал о своем бизнесе:

– Планета у нас отсталая, император… Да это и к лучшему, быстрее расти приходится. Кто не успел, тот опоздал, у кого голова работает – тот в отпуск на Схедмон летает… Попробуйте вино. Граанское, во всем Арнатьи такого две бутылки – одна у меня в подвале, другая на столе… Наши дельцы, они же не понимают ничего, вложили все в экспорт продовольствия, ударились в животноводство – а цены сразу упали. Теперь давят друг друга, конкурируют. А шоколада земного, или сладостей лейанских, или вина граанского все хотят попробовать. Кто ими торгует? Я. У меня и скота-то всего три сотни голов, чтобы положение в обществе поддерживать, наши балбесы до сих пор богатство по головам рогатым считают, а надо бы по своим… А когда Земля синтезаторы пищи продаст, куда они денутся? Что? Конечно, знаю. Правильно Сеятели делают, такой товар надо придержать… За благополучие Земли-прародины, император!

Пока я переваривал тот факт, что синтезаторы пищи – секрет Полишинеля, Дьини продолжал разливать вино. Мы выпили за Сеятелей, за Десантный Корпус, за Вечного Пастуха Ар-На-Тьина, за процветание императорского дома Тара, за здоровье присутствующих, за прекрасных дам – нам все равно, за что пить, а им приятно.

В голове зашумело, хотя граанские вина не отличаются крепостью. Дьини рассказал о том, в какие сферы он вкладывает капитал и как трудно торговать на планете, где бумажные деньги вошли в обиход тридцать лет назад. Я предложил тосты за победу над фангами, развитие экономики и погибель Отрешенных. Возражений не было.

Ланс предложил тост за великую земную литературу. Дьини поддержал, после чего с грустью признался, что читает лишь на стандарте и родственном ему китайском, а русский и английский еще учит. Потом он принес фаянсовый сосуд с ликером из плодов чамо. Мы попробовали, и я сострил (понял лишь Ланс), что слово «чамо» недаром является фонетической анаграммой одного русского слова. Дьини согласился, что ликер слабоват, после чего на низеньком журнальном столике появился восьмидесятиградусный «Дикий дракон». Рекомендацию на этикетке – пить в горящем виде – мы отвергли, после чего я предложил выпить за клэнийцев, их обряды и стоградусный спирт. Зрение слегка расфокусировалось. Дьини изыскал в дебрях своей квартиры-склада закуску: мелко нарезанные огурцы и посыпанный черным перцем рис. Знакомство неумолимо приближалось к моменту, когда можно будет говорить о делах.

За окном начал моросить дождик. Мы выпили за праздник Солнца, и я заставил Дьини пообещать, что русский он выучит раньше, чем английский. Затем рассказал о блоке НАТО и Варшавском Договоре, вызвав взрыв смеха у Дьини и Ланса. С противостояния двух древних группировок разговор легко и естественно перешел на Землю и Фанг.

Через пять минут Дьини поклялся, что завтра в девять утра мы будем на приеме у президента. Через десять – что ничего реального великий пастух сделать не сможет. Через пятнадцать – что все торговцы и промышленники Ар-На-Тьина, включая скотоводов и мясников, помочь в подготовке планеты к войне тоже не смогут.

Через полчаса я убедился, что Дьини не рискнет объяснить, кто же обладает реальной властью на Ар-На-Тьине.

Откинувшись на мягкие диванные подушки, я уныло изучал полку с книгами об аристократии, занимавшую почетное место над журнальным столиком. Названия плыли перед глазами. «Графиня де…», «Когда король…», «Граф Мон…».

Похоже, придется действовать в обход властей. Раздавать народу оружие. Подкупать полицию. Проводить беседы с офицерами – армия должна быть готова к войне.

Интересно, а что посоветовала бы мне сейчас «Книга Гор» – то есть мое подсознание?

«Книга Гор» у Дьини была. На китайском, русском и английском – если они отличались друг от друга чем-либо, кроме надписи на переплете. Взяв из рук Дьини знакомый томик, я раскрыл его посередине, наугад. На мгновение заболели глаза, появилось ощущение, что я смотрю на страницу, где напечатано лишь несколько строчек, а все остальное пространство занято какими-то сказочными рунами. Затем текст приобрел нормальный вид.

Человек, бросивший вызов судьбе, – любимое зрелище богов. Ну-ну. Банальная истина, зато к месту… Но наступает день, когда боги устают смотреть. Даже всесильному хочется помериться силой. И страшно, когда нет замка, к которому не подходит ключ, исчезли вопросы, для которых нет ответов. Сила существует лишь в противоборстве, абсолютная мощь неотличима от бессилия.

По спине пробежал озноб. «Книга Гор» больше не потчевала меня цитатами из любимых книг и замшелыми мудростями. Она – то есть я – пыталась сказать что-то, еще не понятое, но уже переползающее грань подсознания.

В этом мире счастливы лишь сумасшедшие, – сказал писатель устами спустившегося на Землю бога. Интересно, зачем он спустился на Землю?

– Не помню, – вслух сказал я. Ланс удивленно посмотрел на меня.

Мы забываем свои исполнившиеся желания, но чтобы желать – надо стать слабым, чтобы чувствовать – закрыть глаза и уши. Лишь в сказке наказанием за исполнившиеся желания бывает потеря воспоминаний. В жизни – наградой за потерю памяти служат желания. Скажи, прочитав книгу, ставшую тебе другом, ты не мечтал порой забыть ее – и прочитать заново? Тебе не приходилось водить друзей в кино на фильм, который уже видел, – и наслаждаться их восторгом? Ты ценил то, что давалось легко, или то, что достигалось трудом?

Жажда сильнее в пустыне.

Сила наполнена слабостью. И ее имя – равнодушие.

Лишь слабому интересна борьба.

Я отложил книгу. Не понять. Невозможно разобраться в том, что понимать не хочется. А «Дикий дракон» вообще не способствует мыслительным процессам. Но не исключено, что лишь расслабленные алкоголем мозги решились на осознание истины.

И почему-то я знал: от того, смогу ли я поверить в то, о чем уже догадываюсь, зависит моя жизнь… Может быть, не только моя.

Шторы в дверном проеме предостерегающе зашуршали, пропуская в комнату здоровенного парня в тускло-сером костюме. Окинув нас быстрым мутноватым взглядом, он остановился на Дьини и вяло протянул ему руку:

– Привет…

Судя по всему, парень был навеселе. Дьини оживился:

– Привет, Риш. Откуда?

– От Хромого… Ностальгировали… – Парень рухнул на ближайший стул. Ланс иронически усмехнулся.

Что-то не так.

– Скучаете? – дружелюбно поинтересовался Риш. – Может, в картишки перекинемся?

Дьини молча отошел и вернулся с колодой. Масти были незнакомые, картинок не меньше семи-восьми: рядовой, сержант, пилот, лорд, принц, император, Сеятель… Я повертел лакированные картонки, опустил их обратно на стол.

Хмель сходил с меня на глазах. Я уже замечал неуверенность в движениях Ланса и то, что Дьини помалкивает, не подливая нам «Дракона».

– Будете играть? – повторил Риш. – В азю умеете?

Ланс покачал головой:

– Эт-то просто. – Риш начал раскладывать карты по три штуки. – Самая модная игра…

Он говорил на стандарте явно не потому, что признал в нас инопланетников. Просто это было модным, как французский у современников Пушкина.

– Значит, так… Берем карты…

– У нас эта игра называлась «ази», – сказал я. – Ланс, помнишь, я учил вас с Редраком?

Ланс кивнул, еще не понимая, что происходит. Я взял со столика видеофон, резко спросил:

– Как соединиться с Хромым? Живо!

– Шестьсот три… – начал Риш. И замолчал, изучающе оглядывая нас с Лансом. Укоризненно сказал: – Хромой сам решает, с кем ему говорить…

– Как страшно. Наш осторожный друг стал крупным мафиози! – заключил я и насмешливо спросил: – Ностальгировать – пить коктейль «Ностальгия». Так ведь, Риш?

Тот кивнул. Дьини заерзал и вполголоса сказал:

– Риш, это император Тара…

Риш захохотал, откидываясь на стуле. Под распахнувшимися полами пиджака блеснула рукоять бластера.

– А я… я великий и вечный… пастух… Ну, Дьини…

– Номер видеофона, – напомнил Ланс.

– Шестьсот тринадцать-семь-девять, – вдруг выпалил Дьини. Я с любопытством посмотрел на него. Он действительно был хорошим торговцем – и сейчас сделал рискованное вложение капитала.

– Откуда ты знаешь? – угрожающе спросил Риш. Похоже, он готов был потянуться за оружием. Но я уже набирал номер. На экране возникло симпатичное личико.

– Мне Хромого, крошка, – развязно потребовал я.

Последовала минута молчания.

– Память хорошая? – Тон я менять не собирался. Девица кивнула. – Скажи Хромому: «Редрак, ты засветил карты».

Последнюю фразу я произнес по-русски. Девушка исчезла с экрана.

– Если это пьяная шутка… – начал Риш. Но на экране видеофона уже появилось полусонное лицо его начальника.

– Привет, Редрак, – с облегчением сказал я. До этой секунды я вовсе не был уверен в правильности своей догадки. – Далеко же ты забрался, пилот.

– Меня всегда тянуло к отсталым мирам, – сказал Редрак. – Ты же помнишь, Сергей…

Я помнил. Но не удержался от замечания:

– На них ты обычно и влипал в неприятности.

Редрак кивнул. Мы стояли на плоской крыше его дома – огромного, приземистого, первый этаж которого занимали казино, ресторан и, похоже, небольшой бордель. На втором этаже располагались апартаменты Редрака-Хромого – главы преступного мира Ар-На-Тьина.

– Да, влипал… Но и зарабатывал неплохо. Помнишь, ты рассказывал мне о земных гангстерах, мафии, игорном бизнесе? Издевался, если уж начистоту…

Я улыбнулся. Да, издевался, представляя земных преступников типа Аль-Капоне разве что не магами и волшебниками.

– Поначалу я не принимал всерьез земной опыт. Но когда узнал, – в голосе Редрака появилась почтительная нотка, – что Земля – планета Сеятелей, то понял: так и надо действовать. Нашел этот мир… честно говоря, специально искал поближе к Тару. Помог им выбраться из экономической депрессии, стал уважаемым человеком. И начал создавать свое Монте-Карло. Местные законы поощряют азартные игры, не обкладывают налогами выигрыши.

– Не очень-то похож твой сарай на Монте-Карло, – честно сказал я.

– Конечно. Это для личного пользования, для местных игроков, для обучения специалистов. Но тридцать процентов игорных заведений Схедмона, сорок два – Шуура… и еще кое-где понемногу, принадлежат мне. А здесь игра идет по-крупному, Сергей. На минус седьмом этаже расположен генератор туннельного гиперполя. Игроки прибывают сюда напрямую, без всяких кораблей.

– Ого…

Редрак довольно улыбнулся и повторил:

– Игра идет по-крупному. В этом «сарае» трижды проигрывали целые планеты… неплохие причем.

– И сколько планет принадлежит тебе?

– Тех, что я выиграл, или тех, что купил?

Я засмеялся:

– Редрак, ты меня все больше поражаешь. И самое странное, что я не могу на тебя сердиться… Сколько у тебя планет?

– Восемь, – серьезно ответил бывший пилот «Терры».

– Включая Ар-На-Тьин?

– Да разве это планета… Твое здоровье, император.

Мы выпили еще по глотку глинтвейна из огромных металлических чаш. Стоять под серым небом, на пронизывающем ветру, и пить горячее вино с пряностями было полузабытым удовольствием моей юности.

– Наркотиками тоже торгуешь? – поинтересовался я.

– Только для клиентов казино… И не такими, как синяя пыль или шлак.

Я подумал секунду и поднял чашу:

– Твое здоровье, Редрак.

Начал накрапывать дождь. Над нами с едва слышным шелестом развернулось полотнище силового зонта.

– Имея деньги, можно жить с комфортом в самом отсталом мире. Но не наоборот, – глубокомысленно заметил Редрак.

– В этом мире скоро будет очень жарко, – сказал я сухо.

Редрак покосился на меня:

– Сергей, а ты уверен? Для фангов эта планета не может представлять интереса.

– Стратегическое положение… – начал я.

Редрак с трудом подавил смех:

– Капитан, это же не драка на мечах. Какое стратегическое положение в пятимерном пространстве? Если бы на Ар-На-Тьине была военная база с флотом, устройствами гиперперехвата… А так…

Я промолчал – содержатель казино для высокопоставленных особ разбирался в военном деле не хуже меня. Казино для высокопоставленных… Сердце вдруг зачастило.

– Редрак, – почему-то я перешел на шепот. – Кто развлекается в твоем гадюшнике… сейчас?

Я не могу назвать имен, – обиженно ответил Редрак.

– Назови должности, пилот! И подумай полминуты!

– Вице-президент Схе… одной планеты. Начальник штаба… федерации планет. Шеф-координатор галактического союза промышленников. – Редрак стал говорить медленнее. Похоже, понял. – Полковник Ма… одной из бригад проекта «Сеятели».

– Даже так? – растерянно спросил я.

– Земляне тоже люди… и любят азарт… – пробормотал Редрак.

– Теперь ты понял?

Но… расположение казино на Ар-На-Тьине – тайна! Никто из посетителей не выходил из этого здания.

– Предательство ты исключаешь?

Редрак молчал.

– Или – абсолютное знание?

– Что это?

– Отрешенные, Редрак. Сказка твоего детства. Такая же, как сказка о Сеятелях.

– Это невозможно, капитан, – прошептал Редрак. – Даже если фанги узнали… Для блокады гипертуннеля нужно иметь два десятка кораблей-гиперперехватчиков. Слабоориентированный вектор…

– Редрак, я разбираюсь в теории гиперпространства не лучше, чем в балете! Но уверяю тебя – у фангов есть эти два десятка перехватчиков! Если они захватят в плен или уничтожат верхушку самых развитых планет галактики – мы обречены! Счет в этой войне пойдет на часы. Готовить смену будет некогда.

Редрак молча смотрел на меня. Он не слишком изменился – лишь лицо стало суше, тоскливее.

– Что ты предлагаешь?

– Отправляй своих клиентов по домам. Предупреди их об угрозе скорого нападения фангов. Пусть вышлют несколько кораблей… каждый по нескольку кораблей, на охрану Ар-На-Тьина.

Резким движением Редрак швырнул чашу с вином сквозь туманный щит силового поля. С недовольным взвизгом энергетический зонт пропустил сквозь себя кусок металла и поллитра жидкости.

– Нет, Сергей.

– Что?

Я растерялся. Может быть, потому, что Редрак, связанный гипнокодированием, никогда не возражал мне. Даже когда я снял приказ… Редрак подчинялся, придавленный немыслимым фактом: я – Сеятель, владыка Храмов и оживший бог.

– Сергей, я не могу выгнать посетителей. Это… вредно для бизнеса. Ущерб репутации. Тем более – сказать, где находится «Золотое казино». Психологический фактор, сам понимаешь…

Да, я понимал. И вынужден был настаивать на своем – потому что знал:

– Редрак, ты сошел с ума. Фанги готовят нападение на твою планету. Мне плевать, что мафия правит целым миром. Но если она при этом не хочет защитить его…

– Сергей, я не могу разрушить свой бизнес. Жизнь – игра. И у меня на руках козыри.

Я покачал головой:

– Нет, Редрак. Козыри – у меня. Если не можешь плюнуть на свой бизнес… Что ж, корабли Тара помогут тебе понять ситуацию.

Мы стояли друг против друга. Друзья – и враги. Видевшие в лицо смерть – и способные обрушить ее на друга. Один из нас был повелителем, другой – рабом.

На лице Редрака мелькнула печаль.

– Сергей… Капитан, Сеятель, лорд, друг мой!

Я почувствовал, что меня бьет дрожь.

– Сергей… Да неужели ты не понимаешь? Нет у тебя власти над кораблями Тара! И над союзными планетами – нет! Твоя власть – традиция! Строчки в древних книгах, детские сказки, шествия фанатиков! Мирами правят деньги, потому что они – сила! Терри позволили вернуться на престол – потому что это лишняя приманка для туристов: единственная королевская семья в галактике… Но если ты прикажешь кораблям атаковать Ар-На-Тьин – и меня, начальники штабов вспомнят, кто владеет Таром.

Я молчал. Рабом оказался я. Редрак – хозяином.

– Сергей, я не хотел говорить этого… В число моих планет входит и Тар. Пока принцесса… императрица Терри гоняет корабли на поиски своего мужа – это терпят. Но когда она прикажет штурмовать Ар-На-Тьин – истина откроется.

Я молчал.

– Сергей… Этот мир – мой. Я прикажу мобилизовать все силы, привести в готовность войска. Тебе будет подчиняться вся армия Ар-На-Тьина. Но пойми – правишь не ты. Повелевает сила. Ее не разрубить мечом, даже атомарным. Защищай Ар-На-Тьин, Землю и Тар. Сражайся – ты умеешь и любишь это делать. Только помни – правит сила, а не император Тара!

Я повернулся и пошел прочь от хозяина Ар-На-Тьина, бывшего пирата и пилота Редрака.

– Сергей, ты не прав! Я помогу тебе, но пойми…

Сплюнув, я шагнул в провал гравитационного лифта.

3. Синяя пыль

– Терри, я люблю тебя, – сказал я.

Экран подернулся рябью – где-то рядом с лучом связи прошел корабль: земной, тарийский, фанговский… Какая разница.

– Сергей, ты уверен, что на Ар-На-Тьине все в порядке?

Терри смотрела недоверчиво и встревоженно. Мы слишком хорошо понимали друг друга.

– Терри, все хорошо. Этой планетой правит Редрак, он мой друг. Я забрал у местного Храма все корабли.

…Их всего три – Храм не приспособлен для обороны планеты.

– Крейсер и патрульные катера Тара, местные вояки. Все нормально, Терри.

– Я могу приказать военному штабу Тара. Они против, но еще три-четыре крейсера и…

– Не надо, Терри. Все и так нормально. Прошу тебя, не волнуйся. Все хорошо.

Она кивнула – неуверенно, словно против воли. Девушка, которую я когда-то умел любить, Терри Тар, императрица.

– Терри, все хорошо… Конец связи. У меня много дел. Люблю тебя…

Экран погас.

– Ты врал, Сергей? – с усилием спросил Ланс.

– Конечно. Я не умею любить.

Я встал с мягкого кресла. Посмотрел Лансу в глаза:

– Ничего, мир стоит не только на дружбе и любви, понимаешь? Есть еще дело, которое нужно делать.

– Его еще легче отнять, чем друзей.

– Нет, Ланс, смысл жизни можно отнять лишь вместе с жизнью. Поверь.

– Я верю тебе, капитан.

Секунду я думал. Только секунду. Потом крикнул:

– Катер! Немедленно!

Серая мгла. Холод. Бесплотные тени. И кресло катера, созданного кораблем Сеятелей по моему приказу.

– Вперед, – выдохнул я. – Две звуковых, три…

Черный шар гравикомпенсатора недовольно съежился. Обтекаемый силуэт корабля исчез. Под катером стлалась голая степь.

– Еще быстрее, – прошептал я. – Еще…

«Взлет с планеты?» – поинтересовался катер.

– Нет. Максимальная скорость над поверхностью…

«Мы убегаем?»

– От меня самого.

«Тогда нам не убежать».

Я рассмеялся:

– Ты разумен?

«Ограниченно. Я отражение твоего разума».

– Тогда не убежать… Быстрее!

Зелено-серая степь – бесконечная лента под несущимся катером. Желтое небо в разрывах свинцовых туч.

– Ты знаешь, в каком дерьме я сижу, катер?

«Знаю».

– У тебя есть совет?

Пауза. Серо-зелено-голубое под катером… На этой планете вода не редкость, иначе Ар-На-Тьин не стал бы экспортером продовольствия.

«Живи. Борись».

– Ты воруешь ответы из моих мыслей.

«Значит, ты еще борешься и живешь».

Я кивнул и прикрыл веки:

– Лети. Пока можно – лети.

Серо-зелено-голубое. Расширяющийся гравикомпенсатор.

Я в ловушке – своей мечты и своих поступков. Я не умею любить и дружить. Я вынужден сражаться – повинуясь замыслам Отрешенных. Интересно, будет ли моя смерть предусмотрена ими? Стоит лишь отдать приказ катеру… Он ограниченно разумен, но если мое желание умереть истинно, он отключит защиту и вонзится в плодородную почву Ар-На-Тьина…

Шар гравикомпенсатора сжался. Но инерция оказалась сильней – меня бросило, тряхнуло в заботливых объятиях кресла.

– Что случилось? – прохрипел я. Из прокушенной губы сочилась кровь.

«Впереди люди, – спокойно доложил катер. – Продолжаем движение или меняем высоту?»

Он готов пролететь сквозь живых людей – умная машина, творение Сеятелей…

– Посадка, – скомандовал я. – Садись и открой люк.

Трава оказалась фиолетовой. Я утонул в ней по грудь – в мягких пушистых метелках, крошечных синеватых соцветиях, в сухой ломкой соломе, доходящей до колен. Щедрый мир… обреченный мир.

Сизая капля катера застыла за спиной – растопыренные стабилизаторы, открытые решетки двигателей. Похлопав по горячему боку, я пошел сквозь травяное море.

Это было плоскогорье: слева и справа вставали горные цепи, а впереди, метрах в двухстах, трава редела, обнажая красноватый склон, обрывающийся в пропасть. Вдали, на самой линии горизонта, темнели крошечные постройки.

– Что за город я вижу? – поинтересовался я у блестящей пылинки датчика, приклеившейся к воротнику комбинезона.

«Это не город, – прошелестело в голове. – Хейорз – мясоперерабатывающий центр с прилегающим космопортом грузовых сообщений и поселками рабочих».

– Ясно. А где люди… из-за которых ты остановился?

«Впереди».

Я продолжал идти. Небо застилали серые тучи, но дождя, слава Сеятелям, не было. Пейзаж и без того выглядел более чем мрачно. Густое, колышущееся под легким ветром темно-фиолетовое море – и свинцовая крышка вместо неба. Как ни странно, света было достаточно – Ар-На-Тьин раза в полтора ярче Солнца Земли.

– Вперед, сквозь альпийские луга Ар-На-Тьина! – заорал я. – К неведомым людям… К цивилизации и мясокомбинату, что на данной планете едино!

«Не понял».

– Ну и хорошо.

Мне вдруг стало легко. Так бывает, когда сделано все, что только в твоих силах, – а остальное вообще не в силах человеческих. Можно улыбаться, направляя горящий самолет на вражеские танки. Можно командовать собственным расстрелом. Можно привить себе неизлечимую болезнь и аккуратно записывать в дневник, как холодеют пальцы.

Я сделал все, что мог.

Я потерял больше, чем может потерять человек. Любовь и друзья – что остается? Работа?

Моя профессия – убивать. Можно говорить красивые слова: я дрался за свою любовь и свою планету… Не важно. Нельзя убивать ради жизни – а я убивал. Я шел против. Кто бы ни стоял на пути – я шел напролом.

Иначе – не умею.

Я смеялся, ломая переплетенные стебли фиолетовой травы. Терпко пахнущая пыльца осыпала меня синими брызгами – пьянящей пылью…

Редрак! Скотина! «Синяя пыль» – наркотик с планеты Фаа. Откуда на Ар-На-Тьине – планете, где у растений зеленый хлорофилл, – фиолетовые травы Фаа?..

Я рванул капюшон, закрывая им голову. Недовольно заурчал компрессор, обдувая лицо профильтрованным воздухом. Под лопаткой и на сгибе локтя, под ключицей и на животе закололо – включились автоинъекторы… Конечно, если я действительно нажал на сенсор медицинского режима комбинезона. Если я иду по плантации Травы Счастья с Фаа, понятия сна и реальности давно уже смешались для меня.

– Редрак… – прошептал я. – Одуревший мафиози… Хромой придурок…

«Связь?» – осведомился катер.

– Да! Связь с человеком по имени Редрак – номер видеофона в моем сознании. Передай слова: «Редрак, ты расплатишься за ложь».

«Исполняю».

Это могло быть явью – и галлюцинацией. Если уж я забрел на поле «синей пыли», ни один врач не поручится за мое душевное здоровье.

Когда не можешь проснуться – лучше всего действовать как наяву. Я шел сквозь фиолетовые джунгли, бездумно улыбаясь, временами доставая атомарник и скашивая перед собой особенно густую траву.

Плантация кончилась. Я остановился, жадно глотая холодный воздух, бьющий из фильтров комбинезона. Вложил в ножны меч, с трудом припомнив, что вначале надо включить режим заточки.

На краю обрыва фиолетовая трава оказалась низкой – по щиколотку. Может, ей не хватало воды или каких-нибудь микроэлементов…

Вдоль обрыва тянулась длинная ровная площадка, едва тронутая фиолетовой гадостью. По ней, азартно перекрикиваясь, толкая и пихая друг друга, носились десятка два подростков. Черно-белый футбольный мяч мелькал между ними.

Вот они – мои глюки. Вытянув из ножен меч, я скосил две охапки наркотической травы. Бросил их на землю, устраивая подобие постели. И растянулся среди фиолетового моря под свинцовым небом.

Глюки. На планете Ар-На-Тьин не играют в футбол. Передо мной либо сборщики пыльцы, либо вообще никого. Что еще за мальчишки-футболисты в тысяче километров от городов, в сотне километров от поселка Хейорз…

Их действительно хватило бы на две команды, да еще несколько сидели в траве, наблюдая за игрой. Один из мальчишек повернулся, махнул мне рукой.

Галлюцинации. Жители Ар-На-Тьина, тем более дети, не столь избалованы зрелищем космических катеров, чтобы не обращать на них внимания… Но этот мальчишка был мне чем-то знаком.

«Экстренная связь», – пискнул бесплотный голос. И в то же мгновение, отметая все сомнения и нелепости, из наушников зазвучал голос Ланса:

– Сергей, ответь… Сергей, ответь…

– Я слушаю.

Вставать не хотелось. Что бы ни говорил Ланс, что бы ни происходило – какое значение это имеет для меня, заблудившегося в «земляничных полянах» Ар-На-Тьина? Земляничные поляны и Люси в небе с алмазами… У меня отняли любовь – оставьте хотя бы мои сны!

– Сергей, над планетой крейсер фангов… Он вышел из гиперпространства три минуты назад, уничтожил патрульный катер и лег на боевой курс. Сергей! Наш крейсер и храмовый корабль с Эрнадо идут на перехват, сближение через полторы минуты… Ты слышишь?

– Да.

Подростки на краю обрыва перестали гонять мяч. Самый старший, лет семнадцати-восемнадцати, сильным ударом отправил его за край пропасти. Черно-белый шар скользнул на фоне серого неба, отправляясь в долгий путь к земле.

Черно-белый мяч. Храм – зеркально-черный шар. Падение – как символ катастрофы. Подростки – как хроноколонисты… или мои друзья? Это бред. И голос Ланса – бред… наверное.

– Сергей, данные Храма… На крейсере нет кварковых боезарядов. Ты слышишь? Сергей?

– Да. Им не нужно облако пыли, Ланс. Они будут захватывать планету.

– Где ты находишься? Корабль отказывается дать ориентиры!

– Не важно. – Я встал, наблюдая за ребятами над обрывом. Они собрались вместе – словно разговаривали о чем-то.

Вот только я знал – они молчат.

– Сергей, фанги дали залп… Ракеты по целям Риом, Хейорз, Шей… Корабли Ар-На-Тьина легли на перехват. Где ты?

– В полусотне километров от Хейорза. – Я отцепил перевязь с мечом, поднял лицо к серому небу. Из туч должен идти дождь – иначе они нелепы. Солдат должен сражаться – иначе он не нужен.

Я не буду сражаться, мои хозяева и дирижеры. Этой войны не выиграть мечом, пусть даже плоскостным.

– Сергей, ты в катере? Включи защиту! На ракетах фангов тепловые боеголовки, ты слышишь? Тепловые заряды, абсолютное поражение до ста километров! Ты в катере? Что с тобой, капитан? Даю отсчет…

Я побежал. Прочь от катера, от силовой брони, от темпоральной защиты, от гиперпространственной скорлупы. От всего, что готово было защитить меня – Сеятеля, владыку мира, центр Вселенной. Пусть Редрак иронизирует над моей властью – сейчас я разделяю судьбу с подданными его планеты.

Даже во сне надо поступать как наяву.

Я бежал сквозь низкую фиолетовую траву – и контейнер с блоком защиты мягко хлопал по бедру. Пацаны стояли вдоль обрыва – неровная, чего-то ожидающая цепочка. В наушниках, перекрывая скороговорку Ланса, шипели механические голоса:

– Восемь… нги обороняются, подходят кораб… семь… Ар-На-Тьина, слышишь?.. Шесть… ты в катере? На пере… Пять… не успевают, раке… Четыре… не остановить, вклю… Три…

Я не успевал. И не накрыть силовым полем индивидуального защитного блока два с лишним десятка человек. Может быть – одного, двух, если обхватить, прижать к себе.

– Два…

Время растянулось, секунды превратились в минуты, но все равно я не мог успеть. А мальчишки стояли, глядя на обреченный город, – словно знали, что он обречен, словно им было наплевать на тепловую «броуновскую» бомбу, использующую эффект спонтанного усиления молекулярного движения и превращающую мир вокруг себя в раскаленный пар…

– Один…

Он смотрел на меня – мальчишка, стоящий ближе всех, тот, кто махал рукой, смутно знакомый, темноволосый и темноглазый, лет двенадцати, не старше… Я прыгнул, пытаясь преодолеть оставшиеся метры.

– Нуль.

Блок защиты взвыл, улавливая то, что было еще недоступно человеческим чувствам. Меня качнуло, отбрасывая назад.

Галлюцинации. Отбросить должно было пацана, оказавшегося на пути силового поля. Прости, я не успел…

Едва заметная голубая пленка мерцала между нами – граница жизни и смерти. Мальчишка улыбался. И я наконец-то узнал его – умершего сто лет назад, исчезнувшего в потоке времени своего маленького друга… Странно, я продолжал думать о нем как о друге. Может быть, потому, что знал – нам уже никогда не встретиться.

Над Хейорзом поднималось белое сияние. Плавно вздымающаяся полусфера, зона чистого тепла. Соприкасаясь с ней, таяли тучи, обнажая лимонно-желтое небо. Белый солнечный диск тонул в сиянии теплового взрыва.

Трава склонилась, прибитая горячим ветром. Я видел, как треплются на мальчишках разноцветные одежды, как скручиваются от жара волосы. Мальчишка, бывший моим другом, смотрел на меня – и лицо его искажалось болью. Вот только страха не было в лице…

На мгновение мир словно застыл, оцепенел на неуловимой грани жизни и смерти. Я увидел все – не своими глазами и не чужим зрением, а чем-то пугающим и манящим… Сверхчувством Отрешенных.

Мир обезумевших молекул, мир выплескивающейся энергии… Я знал уравнения спонтанного тепловыделения – военную тайну Земли и Фанга, знал так же, как устройство атомарного лезвия или шестимерную структуру космоса.

Выше по информационной структуре – ниже по степени контроля. Я стоял на обжигающем ветру, чувствуя, как закипает кровь в венах, как ссыхается в черепе мозг. Наслаждение болью – знакомое, древнее, вечное наслаждение. Наслаждение красотой – такое же знакомое и прекрасное. Желтое небо над фиолетовой травой, охваченной прозрачным оранжевым пламенем. Осыпающиеся вниз камни. Запах горящей одежды. Беспомощный человек в хрупкой пленке силового поля, парализованный отблеском моих эмоций. Однажды я уже спасал его, усиливая защитное поле, – там, на Сомате. И теперь приходится делать то же самое. Он еще не прошел свой путь. Еще нужен… Но мысли бледнеют, гаснут. Разрушение биоструктуры и переход в абсолютную форму…

…Чужие ощущения схлынули как волна. Я стоял, глядя, как полыхает одежда на мальчишке, который был моим другом… точнее, на его копии… его прототипе. И единственное, что я успел подумать, прежде чем очередная оболочка Отрешенного рассыпалась в прах, прежде чем его сверхразум исчез из точки пространства Ар-На-Тьин, – «будь ты проклят».

А потом облако черного пепла скрыло небо и сияние на месте Хейорза. Жар исчез – и неминуемой расплатой за мгновения огненной бури навалился холод. Неподвижные молекулы всасывали энергию из пространства, и я еще помнил формулы этого процесса – отголосками сверхсознания Отрешенных.

– Катер… – прошептал я в холодную черную метель. Лицо и пальцы обрастали коркой льда – щит-генератор то ли истощился, то ли не приспособлен был для защиты от молекулярного холода. – Катер… Возьми меня… Курс на Арнатьи… К Лансу, в штаб…

Я бормотал это и уже очутившись в кресле, под потоками горячего воздуха. Лед таял, обращаясь в грязную воду. Но где-то в глубине сердца остался островок холода – и никакие усилия катера не могли его растопить.

4. На острие иглы

Корабль Сеятелей был превращен в штаб – он оставался самым надежным укрытием на Ар-На-Тьине. Весь его внутренний объем сейчас был реализован в просторном круглом зале, разделенном стеклянными перегородками. За одной из них сидели перед терминалами офицеры Ар-На-Тьина. Местное оборудование выглядело нелепо внутри корабля – но поставить его было проще, чем переучивать людей для работы с мысле-управлением.

– Наш крейсер поврежден, – хмуро рассказывал Ланс. – Идут ремонтные работы… Крейсер фангов уничтожен полностью.

Я отпил из чашки – горячий кофе скользнул по пищеводу и провалился в ледяную пустыню. Если бы мне сказали, что внутри меня идет снег, я бы не удивился.

– Пленные есть?

– Нет. Крейсер захватили катера Ар-На-Тьина… Здесь не так уж много городов, в Хейорзе и Риоме у всех были друзья, родные. Ракету, идущую на Шей, удалось перехватить, там жертвы минимальны.

Я кивнул и допил кофе.

– Где твой меч? – поинтересовался Ланс.

– Там же, где Хейорз. Спасибо, Ланс. Ты хорошо поработал, пока я решал ребусы.

– Ты о чем?

– Ерунда, Ланс. Я едва не познакомился с Отрешенными.

Расспросить меня Ланс не успел.

«Капитан, у корабля посетитель. Редрак, известный под именем…»

– Впусти.

В стене протаяло отверстие, и перед нами появился Редрак. Уже не в костюме, а в боевом комбинезоне старой модели, вроде тех, что мы использовали на «Терре». Я усмехнулся, Ланс приветливо кивнул – он был не в курсе моей беседы с бывшим пилотом.

Редрак молчал, разглядывая нас.

– Как дела? – спросил я. – Удалось выиграть еще одну планету – вместо этого жалкого мирка? Ар-На-Тьин долго не протянет.

– Ты был прав, – тихо сказал Редрак.

– Картинки видал? – продолжал допытываться я. – Хейорз… ну да Бог с ним, с мясокомбинатом. Риом куда интереснее – большой город, полтора миллиона жителей… Запись!

В воздухе перед нами возник экран – словно открылось окно в потусторонний мир. Пылающая равнина, стеклянно отблескивающая в лучах солнца. Море огня, закованное в ледяные берега. Серый пепел, застилающий желтое небо.

– Море стекла и огня, Редрак, – зло сказал я. – Репетиция будущих Апокалипсисов. Нравится?

– В Риоме жила моя… – Редрак запнулся, – женщина. Я наказан, Сергей. Я не поверил – и наказан.

– Зачем ты здесь?

– Повиноваться.

Я покачал головой. Подошел к Редраку – светящийся экран погас при моем приближении. Спросил:

– Слушай, ты специально так поступаешь? Усложняешь ситуацию, потом сам же расхлебываешь.

– Я хотел оказаться… – Редрак на мгновение прикрыл глаза, через силу выдохнул, – …сильнее тебя. Выше тебя, лорд. Хотел доказать – мы не ниже Сеятелей. Мы хроноколонисты – так нас называют земляне. Гомункулусы, марионетки. Но – люди.

Он говорил по-русски – я даже не заметил, когда Редрак перешел на него со стандарта.

– Разве я когда-нибудь говорил, что Сеятели выше своих потомков? – делая ударение на последнем слове, спросил я.

Редрак молчал.

– Отвечай своему императору! – выкрикнул Ланс.

Редрак вздрогнул и бесцветно повторил:

– Я виноват. Ты был прав. Я наказан.

Повинуясь моему желанию, в воздухе материализовались кресла. Свет померк, стеклянные перегородки утратили прозрачность.

– Редрак, не знаю, что теперь делать, – устало сказал я. – Если бы ты выставил своих клиентов, фангам досталась бы пустышка вместо планеты. Ар-На-Тьин без собравшихся на нем заложников ничего не стоит. Теперь же… Ты проверял гипертуннель?

– Наводка неустойчива, – еле слышно ответил Редрак. – Гипертуннель перехватывается… на всех векторах…

– Наведи канал на Рантори-Ра, – приказал я. – И отправь по гипертуннелю мезонную бомбу… с секундным замедлением взрыва.

Редрак поднял глаза. Слабо улыбнулся:

– Больше одного раза эта шутка не пройдет, фанги станут определять характер пересылаемого груза. Но одним перехватчиком у них будет меньше.

Редрак кивнул.

– Что еще следует сделать? – спросил я. – Ты же пират… бандит с большой космической дороги. Говори! Раздача оружия населению?

– Проводится.

– Психологическая подготовка: умрем за родину, идет священная битва, фанги жрут новорожденных младенцев…

– Газеты, радио, ти-ви заполнены всем этим. – Редрак пожал плечами. – Жрут младенцев? Хорошо. Пока мои ребята сообщали, что они вампиры, насилуют человеческих женщин…

– Кастрируют мужчин, – продолжил я. – Пусть твои проповедники поработают – как в те дни, когда расхваливали игорный бизнес… и производство синей пыли.

Редрак снова опустил голову.

– Армия, – вслух размышлял я. – Раздача наград, денежные премии, сто грамм…

Ланс скептически улыбнулся:

– Сто утром и сто вечером… спирта.

– Уже, – сообщил Ланс.

– Подготовка подполья – нам не удержать планету…

– Ведется, – торопливо, словно стараясь реабилитироваться, сказал Редрак.

– Что еще, Редрак?

– Внешняя помощь. Я связался с руководством… моих планет. Они отправляют корабли.

– Отлично. Будут еще клэнийские… Дома Алер.

– Если мы успеем собрать все силы, планету будет очень непросто взять. – В голосе Редрака появилась легкая надежда.

Я кивнул. И спросил:

– А как по-твоему – успеем?

– Первые корабли начнут прибывать через десять-двенадцать часов… только Сеятели успели бы раньше. – Редрак помолчал. – Сомневаюсь, капитан. Фанги атакуют нас через два-три часа – и постараются захватить Ар-На-Тьин до захода солнца. Это еще пять-шесть часов. Когда они захватят планету – их не выкурить.

– Объясни своим клиентам ситуацию. Раздай оружие. Если среди них есть военные – пусть прибудут в штаб. Иди.

Редрак побрел к стене, в которой уже возникло отверстие.

– Постой! Редрак… если я увижу, что планету не удержать, что твои высокопоставленные гости становятся заложниками – я отдам Храму приказ активировать кварковую бомбу.

Он окаменел. Тихо сказал, качая головой:

– Ты не сможешь отдать этот приказ, Сергей.

– Смогу – потому что сам буду на планете. Редрак, нам придется драться насмерть.

Редрак исчез. Я посмотрел на Ланса и сказал:

– У меня нет права отдавать такие приказы. Иначе я бы не сомневался. Если фанги смогут диктовать свою волю правителям самых развитых после Земли миров… Ланс, оставь меня на полчаса. Я хочу отдохнуть.

Ланс кивнул. Но уходить не спешил.

– Сергей, а помощь Сеятелей?

– Какая помощь? Ты же сам работал в этой конторе, Ланс. Сеятелям нужно, чтобы фанги и хроноколонии завязали битву в этом секторе. Земля не поможет.

– Ты говоришь о руководстве, – тихо сказал Ланс. – О Маккорде и тех, кто за ним стоит. А я знаю боевые формирования Сеятелей изнутри. Десантные группы, корабли поддержки…

– Чушь! Военная дисциплина… – начал я. И осекся.

Ведь это было совсем недавно. Меньше десяти лет назад – плевать на абсолютное время, я меряю жизнь лишь своими часами. Горы – красивые до нереальности, до желания скинуть пудовый бронежилет и растянуться под ласковым солнцем… Скинь, попробуй, если надоело жить.

Мы стоим вокруг человека в военной форме, он еще жив. К сожалению, жив. Не дай Бог, врачи спасут ему жизнь – изуродованному, замученному, бесполому отныне парню, которого призвали в армию – мирить два озверелых народа.

Пилот нашего вертолета молча смотрит на лейтенанта. Тот отводит глаза. Нам запрещено воевать. Нас погнали на смерть, на бойню – президенты и премьеры в накрахмаленных рубашках, так любящие демонстрировать свое миролюбие под дулами телекамер.

– Это провокация… – говорит лейтенант. А пилот, словно не слыша, отвечает:

– В трех километрах село.

– Чье? – не выдерживает лейтенант.

– Их или их, – равнодушно отвечает пилот. – Я зайду и дам залп…

– У тебя номер на борту. Увидят…

– Значит, доделаете работу.

Бронежилет больше не давит, и автомат лишь продолжение рук. А приказы… когда их слушали те, кто ходит рядом со смертью?

– Ланс, – обрывая нахлынувшие воспоминания, сказал я. – Свяжись с кем можешь, объясни. Пусть они будут рядом, когда все начнется. Я, наверное, слишком многое забыл.

Ланс кивнул и вышел. Мгновенно, не дожидаясь приказа, свет померк, а из пола выступила низкая широкая кровать.

– Спасибо, – сказал я стенам и лег. – Мне надо отдохнуть… час, не больше, потом все уберешь.

Я шел сквозь метель. По гладкому как стекло льду нескончаемой равнины. Вдали, на горизонте, плясало багровое пламя. Снежинки в его свете казались черными. А может, такими и были.

– Ты знаешь, где находишься?

Голос шел сзади – тихий, странно знакомый голос.

– Знаю, – прошептал я. – Хейорз. Эпицентр теплового взрыва.

– Не оборачивайся.

– И не собирался. Я знаю, кто ты. Отрешенный.

Тишина, лишь слабый шелест снега. Куда я иду? Зачем? И как оказался на братской могиле Хейорза?

– Почему мне нельзя оборачиваться?

– Ответ за ответ.

– Хорошо. Почему нельзя обернуться?

– Чтобы ты не увидел моего лица.

– Вряд ли оно меня удивит. Ты способен принять любой облик.

– Конечно. Но тебе лучше его не видеть. Теперь мой вопрос. Когда ты понял?

– Что понял? – Я засмеялся. – Зачем тебе задавать вопросы, Отрешенный? Для тебя нет тайн, не так ли? Ты можешь получить ответ на любой вопрос…

– Я знаю ответы лишь тогда, когда мне не нужны вопросы…

Опустившись на колени – на ровный как стекло лед, на плавящееся как лед стекло, я спросил:

– Отрешенный, что это? Сон, галлюцинация, реальность?

– Тебе так нужен ответ?

– Да!

– Это сон. Но не принимай его за бред. Сон лишь иная вероятность жизни. Вероятность вне времени и пространства.

– И ты можешь в нее вмешиваться.

– Могу. Для меня существует очень мало возможностей – сон, бред, туннельный гиперпереход. Лишь те мгновения, когда ты не веришь в реальность происходящего. Когда нет ориентиров, когда правда и ложь – как два отражения в зеркале сознания. Когда ты свободен.

– Я свободен, когда понимаю, что происходит… – Я отнял от лица ладони, пальцы были ледяными. Короткие порывы ветра бросали в меня черную снежную пыль. За спиной бесплотной тенью, неумолимым конвоиром стоял Отрешенный.

– Не рассказывай мне ничего, – сказал я. – Но если я скажу сам – правильно, ты подтвердишь это?

– Да.

– Через сотни, тысячи, миллионы лет цивилизация фангов достигнет полного контроля под пространством и временем. Верно?

Тишина. Я засмеялся:

– Точно. Я так и думал. Через сотни и миллионы лет цивилизации людей и фангов достигнут абсолютного могущества. Так?

– Да.

– Крайности сходятся, не так ли, Отрешенный? – Я встал, подставляя лицо под холодные пощечины ветра. – Люди, фанги – какая разница, если уже не осталось тел… и планет, на которых живут. Просто разум – всемогущий, всесильный. Нес… тот фанг, с которым я дрался на Клэне, не врал. Вы их потомки. Но и человеческие одновременно.

– Да.

– Значит, войны не будет, – сказал я. – Не может быть – иначе мы истребили бы друг друга.

– Война будет. Погибнут Земля и Фанг. Погибнет большинство населенных планет. Остатки цивилизаций будут отброшены в варварство. Лишь через миллионы лет они вновь встретятся… и найдут возможность для сотрудничества.

– Значит, она есть, эта возможность?

– Возможно все.

– И мы можем не воевать?

Пауза. И равнодушный голос Отрешенного:

– В той реальности, где я существую, война была.

Я скривился:

– Ты не лучше Сеятелей, Отрешенный. Ты так же уверен в неизменности прошлого. И так же стремишься сохранить эту неизменность.

– Я не стремлюсь, Сергей. Мне все равно. Можно изменить прошлое – тогда войны не будет.

– И тебя тоже! – с яростью воскликнул я. – Ты сдохнешь, ты не возникнешь вообще!

– Почему? Я возникну – как результат мирного сотрудничества людей и фангов. Может быть, даже раньше – на несколько миллионов лет раньше…

Я молчал. Я понял – наконец-то понял, с кем говорю.

– Что тобой движет? – прошептал я. – Что?

– Скука. Я знаю все – и могу все. Для меня нет целей – они осуществляются в момент появления. Для меня нет тайн – я знаю ответ сразу после формулировки вопроса. Для меня нет расстояний и времени – я нахожусь везде и всегда.

– Мне жалко тебя, Бог, – сказал я. И обернулся к неподвижной фигуре, скрытой бездонной тьмой. – Мне жаль тебя.

– Теперь ты знаешь, – сказал Отрешенный.

– Там, на плато у Хейорза, – это был Ты, – прошептал я. – Все, кто там был, – Ты. И Данька с Земли – это Ты. И среди моих врагов… выйди на свет!

Я скорее почувствовал, чем увидел, как на губах Отрешенного появилась улыбка.

– Да будет Свет, – серьезно сказал он.

Небо взорвалось белым сиянием. Разноцветные тени заплясали в стеклянной равнине. И я увидел лицо Отрешенного.

Лицо Бога.

Миллион лиц. Шоррэй Менхэм, правитель Гиар. Вайш, пэлийский вампир. Данька с Земли. Мой друг Дос из двадцатого века. Бывший сержант императорских войск Эрнадо. Император Тара. Императрица Тара. Пират Редрак Шолтри. Принцесса. Тьер с планеты Клэн. Фанг по имени Нес. И еще миллионы миллионов лиц – которых я не видел никогда, которые просто не успею увидеть, сколько бы мне еще ни прожить. И лицо, всегда смотревшее на меня из-за стекла, с тонкой пленочки амальгамы…

– Мы твои куклы? – Не было ни страха, ни обиды. Лишь легкое отвращение.

– Нет.

– Постой, – прошептал я. – Я понял. Тебе нужно то, чего не может дать сила. Тебе нужны азарт борьбы и боль поражения. Радость и тоска. Любовь и дружба. Все то, чего ты лишен.

– Да.

– Жизнь и смерть… Ты лишен всего. Ты жив, лишь пока живы мы. И тебе наплевать на то, как мы живем. Заключенный в концлагере или миллионер на борту своей яхты – какая разница. Ты пьешь наши эмоции, любишь нашей любовью и ненавидишь нашей ненавистью. Ты лишь фотопленка, ловящая наши улыбки и слезы, зеркало, отражающее чужие свечи. Ты – Бог.

Я хохотал, стоя в холодном сиянии посреди стеклянного моря.

– Бедный Бог! Ты лишь наша тень. Ты можешь все – но ничего не творишь. Нет у тебя такой потребности. Ты слабее Сеятелей, отважившихся покорить время. Ты слабее меня, пошедшего против судьбы. Зачем ты вообще появляешься перед нами, Бог? Зачем говоришь, зачем принимаешь человеческий облик? Доедай огрызки наших эмоций, грейся в тепле наших чувств. Дремли в своей паутине, Бог!

– Я могу вмешиваться.

Мой смех оборвался. Я смотрел на тень, которая была всем и ничем, внезапно осознавая: этот равнодушный Бог, единый и многоликий Отрешенный – тот, кто уже вмешивался в мою судьбу, лишил меня, чего лишен и сам – чувств.

Отрешенный подошел ближе. Его лицо теперь было моим лицом… Плевать. Я сам решу, кто настоящий, а кто отражение.

Нет Бога без человека.

– Есть миг, Сергей. Его не измеришь твоими единицами времени, но он есть. Когда человек, в сознании которого я живу, гибнет, когда я осознаю себя… Есть миг, когда я уже могу все, но еще не разучился желать. Тенью человеческих желаний, ты прав. Но я еще могу действовать – пусть через миг и утрачу всякий интерес к происходящему.

– Значит, когда я лишился любви… – Я попробовал улыбнуться.

– Миг, когда в кварковом распаде погибал пилот гиперперехватчика фангов. Разумный, чье сознание рисовало тебя гением смерти. Безжалостным убийцей, отважным защитником своей планеты. Он восхищался тобой, Сергей. По-своему, конечно. Он видел в тебе очень красивого врага – а это главное для фангов.

Я оцепенел. Ночные кошмары, бредовые видения. Гениальные прозрения и угрызения совести. Чем вы оплачены? Смертью тех, кто знал нас? Последней мыслью умирающего? Почему тогда убийцы не падали, сраженные волей Бога – послушного Бога, исполняющего волю погибшего? Может быть, потому, что мы все-таки больше любим, чем ненавидим? И последняя мысль – о тех, кто нам дорог, а не о тех, кто ненавистен…

– И кто же оплатил твой визит ко мне, Отрешенный? – спросил я. – Мой враг или друг?

– Порой враг может подарить больше, чем друг, – безразлично пробормотал Отрешенный. – Но… Я пришел волей друга, Рэс-Ор-Мьен. Я пришел волей друга, Близкий-Мне-Мужского-Пола…

– Тьер! – Я бросился к Отрешенному – к беспомощной кукле, к восковому манекену, вылепленному людьми. – Тьер, девочка…

Это была она – девочка с Клэна. С прежним лицом, но чужими словами. С обугленной раной в груди – раной, с которой не справится даже организм клэнийца…

– Сергей, Тьер с планеты Клэн уже нет. Она умерла.

– Тьер!

Я поймал ее руки, зная, что это лишь морок, обман безжалостного Бога. Теплые руки девочки, любившей меня всю жизнь.

– Тьер…

– Уже нет Тьер. Есть лишь ее последние желания, ее воля. Крейсер «Алер» погиб в сражении с крейсером фангов. Он был слишком поврежден в предыдущих боях. Прости за это Дом Алер. Тьер молила тебя об этом. Крейсер «Алер» не смог прийти тебе на помощь.

– Прости меня за это, семья, – сказал я, глядя в глаза девочки, которой уже не было. – Прости меня.

– Тьер ждала этих слов,– сказала Тьер. – Она хотела, чтобы ты вернул себе любовь. Она желала этого… верилавэто.

– Спасибо, Тьер…

– Она хотела, чтобы ты нашел истину. Узнал, кто такие Отрешенные. Победил…

– Нет, Тьер. Я буду драться сам.

Ее лицо заколебалось – как отражение в бегущей воде. Может быть, на меня теперь смотрели те, кого я еще узнаю. Или же люди, с которыми не встречусь никогда.

– Отрешенный, мне не надо ее дара. Верни жизнь Тьер!

– Нет.

– Верни ей жизнь! Ты лишь тень – моя, Тьер, всех людей и фангов, всех разумных во Вселенной. Это так просто – дать жизнь. Отрешенный! Бог!

Я не заметил, как перешел на крик. Но тень с незнакомым лицом, стоящая передо мной, оставалась недвижимой.

– Ее нет. Ты отказываешься от дара Тьер? От ее веры в тебя? Герой, благороднейший из Сеятелей, друг Клэна…

– Спасибо за правду об Отрешенных, – прошептал я. – Спасибо за чувства, которых я был лишен. Но победу я добуду сам, Тьер.

– Это было ее последней мыслью, – спокойно сказал Отрешенный. – Когда «Алер» растворялся в атомном пламени, когда расплавленный металл переборок капал на ее тело…

– Замолчи, мразь! Она хотела, чтобы победил я! Я сам – а не Бог, равнодушный к людям! – закричал я. – Молчи! Когда я умру – последним желанием будет жизнь тех, кто верил в меня! Исполни его – сейчас!

– Нет.

Отрешенный пожал плечами. Он опять был мной – беспомощный Бог, властелин Вселенной…

– Скажи слово. То, что движет фангами, – то, что остановит войну. Иначе я вновь войду в твой разум.

Я усмехнулся, глядя в неподвижное лицо:

– Красота.

Отрешенный начал таять – сгусток дыма в сияющем свете.

– Проваливай к дьяволу, – прошептал я. – Бог…

Я стоял посреди стеклянного моря, опоясанного огненными берегами. В ослепительном сиянии опускались с небес темные тени.

– Привет, фанги, – сказал я, глядя вверх. – Как же вы могли быть такими… такими наивными?

5. Пленники красоты

Кровать подбросила меня, сопроводив движение болевым импульсом. От сна не осталось и следа. Сознание было ясным, мысли – спокойными и четкими.

«Корабли цивилизации Фанг над планетой, – сообщил корабль. – Начаты меры противодействия. Вероятностный прогноз – выброс кораблями десантных групп».

Протянув руку к стене, я достал из открывшейся ниши бокал прозрачного сока. Осушил одним глотком, чувствуя на языке неприятный горьковатый привкус. Три группы стимуляторов, обезболивающее, эйфории, моторные возбудители, тонизирующие вещества, витамины… Бог ведает, что намешано в «боевом коктейле» Сеятелей.

«Станции планетарной обороны и космические силы Тара вступили в бой. На подходе к планете три корабля Десантного Корпуса Земли. В дальнем космосе обнаружен разрушенный клэнийский крейсер, вероятно перехваченный кораблями фангов на…»

– Знаю. – Я прислонился к стене, почувствовал легкий толчок. В разъемы комбинезона вросли энергокабели и шланги трофической системы. Меня готовили к бою.

Стена впереди разошлась, пропуская Ланса. Он открыл было рот, но, увидев, что я уже на ногах, промолчал.

– Это все, что ты можешь? – резко спросил я.

Ланс недоуменно и слегка обиженно спросил:

– О чем вы, император?

– Да я не тебе, старик… – беспечно произнес я. – Не думаю, что корабль истощил все запасы.

Ланс нахмурился. Но у меня не было времени на объяснения. Закрыв глаза, я нащупывал контакт с кораблем. Ответа все не было, словно машина уклонялась от диалога.

Слабое касание – легкое, как птичья тень на плече. Мимолетное, настороженное – машина была… испугана, что ли.

«Корабль!»

«Капитан?»

«Ты ощутил что-то во время моего сна?»

«Информация недостоверна. Информация нулевая».

«Зря так считаешь. Слушай…»

«Прием не производится. В боевой обстановке лишняя информация способна нарушить ход боевых действий».

Он паниковал – электронный мозг корабля. Отчаянно паниковал…

«Производи слияние разумов! Обстановка боевая, я требую совместного мышления!»

Мгла.

Я-корабль, я-человек.

Обстановка: люди внутри меня, корабли врага над планетой. Нет связи с главным штабом. Чуждое проникновение в сознание меня-человека…

…Не хочу!..

…сверхсущества по имени Отрешенный. Информация достоверна.

У меня больше нет эмоций – они погашены. И колебаний нет – информация верна, можно вырабатывать план действий. Очередность: десант фангов, доклад Земле о тайне Отрешенных-Отрешенного.

Главное – фанги. В руки меня-человека попал ключ к загадке их поведения. Если я-человек в автономном режиме погибну, то я-корабль брошу планету и буду пробиваться к Земле. Информация слишком важна, информация может прекратить войну…

Решение: я-человек иду на прямой контакт с фангами, я-корабль жду смерти человека. Скорее всего он погибнет – жаль. Но ничего – когда-нибудь мы встретимся, соединимся в сверхразуме Отрешенного. Вместе с другими сознаниями, человеческими, фанговскими, машинными, – но встретимся. Мы не уйдем бесследно. А теперь надо прекратить войну – это первоочередное…

Поправка: я-человек требует нового оружия. Возражение: у меня нет оружия, неизвестного мне-человеку. Вопрос меня-человека: Земля под угрозой гибели, это достоверно, нет ли нового оружия?

Блокировка снята. Оружие есть, оно известно мне, а теперь и человеку. Он получит молекулярную броню.

Вопрос меня-человека: все ли получат молекулярную броню?

Ответ меня-корабля: лишь ты, Сеятель… Поправка: броню получит Ланс, он входит в число оперативных сотрудников Сеятелей.

Мгла…

…Я стоял у стены, перед Лансом. Тот пристально смотрел мне в лицо:

– Сергей! Что-то произошло?

Я успел лишь кивнуть. Потолок над нами разошелся, превращаясь в серебристую воронку. Ланс вскинул голову, отступая. Но из воронки уже падали на нас тяжелые серебристые капли, похожие на ртуть или какой-то легкоплавкий металл.

Вот только серебристая жидкость не была ртутью… Тяжелые шлепки по плечам и голове прекратились, едва первые капли молекулярной брони растеклись поверх боевых костюмов. Через несколько мгновений мы стояли друг перед другом, похожие на металлические изваяния.

– Что это? – испуганно спросил Ланс. Его лицо дергалось, но серебристая пленка по-прежнему закрывала рот и ноздри. Впрочем, сам Ланс этого не замечал. Броня снабжала его кислородом, всасывая его через атомарные поры по всей площади.

– Это просто оружие, Ланс. – Я положил руку ему на плечо. Тонкие металлические пленки звякнули, соприкасаясь, потом, опознав друг друга, разошлись, образовав отверстие. Мои пальцы легли на теплое человеческое плечо. – Знаешь, со мной все нормально, Ланс. Снова нормально. Передай Терри – я люблю ее. Передай, если я не вернусь.

– Сергей!

Под мутно-белой броневой пленкой глаза Ланса утратили всякое выражение. Но интонацию я узнал.

– Ланс, у меня нет времени. Сдерживайте фангов, оборону планеты я поручаю тебе и Эрнадо. Я пойду в город – мне надо поговорить с фангами. Если сможете взять хоть одного живым – вызывайте меня. Есть шанс остановить войну. Ты все узнаешь у корабля… и про свой новый костюм тоже.

– Что мне делать?

– Держись, – коротко сказал я, убирая руку. – Нет времени, Ланс.

Затем шагнул к стене. Она задрожала, формируя выход. Словно кусок льда, подставленный под струю крутого кипятка.

– Постой! – донесся вслед возглас Ланса. – Ты связался с Отрешенными?

Не отвечая, я выпрыгнул на грязные плиты посадочного поля. Стена корабля немедленно закрылась – я по-прежнему оставался для него главным. Я присел, помахал руками, привыкая к молекулярной броне. Нормально, серебристая пленка не стесняла движений. Она двигалась синхронно со мной – тонкий футляр для особо ценного груза.

Низко, словно над самой головой, стлались темно-серые облака. Вдали, над башней наземных служб, нервно вращалась антенна локатора.

Наушники комбинезона слабо щелкнули. Но я знал смысл сообщения еще до того, как услышал слова информатора.

Корабли фангов выбросили десант.

Танк грохотал по неровной мостовой, подпрыгивая на рытвинах, как попавшая в шторм лодка. Ланс или Эрнадо на моем месте давно бы заработали кучу синяков. Ездить на броне гусеничной машины – это особое искусство.

Сидящий рядом парень в канареечно-желтом мундире что-то прокричал. Я повернулся, пытаясь разобрать слова. И словно по мановению волшебной палочки грохот гусениц стих. Танк теперь несся по безлюдной улице абсолютно беззвучно, словно в немом кино. Молекулярная броня включила акустические фильтры, подавляя звуки, не несущие новой информации.

– Мы будем на позиции вовремя! – снова закричал парень. То ли он великолепно владел собой, то ли не понимал серьезности происходящего. – Спалим гадов в воздухе!

Увы, второе. Армия Ар-На-Тьина не представляет, с каким противником ей придется бороться.

– Не думай, что все так просто… – зачем-то сказал я. Вряд ли солдат меня услышал – грохот танка перестал существовать лишь для меня одного, а говорил я тихо. – Фанги умны…

Фанги умны. Выбрасывать десант на готовую к обороне планету – безумие. Пусть даже армия плохо обучена и немногочисленна – но самонаводящиеся излучатели нуждаются лишь в нажатии кнопки. Пока десантные капсулы опустятся из стратосферы, их можно несколько раз сжечь дотла. Конечно, если не забросать всю планету бомбами, не залить ядовитыми газами, не обработать деструкторами с кораблей поддержки… Я презрительно улыбнулся. Бомбы уничтожат и заложников, из-за которых проводится вся операция, газы уничтожат лишь мирное население, до предела озлобив снабженных средствами защиты военных. Ну а деструкторная атака, уничтожающая лишь оружие, – это дело долгое, дня два, не меньше. Такой срок фанги себе позволить не могут.

Значит, они нашли другой путь. Изящный, красивый, надежный выход из ситуации…

Танк остановился так резко, что я едва не слетел с брони. Люк на башне откинулся – ничего надежнее обычных петель человечество не придумало. Из-под толстой броневой пластины, слоистой, как торт «Наполеон» (металл, пластик, керамика, металл…), выскочил еще один вояка. На его мундире поблескивали знаки различия – офицер. Три золотистые подковки на груди и такие же, но чуть меньшие, на пилотке. То-то радости вражеским снайперам, если они появятся! Неужели эти остолопы не понимают?

На корме танка торчала еще одна «башенка» – открытая решетчатая клетка с подвешенной на турели трубой лазерного излучателя. Чешуйчатый кабель уходил от ствола вниз, скрываясь в щели между сегментами внешней брони танка. Офицер привычно протиснулся между узкими прутьями клетки, сел на металлическое сиденье, больше всего напоминающее погнутую совковую лопату, и повернулся ко мне:

– Первые капсулы фангов войдут в зону поражения через три минуты.

Я промолчал. Офицер вздохнул и начал сдирать с мундира золотистые подковки. Извиняющимся тоном сказал:

– Интендант куда-то пропал… а склад ломать не позволили. Черт-те что, в бой идем как на парад. Нельзя же так…

Мне вдруг стало стыдно за свою броню. Чушь, конечно, не могу же контролировать все, вплоть до выдачи снаряжения бойцам чужой армии. Да и жизнь моя сейчас куда важнее, чем жизнь этого симпатичного и неглупого офицера.

Все равно. Нельзя так.

– Задание помнишь? – не глядя на офицера, спросил я.

– Огонь на повреждение, – с готовностью ответил тот. – Необходимо повредить капсулу и взять несколько человек в плен.

– Они не люди, а фанги, – хмуро сказал я. – Достаточно и одного.

Офицер пощелкал приборами на маленьком пульте. Что-то тихо загудело, между прутьями решетчатой башни возникло синее свечение. Защитное поле, слабенькая страховка сидящего у всех на виду стрелка.

– Место подходящее? – поинтересовался офицер, не прекращая проверять приборы. – Три капсулы идут прямо сюда, да и просторно…

Я еще раз огляделся. Танк стоял на маленькой площади, окруженной домами в два-три этажа. Мы были как на ладони – но и сектор обстрела у нас вышел отличный.

– Спасибо, все нормально, – сказал я.

Экипаж, вызвавшийся идти со мной, был в какой-то мере обречен. Одно дело – жечь в воздухе десантные капсулы, неповоротливые, не предназначенные для долгого боя. Совсем другое – брать в плен экипаж такой капсулы.

Видимо, офицер что-то почувствовал:

– Не волнуйтесь, возьмем мы их… Рядовой! Берите свою хлопушку и занимайте позицию в сторонке… в том садике хотя бы.

Сидящий рядом солдат кивнул – похоже, этот домашний жест вполне заменял в армии Ар-На-Тьина отдание чести, после чего вынул из приваренных к броне захватов «хлопушку» – тяжелый плазменный излучатель. Крякнув, взвалил его на плечо и неспешной рысцой побежал к садику – пяти-шести низеньким, пушистым не более саксаула деревцам перед ближайшим домом. Офицер покачал головой ему вслед и уткнулся в приборы. Капсулы должны были вот-вот войти в зону поражения.

На мгновение мне захотелось забраться в танк, под надежную многослойную броню, под зонтик защитного поля, готовый в любое мгновение вспыхнуть над нами. Впрочем, поле меня прикроет и здесь, а вот в устойчивости брони перед струей перегретой плазмы я сомневался. У меня был друг, заплативший жизнью за веру в надежность стального гроба – танка Т-72.

– Начинаем, – хрипло сказал офицер. Ствол пушки над ним крутанулся в подвесках – как-то слишком плавно, подчиняясь уже не человеческой руке, а наводящему компьютеру.

И в это мгновение привычный сумрак Ар-На-Тьина прорезала вспышка. Нет, не молния и не пламя от взорвавшейся в небесах капсулы фангов и даже не упреждающий выстрел, нацеленный в наш танк. Просто вспышка на грязной мостовой перед танком, словно раскрылись невидимые двери, впуская свет. А следом, почти одновременно, – черная вспышка. Иных слов не подберешь для плеснувшей во все стороны мглы… Разве что просто сказать – световые эффекты гиперперехода.

«Привет от Бога», – успел подумать я. Но Отрешенный здесь был ни при чем.

На площади, недолгим памятником начавшейся войне, стоял крошечный космический корабль. Ничем иным пирамидка из прозрачного как стекло материала быть не могла. Внутри, за отблесками тонких граней, угадывался почти человеческий силуэт.

Офицер замер за своим пультом, глядя через мое плечо. Едва подошедший к садику рядовой приседал, поднимая к плечу плазмомет. Молодец, есть реакция. Мои руки тоже тянулись к закрепленному на броне излучателю, но я не успевал… Потому что прозрачный кораблик рассыпался хрустальным крошевом, устилая мостовую осколками, а стоявший внутри фанг уже держал наведенное на танк оружие. Он явно знал, что окажется лицом к лицу с мишенью, – катапультированный через гиперпространство десантник.

Наверное, его смутили наши фигуры на броне. Вместо того чтобы стрелять в бронированный лоб танка, надеясь на то, что заряд достигнет энергонакопителей или боекомплекта, фанг выстрелил, целясь в решетчатую башенку лазера и в меня – под серебристой пленкой я походил не то на человека, не то на боевого робота.

Не следует гнаться за двумя зайцами.

Плазменный заряд взорвался в метре от меня. Был толчок – не то танк ушел из-под ног, не то я слетел с брони. Наверное, и то и другое…

Я летел – в серое небо, к приближающимся кораблям фангов. От моих ладоней тянулись к танку тончайшие серебристые ленты – словно я вымазался в жевательной резинке и надежно приклеился к броне. Решетчатая башенка лазерного излучателя была окутана голубым пламенем защитного поля, и я понял, что офицер жив. Защиту мог пробить лишь дезинтегратор…

На мгновение я остановился, повис метрах в двадцати над землей. Не было ни невесомости, ни толчка: если верить вестибулярному аппарату, я по-прежнему стоял на земле. Лишь камни на площади подо мной трескались, рассыпались облачками белесой пыли. Молекулярный костюм производил направленный сброс гравитации.

Не спрашивайте, как это делалось. Корабль снабдил меня лишь описанием возможностей молекулярной брони – но не технологией процессов.

Серебристые ленты, тянущиеся из ладоней, сократились, метнув меня обратно к танку. Там, где я только что висел, полыхал огненный шар – фанг явно признал меня самым опасным противником. Мелочь, а приятно.

Через секунду бой кончился. Рядовой, стоявший за спиной фанга, наконец выстрелил, и там, где стоял фанг, полыхнуло огнем. В отличие от нас фанг защиты не имел – или не успел ее активировать.

Я вновь сидел на закопченной, горячей броне, словно и не совершал экскурсии в небо. На площади жиденько дымилась аккуратная, чем-то даже симпатичная воронка. Края ее поблескивали оплавленным стеклом. Весь бой занял пять-шесть секунд.

Офицер смотрел на меня из своей решетчатой клетки, часто моргая и болезненно щурясь. Глаза у него были налиты кровью – защита чуть-чуть запоздала. Похоже, он так и не заметил моего вояжа в небо.

– Капсулы! – закричал я. – Огонь по капсулам!

Не глядя на приборы, офицер ткнул в пульт. Турель излучателя дернулась, дослеживая цель, и выбрызнула вверх струю белого света.

В небе хлопнуло, серые облака осветились изнутри дрожащим оранжевым сиянием. «Увеличение фоновой радиации на двадцать миллирентген», – скользнула в сознание чужая мысль. Молекулярная броня не нуждалась в динамиках.

Взрыв словно послужил сигналом. С секундным запозданием над городом вырос частокол ослепительных лазерных игл. Город ощетинился, как напуганный дикобраз… Пока офицер колдовал над пультом, наводясь на следующую капсулу, я торопливо огляделся. Залпов было много… но меньше, чем я ожидал. Облака светились невиданной иллюминацией, провожая в последний путь фанговских десантников. Но вспышек было все меньше, как и лазерных лучей. А над домами начали подниматься дымные фонтаны, сопровождаемые легкими хлопками плазменных пушек. Нападение на наш танк было частью общей стратегии фангов. Переброшенные через гиперпространство одиночки расчищали плацдарм для основных сил вторжения…

– Наведение закончено, – сказал офицер, сгорбившись над своим пультом. – Почему же они не стреляют?

А наш танк стрелял. Я вдруг заметил, как вздрагивает в подвеске излучатель, выбрасывая очередной импульс. Этакое доказательство факта, что фотоны имеют массу…

– Парша на твое стадо! – неожиданно визгливым голосом выругался офицер.

В небе, там, куда был нацелен ствол, сверкнуло. На город упал раскатистый гул – это докатился звук первого массированного удара по десантным капсулам.

– Они самоликвидировались! – закричал офицер. – Клянусь, луч срезал лишь крылья! Эти мерзавцы подорвали себя!

До меня вдруг дошла истина.

– В первой волне десанта фангов нет, – сказал я, непроизвольно включая общую трансляцию. – Капсулы шли пустыми, с механизмами наблюдения и самоликвидации. Десантники пойдут вторым эшелоном…

– Сергей, вторая волна капсул входит в атмосферу. – Голос Ланса казался спокойным. – У нас есть пятнадцать минут…

– Сколько осталось зенитных машин? – зло поинтересовался я.

– Процентов двадцать. – Ланс замолчал, заметив, что разговор идет по общей волне. – Должно хватить, – оптимистично заявил он таким тоном, что стало ясно – десант займет город без особых проблем. – Возвращайся на свой канал…

Я потянулся к переключателям, упрятанным под тонкую пленку молекулярной брони, но в наушниках щелкнуло. Броня предугадывала мои движения…

– Ланс, где наши корабли?

– Уже нигде.

Ясно. Я покосился на офицера – тот неожиданно тоскливо смотрел вверх. Начало разговора он слышал. И прекрасно понимал: сотне танков с лазерными «зенитками» десантные капсулы – настоящие, а не фальшивые – не остановить.

– Ланс, если кто-нибудь захватит фанга… Это наш единственный шанс. Пусть попытаются выловить этих… гипердиверсантов.

Договаривая, я повернулся в сторону палисадничка, где сидел наш «охранник». Не знаю почему. Интуиция, шестое чувство, неясный звук, прошедший мимо сознания…

Арнатьинский солдат, так оптимистично оценивавший шансы своей армии, лежал на щетине рыжей травы. Из спины его торчала рукоять атомарного меча.

Над телом, держа в руках что-то посолиднее плазменной пушки, стоял фанг.

6. Минус на минус

Тяжесть.

Жар.

Красно-белое пламя вокруг.

Никакой опоры.

Словно падаешь в исполинскую топку… в звезду…

Я попытался повернуться – и красно-огненное качнулось, сдвигаясь в сторону. Что происходит? Фанг, целившийся в танк из чего-то жуткого – матовый шар с прикладом, толстый ствол, похожий на конус… И сразу же – жар, тяжесть, огонь…

Маленький атомный заряд? Броня способна выдержать и такое… не помню лишь, за счет чего.

– Что происходит?

Мгновение тишины. И беззвучный голос в сознании: «Задействован генератор нейтрализующего поля. Критическая ситуация. Попадание из аннигилятора».

Аннигилятор? Неужели в меня выстрелили античастицами – а я остался жить?

Впрочем – нейтрализующее поле. Энергетика любого процесса вокруг меня тормозится. Я болтаюсь в центре огненного ада, невредимый благодаря созданному на Земле снаряжению. Интересно лишь, как удалось уменьшить многотонные генераторы до размеров молекулы. Но черт с ними, с учеными. Сделали – и спасибо…

В ноги мягко толкнуло.

«Выбирайся», – посоветовала броня.

Я посмотрел вниз – ноги по щиколотку ушли в вязкую оранжево-черную кашу. Рядом с телом, где начинало действовать поле, она казалась темной, вокруг – багрово светилась.

Помогало лишь то, что к броне расплавленная мостовая не прилипала, скатывалась, как вода с промасленной бумаги. Я пошел сквозь пламя, уже опадающее, теряющее силу. Все, что могло гореть, сгорело, все, что плавилось, превратилось в жидкость. Но дома вокруг площади стояли – лишенные стекол, с тлеющими деревяшками рам и дверей, осыпавшимися углами и сорванными крышами, черными от копоти стенами. У одной из стен, присыпанный какой-то горящей щепой, придавленный телом убитого солдата, слабо шевелился фанг. Я направился к нему, лишь мимоходом оглянувшись.

Танка конечно же не было. Поблескивало сквозь спадающее пламя серебристое пятно жидкого металла – и все.

Непроизвольным жестом я закинул руку за плечо. Меча не было – равно как и пистолета, надетого поверх молекулярной брони. Все, что не было защищено, испарилось.

«Меч…» – шепнул костюм.

Правая рука потяжелела. Я опустил взгляд – и увидел, как с ладони стекает лента сверкающего металла. Костюм дал мне меч.

«Вторичная радиация, – снова зашелестело в мозгу. – Поле отключено. Уходи».

Фанг наконец-то выбрался из-под тела своей жертвы. Его комбинезон был порван, выпачкан в чем-то желто-оранжевом… Ах да, это же кровь фангов…

Губы фанга шевельнулись, и я скорее понял, чем услышал его слова: «Хорошо, очень хорошо».

Я не хочу убивать тебя. – Собственный голос казался мне чужим. – Выслушай, это важно и для Земли, и для Фанга.

Губы фанга растянулись в плохой копии человеческой улыбки. Он протянул руку к карману на груди, вынул маленький черный шарик. Граната? Что ж, пусть попробует.

Фанг подкинул шарик вверх – и тот повис, качаясь под порывами горячего ветра.

– Говори, – сказал фанг.

Я пожал плечами. Нас разделяло лишь несколько метров. Фанг был обречен – обезоруженный и наверняка нахватавшийся радиации.

– Мы не поняли друг друга, – начал я. – Вы решили, что наша истина в этом… – Я посмотрел на вырастающий из руки меч и запнулся. А в чем же еще? – Вы не правы! – закричал я, убеждая скорее себя, чем фанга. – Это никогда не было…

Фанг снова улыбнулся:

– Ибо не было дома, где не было бы мертвеца… Глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу. Ты хочешь доказать обратное?

– Я могу доказать… Послушай…

– Поздно, – очень спокойно сказал фанг. – Это уже ни к чему. Нельзя взять меч и не дать ничего взамен.

Он поднес руки к лицу – и плавно повалился на землю. Я подбежал к нему, вгляделся в нечеловеческие черты. Мертв. Убил себя или умер от ран? Какая разница…

– Ты не понял, – зло сказал я.

Хотелось верить, что он действительно не понял меня.

Я шел вдоль шаткого деревянного забора, поминутно оглядываясь – где-то позади шумели двигатели машин. Наверняка боевых. Наверняка не наших.

– Стой, – окликнули меня из-за забора. Я оглянулся – в дырке от сучка торчал темный кристалл лазерного излучателя.

Ну и что дальше?

– Ты кто? – поинтересовались из-за досок.

– Человек, – честно ответил я.

– А что это на тебе? – продолжил содержательную беседу владелец излучателя.

– Броня. Кстати, лазером ее не прожжешь.

Собеседник помолчал и резонно заметил:

– Так какого хрена ты там стоишь? Перебирайся!

Забор был высотой метра под два, но бронекостюм добавил мне прыгучести. Я с места перескочил жалобно всхлипнувшие доски и оказался перед увешанной оружием троицей. Тот, кто держал меня под прицелом, был совсем еще сопляком, другой, с солидной плазменной пушкой наперевес, перешагнул грань среднего возраста.

Третий, коренастый, с настороженным взглядом бледно-голубых глаз, оказался знакомым.

– Привет, Дьини, – сказал я, мысленно приказывая броне открыть лицо. Прозрачная изнутри пленка недовольно соскользнула с кожи, собравшись тугим валиком на подбородке.

– О! Император Тара! – Дьини не выглядел особенно удивленным. – Ты что здесь делаешь?

– А ты?

– У меня дом спалили! – Голос Дьини взвился. В нем чувствовалась обида предпринимателя времен кончины нэпа, у которого экспроприировали мыловаренный заводик. – Товаров масса!.. Все, что не успел продать… А сколько потерял, когда перед фанговским вторжением распродавал по дешевке! Дом сожгли, гады… А ты-то что здесь делаешь?

– У меня сожгли жизнь, – любезно сообщил я. Огляделся.

Забор, за которым скрывались обиженные граждане Ар-На-Тьина, огораживал неглубокий, изрядно замусоренный котлован.

– Что это? – поинтересовался я.

– Больницу строят, – сообщил молокосос, державший меня на прицеле. Подумал и добавил: – Бесплатную…

– Ага, – сказал я. – Лет десять уже строят, верно? И какого черта вы здесь делаете?

Арнатьинец средних лет ожидающе воззрился на Дьини – тот явно был главным в этой забавной тройке. Поймал разрешающий кивок и с энтузиазмом начал:

– Хотим потрепать гадов. У нас атомная мина…

Я вытаращил глаза. Молокосос подвинулся в сторонку, предоставляя мне насладиться видом увесистого конуса из желтого металла.

– Ну-ну, – протянул я, прозревая. – Вы хоть знаете, как пользоваться?

– Знаем-знаем, – отрезал молокосос. – Направленный взрыв, вторичная радиация минимальна. Исключительно для вооруженных сил Земли. Ха!

Посмотрев на Дьини, я увидел, что тот снисходительно улыбается.

– Хотите совет? – риторически сказал я. – Бросьте эту затею. Собираетесь прислонить мину к забору, чтобы сработала на проходящую машину? Детекторы уловят мину через эти гнилые доски, а по вам влепят хорошую порцию плазмы.

Дьини нахмурился, но его соратники дружно покачали головами. А юный террорист убежденно сказал:

– Не уловят. Мы мину за столб спрячем.

Метрах в пяти действительно стоял железобетонный столб со свисающими с фарфоровых изоляторов порванными проводами. Неплохо, но…

– Дай свою пушку, – резко сказал я, отбирая у мужчины плазмомет. Тот покосился на Дьини – и отдал оружие. Я установил минимальную мощность, прицелился в столб и выстрелил.

Полыхнуло, в лицо ударила жаркая волна. Пленка защитного костюма сделала попытку наползти на лицо – и отхлынула, уловив мое недовольство. Основание столба теперь походило на очиненный карандаш. Из раскрошившегося бетона торчали кривые железные прутья.

Земля вокруг почернела и дымилась.

– Так-то лучше, – пояснил я, возвращая оружие. – За этим фоном потеряется излучение мины… надеюсь. Прислоните ее к столбу – и валите отсюда.

– Нет, – гордо вскинулся молодой.

Дьини глянул на него и с усмешкой заявил:

– Мы патриоты своей планеты. Мы добьем тех, кто останется в живых. Шейр, ты окопаешься на двадцать метров дальше столба, а ты, Сьир, с противоположной стороны. Я возьму лазер и пойду на ту сторону котлована.

Я промолчал. Возможно, на месте Дьини я поступил бы так же. Вразумление идиотов не входит в мои жизненные планы.

– А почему с той стороны? – поинтересовался молокосос. Без всякой неприязни, просто с любопытством.

– Хороший пес не стережет посреди отары, – наставительно произнес Дьини. – Издалека хороший обзор.

– Удачи, – искренне сказал я арнатьинцам. Почему-то мне казалось, что в их компании на пленных охотиться не стоит.

– Эй! – окликнул меня Дьини. – Может, тебе нужно оружие, император? У нас лишний бластер есть.

Я покачал головой и пошел вдоль ограды. Трем патриотам Ар-На-Тьина пригодится все их оружие, раз уж они устроили засаду на вражеские танки. В памяти всплыли прочитанные еще в детстве «нескладушки», и я пробормотал:

Строгий заяц при дороге, подпоясанный ломом…

А кому какое дело, может, волка стерегет.

Обойдя котлован, я проломил трухлявый забор и оказался на узкой и грязной улочке. Одноэтажные развалюхи вокруг казались необитаемыми.

Вряд ли фанговские десантники появятся здесь в ближайшие недели… Я побрел к центру города, где до сих пор хлопали взрывы и тянулись к небу струи дыма.

Шаг, еще шаг. Посреди главной улицы Ар-На-Тьина, на виду у всех возможных врагов. Только где же они, враги? Лишь ровный шум на всех диапазонах, – не доверяя компьютеру, я прослушал радио сам. Глушат – что и следовало ожидать. Из города все вооруженные части вышвырнули – несомненно. Но неужели фанги не оставили экспедиционных частей в захваченном городе, после того как схватки переместились к космодрому и прочим укрепленным точкам?

– Стой, человек! – рявкнули сзади. Пришлось обернуться. Фанг.

– Стою, – как можно спокойнее сказал я. – Необходимо переговорить. Важно для Земли и Фанга.

Враг в боевом комбинезоне – вроде того, в котором был Нес на Клэне, с незнакомым оружием в руках. Его шерсть была темно-коричневой, почти черной – если не ошибаюсь, это признак молодости.

– Не двигаться, не говорить, за неповиновение – смерть, – протараторил фанг и что-то зашептал, склонив набок голову. Явно в микрофон. Если наши силы не глушат фанговские частоты связи – значит, дело совсем уж туго.

– Нам нужно говорить, – упрямо сказал я. – Это важно. У меня вдруг мелькнула сумасшедшая мысль – фанг не знает стандарта, а лишь вызубрил пару фраз…

– Молчать! – взвизгнул фанг. – Я предупреждаю! Никаких разговоров!

Ствол его пушки смотрел прямо на меня. Не страшно, если уж молекулярная броня спасла от аннигиляции, значит, ручным оружием меня не уничтожить.

– Слушай, а ты ведь не уверен в своей правоте! – внезапно прозревая, сказал я. – Как тебя звать, враг? Ты знаешь, что мы могли быть друзьями?

Я сделал шаг к нему. Еще один. По лицу – или морде – фанга пробежала непонятная гримаса.

– Стрелять в безоружного некрасиво, – сказал я.

Он оцепенел.

– Война отвратительна, – с воодушевлением продолжил я, приближаясь. – Твой народ ошибся…

Зря. Фанг мотнул головой и сказал:

– Прошлое вернее настоящего. Общая истина важнее личной…

Я прыгнул – точнее, прыгнул мой бронекостюм. Огненный шар с ревом пронесся подо мной, и здание вдали окуталось пламенем.

Пять метров – какая чушь, если это расстояние преодолевают не слабые человеческие мускулы, а молекулярная броня… Мои руки сомкнулись на оружии фанга, вырывая ствол, отбрасывая в сторону…

Мы прокатились по бугристой мостовой, фанг сделал несколько попыток вырваться и затих. Я прижал его к земле, прошипел:

– Нужно поговорить, слышишь, пес?

Лицо фанга было спокойно-безмятежным. Красивым, черт бы побрал эту красоту…

– Я ухожу, землянин, – сказал фанг. В янтарно-желтых глазах насмешливость и печаль. – Я ушел красиво, я не хочу меняться. Спасибо.

Его руки дернулись, словно пытались подняться к лицу. И я вспомнил жест предыдущего фанга…

Возможно, умереть в тот миг, когда этого захочешь, – природное умение фангов. Может быть – следствие тренировок. Какая разница.

Я встал над мертвым телом. Потянулся к лежащему в метре оружию – из перчатки выстрелила металлическая лента, коснулась плазмомета и вложила его в ладонь.

– Спасибо, – устало сказал я.

Они не будут говорить со мной. Они убьют себя, если я попытаюсь их переубедить.

«Я не хочу меняться».

Мы дали им новый смысл жизни – войну. Дали, сами того не заметив. И обратно уже не заберем – трудно измениться второй раз за короткую жизнь, трудно предать то, во что по-настоящему поверил…

Тускло-серая тень мелькнула над крышами. Я отпрыгнул в сторону, еще не осознав, что увидел – вражеский катер, самонаводящийся снаряд, научившегося летать фанга…

Метрах в десяти, черным силуэтом на фоне красного пламени полыхающего дома, стояла смутно знакомая фигура. Вот она шевельнулась – и на обтягивающей тело металлической пленке блеснули блики.

– Ланс? – глупо спросил я. Больше никто не мог получить от корабля Сеятелей молекулярную броню.

Вместо ответа одетый в серую пленку поднял оружие. И в ту секунду, пока я вскидывал трофейный плазмомет, пока искал на непривычной формы прикладе спусковую кнопку, до меня наконец-то дошло: у Земли и Фанга един не только технический уровень, но и военная тактика.

Наверное, лишь на одном из тысяч фангов была молекулярная броня.

Мы выстрелили одновременно – и улицу затопила огненная река. Жар – тень того жара, что бушевал вокруг, тяжесть – тень той бури, что крушила сейчас стены домов. Я старался не думать о людях, укрывшихся за сомнительной защитой деревянных дверей и задернутых занавесей.

Не думать…

Я брел сквозь огонь – к фангу, принесшему смерть на эту планету, к фангу, спровоцировавшему меня на гибельный выстрел. Оружие я откинул – ничто в мире больше не заставит меня стрелять, укрывшись за непреодолимой броней.

…Стекла, опадающие желтыми каплями; шторы, вспыхивающие под ударом огненной волны; двери, слетающие с петель, отвешивающие спрятавшимся людям смертоносные затрещины…

Вокруг нас с фангом – смерть. А мы живы.

– Доволен, Господь? – заорал я, раздвигая руками оранжевое пламя. Бронекостюм что-то настойчиво бубнил, но я уже не воспринимал его мысленный шепоток. – В тебя влились новые сущности, Бог? Человеческие страдания, память, страх? Ты стал еще совершеннее, абсолютный разум?

Где же ты, фанг… Я огляделся – но среди пламени не было серебристого силуэта. Неужели я ошибся – и мой враг вполне уязвим?

Из-под ног поднялась серая тень. Взмахнула рукой – мгновенно удлинившейся, превратившейся в клинок. Совершенно машинально я блокировал удар – словно в руке моей был меч. И меч появился.

Атомарники скрестились – и прошли друг сквозь друга, как кулак сквозь дым. Я не успел еще ничего понять, а мечи исчезли, втянулись обратно в наши костюмы. Молекулярная броня сама принимала решения в этом поединке.

Мы стояли как две оплавленные статуи на закопченной мостовой. Секунды передышки, неизбежные мгновения на то, чтобы принять решение, понять, как вести бой против абсолютно равного по силе врага… И я узнал противника. Мутно-серая пленка меняла лицо не больше, чем солнцезащитные очки.

– Рад новой встрече, Нес, – прошептал я.

– Взаимно, Сергей с Земли, – так же тихо отозвался фанг.

Я не успел ничего придумать, просто ударил его. Скорее даже толкнул открытой ладонью. И Нес быстрым движением подставил под удар свою руку.

Наши ладони встретились – как у играющих в «ладушки» малышей. Между сближающимися серыми перчатками полыхнуло бледное пламя. И металл клацнул о металл.

Мне вдруг показалось, что бронекостюмы разойдутся, пропуская наши руки, – как тогда, бесконечно длинные часы назад, когда я хлопнул по плечу Ланса…

Но броня Земли и броня Фанга не признали друг друга.

Металл костюмов вскипел грязно-белой пеной, едва ладони соприкоснулись. Руку обжало, словно тугой резиновой манжетой. С ладоней струился вниз, разлетался в порывах ветра невесомый порошок – прах неуничтожимой брони.

«Псевдоразумные» молекулы, каждая из которых была одновременно и щитом, и мечом, и генератором всевозможных полей, распадались. Бронекостюмы пожирали друг друга.

Я засмеялся, продолжая удерживать руку. Пленка на моем теле колыхалась, истончаясь и сползаясь к руке. «Опасность, опасность», – звенел в мозгу слабеющий голос.

Вначале броня соскользнула с левой руки, и я почувствовал обжигающий жар испепеленной улицы. Затем металлопленка сползла с ног. Ботинки зашипели, коснувшись мостовой. Боевой комбинезон не способен противостоять тому аду, в который превратилась улица. «Радиация», – взвизгнул броне-костюм и замолчал. Серая пленка сошла с лица, и я невольно зажмурился.

Когда я заставил себя открыть глаза, между моей ладонью и мохнатой ладонью Неса катался серый комок – шипящий, вздрагивающий, словно капля воды на раскаленной сковородке. Я убрал руку. Серый комок сделал отчаянную попытку растянуться между нашими руками – и упал, превращаясь в тончайшую пыль.

– Конец броне, – сказал я, глотая раскаленный воздух и невидимые миллирентгены.

Нес кивнул. Мы смотрели друг другу в глаза.

– Я хочу поговорить о красоте, Нес.

– Со мной?

– Со всеми фангами… – Я усмехнулся. – Чем больше, тем лучше.

Нес молчал.

– Я отпустил тебя на Клэне, – тихо сказал я. Ноги жгло как огнем, глаза слезились. – И не хочу вновь выяснять, кто из нас сильнее в рукопашной. Послушай меня, Нес.

Фанг потянулся к нагрудному карману комбинезона. Затем, словно в раздумье, опустил руку и расстегнул маленький футляр на поясном ремне. Достал из него серебристый шнур, встряхнул.

– И куда нас перебросит? – поинтересовался я, глядя на широкий обруч в руках Неса. Воздух в нем дымился, дрожал туманной пленкой.

– На мой корабль, – безмятежно сказал Нес. – На флагман атакующей Ар-На-Тьин эскадры.

Это меня не удивило. Нес не мог быть простым десантником, раз уж он носил молекулярную броню…

Не колеблясь я шагнул к фангу, держащему над головой обруч-гиперкатапульту. Нес изобразил что-то похожее на улыбку. И разжал руки. Мутное стекло гиперперехода упало на нас.

7. Исповедь

Серый мрак – не то умерший свет, не то неродившаяся тьма. Легкость – почти невесомость, лишь намек на притяжение. Гиперпереход? Нет… Слишком реально.

– Говори, человек с Земли…

Нес был передо мной. Мягкий силуэт во мраке. Преступник и жертва.

– Мне мало одного слушателя, – прошептал я. В этой полутьме, скрывающей каюту инопланетного корабля, в этой тишине, где звуки казались противоестественными, можно было говорить лишь шепотом.

– Тебя слушают тысячи, человек. Говори. Те, кто вел корабли к Ар-На-Тьину, те, кто ведет их сейчас к Земле, – они слушают.

– Спасибо. – Я посмотрел во тьму. Там – внимательные глаза, Нес не лжет. Там – смерть Земли и галактики.

– Мы пришли к вам с добром. – Слова возникали словно помимо воли. – Наша вина – мы не поняли разницы между нами. Не поняли того, что глубже поступков, – не поняли причин…

Я видел то, о чем говорил. Так, словно был рядом. Так, словно кричал сквозь толстое стекло – не в силах докричаться и не в силах промолчать. Линкор «Миссури». Экспедиция к Фангу. Обмен информацией – будем честными, скажем все. История – да, мы были жестокими, да, мы воевали. Ведь и фанги не всегда жили в мире? Литература, живопись… Избранно. Мы были плохими, мы стали хорошими. Вы тоже прошли через это, верно?

Внимайте голосу Земли. Учите ее прошлое – мы честны перед братьями по разуму. Мы обличаем войну – о, как мы ее ненавидим…

– Однажды, – говорил я внимающей тьме, – каждый человек задается вопросом: в чем смысл жизни. Думаю, у вас то же самое. Вот только ответы мы нашли разные.

В книге, которую я люблю с детства, есть простой ответ на вечный вопрос – человек живет для счастья. Другое дело, что для человека счастье – любовь, покой, богатство, знания. И трудно спорить с аксиомой – трудно даже усомниться в ней. Для вас целью жизни стала красота. То, что естественно, – не безобразно. То, что отвратительно, – недостойно подражания. Вы жили, навсегда решив, что красиво, а что безобразно. Пока мы не обманули вас.

Я замолчал, сглотнув застрявший в горле комок. Только ли вас мы обманули? А себя? Сколько красивых слов заставило меня стрелять в людей, сколько красивой лжи невидимыми нитями тянуло мои руки…

Ложь…

– Вы не понимаете, чтó это – красивая ложь. Для вас это бессмысленнее холодного пламени и сухой воды… – Я запнулся, вспомнив Сомат. Вода бывает сухой. Чушь! – Но мы умеем лгать красиво – чтобы обмануть самих себя, чтобы успокоить совесть. Мы лгали себе – а обманули вас!

– Сергей…

Облако света во тьме. Лицо Неса в дрожащем мерцании – словно лицо утопленника, опутанное водорослями, в светящемся планктоне.

– Сергей, народ Фанга всегда знал: смерть – это некрасиво. Убийство – отвратительно. Какой бы ни была цель. Чем бы ни оправдывалась. Мы жили с этой верой – и убивший погибал от одного сознания отвратительности своего поступка. Так было всегда. Пока корабль Земли не принес нам новую правду, новую красоту, новую веру. В нашем языке эти слова едины – но я хорошо знаю ваш язык. Мы удивились. Мы смотрели ваши картины и читали ваши книги. Мы поверили. Вы правы. В войне есть своя красота. В смерти – свое очарование. В жестокости – своя правда.

– Нет. Нет, ты ошибаешься, фанг…

– Споришь? – быстро спросил Нес. Я не беру в свидетели ваши книги – любой выбор несет на себе печать выбирающего. Этот… прибор… он ничего не скажет фангам – но для людей он… отражение… зеркало. Правильно?

В дрожащем облаке света ко мне плыла нечеловеческая рука с зеленой книжкой.

– Правильно, – прошептал я, беря у Неса «Книгу Гор».

– Читай… Вслух.

Раскрытые страницы – белый свет, который рождала, казалось, сама бумага. Колющая боль в глазах – пока сознание впадало в транс.

Можно побороть этот самогипноз. Можно пересилить Книгу – уверен. Но этого делать нельзя. И не потому, что фанги почувствуют обман. Ложь не может победить. Никогда…

– И настал час, – произнес я, глядя на ровные строчки, – когда мне пришлось выбирать. Между черным и белым, между силой и добротой. Ибо не оказалось правды в словах поэта, и кулаки рождали лишь зло. Ибо я сражалась за добро, но все новое зло появлялось на свет. Дети, не знающие детства, взрослые, ненавидящие своих детей… И я взяла книги, которые шли со мной, и попросила их совета. Страницы открывались там, где хотел переплет, и глаза смотрели туда, где буквы были чернее.

Я читала – и путь шел лишь в одну сторону.

Кровь хлынула на руку юноши, Ягг-Коша содрогнулся в конвульсиях и застыл…

Добро из сострадания есть зло.

И я вспоминала о праведных войнах, и искала спасения…

…Произведения о минувшей войне, одухотворенные талантом, занимают особое место. Сила их влияния на умы и сердца необыкновенна, и неудивительно, что они пользуются поистине всенародной любовью.

Ячитала дальше – не веря тем, кто говорит о чужом.

Рита выстрелила в висок, и крови почти не было. Синие порошинки густо окаймили пулевое отверстие…

Добро из патриотизма есть зло.

– Нет! – Я оторвал взгляд от книги. – Не так однозначно, фанг! Я помню!

Боль – как вспышка, как кинжал, вонзившийся изнутри. Я вновь смотрел в «Книгу Гор». Я подчиню ее своей воле…

Не так однозначно, – говорила я. И спешила прочесть:

Нет, нет, не может быть бессмысленно! Почему, зачем тогда все? Зачем тогда я стрелял и видел в этом смысл? Я ненавидел их, убивал, я поджигал танки, и я хотел этого смысла!..

Секундная мысль – не всё решает сила… И та же книга – как проклятие…

Нет, у нас слишком много милосердия. Мы слишком добры и отходчивы. Чрезмерно.

Добро из патриотизма есть зло.

– Фанг. – Я захлебывался в словах. – Фанг, это другое. Не смей. Не трогай того, что тебе не понять…

– Читай дальше, – после короткой паузы сказал Нес.

Да, он их спас. В эти мгновения иначе как плетью и пулей действовать было нельзя.

Добро для идеи есть зло.

…Рана на груди была не смертельной, пуля даже не пробила кости…

Добро для знания есть зло.

Я отбросил Книгу – и она растворилась в темноте.

– Нес, вы поверили в насилие…

– Мы поняли – и оно может быть красивым.

– Нес, вы ошиблись. Мы лгали себе – чтобы оправдаться.

– Всегда?

– Всегда. С библейских времен и до наших дней. Мы искали оправданий – за то, что вынуждены убивать. За чужую боль, за свой страх. Всегда самые талантливые служили этой цели. Мы делали это красивым – чтобы успокоить совесть. Красота никогда не была главным – лишь инструментом, чтобы оправдать цель: идею, патриотизм, любовь…

– Но для нас главное – красота…

– Мы не знали, Нес! Мы подбирали слова – чтобы оправдать защищавших родину, любовь, веру. Красота была лишь средством…

– А для нас – целью.

– Нес, мы одевали зло в одежды добра и красоты – чтобы выжить. Но кто знал, что мы встретим к космосе расу, чья цель – красота.

– Но для нас нет иной меры. – Теперь голос Неса стал едва слышен. – Мы жили, созидая красоту – слов, звуков, образов, поступков. Вы дали нам новую красоту – а ты хочешь доказать, что она была ошибкой.

– Да.

– Докажи.

Тьма. Тишина.

Докажи. Найди слова сильнее тех, что говорили тысячи людей, – неизмеримо талантливее, опытнее… добрее.

Переспорь – авторов Библии и Корана, «Горячего снега» и «Трех мушкетеров», Шекспира и Пушкина. Найди слова сильнее. Найди краски ярче. Докажи – они не воспевали войну, они примиряли с ней человеческий разум. Ведь человек рожден не для смерти – своей и чужой. Я верю в это – тем, что еще способно во мне верить…

Я не могу доказать, Нес. Те, кто говорил эти слова, – они бы смогли. Доказать, объяснить, переспорить. Я лишь человек, Нес! Я помню, я знаю, я верю – но не смогу доказать!

– Не хватает слов и умения? – спокойно спросил Нес.

– Да…

– Но ты веришь – это уже немало. Вспомни и ощути. Мы увидим, человек. Если не врешь, если не отрекаешься от своей веры – раскрой разум. Мы увидим.

Не вру ли я?

Откуда мне знать. Я радовался, побеждая. Я не колебался, убивая врагов. Тех, кто прислуживал Шоррэю, тех, кто хотел гибели Земли, тех, кто убивал моих друзей. Разве была во мне хоть тень сомнений? Нет. А в глубине души…

Мало кто может заглянуть так глубоко – и не утонуть.

– Смотри, Нес, – сказал я. – И вы… те, кто далеко. Фанги, мы не любим убивать. Мы ненавидим войну и жестокость. Клянусь. Я был солдатом – всю жизнь. Я радовался победам и ненавидел их. Для многих я стал смертью – и ни для кого… пока еще… жизнью. Смотрите.

Я не знал, что произойдет. Калейдоскоп воспоминаний, ощущение чужого разума в сознании…

Ни черта подобного. Холод.

И голос Неса.

– Говори, человек. Теперь – лишь правду. Ложь ушла. Говори.

– Правду? – Я засмеялся чужим смехом. – Чего ты от меня хочешь, урод? Вы убивали людей, вы нападали на планеты – а теперь хотите мира? Мы истребим вас. До последнего щенка – или как вы зовете своих детенышей?

– Дети, – совершенно равнодушно ответил фанг. – Говори…

– Наслушались моего вранья? – полюбопытствовал я. – Мир, дружба, бхай-бхай… Хер вам! Мы были бойцами – всегда. От первых людей, дравшихся с саблезубыми тиграми, и до тех пилотов, что надерут вам задницы через пару часов.

– И ты был бойцом? Всегда?

Я молчал. Не потому, что не знал ответа, – просто нужно было ответить максимально правильно… красиво… честно… Я думал сейчас понятиями фангов – ибо их разум бушевал в моем сознании, ибо их воля требовала от меня правды.

– Нет, – прошептал я. – Нет. Ненавидел… силу. Это боль, страх…

– Чья боль? Чей страх?

– Моя боль… Не хочу… Почему? Почему?!

Я кричал – стоя в круговороте лиц. Мелькающие, переплавляющиеся одно в другое лица. Мои враги. Все, кто ненавидел меня. Все, кто оттолкнул. Не подал руки. Не ответил на мольбу.

– Почему? – прошептал я бесконечной череде.

– Потому что… – мой школьный враг и мучитель Ильяс.

– …было плохо мне… – парень, попавший в армию на год раньше.

– …от таких, как ты… – мужчина, для которого русский язык – чужой.

– …и прочих сопливых умников… – преподаватель института.

– …которые не лучше других мужчин… – моя первая женщина.

– Я отомщу! – пообещал я.

– Кому? – спросил Нес, вырвавшись из потока ненавистных лиц.

– Всем! – крикнул я. – Тем, кто не разбирает обидчиков! Тем, кто не будет разбирать! Я не хочу – но выхода нет! Я буду нести смерть – красиво и отвратительно – всем, кого считаю врагами! Не в этом смысл, не это главное! Да, мы деремся – всю жизнь. У нас нет выбора. И мы ищем оправданий, ищем красивые слова, что прикроют нашу жестокость. Выхода нет, фанг. Это отвратительно – но я буду делать вид, что война красива. Выхода нет!

– Ты веришь в свои слова, – подытожил фанг. – Что война уродлива и жестокость неправедна… что ты лишь вынужден жить по закону силы. Ты веришь – мы ошиблись, приняли вашу оболочку за сущность.

– Когда говорят о любви и ненависти – лгут все, – прошипел я. Чужая воля уже сползла с сознания.

– Возможно, мы и ошиблись. Но даже ошибочная красота остается красотой. Понимаешь?

Сквозь тьму я вдруг увидел глаза фанга. Огромные, мерцающие во тьме.

– Так что же ты… вы все решили? – поинтересовался я. – Воевать дальше?

– Мы думаем.

Темнота. Едва ощутимая опора под ногами.

– Наши корабли уходят от Ар-На-Тьина, – сообщил Нес.

– Вы… – Я задохнулся словами. – Вы поняли? Вы отказываетесь от войны?

– Мы еще не решили. Силы перегруппируются – для атаки Земли или отступления, безразлично. Нельзя заполнить место лжи пустотой, человек. Лишь правдой. А ее ты не знаешь. Мы тоже – пока…

Я не успел больше ничего сказать или спросить. Темнота ударила меня – со всех сторон.

8. Красное и желтое

Каюта, где я пришел в сознание, была невелика. Никакой мебели, бледно-голубая мягкая обивка стен, неяркий оранжевый свет скрытых в углах потолка светильников. В стене угадывался овал закрытого люка.

Я встал и сразу же, по неуловимым для сознания признакам, понял: корабль на планете. Что же, пока я был без сознания, фанги высадились на Ар-На-Тьин? А как же слова о перегруппировке сил? И что собираются сделать со мной?

Без особой надежды я подошел к люку. Потянулся к едва заметным кнопкам в стене, но нажимать их не пришлось. Люк плавно пополз вниз. Я не успел еще удивиться небрежности врагов, как в проеме появился Нес.

На нем был боевой комбинезон, на поясе – два атомарника в серебряных ножнах. Один меч, похоже, был земным.

– Рад, что ты в порядке, – без особого восторга произнес фанг. – Гравикомпенсаторы работали до конца.

– Что происходит? – как-то слишком требовательно спросил я.

– Земные корабли, – спокойно ответил Нес. – Мы ушли от боя… но повреждения велики. Мой корабль уже не взлетит.

– Шлепнулся на Ар-На-Тьин? – с издевкой спросил я. – Тут вас любят…

– Проходи. – Нес отступил на шаг.

Я не стал спорить. Узкая каюта больше всего походила на шлюз: полупрозрачные шкафчики со скафандрами, широкий люк, пульт с мертвым погасшим экраном.

– Мой корабль не взлетит, – повторил Нес. – Стрелки в боевых постах мертвы. Пусть. Истина важнее.

Он помолчал – короткая, рассчитанная пауза.

– Это твоя планета, принц.

– Земля?

– Та, на которой ты жил в нашем времени. Сомат.

Нес протянул руку к мертвому пульту. И медленно, с ощутимым усилием вдавил в панель большую темно-желтую кнопку.

Странно, лишь сейчас я подумал, что для фангов желтый цвет то же, что для нас – красный, кровавый.

– Корабль не взлетит, – повторил Нес еще раз. Словно подтверждая его слова, по периметру широкого наружного люка вспыхнула ослепительная линия. Мгновение – и бронированная плита беззвучно вывалилась наружу.

Блеснул солнечный свет.

Взметнулся песок, на который упало полтонны металла. Шипело, билось по краям люка догорающее термитное пламя.

Я глядел в проем как завороженный, не в силах отвести глаз.

Действительно Сомат.

Нес посмотрел на меня – и старательно изобразил улыбку. Прыгнул вниз, прямо на присыпанный песком металл. Крикнул:

– Конец всегда приходит к началу. Для каждого спора есть единственное место. Пойдем, принц.

Я двинулся за ним как загипнотизированный. Прыгнул в люк – Нес стоял внизу с таким видом, словно собирался подать мне руку.

Воздух Сомата вошел в легкие.

Я закашлялся – горло пересохло почти мгновенно, в ноздрях будто покрутили наждачной шкуркой. Влажность – ноль процентов.

Нес с любопытством смотрел на меня.

– Твой мир, – негромко сказал он. – Твои правила.

Я начал дышать ртом, оставив между губами лишь узкую щелку. Таким приемом мы пользовались, меняя носовые фильтры.

– Нес, надо вызвать помощь, – на одном выдохе произнес я. – Ваш корабль или наш корабль. Нас спасут – это красиво.

Фанг молчал.

Сдержав ругательства, я огляделся. Желтая, с зеленоватым отливом гора – пик Осеннего Листа. Белая полоска вдали – Белое побережье.

Мы опустились не так далеко от нашего с Терри купола. Километров семьдесят-восемьдесят. Можно дойти за сутки. Разумеется, если есть защитная мазь и фильтры-увлажнители. В качестве мази можно использовать любой жир, в качестве фильтров – любую ткань. Правда, ее придется часто смачивать…

– Нес, мы дойдем до моего старого дома, – с облегчением сообщил я. – Там есть аварийный маяк… Конечно, если твой поврежден.

– Слушай, – тихо произнес фанг. Мне вдруг почудилось что-то умоляющее, жалобное в его голосе. – Ты слышишь тишину, принц?

Я закрыл глаза. Спокойно… Это фанг. Он не сдвинется с места, не оценив все красивое вокруг. Спокойно. Послушать тишину – занятие недолгое.

Воздух был теплым и неподвижным. Вначале я услышал свое дыхание, потом – биение сердца.

Тишина.

Солнечный свет, безмолвно текущий сквозь веки. Цветочный аромат фанга, беззвучно разливающийся в лишенном запахов воздухе.

Тишина.

Молчание – от горизонта до песка под ногами. Неподвижные дюны, замершие скалы. Небо – темно-синий фетровый колпак.

Тишина.

Преддверие звука, напоминание о движении, тень жизни – далекий шелест сухих волн… А может, горячий пульс крови в бесполезных ушах. Сухой океан покрыт каменным льдом.

Тишина.

– Ты умеешь слушать, принц…

Слуховая галлюцинация, собственная мысль… Или нестерпимо громкий голос фанга?

Круглые немигающие глаза изучали мое лицо. Что же ты хочешь, фанг? Что пытаешься понять?

– Пойдем, – полушепотом попросил я. – Пойдем в мой дом, Нес.

– Смотри, – так же тихо ответил он. – Ты видишь невидимое, принц?

Сухой и чистый воздух – прозрачный, как вакуум, беспощадный, как увеличительное стекло. Туманная дымка водяных паров – грим на лице планеты – сдернута раз и навсегда.

Пустота.

Яркие, неживые цвета скал. Трупная синева неба. Желтое на синем, серое на синем, белое на синем. И каждый оттенок, каждый полутон – такой же чистый и мертвый.

Пустота.

Тысячи красок – и ни одной живой.

Пустота.

От горизонта – и до песка под ногами. Обнаженные скалы, стерильные горы, опозоренная вода.

Пустота.

И еще то, чего здесь никогда не будет. Зимний снег и весенняя зелень. Спелость летних ягод и желтизна умирающих листьев. Жилища людей, утопающие в цветах. Калейдоскоп праздничных одежд. Тонкие башни фангов. Бесконечная спираль узора на стенах. Корабли – стремительность очертаний от человеческой мысли и надежность от нечеловеческой логики.

Пустота.

Этого не будет. Ничего не будет. Они не услышали мой крик, не увидели моих кошмаров. Пустота. Я никого не убедил – лишь себя. Пустота. Конечная точка. Будущего нет.

– Ты умеешь смотреть, принц…

Тень уважения в голосе? Дрогнувшее лицо? Чушь. Все это слишком красиво… а значит, фанги правы. Терри, с ногами забравшаяся в кресло… Пустота. Данькины картины на стенах музея… Пустота. Прощальный взмах руки мальчишки-роддера… Пустота. Ланс в черном шаре пилотажного шлема… Пустота. Трофей, вылизывающий крошечного котенка… Пустота.

– Ты хорошо говорил, принц. Мы слушали. Но это лишь одна сторона правды.

Меня скривило в издевательской улыбке. Я понимаю вас, фанги. Незачем переводить ясные мысли в туманные человеческие слова.

«Ты красиво говорил, принц. Мы получили удовольствие. Но теперь мы покажем тебе другую красоту. Ты убедишься, что смерть может быть красивой. Мы устроим межзвездную бойню, чтобы тебя убедить. Это красиво».

Я смотрел на фанга – плавные, выверенные движения, абсолютная сосредоточенность и покой на лице. Сильный взмах руки – и пистолет отлетает далеко-далеко в песок. Уважительный полупоклон – и атомарный меч в серебряных ножнах ложится на песок передо мной. Вы давно все рассчитали, фанги. И мой спор с вами – тоже. Ты надел вчера человеческий меч, уже зная сегодняшний жест.

Тишина и пустота. Темное небо. Желтое ласковое солнце в ослепительном белом ободке.

– Фанг, смотри. – Слова выходили совсем не те, что я хотел. – Двойное солнце! Мы с Терри хотели сделать этот день главным праздником планеты. Он бывает лишь раз в сто с лишним лет.

«Праздник, который не увидишь дважды» – так мы хотели его назвать. Но тебе я этого не скажу. Твой абсолютный вкус не будет оценивать наши дилетантские попытки «сделать красиво». Мы останемся со своей красотой, фанг. С ней мы и умрем.

Нес кивнул, даже не посмотрев в небо.

– Ты умеешь думать, принц. Для каждого спора есть главное время. Раз в сто лет или раз в жизнь.

– Мы будем драться? – спросил я, поднимая меч.

Фанг кивнул.

Я взмахнул мечом, сбрасывая с клинка ножны. Перерубил их в воздухе – носить этот меч мне не придется. Даже если я выиграю поединок, на пути к куполу оружие станет лишь бесполезным грузом.

Никто не нападет на меня: планета мертва.

Никто не нападет на мертвеца…

Нес вытащил из ножен свой клинок, и я невольно отметил его ширину. Лезвие моего меча было раза в два уже.

Что это ему дает? Слишком широкий меч дьявольски неудобен.

Фанг отсалютовал – движение было сложным и бесспорно красивым. Как я устал от вашей красоты!

Я ударил быстрым, точным, колющим ударом. Подлым ударом – Нес не был готов к защите, он приветствовал меня…

Клинок вошел в тело фанга с тонким хрустом – то ли ломались кости, то ли рвался защитный костюм. Нес отшатнулся, снимаясь с меча. Десять сантиметров атомарного лезвия, прошедшего сквозь тело, словно и не причинили ему вреда. На лице фанга появилось обиженное выражение.

– Плохо, – разочарованно протянул он. – Плохо, принц…

– Война – это всегда плохо, – почти закричал я, уже не следя за патологической банальностью фраз. – Сам напросился.

– Удар плохой, принц. Слова еще хуже…

Тонкие пальцы фанга достали из нагрудного кармашка маленький черный шарик. Я усмехнулся. Так вот что хранится в секретном кармане. Оружие.

Я успел забыть, что фанг сам дал мне меч.

– Это глаз истины, – тихо сказал Нес. – Наш спор увидят все фанги, слушавшие тебя. Они решат.

Нес подкинул шарик, и тот, вопреки законам гравитации, плавно взлетел вверх. Метрах в десяти над нами он остановился, черную оболочку окутали белые шелестящие искры. Запахло озоном. Мне даже показалось, что вверх, к шарику, потянуло легким ветерком. Такой выход энергии требовался лишь при гиперсвязи.

– Начнем, принц.

Удар – великолепный удар по голове, по глазам. Мало того, что удар был сложным и редким, – Нес провел его из абсолютно неподходящей позиции.

Я успел блокировать – мой меч взметнулся навстречу вражескому клинку. Обычно, если успеваешь подставить лезвие наперерез мечу противника, тот лишается части своего меча.

Фанг сумел завернуть свой меч. Он прошел в миллиметре от моего клинка, уже пылающего белым огнем последней заточки.

Секунду Нес держал меч вертикально, над головой. Затем последовал удар, не разделивший меня надвое лишь из-за моей проворности. Честно говоря, я понял, что недооценивал свою реакцию. Но, может быть, у меня редко появлялся допинг в виде рубящего удара плоскостным мечом.

Что-то было в этом поединке от моей первой серьезной схватки на мечах – с Шоррэем Менхэмом, гиарским правителем и сверхчеловеком. И я догадывался что: класс противников. И тогда, и сейчас я безнадежно уступал врагу. Да, время с моих первых дней «вне Земли» не прошло даром. Я дрался на уровне Шоррэя, а может, даже чуть лучше. Мне удалось подняться к тому мастерству, которое почти предельно для человека.

Но фанги – не люди.

В какой-то момент я вдруг осознал: Нес ведет бой. Он полностью контролирует мои выпады, провоцирует те или иные удары. Наш бой превращается в красочный спектакль, где у меня роль то ли статиста, то ли спарринг-фантома. И никуда от этого не деться – фанг учел все, даже мое «озарение» и попытки навязать свой сценарий поединка. Фанг делает то, что не удалось когда-то Шоррэю.

Но «театральность» Шоррэя по сравнению с отрепетированностью Неса – не больше чем школьный спектакль, пытающийся повторить мхатовскую постановку.

Те же слова, и даже движения схожи. Но сравнения бесполезны.

Я уставал. Непропорционально быстро и сильно – словно не дрался на почти невесомых плоскостных клинках, а выжимал стокилограммовую штангу. Усталость сочилась в легкие вместе с теплым, сухим, безвкусным воздухом. Вползала в глаза мишурой ярко раскрашенных скал. Растекалась из окаменевших на эфесе пальцев.

Мне не двадцать девять лет. Больше, намного больше. Двести девяносто… или две тысячи девятьсот. Мои руки выковывали бронзовые мечи, а потом бронзу сменила сталь. Мои глаза выжигал блеск расплавленного металла и разъедал горчичный газ. Мои ноги скользили в грязи, вытягивая по осенним дорогам гаубицы – и ломались, как спички, под траками танков. На мою спину взвалили слишком большой груз – уберите хоть часть! Слишком много брони, я задохнусь. Слишком много взрывчатки, я утону в пороховой пыли. Слишком много убитых – мертвые руки не отпустят меня.

Мне не двадцать девять лет. Меньше, намного меньше. Девятнадцать, девять… минус девять месяцев. Я пробежал свой первый марш-бросок… ту часть, которую смог пробежать. Мое лицо отдыхает на мягком от жары асфальте, а «Калашников» прижимает к земле тяжелее сержантского сапога. Нет, этого еще нет. Просто мне впервые разбили в драке нос – и я плачу, стирая с лица перемешанную со слезами кровь. И мой сопливый враг ревет рядом – он еще никогда не бил до крови… Нет, этого еще нет. Меня еще нет – почему же я должен драться на песчаной арене мертвой планеты? Я еще только готовлюсь быть — лишив этой возможности миллионы своих небудущих братьев и сестер. Мои половинчатые гены сольются воедино – и новое звено продолжит бесконечную цепь. Я несу в себе больше смерти, чем жизни. Поговори же со мной о красоте, фанг!

Я смотрел в немигающие желтые глаза, нанося и отбивая удары. Вы не сможете нас победить – но мы сумеем проиграть вместе. Мы подарили вам новую красоту, а значит, и новую правду. И вы не остались в долгу за этот подарок. Как объяснить, почему мы сделали войну красивой, откуда пришли книги и фильмы, воспевшие ее? Как перевести «плохое может быть красивым» фангам, в чьем языке слова «красивое», «хорошее», «доброе» – синонимы?

– Гад, – прошептал я, отступая от Неса. Удастся ли мне его «перебегать»? Он ведь ранен! Его руки изодраны в кровь! Воздух Сомата еще вреднее для фанга, чем для человека!

Пот высыхал на лбу, не успевая заливать глаза. При резких движениях начинала болеть пересохшая кожа на руках и ногах. А в небе черной точкой парил гиперпередатчик. Он транслирует наш поединок – такой красивый и волнующий, такой правильный и хороший! Маленький спектакль в постановке командора Неса. Переспорю ли я его, нанеся смертельный удар? Или же мне для подлинной победы надо встать под меч и погибнуть максимально некрасиво?

Кто знает, что для фанга уродство, а что красота? Только фанг. Противно ли им будет увидеть мой разрубленный череп?..

Противно… Доказательство от противного. Что такое доказательство от противного в моей ситуации?

Я отбил выпад Неса, ухитрившись при этом укоротить его меч. И почувствовал робкую надежду. А может быть, он не играет, а действительно дерется на пределе сил?

Может быть, я смогу выжить?

Но выиграю ли при этом?

Доказательство…

Корабль Неса остался далеко в стороне. Мы словно танцевали, двигаясь вдоль маленького ручья сухой воды. Серая, плавно текущая пыль. Летящий над нами гиперпередатчик. Фанги, с удовольствием наблюдающие за представлением. Они оценивают все – от красоты скал и неба до синхронности наших движений. Не удивлюсь, если гиперпередатчик транслирует даже запах наших разгоряченных тел…

Доказательство от противного. Я не смог объяснить, что война некрасива. Как убедить фангов, что мир – красив? Да еще имея в качестве декораций пейзажи Сомата с его ослепительной, но мертвой красотой!

Нес в очередной раз провел контратаку, и я вдруг заметил, что он раскрывается. Едва-едва, на долю секунды – да и то любой мой выпад будет смертельно рискован… Но шанс поймать его был.

Еще один выпад Неса – и снова та же ошибка. Возможно, он не знает удара, которым его можно достать в такой позиции? Обычный удар, с падением на правое колено…

Фанги никогда не падают на колени! Даже нанося удар врагу! Это слишком некрасиво. А значит, для Неса такого удара не существует.

Мы уже дрались у самого ручья. Нес прижимал меня к берегу, словно собирался сбросить в воду.

Купание в мертвой воде меня не воодушевляло.

Фанг опять пошел в контратаку – стремительно, красиво, правильно. Его не беспокоил незащищенный живот: никто и никогда не упадет перед врагом на колени, даже чтобы убить его.

Я отбил его выпад – и нанес удар. Мой главный козырь, моя психологическая победа. То, что фанг считает невозможным.

Клинок вошел в Неса – так же глубоко, как в первый раз. Но теперь я попал в какой-то из жизненных центров.

Кожа под вздыбившейся шерстью почти мгновенно стала пепельно-серой. Нес издал протяжный вибрирующий стон. И подался назад, будто опять собирался слезть с клинка. Но что-то у него уже было невозвратимо нарушено. Движения стали неловкими и медленными.

Фанг упал, сквозь разрез в комбинезоне сочилась янтарно-желтая кровь. Ткань комбинезона дергалась, стягивая разрез. Нес попытался встать, не смог и покатился по песку – прямо в серый поток сухой воды. Окунулся в нее с головой, с трудом приподнялся, снова осел в стремительный пылевой поток. Прошептал, путая человеческие слова с родным языком:

– Шиар… Ади шиар… Как некрасиво…

Я вздрогнул. Побрел к фангу по мутной, словно закипающей воде. Спросил, сдерживая волнение:

– Что ты сказал? Некрасиво?

Черная точка гиперпередатчика спикировала к нам. Зависла в метре над головой.

Глаза Неса следили за мной со странной иронией.

– Это некрасиво, принц… Смерть некрасива… Война некрасива… Я понял. Ади шиар. Пусть поймут другие.

Неужели так просто? Они же видят и слышат нас! Все фанги! Они не могут не поверить командору Несу!

Я беспомощно оглянулся. Разбитый корабль вдали, мертвые разноцветные скалы… Победить можно лишь любовью. Заставить врага проиграть способна и ненависть. Но побеждает лишь любовь – мы учили этому тысячи лет…

Что за бред? И чьи слова всплывают в памяти? И почему за избитыми истинами пульсируют боль и страх? Не ошибись… Не ошибись, лорд с планеты Земля…

Побеждает лишь любовь.

Не попадись в ловушку фальшивой победы – она хуже поражения.

– Нес, – прошептал я. – Нес, когда ты поверил мне? Когда ты поверил в мою правду? В мою красоту?

Фанг вздрогнул. Он стоял по колено в прозрачной воде, и я видел, как растворяются в ней желтые струйки крови. Комбинезон Неса никак не мог закрыть рану…

– Сейчас, принц. Сейчас, – твердо повторил он.

Я молча смотрел на Неса. На тонкие жилки, пульсирующие вокруг глаз. На мокрую слипшуюся шерсть. Даже в таком виде он был красив. Даже собственную смерть он сумел рассчитать по всем правилам. Жалкий, измученный вид придал бы оттенок фальши его словам. Слишком быстрое поражение – клеймо слабости.

Он умирал красиво, как и жил. И ему должны были поверить. Обязаны.

– Ты слишком долго был со мной, – сказал я. – А может быть, видел и то, о чем я рассказывал? Ты поверил – и понял, как убедить других…

– Замолчи! – Нес выпрямился. Его пошатывало, и тонкие струйки воды стекали с комбинезона, перемешиваясь с желтой кровью. – Замолчи, принц!

В его голосе осталась лишь боль. Он видел, как рушится башня его лжи – как сказанные им слова теряют красоту. Черный зрачок гиперпередатчика холодно смотрел на нас.

Я не дам тебе умереть, – прошептал я. – Хватит мучеников, строящих собой фундамент храма…

– Ты начинаешь войну, – прохрипел Нес. – Ты уже начал ее… Все складывалось правильно, а теперь… Люди и фанги будут убивать друг друга.

– Если мы не можем понять, в чем красота, а в чем уродство, если мы не умеем слушать друг друга… Нам остается лишь умереть, Нес. Дай руку.

Он заплакал бы, но фанги не умеют плакать. Его рука дрожала, когда он протянул ее мне.

– Мы не убедили их. Шиар…

С израненных пальцев падали в прозрачную воду янтарные капли. Падали и медленно растворялись в чистой воде. Настоящей, мокрой, живой воде…

– Что это, принц? – Голос Неса словно бы окреп. – Вода?

Сверху по-прежнему тек поток серой пыли. А вот ниже по течению на сотню метров текла настоящая вода. У наших ног она тихо бурлила, сбрасывая тусклую серую оболочку. Там, где в воду падали темно-желтые капли, она становилась прозрачной, хрустально чистой – мгновенно.

– Твоя кровь, Нес. – Я был удивлен, но не более. – Она катализатор обратного перехода воды. Кремнийорганика распадается… Моя кровь… любая биологическая жидкость делают то же самое, но медленнее. Пойдем.

Я почти силой вытащил его на берег. Черный шарик начал плавно кружить вокруг нас – то ли повинуясь приказам далекого оператора, то ли следуя заложенной в него программе.

– Вода оживает, – тихо сказал Нес. – Красиво…

– Это ненадолго, процесс нестабилен. – Я беспомощно похлопал себя по карманам. – А вот ты истекаешь кровью. У тебя есть бинт?

Фанг покачал головой, не отрывая взгляда от ручья. Сверху наплывала серая пыль, и голубовато-прозрачная лента чистой воды таяла.

– Бинт нужен…

Я стал отрывать рукав куртки. Плотная материя поддавалась с трудом. Вытащив нож, я стал резать ткань. Изнанка куртки гигроскопична, для временной перевязки сгодится. Должна же кровь фангов иметь механизмы свертывания.

Острое лезвие пропороло ткань и полоснуло по коже. Я выругался, отодрал рукав. Разрезал его по шву, глянул на длинную царапину. Неглубокая, но кровь текла сильно. Нормальная человеческая кровь, багрово-черная…

– Смой кровь! Пока есть вода, смой! – Нес почти кричал. Я непонимающе посмотрел на него, пожал плечами. Провел ладонью по окровавленному предплечью. И опустил руку в тающее на глазах пятно чистой воды – рожденное волей фанга и моим ударом, крохотное, исчезающее, как наши надежды на мир…

Это походило на взрыв. Вода вскипела как сжиженный газ, в который упала раскаленная железка. Меня толкнуло, отбросило от ручья прямо к ногам полулежащего Неса. А вверх и вниз по мелкому руслу катились голубые волны – серая пыль под их напором исчезала, превращаясь в обычную воду. На гребнях волн плясали белые искры, временами вспыхивали прозрачные языки пламени.

– Твоя планета оживает, принц, – прошептал Нес. – Есть время для смерти и время для жизни. Одно переходит в другое – и конца нет…

– Ты знал заранее? – Я сжал плечи фанга. – Наша кровь дала стойкий катализатор? Планета оживет навсегда?

Я не знал. Но это было бы красиво… и я поверил, что так может быть. Хорошо, что я не ошибся.

Нес улыбнулся, и его улыбка впервые показалась мне настоящей. Но я еще не понимал. Разгладив полоску ткани, я попытался наложить этот жалкий «бинт» на кровоточащую рану.

– Бесполезно, принц. Смерть внутри, и ее не закроешь. Я знал, в какую точку должен войти твой меч. Тело гибнет. Это необратимо, как цепная реакция сухой воды.

Издалека, с горизонта, донесся хлопок. Чуть дрогнула земля. На сером пылевом море заплясало белое пламя. Кремний-органика распадалась, высвобождая из плена воду, рождая свободный водород и кислород. Избыток энергии заставлял их гореть, и на воде бушевал быстротечный огненный шквал.

Дышать стало легче. Подул влажный, пахнущий озоном ветерок. Горы на глазах заволакивало легкой туманной дымкой. Краски становились мягче. Небо чуть посветлело.

– Будут облака и дождь. – Нес лежал на спине, и голос его становился все тише. – Будут трава и деревья. Будет жизнь. Принц, ты еще не понял? Мы победили. Жизнь рождается красивее, чем умирает. Фанги захотят дарить жизнь, а не смерть.

Песок под ним стал янтарно-желтым. Нес уже не мог держать веки открытыми. А я стоял над ним, понимая, что не в силах помочь. Меня учили, как убивать фангов, а не как их лечить.

– Ты можешь сказать людям все, что хочешь. Нас видели не только фанги…

Я наклонился к его лицу – было трудно разобрать слова.

– Получилось красиво… Доведи мой узор, принц.

– Хорошо, Нес, – сказал я. И сидел рядом, держа его за руку, пока это не стало ненужным.

Могилу я вырыл в песке, рядом с ручьем. Плоть Неса станет частью планеты – я верил, это ему понравилось бы. Атомарным мечом я вырезал из окрестных скал две каменные плитки – багрово-красную и янтарно-желтую. На обеих провел диагональные линии – из нижнего левого угла в правый верхний. Я знал, что прав, – никто из фангов не исполнил своего долга так, как Нес. Потом я включил непрерывную заточку обоих мечей и воткнул их рукоятями в песок. Запоздало понял, что меч Неса простоит вдвое дольше моего. Он мог победить меня за счет одной лишь заточки лезвия…

Черный шарик медленно пролетел над могилой. Замер у меня перед глазами. Я смотрел на него, не думая о фангах – лишь один из них был моим другом. Вспоминал Терри, и свою команду, и всех, кто стал мне близок на Земле. Видел их лица и знал, что они сейчас молча смотрят на меня.

– Терри, ребята… Прилетайте. Здесь будет много работы.

Я неловко пожал плечами и улыбнулся. Добавил:

– Вот и всё, наверное.

…Мокрый песок шуршал под ногами, а за спиной, между двумя пылающими мечами, покачивался черный шарик Неса. С моря доносился плеск волн и дул мокрый бриз.

Пока есть солнце и воздух, всегда будет ветер. И хорошо, что он порой бьет в лицо.

Я шел к своему дому.

Content

Сергей Лукьяненко
Книга гор (сборник)

Рыцари Сорока Островов

Часть первая Замки и мосты

Рассвет (Вместо вступления)

1. Фотография в газету

2. Замок Алого Щита

3. Правила игры

4. Южный мост

5. Дерево и сталь

6. Инга

7. Двойники

8. Секретный план

9. Беда

10. Безумный Капитан

11. «Наблюдатель-36 докладывает…»

Часть вторая Объединение

1. Побег

2. Разоблачение

3. Ночь открытий и утро решений

4. Дипломатия деревянных мечей

5. Мир ради войны

6. Штиль

7. Пятеро в океане

8. Сережка с Четвертого острова

Часть третья Разрушение

1. Дезертир

2. Смерть на тихом острове

3. В гостях у Безумного Капитана

4. Большая ложь

5. Переворот

6. В осаде

7. Часовня на Тридцать шестом

8. Дневник Коммунаров

9. Холода

10. Диверсия назначена на полночь

Часть четвертая Рыцари и пришельцы

1. Острова без грима

2. Десант на край света

3. Экскурсовод

4. Победители без права победы

5. Право уйти

6. Право вернуться

7. Дом

Вместо послесловия

Мальчик и Тьма

Часть первая Крылатые

1. Солнечный котенок

2. Мы ждем рассвета

3. Клуб Старших

4. Возвращение Котенка

5. Трус

6. Настоящий свет, Настоящий взгляд…

7. Караван

Часть вторая Торговцы

1. Мы уходим из города

2. Я делаю выбор

3. Я учусь убивать

4. Город у моря

5. Клинок

6. Лабиринт

7. Мы загораем

Часть третья Летящие

1. Возвращение

2. Равновесие

3. Черный огонь

4. Дуэль

5. Поход

6. Настоящий враг

7. Я теряю друга

8. Мы отправляемся в путь

Лорд с планеты Земля

Книга I Принцесса стоит смерти

Часть первая Лорд

1. Обручение

2. Зов

3. Плоскостной меч

4. Наставник для лорда

5. Уроки Эрнадо

6. Времени неподвластно

7. Сломанный Клык

Часть вторая Принцесса

1. Похищение

2. Аварийный старт

3. Проигранный поединок

4. Похищение принцессы – дубль два

5. Храм

6. Право вошедшего

7. Выбор

Книга II Планета, которой нет

Часть первая Белый рейдер

1. След

2. Ночной гость

3. Мозговой штурм

4. Рейд

5. След в небе

6. Коктейль «Ностальгия»

7. Мститель

Часть вторая Схедмон

1. Потомки Сеятелей

2. Работа для клэнийца

3. Плата за молчание

4. Слово Секты

5. Дуэльное расписание

6. Поражение

7. Психокод. Начало

Часть третья Храм

1. Психокод

2. Маэстро

3. Право человека

4. Разум и чувства

5. Любовь и смерть

6. Неизбежность

7. Планета, которая будет

Книга III Стеклянное море

Часть первая Сеятели

1. На берегу Сухой реки

2. Возвращение

3. Завтрак на поляне

4. Гостиница для шпиона

5. Информация без размышления

6. Очень благоустроенная планета

7. Семейный ужин в широком кругу

8. Книга Гор

9. Инь и ян

Часть вторая Фанги

1. Орбитальная крепость

2. История сношений с фангами

3. Логика нелогичного

4. Снова Тар

5. Солдат и подданный

6. Лезвие

7. Дар врага

8. Дар друга

Часть третья Отрешенные

1. День Солнца

2. Библиофил

3. Синяя пыль

4. На острие иглы

5. Пленники красоты

6. Минус на минус

7. Исповедь

8. Красное и желтое