С. Аксененко, А. Кердан, В. Крапивин

ТРОЕ В «КОПЕЙКЕ», НЕ СЧИТАЯ ЗАЙЦА МИТЬКИ

Путевые заметки

ТРОЕ В «КОПЕЙКЕ»,

НЕ СЧИТАЯ ЗАЙЦА МИТЬКИ[1]

ВСТУПЛЕНИЕ ОДНОГО ИЗ АВТОРОВ

Я долго колебался: включать ли в Собрание сочинений эти путевые записки. Но, посоветовавшись с друзьями, все же решил: включу. Книжка — коллективная, но все же на одну треть — моя (к тому же я еще и редактором был). Только я убрал из текста включенные туда рассказы моих соавторов и очерки С. С. Крапивина. Не потому, что они чем-то портят вещь, а потому, что уже опубликованы в других местах, под именами своих единственных авторов и неловко использовать их сейчас, вставляя в книжку под своим именем.

Без этих вставных произведений «Трое в «копейке» стали, конечно, легковеснее (во всех отношениях), но в то же время обрели дополнительную динамичность — будто наша машина мчится без остановки. По сути дела, почти так оно и было…

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Чтобы вернуться, надо уехать. Эта простая формула когда-то приходит на ум каждому, заставляя вспомнить пушкинское: «им овладело беспокойство, охота к перемене мест…», побуждая собираться в путь, разрывая оковы домашнего уюта, привычного ритма жизни, вызывая недоумение, а то и просто непонимание близких родственников: куда, зачем, почему?

Не скроем, эти вопросы не раз слышали и мы — участники автопробега «БЕЛУР» (то есть «Белоруссия — Урал»), который затеяли в конце мая первого года второго тысячелетия от Рождества Христова (именно так вели счет времени все известные нам путешественники, на которых совсем не зазорно равняться). Справедливости ради заметим, что удовлетворить вполне законное в этом случае любопытство родных и знакомых было делом нелегким хотя бы потому, что мы сами не могли сформулировать коллективный ответ на все эти «зачем» и «почему». Нет, пожалуй, такого однозначного толкования и теперь, когда все уже позади, и все же стоит попытаться ответить, для чего человек пускается в непростое путешествие, или «вояж», как говорили наши славные предки, какая нелегкая сорвала с места нас самих, заставив пережить много всего: и веселого, и не очень…

После недолгого обсуждения, или дискуссии (как вам больше нравится), мы решили предать гласности наш бортовой журнал, который с точностью до минуты зафиксировал наше пребывание во временных и пространственных координатах (в обычном измерении) и отразил, пусть и фрагментарно (в беседах, которые мы вели, и лирических отступлениях, на которые побуждала нас окружающая природа и приступы вдохновения), куда уносили нас наши мысли, чувства, память, не подчиняющиеся этим и другим координатам, но так или иначе связанные с ними.

Прежде чем дать старт путешествию, необходимо представиться и сказать несколько слов о том, как, собственно, зародилась его идея.

Итак, Сергей Алексеевич Аксёненко, именуемый в дальнейшем С. А., — бессменный капитан «Лайбы», «Ладушки», «Девочки» (нашего замечательного автомобиля, несколько фамильярно названного в заглавии «копейкой»; для нас-то ей просто цены нет!). По жизни С. А. — полковник запаса, герой Афганской войны. Сам С. А. себя героем не считает, но орден Красной Звезды, полученный не за ранение или контузию, а за прямое участие в боевых действиях, свидетельствует о многом. Литературный персонаж повестей и рассказов А. Кердана, Е. Пинаева, Е. Бунтова, А. Драта, великолепный рассказчик и живой носитель традиций офицерской чести.

Александр Борисович Кердан — А. К. Штурман автопробега, летописец, начфин, время от времени фотокор (и видеокор). В литературных кругах больше известен как поэт и прозаик, координатор Ассоциации писателей Урала. Среди военных людей снискал популярность как постоянный корреспондент журнала Министерства обороны России «Ориентир» по Уральскому военному округу. Полковник, готовящийся к увольнению в запас. Диплом утверждает, что он еще и кандидат философских наук, но в экспедиции это никак не проявилось.

Владислав Петрович Крапивин — В. П. (а не В. П. К., как он настаивал — хватит с нас полковников, а то добрые люди скажут, что это не автопробег, а экспансия). Командор и телеоператор, начальник автомобильного кормового отсека, главный распорядитель коньячных запасов вояжа. Вообще-то классик российской литературы и не только детской (не надо морщиться, Командор! Мы знаем, что вы от звания классика всегда открещиваетесь, но из песни слов…). При этом — начинающий поэт, подающий, впрочем, большие надежды.

Заяц Митька (здесь и далее без всяких аббревиатур) — взадсмотрящий экспедиции. Хороший товарищ. Литературный персонаж Владислава Крапивина, его же верный помощник в борьбе со Змием зеленым и вообще всякими отрицательными явлениями. Главный мудрец и третейский судья автопробега.

Что же касается идеи, так она, как принято считать, витала в воздухе. Однажды мы вчетвером, конечно же, с Митькой, собрались в стылый зимний вечер за рюмкой крепкого уральского чая, заговорили о вялотекущей жизни, каковой она представилась каждому, несмотря на разные дела и заботы, стали вспоминать, какие яркие события и даты ждут нас впереди (именно так, ностальгия по будущему!).

— А ведь скоро тебе, С. А., стукнет пятьдесят! Небось ресторан закажешь или на шашлыки народ на дачу вывезешь?

— Я бы, друзья, вообще уехал куда-нибудь из дома в этот день — и подальше…

— Праздник зажимаешь…

— Нет, дело не в этом. Ведь, пятьдесят лет бывает, как и восемнадцать, один раз в жизни, и хочется отметить их как-то необычно…

— Скажем, в полвека пол страны отмахать на машине. А что, слабо?

— Да нет, если вы со мною поедете.

— А вот возьмем и поедем!

От застольного разговора до реализации намеченного — дистанция огромного размера, как говаривал один из грибоедовских персонажей. Зачастую разговоры так и остаются благими намерениями. Но тут зерно упало на благодатную почву и ближе к весне стало давать первые всходы. С. А. отогнал автомобиль на СТО, где мастера привели «Лайбу» в божеский вид, перебрали двигатель, осмотрели ходовую часть и т. д. и т. п. В. П. и А. К. занялись сбором средств для автопробега, разработкой маршрута, определением мест ночевок и экскурсионной программы (да простится нам сей канцеляризм). И все вместе, подбадривая друг друга телефонными звонками, вели дипломатические переговоры с супругами (хорошо Митьке — никого убеждать не надо!), готовили их к длительной разлуке. У В. П. ситуация осложнялась еще и тем, что время отъезда автоматически совпало с надвигающимся юбилеем жены Ирины Васильевны.

Наконец все переговоры и подготовительные мероприятия позади. День выезда намечен. Мы выезжаем — теперь или никогда!

ВТОРНИК, 22 мая 2001 года

11.15. С. А. заехал за А. К. на улицу Крауля. Выезд к Командору. На спидометре 282 километра. Заправка 45 литров — 375 рублей.

11.30. Мы у В. П. Погрузка. Фото на память сделал какой-то незнакомый мужчина, с зэковскими наколками на руках, чем вызвал у отъезжающих легкую тревогу: уж не пасет ли, когда никого не останется в квартире. Правда, успокоили сами себя — он же не знает, что у В. П., кроме двух котов, дома нет сейчас никого, да и дверь в подъезд железная с засовом…

12.02. (Запись рукой В. П., что вообще-то большая редкость, поскольку главный пишущий — А.К, что в дальнейшем не оговаривается). Едем по городу. Под руководством штурмана А. К., который не только руководит движением, но и рассуждает на поэтические темы, тем не менее есть надежда, что из родного города мы все-таки благополучно выедем. Поедем через Уктус! {И вовсе мы не поехали через Уктус, хотя это и место бывшего проживания Командора. Экскурсию туда можно осуществить и на троллейбусе. Нас ждут великие дела! — Прим. штурмана.)

13.42. (Запись рукой В. П.) Остановились неподалеку от Каслей на берегу живописного озера, по утверждению А. К., это места, похожие на Ситху, описанную им в историческом романе. Состоялась акция поздравления юбиляра (ведь С. А. сегодня — 50!), вручение ценных и не очень ценных (но от всего сердца) подарков и отмечание данного факта (увы, для именинника только минеральной водой). Решение нескольких насущных оргвопросов, а именно: создание общей кассы и назначение начфина. Митька сдавать деньги категорически отказался под предлогом, что он все-таки заяц, а зайцы всегда ездят бесплатно.

14.18. Выехали с места обеда в сторону Каслей. Проезжаем город. А. К. рассказывает о нем. Он сподобился для своего журнала сочинить материал о каслинском народном промысле и теперь пространно цитирует его. В. П. более всего заинтересован сведениями о «фирменном» каслинском пироге. А. К. сообщает:

— Что касается каслинского пирога, то, если вы гость города, вас без его дегустации просто не отпустят. А когда вы его отведаете, то неожиданно для себя поймете: если мужчину кормить такими пирогами, он просто не может не быть мастером своего дела…

14.30. Проезжаем город Карабаш. Иссиня-черные отвалы породы. Красные дымы над медеплавильным комбинатом, за который идет война, совсем как за екатеринбургский Химмаш. В конфликт оказались втянуты и губернатор Челябинской области, и федеральное руководство. «Страдающий залог» в таких ситуациях — всегда рабочий люд. Вообще окрестности Карабаша напоминают сталкеровскую зону Стругацких: те же мертвые реки, голые пространства, покрытые какой-то медной накипью, абсолютно безлесая гора… Поскорей отсюда!

17.20. Едем по Южному Уралу. Спуски и подъемы, горы, поросшие синим сосняком. На одном из крутых спусков за Златоустом — авария: «Джип» в лепешку и огромный грузовик поперек дороги. Милиция и «Скорая помощь», но по виду «внедорожника» помогать там уже некому. А. К. о «новых русских» — люди-однодневки. Потому и торопятся все взять от жизни: «бабки», удовольствия, власть, что жизнь у них коротка, как у насекомых…

То ли от увиденного, то ли под воздействием коньяка после отмечания дня рождения С. А. В. П. и А. К. занялись совместным стихосложением.

Какие тучи грозовые

Висят сурово над хребтом…

Зовут дороги завитые,

А мы же, вытянувши выи,

Сидим почти уже «косые»,

А именинник трезв при том.

18.17. Преодолеваем Главный Уральский хребет. А. К. выдает двустишие, с которым сложно поспорить:

Перевалив хребет Уральский,

В Европе очутились мы…

В. П. присоединяется к нему, и они вместе (в основном В. П.) сочиняют следующее:

Длинней, чем очередь в сберкассу

В момент дефолта и инфляции,

Казались улицы Миасса

(При нашей там ориентации).

Сто переулков с отворотами

И три моста…

Внизу река — одна.

Богата ж ты мордоворотами,

Родная наша сторона.

Что касательно «мордоворотов», не знаем, может быть, это и поэтический вымысел, а вот Миасс, на самом деле, запомнился нам как нескончаемо длинный пыльный мегаполис. С. А. и А. К. он напомнил Пермь, где они вместе когда-то служили (она протянулась вдоль Камы километров на семьдесят!). В. П. в Перми не служил и на воспоминания о ней не отвлекался, поэтому продолжил стихотворчество:

Сколь ни гляди, а впереди — гора,

Чернеет мрачно, словно горб верблюда.

И шашлыка мне хочется с утра…

Но тут цинично вмешался начфин А. К.:

Мы проживем и без такого блюда!

Сущая правда, средства надо экономить: вся дорога еще впереди… (Это размышления все того же А. К., не нашедшие, к слову, понимания у сотоварищей, кроме зайца Митьки, как было уже замечено, существа неприхотливого и, главное для нашего бюджета, — не плотоядного.)

18.50. Проезжаем Усть-Катав — один из городков Челябинской области. На спидометре 709 км. Заправляемся 20 литрами бензина за 170 рублей.

19.15. Дважды в течение нескольких минут пересекаем речку Ук. Два «Ук» неблагозвучно складываются вместе в один утробный звук. Показался город Аша. Как написано на въезде — город металлургов. Первая пришедшая на ум рифма: «Аша — здесь не найдем мы ни шиша» — оказалась ошибочной. Вдоль дороги — сплошные базары, на которых продают всевозможные изделия: игрушки, велосипеды, еловые веники, газовое и пневматическое оружие, спасательные круги и полотенца… Короче, что производят, то и продают (очевидно, продолжается практика отоваривания рабочих собственной продукцией вместо зарплаты, или просто воруют).

В. П. замечает: хорошо, что ядерные боеголовки еще не продают у обочин. Их ведь тоже где-то здесь производят… Действительно, хорошо! Впрочем, еще лучше, что нас не покидает лирическое настроение. С. А., которому приходится в одиночку крутить штурвал, не устает удивляться рифмованному потоку, исторгаемому А. К. и В. П. Это своего рода поэтический турнир. Вот строчки, сочиненные в эти минуты Командором:

Вперед мы смотрим озабоченно:

Но где же ты, Башкирский край?

Здесь только рынки по обочинам —

Где все, что хочешь, выбирай!

А это А. К.:

Прозаик утирает нос поэту —

На каждом километре по стиху…

Но должен я заметить, что при этом

Он мне не наливает коньяку!

20.00. Переезжаем границу Башкирии, но «женская тема» не отпускает. В этой связи А. К. выдал экспромт:

А в Башкирии, как в Ассирии,

У брюнеток глаза в разрез…

Слава Славе Курбангалиеву!

Слава славе КПСС!

При чем здесь никому не известный С. Курбангалиев (хотя А. К., как автор этих строк, и утверждает, что служил в его полку такой солдат и он был отличником СА — просим не путать с С. А., Сергеем Аксененко) и тем более «Слава КПСС», который вообще нигде не служил, для нас самих остается тайной. В свое оправдание можем заметить, что о слабом поле говорим в дороге только потому, что разлука с домашними еще настолько иллюзорна, что можно говорить о женщинах шутливо и это не воспринимается пошлостью (в нашем кругу, по крайней мере). Иначе разве посмели бы мы цитировать вот эти строки, вышедшие из-под пера В. П.?

Сэкономив литр бензина,

Купим даму из резины…

И такой интимный штрих —

Куклу делим на троих.

20.30. Мы в Башкирии. (Башкирия — это ведь Южный Урал, хоть по воле чиновников и оказалась в Приволжском федеральном округе.) Сильный и короткий дождь, похожий на штыковую атаку (невольные ассоциации с недавним рассказом). По обе стороны дороги желтые от цветов пригорки (желтое мелкоцветье, по словам В. П.). Споря о том, что за цветы, решили перейти на московское время (хотя позже выяснили, что башкиры живут по нашему, уральскому).

Первые придорожные надписи на башкирском языке: «Херлиерли юл», и тут же перевод: «Счастливого пути». Эти бы слова да Богу в уши!

18.45 мск. Справа на горизонте — столица Башкортостана Уфа. Спустя несколько минут переезжаем реку Белая. Ее когда-то форсировала армия партизан Блюхера, о котором наш общий знакомый В. Т. Станцев написал прекрасную поэму. Впрочем, кое-кто вспоминает о легендарном начдиве как об очень жестоком человеке, не жалевшем никого… Может, только так в истории становятся личностями? По крайней мере, еще одному беспощадному лидеру — Салавату Юлаеву — как национальному герою Башкирии поставлен памятник на берегу этой самой Белой в Уфе… И этот последний, как утверждают историки, был кроме всего прочего неплохим поэтом. Поди тут разберись: где — правда, где — ложь?

19.05. В. П. попросил настроить авторадиоприемник на какую-нибудь информационную программу. Уже соскучился по цивилизации. На дружескую критику зайца Митьки, произнесшего сакраментальную фразу: «Ребята, мы же договорились, никакой политики!», отреагировал тирадой: «Я просто хочу узнать, не падает ли на Землю очередной астероид».

Ну, что поделать? Человек Вселенной…

А. К. Митькино высказывание отпарировал так: «В Древней Греции людей, которые не занимаются политикой, называли идиотами. Неужели мы на последних похожи?» Заяц уклончиво промолчал.

19.07. Проехали милицейский КДП. Не остановили… Это как же негативно должна в глазах народа зарекомендовать себя ГАИ, если не только у законопослушного водителя С. А., но и у столь же законопослушных пассажиров В. П. и А. К. (не говоря уже о Митьке, который заметил, что «ментов» боится больше, чем волков) такая негативная реакция?! Кстати, кто-то вспомнил, что первые регулировщики появились в Париже в 1899 году. Следовательно, дорожная полиция (милиция) существует всего-навсего сто с хвостиком лет и так уже надоела всем, ради кого была придумана: и автолюбителям, и их друзьям… А может, мы зря о гаишниках так?..

19.20. Заправка — 25 литров АИ-92, 210 рублей. На спидометре 893 километра.

19.45. Вырвались из-под дождевой стены на солнце. Оглянулись назад — весь горизонт сиренево-свинцовый, только чуть сбоку гряда бело-серых облаков. Так и хочется сказать по-булгаковски: «Белые кипящие облака неслись впереди напоенной черной влагой и огнем тучи».

Глядя на эту величественную (без преувеличения) картину, С. А. рассказал о смерчах, с которыми встречался в Афганистане…

20.00. Остановились на ночлег у гостеприимных армян в кафе «Оганез» близ деревни Восточная, в 120 километрах от Уфы. Скромный праздничный ужин (наконец-то и юбиляр смог выпить 100 грамм коньяка!). Пригласили за свой стол одного из строителей этого кафе, Роберта Меликяна. На контакт первым пошел С. А. Он много жил и учился в Закавказье. Одна из его двоюродных сестер — армянка, и Сергей немного говорит на их языке. Роберт-джан (так они называют уважаемых людей) рассказал нам о себе. Он — коммунист с тридцатилетним стажем. Всю свою сознательную жизнь проработал «шабашником» в России (что только не строил: от коровников до дворцов!). А вот со своим домом не повезло. Меликян родом из Ленинакана. Его дом разрушен землетрясением. В Спитаке погибли его мать, брат и четыре племянника… Очень переживал, что распался Советский Союз. Эти чувства (если отбросить имперское мышление, а говорить о дружбе и порушенных родственных связях) близки и каждому из нас.

Узнав, что С. А. сегодня именинник, хозяева с чисто кавказским радушием специально для нас открыли маленький банкетный зал, где мы и провели пару часов за дружеской беседой. Истинное гостеприимство всегда радует. Мы чувствовали себя как у хороших друзей.

Свою «придорожную таверну» Роберт и его родственники строят с любовью. Можно даже сказать, с вдохновением. Отделывают каждую мелочь. Один из юных племянников (или братьев) Роберта долго о чем-то говорил В. П., показывая на потолок. В. П. виновато пожимал плечами. Роберт наконец перевел: «Мальчик спрашивает — красиво, да?» В. П. обрадованно закивал: узорчатый потолок и правда был красив…

Спали по-царски. Хозяева отвели нам две отдельные комнаты (в одной — Командор с Митькой, в другой С. А. и А. К.), а сами ночевали в холле. Ночь прошла без происшествий. Дежурный присматривал за «Лайбой», которую оставили у входа на площадке. А. К. только сетовал на богатырский храп С. А., как будто сам не храпит…

СРЕДА, 23 мая

3.30 мск. Подъем. Умывание. Завтрак.

4.33. Попрощались с дежурным, не забыв спросить его, что это за скульптура девушки, покрашенная бронзовой краской, стоит в углу.

— Это — хоскен ахчи (золотая девушка), талисман нашего заведения.

— Будем знать и расскажем друзьям о вас, чтобы все они здесь останавливались.

— Спасибо вам и добрый путь!

4.40. Выехали на трассу. На спидометре 966 километров.

4.50. Едем. Радуемся хором, что не ночевали в палатке. Романтика романтикой, но клещей в уральских лесах никто не отменял. А мы, как назло, не взяли с собой никаких отпугивающих средств (опытные путешественники, называется…). В. П. и А. К. напевают только что сочиненную по этому поводу песенку:

Поручик Голицын, сгибаться не надо,

Когда вам присесть захотелось в лесу,

И клещ не пристанет… к небритому заду.

Держать, Оболенский, свой зад на весу!

— Почему к «небритому»? — придирчиво спросил заяц Митька.

— Ну… — засмущались «пииты». — Мы сперва хотели сказать «к небритой щеке», но не получается рифма.

— Сергей Алексеевич, как вы терпите этих рифмоплетов? — обратился Митька к капитану «Лайбы».

— А где взять других? — резонно заметил С. А.

5.30. У дороги — первая дубовая роща. Значит, въезжаем в зону широколиственных лесов. А. К., глянув на карту, утверждает, что сегодня мы пересечем территорию Татарстана, кусок Оренбуржья и потом только окажемся в Самарской области.

B.П. + А. К:

От радости душа поет:

Дубы в пути замечены.

Клещ на дубах гнезда не вьет —

Бояться больше нечего!

C.А. лишь покрепче сжал баранку и челюсти. А Митька не выдержал:

Заткнитесь вы, в конце концов:

Дубовость ваша — налицо.

«Пииты» виновато засопели. Но ненадолго. На обочине мелькнуло придорожное кафе со знакомой с детства вывеской «Три пескаря». В. П., чтобы сгладить неловкость за прежнее неудачное «виршеплетство», отозвался четверостишием на излюбленную гастрономическую тему:

Признался хозяин нам как на духу:

«Пустили мы трех пескарей на уху…»

И нынче табличка гласит у дверей:

«Харчевня, где нету уже пескарей».

Но есть, между прочим, у нас шашлыки,

И цены, скажу я вам, не-ве-ли-ки…

Заяц Митька одобрительно хихикнул.

Но скаредный начфин (а каким еще быть финансисту экспедиции!) и внимательный штурман А. К. сделал вид, что не понял намека, и дипломатично проинформировал:

— Смотрите, знак. Проезжаем границу Башкирии и Татарстана…

5.42. Переехали границу. На спидометре 1054 километра. В воздухе запахло бензином. Наблюдаем нефтекачалки. Идет противовес вверх, идет вниз… Текут нефтедоллары в карман «Татнефти», головной организации той фирмы, где работает С. А.

В. П. с увлечением следит за тем, как справа от машины движется по обочине ее тень и наши тени (в просвеченных «навылет» окнах) соответственно. Вместе с А. К. откликается на это зрелище двустишьем:

Жизнь у меня, как у растенья —

Слежу за собственною тенью…

— Растения, они по крайней мере не чешут языками, — буркнул Митька.

5.50. Видим что-то напоминающее ветряные мельницы.

С. А. говорит, что это они и есть. А. К. где-то читал о том, что ветряки впервые появились в Малой Азии, в древнегреческих колониях. Использовались они для перекачки воды на поля и обмолота зерна. Массовое же применение ветряных мельниц началось в Персии около 1400 лет тому назад. А сегодня «страной ветряных мельниц» называют Голландию и… Польшу. В последней 868 таких сооружений, причем всем более ста лет! А самая старая находится в деревне Грызла. Ей уже четыреста. Вот в сторону Польши мы и держим наш путь, хотя до западной границы еще ехать и ехать.

6.00. На обочинах наблюдаем грачей, закусывающих червями. Зрелище, даже на такой скорости (а мы идем в среднем сто километров в час), очень забавное. Грач глубоко погружает клюв в рыхлую землю, резким движением, как пробку из бутылки, вырывает оттуда червя. Встряхивает его, нарушая нервную систему бедняги, отчего червь становится прямым и костенеет. Потом птица заученным движением головы вскидывает добычу и заглатывает целиком. Так, как поступали с прямыми клинками средневековые комедианты — глотатели шпаг.

Сей образ, предложенный А. К., позабавил В. П. и С. А., которые, впрочем, посетовали, что «ментов» на обочинах гораздо больше, чем грачей. Обо всем этом В. П. и написал:

Весьма унылые «месты»:

Грачи, березы и «менты».

Расклад картины сей таков,

Что более всего — «ментов»…

Ах, как трудно у нас начинающим стихотворцам! Всегда найдется какой-нибудь критик заштатный, который упрекнет автора, кольнет его самым сокровенным. Не избежал сей участи и В. П., которому посвящены его товарищами следующие строки:

Поэзия твоя легка,

Особо после коньяка.

В. П. сделал вид, что обиделся (а как вы хотели? Даже нашему дорогому Леониду Ильичу критика не нравилась. Кто не верит, читайте его книжицу «Целина») и замолчал, прижимая к груди зайца Митьку. Но ненадолго:

В молчанье ехать нету сил.

Радиоточку я просил.

И что же?

Вот какая штука!

Да, «точка» есть,

Но нет ни звука!

6.50. Переезжаем границу Самарской области. Вокруг поля, но до того неухоженного вида, что А. К. выдал:

И не доены коровы,

И не кошены поля…

Ждет хозяина иного

Наша русская земля.

Но такого где отыщешь?

Обходись уж тем, что есть…

Дикий ветер в поле рыщет,

Тоже ищет, что бы съесть!

После такого «крика души» даже Митька не удержался и, хотя в Госдуме еще не решали земельный вопрос, заметил, как и положено настоящему философу: «Ребята, договорились же…»

В. П. в свою очередь высказал предположение, что ветер ищет придорожную забегаловку, где продают шашлыки. Автор пронзительных стихов о горькой судьбе российских полей сделал индифферентное лицо.

7.20. Остановились на завтрак у поста ГАИ. Здесь же — мини-рынок и автомагазин. С. А. вдруг вспомнил, что забыл дома насос (как оказалось потом, вовсе не забыл!), и предложил купить новый. Купили за 150 рублей у мужика в автомагазине. Мужик только что подъехал к магазину на иномарке и открывал его. Продал нам насос (как выяснилось позже, бракованный, и это заставляло С. А. весь дальнейший путь обещать вернуться на место покупки и начистить обманщику харю лица… А еще на иномарке!). Походный завтрак: яичница, сосиски (кстати, отвратные) и кофе (на удивление — неплохой). Всего за 87 рублей на троих.

9.00. Мы у деревни Черновка Самарской области. Заправка 30 литров за 210 рублей. На спидометре 1260 километров. Едем дальше. Все, кроме мужественного С. А., после завтрака полудремлют. Потому — ни стихов, ни прозы… Дороги, по мнению капитана «Ладушки», хреновые.

9.20. Прошли первую тысячу километров! Остановились на обочине, пропуская тяжеловесные фуры, которые до того с трудом (на узкой дороге) обгоняли. Но событие-то надо отметить! В. П. и А. К. отметили натурально, Митьке дали пригубить, а «остальные члены экипажа» присоединились символически. В виде моральной компенсации С. А. получил высокое для узкого круга лиц звание: «контр-адмирал дорог России», а «Лайба», соответственно, — «отличница автопробега».

9.45. Вышли на Московскую трассу в одиннадцати километрах от Самары. Два раза пересекаем реку Сок. Вместо сока здесь повсеместно предлагают проезжающим вяленую рыбу в немыслимом количестве (хотя раньше по всей Самарской области придорожной торговли не наблюдали). Остается мечтать о пиве… В. П., как самый мечтательный (и невоздержанный), обронил:

— Вот бы казначей выделил чего-нибудь на воблу и на полдюжины бутылок…

Борец за экономию экспедиционных средств А. К. ответил категорично:

— От рыбы руки пахнуть будут! — Но пива на ближайшей остановке все же купил.

10.05. Наблюдаем горы — по утверждению штурмана, Жигулевские. Опять же аналогия с пивом и еще с романсом: «Жигули вы мои, Жигули…»

От впечатляющего «горного» зрелища стихи вместе с В. П. стал слагать ранее не замеченный в этом грехе С. А.:

Слева горы Жигули,

Впереди — столица.

Оттого у нас у всех

Радостные лица.

Еще более радостным лицо у С. А. стало, когда на первой встречной заправке он увидел цены на бензин. Всего 6,7 рубля за литр!

10.20. После пенного зелья А. К. вдруг заявил, что, вопреки мнению его супруги Яны, он обладает вокальным голосом, и чем больше выпивает пива, тем его вокал становится артистичнее. В подтверждение сего заявления он пытался спеть песню из репертуара А. Розенбаума, где есть строчки: «…но, господа, так хочется стреляться среди березок средней полосы…» (надо заметить, в это время мы как раз проезжали березовую рощу).

Однако сольное выступление казначея и штурмана восторга у попутчиков не вызвало, хотя интеллигентный В. П. и высказал вслух опасение: мол, не довезти нам А. К. до западной границы, ибо при таком стремительном развитии его певческих способностей он будет пренепременно оставлен в Москве, в труппе Большого театра.

В благодарность А. К. взял Командора в соавторы следующего творения:

Слева были Жигули,

Но куды-то уплыли.

Лишь осталось в пузе пиво

Жигулевского разлива…

И все было бы замечательно, если бы не подал свой голос Митька, потребовав скрупулезно точно следовать в поэзии фактам действительности (пиво-то было «Балтика»!).

Пришлось долго рассказывать сшитому из лоскутков критику, что такое художественное творчество и чем правда искусства отличается от скучных деталей приземленного бытия.

10.30. Въехали в город Тольятти. Назван он так по имени итальянского партийного лидера, но по размаху преступной торговли автомобилями (родственниками нашей «Ладушки») вполне мог бы претендовать на переименование в честь какой-нибудь Козы Ностры (скажем, Козоностровск, а?)…

Вдоль дороги десятки фирмочек, торгующих автомобилями и их запчастями. Нам казалось, что все они полукриминальные (да простят нас честные автомобилеторговцы!).

10.40. Переезжаем Волгу. Из-за ограждения не можем полюбоваться ее красотами. Справа высится Волжская ГЭС. Командор, как заправский репортер, картинно запрокинувшись на сиденье, снимает кусок ее крыши (для истории).

Кстати, об истории. Первый в мире мост на большой реке был построен в Вавилоне при Навуходоносоре Втором. Он соединил правый и левый берега Евфрата, покоясь при этом на семи могучих столбах из камня и обожженного кирпича. Произошло это примерно в 600 году до нашей эры. Папа «прораба» этой стройки — Навуходоносор Первый, если нам не изменяет память, прославился тем, что для матери своего наследника, мидянки Никотрисы, сотворил руками рабов одно из семи чудес света — висячие сады Семирамиды. Такая вот строительная семейка…

11.00. Мы в Заволжске. Заправляемся на самой дешевой из встреченных заправок. 10 литров и всего 65 рублей! На спидометре — 1385 км.

11.55. Проезжаем поворот на Сызрань.

12.38. Въехали в Ульяновскую область. Теперь, по мнению Командора, дух Ульянова-Ленина незримо витает над нами. Слава Богу, что Митька, которому В. П. слегка перелил коньяку, спит (а то испугался бы ребенок!). К слову, в экипаже происшествие — заяц где-то потерял нос. Это была черная пуговка со стерженьком (этакий короткий пластмассовый болтик), а теперь на Митькиной рожице дырка. Вот к чему приводит неумеренное… Впрочем, никто не склонен читать зайцу мораль, все искренне сочувствуют…

13.40. Двигаясь с той же крейсерской скоростью, въезжаем в Пензенскую область. Дороги становятся лучше.

14.00. Война — войной, а обед по распорядку! Эта солдатская мудрость заставляет нас остановиться около придорожной таверны и откушать на пензенской земле. Вкусно кормят и сравнительно недорого — 329 рублей (на троих). Попробуй так пообедать в Екатеринбурге.

Покупаем с собой в дорогу местный хлеб (очень пышный) и бутылку водки «Тарханы». Вспоминаем, что здесь, оказывается, лермонтовские места, и на некоторое время проникаемся соответствующим настроением. В. П. пытается спеть арию Демона из оперы Рубинштейна по одноименной поэме Михаила Юрьевича, но проснувшийся Митька пресекает это насилие над классикой. Впрочем, шутки шутками, а «лермонтовские струнки» в самом деле задевают душу…

Звоним домой по междугороднему телефону (одна минута — 10 рублей, но для информации, что мы — живы-здоровы, ее, минуты, как раз и хватило). Здесь же на шиномонтажке проверяем давление шин (еще 10 рублей) и снова в путь.

15.10. У дороги памятник Радищеву. С чего бы это?

15.40. Проезжаем населенный пункт Чаадаевка. Тут уж А. К. не выдерживает и зарывается в атлас автомобильных дорог — изучает названия городов и деревень. Ну и область! Сплошная родина талантов. Прямо хрестоматия по литературе для средней школы! Только одни названия перечислить — и достаточно: Тарханы, Чаадаевка, Радищевск, Белинск, Беднодемьяновск… Последнее, впрочем, звучит как-то не в общей тональности (по выражению Командора).

15.50. Деревня Архангельское. На выезде памятник — голубой журавель. В. П. со свойственной ему скромностью и тягой к аналогиям (вспомнив, какую область мы проезжаем) заявил, что это памятник гигантской птице из его знаменитой повести «Дети синего фламинго». (В. П.: «Я не говорил, что знаменитой, елки-палки…») А мы, наивные, согласились. Ибо следом за Архангельским началась деревня Борисовка.

А. К. без лишних сомнений выдал ее за родину своего отца, которого он не помнит. Это не вызвало возражений (по причине общей усталости — у С. А. от дороги, у В. П. и А. К. от… ладно, не будем).

15.55. Спорим о том, где все-таки должны проходить крупные автотрассы: по деревням или вне их… Спор вызвало то обстоятельство, что мы сами движемся через непрерывную цепочку деревень, примыкающих одна к другой. Названия самые поэтические: Павлово-Куракино, Середа-Марьевка и т. д. Сам собой напрашивается вывод: пензюки и пензючки (так мы с легкой руки А. К. окрестили жителей Пензенской области) — народ общительный, одиночества не любят. Потому и живут кучно вдоль дорог. Нам это, с одной стороны, интересно, с другой — усложняет движение, так как скорость-то в населенных пунктах положено держать не выше 60 км в час!

16.20. Видим на горизонте Пензу. Остановились на полу-построенной заправке. Залили в «Лайбу» 25 литров за 175 рублей. На спидометре 1681 километр.

16.35. Въехали в город Пензу. Здесь у нас ни друзей, ни знакомых… Но решили все же приостановиться на обочине для перекура (тех, кто курит) и разминки.

Оказалось, что остановились не напрасно. С. А., бродя по придорожной траве, нашел Митьке подругу — куклу без рук, но с моргающими глазами — добрыми и голубыми, как окрестные незабудки. Дали найденной имя Настя (отчество — по приемному отцу — Сергеевна), а фамилия (по населенному пункту) Пензючка. Теперь Митька не одинок!

Поэт А. К. сочинил краткую оду по случаю:

Взамен потерянного носа

Подругу Митьке мы нашли.

Без рук она и безволоса,

Зато, как кочегар, в пыли.

(В. П.: «На какие ухищрения не пойдешь ради рифмы! На самом деле Настя весьма кудрява и пыли на ней нет. А руки приделаем…»)

17.00. Наблюдаем герб города Пензы, на нем — ласточка. Город основан в 1663 году. В связи с ласточкой А. К. вспомнил гимн Уральской школы бизнеса, который он написал в соавторстве с композитором Евгением Щекалевым. Там такие слова:

Мы, как ласточки, стремимся к свету,

Красоту соединяя с добротой…

Свято веря, что Россия — ось планеты,

Та, которая и держит шар земной.

— Слегка выспренно, но по существу правильно… — снисходительно заметил Митька, после появления Насти пребывавший в прекрасном настроении (неужели некоторые литературные критики оттого и злые, что у них в личной жизни нелады?).

17.33. Стоимость бензина растет. Уже 7,2 рубля за литр! Предложено в Пензенской области называть бензин «пензином». Погода за окном автомобиля тоже меняется. Сильный ветер в лобовое стекло. По словам В. П., такой курс относительно ветра называется «левентик» (по строгой морской науке) или «мордотык» (на разудалом парусном жаргоне).

18.00. Прошли полторы тысячи километров от дома А. К. (такую единицу отсчета предложил С. А. Он — капитан, ему виднее…). Ура — Сереге! Ура — «Ладушке»! Да и остальные члены экипажа — люди неплохие… Впереди город Ломов да еще не простой, а Нижний.

18.10. Проезжаем через деревню Вирга. Изучавший латынь в своих университетах (в военных училищах этому не учат) В. П. заявляет, что «вирга» по-древнеримски «розга».

Жители вдоль дороги продают ведрами и поштучно больших вареных раков, покрасневших от предвкушаемого удовольствия потенциальных покупателей. Раки водятся, очевидно, в той самой поросшей тальником речушке Виргуша, которую мы пересекаем. Вот и разгадка названия. Из тальника розги как раз и делали (опять же по утверждению В. П., хорошо знакомого с наукой педагогикой).

«Битие определяет сознание», — это уже Митька.

Упоминание о розгах вызвало всплеск поэтического творчества, касаемого той части тела, к коей это орудие воспитания обычно применялось.

В. П. + А. К.:

Дорога через много мест,

Сказать по правде, это — тест

На воспитанье, на культуру,

На… задницы мускулатуру!

Митька заметил, что если бы он не был сшит из полосато-диагональной ткани, то покраснел бы, как те самые раки. Вместо Митьки покраснели авторы. И обещали, что больше не будут…

18.20. Мы у города Нижний Ломов. Самая запоминающаяся деталь: реклама на обочине — огромная (метра три) бутыль водки «Ломовский сувенир». Сколько стоит, не указано. Стоимость другого горючего (бензина) здесь — 7,4 рубля за литр.

18.45. Опять попали в полосу сплошного дождя. В. П. углядел в нем всю гамму оттенков, от серого до перламутрового. Вот что значит взгляд классика!

19.20 Въехали в город Беднодемьяновск. У дороги мангал без шашлыков и одинокая продавщица-шашлычница, как будто ждет, что ее саму на шампур нанижут (вот такие жуткие образы приходят с голодухи в голову). Проехали 1600 километров. У А. К. сей городок (как мы поняли — родина Д. Бедного, пролетарского поэта) вызвал следующие воспоминания.

А. К.:

…Для меня имя Демьяна Бедного — это далекое детство. Моя тетушка Нюра (Анна Ивановна) учит меня игре на балалайке. (Стоит заметить, что из известных мне поэтов на балалайке играли: Н. Клюев, В. Боков и я.)

Ученик я был старательный. Музыкальным слухом наделен был не очень, но все же довольно скоро выучился играть «Подгорную», «Во саду ли, в огороде…» и песню, особенно понравившуюся мне, — «Как родная меня мать провожала…» на стихи упомянутого Д. Бедного.

Помню, особый задор вызывали строчки «Без тебя большевики обойдутся» и «Лучше б ты женился, свет, на Арине». Почему? Теперь, хоть убейте, не отвечу, но тогда с этим «номером» даже умудрился выступить на концерте школьной самодеятельности и завоевал в подарок томик Есенина. Лишь став взрослее и узнав о неприятии поэтами друг друга, подивился такому совпадению.

При первом прочтении Сергея Есенина в памяти засели почему-то не знаменитые стихи: «Выткался над озером алый цвет зари» или «Спит ковыль, равнина дорогая», а такие вот строфы:

С горы идет крестьянский комсомол

И под гармонику, наяривая рьяно,

Поет частушки Бедного Демьяна,

Веселым криком оглашая дол.

Эта история «Есенин — Бедный» интересна не только в связи с проездом через Беднодемьяновск, но еще и потому, что именно здесь мы приняли решение: завтра во что бы то ни стало побывать на родине Сергея Александровича в деревне Константиново под Рязанью.

Ну а завершить это лирическое отступление захотелось такими строчками «рязанского соловья»:

Я вам не кенар!

Я поэт!

И не чета каким-то там Демьянам.

Пускай бываю иногда я пьяным,

Зато в глазах моих

Прозренья дивный свет.

19.45. Пересекли границу Мордовии вскоре после того, как переехали речку Студенец.

Проезжаем первую мордовскую деревню. По замечанию В. П., здесь даже козы блеют по-мордовски. Продолжаем тему о специализации встречных населенных пунктов (по торговле). Действительно, деревня от деревни отличается. В одной продают раков, в другой — пирожки, в третьей — срубы для бань…

20.00. Деревня Умёт — это настоящее чудо! Вся проезжая улица (километров пять-семь) — сплошная вереница всевозможных трактиров и харчевен с экзотическими названиями на любой вкус: «Без жены», «Русалка», «Браток», «Ё-моё», «Едун». Не говоря уже о всяких там «Светланах», «Катюшах», «Натали»… Есть и литературные кафе: «Руслан и Людмила», «Серебряное копытце». Последнее, вдали от родных мест, особенно согрело нам душу, хотя вряд ли хозяева читали сказы Бажова… (Митька: «А может, и читали! Не вы одни такие умные…»)

Есть солидные кирпичные строения, а есть домики на сваях, стоящие прямо в русле речки. Венеция, да и только! По всей деревне дым от шашлыков, крики зазывал, перекрывающие даже шум автомобилей, и запахи, запахи…

С. А. утверждает, что сия деревня на границе с Рязанской областью занесена в Книгу рекордов Гиннесса. Мы ему верим. Но непонятно: откуда берутся посетители для столь огромного числа этих «точек общепита»?

20.10. Въехали в Рязанскую область. Говорим о книгах в Магдебурге, где когда-то служил С. А. Как он читал книги на немецком языке, мы не поняли, но то, что там были очень доброжелательные продавцы, в памяти осталось…

20.35. Переехали через реку Цна. За сегодняшний день, который еще не кончился, прошли уже 1000 километров!

20.40. Видим разрушенную церковь. Потом еще несколько таких же. Удивляемся. У нас на Урале церкви восстанавливают, вкладывают в это дело бюджетные и спонсорские средства, пусть даже и в ущерб социальной сфере живущих поблизости людей, а тут, в центре России, запустение…

С точки зрения веротерпимости и конфессиональной принадлежности у нас в «копейке» полная демократия и никаких противоречий. А. К. каждый раз перед началом движенья произносит: «Ну, с Богом, мужики!» Говорит, что такому напутствию научился у полковника Хабарова Л. В., в прошлом легендарного коменданта Саланга и героя «Афганского дневника» Виктора Верстакова, а ныне — начальника военного факультета УПИ…

У каждого красивого храма притормаживаем, стараемся заснять его на видео и фотопленку. Вспоминаем и Есенина: «…и на известку колоколен невольно крестится рука…» Да и Кердана можно процитировать: «…прорастает церквями Россия, словно порослью бывшая гарь».

20.56. Город Шацк. По улицам шастают шацянки (нетрудно догадаться, что сей каламбур принадлежит А. К., ностальгирующему таким образом по своей супруге Яне). А так, ничем не примечательный городок — по крайней мере, из окна автомобиля…

21.20. Наблюдаем необычайной красоты закат — ярко-красное, огненно-багряное, точно только что из сталелитейной домны, светило неспешно опускается в сиреневые облака (или дальний лес, кажущийся облаками). Пытаемся заснять это чудо, но на скорости не успеваем. Ведь действительно надо спешить, чтобы до полной тьмы отыскать какой-нибудь кемпинг или гостиницу…

21.40. В густом сумраке заливаем в баки бензин на маленькой автозаправке в деревне Екатериновке — наверное, дальней родственнице города Екатеринбурга («Нашему забору двоюродный плетень»). На спидометре 2045 километров. За 30 литров бензина отдали 230 рублей.

Пока С. А. осуществляет заправку, остальные прогуливаются около машины. Холодно. Поют соловьи. Командор критикует замерзшего А. К. за отсутствие лирики в данный момент. Позвольте, какая уж тут лирика, если «змэрз, як Маугли»!

21.50. Вырываемся на оперативный простор. Снова наблюдаем полотнище заката — вылитый российский стяг: белый, синий, красный… Но гостиницы все нет. Похоже, Родина забыла про своих сыновей…

Пересекаем речку Нетрож. Каламбурим:

Не трож-ж меня и не грызи

Мою истерзанную душу,

Коль нет гостиницы вблизи,

Ни ужина и ни подушек…

23.00. Путешествуем по ночным рязанским просторам. Узкая и неважная трасса. Встречный поток гигантских, сияющих огнями чудовищ. Это с ревом мчатся навстречу (пролетая в полуметре от нашей хрупкой «копейки») колонны дальнобойщиков. Уральцы, их коллеги, по ночам не ездят, а здесь просто непрерывные вспышки слепящих фар и других огней, которыми водители уснащают свои великанские фургоны. Зрелище, конечно, красивое, но утомительное для С. А. Да и на всех остальных действует отнюдь не расслабляюще! Кажется, возьмет такая «торпеда» на полметра левее — и… Командор сумрачно мурлычет под нос: «Знать не можешь доли своей…» Нельзя сказать, что это добавляет оптимизма остальным, но терпимость к чувствам соседа — одна из наших заповедей.

24.00. Въехали в город Рязань. Все чертовски устали, но, увидев герб и надпись, гласящую, что сей град образован в 1095 году, не смогли не заметить, что вовсе не «сей». Тот, первый, город Рязань Старая, и впрямь упомянутый в летописях означенного года (что вовсе не означает года образования!), находился в пятидесяти верстах на юго-запад от нынешней Рязани и был дотла спален монголо-татарами в 1237 году. А вот Рязань, в которую мы въехали, в ту давнюю пору была городищем с названием Переяславль-Рязанский и собственно нынешнее имечко получила только в 1778 году.

Говорят, здесь прекрасный Кремль, стоящий на месте слияния рек Трубеж и Лебедь, но нам его не суждено увидеть, так как совсем темно и хочется спать. А сон, по мнению академика Павлова, делавшего разные опыты над собачками и по невероятному стечению обстоятельств родившегося в Рязани, есть процесс физиологический, и нарушать его не рекомендуется.

ЧЕТВЕРГ, 24 мая

00.30. На окраине Рязани, после долгих расспросов ночных торговцев, чьи шашлычные огни с дымами напоминали стоянку огнепоклонников, нашли кемпинг. Там — не без приключений — и нашли наконец приют.

Приключение было такое. Пока А. К. ходил к администратору и оформлял нас на постой, к кемпингу подъехал один из местных братков-уркаганов (судя по наколкам и разговору), пристал к С. А. с доброжелательной беседою и предложил свои услуги по устройству на ночлег (вплоть до «девочек»). Сказал, что его зовут Вован, признался Сергею Алексеевичу в вечной дружбе и принялся хлопотать. Но явившийся от администратора штурман и казначей прервал эту сомнительную романтику, показал ключ от комнаты и вежливо отправил Вована заботиться о других постояльцах.

Разместились в отдельной комнатке, заплатив по 150 рублей с брата за койкоместо. Стоянка «Лайбы» — 25 рублей. Скромный ужин и пиво — сто «деревянных». Спали как убитые…

7.30. Подъем и т. д.

8.30. Выезд из Рязани. На спидометре 2160 километров. Утро солнечное. За ночь распушились одуванчики, и мы приободрились все. У В. П. и А. К. начинается традиционное стихосложение, что-то вроде утренней зарядки мозгов. Однако эти перлы решено в текст не помещать. Как сказал Митька, «по причине весьма среднего уровня и сомнительной нравственности». (Тоже моралист нашелся! А сам напропалую флиртует с пластмассовой Настей, не стесняясь остальных членов экипажа.)

9.00. Увлекшись стихотворчеством и полемикой с Митькой, мы чуть не прозевали поворот к настоящему поэту — Есенину.

Большой указатель на трассе Рязань — Москва. Туристический маршрут ощущается во всем. По газону медленно движется трактор — косит траву. Перед въездом в деревню Константиново плакат «АО Есенинское»… Ох, перевернулся бы в гробу Сергей Александрович, узнав, что его фамилия рядом с «акционерным обществом»… А может, и нет, дед-то у поэта был человеком зажиточным.

9.20. Мы в Константинове. Нас встречает гнедая лошадь, пасущаяся на обочине. Дальше видны особняки рязанских нуворишей — такие, что по сравнению с ними даже «барский» дом Анны Снегиной кажется деревенской избушкой. Не говоря уже о домике самого поэта (реставрируемом в момент нашего визита; как здорово пахнет свежей сосновой стружкой в деревянных комнатах!).

Очевидно, это последний писк «новорусской» моды — строиться на родине Есенина.

Правды ради заметим: помимо поэтических достопримечательностей и великолепного храма, здесь немало поводов для дачного строительства: ухоженная деревенька, чистый воздух, изумительные по красоте дали за Окой. И сама Ока — величавая, спокойная (другой поэт, Языков, так сказал о ней: «Текущей царственно, блистательно и славно в виду почтенных берегов»), и коровы на заливных лугах, и бегающие по изумрудной траве-мураве белые козлята… Пастораль да и только!

Постояли мы у той калитки, где одна «девушка в белой накидке сказала» лирическому герою «ласково — нет», походили вокруг дома, о котором сам Сергей Александрович написал:

Приехали. Дом с мезонином

Немного присел на фасад.

Волнующе пахнет жасмином

Плетневый его палисад.

Появилась ребячья экскурсия из Рязани. Посмотрев, как выстраивают «персонажей Крапивина» в ряд бойкие воспитательницы, В. П. заметил:

— Режимы рушатся, идеологии меняются, но привычка выстраивать детей по ранжиру в нашей педагогике незыблема…

Мы тихо порадовались, что совершили поход по есенинским местам без сопровождения: столпотворение при общении с историей и поэзией ни к чему…

В. П. заснял на видео картины местной художницы Власовой в небольшом магазине-салоне. Есть там полотно — местный мальчуган (Ванюша Власов) — ну вылитый Сережа Есенин в детстве.

А у самого Сергея Александровича, точней у его бюста, что стоит у родительского дома (точная копия Ваганьковского надгробия), какие-то вандалы отбили нос… И если у сфинксов, лежащих на брегах Невы напротив Академии наук, отбиты бороды по вполне известным причинам (рабы в Египте считали, что в бороде у фараона — а прообразом сфинкса являлся именно он — заключена вся его сила, и свергнуть властителя можно, только лишив его этого украшения), то в случае с бюстом Есенина даже и оправдания содеянному не найти…

Этот последний эпизод, возможно, и заставил нас прибегнуть к испытанному дорожному средству для восстановления равновесия души — купить бутылку коньяка, о которой В. П. и А. К. не преминули сложить несколько строк, не оставшихся в памяти (в отличие от содержимого бутылки). Да и неловко как-то было их записывать после встречи с Есениным…

10.25. Едем по дороге из Константинова. В. П. рассказывает, как ездил лет десять-двенадцать назад во времена «сухого закона» на теплоходе «Юрий Андропов» на Валаам. Спутником его был знакомый журналист, также озабоченный проблемой «где достать».

Повествование похоже на лаконичный детектив.

«Приехали в Кижи. Шли по болоту. Нашли (по предварительной наводке) местного жителя, научного сотрудника музея, который посоветовал идти в ресторан «Кижи» и от его (этого жителя) имени «попросить официанта Гошу».

Официант Гоша взял деньги и сказал:

— Идите в туалет, там через десять минут в мусорном ведре будут три бутылки коньяка.

Зашли. Порылись в мусорке. Взяли коньяк. Спрятали его на груди. Назад к теплоходу возвращались по узким мосткам через болотце. А навстречу — милиционер, старшина. Огромными сапогами по доскам: хрум-хрум. Окинул понимающим взглядом с головы до ног. Хмыкнул и дальше потопал… Я помню, что душа у меня при этом утекла в полуботинки: ведь мы были нарушителями, и он мог нас остановить, обыскать, еще что-то сделать — например (самое страшное!), отобрать коньяк… А что мы ему тогда могли противопоставить? Такое вот было «интересное» время…»

А. К. добавил, что тоже его (это время) хорошо помнит. Например, чтобы купить водку, слушатели военной академии специально отряжали (прикрывая от начальства во время занятий) специальный наряд. Многочасовая давка за спиртным, талоны и т. д. Может, когда-то об этом будут читать наши потомки с таким же недоумением, как мы сейчас — об очередях за хлебом во времена Никиты Сергеевича…

11.22. Остановились у какой-то окской затоки помыть «Лайбу». Недалеко город Рыбное — это километрах в восемнадцати от Константинова. Искупали заодно и Настю Пензючку. Нельзя же, чтобы она продолжала общаться с Митькой в затрапезном виде…

Выезжаем в сторону Москвы, точнее, в Переделкино.

11.37. Въехали в Московскую область. На спидометре — 2248 километров. Дорога — великолепная: идеальное покрытие, после коньяка слегка укачивает. Приятно так… Чтобы не заснуть, блещем друг перед другом своим знанием истории. На сей раз — по поводу дорожного строительства.

Первая мощеная дорога была проложена при цезаре Аппии Клавдии в 321 году до нашей эры между Римом и Капуей. Носит она название Аппиевой и сохранилась до наших дней. Асфальт, к сожалению, не столь долговечен. Словно в подтверждение этого суждения местная сказочно-хорошая дорога закончилась, вызвав тираду А. К.: «Сказки кончаются быстро!»

11.45. Проезжаем через деревню Врачево. Аналогия напрашивается сама собой: или все врачи пошли отсюда, или здесь проживают их жертвы…

Улицы деревушки на удивление пусты. В. П. цитирует слышанную от своей мамы (и, кстати, уже использованную в одной его книге) вятскую частушку:

Кабы не было домов,

Не было б окнищев.

Кабы не было врачов,

Не было б кладбшцев…

А. К. и С. А. беседуют про военврача из Перми. Фамилии его не смогли вспомнить, но вот два диагноза, которые он поочередно ставил всем пациентам, забыть просто невозможно. Сей эскулап говорил в одном случае: «Тут медицина бессильна…», в другом: «Еще ерунда, само пройдет!»

11.57. Деревня Аксёново. С. А. (который, как вы помните, — Аксёненко) многозначительно улыбается. Продают редиску. Наверно, вкусную, но очень дорогую. Учитывая двуличность сего овоща, решили редиску не покупать. Уж если ты красен снаружи, то и внутри не стоит менять цвет! Отъехали немного и вернулись — купили-таки меньшевистский продукт. Девять штук по 5 рублей каждая! Дорог сегодня конформизм, однако…

Только тронулись — перед нами речка Чёрная! Пятая Чёрная речка на нашем пути! Ее мы здесь переезжаем дважды — петляет и двурушничает (как только что купленная редиска).

12.10. Переезжаем через Оку. Снова — отличная дорога. До Москвы, по мнению штурмана, осталось километров сто, а всего, по подсчетам С. А., от Екатеринбурга будет ровно 2000 км. Хорошая дорога так радует С. А., что он утверждает: «Если все дороги в России будут такими, то страну можно переименовать в Руслэнд»… Ну, не знаем, не знаем…

(В. П.: Даже если и наладим дороги, дураки никуда не денутся.

А. К.: Но тогда от них хоть уехать можно поскорее.)

12.15. На горизонте какой-то город со множеством церквей. Ошибочно принят нами за столицу. В. П. и А. К. вслух размышляют о том, что города и деревни проносятся мимо нас, словно дни жизни. И в каждом населенном пункте эта жизнь — своя. Наполненная простыми бытовыми заботами: продать мешок кукурузных палочек проезжающим туристам, посадить, вырастить и выкопать картошку… А мы, летящие мимо, для здешних жителей лишь краткий эпизод, миг, не оставляющий в памяти ничего, кроме, быть может, десятки или полусотни, вырученных за товар.

12.21. Пересекли реку Москву. После красавицы Оки не впечатляет.

13.10. На горизонте город Люберцы, а из магнитофона звучит песня группы «Любэ», к которой (и к песне, и к группе) у нас в экспедиции отношение весьма позитивное. По крайней мере, на сцене мужики, а не какие-то существа непонятного пола, и песни у них мужские…

13.20. Снова река Москва.

13.40. Едем по МКАД — Московской кольцевой дороге. Это детище мэра Москвы Юрия Лужкова. Шесть полос с каждой стороны, по которым со средней скоростью сто километров в час несутся непрестанные потоки. Машины самого разного класса (от тракторов «Беларусь» до эмалированных «Мерседесов» последних моделей) сосуществуют на МКАД вполне демократично, обгоняют друг друга и справа, и слева. В глазах рябит от такого автомобильного обилия. Но С. А. справляется со своей задачей великолепно, хотя сидящий на штурманском месте А. К. после и станет утверждать, что от напряжения у него «камуфляж» прилип к спине. А чего напрягаться рядом с асом?

14.10. Свернули по развязке на Боровское шоссе и въехали в Солнцево — район Москвы, расположенный за Кольцевой дорогой. Заправились. 30 литров — 250 рублей. На спидометре — 2439 километров. Едем в Переделкино.

14.30. Мы в Доме творчества писателей. Устроились А. К. и В. П. по льготным расценкам, а С. А. и «Лайба» как их родственники. Ночлег и завтрак за 400 рублей (на всех!). По московским меркам, практически за так! Пока оформляли бумаги, С. А. обнаружил первую неисправность — крышка люка у «копейки» расхлябалась и не желает открываться. Тут же неисправность устранили, но не совсем — дальше поедем с намертво задраенным люком! Авось погода не будет слишком жаркой…

Пока все устраивались по отдельным «нумерам», А. К. предался переделкинским воспоминаниям. А поскольку ни В. П. (что удивительно), ни С. А. (по вполне понятным причинам) здесь раньше не бывали, то это переделкинское эссе (озвученное автором всем остальным участникам автопробега) было прослушано с большим вниманием.

В парке Дома творчества ощутима печаль. Несколько флигелей, где раньше жили лауреаты Государственных и Ленинских премий, нынче проданы каким-то «новым русским» (или «нерусским», так как хозяева их вроде бы армяне), отделены от территории писательского «заповедника» заборами и выглядят этакими анклавами новой, сытой жизни — блещут импортными материалами отремонтированных стен и крыш на фоне дряхлеющих и хиреющих «старого» и «нового» корпусов, в которых на день нашего приезда проживало всего четыре писателя: драматурги — известный М. Рощин и молодой Сергей X. (фамилию не называем в связи с будущим рассказом о нем), два поэта — Игорь Калугин (в 90-м году угонявший самолет в знак поддержки независимости Литвы и отсидевший за это полгода в «Матросской Тишине», где, к слову, впоследствии сиживал еще один поэт — В. Лукьянов-Осенев, — некогда отправивший Калугина в тюрьму) и какой-то москвич, тоже уже в возрасте (познакомиться с ним не случилось из-за краткости нашего пребывания).

Сами сотрудники Дома творчества смотрят на писателей как на вымирающих мастодонтов. С одной стороны, приглашают приезжать почаще и агитировать отдыхать здесь наших уральских коллег, с другой, явно отдают предпочтение российским нуворишам. Те экзотики ради после всяких там ка-нар и ямаек иногда решают вдруг отдохнуть в Подмосковье. Их («богатеньких буратин») в этот приезд в Переделкине было куда больше, чем поэтов и прозаиков. Шикарные лимузины заняли все закрывающиеся на ночь автостоянки. Нашей «Лайбе» пришлось ночевать прямо перед окнами старого корпуса. Сторож обронил:

— Ну, кто такую угонит! Это же не джип…

Знал бы он, что это за машина!

Так или иначе, на ночь нашли приют и мы, и «Лайба». С точки зрения «министра финансов» экспедиции, не могу не заметить: приют почти что дармовой…

15.35. Выехали в Москву на электричке всей командой (за исключением Насти — Митькиной подруги. Впрочем, она и не член команды. Это право надо еще заслужить). Электричка идет до Киевского вокзала тридцать минут. Из окна вагона много не увидишь. Но кое-что все-таки мы разглядели. Например, фрагмент Поклонной горы с изящной часовенкой и памятником Георгию Победоносцу на ней… Увы, времени у нас очень мало, побывать на горе не удастся…

16.05. Мы на Киевском вокзале. Столица встретила нас турникетами на выходе с пригородных платформ — этакое железное сито, подобие пропускников на каком-нибудь режимном заводе (и птица не пролетит, и зверь не проскользнет).

Через «сито» процеживается пестрая толпа, вывалившая из десятков электропоездов. Нам объяснили: таким образом правительство Москвы решило бороться с «зайцами». Поведали, что был целый ряд облав на безбилетников. По этому поводу Митька гордо пискнул из сумки Командора: «Всех нас не переловите!»

16.08. Мы в Московском метрополитене. Вечная толчея, перекрытые переходы с одной линии на другую. Много милиции после терактов, которые еще не забылись (да и вряд ли такое забудется…).

А. К. говорит, что в метро принцип: «Иди чуть быстрее толпы, а то затопчут и сам никуда не успеешь!» Наверное, это так, потому что москвичей даже в метрополитеновской толчее видно сразу — по энергичной походке и точному мес-тоопределению, в какой вагон садиться (чтобы было удобнее сделать переход или оказаться поближе к выходу из метро — здесь экономят время даже на этом!).

16.13. Станция «Беговая». Неподалеку редакция журнала Министерства обороны «Воин России». Здесь, как нам известно, некогда служил постоянным корреспондентом А. К. Вид общего запустения. Снаружи оторванная вывеска и разбитый фонарь. Мрачные и пустынные коридоры (по словам А. К., раньше здесь всегда было шумно и многолюдно). Укоряющие (или это нам показалось?) взгляды классиков советской литературы, чьи портреты, украшенные автографами, висят вдоль лестницы, ведущей на второй этаж.

В свое время «Красный (Советский) воин» был одним из самых популярных и самых гонорарных советских журналов. Здесь охотно печатали свои произведения Исаковский, Твардовский, Шолохов, Анатолий Иванов, Борис Васильев… Сегодня у многих портретов кто-то выцарапал глаза. Наверное, чтобы они не видели всего происходящего: умирания журнала и государства, которому журнал по мере сил служил…

Тираж с полумиллиона (в годы застоя) упал до восьми тысяч! И сама редакция, потеряв наиболее авторитетных журналистов, словно вымерла. Главный редактор, капитан первого ранга Христофоров, узнав о нашем прибытии, не захотел даже пообщаться, ибо этот знаток отечественной словесности (а журнал-то литературно-художественный!) недавно не пропустил в печать повесть В. П. (корреспондент журнала и товарищ А. К. — Леня Горовой — весной, будучи в Екатеринбурге, долго выпрашивал ее у автора)… К сожалению, не Л. Горовой, выпускник Московского университета и большой подвижник литературы, здесь решает, что пойдет в печать, а что нет! Теперь, боясь трудного разговора, каперанг заперся в кабинете и сказал секретарю, что уехал в ГлавПУр.

Желая хоть как-то исправить ситуацию, А. К. начал рассказывать о тех временах, когда все было по-другому, но В. П. от этого не стало легче…

20.00. Вернулись в Переделкино. Учитывая, что на довольствие (на ужин) нас поставить не успели, занялись заботами о пище сами. С. А. и В. П. в сумерках ушли в парк и разожгли походный примус «шмель». «Забабахали» картошку с тушенкой (вполне походная еда).

Устроились в открытой беседке. Ужинали при свете автомобильного ручного фонаря, взятого из багажника «Лайбы». Вкусно! На огонек явился Сережа X., московский драматург и поэт.

Оказалось, он страстный поклонник творчества В. П. и под «стопаря» рассказал нам, как оказался в психушке, начитавшись «Мальчика со шпагой».

Нет, дело вовсе не в том, что произведения Командора к этому подвигают. Просто Сережа, как человек эмоциональный, после прочтения «заболел» идеей всеобщего благоденствия и вскрыл стоящую на одной из центральных улиц Москвы машину-рефрижератор. Он успел безвозмездно раздать прохожим почти половину лежавших там батонов салями (по тогдашним временам — жуткого дефицита), когда был повязан милиционерами (некоторые из них, по словам нашего героя, только что получали от него колбасу). Вывод соответствующий — псих. Полгода находился на излечении.

Не знаем, как В. П., а остальным Сергей показался вполне здоровым и приятным парнем, даже после всего услышанного.

Пятница, 25 мая

8.00. Подъем. Завтрак в Доме творчества. Сережа X. к завтраку принес в подарок В. П. засушенного жука, положил рядом с тарелкой. В. П. благодарил за презент, но потом по рассеянности забыл жука на столе, о чем искренне сожалел впоследствии.

Прогулка по улице Серафимовича к Дому-музею Корнея Чуковского и по липовой аллее к Дому-музею Пастернака. Ничего себе домик был у гонимого властями поэта!

Бросилась в глаза непокрашенная калитка дачи Андрея Вознесенского и высоченный забор (должно быть, от таких вот придирчивых глаз). В. П. заметил, что, возможно, этой обшарпанностыо калитки знаменитый поэт подчеркивает свой демократизм.

10.25. Выехали на «копеечке» в Москву. На спидометре 2447 километров.

10.55. Движемся по МКАД в обратную сторону (точнее, в сторону Кузьминок, где расположен музей К. Г. Паустовского).

Утренней стихотворной дуэли А. К. и В. П. не получилось. В. П. роняет:

— В Москве не пишется…

На что А. К. с ходу выдает:

В Москве и муза улетает —

Ей не по нраву суета…

Ах, как вас сердцу не хватает,

Провинциальные места.

Вот и все, что сочинилось.

Запись рукой В. П.:

Ни о какой поэзии на Московской кольцевой дороге не может быть и речи. Это жуткое место. Ревущие потоки транспорта. Дым и туман, перемешанные с нависшими облаками, многоэтажные микрорайоны, мосты, цеха, трубы, башни заводских конденсаторов, рекламы, какие-то исполинские ветряные мельницы (видимо, тоже рекламные) — все это стремительно перемещается навстречу тысячам машин, которые то и дело ныряют под полупрозрачные трубы крытых переходов. Эти переходы напоминают кишки гигантских выпотрошенных чудовищ, протянутые над дорогой. Какая-то сумрачная фантастика нездешнего мира…

Да и сама столица произвела не лучшее впечатление. Впрочем, в центр мы даже не пытались выбраться. Так я, не бывавший в Москве с 1995 года, и не увидел всех нынешних новостроек и памятников Церетели…

11.30. Покрутившись по Москве в поисках съезда с Волгоградского проспекта влево, в результате повернули направо и после ряда перекрестков оказались в районе Кузьминского парка. Здесь А. К. передал штурманские обязанности В. П., который и вывел нас к музею Паустовского — деревянному, с мезонином, особняку в густой зелени парка. Сразу стихло гудение городского транспорта, будто мы оказались в глубине сельского Подмосковья. Солнце, птицы, цветы. То есть те самые «провинциальные места».

Раньше этот дом принадлежал садовнику князей Голицыных, усадьба которых находится поблизости. Надо сказать, неплохо жили садовники в восемнадцатом веке…

Никакого отношения садовник и его дом к Константину Георгиевичу не имели. И все же это место удивительно подходит для музея Паустовского. Деревянный особняк сразу заставляет вспомнить о другом — о доме гравера Пожалостина в Солотче, где Паустовский и его друзья жили много лет до и после войны. (Вспомните рассказы «Кот-ворюга», «Резиновая лодка», «Жильцы старого дома»…) Здесь, среди деревьев парка и в комнатах с поскрипывающими половицами, — словно воздух из рассказов и повестей замечательного мастера слова. Наверное, это потому, что люди в музее такие: душой и сердцем преданные творчеству и памяти любимого писателя. Недаром и журнал, который они издают в музее, называется «Мир Паустовского»…

Нас встретил директор Илья Ильич Комаров и его помощницы. Когда-то Илья Ильич был военным, полковником, имевшим отношение к космической технике, но главным в его жизни оказалось увлечение творчеством Паустовского. Сначала принял участие в создании музея писателя при московской школе. Потом — дальше, шире, масштабнее, и вот теперь мы в Московском литературном музее-центре К. Г. Паустовского, учреждении солидном и официальном.

Но официальный статус ничуть не мешает удивительно домашней, уютной атмосфере дома. Будто мы и вправду в гостях у Константина Георгиевича.

Чаепитие с бутербродами и тортом. Ну и коньячок, конечно. Заяц Митька с нами на равных правах. Он пользуется всеобщим вниманием. Тем более что здесь он уже не первый раз: несколько лет назад заглядывал сюда «на огонек» вместе с В. П.

Много разговоров о Паустовском и литературе вообще. Потом экскурсия специально для нас. В. П. старательно водит видеокамерой. «Ангел-хранитель» музея, Моника Константиновна Сазонова, шепотом зовет «оператора» в главную комнату — там прискакавшая из парка белка собирает со стола крошки от торта. Увы, заметить белку мы не успели и снять не смогли. Удрала. Наверно, застеснялась Митьки… Митька огорчился, он хотел этой встречи, поскольку и сам — сын природы. Пришлось утешить зайца привычным способом — дали пригубить…

Вроде бы и недолго пробыли в милом доме, а оказалось — три часа. Уходили, нагруженные подарками — новыми номерами пухлого журнала, томами «Повести о жизни» и «Словаря Паустовского», которые тоже издаются силами музея. На обшарпанном костюме Митьки — изящный редакционный значок «Мир Паустовского». Фалерист Митька счастлив. Мы тоже.

В. П. подарил музею привезенную из дома медную розу. В давние годы ее выковал наш известный мастер Александр Лысяков. Она долго хранилась у писателя Крапивина, и теперь он передал ее музею.

— Константин Георгиевич писал о железной розе, о золотой, но о медной, кажется, не упоминал. Пусть у вас будет и такая…

Выяснилось, что медные розы в музее уже есть, их принесли, получился небольшой металлический букет. По общему признанию, наша роза оказалась самой «впечатляющей».

14.30. Прощаемся с сотрудниками музея, фотографируемся на крыльце. И без того грустные минуты омрачило еще более появление столичных милиционеров. Они под предлогом, что мы въехали без специального разрешения в парковую зону, выцыганили у С. А. пять литров бензина.

14.50. Совершив двадцатиминутное путешествие по столице, оказываемся у здания, в котором располагается издательство «Центрполиграф». Здесь выходит в свет тридцатитомное собрание сочинений В. П. Между тем отношения у Командора с этим издательством складываются неважно: постоянные задержки гонорара, задержки выпуска томов, нелепые рисунки на обложках и т. д… Впрочем, приехали мы сюда не для разборок, а для того, чтобы получить очередной вышедший в свет том.

А дальше — почти булгаковская история: долгие поиски в сумрачном здании этого самого издательства, переходы по каким-то лестницам, закрытые на замок двери между этажами, нежелание главного редактора встретиться с «любимым автором» (юная сотрудница: «Ах как жаль, он только что уехал!»), сотрудники, не знающие друг друга, хотя и сидят в соседних кабинетах… А книгу нам так и не дали, только показали, не выпуская из рук («Это сигнальный экземпляр, тиража еще нет…») Такой вот «полиграф»!

И это — последнее воспоминание о столице. Хорошо, что оно гораздо слабее воспоминаний о мире Паустовского, о его замечательных людях…

15.20. Выехали в сторону города Дубны, где живет старшая сестра В. П. — Людмила Петровна. На спидометре 2518 километров.

15.38. С Московской кольцевой вырулили на Дмитровское шоссе. Здесь тоже поток машин — едут на дачи измотанные мегаполисом москвичи и москвички. По сообщению С. А., мы проехали уже 2400 километров от дома А. К.

16.45. Продолжаем движение в заданном направлении. Пассажиры начинают задремывать — сказывается усталость от недосыпа, перебора и встречи с Москвой. У С. А. — только от первого и третьего… Чтобы не заснуть окончательно и не спровоцировать С. А. на подобный поступок, В. П. сочиняет:

На голодное пузо

Какая там муза.

Жизнь — уныла, тоща…

Хорошо бы борща!

А чтоб стала жизнь вовсе легка,

Хорошо бы вкусить шашлыка…

При упоминании о дорогостоящем шашлыке (навязчивой идее В. П.) начфин и штурман А. К. делает непонимающее лицо и начинает каламбурить по поводу увиденного на обочине знака «Осторожно! Дорогу переходят дикие животные!» (в желтом треугольнике изображен то ли лось, то ли олень…). Мол, это обозначение тропы для обманутых мужей, то бишь рогоносцев. Придумывает, как обратиться к жителям города, куда мы катим: «Здравствуйте, уважаемые дубняки и дубинки!»

17.30. Под коллективный экспромт: «Все дубы и все шумят… Город Дубна нам не рад!» въехали в наукоград и центр ядерных исследований Дубну. Первое впечатление ухоженности и остатков от социалистической системы — у домов без присмотра припаркованы десятки велосипедов (видимо, не воруют)…

Ищем необходимый нам номер дома. С благодарностью думаем о французах: это они придумали впервые нумеровать дома, еще в 1520 году (было пронумеровано семьдесят домов в районе моста Нотр-Дам). Конечно, отдаем должное и Петру Алексеевичу, введшему нумерацию зданий в России. Как бы мы искали родственников в чужих городах?

17.45. Нашли! Вопреки нашему экспромту нас радостно встретили Людмила Петровна и ее супруг — Николай Иванович. Они наши «уральские сибиряки» (а как скажешь иначе, когда в УрФО вошла и Тюменская, родная для Крапивиных, область?).

Кормят до отвала, рассказывают про американских детей и внуков (племянница В. П., ее муж, их дети и внуки живут в США), показывают фотографии.

Разговоры об Америке побудили А. К. вспомнить есенинское высказывание об этой стране, сегодня диктующей миру свои правила игры: «После заграницы я смотрел на страну свою и события по-другому. Наше едва остывшее кочевье мне не нравится. Мне нравится цивилизация. Но я очень не люблю Америки. Америка — это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держат курс на Америку, то я готов тогда предпочесть наше серое небо и наш пейзаж: изба немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит огромная жердь, вдалеке машет хвостом на ветру тощая лошаденка. Это не то что небоскребы, которые дали пока что только Рокфеллера и Маккормика, но зато это то самое, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и др.».

В. П. сказал, что племянница Ирина и ее муж Миша (известный физик-теоретик) вполне согласны с классиками и не раз думали о возвращении. Но «молодая поросль» уже слишком прочно вросла корнями в почву другого континента (хотя и любит русский язык, литературу и очень чтит все родственные связи). Что поделаешь, так сложилась жизнь…

20.00. Николай Иванович повел С. А. и А. К. на Волгу. Река здесь не широка, но очень красива. Есть небольшая набережная, по которой гуляют местные парочки. То там, то здесь слышна иностранная речь. А ведь раньше город был закрытым. Гуляли мы довольно долго. Оно и понятно. Надо же дать возможность брату и сестре побыть вдвоем…

В. П.:

И спасибо, что дали. По правде говоря, Людмиле и мне было о чем поговорить и что вспомнить…

Моя сестра Людмила Петровна старше меня почти на четырнадцать лет. И ее отношение ко мне всегда было скорее материнским, чем сестринским. Тем более что в пору моего детства (а оно пришлось на войну и первые послевоенные годы) ей пришлось немало повозиться со мной. Миля (так звали ее в семье) отдавала мне пайки, полученные на оборонном заводе, учила меня читать, бинтовала мне распухшие от ревматизма пальцы, на которых лопалась кожа. Слегка назидательно (на то и старшая сестра) учила меня хорошим манерам и основам нравственности. В годы семейного неустройства — развод родителей, отчим и все такое — я часто обитал не дома, а под кровом Людмилы и Николая. И до сих пор вспоминаю ту пору как добрую и немного романтическую эпоху: время тесных комнатушек, сипящего патефона, керосинки с булькающей кашей, веселых разговоров, чтения вслух и рассказов Мили и Коли об удивительном городе — Одессе сороковых годов, где сестра и ее будущий муж учились в институте, познакомились и поженились…

А потом, уже в Екатеринбурге, судьба вновь привела меня в дом сестры. Они с мужем переехали из Ханты-Мансийска в Свердловск, я заканчивал университет, надо было где-то искать жилье. Ну а где, как не у родных! Николай работал в Институте охотничьего хозяйства (или что-то вроде этого) на самом краю города, в поселке Уктус. Там же для сотрудников института построили двухэтажный деревянный дом. И я сделался одним из его жильцов.

Хочется рассказать о той поре немного подробнее.

УКТУССКИЙ МЕМУАР

Тогда на горном склоне еще не было гостиничного комплекса «Уктус». Сосновый лес с узкой березовой опушкой стоял в десяти шагах от окон. Можно было выпрыгнуть в окошко и почти тут же заняться сбором грибов. По ночам сосны шумели ровно и вполне по-таежному. Это, кстати, подвигло меня сочинить стихи «Тень Каравеллы» («…то ли мачты гудят, то ли сосны шумят на ветру»), которые стали началом очень многого в моей жизни — отряд «Каравелла» и все такое прочее. И повесть с тем же названием, что стихи. И ребячья парусная флотилия… Но о флотилии я писал не раз. А сейчас — о той жизни на Уктусе, у сестры.

Наша квартира была на первом этаже. А над нами жил с женой и малышом-сыном писатель Гриша Бабаков. У него на счету было несколько славных книжек, в том числе повесть «Тигр наступает» — о ребятах, занятых охраной природы. Мне эта повесть нравилась. И Гриша нравился. Был он молод, энергичен, водил знакомство со многими литераторами, состоял в авторах «Уральского следопыта»… Жаль, сердце у него было очень больное, и через несколько лет Гриши не стало…

Но в ту пору, в начале шестидесятых, никто еще не думал о грустном. В квартире Бабакова часто собиралась веселая литературная компания. Приходили похожий на кубинского «барбудо» Евгений Ананьев, блистающий майорскими погонами и гусарской выправкой Венедикт Станцев, поглядывавший на всех со снисходительной мудростью Олег Коряков, молчаливый, с грустно-хитроватым взглядом Владимир Шустов. Заглядывал Вадим Кузьмич Очеретин, который в ту пору публиковал в «Следопыте» под псевдонимом умопомрачительную приключенческую повесть о снежных людях «Брат гули-бьябона». Повесть пользовалась весьма живым интересом у читателей, но официальной критикой была встречена «неоднозначно». Истинное авторство «Брата гули-бьябона» для всех для нас было секретом Полишинеля, и мы обсуждали эту вещь с молодой горячностью.

У меня в ту пору уже готовилась к печати первая книжка, в газетах и журналах печатались рассказы, и в «бабаковскую» писательскую компанию я был принят за своего.

Но литературные посиделки на втором этаже в конце концов кончались, я спускался «с небес на землю», к себе на первый этаж, а там ждала меня другая жизнь. Как бы вторая сфера моего бытия. Ждали одноклассники и приятели моей племянницы Иринки.

Это уже потом Ирина Чеснокова стала журналистом, собкором «Пионерской правды», заместителем редактора «Учительской газеты» и так далее. А тогда она была пятиклассницей, увлеченной книжками про моря и паруса. Да и я от ее увлечений недалеко ушел, разница в возрасте-то всего десять лет. Иринка и ее друзья живо почуяли во мне «своего человека». Стали сбиваться вокруг меня в компанию. Эта компания и стала ядром будущего отряда «Каравелла».

Но тогда, в шестьдесят первом, этой обтрепанной, уктус-ской вольнице было далеко до отряда. Горластые местные «маугли» пока еще ничем не напоминали будущих штурманов и барабанщиков «Каравеллы» с внешностью и манерами юных гардемаринов. Почти каждый день человек по десять являлись ко мне в комнату, и стоял там, как говорится, дым коромыслом. И бедная моя сестрица все это терпела, лишь изредка и нерешительно вопрошая: «Когда же это кончится?» Кончилось не скоро, и я благодарен сестре за то, что она мужественно вынесла этот шумный «период становления»…

Но теперь все это уже было в прошлом. «Каравелла» готовилась отметить сорокалетие, а мы со смехом и грустью вдвоем вспоминали былое…

Далее — снова запись А. К.

По возвращении Людмила Петровна рассказывала, каким был В. П. в детстве. Особенное впечатление произвели ее слова о том, что у будущего классика от голодухи постоянно опухали пальцы.

22.15. Введя определенную дозу наркотического снадобья Митьке (и заодно себе) и вырывая друг у друга иглу и ножницы, А. К. и С. А. пришили зайцу новый нос — пуговицу, подаренную Людмилой Петровной. Заодно отремонтировали бедняге полуоторванную переднюю лапу. Причем А. К. за свои деяния наградил себя званием хирурга-пластика, а для С. А. придумал титул ветеринара высшей степени.

Митька стойко (тем более под наркозом) выдержал все операционные мероприятия. Теперь можно подумать и о свадьбе с куклой Настей.

Вечер был хорош. Единственно, что слегка омрачила его — это печаль Людмилы Петровны, узнавшей, что уже завтра утром братец с компанией отбывает на «копейке» дальше на запад. Справившись с печалью, мужественная сестра Командора принялась жарить для экипажа «дорожные» пирожки.

23.35. Укладываемся спать в комнате, отведенной гостеприимными хозяевами. С. А. и А. К. на полу, В. П. — после долгих пререканий — на диване.

На столе — королевская сирень, которую нарвала в своем саду Людмила Петровна. Эта сирень — одно из ярких воспоминаний прошедшего дня. Каждый отдельный лепесток — с ноготь величиной. Но сама сирень почему-то не пахнет. Может быть, у нее, как у липы (это наблюдение Паустовского), запах ощущается лишь на расстоянии? Константин Георгиевич говорил еще, что сохранять свой «запах» на расстоянии — это особенность настоящей литературы. От себя добавим, и приключений тоже. Нет сомнений, что спустя какое-то время мы оценим по достоинству каждый миг из числа тех, что мы пережили вместе.

СУББОТА, 26 мая

6.10. Подъем. Завтрак. Грусть прощания. Отъезд.

6.17. Утро начинается с поэтического выплеска В. П.:

Дудите в трубы,

Бейте в бубны —

Мы покидаем город Дубну.

Хотя, конечно же, она —

Совсем не Дубна, а Дубна.

Видимо, это для того, чтобы скрыть печаль от расставания с Людмилой и Николаем. Когда еще снова дорога приведет его в этот город на Волге…

Хором констатируем, что сегодня — пятый день нашего автопробега. В. П. говорит, что до Великой Отечественной в стране вместо обычной недели была пятидневка. Пятый день — выходной! У Паустовского есть даже рассказ «Пятый день» (иначе — «Московское лето»).

6.45. Заправляемся тридцатью литрами бензина. Стоимость заправки 230 рублей. На спидометре 2691 километр. Решаем ехать в сторону Смоленска по Второму обводному московскому кольцу: Клин, Руза, Можайск.

7.55. Въехали в старинный русский город Клин (год основания — 1317-й). По заявлению В. П., здесь прекрасный музей Петра Ильича Чайковского. Ну и что? У нас в Алапаевске тоже есть!

8.11. Проезжаем деревню Малеевку, по которой протекает речка Чёрная! (Которая уже по счету!) Учитывая, что где-то здесь расположен второй оставшийся у российских писателей после распада СССР Дом творчества, название у речки самое что ни на есть подходящее…

9.10. Впервые заблудились. У развязки на Рузу указатели показывают неправильное направление. Потеряли полчаса, пока выехали на верную дорогу, где опять же никаких указателей нет. На это событие рифмами отозвался В. П.:

Запутались мы в подмосковных лесах —

Дорога ведет в никуда.

Навстречу мужик в полосатых трусах

И нам говорит: «Не беда!

Езжайте назад и направо под мост,

А дальше — на Рузу вперед!»

И нету причины, чтоб вешать нам нос, —

Нас выручит русский народ!

9.42. Добрались до города Рузы. Узкие улочки. Ничего достопримечательного мы не увидели, но из истории знаем, что под Рузой осенью сорок первого шли ожесточенные бои с фашистами.

10.10. На горизонте Можайск. На въезде надпись, гласящая, что город основан в 1231 году, то есть еще до Батыева нашествия. Видим купола множества церквей. Переезжаем через реку Москву. На спидометре 2900 километров. Погода прохладная, но солнечная, самая подходящая для путешествия. И места кругом замечательные, самые «среднерусские». Ехать бы так и ехать…

10.18. Вышли на автостраду Москва — Смоленск — Минск.

10.45. Повинуясь общему порыву, сворачиваем к Бородино.

Едем лесной дорогой. Пересекаем железнодорожную линию. В. П. высказывает догадку, что, видимо, по этим рельсам злокозненный император Франции подтягивал к месту сражения эшелоны со своими гренадерами, кирасирами и уланами. Митька, не сразу учуявший юмор, возмущенно дрыгает отреставрированной лапой. Затем, чтобы оправдаться, заявляет, что «юмор дубовый».

Осматриваем Бородинское поле и памятники двух Отечественных войн… Словно для того, чтобы усилить впечатление, погода меняется, нависают сизые и как-то по-скуль-птурному рельефные тучи. Обкладывают горизонты. Золотая глава и крест колонны памятника сияют на фоне туч удивительно ярко, словно сами излучают свет…

С. А. и А. К. с чувством профессионалов разглядывают окопы времен Великой Отечественной и рассуждают об их профилях: «Это была оборона взвода…»

В. П. на видеопленку запечатлевает бюсты Кутузова, Багратиона и Барклая де Толли, позеленевшие орудия воинства Буонапарте. По музейной территории бродят непонятные люди в форме разных солдат 1812 года. Видимо, члены военно-исторических клубов.

А. К. покупает и дарит Митьке памятный значок. Фалерист Митька доволен и больше ни на кого не ворчит.

Бородинское поле оказывается не таким широким и огромным, как представлялось в детстве, когда мы все учили: «И вот нашли большое поле — есть разгуляться где на воле…» Но это, несомненно, поле нашей славы, и после всего безрадостного, что увидели мы на просторах России по пути сюда, на сердце делается легче: не может не выстоять среди всех бед народ, у которого такая история…

11.30. Мы снова на автостраде. Во весь дух мчим на запад, благо дорога пока позволяет.

11.45. Пересекли границу Смоленской области. В этот самый момент пошел дождь.

11.58. Проезжаем город Гагарин — родину первого космонавта. Сколько же неясного еще с его гибелью… Вообще-то нерасследованность политических убийств и загадочных смертей просматривается чуть ли не с античной истории. Так что чему тут удивляться?

12.00. «Лайба» проголодалась. Заправляем 35 литров за 270 рублей. На спидометре 3008 километров.

12.47. На горизонте показался город Вязьма, через который протекает одноименная река. В. П. мирно дремлет (в позе отдыхающего фавна), обняв Митьку, а тот, в свою очередь, обнимает Настю. За окнами авто — народ в поле, занимается сельхозработами (сажает картошку, как нам показалось на такой скорости).

Вязьма неудержимо проносится за окнами машины. Увы, сколько городов мы увидели и еще увидим лишь мельком в нашей стремительной поездке…

В. П. (который, оказывается, не спал, а размышлял):

— Во всех городах все равно не побываешь. И поездка эта хороша не столько пунктами остановок, сколько сама по себе. Главное в ней — Дорога. У Дороги — своя романтика, свое очарование и магия… Вы ведь уже заметили: стоит некоторое время походить пешком по каким-нибудь улицам — и снова тянет в машину. Чтобы опять скорость, мелькание лесов, деревень, лугов, встречные облака, смена дождей и солнца…

Посмотрите сами: когда машина взлетает на взгорок, какой простор на сотни километров открывается вокруг — все эти перелески, излучины, села с колокольнями под небывало громадными грудами туч… Самое главное ощущение Дороги — то, что земля по-прежнему громадна, несмотря на нынешние космические времена и скорости. Просто мы отвыкли от этой громадности, а теперь открываем ее вновь… «Правда, Митька?» — «Ага… Только подвинься, а то прижал мне лапу».

13.40. Город Сафоново все той же Смоленской области. В экипаже без перемен. На дороге активные ремонтные работы. С. А. то и дело приходится тормозить. Но сам факт ремонта радует: жизнь продолжается, несмотря на так называемые реформы…

14.10. Переезжаем реку Воль в сорока пяти километрах от Смоленска (ежели не врет Атлас автомобильных дорог). Этимология ее названия не может не толкать на исторические экскурсы и догадки. Может быть, когда-то стоило пересечь сию речку и человек был вольным? А теперь… «На свете счастья нет, но есть покой и воля…»

(Митька: «А они — есть?»

А. К.: «Спроси у Пушкина…»)

14.28. Река Хмость. Никаких этимологий. Наверное, потому, что надоело молоть языком.

14.56. Мы у Смоленска. Не можем отказать себе в удовольствии свернуть с тракта, чтобы побывать хоть на некоторых улицах славного города.

Едем через невзрачные окраины к историческому центру. Первое, что бросается в глаза, — необычный железнодорожный вокзал: он со всех сторон окружен железнодорожными путями (такое раньше видели мы только в Перми) и попасть к нему можно лишь по двум мостам.

15.25. Пересекли Днепр в самом центре города. Ничего от гоголевского гиганта («редкая птица долетит до середины Днепра…»), но вода чистая и рыбаков много. Разглядываем смоленский Кремль — оплот западных границ земли Русской — и епископскую резиденцию с высоченным храмом. Все это на правом, крутом берегу реки. Зрелище, одним словом! Сердце радуется…

15.35. Неподалеку от стен Кремля притулилась заправочная станция. Хлипкая суперсовременная постройка на фоне могучей оборонительной башни. Нарочитое сочетание старины и нынешнего века или плод безвкусицы городских чиновников, отвечающих за архитектуру? Впрочем, бензин — кстати. Чтобы потом не останавливаться, заправляем 20 литров (150 руб.) — на спидометре 3226 километров.

Во время заправки В. П. доблестно снимает и Кремль, и бродячих собачек, и развалины-хибарки на сохранившейся в самом центре Смоленска деревенской улице, и милые нашему сердцу одуванчики (такие же, как дома).

С. А. и А. К. разглагольствуют: сколько же сюжетов нашел Командор для своих будущих книг, озирая окрестности.

В. П.:

— Я их ищу в городах, близких моему сердцу, а не в тех, куда заскочил на короткое время, пусть и весьма знаменитых. И вообще рождение сюжета есть таинство, а не тема для безответственного трепа…

Заяц Митька:

— Вот именно! И вообще мы договорились: ни слова о политике.

А. К.:

— А при чем здесь политика?

Митька:

— Вот и я о том же…

Хитрит что-то заяц. Поди разберись в его логике…

16.25. Выехали из Смоленска, так и не найдя здесь памятника Твардовскому (В. П. утверждает, что таковой все же имеется). А жаль — хороший поэт.

(В. П.: «Мне не жаль. Может, он и хороший поэт, но я Александра Трифоновича не люблю за его безобразный поступок по отношению к Паустовскому. Кто не знает, в чем дело, пусть почитает их обмен письмами в пятьдесят восьмом году о повести «Время больших ожиданий». Твардовский тогда не взял эту повесть Паустовского в свой «Новый мир» и повел себя как самый ультрапартийный цензор…

Конечно, и журнал у Твардовского был по тем временам прогрессивный, и сам редактор был прогрессивен, но и политик он был тоже. И, видимо, решил «не играть с огнем» в той литературной обстановке, накаленной скандалом из-за Пастернака и его «Доктора Живаго». Потому что в повести Паустовского было много о Бабеле, о морской романтике и не очень много о героизме одесских подпольщиков в годы Гражданской войны…»)

Движемся по Витебскому тракту в направлении государственной границы с братской Беларусью. Дорога пустынна и относительно хороша. Погода — тоже. Зябко, но солнышко светит.

16.30. Проезжаем мемориал «Катынь». Здесь НКВД расстреляло тысячи пленных польских офицеров. Останавливаться не стали. Не из неуважения к памяти поляков. Просто у нас своя память о времени массовых репрессий (у кого в этой стране ее нет?), и свой родовой страх в генах живет. Нет сил пополнять его новой порцией…

17.10. На горизонте город Рудня. Сразу после войны здесь обосновался дядя А. К. — Петр Иванович. Он перевез сюда из Тобольской ссылки и его маму — Христину Ивановну. Она прожила в Рудне несколько лет, пока снова не вернулась на Урал (здешний климат не подошел, сырой очень).

А еще здесь родился, жил и похоронен Герой Советского Союза Василий Егоров. Тот самый, который флаг над Рейхстагом водружал. О нем впервые рассказал всему свету наш уралец и старший товарищ Юрий Абрамович Левин, бывший фронтовым журналистом.

С напарником Егорова — Мелитоном Кантарией Левин переписывался до самой его смерти. Сердце Героя не выдержало, когда во время грузино-абхазской войны бомбили его родной Сухуми. К слову, Егоров умер гораздо раньше. Его загубила та самая страсть, без которой трудно представить русского мужика — водка. Сначала, будучи нетрезвым за рулем, разбил подаренную ему от обкома партии «Волгу», потом, в таком же состоянии, сам попал под машину (это рассказывал А. К. его родственник. А поскольку рассказчик тоже фронтовик, его в «очернительстве» упрекнуть трудно. Наверное, все так и было).

17.15. Получили последний российский привет от ГАИ. Нас в полусотне метров от границы оштрафовали на 40 рублей за превышение скорости руднянские постовые. С. А. шел 70 километров в час при знаке 60…

Наверное, стражам дорожного порядка самим стало неловко, когда увидели С. А. и А. К. в камуфляже (все-таки Чечня как-то сдружила разные силовые ведомства). Поэтому после изъятия денег они одарили нас ценной информацией: на границе с Беларусью необходимо заплатить страховку за машину — 125 рублей, иначе на территории соседей любой постовой оштрафует иноземную машину на 200 баксов.

Заедаем штраф и сведения от гаишников вкуснейшими пирожками (яйцо с луком), которые в Дубне пожарила нам в дорогу Людмила Петровна, и движемся вперед.

17.30. Пересекаем границу с Беларусью. Платим страховку за машину (придумали же формулировку для вымогательства!). Теперь мы — не друзья, а «сябры».

17.58. Первые белорусские села с названиями на братском языке. Например, «Вялпсае сяло», а в нем всего пять хат… Или другая картинка белорусской обыденности: мужик на лошаденке пашет поле. Вроде несовременная техника, однако поля все вспаханы!

18.15. Въехали в город Витебск (Вщебск). На заправках цена бензина в белорусских рублях — 598 рублей за литр. Немудрено, что на дорогах так редко попадаются машины с белорусскими номерами (в пересчете на наши деньги бензин здесь в два раза дороже).

В. П. рассказывает, что Марк Шагал родом из Витебска.

А. К. пытается что-то рифмовать, но лучше мы здесь приведем стихи блистательного Алексея Решетова:

Говорят, с кленовым посохом

Сам художник Марк Шагал

По воде ходил, как посуху,

И по воздуху шагал.

A. К.:

— И, говорят, ушагал не куда-нибудь, а в США…

B.П., не разделяя легкомысленного отношения коллеги к памяти великого художника, утверждает, что дух Шагала наверняка витает где-то над улицами Витебска. Но где?..

Улицы широки, и застройка кварталов просторная (там, где мы проезжали). Штурман с удовлетворением отмечает, что в городе хорошая разметка мостовых и указатели всех направлений в наличии. Мы без особого труда пересекли по мосту реку Лучосу, проехали мимо телевышки (необычной конструкции, с тросами-растяжками поперечных балок (если посмотреть на нее сверху, получится проекция креста) и выехали из города в сторону Полоцка.

19.00. Проезжаем колхоз (калгас) имени Суворова. Балагурим: чем это Александр Васильевич провинился, что батька Лукашенко его в колхозники записал? И еще один повод для улыбки: стела «Слава КПСС», а на ее постаменте — чьи-то два стоптанных кирзовых сапога.

Спорим, какие меры длины используют сябры: А. К. утверждает, что белорусские мили, а В. П. говорит, что вэр-сты… Только С. А. молчит и продолжает наматывать эти расстояния на колеса нашей «Лайбы». Оно и понятно. Если бы капитан «Лайбы» на равных участвовал в постоянном трепе остальных членов экипажа, все давно бы оказались в кювете.

19.55. Вот и Полоцк (Полацк), названный так по имени княгини и просветительницы Ефросиньи Полоцкой. {В. П.: «Наверное, все-таки наоборот…») При въезде в город долго торчим на железнодорожном переезде (первый закрытый шлагбаум на нашем пути; а прошли мы уже 3200 километров).

A.К. говорит, что опущенный шлагбаум — нехорошая примета: нас никто не ждет.

B.П. замечает по поводу медленно тянущегося мимо нас состава: «У него первый вагон уже в Витебске, а хвост все еще в Полоцке…»

Наконец шлагбаум открыли, и мы движемся по городу.

Переезжаем реку Палату («в реке Палата вода по блату»). Долго плутаем по улицам, перерытым для ремонта канализации. Потом А. К. идет пешком и находит дом, где проживает тесть С. А. Он (то есть тесть) провожает нас к своему сыну Александру (шурину С. А.), которого не оказывается дома. Далее нас сопровождает сноха С. А. — Наталья.

При посадке Натальи в «копейку» мы тут же прокалываем колесо. (Женщина на корабле… Верь или не верь этой примете и предчувствиям А. К., но первый прокол за дорогу говорит сам за себя.)

Ремонтируемся. Едем в поселок Междуречье, где живут друзья Натальи и Александра — семья Машкиных (Василий и Елена).

Большущий дом из шести комнат, камин, баня, гараж, спортзал (!) и т. д. Здесь ночуем, предварительно посетив баню и отужинав с хозяевами. В. П. дарит детям хозяев свои книжки. А. К. высказывается по поводу «оживших» персонажей Командора… В. П. игнорирует. Митька замечает что-то о неуместности такого юмора. А. К. делает вид, что раскаивается. Тем более что хозяева зовут за стол.

В. П. после нескольких рюмок рассказывает (уже не первый раз за дорогу) историю зайца Митьки, с которым он подружился в 1978 году на съемках фильма «Та сторона, где ветер». (Кого интересуют подробности — читайте повесть «Заяц Митька» в двадцать седьмом томе Собрания сочинений все того же В. П.)

А. К. декламирует свои стихи. Слушатели аплодируют.

Камин уютно потрескивает. Хозяева благожелательны. Гости благодарно расслабляются. Засыпают с тайной завистью в душе: «Почему мы не бизнесмены, а всего-навсего литераторы и не владеем подобными усадьбами?» Но… каждому свое…

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 27 мая

8.00. Подъем, завтрак, прощание с гостеприимными Машкиными. Обмен адресами и телефонами (гора с горой не сходится, а человек с человеком… кто знает).

8.45. Снова приезжаем в Полоцк. На спидометре 3505 километров. В городе нам предстоит найти шиномонтажку (В. П.: «Шарашмонтажку, туда ее…») Потом надо побывать на кладбище, где похоронены родственники С. А.

С Полоцком связаны юные годы Сергея Алексеевича. Время в Полоцке — его время…

11.20. Небольшая экскурсия по городу, ее устроил на своей машине Александр — шурин С. А. Соборы, памятники. Старые деревянные улицы, похожие на те, что в наших уральских городках. Перед большой школой — памятник-бюст… кому бы вы думали? Комдиву Азину! Оказывается, известный на Урале герой Гражданской войны успел повоевать и здесь. Будто земляка встретили…

Поехали на кладбище, где покоится другой шурин Сергея и его теща. (Кладбища в Беларуси, может быть из-за особенностей местной почвы, находятся на каких-то насыпных возвышенностях.) Поминаем покойных, как полагается, кладем на могилы цветы. Такая уж жизнь человеческая, что светлая память перемешана с грустью…

Одна из родственниц С. А., пожилая учительница, вполголоса рассказывает В. П. о похороненном здесь муже. Он был мастер-краснодеревщик. Однажды на работающем станке разлетелся на куски шлифовальный круг, и крупный осколок угодил мастеру в голову. И вот теперь смотрит этот человек на живых с фаянсового медальона на обелиске.

— Он очень ваши книжки любил, — говорит учительница Командору. — У нас их целая полка….

Что тут ответишь? В. П. молча подставляет под горлышко бутылки рюмку…

13.05. Покидаем Полоцк. На выезде бортуем «запаску». Заплатили 2,5 тыс. белорусских рублей (по словам С. А., это в два раза дешевле, чем на Урале). Для того чтобы быть во всеоружии при столкновении с местными дорожными милиционерами, А. К. поменял 50 долларов на 69,5 тысячи белорусских рублей (такой у них курс).

13.10. Переехав Западную Двину, движемся в сторону Минска. Вдоль дороги живописные белорусские пейзажи: ярко-зеленые поля и темно-зеленые хвойные чащи. По обочинам небогатые, но чистенькие, ухоженные деревеньки, холмы и речушки. Пустынная трасса.

15.07. Въехали в Минскую область.

15.38. Остановились у мемориала «Хатынь». Это одна из 158 белорусских деревень, сожженных в годы немецкой оккупации (как оказалось, не немцами, а их подручными — батальоном белорусско-литовских полицаев). Сейчас здесь потрясающий по силе воздействия на душу памятник. Кровь стынет от звона хатынских колоколов. У всех тяжко на душе — и у С. А., побывавшего здесь впервые, и у В. П. и А. К., уже приезжавших сюда раньше…

16.20. Едва дотягиваем до заправки на остатках бензина. Заливаем в бак 30 литров, оставив при этом 17 тысяч белорусских рублей (раньше они назывались «зайчиками», так как на купюрах разного достоинства был изображен весь животный мир Белой Руси. Теперь зверушек заменили фасады разных учреждений, но суть осталась прежней: «зайчики» они и есть «зайчики»! Правда, Митька?). На спидометре 3735 километров.

16.45. Мы на Минской кольцевой дороге. В столице Беларуси два дорожных кольца, почти как в Москве. Конечно, кольца эти поменьше диаметром, но все равно вызывают уважение. Мы-то свой город никак «окольцевать» не можем…

Едем в Юго-Западный район к племяннику В. П. Сергею Сергеевичу Крапивину — сыну брата и соавтора книги «Алые перья стрел» и, в свою очередь, известному белорусскому журналисту и письменнику (писателю), впрочем, в писательский союз так и не вступившему.

17.30. Долго ищем, как подъехать к дому Крапивина-младшего. Решаем звонить по телефону-автомату (для чего пришлось купить телефонную карту аж за 10 тысяч рубликов). Вскоре появляется Сергей Сергеевич (в дальнейшем С.С.) и препровождает нас к своему дому.

19.00. С. А. и А. К., оставив В. П. с Митькой у минских родственников, отправляются в гости к Олегу Черемных — однокашнику по академии и литературному персонажу Александра Кердана (см. рассказ «Черный тюльпан»). Едут троллейбусом, метро, потом трамваем. По дороге удивляются минским переменам. В метро, например, где в прежние годы остановки объявлялись на двух языках: русском и белорусском, теперь такие объявления делаются только по-белорусски. И это при том, что в Беларуси оба языка являются государственными и, как нам вещают СМИ, идут интеграционные процессы — сближение двух славянских народов.

Новая форма у минской милиции (напоминает костюмы швейцаров в первостатейных московских ресторанах прошлой эпохи — желтые околыши фуражек и обшлага; или военных музыкантов позапрошлого века, из-за полосатых оплечников). Впрочем, отношение к русским по-прежнему самое доброжелательное (в народе, по крайней мере).

ПОНЕДЕЛЬНИК, 28 мая

11.35. Проспав до 9.30 утра, поздно завтракаем и выезжаем в центр города на «Лайбе». Есть несколько неотложных писательских и личных дел. На спидометре 3807 километров.

12.30. Заезжаем в Союз «письменников» Беларуси. А. К. передает Ольге Михайловне Ипатовой, исполняющей обязанности первого секретаря, письмо от Ассоциации писателей Урала с предложением о сотрудничестве. Акт добросовестно фиксируется нами на видеопленку (сохранилась для истории!).

Нас приглашают на Съезд писателей Беларуси, который открывается завтра, в качестве почетных гостей. Но В. П. и А. К. скромно отказываются. Они уже слышали ироничный рассказ С.С. о том, что на съезде ожидается дележ портфелей и склоки. Уральцы же нужны как козырные тузы в рукаве той или иной группировки.

Здание СП Белоруссии очень представительное, сталинской постройки. По словам С.С., и отношение к «письмен-никам» здесь примерно такое же, как в сталинскую эпоху. У кормушки, но под бдительным батькиным оком. Взбрыкнули только Василь Быков (как член ПЕН-клуба, не нуждающийся в подачках и спецпайке) да Владимир Некляев, бывший первый секретарь, находящийся сейчас в эмиграции. Вот его-то перевыборы и должны завтра произойти.

Мы сослались на занятость (впрочем, так оно и было на самом деле) и попросили огласить наше приветствие съезду, которое тут же и сочинили…

Прощаемся с Ипатовой и подошедшим в последний момент ее заместителем Наумом Гальпериным. Гальперин вдруг вспоминает, радостно обращается к В. П.:

— Владислав Петрович, а у меня есть ваша книжка с автографом! Вы ее подписали когда-то по моей просьбе и передали через Давида Яковлевича Лившица, моего знакомого…

Вот как порой пересекаются пути человеческие…

11.50. Движемся по центру мимо площади Победы (Перемоги), Академии наук, в сторону Московского кладбища. Главная магистраль Минска сегодня носит имя Франциска Скорины. За свою бытность она минимум десять раз меняла свое название, в зависимости от исторической обстановки. Вот только некоторые из них (аналогии же можно сделать самостоятельно): Захарьевская, Гауптштрассе, Мицкевича, Советская, Сталина, Ленина…

С нами С.С., успевающий рассказывать такие вот подробности о достопримечательностях столицы. Они в большей мере адресованы С. А., оказавшемуся здесь впервые, нежели двум другим пассажирам «Лайбы», уже неоднократно бывавшим в столице Белоруссии.

В. П., делая малопонятные намеки по своему или чьему-то иному поводу, сочиняет:

Мне женщины полунагие

Все чудятся средь улиц Минска,

И не могу я не напиться:

Меня съедает ностальгия.

13.30. Мы на Московском (самом элитном) кладбище Минска. Здесь похоронены и Машеров, и генералы, и ученые. В том числе и отец В. П. — Петр Федорович Крапивин — известный педагог, ученый-лингвист, отмеченный в Белорусской энциклопедии (как, впрочем, и его внук — литератор С.С.).

Могила Петра Федоровича находится в глубине кладбища, перед ней — огромный еврейский квартал. За ней — воины-интернационалисты.

В. П. вспоминает об отце, который в тридцатых годах служил под Вяткой и оттуда спешно переехал в Тюмень, спасаясь от НКВД.

До войны и после нее Петр Федорович преподавал в школах и в пединституте Тюмени, потом ушел на фронт, а затем остался в Белоруссии, недалеко от мест своего давнего детства. Такая вот жизнь…

— Он ведь родился в Пултуске, под Варшавой, — рассказывает В. П. — Отец его, адвокат Федор Амвросиевич Крапивин, умер, когда сынишке было чуть больше года. До Первой мировой войны маленький Петя с матерью жили в Вильно, потом, спасаясь от немцев, эвакуировались в Вятку. Там он и познакомился с моей будущей мамой… А его мать, моя бабушка Текла Войцеховна, была полька. Жила с сыном почти в нищете, но гордилась своей древней шляхетской кровью. И отец мой был, значит, наполовину поляк. Хорошо знал язык, любил Польшу. Умер он в шестьдесят четвертом году. Я еще успел его порадовать несколькими своими книжками, изданными на польском языке в Варшаве…

Поминаем отца и деда Крапивиных водкой «Два бусела» (фирменная минская с двумя аистами, изображенными на этикетке). В кустах прыгают белки. Солнце пробилось сквозь листву…

14.30. Мы в газете «Ранща» (что-то типа «Пионерской правды» Беларуси). Главный редактор Михась Хомец, выходец из фотокоров этой газеты, общаясь с нами, говорит только по-белорусски. По мнению С.С., это от пиетета перед классиком (В. П.). Здесь с литературными светилами принято размовлять только на родном языке. (Хотя, по мнению того же С.С., на настоящем белорусском сегодня в Минске не говорит никто. Все копируют Лукашенко, говорящего на местечковой мове.)

Мы, конечно, не знатоки этого языка. (Только А. К. ссылается на свое родство с Беларусью — его бабушка Ефросинья Павловна Возилова родом из-под Могилева, местечко Пропойск! В годы войны этот населенный пункт переименовали в Славгород, дабы в наименовании дивизии, отличившейся при взятии оного, не значилось «Пропойская».) Тем не менее говор Михася (он — славный и добрый хлопец!) нам пришелся настолько по душе, что мы хотим процитировать несколько строк из его книги «Далi чыстыя, далi светлыя», вышедшей в Минске и подаренной нам.

Михась Хомец:

«…Стаю ля карты Беларуш i гляджу на яе, як на прыгожую незнаёмку. Мала езджу… А як хочацца прайсщся па вясковай вулыцы, высоим палявым гастынцы, на iм павггацца з незнаёмым чалавекам, а потым спытаць: «Куды вядзе гэтая дарога?»

17.50. Все, о чем говорит Хомец, близко и понятно нам. Понятен лирический герой Михася, пытающийся проехать незнакомыми дорогами родной страны и познакомиться с новыми людьми.

Пока В. П. дает интервью корреспонденту «Ранщы», А. К. и С. А. общаются с Хомецем. Уже второй раз сходили в магазин. Скоро братанье… А. К. читает Михасю (на чистом русском языке) свое стихотворение «Ночь изменит наши лица…». Михасю особенно понравился образ:

Как форели, будут биться

Под рукой твои колени…

(Слегка захмелевший Митька: «Дело вкуса, конечно…»)

Любознательный редактор «Ранщы» жаждет узнать, кому эти стихи посвящены? А проведав, что героиня — минчанка, просит дать адрес. На это А. К. отвечает экспромтом:

«Любви своей храните адреса», —

Сказал поэт, а прав ли он, не знаю…

Я и домашний адрес забываю,

Уйдя из дома хоть на полчаса.

Пусть это — шутка, но замечу вам

Уже без шутки:

все, что с вами ищем,

Не прорастет на старом пепелище,

Хоть реки слез мы проливаем там…

18.30. К компании присоединились В. П., освободившийся от интервью, и Володя — заместитель Хомеца. Еще один поход в магазин, и расстаемся совсем братьями. Все уже без перевода понимают по-белорусски, а Михась вполне грамотно говорит на языке Пушкина и Достоевского. Выходим на крыльцо, обнимаемся. Сентиментального Хомеца даже слеза напоследок пробивает. Честно говоря, и нам жаль до слез расставаться…

22.00. Старательно уговариваем С.С. ехать с нами к западной границе Беларуси, в Брест. Он, в свою очередь, убеждает нас, что лучше ехать не в Брест (где, кроме крепости, мы ничего интересного не увидим), а в Гродно. Это тоже пограничный город, но дорога к нему выигрышней в плане истории и красот.

За чашей круговой мы как-то сразу соглашаемся, радуясь больше новому попутчику, чем новой дороге.

ВТОРНИК, 29 мая[2]

5.30. Подъем, умывание и завтрак, приготовленный заботливой супругой С.С. — Лилей, дочерью польско-белорусских крестьян, в гостях у которых мы должны оказаться к исходу этого дня (они живут на хуторе рядом с Гродно).

6.15. Выезд из Минска. На спидометре 3851 километр. Быстро, пользуясь тем, что с нами С.С., прекрасно ориентирующийся у себя дома (а дом у него — вся Беларусь), выскакиваем на трассу, ведущую к Бресту (с нее удобнее свернуть на Лиду и Гродно).

6.25. Проезжаем реку Птичь. Здесь зона отдыха минчан и мотель (модное в семидесятых годах место тусовки «золотой» молодежи Советской Беларуси). Теперь такой популярностью пользуется международный спорткомплекс Раубичи, где есть все: гостиница, ресторан и банно-развлекательный центр. О Раубичах С. С. писал в своей книге «Квартира дважды кавалера», вышедшей в Минске в 1996 году.

6.30. Движемся по Брестскому шоссе (образец скоростной дороги). Нам навстречу идут иностранные фуры. По мнению все того же С.С., они на восток везут сникерсы. А наша «Лайба» везет на запад нас. Какая контрабанда страшнее, трудно сказать…

6.45. Переезжаем бывшую советско-польскую границу (образца 1939 года). Здесь, как говорит всезнающий С.С., в те злополучные времена арестовывали советских дипломатов, возвращающихся домой из заграничных командировок. Немудрено, что некоторые предпочитали не возвращаться.

Как напоминание, что и мы (за исключением С.С.) за границей, с нас сдирают еще 87 (российских) рублей за проезд по скоростному шоссе (удовольствия бесплатными не бывают!). Белорусские автомобили за проезд здесь не платят. Вот тебе и братья-славяне…

7.25. Повернули в сторону местечка Мир и спустя несколько минут въехали в Гродненскую область, в которой в 1956 году родился сопровождающий нас Сергей Крапивин. Ура!

7.50. Въехали в местечко Мир. Замок Радзивиллов (а может быть, Сапегов) — бывших белорусско-литовских магнатов. Замок мы нашли в прекрасном состоянии, несмотря на ведущиеся реставрационные работы и ливень, застигший нас у средневековых стен. Если абстрагироваться от нашего путешествия, то можно представить, что мы где-то в центре Германии или Австрии. С.С. говорит, что копия этого замка есть как раз в австрийском городе Тироле.

Неподалеку от замка пруд с плотиной. Слобода. Костел. Побродив вокруг исторического памятника, рифмуем:

А. К.:

Древнее, как мир, местечко Мир,

Радзивиллов замок на пригорке.

Можно было б здесь устроить пир,

Да боюсь, получится он горьким…

В чем горечь этого несостоявшегося пира, коллективу неясно, но А. К. добавляет, адресуясь к В. П.:

Не первый раз он здесь явил

Души прямое благородство

И Митьку грудью заслонил,

Чтоб с непогодою бороться.

Дело в том, что В. П. заботливо укрывает зайца от дождя за пазухой брезентовой штормовки.

Дале «пииты» и Митька заканчивают поэтическое упражнение втроем:

Осада замка сорвана была…

Нам в спину дождь хлестнул из-за угла.

Вдобавок разбитная радзивиллка

Метнула в нас пластмассовую вилку.

На этом был окончен бранный спор —

Но вилка где-то в сердце до сих пор…

8.00. Едем в сторону Новогрудка — бывшей столицы литовского княжества (Минск в ту пору был жалкой деревушкой). Впереди дорога, длинная, как слуцкий пояс. Такой носили польские и литовские магнаты (он оборачивался вокруг торса, как минимум, три раза). Служил хозяину и кошельком, и местом для крепления оружия, и чем-то вроде «бронежилета», если сказать на современный лад. Вот и нас дорога и охраняет, и защищает от всего: дурных мыслей, ненужных встреч, лени…

С обеих сторон узкого шоссе — поля и пущи. С.С. рассказывает, что здесь находился эпицентр восстания Кастуся Калиновского, которое подавлял бывший декабрист генерал Муравьев. На упрек одного из современников, что он много повесил восставших, Муравьев ответил резко (может быть, самому было не по себе…): «Я — не из тех, кого вешают (очевидно, намекал на пятерых повешенных сотоварищей), а из тех, кто вешает сам!» Такая вот метаморфоза.

Кстати, генерал остался в памяти потомков еще и тем, что по его приказу на территории Западной Беларуси построены церкви-муравьевки (так их прозвал народ). С целью борьбы с католичеством и насаждения православия. По архитектуре эти церкви напоминают подмосковные храмы и никак не вяжутся с местными костелами, кое-где так и оставшимися стоять рядом.

8.30. Въезжаем в Новогрудок. Древняя столица Литвы стоит на холмах, густо обсаженных липами. Это водораздел: одни реки, берущие здесь начало, впадают в Балтийское море, другие текут на юг, в Черное. Но важнее, что это место как бы исторический «водораздел» двух религий: православия и католицизма. Здесь всегда наиболее острым было противостояние Запада и Востока. И до нового времени, и потом…

В годы Второй мировой войны именно здесь, в Ново-грудке и вокруг него, базировались все противодействующие силы: Армия Людова (просоветские поляки) и Армия Крайова (опора Лондонской польской эмиграции), армия генерала Андерса (созданная в Мурманске и воевавшая против Роммеля в Египте, а потом вернувшаяся в Европу) и советские партизаны. Кроме них, здесь были и литовско-белорусские полицаи, и, конечно, немцы, и, наконец, просто бандиты…

С.С. интересно пересказывает свой очерк о противостоянии советских партизан и Армии Крайовой. Рассказ любопытен еще и потому, что его главный герой Гурген Мартиросов — старый товарищ Петра Федоровича Крапивина (деда С.С. и отца В. П.) по преподавательской работе в Гродненском пединституте (и, как выяснится чуть позднее, дальний родственник Крапивиных)…

— … Да, немало крови пролилось в ту пору на здешних землях, — говорит Сергей Сергеевич в конце своего повествования. — И в Белоруссии, и в Польше. И порою жестокая военная судьба сталкивала между собой людей, одинаково любивших свою страну. Случилось так, что в состоянии жесткой конфронтации оказывались разные польские армии и партизаны. И все-таки надо отдать должное полякам: все они фашистов ненавидели крепко и сражались с захватчиками храбро…

Вспоминаем строчки польского поэта Константы Ильдефонс (в переводе Иосифа Бродского):

…Пока хоть лоскут на мачте,

под нами земля покуда,

останется польское знамя таким,

как прежде, повсюду.

Повсюду, на год, на век ли, повсюду: во льду ли, в пекле, в земле африканской, мурманской, гонимо долей цыганской, останется гордым и правым, в собственной смерти повинным рассветом бело-кровавым…

8.50. Мы в Новогрудке. Чистый ухоженный городок с булыжниковыми мостовыми. Родовое имение поэта Мицкевича (ныне музей). Съедобные (по мнению С.С. — большого гурмана) улитки на дорожке, ведущей к музею. Амбарный замок на воротах (оно и понятно: рано еще…).

Сергей Сергеевич упоминает имя: Марыля Верасшаки. Известно, что она — дама сердца Мицкевича. Но что с ней стало, С.С. не знает.

А. К. называет другое имя — Каролина Собаньская, урожденная графиня Ржевусская. Этой удивительной женщине посвящали свои стихи и Адам Мицкевич, и Александр Пушкин.

Влюбленный Мицкевич во время пребывания в Одессе: «О, если б ты лишь День в душе моей была…»

Пушкин позже в Петербурге: «Что в имени тебе моем?»

Александр Сергеевич вполне серьезно называл Каролину «демоном». Вот оно, поэтическое предчувствие!.. Ведь ни тот, ни другой поэт не знали, что эта Мата Хари своей эпохи «стучала» на каждого из них своему любовнику генералу Витту и через него Бенкендорфу, платным агентом которого была до конца своих дней. У Александра Сергеевича, если верить исследователям, Собаньская — последняя «холостяцкая» любовь перед женитьбой на Натали Гончаровой.

Что же относительно Мицкевича и Пушкина, то у них была в жизни всего одна встреча, и тогда они произвели друг на друга неизгладимое впечатление. Подумалось вдруг: женщина как дорога. Она соединяет и разъединяет людей через время, расстояния и превратности судьбы. Слава Богу, пани Собаньская, при всей своей демоничности, не смогла привести к барьеру этих двоих…

9.10. На другом конце Новогрудка — развалины рыцарского замка двенадцатого века. Впечатляет. Обзор с холма — верст на пятьдесят: видны поля и пущи. Глубокий ров. Надпись, предупреждающая, что лазить здесь нельзя, а то задавит. Но разве что-то остановит любознательных ребят…

Ищем среди каменьев исторические экспонаты. Находим чьи-то кости и черепок. Довольны, будто бы это и впрямь ценность, а не остатки бродячей собаки и походной тарелки неизвестного нам археолога…

9.30. Выезжаем из Новогрудка. На окраинной улице типичная (по словам С.С.) для местечка картина: лавка керосинщика, как правило, еврея («яврея» — на местном говоре), аптека (хозяин тоже «яврей»), костел, корчма, волостная управа… Одним словом, «улица, фонарь, аптека…»

9.45. Едем в сторону города Лида. С.С. разглагольствует, что лидское пиво — лучшее в мире, что Лида в этом качестве — Мюнхен Беларуси. И нам нельзя проехать мимо, не вкусив этого божественного напитка.

— Чем больше удовольствий мы пропустим здесь, тем больше их нас ждет впереди! — Термин «пропустим» в данном случае следует понимать как «глотнем».

B.П. и А. К., как самые сговорчивые, тут же откликаются строфой:

Хорошая девочка Лида

На улицах Лиды живет.

Она не читает Майн Рида,

Но пиво стаканами пьет!

C.С. отозвался на экспромт:

Вас рифмами слабит отчаянно,

Как будто с касторки несет…

Обиды на нашего гида мы не затаили, поскольку рекламируемое им лидское пиво и в самом деле оказалось вкусным и в меру холодным.

10.06. После пива легче дышится и говорится обо всем.

В. П. рассказывает, что вчера у С.С. в Интернете на своем сайте прочитал письмо от некой Ольги М., которая упрекает его за «чернуху» в последних книгах, начиная с «Лоцмана»…

(Это у Крапивина-то «чернуха»? Почитала бы она, скажем, Н. Коляду…) А одна старушка задает Командору (по Интернету же!) такие богословские вопросы, на которые ни один епископ или профессор теологии, скорее всего, не ответит.

Теперь В. П. в задумчивости. Он привык добросовестно отвечать читателям, но что написать им сейчас, не знает. Особенно по поводу «чернухи». Совместно уговариваем его отложить решение вопроса до возвращения домой. В. П. соглашается отложить при условии, что ему дадут глотнуть коньяку.

— Это после пива-то! — возмущается Митька.

— А ты не пей, если не хочешь!

Но Митька хочет. Тем более что лидским пивом он пренебрег.

Заводим разговор о литературе. С.С. наизусть декламирует отрывок модного сейчас в Беларуси прозаика N. (сам батька на одном из последних пленумов его похвалил, мол, вот так надо всем писать!):

«Богатый будет нынче житный укос, много мужики самогонки наварят…»

10.10. Едем по местам, где в годы войны был штаб Армии Крайовой. Кстати, С.С. рекомендовал А. К. и С. А. на время поездки в Западную Белоруссию снять армейский камуфляж, в котором они путешествуют. Советскую (российскую) армию здесь до сих пор не любят. Еще бы! В местных лесах, по словам С.С., до 1956 года водились националисты, которые при поддержке ЦРУ вели борьбу с Советами…

С.С. развлекает публику своими рассказами. Один из них, связанный с «военной» ситуацией и литературой одновременно, приводим без сокращений.

«…В застойную эпоху сидели мы с приятелями в университетском общежитии. За рюмкой чая вместе с соседями по блоку — студентами из старинного датского города Орхуса. Их в советский вуз прислали на стажировку по части славянских языков. Парни оказались вполне свойскими, и сокурсник мой Сева (староста курса и человек, как-то связанный с органами) в порыве душевной теплоты и откровенности завел такую речь:

— Хлопцы! И сами вы замечательные, и королевство ваше датское тоже замечательное! Но одного не могу понять: зачем Дания состоит в агрессивном блоке НАТО? Да неужели у вас всерьез кто-то думает, будто СССР способен обидеть маленькую страну?

— Не думаем, а знаем точно, что в Советском Союзе давно вынашивались планы агрессии против нас, — вынув трубку изо рта, невозмутимо ответил Бент, один из датчан.

Сева, хотя и считался на факультете неким политфрондером, теперь аж зашелся от праведного негодования. Начал страстно излагать суть последних советских мирных инициатив.

Но датчанин также убежденно ему в ответ:

— Планы агрессии вынашивались. Причем эта идея отражена в советской литературной классике.

— Где, в каком произведении?! — завопил Сева.

Бент взял с полки томик Ильфа и Петрова, раскрыл то место, где описывается, как Остап, накануне изъявший-таки у Корейко миллион, едет по пустыне на верблюде и рассуждает вслух.

Рассуждает он вот о чем.

«Ну, стал я миллионером. И чем бы мне теперь заняться?.. А не объявить ли себя вождем местных племен, купить у англичан оружия и пойти на кого-нибудь войной? На кого? А хотя бы на Данию. Повод? А зачем они убили Гамлета — принца и наследника своего законного? И вообще покойный Паниковский замечательно бы смотрелся с жирным датским гусем…»

— Убедились? — печально произнес Бент, закрывая произведение советских классиков.

Крыть Севе было нечем…»

10.15. Проезжаем местечко Уселюб. Ехидничаем: не отсюда ли пошел содомский грех и все другие непонятные явления в интимной сфере? С. А., кинув взгляд на спидометр, говорит, что там уже цифра 4000. Опять же повод…

Неугомонный С. С. (он тоже почувствовал волю, вырвавшись из ритма столичной жизни) рассказывает нам о самогонных заводах в Налибокской пуще, мимо которой нам предстоит проезжать. У него по этому поводу написана целая статья. «Самогонные рабы» за два доллара в сутки и «фломастер» — пластиковую бутыль с самогоном — горбатятся на своих хозяев. О незаконном производстве знают и милиция, и местная власть, но ничего не предпринимают.

Тема оказалась интересной для всех…

10.20. Переезжаем реку Неман (Нёман). Чуть севернее ее в 1812 году переходили войска Бонапарта — пятьсот тысяч человек, говорящие на двунадесяти языках европейских народов. Из всего Наполеонова воинства обратно через Неман переправилось всего семьдесят пять тысяч человек. Однако человечество ничему не научилось — ни в ту пору, ни в последующие времена…

10.30. Проезжаем поворот на Щучин. В 1978 году А. К. — выпускник военно-политического училища — здесь проходил стажировку в ОБАТО (отдельный батальон аэродромно-технического обслуживания) в должности заместителя командира роты охраны по политчасти. Уехал сюда, по его словам, на второй день после свадьбы. Может быть, потому, вернувшись через два месяца, радуясь счастливому возвращению, и положил начало первому сыну — Ивану. Сегодня тому уже двадцать три года…

Справа от дороги наблюдаем сенажные башни, напоминающие то самое, чем и зачинаются дети. Вспоминаем шутки, которые отпускались в адрес возводимой в Свердловске в годы перестройки телебашни (так и не достроенной до сего дня). Уж она-то точно была моделью гигантского… того самого. Сенажные башенки по сравнению с нею, как упомянутые органы пигмеев… Эти фантазии очень далеко могут завести нашу временно холостяцкую компанию, однако ушастый моралист Митька вовремя напоминает:

— Договаривались же! Ни слова о политике!

При чем здесь политика, не совсем ясно, однако все стыдливо умолкают. А самый интеллигентный из нас — В. П. (Заяц Митька: «Это он сам так считает»…), чтобы разрядить обстановку, сочиняет:

Пусть будет жребий мне счастливый дан,

Чтоб возвратился я на свой диван

И, вспоминая эту красоту,

Чесал бы брюхо рыжему коту…

10.35. Разговор о детях заставляет С.С. вспомнить вчерашнюю «дипломатическую выходку» его двенадцатилетнего сына Васи. Вася собирает пустые бутылки, чтобы купить новые колеса для своих коньков-роликов. Собрав все, что осталось после нашего застолья, он долго кружил по кухне вокруг полупустой бутылки водки. Потом наконец не выдержал и обратился к своей бабушке, мывшей в это время посуду:

— Баб, ты водку пьешь?

— Н-ну… если чуть-чуть, когда праздник или еще что-нибудь…

— Бабушка, ну, допей, а? Здесь всего стаканчик! А мне пустую бутылку отдашь…

Вот оно, поколение «Пепси».

10.40. С.С. рассказывает, как проходила его свадьба в том самом местечке, куда мы держим путь. С ритуальными песнопениями и застольем во дворе для всех соседей. Для этого тесть припас шесть сорокалитровых бидонов с литовской самогонкой, выгнанной специально, «на заказ». По оценке односельчан — богато! Шляхетская свадьба получилась.

Тот же С.С. выдвигает теорию «оседлости тёщ». По ней, теща не должна жить с зятем не только в одном доме или на одной улице, но даже и в одном городе. Однако она же и не должна жить на другом конце света, чтобы к ней всегда можно было обратиться за помощью и сплавить внуков на лето. Лучше всего — километров где-то за триста-четыреста. В подтверждение своих слов сей мудрый теоретик семейного строительства заявляет, что когда он приезжает к теще (живущей в такой «зоне оседлости»), то оказывается для нее любимым гостем, а не подсобной силой: «Сирожа, вот табе сало, вудка, отдыхай!»

И только в охотку зятек берет вилы или грабли и что-то там копнет в огороде.

С другой стороны, приехав в Минск, теща тоже чувствует себя гостьей и не командует у С.С. в доме…

А. К. добавляет, что родственные отношения вообще лучше на расстоянии, когда никто никому не надоедает и не вторгается в личную жизнь другого. Жестко, но справедливо… Кто возьмется это оспорить?

10.45. С.С. рассказывает о географии так называемого «белорусского сала», которым торгуют на всех вокзалах Москвы. Жители Бреста едут на дизеле в Польшу. Там закупают сырое сало, солят, перчат его и везут в Россию, выдавая за свое, а то и за настоящее «украинское». В связи с национальным вопросом дошли и до анекдотов. Вот два из них от нашего гида.

Анекдот номер один.

Идут по дороге русский и белорус. Находят кошелек с деньгами — сто монет. Белорус говорит: «Давай делить. Вместе шли, вместе нашли. Тебе пятьдесят, и мне столько же. «Нет, это не по-братски!» — говорит русский и забирает себе восемьдесят золотых. На недоуменный вопрос попутчика поясняет: «Я же твой равноправный старший брат…»

Почему-то никто из нас не засмеялся.

Анекдот номер два.

Украинец зовет товарищей:

«Эй, Небейбаба, Задерикоза, ходытэ до мэни, дывитеся, яка у москаля смешна хвамилия — Зайтцеф!»

Ничего анекдотик, но больше улыбаемся рассказу С.С. о том, как реагируют местные дорожные милиционеры, останавливая российский автомобиль: «Ну што, маскалику, попався?»

10.55. Заправляем 30 литров бензина за 16 800 белорусских рублей. На спидометре 4086 километров. На заправке поставлен биотуалет. С.С. рассказывает, что наблюдал картину, когда один местный житель, заглянув в подобное заведение, уселся на корточки рядом: «Жалко портить такую красоту!..»

11.21. Въехали в Гродненский район. Стало теплее, пробивается солнце. Проезжаем местечко Скидень. Здесь высокие урожаи ржи (жита) — 56 центнеров с гектара. Такие же есть только в Голландии. Большой элеватор и сахарный комбинат. Все работает. В полях растет не встречаемая ранее нами кормовая культура — тритикале. Говорят, для изготовления самогонки ничего лучше не сыщешь.

Большой костел и плебания (жилье для служителей) в местечке. Костел красив.

11.50. Река Котра и деревня Савёловка — последняя православная деревня. Дальше на запад живут одни католики (родственники С.С. в их числе).

12.00. Видим трубы гродненского азотного комбината и аэропорт Обухово. Раньше очень напряженный, теперь практически бездействующий. Только недавно восстановили полеты «Ан-24» до Минска и то один-два раза в неделю.

Остановились полюбоваться обочинами. А там вовсю поют соловьи…

12.10 Въехали в город Гродно («Гародня» — «огород»). На улицах озираем достопримечательности. Останавливаемся у педагогического института (ныне университет), где когда-то преподавал Петр Федорович Крапивин.

Дом писателей! В бывшем особняке Элизы Ожешко…

Даже в маленьком Гродно Дом писателей есть! Тогда как в большом Екатеринбурге, «третьей столице» России, местные чиновники ни о чем подобном слышать не желают. Еще бы, выгодней сдавать особняки в центре города в аренду нуворишам и что-то класть себе в карман, чем о бедном «гусаре» замолвить им слово… Кстати, о гусарах. Во второй половине XVIII века в Гродненском гусарском полку служил небезызвестный барон Мюнхгаузен, так что, если в чем-то мы и приукрасим наше пребывание здесь, помните: правда искусства выше правды житейской… Впрочем, В. П. приписывает эти слова не упомянутому выше барону, а Э. Хемингуэю…

Видим памятник Элизе Ожешко — польской писательнице, родившейся в Гродно. Драмтеатр с Пегасом на фасаде. Фарный (то есть приходской) костел с великолепной лепниной снаружи и внутри. Когда мы зашли в него, один из прихожан, приняв С.С. за «москаля», стал его уговаривать не поддерживать на грядущих выборах батьку Лукашенко, мол, он только ссорит Беларусь с Россией.

Как тут не вспомнить посла Сардинии при дворе Александра I Жозефа де Местра, сказавшего в 1811 году о нас всех, тогда еще жителях одной империи: «Каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает!»

12.30. Заезжаем к шурину С.С. — Ивану, шоферу-дальнобойщику. Наскоро перекусываем, после чего Иван в своей иномарке везет нас по историческим местам Гродно.

Мы на берегу Немана. В. П. рассказывает (с уточнениями С.С.), что здесь происходили события романа «Алые перья стрел», написанного им в соавторстве с братом Сергеем Петровичем (сам В. П. в городе Гродно, о котором писал, впервые; о великая сила творческого воображения!).

В.П:

— А вы, Александр Борисович, в своем романе как писали о Ситхе и Аляске? Часто ли бывали там?

Заяц Митька:

— Опять?! Договорились же! Имейте в виду: вопрос об Аляске — сугубо политический!

У нас за спиной королевский замок, где был подписан договор о четвертом разделе Польши, после которого она просто перестала существовать как самостоятельное государство. (Куда тут уйдешь от политики!)

Неподалеку Борисоглебская церковь на Коложе. Самый первый православный храм на земле древней Руси. Так, по крайней мере, утверждают некоторые историки и предания.

С глубоким почтением прикасаемся ладонями к древним стенам, сложенным из бугристых глыб и могучих почерневших кирпичей. Кое-где в каменную кладку вмурованы громадные неровные кресты из стекловидной массы. Храм этот видел и литовских князей, и русских воев, отправлявшихся в 1410 году на Грюнвальдскую битву, да мало ли что еще могли бы рассказать эти древние стены…

Подъезжаем наконец вплотную и к королевскому замку, ставшему во времена российского владычества резиденцией губернаторов. Одним из его хозяев был и Петр Аркадьевич Столыпин. Вспоминаем историю столыпинской семьи. По отцовской линии прадед будущего российского премьера (на которого сейчас все молятся, а в советские годы он был больше известен как изобретатель «галстука» своего имени) имел шестерых сыновей, среди которых был любимый адъютант А. В. Суворова, и пять дочерей (старшая Елизавета — бабушка М. Ю. Лермонтова). Дед Петра Аркадьевича по материнской линии — кцязь Михаил Дмитриевич Горчаков — в шестнадцать лет добровольцем участвовал в Бородинской битве, а во время Крымской войны возглавлял русскую армию. Его племянник и двоюродный дядя П. А. Столыпина — Лев Толстой — именно с юного Горчакова писал образ Петеньки Ростова…

И еще о российских губернаторах. В середине XIX века по доносам, поступавшим в охранное отделение, только трое из них не мздоимничали: киевский — Писарев (поскольку и без того был очень богат), таврический — Муравьев (тот самый, что подавлял польское восстание и некогда был декабристом) и ковенский — Радищев (сын путешественника из Петербурга в Москву). Думается, два последних не брали взяток по убеждениям, впрочем, в случае с потомком писателя вероятна и генетическая взаимосвязь…

17.30. Мы все еще путешествуем по Гродно. Иногда брызжет дождик, зябкий ветер загибает зонты прохожих. По этой зябкости, по сырым блестящим плитам бодро топает мальчишка лет десяти, одетый совсем не по погоде: в брючках до колен и рубашке с короткими рукавами.

— Смотрите, харцер марширует, — замечает С.С.

В. П. резонно возражает, что харцеры водятся в Польше, а здесь все-таки еще Белоруссия, хотя до Польши рукой подать.

— Ну все равно, персонаж из крапивинских книжек, — заявляет А. К.

— Что значит «все равно»? — затевает было спор В. П., но вспоминает, что «книжек с персонажами» у него не осталось ни одной, а ведь предстоят еще встречи, при которых «процесс дарения» книг весьма желателен.

— Сергей Сергеич, ты говорил, что в Гродно мои книжки вроде бы продаются…

— Продавались… — осторожно уточняет племянник.

Увы, уточнение резонное. Ни в одном книжном магазине упомянутых книг нет.

— Были, — кивают любезные продавщицы, — да. Но быстро разошлись…

С одной стороны, автору приятно, что его книжки пользуются спросом в столь далеком от России городе. Но с другой, жаль, что теперь не купишь…

Ладно, гуляем дальше. Старина, костелы, Средневековье… Выходим на улицу, про которую говорят, что это «местный Арбат». Пешеходная зона. Множество торговцев сувенирами и художников, которые суетливо прячут под полиэтилен выставленные на продажу полотна…

Вдруг один из художников — волосатый и бородатый — начинает обниматься сначала с С.С., а потом с В. П. Оказалось — Игорь Крапивин, старший племянник В. П. и сводный брат Сергея Сергеича.

В. П. признавался потом: «Я даже не сразу узнал…» И немудрено. Встречи дядюшки и племянника были до сей поры крайне редкими (последняя, весьма короткая, лет пятнадцать назад). Сведения друг о друге — весьма скупые. Когда В. П. спрашивал у С.С., нельзя ли найти Игоря в Гродно, младший племянник отговорился, что не помнит нового (после переезда) адреса своего братца. Оказалось — хитрил. Специально, для пущего театрального эффекта срежиссировал эту встречу на площади (кстати, недалеко от театра).

Встречу требовалось отметить. Игорь укрыл от сырости свои пейзажи (весьма, кстати, неплохие), и пошли пить пиво в летнее кафе. Ветер трепал разноцветные зонты над столиками и швырял в кружки дождевые брызги, но это не портило радость встречи.

Когда Игорь узнал, что мы не смогли купить «крапивин-ские книжки», он сообщил тоном заговорщика:

— Я знаю одну лавку, там еще есть. Сам покупал недавно.

«Лавка» оказалась вполне приличным магазином на центральной улице. В. П., шумно радуясь, выбрал три экземпляра «Рыцаря прозрачного кота». Радость, однако, оказалась недолгой. Оказалось, что эти томики в совокупности «тянут» на восемь тысяч белорусских рублей. Любезные продавщицы, которые, было, почти поверили, что видят перед собой автора этих весьма ходовых книжек, теперь скептически поджали губы, наблюдая, как российский «письменник» лихорадочно шарит по карманам и жалобно оглядывает спутников.

Наконец нужную сумму наскребли. Наскребли и другую — чтобы продолжить празднование встречи уже не на ветру и сырости, а в уютном погребке. И не пивом…

Когда сели за стол, Игорь исчез на несколько минут — оказалось, отправился в свой недалекий дом. И вернулся оттуда со своей двенадцатилетней дочкой Наденькой — внучатой племянницей В. П. (она же — внучка уже упомянутого профессора и легендарного партизана Г. Мартиросова).

— А я-то думал, что она еще кроха… — растерянным шепотом признался В. П.

Славная такая девочка, симпатичная, умница, увлекается всякими искусствами, в том числе театром. Читает книжки двоюродного деда, знает, как живет его парусный отряд «Каравелла»… Вот сразу и пригодилась повесть «Рыцарь прозрачного кота» — для подарка внучке. А та подарила В. П. свою фотокарточку с надписью «Дедушке от Нади»…

Когда наконец распрощались с родственниками, В. П. загрустил:

— Это ведь родная душа. Я первый раз в жизни увидел ее. И боюсь, что последний…

Его хором стали разубеждать и утешать. Но утешился В. П. не сразу, а лишь в деревне Русоты, когда приняли местного напитка за встречу с новыми родственниками…

Но это было позже.

19.30. Перед самым отъездом в деревню застряли в лифте у шурина С. С. Долго вызывали дежурную через микрофон, та ругалась в ответ. В итоге высвободились самостоятельно, попрыгав в кабине. Это было признано неприятной приметой, но все обошлось.

20.00. Мы в Русотах, где живут Евгений Павлович и Мария Казимировна — тесть и теща С.С.

В этой деревне до сих пор есть люди, которые после войны прятались в «схронах» и партизанскими способами отстаивали свое право на «независимую Беларусь» (как они ее понимали). Дети и сейчас играют в бункера: делают «схрон» и вместо школы прячутся там, дуются в карты, а порой и пьют самогонку.

По селу разнесся слух, что приехали два москаля-полков-ника (штатский писатель никого не заинтересовал) и Марии Казимировне ручки целуют. Посмотреть на приезжих со своего двора вышел знаменитый Биндас. Это кличка, а настоящее имя Казимир Рапейко. Он был «лесным братом», то есть националистом, и за это дело «оттрубил» десять лет на Колыме. Надо полагать, к россиянам, особенно тем, кто в армейской одежде, у него не самое лучшее отношение. Провожаемые мрачными взглядами этого старика, мы поняли, как прав был С.С., убедивший нас снять камуфляж.

Здесь, у родственников С.С., познакомились мы с его племянником Сашком. Неразговорчивый тихий мальчонка, стриженный наголо. Впрочем, эта стрижка сейчас не признак бесприютности, а, наоборот, дань моде. Нынешние мальчишки, всяк по-своему, устраивают себе прически: сын С. С. Вася — изящно длинноволос, сын его шурина Ивана Виталик — пострижен «в кружок», а вот Сашок — «под ноль». Но как бы там ни было, а эта модная стрижка невольно напоминает о мальчишкином сиротстве. Мальчик в годовалом возрасте потерял мать, она погибла в автомобильной катастрофе.

Сашок редко улыбается. Уже темный от весеннего загара, руки в ссадинах и мозолях. Заинтересовался только тогда, когда В. П. подарил ему свою книгу, а С.С. дал поиграть с подзорной трубой… Ну, потом разговорился все-таки, повел на конюшню, показал своего любимца, коня по кличке Бурый.

Славный такой паренек. Учится в городе, к деду и бабушке приезжает лишь на каникулы, но чувствуется в нем этакое крестьянское нутро…

Пока накрывали стол, С.С. изображал из себя Наполеона (на которого он и впрямь удивительно похож): нахлобучил на голову подушку в виде треуголки и пытался изъясняться по-французски.

Этот наш «Буонапарте», храбро выдвинувший теорию оседлости тещ, на деле как-то робеет перед деревенскими родственниками и потому попросил А. К. побыть тамадой за столом, с чем тот вполне профессионально справился. Этим он умело оградил минского зятя от упреков родственников по поводу редких приездов и неучастия в сельхозработах.

А хозяйство у стариков в самом деле большое: корова, лошадь, огромное поле с картошкой, капустой, свеклой… Им двоим не под силу. Правда, иногда приезжают сыновья из Гродно. А сейчас у стариков главный помощник — деловитый хлопчик Сашок…

Мы смотрели на этих сдержанных неторопливых стариков, на их морщинистые спокойные лица и жилистые, заскорузлые от постоянной крестьянской работы руки и как бы вспоминали заново — кто настоящая соль земли. Не суетливые политики, не расплодившееся в великом количестве чиновничество, не гребущие под себя бизнесмены всякого сорта и даже не «передовая творческая интеллигенция», а именно вот эти невозмутимые, всё преодолевающие люди, которые, невзирая на все потрясения и смены режимов, возделывают поля и кормят планету…

Долго вечеряли. Яишня, сало, салат. Все домашнее, вкусное и, как модно сейчас подчеркивать, «без нитратов». Пока укладываемся в большой комнате, разглядываем старинное убранство польско-белорусского крестьянского дома. Столетний комод, самодельный платяной шкаф. Еще один шкаф — где стоят вперемешку романы про войну и книги по философии католицизма. На стенах гравюры со сценами из Священной истории…

По причине холодной погоды натоплена печь с изразцами. И ощущается тот особый запах деревенского дома, который ни с чем не сравнить. И сон, короткий, но благотворный — в городе так не спится…

СРЕДА, 30 мая

5.30. Хотелось еще поспать, но дорога торопит. К полудню надо добраться до Минска, а к ночи хорошо бы — до Смоленска.

Когда вышли в сени, увидели, что на застеленной лежанке сидит по-турецки Сашок и как-то отрешенно смотрит перед собой.

— А ты зачем так рано поднялся?

Он чуть улыбнулся:

— А я и не ложился…

— Почему?

— Не знаю… Не хочется спать…

Значит, он так и сидел всю ночь, думая о чем-то своем! О чем? Может быть, о нас, о людях, приехавших из дальних краев, где он никогда не бывал? Об этих самых краях, незнакомых и непонятных? А может быть, и не о нас вовсе, а о каких-то своих заботах и тревогах? О маме, которую не помнил?..

Какая-то виноватость перед этим мальчонкой появилась у нас у всех…

7.35. Выехали из Русот в Минск. На спидометре 4167 километров. Едем «встречь солнцу» — на восток. Немного грустно, что главное уже совершили: побывали на западной окраине СНГ. И радостно от того, что едем домой.

По правде говоря, мы не совсем достигли западных границ. От Гродно до польского рубежа — еще верст двадцать. Но мы утешали себя на высоком берегу Немана, что «вон те дальние облака наверняка уже над Польшей». С.С. говорил, что в иное время можно было бы договориться с начальством на заставе и нас пустили бы на нее. Но в тот (вчерашний) день белорусские стражи государственных рубежей (как и российские, кстати) отмечали День пограничника, и С.С. прозорливо заметил, что «если нынче окажемся у этих ребят, загудим там с ними на несколько дней».

Больше всех огорчен был заяц Митька, который, в силу своего пристрастия к путешествиям, надеялся хотя бы из-за пограничной полосы поглядеть на «Речь Посполиту».

— Ничего там нет особенного, — утешали мы нашего зайца.

— Нет, есть там особенное! Это же дальнее зарубежье!

— Митька! Мы же договорились — ни слова о политике!

— Ну, тогда хоть коньячку глоток…

— Не здесь же! Подожди до стоянки.

А. К. выражает общие мысли, сочиняя на ходу:

Хороши чужие дали,

Только хочется домой…

Вряд ли мы бы испытали

(Если бы не уезжали)

Эти чувства, друг ты мой!

Не уедешь — не вернешься.

Не увидишь — не поймешь,

Что Россиею зовется,

Что с тобою остается

До тех пор, пока живешь…

Митька, позевывая, отмечает некоторое несоответствие легкой ироничности первых строк и неожиданного пафоса последних. Автор дышит несколько неровно. В. П. примирительно говорит, что до России пока еще далеко.

Вокруг белорусские просторы. Порой они очень даже похожи на наши, но немало и отличий. Бегут назад деревни с остроконечными башнями костелов. Иногда попадаются на обочинах большие, в несколько метров, черные распятия — чтобы оберечь путников от всего плохого. А солнце, между прочим, берет свое, погода наконец налаживается…

8.35. С.С. артистично рассказывает нам разные истории из жизни белорусских писателей. Напоминает, что сегодня открылся съезд «письменников» Беларуси! По словам С.С., если мы поторопимся, то успеем к послесъездовскому банкету. Но что-то неохота…

9.12. С.С. снова в ударе. С неподражаемым юмором поведал еще одну историю о знакомых нам (по его же рассказам) датчанах.

История называется «Шура, датчане и валенки…». А. К. наскоро конспектирует ее в бортовом журнале. Вот суть.

Во времена совместной жизни С.С., его товарища Шуры Потапенко и двух датчан Бента и Йенца в студенческом общежитии они вечерами пили «чернила» (дешевую бормотуху), причем бегали за нею по очереди, натягивая и зимой и летом стоптанные валенки, всегда стоявшие у порога. И так эти валенки полюбились датчанам, что спустя несколько лет после окончания университета Потапенко получил от Бента письмо. Бывший сокурсник умолял выслать ему две пары нашей национальной обуви.

Шура работал тогда в Лагойском районе, в местной газете. Пришел на склад райпотребсоюза, купил две пары валенок по цене сорок восемь копеек. Запаковал их в посылку, на которой вывел: «Королевство Дания. Орхус, университет. Докторанту Бенту». Через месяц получает от того письмо:

«Шура, ни одна пара валенок мне не досталась. Одну пришлось отдать ректору университета. Вторую научному руководителю. Вышли еще…»

Одним словом, за год, вызывая удивление почтальонов и некоторый интерес компетентных органов, Потапенко выслал в Данию весь запас валяной обуви райпотребсоюза.

Может быть, именно благодаря валенкам Бенту и удалось успешно защитить докторскую диссертацию и стать главным специалистом по России?

9.25. Проезжаем деревню Вавёрка. Так белорусы называют белку. По подсчетам С. А., от дома А. К. пройдено 4000 километров (не стоит путать с показанием спидометра, на котором к моменту отъезда было уже около двухсот километров). Сделав нехитрые расчеты, В. П. говорит, что это равно одной десятой части земного экватора. Едем мы восемь суток, значит, за восемьдесят дней могли бы, как герои Жюля Верна, обогнуть земной шар. Но пока у нас другие планы.

10.00. По твердому намерению С.С. прокутить с нами его заначку останавливаемся в придорожной корчме. Уютный зальчик со старым патефоном, таким же, как у Командора дома (но, увы, неиграющим). «Скромный белорусский завтрак» на троих. (Митька, как существо неплотоядное, от всего изобилия отказался, но был утешен глотком, как обещано.) Слопали (если не сказать «сожрали») две рульки — запеченные свиные голени, ведро салата и три громадных порции отварного картофеля. Ну и, конечно, приговорили бутылочку с танцующими буселами на этикетке… Как польские «лы-цари» на дороге к Москве.

Несмотря на то что за все рассчитывался гостеприимный С.С., нам удалось подсчитать: чтобы устроить подобное пиршество в Екатеринбурге, потребовалось бы в три раз больше средств.

10.30. Еще одна деталь. Туалет около корчмы похож на сказочный дворец (такие ухоженные и чистые места общественного пользования нам в пути еще не попадались). Вот бы сводить в такой российского дорожного министра на экскурсию или лучше для обмена опытом придорожного сервиса.

10.35. Очередная заправка «Лайбы». 20 литров бензина — 10 600 «зайчиков». На спидометре 4297 километров. Над нами кучевые облака. Это «на теплую погоду», если верить русскому месяцеслову. Движемся дальше. С.С., разомлев от сытного завтрака, рассказывает, как он однажды реализовал свою детскую мечту: «Побыть внутри облака».

Будучи корреспондентом республиканской газеты, он уговорил знакомого вертолетчика, и тот на «К-26» поднял его прямо в центр облака. Главное, что все обошлось…

11.00. Слева от нас Налибокская пуща. Она тянется к юго-западу на двести километров. Где-то в ее глубине — родовая усадьба Феликса Эдмундовича Дзержинского. И чего пану не жилось?

Местный пейзаж отражает в своем творчестве А. К., которому присутствие в машине С.С. дает возможность отдохнуть от штурманских забот:

Мы мчимся, обгоняя облака —

Их тени распластались на дороге.

Летим, как древнегреческие боги,

Жаль только, не бессмертные пока…

Вон чалый конь пасется в придорожье,

Где желто мать-и-мачеха цветет…

И ждут коня еще и кнут, и вожжи,

Да, впрочем, всех нас

Что-то в жизни ждет…

11.15. Переезжаем через реку Березину. Тоже историческая речка!

11.25. Местечко Бакшты. Перевод названия неизвестен даже С.С. А само местечко некогда было пунктом дислокации главного штаба Армии Крайовой.

Через несколько минут наблюдаем на горизонте город Воложин. Тут С. С. растолковывает нам этимологию названия, давая два варианта оной: первый, от слова «волога» — влажное место, низина; второй, от слова «волок» — место перетаскивания варяжских ладей по суше на их пути «из варяг в греки».

С.С. нам все уши прожужжал о том, что где-то рядом единственный в Белоруссии выход скальных пород. Место, куда возят школьников-экскурсантов со всей республики. Судорожно ищем взорами: где же эти скалы? «То ли они ёсть, то ли не ёсть?»

12.15. На полной скорости пролетели мимо Дома творчества белорусских писателей «Ислочь». А. К. и С.С. уговаривали остановиться и посмотреть на местные красоты: обрыв над Свислочью, с которого все белорусские классики (по словам С.С.) хоть единожды да блевали после обильных возлияний. Вспомнили, что продолжает работу съезд «письмен-ников» и его гости, должно быть, размещены здесь… В. П. воспротивился остановке, трезво заметив, что наблюдать рвотные процессы даже у классиков — дело недостойное… Ну-ну, вам, классикам, виднее…

А. К. как-то замкнулся в себе: очевидно, его памяти мимо «Ислочи» проскочить на полной скорости все же не удалось. Чтобы вернуть товарища в наш круг, экипаж вынужден был выслушать еще одно «мемуарное» откровение.

А.К:…Защищая скорее сам Дом творчества (где я бывал трижды), чем упомянутых белорусских классиков (ни с кем из них я лично не знаком), замечу: место тут действительно дивное. Сосны на песчаных свислочских откосах, как хорошо натянутые струны, поют под порывами ветра то жалобно, то нежно… Гигантские одуванчики на изумрудном лугу, дремучие травы, среди которых поблескивает на перекатах, словно скользкий уж серебристыми чешуйками, речка Свислочь. В затонах вода ее темна, на солнышке прозрачна до каждого камешка на дне. Береговые ивы полощут пряди в ее волнах. Ночью кажутся они русалками, водящими хороводы и заманивающими в них случайных путников…

А Дом творчества, напротив, ничего поэтического в себе не заключает. Он массивный, четырехугольный. Открытый дворик внутри делает его похожим на школу по подготовке диверсантов. Так мы его и прозвали.

Впрочем, в Доме творчества есть все же нечто таинственное. Запутанные переходы из одного яруса на другой, каминные залы — в трубах каминов, как в органе, солирует тот же ветер, что раскачивает кроны сосен вокруг. Таинственность обстановки, как известно, еще никогда не мешала творчеству, которое и само — тайна за семью печатями…

«Ислочь» располагает к творчеству, к самоанализу. Еще бы! Вокруг паутиной раскинулись тропки-дорожки, вдоль которых устроены беседки, а то и просто пеньки для отдыха и размышлений. Ландышевые поляны… Цветок занесен в Красную книгу, но это вряд ли останавливало нашу пишущую братию, дарившую ландыши дамам сердца.

Если идти от Дома творчества на восток, через полтора километра — Дом отдыха Академии наук Беларуси. Там — танцы два раза в неделю и помянутые выше дамы. Пиво — чуть дальше, в местечке Раков (это в пяти километрах от Дома творчества). Более крепкие напитки привозили обычно с собой. География напитков — весь СССР и страны Варшавского договора: от чачи до «Варны» и «Тамянки», от водки «Посольской» до благородного армянского коньяка…

Разве не райский уголок для писательской натуры? Трудись и отдыхай! (Так до сих пор и не решил для себя: писание стихов, равно как и занятия любовью, это первое или второе?) А потом, Дом творчества — это же всегда свой круг друзей и знакомых. Старых и новых. Среди них: морской врач Игорь Сойкин и ставшие впоследствии мэтрами Виктор Верстаков и Юрий Кириллов, наш уралец Саша Драт и севастополец Володя Гуд (почти Робин), ясноокий черноморский мичман Вася Кравченко и черноусый кубанский казак Петр Ткаченко. Генерал от Воениздата Юрий Стаднюк (сын того самого Стаднюка) и только что вернувшийся из Афганистана совсем юный старлей Миша Михайлов — он приехал на совещание писателей, даже не заглянув домой, где его ждала жена Светлана. И она с огромным животом (на последнем месяце беременности) прикатила в «Ислочь», чтобы повидать своего Мишеньку…

Михайлова (теперь известного барда и поэта) мы прозвали тогда «Мишка — мокрая морда» за его же строчку из песни о БТРе: «Обниму тебя и расцелую, словно морду мокрую коня…» И еще запомнились Мишины строки о возвращающихся из Афгана солдатах: «Ветерок пытается родной развеселить запахами трав, но горло, горло — комом…» Не о нас ли всех были они?..

12.30. Первым не выдержал подобную лирику Митька. Явно с чужого голоса (сказалось пребывание в Константинове) он выдал на-гора:

Ах, люблю я поэтов!

Забавный народ.

В них всегда нахожу я

Историю, сердцу знакомую…

Назревающую в экипаже дуэль остановил только возглас С.С.: «Вот он, вот он, скальный выход!»

Действительно, когда справа на траверзе показалось местечко Раков, на левой обочине открылся гранитный обломок размером метр на полтора… Мы, уральцы, деликатно промолчали в ответ на суждение патриота своей батькивщины С.С., о том, что «Беларусь — тоже горная страна».

Показать бы Сергею Сергеевичу уральские «скальные выходы»! К сожалению, наш попутчик не может ехать с нами дальше. Мы, предчувствуя близкую разлуку, снова загрустили…

13.40. Попрощавшись с С.С. у порога его дома, выезжаем из Минска. Курс на Смоленск. Дорога с маркером «М-2».

14.20. Благополучно «переехав» столицу Беларуси поперек, на выезде видим монумент воинам: граненые штыки громадного размера на кургане Славы. А. К. вспомнил своего учителя — пермского поэта Николая Федоровича Домовитова, сказавшего: «Будто снова идти в штыковую приготовилась наша земля…» Да, пожалуй, так, как на белорусской земле, нигде больше не чтят память погибших защитников Отечества… И другая картина всплыла в памяти: в одном из городов Свердловской области украли медные плиты, на которых выбиты имена погибших земляков… Страшно жить, когда ничто не свято. Еще страшнее за тех, кто поражен этой «несвятостью»: они-то как жить будут?

14.45. Последний раз заправляемся на белорусской территории. Заканчиваются «зайчики», и десять литров, которые мы залили (11 000 руб.) должно хватить до границы с Россией. На спидометре — 4513 километров.

14.55. Город Жодино. Здесь делают знаменитые «БелАЗы». Мы видим целое «стадо» их, сгрудившихся за заводской стеной.

15.15. У города Борисова, где раньше стояла советская танковая дивизия, пересекли еще раз реку Березину.

16.03. Мы снова в Витебской области. Беларусь провожает нас дождиком. Соответственные и строчки А. К.:

Меж тучами просвет, как росчерк голубой…

Мгновенье — и закрыт он хмарью.

Что завтра ожидает нас с тобой,

Идущих весь свой век по краю?..

(Заяц Митька подает голос и говорит, что именно ожидает нас, но это высказывание мы приводить не будем по причине полной его безответственности.)

16.30. С. А. мужественно ведет нашу «копейку» по хорошей белорусской трассе. Проснулся В. П. и, взяв в соавторы А. К., сочинил:

А за теми лесами — Россия,

Ненаглядная наша страна,

Где просторы и реки большие,

Где, вообще-то, всего до хрена…

Только нас там покудова нету,

Но мы мчим с белорусской земли,

Чтоб «Столичную» в русском буфете

Не за «зайчики» взять — за рубли!

Патриотизм налицо. И не какой-нибудь там квасной, а настоящий, коренной, уральский! Не верите? Прочитайте, что выдал В. П. сразу же вслед за этим:

Без России мы долго не можем —

Как магнит нам родная земля…

Пограничников добрые рожи

Улыбаются нам издаля…

17.00. Наблюдаем у дороги «плечевых» (так называют дорожных проституток, очевидно, взяв за основу термин «плечо подвоза»). Внешне эти встречные зело страшны. Неужели кто-то зарится? Вспомнился старый анекдот: «Я столько водки не выпью!» Если же поморализировать, то что за жизнь такая, которая даже невзрачную бабу на обочину толкает?..

17.07. Справа от нас промелькнул (идем на большой скорости) мемориальный комплекс «Рыленки». Что это за мемориал, кому посвящен? Не знаем. Наше нелюбопытство вовсе не сродни тому, о котором говорил поэт («русские люди ленивы и не любознательны»), — просто очень торопимся домой.

17.20. На подъезде к государственной границе белорусы содрали с нас еще 87 российских рублей («за проезд по хорошей дороге»).

17.27. Мы на границе. Из радиоприемника льется песня «Любэ»: «Едем мы на Родину…» Такое совпадение. На спидометре 4727 километров.

17.30. Заправляемся за родные «деревянные». 30 литров — 222 рубля. «Воздух Родины, он особенный, не надышишься им…» Накрапывает дождь.

18.45. Проехали Смоленск. На подходах к нему дожевали минские пирожки с капустой, любезно предоставленные нам Кларой Васильевной — свояченицей В. П., мамой С. С. Запили их апельсиновым соком из пакета, купленным на границе. По мнению С. А., дороги смоленские ничуть не хуже белорусских, и это радует сердце.

Но у ровных дорог есть свой недостаток — убаюкивают.

В. П. назвал это «оцепенением дороги». Оцепенели все, кроме С. А., которому надо вести «Лайбу» вперед через поливший с новой силой дождь и невзирая на посапывание команды.

19.00. «Эх», — тяжко вздохнул Командор, вспомнив форшмак (еврейское национальное блюдо), которым нас потчевал С. С. На раздумья о еврейской национальной кухне натолкнула В. П. цена бензина на оставшейся позади заправке:

7.40. Несколько километров говорим о национальном вопросе. Разговор несколько отвлекает от серой и сырой российской действительности. Последнее слово осталось за В. П., заметившим, что сам форшмак скрасил бы эту действительность куда лучше всех наших слов.

19.10. Город Сафоново. Температура за бортом, похоже, падает. Остановились у леска на раздрызганной обочине. Изо рта клубами валит пар. Небесные слезинки, наблюдаемые нами на земле Белоруссии, превратились в плач навзрыд небес России.

20.12. Проехали деревню Урюпино. Ассоциация с городом Урюпинском. Там родился общий друг С. А. и А. К. — полковник Дмитрий Сергеевич Блохнин, к сожалению, ныне покойный. Не выдержало сердце, как только снял портупею и сделался пенсионером… Это как пояснение тем, кто считает, что военные зря так рано уходят на пенсию. И еще одна ассоциация к мыслям А. К., тоже теперь «запасника»…

20.50. Проехали поворот на Угру. До места исторического противостояния русских и татар на берегах этой реки восемьдесят километров.

Неужели раньше люди были мудрее? Подошли к реке две рати, посмотрели, что одной с другой не сладить, постояли друг против друга и разошлись без кровопролития. Раз невозможно одержать победу, для чего кровь проливать — жизнь дороже разорванной ханской басмы! Впрочем, и в наше время был случай такого же противостояния — Карибский кризис. И у Хрущева, и у Кеннеди хватило ума не нажать кнопку. А то вряд ли мы путешествовали бы теперь…

21.20. Дождь измотал всех, даже неутомимого С. А. Поэтому раньше обычного остановились на ночлег в придорожной корчме (мотелем ее не назовешь) — чуть-чуть не доезжая города Гагарина. Отдали 180 рублей за три кровати в неотапливаемой комнатке на втором этаже. За окном шумит трасса, по крыше барабанит дождь. 305 рублей заплатили за ужин. Традиционная разгрузочная поллитра и пиво. Тут же гуляет какая-то шумная компания из окрестной деревушки.

Пьяная молодая тетка пристает к нам с просьбой выпить за ее здоровье по стакану самогонки собственной выделки (разухабисто сообщает, что у нее день рождения). Пить с ней неохота. Особенно когда смотришь на ее десятилетнего сынишку — он тоже здесь, насупленно наблюдает за весельем мамаши. Что ждет мальчишку в этой жизни? Да, такие вот «крапивинские персонажи», которых мы не раз видели на пути, заставляют вновь и вновь думать о завтрашнем дне России. Впрочем, думай — не думай, а как поможешь каждому бесприютному пацаненку?

Хмурая продавщица говорит веселящейся мамаше:

— Ты лучше бы шоколадку сыну купила…

Та не реагирует, вновь глотает из стакана мутное пойло. Весело подвывает:

— Хорошие вы мои-и…

Шоколад покупает и украдкой сует мальчишке С. А. Он, невзирая на его боевое прошлое, самый чувствительный из нас…

С невеселыми мыслями поднимаемся по недостроенной винтовой лестнице из железа в свою «каюту» и засыпаем как убитые. Рокот автострады звучит колыбельною песней…

ЧЕТВЕРГ, 31 мая

6.30. Проснулись рано — от сырости и того же рокота за окном, но почувствовали себя намного бодрее. О, великая спасительная сила сна! Завтрак: дежурная яичница и кофе.

7.30. Не мешкая двинулись в путь. На спидометре 5002 километра. Ворчим на непогоду. Дождь не перестает. «Последний день весны похож на осень», — изрек А. К. В. П. размышляет о загадочном русском экстриме — гальюне во дворе. «Это же сверхромантика», — так определяет он его суть. Но тут же добавляет, что от такой сверхромантики лучше уж прямо на обочину. Там, по крайней мере, ближе к природе.

8.00. Въехали в Московскую область. Число машин на дороге резко возросло: много иномарок… На замечание А. К.: «Вот «Мерседес», как пуля, просвистел…» В. П. выдает очередное стихоотражение окружающей нас ситуации:

Вся погода дождями издрызгана —

Вместо солнышка кажет нам дулю.

И свистят «Мерседесы», как пули,

Обдавая нас грязными брызгами.

Но мы плюнем вдогонку любому —

С каждым метром все ближе мы к дому.

8.22. С. А. ругает ельнинские дороги. Они и в самом деле дрянь! А. К. и В. П. из солидарности с капитаном автопробега пишут следующие строки:

Под Ельней все пути изрыты,

Как будто здесь прошли бои

Или чеченские бандиты

Фугасы ставили свои.

Но, проложив путь по атласу,

Мы едем прямо на восток,

Нас не задержат ни фугасы,

Ни развороченный мосток.

8.30. Солидарности хватает ненадолго. В. П. предлагает А. К. отхлебнуть из заветной фляжки, тот отказывается. Их легкое препирательство завершается, как обычно, виршами:

Нас слабит рифмами давно,

Но рифмы эти все… плохие,

Но и дороги-то в России,

Увы, спокон веков г….!

9.05. Проезжаем поворот на Кубинку — место четырехлетней учебы А. К. в Военно-политической академии имени В. И. Ленина. (Заяц Митька с удивлением замечает, что бюст Александра Борисовича у дороги почему-то еще не поставлен. А может быть, поставлен, но уже украден охотниками за цветным металлом.) Здесь же единственный в мире музей бронетехники. Кстати, в ВПА вместе с А. К. учился и Олег Черемных, наш минский друг…

Пошел разговор об армейских делах, о профессиональной подготовке военных.

С. А. заметил, не отрываясь от руля:

— Посмотрите, мы едем по той дороге, по которой в сорок первом шли к Москве немцы. И везде — мемориалы погибшим. А погибшие эти — в большинстве своем люди невоенные: ополченцы, студенты-бауманцы, десятиклассники-добровольцы… Неужели и сегодня, если придется, мы будем интеллигентами в очках заслоняться от нашествия?..

Тут подал голос Митька:

— Вам, полковники, только войну подавай!

— Нет, дорогой заяц! — ответил С. А. — Мы, люди военные, войну как раз больше всех и не любим. Потому что знаем, какая она. Как там у Бисмарка? Грязь, пот, кровь, железо… Оттого и болеем за армию: воевать должны люди умелые, специально тому обученные…

— Договорились же: ни слова о политике… — буркнул Митька, но на сей раз как-то неуверенно.

9.15. Проезжаем поворот на город Голицыно и одноименную железнодорожную станцию, на которой, по словам А. К., прямо в поезде умер Антон Макаренко — писатель и педагог. Сердце не выдержало.

— Кстати, странная метаморфоза произошла с фамилией этого писателя, — подал голос В. П. — В пятидесятые годы, я помню, все говорили «Макаренко». И моя мама его так называла, она с ним встречалась однажды. В двадцатые годы она с другими вятскими комсомольцами собирала по перронам беспризорных пацанов, а Антон Семенович приезжал принимать их для своей колонии… Почему он потом превратился в «Макаренко»?

— Это же украинская фамилия, — возразил А. К. — Там всегда такие ударения. Мы же говорим «Аксёненко», а не «Аксененко» К тому же «Макаренко» от слова «Макар».

— А «Короленко» от слова «король». Никто же не говорит «Короленко». Или у меня есть знакомый Денисенко. Почему не «Денйсенко»? Нет, дело не в украинских традициях, а в наплевательском отношении к именам писателей, в отсутствии культуры…

— Ну а почему во множественном-то числе? — неуверенно возразил А. К.

— Потому что есть еще один очень яркий пример. С другой, вполне русской фамилией. То и дело вижу передачи про Горького, где все ведущие, даже литературоведы, обзывают Алексея Максимовича Пешковым. Ради проверки спрашиваю учителей, библиотекарей: «Как настоящая фамилия Горького?» Все как один «Пешков»! Да вы что, господа-товарищи литераторы! Горьковские книжки-то все-таки надо читать, хотя бы по долгу службы! «Детство», «В людях»… Там же то и дело ударение в фамилии стоит. Специально! Пешков! И сам Горький писал (в восьмой главе «Детства»), что «Пёшков» — это неправильно. Следует уважать классиков. А то ведь в конце концов появятся «Гоголь» и «Пушкин»…

А. К. больше не спорит. Потому как ударение — аргумент весомый.

9.30. Заливаем в баки бензин по просьбе С. А. на заправке «Татнефти» — корпорационные пристрастия. Тридцать пять литров здесь стоят 270 рублей, а на спидометре у нас 5166 километров.

10.05. Мы движемся по МКАД. На встречной полосе наблюдаем пробку, вызванную аварией. Сотни машин на протяжении десяти километров.

10.15. В Командоре вновь просыпается поэтический зуд:

Ох, как хочется, чтобы травку

Озарил хоть случайный луч,

Но унылые автозаправки

Зябко мокнут на фоне туч.

О, какое паршивое лето!

Шум и плеск на дорогах сырых.

И в обочинных туалетах

Дует холодом в зад из дыры…

Митька хихикает, но потом замечает, что упоминание про зад, которому неуютно в пути, становится в стихах поэ-тов-путешественников навязчивым.

Но что поделаешь, раз такова дорожная специфика! Дома насладимся цивилизацией…

10.40. Слышим по радио Москвы штормовое предупреждение. Разверзлись хляби небесные… Между тем выехали на Горьковское шоссе.

— Ливень страшный, как МКАД, — говорит А. К.

Капитан «Лайбы» тем временем убеждает нас ехать домой неизведанным путем — через Владимир, Горький, Казань…

11.00. Деревня Новая. Вдоль обочин выставка-продажа эмалированных тазов.

11.05. Проехали поворот на Монино. Здесь уникальный музей авиатехники и проходят воздушные парады. Навстречу по шоссе несется группа рокеров (человек двадцать пять или тридцать, если это «человеки») в черных кожаных куртках и нацистских шлемах с рожками. На некоторых мотоциклах черные флаги…

11.25. Город Ногинск. Где-то недалеко Петушки. Говорим о повести Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки». У В. П. впечатление горькое, у остальных — никакого: не читали…

11.43. Обедаем в таверне. За шашлык, если так можно назвать куски политых кетчупом сухожилий, содрали 321 рубль. (А. К.: «Предупреждал же, что ничего хорошего из этого не выйдет…»)

Впервые за дорогу «проявили элемент потери бдительности» — оставили машину с вещами незапертой да еще и с ключом зажигания. Но обошлось…

12.10. Одну за другой преодолеваем три реки: Клязьму, Шерну и Плотню. От дома А. К. проехали уже 5000 километров.

12.15. Город Павловский Посад. В. П. утверждает, что здесь испокон веку делали всякую металлическую утварь: вилки и ножи. Даже для двора его императорского величества. А еще — замки с секретами…

Вспомнили: сегодня день рождения Константина Георгиевича Паустовского. Ему исполнилось бы 109 лет.

Митька завозился под локтем у В. П., напоминая, что добрые даты не вспоминают всухую…

12.27. С интервалом в три минуты переезжаем реки Большую и Малую Дубну. Между ними — поворот на Орехо-во-Зуево, город, известный нам со школьных времен как центр борьбы рабочего класса за свои права. К чему эта борьба привела — тоже известно. А. К. и В. П. почему-то хором вспоминают фразу Шарикова из «Собачьего сердца»: «Пожалуй, я выпью водки…»

12.35. Деревня Киржач, стоящая у реки с таким же названием…

12.38. Дорожная отметка «100». Знаменитый сотый километр — зона оседлости девиц легкого поведения, диссидентов и вообще (по мнению В. П.) всех порядочных людей, выселенных из столицы. Тут же граница города Покров. Герб — лев с крестом в лапах, а подо львом — река. Слово «Покров» вызывает у нас очередные приятные воспоминания, ибо на Покрова Пресвятой Богородицы в давнем тридцать восьмом году в славном сибирском городе Тюмени родился Командор (как тут не порадоваться за отечественную словесность?).

12.54. Широко известные Петушки. Навстречу снова целая бригада рокеров. Такое впечатление, что у них сегодня где-то шабаш. Вот и слетаются, как воронье… А впрочем, что это мы о них так? Нам-то они ничего плохого не сделали! И все-таки рогатые каски, черная униформа хороших мыслей не вызывают…

13.00. По предложению С. А. заехали «поспать» на какую-то дорогу в стороне от тракта. Поспать не удалось. Дорога оказалась военной (ведущей к какой-то воинской части) и поэтому страшно разбитой, вся в торчащих из бетонных плит арматуринах. Немудрено, что мы почти сразу же пробили колесо. А поскольку две колеи были единственным путем для проезжающих военных авто, нам пришлось почти съехать к самому кювету и ремонтироваться в «положении неустойчивого равновесия».

Поблизости оказалась деревня Липна, что вызвало ассоциацию «влипли».

А. К., которого во время ремонта (по его мнению) больше всех кусали комары и мошки, напомнил старый тост про мальчика, который искал приключения на свою задницу, в результате чего эта последняя у него отвалилась…

(«Опять! — саркастически хмыкнул Митька. — Хоть бы девочки постеснялись. — И тряпичной лапой прикрыл от нас пластмассовую Настю.)

Пока менялось колесо, В. П. вел видеосъемку, пряча камеру при появлении каждого человека в погонах, дабы не заподозрили в шпионаже. Кроме того, он героически качнул несколько раз колесо и предложил себя в качестве подпорки для сползающего в кювет авто (если, конечно, его, т. е. Командора, еще раз накормят шашлыком). Когда же ему объяснили, что подпоркой быть опасно, ибо уральская (русская) литература может понести непоправимую потерю, В. П., не прекращая съемки, яркими словесами набросал для нас эскиз памятника нерукотворного самому себе…

Все это «веселье» заняло минут сорок и вымотало всех, но спать расхотелось!

14.00. Хотели заправиться. Передумали. Ищем шиномон-тажку.

15.00. Не доезжая Владимира, нашли автомастерскую. Бортуем шину, проверяем развал колес, в одном из них меняем подшипник. Все удовольствие стоит 202 рубля. Купили колбасу, хлеб и минеральную воду (62 руб.). Продолжаем движение, размышляя о том, что трудности нас только сплачивают, хотя мы совсем не против, чтоб впредь их было поменьше…

15.13. По приказу полковника запаса Сергея Аксененко на небе впервые за сегодняшний день появилось солнце. А мы тем временем переехали реку Колокшу (почти название племени индейцев из Русской Америки, описанного в романе А. К.). Через пять минут миновали поворот на город Гусь-Хрустальный и на Муром — родину Ильи Муромца и Александра Николаевича Маурова — поэта-фронтовика, наставника А. К. и друга С. А.

Кстати, Александр Николаевич вполне мог бы составить компанию писателям-маринистам Урала. В. П. давно предлагает создать такой клуб, а Мауров больше четверти века проплавал на судах торгового флота. Кстати, так же, как наш общий друг художник и писатель Евгений Иванович Пинаев.

15.30. Въехали во Владимир. Небольшая экскурсия (без гида) по улицам. Главный проспект — имени Ленина, Золотые ворота, купола неизвестных нам церквей. Узнавать, увы, нет времени (мы его потеряли, ремонтируя «Лайбу»). Но все-таки ауру старинного города успели ощутить. «Славен град Владимир…»

15.55. Выехали из Владимира и движемся в сторону Нижнего Новгорода. Переезжаем реки Рпень и Нерль.

16.10. Сделали короткую остановку, чтобы хоть издали полюбоваться храмом Покрова на Нерли, одним из красивейших на Руси.

В. П. сказал, что каждый раз, когда он смотрит на это чудо, в душу к нему приходит покой. Пусть на короткое время, но обязательно приходит…

16.21. Снова оказываемся в сильнейшем ливне. «Вода, вода. Кругом вода…» Это не песенный образ, а реальность, так как именно в данный момент мы переезжаем через реку Клязьму.

16.40. Еще одна речка Чёрная на нашем пути. Рассуждаем, сколько же таких речек в России! Все это наводит на грустные аналогии («Не занята вакансия поэта… Она — опасна, если не пуста!») И вообще, у нас давно уже создалось впечатление, что в «копейке» постоянно витает дух и Пушкина, и Есенина, и Паустовского — всех, о ком говорим в эти дни, с кем встречались во время дороги… Рассуждаем о роли поэта и его предназначении в России. А потом, чтобы как-то снизить пафос всего сказанного (Митька уже хихикает), сочиняем просто замечательные (по мнению В. П.) строчки:

Вновь Черная речка…

Средь этого леса,

Возможно, блуждают

Потомки Дантеса…

И далее — про раненого поэта (в данном случае не Пушкина, а другого Александра…) и попытки сотоварищей спасти его с помощью приложенного к ране подорожника. Но сам А. К. уверен, что ему нужно более радикальное средство…

16.45. С. А. остановился на обочине и прямо за рулем задремал. Вспомнился кадр из фильма «Семнадцать мгновений весны» («Штирлиц знал, что ровно через пятнадцать минут он проснется и поедет дальше»…)

17.00. Продолжаем путь. Говорим о смысле жизни («Митька, не ехидничай!»).

Интересными показались суждения В. П. Он считает, что смысл заключается в посильном участии каждого разумного существа в построении гармоничной, законченной в своем совершенстве Вселенной.

«Поскольку в этом процессе участвуют разумы бесконечного числа миров и на протяжении бесконечного времени, то вклад каждой личности (в том числе и мой собственный) в такое строительство весьма невелик, но ничего иного предложить нельзя, ибо при всякой иной трактовке смысла жизни неизбежно возникает вопрос: «А зачем?»

17.30. Заправка. 30 литров — 210 рублей. На спидометре 5509 километров. С. А. забыл сдачу 150 рублей в окошечке автозаправки. После колебаний и споров решили все-таки вернуться. Вопреки ожиданиям, сдачу нам отдали сразу и без упреков.

С. А. резюмировал сей инцидент фразой: «Все задержки на пути нас от чего-то нехорошего уберегают…» Может быть, и правда: ведь молятся же за нас дома… С другой стороны, все сегодняшние проколы: и забытая сдача, и незапертое авто — это не что иное, как последствие того самого оцепенения дороги, о котором мы размышляли вчера. Попросту говоря, все вместе и каждый в отдельности начинаем уставать.

17.40. Проехали поворот на Мстёры, где музей лаковой миниатюры. Именно такие миниатюрки-портреты служили героям романов В. П. и А. К., путешествующим по Мировому океану, вместо фотографий их любимых. Но опять пролетаем мимо…

17.45. У деревни Лихая Пожня застигнуты лихим ливнем. Через несколько минут въезжаем в город Вязники, рифмуя:

Здесь, у Вязников, на небе вновь дыра,

Из нее хлестнуло, словно из ведра…

Митька, дувшийся на нас некоторое время, теперь находчиво добавляет:

И, конечно, для сугрева нам пора

Из бутылочки немножко… та-ра-ра…

Приходится «немножко та-ра-ра». За облаками начинает (по мнению Митьки) угадываться солнышко.

С. А. ругает плохие дороги, одновременно радуясь тому, что во Владимирской области их все-таки реконструируют.

18.25. Последний во Владимирской области населенный пункт — город Гороховец. Почему-то вспомнился Паустовский и его высказывание: «Скитания — это путь, приближающий нас к небу…»

18.35. Въехали в Нижегородскую область. Переезжаем реки: Ремна (ремня ей надо!) и Сейма (очевидно, польского). Начинается отличная дорога, которую чуть-чуть омрачает дождь (все так же, стеной) и вид побывавшей в автокатастрофе иномарки, которую везет в своем кузове идущий впереди грузовик. Зрелище не из приятных. Естественно, возникают мысли о бренности. Митька опять намекает, но его деликатно приостанавливают.

С. А. рассказывает, что во Франции, в городе Сен-Пьер-Лафель, дорожная полиция обязывает водителей, нарушивших правила движения, смотреть кинопленку с отснятыми катастрофами и авариями. По оценке специалистов, эта мера оказывает куда большее воздействие на нарушителей, чем самые громадные штрафы.

19.18. Нижний Новгород. Из-за дождя мы не можем его осмотреть, поэтому на всем ходу проскакиваем и движемся в сторону Чебоксар, основанных, как это ни странно, Иваном Грозным…

19.45. На выезде из бывшего города Горького еще одна Черная речка! И снова стихи В. П.:

Вот речка Черная опять —

Удивлены мы очень…

Легко поэтов убивать

Любому, кто захочет.

Бегут за нами по пятам

Дантесы вдоль обочин.

Дантесы, что спешите вы?

Ведьмы — не Пушкины, увы…

С такой самокритичностью кто поспорит?

20.00. Город Кстово отмечен для нас не самим фактом проезда по нему, а тем, что С. А. снова присоединился к нашему поэтическому содружеству и сочинил:

Тучи над нами

Ходят кругами,

Как ошалелые,

Сутки подряд…

А еще в окрестностях Кстова замечены реки Кузьма и Шава — интересные имена.

20.20. Междуречье. Слева виднеется Волга, а мы переезжаем реки Алферовку, Сундовик, Валаву.

20.49. Город Лысково, а через десять минут деревня Крестьянка, точь-в-точь как в песне: «Деревенька моя, деревенька-колхозница…» Хотя нам и могут возразить, что колхозницу с крестьянкой сравнивать нельзя. У первой все вокруг колхозное и ничего своего, у второй — наоборот…

Можно ли по-настоящему любить не свое? Хотя товарищ Шолохов в «Поднятой целине» и говорил, что можно, но, на наш взгляд, самые яркие персонажи в романе — это Майдан-ников, которому свою коровенку жалко, да кулаки, смертным боем отстаивавшие свое добро…

22.15. С тряской катим по ужасной дороге и наконец въезжаем в Чувашию. Останавливаемся у какого-то кафе и подвергаемся нападению комаров и мошек. (Мошки прожорливее и укус их болезненней, чем в других местах.)

Комар, по утверждению «юного биолога» А. К., появился 50 миллионов лет назад, и сегодня существует 2700 его видов. Нам остается радоваться, что здешние кровососы — не малярийные (от укусов последних в Африке, например, ежегодно умирает больше миллиона человек).

А еще хорошо, что в Чувашии не водится муха цеце, которая тоже преуспела в отправлении на тот свет нам подобных (20 тысяч ежегодно).

Здесь же, у кафе, наблюдаем и местных проституток — тоже «бактериологическое оружие». Грустно это все-таки: молодые и красивые девушки (в отличие от виденных нами в Белоруссии): что их-то привело на дорогу? Несмотря на призывные взгляды, гордо удаляемся на своей «копейке».

22.25. Слева снова видим Волгу, теперь уже ночную. Вокруг совсем темно, дорога почти не различима в свете фар, залепленных мошкой. Остановиться бы на ночлег, но мотелей, как назло, нет.

23.00. ЧП! На этот раз — настоящее. На полной скорости спускаясь с горы, в седловине перед следующим подъемом влетаем в яму (размером с машину), ничем не обозначенную. Идут на разрыв два правых колеса. С. А. чудом (и благодаря крепким рукам) удерживает машину от падения в кювет, который здесь весьма глубок. Отрывается решетка радиатора и что-то в заднем мосту (таковы наши первые ощущения).

Два часа «мордуемся» с колесами и решеткой. Проблема в том, что есть только одна запаска, а вторую надо купить… Но у кого?

Кругом тьма и черные леса. Из этих лесов свищет ледяной ветер. Никто из проезжающих машин не останавливается, за исключением нескольких несчастных, как и мы, влетевших в ту же яму. Но они сами в критическом положении… Разрезая фарами мрак, проносятся со свистом равнодушные иномарки и гигантские фургоны. Что им до нас. Разговоры о водительском братстве на дорогах — всего лишь красивые легенды. По крайней мере, в нынешние времена…

В черноте лесов, не боясь холода, заливаются соловьи (потом выяснилось, что их песни даже записались на видеопленку, когда В. П. в свете фар снимал озябшие руки капитана и штурмана «Лайбы», колдовавших над колесом). И в довершение всей романтики выкатилась из-за туч удивительно яркая половинка луны.

Луна луной, но холод-то собачий! И согреться нечем… Но лежавший на капоте Митька вдруг напомнил, что в сумке у Командора есть бутылка белорусского бальзама, подаренная племянником. Думали довезти подарок до дома, но что поделаешь, если чрезвычайная ситуация? Форсмажор!..

В. П. и А. К. приникают к горлышку. Им неловко перед Сергеем Алексеевичем, который по причине водительской должности согреться таким путем не может. Но С. А. мужественно ободряет их и безуспешно машет очередной свистящей мимо машине.

В. П. дает глотнуть Митьке. Потом утешает всех суждением, что приключения — это неприятности, которые впоследствии интересно вспоминать дома у теплого камина. Вот и мы когда-нибудь…

Но до этого «когда-нибудь» пока ох как далеко.

Поставили на место решетку, приладили колесо. Но где взять еще одно?..

В. П. вновь снимает видеорепортаж про мрак, мелькание рук и проносящиеся фары. И про луну… А. К. вспоминает анекдот 90-го года об иностранце, приехавшем в СССР и свалившемся в яму. Когда иностранец вылез, он спросил: «Господа, неужели нельзя было оградить яму флажками?» — «А ты что, когда границу переезжал, красного флага не видел?»

Такой вот смех сквозь слезы. Но все-таки смех. А бодрость духа всегда в конце концов получает награду. Только награда пришла уже на следующие сутки…

ПЯТНИЦА, 1 ИЮНЯ

00.30. Наступил День защиты детей. Может быть, учитывая душевную детскость нашей компании, Господь смилостивился и послал нам проезжающего доброго человека. Водитель «Жигулей» за тысячу рублей (дорого, но что поделать?) продал нам колесо. Мы можем двигаться дальше. «Копейка» осела задом, что-то гремит в заднем мосту, но главное — машина едет.

Медленно отправляемся своим путем. Все измотались, одно желание — доползти до ночлега.

1.00 Остановились на постой в недостроенном (и явно под бандитской «крышей») кемпинге километрах в двадцати от Чебоксар. Заплатили 240 рублей за ночлег и 300 рублей за ужин. Спали крепко.

10.05. Позавтракав, выезжаем дальше на чужой резине. Снова нужен шиномонтаж!

10.25. У поворота на Чебоксары заправляемся (30 литров — 220 рублей). На спидометре 5900 километров. Все еще переживаем вчерашнее «приключение». В. П. разминается поэтической строкой:

Мы едем, едем по стране —

Везде одно и то же,

И новизны ни капли нет,

И видно быть не может…

Куда ни глянь из-за плеча,

Везде ужасно скверно:

Торчит фигура Ильича

На площадях и скверах.

Он дланью указует путь

Нам к далям незнакомым…

Ну, нет, чтоб палец протянуть

По направленью к дому…

В машине нарастает стук. Едем на нервах, недобрым словом вспоминая президента Чувашии, или как его здесь зовут… Поступает предложение за небрежение к дорогам присвоить ответственному за их состояние чиновнику звание «Чуваш-карлы», производное от злобного Карлы Черномора…

10.46. У города Цивильска, стоящего на реке Большая Цивиль (в общем, сплошная цивилизация), находим автомастерскую. Отдаем 214 рублей за камеры и золотники к ним. Еще 282 рубля за две видавшие виды запаски… Как не вспомнить добром экономичность нашего «Минфина» (что бы мы делали без золотого запаса?).

В момент очередного ремонта (что стало уже традицией) проснулась поэтическая муза В. П. «Воспоминание о минувшей ночи» — так назвал он свой новый стих:

Чернели мрачные леса,

И нас несло куда-то…

Мы смяли вдруг два колеса

И сшибли радиатор.

Морозя задницы свои,

Чинились мы уныло,

…Зато как пели соловьи,

И как луна светила!

Слушатели — С. А., Митька и А. К. — с одобрением отнеслись к сочинению «начинающего стихотворца», Митька даже не упрекнул за «навязчивое упоминание». А снисходительный А. К. (на правах стихотворного мэтра) ответил автору такими стихами:

Прослушав славную балладу,

Сказал поэт:

— Мы очень рады!

И предложил питомцу муз

Рекомендацию в Союз…

Юмор в том, что А. К. — член Союза писателей России, а В. П. в этом Союзе не состоит (ибо при «разделе» стал членом Союза российских писателей). В конце концов находится решение. Оставшись в прежнем Союзе как прозаик, В. П. может вступить в ряды «дружественной творческой организации» в качестве поэта. А. К. обещает похлопотать…

11.45. Едем дальше. Разнуздавшиеся поэты продолжают сыпать рифмами, испытывая терпение капитана «Лайбы» и зайца.

В. П.:

Когда справляли тризну мы,

Нес Саша оптимизма свет.

Он — всеми признанный поэт,

Лишь Быковым не признанный.

Необходимы некоторые пояснения. «Тризна» справлялась по разорвавшимся колесам, а Быков — это уважаемый Леонид Петрович Быков, критик и профессор. Справедливости ради надо заметить, что хотя он и не очень жалует стихи А. К., но дважды (и совсем неплохо) выступал редактором его книг. И значит — не так уж и не признает… Если бы он оказался еще и так же терпелив, как наш С. А. к поэтическому трепу спутников…

13.50. Мы решили перевести стрелки часов на родное уральское время. Переезжаем реку Малая Цивиль. Движемся очень медленно, в колонне попутных машин. Разгадка простая: за рекой в кустах сделала засаду ГАИ (то есть, по-нынешнему, ГИБДД). Реакция наша, думаем, похожая на реакцию всех автолюбителей, выражена в коллективном четверостишии:

У обочины менты

Ж… спрятали в кусты,

Но видны сквозь листья рожи —

Будь, водитель, осторожен!

Вынуждены еще раз повторить, что, в принципе, ничего против сотрудников правоохранительных органов не имеем и даже относимся с изрядной долей уважения к их службе, которая «и опасна, и трудна…». Но надо, очевидно, проехать на автомобиле пол-России, чтобы убедиться: народ так просто обидных прозвищ не дает…

Скажем, в той же Беларуси: ГАИ называется ДАИ (державная автомобильная инспекция). В народе ДАИ, учитывая, что на белорусской мове буква А — часто идентична русской О, расшифровывается, как «дои»… И если там, у наших славянских братьев, доить своих водителей побаиваются (батька блюдет строгие правила), то наши-то в этом промысле особого стеснения не проявляют. Впрочем, у них ведь тоже дети есть. И они кушать просят!

14.00. Разговоры о еде напоминают нам, что пора пообедать. Но коллегиально решаем потерпеть до столицы Татарстана.

14.10. Завершаем путешествие по Чувашской республике, дороги которой нас так измотали. Неудивительно, что В. П. напоследок сочинил о них:

Дороги эти — раздолбень!

Самим себе пропели славу мы,

Спешащим по такому слалому

Среди чувашских деревень.

14.30. Въехали в Республику Татарстан. Тетушки у дороги продают белые пуховые платки. Посадки хмеля на полях. Лесостепи и приволжские холмы, уже виденные нами на пути в сторону заката.

14.50. КПП Республики Татарстан., Досмотр нашей машины (хуже, чем на границе с Беларусью). Суверенитет, однако…

Похожий на командира ордынской конной сотни сержант, лениво щурясь, вопрошает:

— Оружие есть?

Клянемся, что нет.

— А что видеокамерой снимали? — (Черт возьми, не успели убрать с сиденья).

— Только родственников в Белоруссии! — (А вот как заставит прокрутить пленку да заявит, что какой-нибудь мосток через одну из Черных речек есть стратегический объект!)

Не заставил, не заявил. Величественно махнул жезлом: проваливайте, мол…

14.57. Мы снова в междуречье. Переезжаем Свиягу, широченную, словно Волга. Затем Прорву (ассоциация с той прорвой денег, которую мы за истекающие сутки потратили на разный ремонт), следом — Сулицу. Ох и богата ты реками, наша родная страна…

15.15. Наблюдаем окраины Казани. Через пару минут подъезжаем к Волге. Проезд по мосту для всех россиян, кроме татар, платный (20 рублей). Не зря даже имечко у Волги здесь татарское «Идель».

15.45. Движемся в объезд Казани. Снова прокол колеса. Очевидно, в Цивильске нам подсунули драную покрышку. Смена колеса заняла всего несколько минут — операция доведена до автоматизма (ничто не пропадает зря, тем более «опыт — сын ошибок трудных…»).

16.00. Обедаем в корчме «Барс». Вкусный рассольник и неплохая поджарка (281 рубль). В зале сидит своя «плечевая», но, по общему мнению, ей далеко до своих симпатичных чувашских подруг.

16.25. Снова в дороге. Просветлело, потеплело… Опять междуречье: реки Казанка, Меша, Шумбутка…

17.45. Дороги в Татарстане намного лучше, чем у соседей. Проезжаем очередной пост ГАИ с чванливым милиционером на посту. Ходит с видом этакого мурзы (мол, хоть и маленький, но начальник!). Понятно, место-то хлебное…

18.30. Переехали реку Омарку. Омарами здесь не торгуют… На общем благополучном фоне татарских дорог и окружающих их полей (все распаханы и ухожены) бросается в глаза, что совсем нет придорожных туалетов. Вроде бы и мелочь, но для путешественников неприятная…

18.36. Река Крименка (по-татарски это звучит как «Кримэн ел». Почти «криминал». С этим, слава Богу, пока не столкнулись, если не считать добродушного Вована под Рязанью).

С холмов, по которым мы катим, Татария видится этаким слоеным пирогом: поля, леса, деревни — все это на расстоянии километров сорок-пятьдесят. А над простором — страна белоснежных облаков, подсвеченных солнцем, на горизонте — сиреневые грозовые фронты, преследующие нас вот уже третьи сутки. Воистину, Аллах акбар!

18.50. Река Вятка недалеко от места ее слияния с Камой. Широка и красива! Новый повод для В. П. пригубить из фляжки: Вятская земля — родина его предков! А. К. учтиво отказывается поддержать компанию, на что В. П. реагирует фразой: «В отличие от вас, милостивый государь, Митька никогда не отказывается от коньяка!» Не смеем спорить…

19.00. Деревня Яковлево. В ней красивая белая церковь — не частое явление на мусульманской почве. А на Урале церкви и мечети часто стоят недалеко друг от друга. Это подтверждение тому, что Урал — пример веротерпимости и интернационализма в лучшем его понимании.

19.15. Слева на горизонте Нижнекамск с нефтяными факелами и трубами до туч, справа — Елабуга. Город, в котором родился знаменитый живописец И. Шишкин, а в 1942 году повесилась Марина Цветаева. Причина — общая депрессия. В свидетельстве о смерти в графе род занятий у нее было записано «эвакуированная». Цветаева, по мнению А. К., как поэт больше «мужчина», чем «женщина». По духу, по образу мысли… Она таковой была, если верить биографам, и в поступках. Какая женщина смогла бы так же, как Цветаева в голодном 1921-м, сдать своих родных детей в приют, подписав при этом бумагу, что они чужие?

Как же должна была быть жестока к этому человеку жизнь, чтобы она добровольно ушла из нее?

Вспоминаются стихи нашего общего знакомого, поэта, блуждающего, как огни святого Эльма, между Москвой, Сургутом и Екатеринбургом. Это Александр Павлов.

Как мучительно трудно порою себя обманывать,

На плечах расправляя пестротканую радугу…

Вы вернулись домой

(Бога нету, Марина Ивановна?),

Чтоб, шагнув с табурета, обессмертить Елабугу.

19.20. Река (элгасы) Танайка, следом за ней поворот на Ижевск, где живет знаменитый русский оружейник Калашников. А. К. рассказывает, как встречался с ним на партийных конференциях и какой Михаил Тимофеевич простой в общении человек. Правда, судьба к нему очень жестока (может, за то, что он создал самое массовое стрелковое оружие в мире?): у конструктора умерли все члены семьи, и сейчас он одинок. Кстати, интересная деталь: наши волгоградские коллеги приняли М. Т. Калашникова в члены Союза писателей России.

19.40. Переехав реку Тейму, оказываемся в городе Набережные Челны. У дороги плакат «Татнефти» — напоминание С. А. о необходимости торопиться к месту работы. (Отдых не может продолжаться вечно.)

19.45. Очередные «республиканские» поборы при переезде через Каму (20 руб.). Возмущенные, мы пришли к выводу, что на въезде татарских машин в Свердловскую и все остальные области России с них тоже надо брать подать. Тогда, может быть, почувствуют себя с нами в одном государстве…

19.48. Заправляем 35 литров за 260 рублей. На спидометре 6286 километров.

20.05. Выехали из Набережных Челнов. Дорога хорошая.

20.20. Проезжаем поселок Сосновый Бор. Название очень оригинальное, учитывая, что вокруг березовый лес. А. К. просит С. А. рассказать В. П. историю про березку, которую тот посадил, уезжая в Афган…

У истории счастливый конец, но немало в ней и печали — как у всех историй про войну…

20.30. После такого рассказа что-то все загрустили. Чтобы восстановить боевой настрой, зубоскалим по поводу названий встречных деревень и речек.

20.35. Деревня Балтаево (по-татарски «Балтай»), Вывод напрашивается сам собой: «Алиса в стране чудес» — это татарская, а не английская сказка. Льюис Кэрролл — просто псевдоним какого-нибудь мурзы Балтая.

Селение Калмурза. Расшифруйте название сами… Река Ик, тоже в пояснениях не нуждается.

21.08. С. А. дает развернутую оценку дорог Татарстана. Они находятся в хорошем состоянии, но автосервис на низком уровне. На всем отрезке до границы Башкирии, к которой мы приближаемся, единственный кемпинг и ни одной автомастерской. Заправки тоже не часты.

21.40. Граница солнечного Башкортостана. Никакого юмора в эпитетах. Только мы пересекли границу, выглянуло солнце.

21.45. Первая башкирская деревня — Исаметово. Как-то само собой родилось выражение «православный мусульманин». Оно вполне подошло бы к герою фильма Хотиненко «Мусульманин». Музыку к фильму написал наш общий знакомый Александр Пантыкин. А. К. вспоминает, как он и его жена работали у Пантыкина на студии, записывая альбом «Светла судьба…»

22.00. Переезжаем две речки у деревни Яркеево (Иште-ряк и База). Любуемся небесными пейзажами. Изумительная картина: красный закат, синие тучи, золотые облака и голубизна в просветах… Вчера в это время нас окружала сплошная мгла. Расчувствовавшись, А. К. цитирует себя любимого:

И веришь в гармоничность мира,

В котором так талантлив Бог!

22.15. В течение пяти минут проезжаем три реки — Сарьяз, Чишмыбаш и Куваш. По бокам дороги без устали работают нефтекачалки. А. К. фантазирует: если под землей находятся пустоты, после того как выкачали нефть, то это — целая подземная страна, в которой может быть своя разумная жизнь… В общем, тема для романа, если забыть, что у сказочника А. Волкова уже написаны «Семь подземных королей».

22.35. Начались уже ставшие недоброй традицией поиски ночлега. Учитывая, что вокруг леса и редкие деревеньки, в которых явно нет ни кемпингов, ни мотелей, решаем тянуть до Уфы. А пока слушаем стихи В. П., полные недобрых предчувствий.

Опять сменилась география,

И в небе тучи, как мочалки.

Мотают шеями жирафьими

Нефтесосущие качалки.

И перспективы здесь несладкие:

Увы, гостиниц — ни одной…

И как бы не пришлось в палатке нам

Хлебнуть романтики ночной…

22.41. Гостиницы нам не встречаются, зато много вывесок с пожеланием доброго пути на русском и башкирском языках. Это вызывает вполне понятную иронию А. К., которому в роли штурмана приходится внимательно читать все придорожные надписи:

Когда пути желают доброго,

То, значит, гостю места нет…

Доброжелательства подобного

Еще не видел белый свет.

22.55. У речки Саярыш — поворот на деревню с вполне ночным названием Марс. Напеваем песню «И на Марсе будут яблони цвести…». Впрочем, если судить по погоде, которая за «бортом», явно здесь цветеньем еще и не пахло.

22.59. Наблюдаем молодую луну с правой стороны. Это добрая примета, по мнению В. П. и А. С. Пушкина, у которого даже стихи есть на такую тему. Удивляемся (а чему удивляться-то?), что очень часто в дороге вспоминаем Александра Сергеевича. Может быть, потому, что он — «наше всё», и еще потому, что никак не ожидали встретить такое количество Черных речек. Вот и снова река Чермасан. Что-то подсказывает нам, что по-башкирски это не что иное, как «Черная речка». В. П. по этому поводу сочинил:

Да, Черных речек больше нету,

Зато есть речка Чермасан…

Луна — попутчица поэтов

За нами мчится по лесам.

Уют дорожного трактира

Весьма бы кстати был сейчас,

Покуда милая квартира

Еще так далека от нас…

А. К. предложил добавить еще две строки:

А лучше б номер — да с сортиром,

И в нем бесшумный унитаз…

23.10. Река Кудашлинка. У дороги лозунг «Слава труду!». Почему нигде нет лозунгов «Слава отдыху!»? Это ведь ближе к психологии любого человека, особенно в ночное время…

23.25. Преодолев еще три протекающие рядом речки: Каряку, Кармасан и Сикияз, увидели на горизонте огни Уфы. Еще недобрая примета — на обочине черная кошка…

СУББОТА, 2 июня

00.30. Переехали реку Белая в городе Уфе. Стоим и ремонтируемся (у нас, оказывается, нет света: ни дальнего, ни ближнего — ехать ночью без фар равно самоубийству, особенно на горных дорогах). Сказалась вчерашняя ночная встряска. А. К. закупает в ночном магазине кое-какие продукты. В городе есть гостиницы, но очень дорогие. Отправляемся искать мотель, едва только С. А. удается привести свет в порядок.

01.15. Стоим на КДП на выезде из Уфы. Мотелей в городе так и не нашли. Но в столице Башкортостана есть специализированный дорожно-патрульный полк. Делать, очевидно, его сотрудникам больше нечего, кроме как мучить водителей, выстроившихся в целую очередь, проверками на КДП. Неужели так ловят бандитов? Да за время нашей стоянки с десяток джипов с тонированными стеклами безо всякой остановки проскочили мимо нас, законопослушных, и никто за ними не погнался. Мы же, граждане, верящие в силу закона, должны перерегистрироваться, если едем ночью — с 23.00 до 6.00. Сам собой в машине родился новый термин: «Оккупированная страна». И в первую очередь — для собственных жителей.

02.00. Трижды переехав реку Белую и поплутав по окраинам Уфы, выехали к автостоянке «Горизонт» в тридцати километрах от столицы Башкортостана.

Заплатив 20 рублей за стоянку дежурившему здесь уголовнику (если судить по наколкам) и охраняющему его милиционеру, заночевали прямо в авто. Сон в скрюченном состоянии под шум автострады и писк комаров…

5.35. Подъем. Завтрак в близлежащем кафе, где продавщица рассказала нам, что ночью в бане, принадлежащей автостоянке, погиб человек — родственник того самого мента, который встречал нас на въезде. Нашей вины в том нет, но очень хочется поскорей уехать…

Не тут-то было. «Лайба» начинает капризничать, не заводится…

А. К. вспоминает «уазик», который был у него-на целине. Из-за своего привередливого нрава он даже получил прозвище «Цаца»: на переднем и заднем номерах были буквы «ц» и «а», а вместе получалось это самое слово. Так вот, «Цаце» раз десять не поклонишься — не поедешь…

6.20. С. А. возится с катушкой и со свечами. Солнце уже давно над лесом. Усилия С. А. результата не дали. Ждем 9.00 — времени, когда откроется местное СТО. По общему непрофессиональному мнению, дело вовсе не в свечах, а в некачественном башкирском бензине, который залили вчера вечером, позарясь на недорогую цену. «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной…» Однако посмотрим, что скажут спецы.

8.35. Из-за потерянного времени (и смерти, бродившей рядом) настроение у всех не ахти.

9.30. Мастера в СТО так и не пришли (сегодня же суббота!), но… «копейка» вдруг завелась после очередной, уже совсем безнадежной попытки. Заурчала, как ни в чем не бывало, будто ждала именно этого момента.

Может, правда ждала?

Трогаемся в путь. На спидометре 6622 километра. А. К. посвящает свои строки недавней ситуации:

Судьба нас от чего-то берегла,

Когда уехать раньше не пустила.

И небо над дорогой загрустило,

Дождинками стекая со стекла.

Придумана не нами эта связь:

Небесного, телесного, земного…

Мы снова катим вдаль, перекрестясь,

Свою судьбу доверив небу снова.

Далее А. К. выжидательно смотрит на В. П., ожидая «поэтического отклика». Но тот неожиданно отзывается прозой:

— Бог даст, к вечеру окажемся дома… И хочется домой скорее, и… знаю, что завтра загрущу по дороге и по нашей «копейке». Даже по бензиновому запаху, который то и дело просачивается в кабину. Кстати, в детстве этот запах всегда был связан для меня с мечтами о путешествиях и дальних краях. Наверно, из-за Витиной полуторки…

Экипаж проявляет интерес: что за полуторка и кто такой Витя?

— Это давние воспоминания… Хотел когда-то даже такой рассказ написать, да не сложился сюжет. А память о той поре осталась…

ВИТИНА ПОЛУТОРКА

Было лето сорок пятого года. Хорошее такое время — полное радости от того, что кончилась война, и надежд на будущую счастливую жизнь. Поэтому и вспоминается все по-доброму.

Особенно запомнились теплые августовские вечера: тихий воздух, золотистые от заката листья громадного тополя, что нависал над нашим двором. Ребячьи игры — то в прятки, то в «штандер», то в запрещенную строгими взрослыми «чику». Впрочем, я в «чику» еще не играл, поскольку был смирным и послушным дошколенком (собирался только в сентябре пойти в первый класс).

Впрочем, к вечеру игры стихали или делались более спокойными. Наскачешься за день, и к закату — уже не до шума и беготни. И совсем тихо, даже уютно как-то делалось во дворе, когда там появлялся пыльный разбитый грузовичок — полуторка.

Шофером был Витя. Худой, всегда небритый парень с глубоким шрамом на правой щеке, под щетиной. Шрам, как мы все понимали, он заработал на фронте, где, по чьим-то рассказам, тоже был водителем, причем героическим. В двухэтажном деревянном доме, что стоял в нашем дворе, Витя поселился весной. Был ли он чей-то родственник или квартирант — не помню. Помню только, что отличался Витя немногословием и добродушием. Позволял ребятне лазить по кузову, забираться в машину и крутить баранку. Сердился только, если давили на кнопку гудка:

— Вы мне аккумулятор посадите, черти полосатые!

И скоро все уяснили, какое это непростительное дело — «посадить» Витин аккумулятор. Сигнальная кнопка сделалась «табу». Грешника, который осмелился нажать ее, ждало всеобщее осуждение и отлучение от игр на целый вечер. Еще бы! Ведь Витя мог рассердиться всерьез, и тогда — прощай надежда на путешествие…

Дело в том, что Витя заезжал домой для ужина, перед тем как угнать машину в гараж. Целый день он возил всякие грузы какого-то «потребсоюза» с базы на базу, со станции на пристань, и лишь вечером для него и для заслуженной пожилой полуторки наступало время отдыха. А для нас — время томления и надежд.

Мы сидели на теплых ступенях длинного скрипучего крыльца, ждали и гадали: прокатит ли Витя сегодня нашу компанию?

— Фиг вам прокатит, — вздыхал рыжий скептик Толька Петров. — Он вчерась говорил, что нынче после работы не в гараж поедет, а в Парфеново.

— Ничего подобного! — возмущался интеллигентный второклассник Вовчик Сакурин. — В Парфеново он собирался в выходной! И не на машине, а на велосипеде!

— А ты молчи! Тебя он все равно не возьмет! Ты вчера без спросу гудком гудел!

— Я же нечаянно! Я просто кнопку локтем задел, когда через кабину пролазил насквозь! Она только чуть-чуть гукнула!

— Вот и не гукай теперь, а то он вспомнит, и всем — шиш!..

Вовчик боязливо шевелил цыплячьими лопатками под перекрещенной парусиновыми лямками ковбойкой, надвигал на лоб полинялую тюбетейку — словно хотел под ней, как под шапкой-невидимкой, укрыться и от Витиной строгости, и от Толькиных упреков…

А полуторка, хитро поблескивая фарами, стояла у крыльца и словно слушала наши разговоры. «Ждете? Ну-ну…» От нее сладковато и обещающе пахло бензином. И мне этот запах казался запахом дальних дорог (да он и был таким). Тех дорог, которые — я уже смутно понимал это — ждут меня в будущем…

Наконец Витя, вытирая с губ крупинки пшенной каши, появлялся на крыльце. Наступала тишина. Такая, что слышно было, как в дальнем сарае звенит о жестяное донышко ведра струйка молока — соседка тетя Ира доила вернувшуюся с загородного луга пегую безрогую Дусю.

Витя пробегал взглядом по нашим напряженным плечам и затылкам.

— Ну, чего, воробьи? Хотите проехаться?

— Ура-а!!

— Лезьте в кузов. Только тихо, а то шеи свернете! И не прыгайте там, сидите на карачках!

Вовчику Сакурину Витя вчерашний случайный грех не вспоминал. Мало того, он даже сажал его с собой в кабину. Вернее, сперва он предлагал это мне, как самому маленькому, но я хотел вместе со всеми, в кузове, и тогда место в кабине доставалось Вовчику — «второму с конца».

А самым старшим был среди нас Игорь Протасов, неуклюжий, медлительный парнишка. Ему в ту пору стукнуло уже тринадцать, но он обычно играл с нами — семи-, восьми- и десятилетними. Не очень сообразительный, но незлобивый и деловитый, ходил он в драной трикотажной фуфайке, мешковатых штанах до пят и тяжелых солдатских ботинках (такие во время войны носили с обмотками). Ботинки были так велики, что, случалось, слетали с ног, когда Игорь бил по самодельному футбольному мячу.

Витя поручал Игорю — как самому большому и спокойному — следить в кузове за дисциплиной: чтобы не вскакивали, не перегибались через борта. И мы тут слушались беспрекословно, хотя в другое время не всегда признавали «иго-решкин» авторитет.

Мотор полуторки начинал урчать, бензиновый запах делался ощутимее, дно кузова встряхивала вибрация, на нем дрожал всякий мусор. И наконец — о, сладкий миг! — полуторка тряско двигалась с места и выкатывала через распахнутые ворота на немощеную, рыжую от заката дорогу.

И мы неспешно ехали туда, где за низкими крышами и высокими тополями пряталось похожее на вымытый в дождевой луже красный мяч августовское солнце.

По правде говоря, путь был совсем недолог. Мы проезжали по старой тюменской улице Герцена всего несколько кварталов — мимо утонувших в бурьяне и конопле кривых заборов, мимо домиков со старинной, удивительно узорчатой резьбой и косыми парадными крылечками, вдоль полос желтой акации с мелкими, уже высыхающими стручками. С дороги разбегались пыльные куры, пятнистые кошки завистливо следили за нами с заборов…

Я сидел на корточках, вцепившись в дощатый дрожащий борт и провожал глазами каждый уплывающий назад дом. Порой накатывало «замирательное» чувство, будто я уезжаю куда-то надолго. Может быть — навсегда…

Но на самом деле мы ехали только до улицы Перекопской. Здесь, перед земляным мостом через лог, Витя высаживал нас. Гараж находился где-то в районе старого Городища, но туда нам было нельзя, а то «начальство меня во как взгреет».

Витина полуторка, оранжево блеснув стеклом кабины, уезжала через мост. Мы, поглядев ей вслед и постояв на краю лога, начинали неспешный путь домой.

Надо сказать, этот пеший путь был тоже хорош. С разными разговорами про машины (полуторки, «ЗИСы», «Студебеккеры» и «Доджи»), про недавнюю футбольную игру с пацанами с соседнего обширного двора (который назывался «большая ограда»), про фильм «Александр Пархоменко» — недавно опять показывали в кинотеатре имени Двадцатипятилетия Комсомола («Ты ждешь, Лизавета, от друга привета…»). После пережитой радости автомобильного путешествия, в тихий вечерний час, было в нашей компании умиротворение и ощущение теплого содружества. Никаких споров, стычек, подначек. Даже рыжий Толька вел себя мирно.

Мы шагали шеренгой посреди улицы, потому что машины здесь почти не ходили — Витина полуторка была единственной за весь вечер. Теперь на густой пыли виднелись ее рубчатые следы. Закатные, почти горизонтальные лучи делали эти следы особенно рельефными. Мы вспахивали их босыми ступнями, стоптанными сандалиями и тяжелыми ботинками Игоря.

Игорь шел, по-приятельски обняв за плечи меня и Вовчика — справа и слева.

Он был хороший парнишка, Игорь Протасов. Всегда по-доброму относился к младшим. И когда стал уже почти взрослым и работал в пожарной охране, продолжал в свободное время участвовать в наших забавах (я в ту пору сделался уже пятиклассником). По-прежнему бегал с нами, когда гоняли футбольный мяч или затевали игру в «сыщики-разбойники». Надо сказать, бегал не быстрее нас, потому что здоровья был хлипкого, часто задыхался.

Потом Игорь завел голубей, сколотил на краю двора из разномастных досок голубятню. Она стояла на высоких столбах. Махал шестом, гонял белокрылую стаю. Голуби очень повысили авторитет Игоря в ребячьей компании, рядом с ним теперь постоянно вертелись помощники-добровольцы.

А осенью Игоря забрали в армию. Непонятно, кто его туда послал — с таким-то здоровьем. Вскоре Игорь в армии умер от воспаления легких. А его голубятня долго стояла в углу нашего просторного двора — пустая и щелястая. Никто не решался тронуть ее. Она стояла еще и тогда, когда я уезжал из Тюмени в Свердловск, поступать в университет.

…Но все это случится потом, не скоро. А пока мы шагаем по освещенной закатом улице Герцена, и я знаю, что впереди все будет хорошо. Дома меня ждет большая кружка свежего молока с посоленным ломтем хлеба, который мама специально приберегла для моего ужина. Потом, перед сном, я буду долго листать «Сказки» Пушкина, выхватывая глазами наугад знакомые и любимые строчки: «Ветер, ветер, ты могуч…», «Приплыла к нему рыбка, спросила…», «Если только жив я буду, чудный остров навещу…».

Я тоже когда-нибудь навещу чудные острова. Когда вырасту… А пока не вырасту, жизнь тоже будет хорошая. Завтра наступит еще один теплый день, в конце которого опять появится Витина полуторка. И Витя, может быть, снова прокатит нас до моста через лог.

А если даже и не прокатит, то в самом ожидании возможного путешествия — радость. Она в золотистом свете вечера, в легком шепоте тополиных листьев, в близости сидящих рядом друзей-приятелей, в слабом запахе бензина от приехавшей Витиной полуторки. И в неясном предчувствии будущих далеких путешествий и открытий…

9.50. Пересекаем речку Тауш. По примеру первооткрывателей, всему дававших новые имена, называем ее «Да уж…».

10.15. Заправляемся (30 литров — 231 рубль). На спидометре 6660 километров. И даже три шестерки в показаниях спидометра не пугают — на горизонте синеют родные Уральские хребты. На обочинах вовсю растут папоротники. Завтра Троица. Скоро и Иван Купала…

11.27. Мы уже в Челябинской области. Катим через город Сим. Снова говорим о мерах предосторожности от клещей. Пережив много трудностей, обидно загнуться от укуса какой-то букашки, подцепленной в последний день многотрудного пути.

А. К. сочиняет:

Хоть чувашской ночью мошки

И кусали нас немножко,

Все ж не та у них моща,

Как у нашего клеща!

13.00. Долго едем по Уральским горам (дольше, чем по всей Беларуси!). Обогнали грузовик с коровой, которую везут то ли на бойню, то ли к быку… Буренка мычит, таращит глазищи, а под хвостом присохшая лепешка… Чем не человечья судьба?

13.30. Мы взбираемся на Большой перевал Уральского хребта. Тягун километров семь… Там останавливаемся (не могли этого не сделать) у монумента «Европа — Азия». В. П. снимает последние кадры (кончились запасы пленки и сел аккумулятор). А. К. говорит о происхождении слов «Европа» и «Азия». Оно довольно прозаично. «Эреб» — так азиаты называли страну мрака, заката, запад, — в переводе на греческий стало «Европой». «Асу» — по-ассирийски «восток», земля восходящего света, отсюда — «Азия».

13.42. Проезжаем Златоуст, впереди шесть километров крутого спуска. А. К. просвещает нас — рассказывает об истории Златоуста, ибо знает об этом городе немало…

14.20. Заправляемся, не доезжая Миасса. 15 литров за 340 рублей. На спидометре 6902 километра.

15.10. На окраине Миасса в знакомом магазинчике делаем покупки для последнего обеда. Дело — к дому, поэтому не экономим. Тут и коньяк, и маслины, и сок… Обедать решили у Каслей. Там же — подвести некоторые итоги и «раздать ордена»…

15.40. Мы снова у сталкерской зоны — дымящихся подступов к Карабашу. Интересно, чем завершились бои местного значения за медеплавильный комбинат? Ответ спросить не у кого.

У дороги видим мужика, собирающего в багажник «Волги» камни. Может быть, самое время это делать…

16.20. Проехали Кыштым. В экипаже усилились ностальгические настроения по путям-дорогам, которые почти все уже остались позади и вот-вот закончатся. Нам жаль этих дорог! Нам хочется еще (несмотря на то, что домой тоже очень хочется). А. К. сложил «балладу» — в самую точку:

Однообразие дороги

Разнообразили собой

То спуск крутой,

То дол пологий,

То страж порядка

слишком строгий,

То взгляд красотки «плечевой»…

Вкус шашлыка,

Мотелей редкость,

Шиномонтажек частота,

И каждый час — иная местность

И винный запах (изо рта)…

Когда придут разлуки сроки,

Пусть позовет магнит души

Собраться снова…

В день далекий

Мы будем вспоминать дороги —

Уж тем они и хороши.

17.00. Обедаем возле города Касли на берегу одного из его живописных озер. Там, где, начиная путь, отмечали юбилей С. А. Кажется, как давно это было…

Сначала, говоря морским языком, делаем авральную приборку. Участвуют все (даже Митька, хотя эксплуатация «зверского труда» у нас и запрещена). Пьем коньяк и минводу (бедный С. А.!).

Раздаем (своя рука владыка) почетные звания и титулы. А именно: Сергей Алексеевич заслужил звание «гросс-адмирала сухопутных дорог России», Александр Борисович — «гросс-штурман при гросс-адмирале сухопутных дорог России», Владислав Петрович — «гросс-командор экипажа «Лайбы» 1-й степени», Сергей Сергеевич (заочно) — «шкипер-историк дорог Белоруссии», заяц Митька — «самый лучший путешественник и собутыльник из всех тряпичных и прочих зайцев». И наконец, наша «Лада» — расшифровывается, как «Л(учшая) А(втомашина) Д(альних) Автопробегов)».

Разработку символики и знаков отличия решили обсудить на итоговом собрании БЕЛУРа.

18.30. Продолжаем дорогу к дому, рассуждая о том, что Урал — самый теплый край державы. И это правда. Нигде так ярко не светило нам солнце!

19.20. На горизонте видим Екатеринбург! Ура! «Мы сделали это» (так, кажется, говорят во всех модных фильмах). То есть завершили путешествие, о котором мечтали!

Остается только вспомнить слова Анатоля Франса, заметившего: «Путешествия учат больше, чем что бы то ни было. Иногда один день, проведенный в других местах, дает больше, чем десять лет жизни дома».

P. S. Готовя рукопись к печати, мы, проехавшие семь тысяч километров без споров и в полном взаимопонимании, сошлись как-то на квартире у Командора и заспорили, как те некрасовские мужички из поэмы «Кому на Руси жить хорошо?».

— Стоит ли публиковать наши дорожные стишки, понимая их истинную цену?

— Да и шуточки наши «холостяцкие» могут будущим читателям, а особенно читательницам, прийтись не по душе…

— Надо бы поосторожнее и с политическими пристрастиями — вон что в мире творится!

— И критиков лучше бы всуе не поминать. Себе дороже…

«Что это вы, такие храбрые были в дороге, моих советов не слушали, а теперь…» — подал вдруг голос со шкафа заяц Митька.

— А ведь верно говорит наш друг! — устыдились мы. И, устыдившись, неожиданно быстро пришли к общему знаменателю: мы такие, какие мы есть. И в путевом журнале записано то, что было на самом деле. Что тут копья ломать? Из песни слова не выкинешь.

Да, из песни слова не выкинешь. Да и песню — ту, которая сложилась через два дня после возвращения, — выкидывать не хочется, хотя она и далеко не шедевр поэзии. Какая ни есть, а память…

ПЕСНЬ О ДОРОГЕ

Грустно-веселые стихи по свежим следам

Сергею Аксёненко, Александру Кердану и мудрому зайцу Митьке

Если стала убогой

Жизнь в квартирном тепле,

Пусть возьмет нас дорога

В свой загадочный плен,

Чтобы призрачным скоро

Стал домашний наш кров…

В ровном шуме мотора —

Эхо древних ветров.

Путь заманчивый ляжет

Далеко-далеко —

Под пуховую тяжесть

Кучевых облаков.

Пулей гравий дорожный

Свистнет от колеса.

Горизонт осторожно

К нам придвинет леса.

Над лесами синея,

Вызревают хребты.

Песня ветра сильнее.

Подпоешь ей и ты…

Пролетают деревни

И плывут города.

Нет для них у нас времени.

Ну и пусть, не беда!

У дороги есть свойство —

Быть самой по себе,

Завораживать скоростью

К ней пришедших людей.

Эта даль перегонов —

Словно песня побед.

Фары встречных фургонов —

Будто взрывы торпед!

Пожелайте успеха,

Чтоб не быть нам средь тех,

Кто не смог, не доехал,

Кто исчез в пустоте.

Вдоль дороги, местами,

Став средь майской травы,

Обелиски с крестами

Упрекают живых.

Станешь тише и строже,

Поглядев на кресты, —

Знать не можешь

Своей доли и ты…

Но ладонями теплыми

Вновь качает нас шлях.

Колокольни за стеклами

Проплывают в полях.

И, зелеными взмахами

Прогоняя печаль,

Лес, ветрами распаханный,

Мчится мимо плеча.

Мимолетные встречи

И добры, и просты.

Вновь нам Черные речки

Щедро дарят мосты.

Над ночными лесами

Яркий месяц встает.

О Сереге, о Санине

Нам приемник поет.

«То взлет, то посадка…»

Приехали — трах!

И куда же, касатики,

Вам на двух колесах?

А в тепло так охота…

Что нас ждет впереди?

Иронично с капота

Заяц Митька глядит.

«Закаленные ратники!

Вы неделю назад

Так хотели романтики

На несчастный свой зад!

Приключения, братцы,

Для того, чтоб потом

Вспоминать и смеяться

За накрытым столом!»

…Этот миг — как награда,

Лучше сказки любой.

Наша добрая «Лада»

Принесла нас домой.

За финал наш дорожный

Надо выпить скорей.

Стали мы чуть моложе

И, быть может, добрей.

Ведь дорога нам лечит

В душах всякий изъян.

И спасибо ей вечное!

И спасибо друзьям!

4 июня 2001 года

Примечания

1

«Это почему не считая? — возмутился Митька. — Да, можно сказать, я из вас — самый главный!»

«И то правда, — согласились мы. — Ты один не ныл, не уставал, доблестно бодрствовал всю дорогу. Наверное, потому и видел куда больше каждого из нас… Ну а что названье такое получилось, так это дань литературной моде, подражание Джерому…»

«У вас, людей, всегда так — моды, подражания, а нам, зайцам, от этого одно горе! И когда наконец вы…» (Прочее опускаем по соображениям этики.)

2

С этого момента и до прощания с Минском наши заметки правильнее было бы называть «Четверо в «копейке», не считая зайца Митьки», но, учитывая опыт Дюма-отца, в своих «Трех мушкетерах» не упомянувшего четвертого по счету — д'Артаньяна, — решаем: все оставить так, как есть. Главное — не название, а содержание.

Content

С. Аксененко, А. Кердан, В. Крапивин
ТРОЕ В «КОПЕЙКЕ», НЕ СЧИТАЯ ЗАЙЦА МИТЬКИ

ТРОЕ В «КОПЕЙКЕ», НЕ СЧИТАЯ ЗАЙЦА МИТЬКИ

Примечания