Гувер Колин

Признайся (ЛП)

Признайся (Confess)

Колин Гувер ( Colleen Hoover)

Переводчики: Азарова Светлана, Лопатина Екатерина, Мочалова Елизавета, Скворцова Яна, Сытина Алина, Холодняк Екатерина.

Редактор-корректор: Зара За

Обложка: Ника Метелица

Перевод выполнен специально для группы ВКонтакте:

https://vk.com/colleen_hoover_books

Копирование без ссылки на группу запрещается!

Уважайте чужой труд!

Приятного чтения!

Аннотация:

Вся жизнь Оберн Рид была тщательно распланирована. Цели намечены и ошибкам нет места.

Чего она точно не ожидала, придя в Далласскую художественную студию в поисках работы, так это встретить необычайно привлекательного и загадочного местного художника, Оуэна Джентри.

Впервые в жизни, Оберн решает рискнуть и последовать зову сердца, но натыкается на тайны, которые Оуэн старательно оберегает. Его прошлое угрожает разрушить все, что дорого Оберн, и единственный способ вернуться к прежней жизни – это расстаться с Оуэном.

Оуэн не готов потерять Оберн, но как убедить ее, что правда подчас так же субъективна, как и искусство? Все, что он может сделать – открыться ей. Но в этом случае признание может причинить больше вреда, чем сам грех…

Пролог

Оберн

Я вхожу в двери больницы, осознавая, что это будет в последний раз.

В лифте я нажимаю кнопку с цифрой три и наблюдаю, как она светится.

В последний раз.

На третьем этаже двери открываются, и я вижу дежурную медсестру, жалостливо улыбающуюся мне.

В последний раз.

Я прохожу мимо кладовки, мимо комнаты, обустроенной под часовню и комнаты отдыха для персонала.

В последний раз.

Продолжаю свой путь по коридору, смотрю вперед, не глядя по сторонам, собираюсь духом и негромко стучу в дверь, ожидая услышать приглашение Адама.

В последний раз.

- Войдите, - его голос все еще полон надежды, не знаю, как у него это получается.

Он в постели, лежит на спине. Увидев меня, он улыбается, пытаясь меня подбодрить, и поднимает одеяло, приглашая присоединиться к нему. Поручни уже опущены, поэтому я укладываюсь рядом с ним, обхватываю его грудь рукой и переплетаю вместе наши ноги.

В поисках тепла, прячу лицо в его шею, но не могу найти.

Он холодный сегодня.

Он ворочается, пока мы не принимаем наше обычное положение: его левая рука подо мной, правая поверх меня и он притягивает меня к себе. Ему требуется чуть больше времени улечься, чем это обычно бывает, и я замечаю, как учащается его дыхание с каждым, даже незначительным, движением.

Стараюсь не замечать всего этого, но это сложно. Я узнаю его повышенную слабость, его бледную кожу, слабый голос.

Каждый день, во время отведенного мне времени, я смотрю, как он все дальше ускользает от меня, и ничего не могу с этим поделать. Никто не может, остается только лишь наблюдать, как все проходит.

Мы знали в течение шести месяцев, что это может закончиться таким образом. Конечно, мы все молились о чуде, но оказалось, это не то чудо, которое может случиться в реальной жизни.

Мои глаза закрываются, когда холодные губы Адама касаются моего лба. Я обещала себе, что не буду плакать. Знаю, что многое невозможно, но я могу, по крайней мере, сделать все от меня зависящее, чтобы предотвратить слезы.

- Мне так грустно, - шепчет он.

Эти слова сильно отличаются от его обычного положительного настроя, но меня это утешает. Конечно, я не хочу, чтобы он грустил, но мне нужна эта его грусть со мной сейчас.

- Мне тоже.

В течение последних нескольких недель наши встречи были полны смеха и разговоров, без принуждения. Я не хочу, чтобы это мое посещение отличалось от предыдущих, но знание, что это наш последний раз, делает невозможным найти хоть какую-то причину для смеха. Или тему для разговора. Я просто хочу плакать вместе с ним и кричать о том, как все это несправедливо по отношению к нам, но это омрачит воспоминания.

Когда врачи в Портленде сказали, что они больше ничем не смогут помочь ему, его родители решили перевести его в больницу в Далласе. Не потому, что они надеялись на чудо, а потому что вся их семья живет в Техасе, и они решили, что будет лучше, если он будет рядом с братом и всеми, кто его любит. Адам переехал в Портленд с родителями всего за два месяца до того, как мы начали встречаться год назад.

Адам согласился вернуться в Техас при условии, что мне тоже позволят приехать. Это была целая битва, пока, наконец, родители с обеих сторон не дали свое согласие. Хотя Адам утверждал, что он - единственный среди нас, кто умирает, и именно ему позволено диктовать с кем он будет и как произойдет то, чему придет время.

Прошло пять недель с тех пор, как я приехала в Даллас, и мы оба исчерпали сочувствие со стороны наших родителей. Мне сказали, что я должна немедленно вернуться в Портленд или родителям будут предъявлены обвинения за мои прогулы. Если бы не это, его родители, возможно, позволили бы мне остаться, но последнее, что моим родителям нужно прямо сейчас - правовые споры.

Мой рейс сегодня, и у нас не осталось никаких идей, как убедить их позволить мне остаться здесь еще. Я не говорила Адаму и не буду, но вчера вечером после нескольких таких просьб, его мать, Лидия, наконец-то, высказала свое истинное мнение по этому поводу.

- Тебе пятнадцать, Оберн. Ты думаешь, что твои чувства к нему настоящие, но ты забудешь его через месяц. А мы, те, кто любит его с самого его рождения, будем вынуждены мучиться от потери до самой смерти. Мы - те люди, с которыми он должен быть сейчас.

Это странное ощущение, когда понимаешь, что в пятнадцать лет пережил самые суровые слова из всех, которые ты когда-нибудь услышишь. Я даже не знала, что ответить ей.

Как пятнадцатилетняя девочка может защитить свою любовь, если остальные эту любовь высмеивают? Невозможно защитить себя от неопытности и возраста.

Вдруг, они правы? Вдруг, мы не знаем, что за любовь испытывают взрослые люди, но уверены, что чувствуем именно ее?

И сейчас это чувство разрывает душу.

- Сколько времени до твоего рейса? - спрашивает Адам, медленно и нежно рисуя пальцами круги вниз по моей руке.

В последний раз.

- Через два часа. Твоя мать и Трей внизу, ждут меня. Она говорит, что мы должны уехать через десять минут, чтобы успеть на самолет.

- Десять минут, - повторяет он тихо. - Этого не достаточно, чтобы поделиться с тобой всей мудростью, которую я постиг, лежа на смертном одре. Мне понадобится, по крайней мере, пятнадцать. Может, двадцать.

Я смеюсь, и это, вероятно, самый жалкий и грустный смех из всех, который когда-либо вырывался из моего рта. Мы оба слышим в нем отчаяние, и он сжимает меня крепче, но ненамного. У него очень мало сил, даже по сравнению со вчерашним днем.

Его рука успокаивающе гладит мою голову, и он прижимает губы к моим волосам.

- Я хочу поблагодарить тебя, Оберн, - говорит он тихо. - За многое. Но прежде всего, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты такая же обозленная, как я.

Я снова смеюсь. У него всегда найдется шутка, даже когда он знает, что она может быть последней.

- Ты должен быть более конкретным, Адам, потому что прямо сейчас, я бешусь от чертовски многого.

Он ослабляет свои объятия и прилагает огромное усилие, перекатившись ко мне так, чтобы мы оказались лицом друг к другу. Кто-то может сказать, что у него карие глаза, но это не так. Они одновременно и зеленые, и коричневые, цвета соприкасаются, но никогда не смешиваются, представляя собой самую ясную и четко очерченную пару глаз, которые когда-либо смотрели в мою сторону. Глаза, которые когда-то были его яркой частью, теперь побеждены несвоевременной судьбой, медленно вытягивающей цвет прямо из него.

- Я имею в виду, что мы оба злимся на смерть, поэтому стали такими жадными ублюдками. И то, что родители не захотели нас понять, полагаю, тоже сыграло не последнюю роль. Ибо не позволили мне побыть с тобой. Это единственное, в чем я нуждаюсь.

Он прав. Я определенно злюсь и на родителей, и на смерть. Но в течение нескольких дней мы так часто это обсуждали, что знаем: мы проиграли, а они победили. Сейчас, я просто хочу сосредоточиться на нем, насладиться каждой последней секундой его близости, пока у меня есть возможность.

- Ты сказал, есть много вещей, за которые хочешь меня поблагодарить. Какая следующая?

Он улыбается и трогает рукой мое лицо. Его большой палец гладит мои губы, и кажется, будто мое сердце бросается к нему в отчаянной попытке остаться здесь, пока моя пустая оболочка вынуждена лететь обратно в Портленд.

- Я хочу поблагодарить тебя за разрешение быть твоим первым, - шепчет он. - И что ты стала таковой для меня.

Его улыбка быстро превращает его из шестнадцатилетнего мальчика на смертном одре в красивого, чувственного, полного жизни подростка, вспоминающего свой первый секс.

То, как мгновенно он изменился, его слова, вызвали у меня смущенную улыбку на лице. Я тоже вспомнила ту ночь.

Это было прежде, чем мы узнали, что он возвращается в Техас. Мы знали, что скорее всего так и случится, но все еще пытались справиться с этим.

Мы провели целый вечер, обсуждая все, что могло бы быть в нашей жизни, если бы только мы могли иметь возможность остаться вместе навсегда.

Путешествия, брак, дети (даже их имена), места, в которых мы бы жили, и, конечно же, секс.

Мы пророчили себе феноменальную сексуальную жизнь, если бы все было бы по-другому. Наша сексуальная жизнь была бы предметом зависти всех наших друзей. Мы бы занимались любовью каждое утро, прежде чем уйти на работу, и каждую ночь, прежде чем лечь спать, а иногда и посреди дня.

Мы смеялись над этим, но разговор вскоре сошел на нет, так как мы оба поняли, что это было единственной стороной наших отношений, которую мы можем контролировать. Во всем остальном, что нас ждет впереди, мы не имели права голоса, но у нас есть возможность на то личное, что смерть никогда не сможет отнять у нас.

Мы не обсуждали это. Не понадобилось.

Как только он посмотрел на меня, и я увидела свои собственные мысли, отраженные в его глазах, мы начали целоваться и не могли остановиться. Мы целовались, пока раздевались, мы целовались, пока касались друг друга, мы целовались, пока плакали. Мы целовались, пока оба не испытали оргазм, и даже потом мы продолжали целоваться, празднуя наш выигрыш в этой небольшой битве против жизни, смерти и времени.

И мы все еще целовались, когда после всего он держал меня в своих объятиях и сказал мне, что любит.

Точно так же, как он сжимает и целует меня сейчас.

Его рука касается моей шеи, а его губы разделяют с моими то мрачное чувство, когда открываешь прощальное письмо.

- Оберн, - шепчет он мне в губы. - Я так тебя люблю.

Я чувствую вкус своих слез на нашем поцелуе, и я ненавижу, что своей слабостью порчу наше прощание. Он отстраняется от моих губ и прижимается лбом к моему. Я вдыхаю воздуха больше, чем нужно, но мной овладевает паника, осев глубоко в душе и затрудняя мысли.

Грусть словно тепло ползет в моей груди, и чем ближе к сердцу, тем сильнее ощущается ее давление.

- Скажи мне о себе то, что никто не знает.

Он смотрит на меня, его голос пропитан слезами.

- Что-то, что я смогу сохранить для себя.

Он просит меня об этом каждый день и каждый день я говорю ему то, что никогда не произносила вслух раньше. Думаю, это успокаивает его - знать обо мне такое, что никто никогда не узнает. Я закрываю глаза и думаю, пока его руки касаются моей кожи везде, куда он может достать.

- Я никогда никому не говорила, какие мысли проносятся в моей голове, когда я засыпаю ночью.

Его рука останавливается на моем плече.

- И какие мысли проносятся в твоей голове?

Я смотрю прямо в его глаза.

- Я думаю о всех тех, чьей смерти желаю, вместо твоей.

Сначала он не отвечает, но в конечном итоге его рука возобновляет свои движения по моей руке, пока он не касается моих пальцев. Он берет меня за руку.

- Спорю, ты не слишком далеко зашла.

Я мягко улыбаюсь и качаю головой.

- Это не так. Я заходила очень далеко. Иногда я называю каждое имя, которое знаю, так что начинаю проговаривать имена людей, с которыми даже лично никогда не встречалась прежде. А иногда придумываю имена.

Адам знает, что я не имею в виду то, что говорю, но ему лучше от сказанного. Он стирает большим пальцем слезы с моей щеки, а я сержусь на себя за то, что не могу даже десять минут продержаться без слез.

- Прости меня, Адам. Я очень старалась не плакать.

Его глаза смягчаются, когда он отвечает:

- Если бы ты сегодня покинула эту комнату без слез, это опустошило бы меня.

От этих слов, я перестала сдерживаться. Я сжала в кулак его рубашку и разрыдалась на его груди, пока он нежно обнимал меня.

Сквозь слезы, я стараюсь услышать стук его сердца, мечтая проклясть все его тело за то, что оно оказалось таким слабым.

- Я так сильно тебя люблю, - его голос бездыханный и полон страха. - Я буду любить тебя вечно. Даже когда не смогу.

От этого мои слезы текут еще сильнее.

- И я буду любить тебя вечно. Даже когда не должна буду этого делать.

Мы цепляемся друг за друга, поскольку испытываем печаль, настолько мучительную, что становится трудно хотеть жить за ее пределами.

Я говорю ему, как сильно люблю его, потому что хочу, чтобы он знал об этом.

Я сказала о своей любви еще раз. Повторяю снова и снова, и это гораздо большее количество раз, чем я произнесла вслух когда-либо прежде.

Каждый раз, когда я признаюсь ему, он отвечает мне тем же. Мы так много раз произносим это, что я уже не уверена, кто за кем повторяет, но мы продолжаем говорить снова и снова, до тех пор, пока его брат, Трей, не трогает меня за руку и не говорит, что пора идти.

Мы все еще говорим это, целуя друг друга.

В последний раз.

Мы все еще говорим, обнимая друг друга.

В последний раз.

Мы все еще говорим, целуя друг друга снова.

В последний раз.

Я до сих пор говорю это…

Глава 1

Оберн

Я ерзаю в кресле, узнав его почасовую ставку.

С моим доходом, мне это не по карману.

- Вы работаете по скользящему графику? - интересуюсь я.

Он пытается не хмуриться, от этого морщины вокруг рта становятся заметнее. Положив руки на стол из красного дерева, он складывает руки вместе, прижимая друг к другу подушечки больших пальцев.

- Оберн, то, что вы просите меня сделать, стоит денег.

Нет, дерьмо.

Он откидывается на спинку стула, прижимает руки к груди, сложив скрестив пальцы на животе.

- Юристы, как свадьбы. Получаешь то, за что платишь.

Это ужасная аналогия, но я не могу набраться смелости сказать ему об этом. Я просто пялюсь на визитную карточку в своей руке. Его рекомендуют, как высококвалифицированного специалиста, и я конечно предполагала, что это будет дорого, но понятия не имела, что настолько.

Мне нужна вторая работа. Может быть, даже третья. Нет, скорее, я должна ограбить чертов банк.

- И никакой гарантии, что судья вынесет постановление в мою пользу?

- Единственное обещание, которое я могу дать, это то, что я буду делать все от меня зависящее, чтобы судья вынес положительное решение. В соответствии с документами, фигурировшими в деле еще в Портленде, ты поставила себя в затруднительное положение. Разбор дела займет не один день.

- Время - это все, что у меня есть, - бормочу я. - Я вернусь, как только получу первую зарплату.

Он просит секретаря назначить мне новую встречу, а я возвращаюсь обратно в жизнь в жарком Техасе.

За три недели жизни здесь, все, что я знаю о нем: здесь жарко, влажно и одиноко.

Я выросла в Портленде, штат Орегон, и надеялась, что проведу там остаток своей жизни.

Мне приходилось быть в Техасе. Тогда мне было пятнадцать.

Пусть эта поездка была не самой приятной, однако, я ни на секунду не задумывалась о возвращении. Но сейчас я готова на что угодно, лишь бы вернуться обратно в Портленд.

Стянув очки с глаз, начинаю двигаться в направлении своей квартиры.

Жить в центре города Даллас, не то, что жить в центре города Портленд. По крайней мере, в Портленде, все было в шаговой доступности, каждому предоставлялся легкий доступ ко всему, что мог предложить город.

Даллас просторный и обширный.

Я упоминала, что тут тепло? Даже скорее жарко.

Мне пришлось продать свой автомобиль, чтобы позволить себе этот поворот в жизни, так что, теперь, у меня выбор только между общественным транспортом и ногами, учитывая, что нужно беречь каждый пенни, чтобы быть в состоянии позволить себе адвоката, с тем, что только что встречалась.

Не могу поверить, что все так плохо. У меня нет даже своей базы клиентов в салоне, в котором работаю, так что, совершенно ясно, мне придется искать вторую работу. К тому же, понятия не имею, как мне найти на нее время из-за нерегулярного графика, составленного Лидией.

Кстати, о Лидии.

Я набираю ее номер, нажимаю кнопку вызова и жду, пока поднимут трубку. После того, как меня перекидывает на голосовую почту, задумываюсь, оставить сообщение или просто позвонить попозже. В любом случае, я уверена, что она просто удаляет мои сообщения, поэтому нажимаю кнопку отбоя и кладу телефон в кошелек.

Чувствую, как краска приливает от шеи к щекам, а глаза знакомо начинают щипать. Это уже тринадцатый раз, когда я иду домой в моем новом положении, в городе, где проживают чужие мне люди, но я решила, что впервые не заплачу, пока подхожу к своей входной двери. Мои соседи, наверное, думают, что у меня психоз.

Просто такая долгая дорога от работы до дома, а также долгие прогулки, заставляют меня размышлять о моей жизни, а моя жизнь заставляет меня плакать.

Я останавливаюсь и смотрю в зеркальное окно одного из зданий, чтобы проверить не смазалась ли тушь. Гляжу в свое отражение и мне не нравится то, что я вижу.

Девушка, которая ненавидит каждый выбор, который сделала в своей жизни.

Девушка, которая ненавидит свою карьеру.

Девушка, которая скучает по Портленду.

Девушка, которая отчаянно нуждается во второй работе.

А теперь, я - девушка, читающая вывеску ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ, которую только что заметила  в окне.

Требуется Помощь.

Просьба постучать.

Делаю шаг назад и оцениваю здание, перед которым стою.

Я проходила мимо него каждый день по дороге на работу и обратно и никогда не замечала его. Наверное, потому что утро я провожу, разговаривая по телефону, а вечерняя прогулка обычно полна огромным количеством слез, так что мне не до того, что находится вокруг.

Признайтесь.

Вот и все, что здесь написано.

Надпись приводит меня к мысли, что это может быть церковь, но эта мысль быстро отпадает, когда я поближе рассматриваю на стеклянные окна, украшающие фронтальную часть здания. Они покрыты мелкими бумажками различных форм и размеров, не давая ни малейшего шанса заглянуть вовнутрь. Каждая бумажка отмечена словами и фразами, написанными разным почерком.

Я подхожу ближе и читаю некоторые из них.

«Каждый день я благодарна за то, что мой муж и его брат похожи. Это значит, что у моего мужа практически нет шансов узнать о том, что наш сын не от него».

Я прижимаю руку к сердцу. Что это, черт возьми? Читаю следующую.

«Я не говорил со своими детьми вот уже четыре месяца. Они звонят в праздники и на мой день рождения, но никогда просто так. Я не виню их. Я был ужасным отцом».

Читаю другую.

«Я солгал в своем резюме. У меня нет диплома об образовании. В течение пяти лет я работал на работодателя, и никто так и не попросил показать его».

Мой рот открывается, а глаза распахиваются.

Пока я стою и читаю все признания, мои глаза готовы вылезти из орбит.

Я все еще не знаю, что это за здание и что думаю обо всех этих признаниях, выставленных напоказ всему миру, но чтение бумажек каким-то образом дает мне ощущение нормальной жизни.

Если это все правда, то, возможно, моя жизнь не так уж плоха, как мне кажется.

Простояв почти пятнадцать минут, подхожу ко второму окну.  Когда я прочитываю большинство признаний справа от двери, она вдруг начинает открываться. Я отступаю назад, чтобы избежать удара, в то же время борюсь с непреодолимым желанием обойти дверь и заглянуть вовнутрь здания.

Рука тянется к вывеске ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ и снимает ее. Я слышу, как маркер скользит по виниловой вывеске, хотя все еще стою за дверью.

Решив получше взглянуть на того, кто это и что это за место, начинаю обходить дверь, и вдруг рука снова вешает табличку ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ обратно на окно.

ТРЕБУЕТСЯ  ПОМОЩЬ

ПРОСЬБА СТУЧАТЬСЯ

ОТЧАЯННО НУЖДАЕМСЯ!!

СТУКНИТЕ В ЭТУ ЧЕРТОВУ ДВЕРЬ!!

Я смеюсь, прочитав изменения, внесенные в табличку.

Может быть, это судьба. Я отчаянно нуждаюсь во второй работе, а этот кто-то отчаянно нуждается в помощи.

Затем дверь открывается еще сильнее, и я попадаю под пристальный взгляд. Гарантирую, что в этих глазах больше оттенков зеленого, чем на забрызганной краской рубашке.

Его волосы черные и густые, и он использует обе руки, чтобы убрать их со лба, чтобы максимально открыть свое лицо. Его глаза поначалу широко распахнуты и полны тревоги, но увидев меня, он вздыхает. Словно он знает, что я стою именно там, где должна быть, и он с облегчением обнаруживает, что я наконец-то здесь.

Он сосредоточенно смотрит на меня несколько секунд. Я переступаю с ноги на ногу и отвожу взгляд в сторону. Не потому, что мне неловко, а из-за того, как он странно успокаивающе на меня смотрит.

Это, наверное, первый раз, когда я чувствую, что мне рады, с тех пор, как приехала в Техас.

- Вы здесь, чтобы спасти меня? - спрашивает он, снова привлекая мое внимание к своим глазам.

Он улыбается, удерживая дверь открытой локтем. Оценивает меня с ног до головы.

Не могу ничего с собой поделать, мне интересно, что он думает обо мне.

Я смотрю на знак ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ и прокручиваю в голове миллион сценариев того, что может произойти, если я отвечу на его вопрос положительно и последую за ним в это здание.

Наихудший сценарий, который я могу придумать - все закончится моим убийством. К сожалению, это недостаточно сдерживающий фактор, учитывая прошедший месяц.

- Вы тот, кто предлагает работу? - интересуюсь я.

- Если вы та, кто на нее нанимается.

Его голос явно дружелюбен. Я не привыкла к открытому дружелюбию и не знаю, как к этому отнестись

- У меня есть несколько вопросов, прежде чем я соглашусь помочь вам, - заявляю я, гордясь собой, что не выгляжу желающей быть убитой.

Он хватает знак ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ и убирает его с окна. Забросив его в здание, он упирается спиной к двери, толкает ее и открывает настолько, насколько это возможно, жестом указывая путь.

- На самом деле, у нас нет времени на вопросы, но я обещаю, что не буду мучить, насиловать или убивать вас. Если это поможет.

Его голос все еще приятный, несмотря на сказанное. На лице - улыбка, демонстрирующая почти идеальные зубы со слегка искривленным центральным левым резцом. Но этот незначительный недостаток в его улыбке, на самом деле, мне нравится больше всего. Это и полное игнорирование моих вопросов.

Я ненавижу вопросы.

Может оказаться, что эта работенка не такая уж и плохая.

Я вздыхаю и проскальзываю мимо него, чтобы попасть во внутрь здания.

- Во что я ввязываюсь? - бурчу я.

- То, из чего уже не выпутаешься, - отвечает он.

Дверь за нами закрывается, лишая комнату естественного освещения. Было бы неплохо, если бы присутствовало внутреннее освещение, но его нет. Только слабое свечение из того, что выглядит как коридор в конце комнаты.

Тут мое сердце начинает колотиться, сигнализируя мне, насколько я глупа, раз зашла в здание с совершенно незнакомым человеком.

Вдруг, лампы начинают гудеть и пробуждаться к жизни.

- Прошу прощения.

Его голос так близко, что я разворачиваюсь, как только первая из люминесцентных ламп набирает полную мощность.

- Я обычно не работаю в этой части студии, так что свет здесь обычно выключен для экономии энергии.

Теперь, когда освещается все пространство, я неторопливо рассматриваю помещение. Стены совершенно белые и украшены разнообразными картинами. Я не могу хорошенько разглядеть их, потому что все они расположены в нескольких метрах от меня.

- Это художественная галерея?

Он хмыкает, что мне кажется необычным, и я поворачиваюсь к нему лицом.

Он с любопытством смотрит на меня, прищурив глаза.

- Ну, я считаю, картинная галерея - это слишком громко сказано.

Он разворачивается, запирает входную дверь и проходит мимо меня.

- Какой у тебя размер?

Он идет через широкую комнату, направляясь к прихожей.

Я до сих пор не знаю, почему я здесь, но то, что он спрашивает какой у меня размер, увеличивает мою тревогу намного больше, чем всего пару минут назад.

Он интересуется какой по размеру подобрать мне гроб? А у наручников есть размеры?

Так, я слишком волнуюсь.

- Что ты имеешь в виду? Размер моей одежды?

Он поворачивается ко мне лицом и продолжает идти задом наперед, двигаясь в направлении коридора.

- Да, твой размер одежды. Ты не можешь показаться сегодня вечером в этом, - показывает он на мои джинсы и футболку.

Жестом приказывает следовать за ним и поднимается по лестнице, ведущей к комнате над нами.

Я может и запала на симпатичный и слегка искривленный зуб, но следовать за незнакомцем в неизвестном направлении - это то, где я должна, вероятно, провести черту.

- Подожди, - окликаю его, останавливаясь у подножия лестницы.

Он притормаживает и оборачивается.

- Можешь ли ты мне, по крайней мере, объяснить, что сейчас происходит? Потому что я начинаю представлять, чем может кончится мое идиотское решение довериться совершенно незнакомому человеку.

Он смотрит через плечо в сторону куда ведет лестница, а затем снова на меня. Позволяет себе раздраженный вдох, прежде чем спуститься вниз на несколько шагов. Садится и смотрит мне прямо в глаза. Уперев локти в колени, он наклоняется вперед, спокойно улыбаясь.

- Меня зовут Оуэн Джентри. Я художник, и это моя студия. У меня выставка меньше, чем через час. Мне нужно чтобы кто-то вел мои потенциальные сделки, а моя девушка рассталась со мной на прошлой неделе.

Художник. Выставка.

Менее, чем через час?

И девушка? Так, не думай об этом.

Я переминаюсь с ноги на ногу, оглядываю еще раз студию у себя за спиной и снова перевожу взгляд на него.

- Мне не надо иметь какую-то подготовку?

- Ты знаешь, как пользоваться обычным калькулятором?

Я закатываю глаза.

- Да.

- Считай, что уже готова. Ты нужна мне здесь в лучшем случае в течение двух часов, а затем я дам тебе твои две сотни баксов и можешь идти своей дорогой.

Два часа.

Две сотни баксов.

Что-то тут не так.

- В чем подвох?

- Нет никакого подвоха.

- Если ты платишь сотню долларов в час, то почему нуждаешься в помощи? Здесь точно есть подвох. У тебя должны быть толпы желающих.

Оуэн проводит ладонью по его челюсти, двигая ее вперед-назад, словно пытаясь снять напряжение.

- Моя подруга не упомянула, что бросит свою работу в тот же день, когда порвет со мной. Я позвонил ей два часа назад, когда она не явилась, чтобы помочь мне подготовить здесь все. Это своего рода поиск работника в последнюю минуту. Возможно, ты просто оказалась в нужном месте в нужное время.

Он останавливается и оборачивается. Я по-прежнему стою в конце лестницы.

- Ты взял в сотрудницы собственную подружку? Не самая лучшая идея.

- Я сделал из сотрудницы подружку. Это еще хуже.

Он притормаживает в самом верху лестницы, и обернувшись, смотрит на меня сверху вниз.

- Как тебя зовут?

- Оберн.

- А остальная часть твоего имени, Оберн?

- Мейсон Рид.

Оуэн медленно запрокидывает голову в сторону потолка, выдыхая. Я следую за его взглядом и гляжу на потолок, но там ничего нет, кроме белых потолочных плит.

Он поднимает правую руку и касается своего лба, затем груди, потом продолжает движение от плеча к плечу, пока не освящает себя знаком креста.

Что, черт возьми, он делает? Молится?

Он смотрит вниз на меня, теперь улыбаясь.

- Мейсон действительно твое второе имя?

Я киваю. Насколько я знаю, Мейсон - не самое странное второе имя, и я в полном недоумении, почему он выполняет религиозные ритуалы.

- У нас одинаковые вторые имена, - объясняет он.

Я говорю не сразу, позволяя себе просчитать вероятность ответа.

- Ты серьезно?

Он небрежно кивает, лезет в задний карман, вытаскивает бумажник и спускается по лестнице, протягивая мне свои права. Я смотрю в них, и конечно, его среднее имя Мейсон.

Сжав губы, я передаю ему обратно водительское удостоверение.

ОМД. (англ. буквы OMG - аббревиатура, означающая в амер.слэнге «О, Боже мой!», используемая в разговоре молодых американцев).

Я стараюсь сдержать смех, но получается плохо, тогда я закрываю рот, надеясь, что получается незаметно.

Он засовывает свой бумажник обратно в карман. Подняв брови, он смотрит на меня с подозрением

- Так быстро поняла?

Мои плечи трясутся от сдерживаемого смеха.

Это ужасно. Мне так… так жаль его.

Он закатывает глаза и выглядит немного неловко, так как пытается скрыть собственную улыбку. Он поднимается вверх по лестнице с гораздо меньшей уверенностью, чем раньше.

- Вот почему я никогда никому не говорю мое второе имя, - бормочет он.

Чувствую себя виноватой за то, что нахожу это смешным, но его смущение, наконец, придает мне мужество проделать остальной путь по лестнице.

- Твои инициалы действительно ОМД?

Я кусаю щеку изнутри, пытаясь сдержать улыбку, которую хочу спрятать от него.

Добираюсь до вершины лестницы. Не обращая на меня никакого внимания, он прямиком направляется к комоду. Выдвигает ящик и начинает в нем копаться, так что я, пользуясь возможностью, осматриваю эту громадную комнату.

В дальнем углу расположена большая кровать, кажется, “королевского” размера. В противоположном углу находится полностью оборудованная кухня, с двумя дверями, ведущими в другие комнаты.

Я в его квартире.

Он оборачивается и бросает мне что-то черное. Я ловлю и разворачиваю то, что оказалось юбкой.

- Это должно подойти. Ты выглядишь примерно одного размера с предательницей.

Он подходит к шкафу и снимает с вешалки белую рубашку.

- Смотри, вроде подойдет. Обувь сойдет и твоя.

Я беру у него рубашку и смотрю в сторону двух дверей.

- Ванная комната?

Он указывает на дверь слева.

- Что если они не подойдут? - спрашиваю я, обеспокоенная, что он не сможет принять мою помощь, если я не буду профессионально одета.

Двести долларов не так просто получить.

- Если они не подойдут, мы сожжем их со всем остальным, что она оставила.

Я смеюсь и иду в ванную. Как только оказываюсь внутри, не теряю времени на осмотр ванной комнаты, а начинаю переодеваться в одежду, которую он дал мне. К счастью, они подходят идеально.

Я смотрю на себя в зеркало в полный рост и перевожу взгляд на ту катастрофу, что являют собой сейчас мои волосы. Мне должно быть стыдно от того, что я считаю себя стилистом. Я не касалась их с того момента, как утром покинула квартиру. Быстро приглаживаю их, и используя одну из расчесок Оуэна, собираю их пучок.

Складываю только что снятую одежду и кладу ее на столешницу.

Выходя из ванной, вижу, как Оуэн на кухне наливает два бокала вина. Немного раздумываю, должна ли я сказать ему, что до того момента, когда мне можно будет пить, осталось еще несколько недель, но мои нервы требуют бокал вина прямо сейчас.

- Все подошло, - сообщаю я, подходя к нему.

Он поднимает глаза и смотрит на мою рубашку гораздо дольше, чем требуется, чтобы понять насколько она подходит. Он прочищает горло и отводит взгляд вниз на вино, которое он наливает.

- На тебе выглядит лучше, - бросает он.

Я опускаюсь на стул, стараясь скрыть свою улыбку. Прошла куча времени, с тех пор как я получала комплименты, и я уже подзабыла, как это приятно.

- Ты не это хотел сказать. Тебе просто грустно из-за разрыва.

Он толкает мне стакан вина через бар.

- Мне не грустно, я уже успокоился. И я абсолютно серьезно.

Он поднимает бокал, поэтому я поднимаю свой.

- За бывших подружек и новых сотрудниц.

Я посмеиваюсь. Наши бокалы звенят от соприкосновения.

- Это лучше, чем за бывших сотрудниц и новых подружек.

Он делает паузу, касается губами своего бокала, наблюдая, как я делаю глоток. Когда я заканчиваю, он усмехается и тоже делает глоток.

Я ставлю бокал на стол, что-то мягкое касается моей ноги. Моя первоначальная реакция - закричать, и это именно то, что сейчас происходит.

Или, по-моему, шум, вырывающийся из моего рта больше похож на визг.

В любом случае, я поднимаю ноги и смотрю вниз, чтобы увидеть, как черный, длинношерстный кот трется о стул, на котором я сижу. Сразу же опускаю ноги на пол и нагибаюсь, чтобы взять кота.

Я не знаю, почему, но, то, что у этого парня есть кошка, облегчает мой дискомфорт больше, чем что-либо. Не похоже, что человек, имеющий домашнего питомца, может быть опасен. Я знаю, что это не лучшее оправдание для нахождения в квартире незнакомца, но это заставляет чувствовать себя лучше.

- Как зовут твоего кота?

Оуэн протягивает руку и запускает пальцы кошке в загривок.

- Оуэн.

Я сразу же начинаю смеяться над шуткой, но выражение его лица остается невозмутимым. Я смеюсь еще несколько секунд и останавливаюсь, увидев, что он собирается поддержать мое веселье.

- Ты назвал свою кошку в честь себя? Серьезно?

Он смотрит на меня, и я вижу, как играет маленькая улыбка в уголке его рта. Он пожимает плечами, почти стыдливо.

- Она напоминает мне себя.

Я снова смеюсь.

- Она? Ты назвал самку кошки - Оуэн?

Он смотрит на кошку по имени Оуэн и продолжает гладить ее, в то время как она сидит у меня на руках.

-Тс-с, - укоряет он тихо. - Она понимает тебя. Ты зародишь в ней комплекс.

Словно он прав, и она действительно слышит, как я высмеиваю ее имя, кошка Оуэн выпрыгивает из моих рук и приземляется на пол. Она исчезает за баром, и я заставляю себя стереть улыбку со своего лица.

Мне нравится, что он назвал кошку своим именем. Но кто так делает?

Ставлю локоть на стойку и кладу подбородок на руку.

- Так что же я должна сделать для тебя сегодня вечером, ОБожеМой?

Оуэн качает головой, берет бутылку вина и помещает ее в холодильник.

- Начни с того, чтобы никогда не обращаться ко мне так. После того, как ты с этим согласишься, я коротко расскажу тебе о том, что вот-вот произойдет.

Мне немного неловко, но его, кажется, это позабавило.

- Идет.

- Прежде всего, - начинает он, наклоняясь через стойку. - Сколько тебе лет?

- Недостаточно взрослая, чтобы пить вино.

И делаю еще один глоток.

- Оппа, - говорит он сухо. - Чем ты занимаешься? Учишься в колледже?

Он кладет подбородок в ладонь и ждет ответа на свои вопросы.

- Как эти вопросы готовят меня к сегодняшней работе?

Он улыбается. Его улыбка исключительно приятна, особенно в сопровождении нескольких глотков вина. Он кивает и выпрямляется.

Взяв бокал из моей руки, он ставит его обратно на стойку.

- Следуй за мной, Оберн Мейсон Рид.

Я делаю то, что он просит, потому что за 100 долларов в час буду делать практически все, что угодно.

Ну, почти все.

Когда мы спускаемся снова на первый этаж, он отходит в центр комнаты, поднимает руки и делает полный оборот по кругу. Я следую за его взглядом по комнате, охватывая простор комнаты.

То, как падает освещение - это то, что в первую очередь бросается в глаза. Каждый источник света фокусируется на живописи, украшающей совершенно белые стены студии, притягивая свое внимание только к картинам и больше ни к чему другому.

Правда, там действительно нет ничего другого. Белые потолок и стены, отполированный бетонный пол и картины.

Это одновременно и просто, и подавляюще.

- Это моя студия.

Он делает паузу и указывает на живопись.

- Это искусство.

Он указывает на прилавок с другой стороны комнаты.

- А здесь ты проведешь основную часть времени. Я буду работать в зале, а ты оформлять покупки. По большей части - это все.

Он объясняет все это так небрежно, будто каждый вполне может создать нечто такого же масштаба. Он кладет руки на бедра и ждет, когда я впитаю информацию.

- Сколько тебе лет? - спрашиваю его.

Сузив глаза, и он опускает голову, прежде чем отвести взгляд.

- Двадцать один, - говорит он так, будто возраст смущает его.

Будто ему не нравится, что он такой молодой и уже имеет успешную карьеру.

Я думала, он намного старше. Его глаза не похожи на глаза двадцатиоднолетнего парня. Они темные и глубокие, и у меня появляется внезапное желание окунуться в их глубины, чтобы увидеть все то, что видит он.

Я поворачиваюсь и перемещаю свое внимание на картины. Иду к той, что ближе всего ко мне, и с каждым шагом убеждаюсь в таланте, скрывающемся за кистью. Подхожу к той, что поближе, и у меня перехватывает дыхание.

Она грустная, захватывающая и красивая одновременно. Картина о женщине, которую, кажется, охватывают и любовь, и стыд, и каждую промежуточную эмоцию.

- Что ты используешь, помимо акриловых красок? - спрашиваю я, делая шаг ближе.

Я вожу пальцем по холсту и слышу его приближающиеся шаги. Он останавливается рядом со мной, но я долго не могу оторвать глаз от картины, чтобы оглянуться на него.

- Я использую много разных средств, от акрила для распыления краски. Зависит от того, что я рисую.

Мои глаза замечают прикрепленный к стене листок бумаги рядом с живописью. Вчитываюсь в слова, написанные на нем.

Иногда мне кажется легче умереть, чем быть его матерью.

Я прикасаюсь к бумаге, а затем смотрю на картину.

- Признание?

Я поворачиваюсь к нему, его веселая улыбка исчезла. Руки плотно сложены на груди, подбородок опущен. Он смотрит на меня, нервно ждет моей реакции.

- Да, - односложно отвечает он.

Я смотрю в окно, на бумажки, покрывающие стекло. Мой взгляд двигается по комнате, охватывая все картины и я замечаю полоски бумаги, прикрепленные к стене рядом с каждой.

- Это все признания? - произношу я в страхе. - Они от реальных людей? Людей, которых ты знаешь?

Он качает головой и идет в сторону входной двери.

- Они все анонимны. Люди кидают свои признания в отверстие вон там, а я использую некоторые из них, как вдохновение для моего искусства.

Я иду к следующей картине и читаю исповедь, прежде чем посмотреть на ее интерпретацию.

Я никогда не позволяю никому увидеть себя без макияжа. Мой самый большой страх - то, как я буду выглядеть на своих похоронах. Я почти уверена, что буду кремирована, потому что моя неуверенность сидит во мне так глубоко, что будет преследовать меня и в загробной жизни. Спасибо тебе за это, мама.

Я сразу же перевожу внимание на картину.

- Это невероятно, - шепчу я, вращаясь вокруг, чтобы оглядеть все, что он создал. Я иду к окну признаний, и нахожу то, что написано красными чернилами и подчеркнуто.

Я боюсь, никогда не перестану сравнивать свою жизнь без него с той жизнью, когда я была с ним.

Не знаю, что потрясло меня больше, воплощение признаний в искусство или то, что я могу коснуться руками чьего-то сокровенного.

Я очень замкнутый человек. Я редко делюсь своими настоящими мыслями с кем бы то ни было, даже если это могло бы быть полезным для меня.

Но соприкосновение с чужой тайной, и знание того, что люди, вероятно, никогда не делились ею ни с кем и не будут впредь, заставляет меня чувствовать связь с ними.

Чувство принадлежности. В некотором смысле, студия и признания напоминают мне Адама.

Расскажи мне что-нибудь о себе, что никто не знает. Что-то, что я могу сохранить для себя.

Я ненавижу то, что всегда связываю Адама со всем, что вижу и делаю.

Интересно, это когда-нибудь кончится? И кончится ли вообще?

Прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз видела его.

Пять лет, как он скончался.

Пять лет, а я задаюсь вопросом, как и в признании передо мной, буду ли я вечно сравнивать свою жизнь с ним с жизнью без него.

И мне интересно, сколько будет длиться это разочарование.

Глава 2

Оуэн

Она здесь. Прямо здесь. Стоит в моей студии, разглядывая мое творчество.

Никогда не думал, что увижу ее снова. Я был так уверен, что вероятность того, что наши пути когда-нибудь пересекутся, минимальна, что даже не могу вспомнить, когда в последний раз думал о ней.

Но вот она, стоит прямо передо мной.

Мне хочется спросить ее, помнит ли она меня, но я знаю, что нет.

Как она могла запомнить, если мы не обменялись и парой слов?

И все же, я ее помню.

Я помню звук ее смеха, ее голос, ее волосы, хотя ее волосы раньше были намного короче. И хотя я знал ее еще тогда, мне никогда не приходилось разглядывать ее лицо.

Теперь, когда она рядом, я должен заставить себя не смотреть слишком пристально. Не из-за ее скромной красоты, а потому, что она выглядит вблизи точно так, как я себе ее представлял.

Однажды я пытался нарисовать ее, но не смог вспомнить достаточно, чтобы закончить картину. У меня чувство, что после сегодняшнего вечера, я попытаюсь снова. И я уже знаю, как назову картину - «Больше, чем одна».

Она переключает свое внимание на другую картину, а я отворачиваюсь, прежде чем она заметит, что я уставился на нее. Не хочу, чтобы стало слишком очевидно, как я пытаюсь выяснить, какие цвета нужно смешать, чтобы воссоздать уникальный оттенок тона ее кожи, или как бы я ее нарисовал, с распущенными или собранными волосами.

Я сейчас должен заняться кучей вещей, а не таращиться на нее.

Что я должен делать? Принять душ. Переодеться. Подготовиться к встрече всех тех людей, которые придут на выставку через пару часов.

- Мне нужно по-быстрому принять душ, - говорю я.

Она оборачивается с такой скоростью, словно я напугал ее.

- Не стесняйся, осмотрись. Когда закончу, разберемся с остальным. Это не займет много времени.

Она кивает и улыбается, и впервые, я задумываюсь, а Ханна - кто?

Ханна - последняя девушка, которую я нанял, чтобы помочь мне. Ханна - девушка, которая не смирилась быть второй по важности в моей жизни. Ханна - девушка, которая порвала со мной на прошлой неделе.

Надеюсь, Оберн не как Ханна.

Было столько всего, что я в ней не любил, и так не должно было быть. Ханна разочаровывала меня при разговоре, поэтому основную часть проведенного вместе времени, мы не разговаривали.

И она постоянно, постоянно рассказывала, что, если написать ее имя наоборот, все равно получится Ханна.(Ханна по англ. пишется Hannah)

- Палиндром, - уточнил я, когда она первый раз сказала мне об этом. (Прим. редактора - слово, читающиеся одинаково в обоих направлениях)

Она ответила мне недоуменным взглядом. Вот когда я понял, что никогда не смогу полюбить ее.

Какой-то бесполезной тратой палиндрома она была, эта Ханна.

Но я уже могу сказать, что Оберн не похожа на Ханну.

Я вижу глубину в ее глазах. Я вижу, как мое искусство влияет на нее, как она фокусируется на нем, игнорируя все остальное вокруг.

Надеюсь, она совершенно не похожа на Ханну. Она даже выглядит в одежде Ханны лучше, чем Ханна.

Ну вот. Еще один палиндром

Захожу в ванную, смотрю на ее одежду и хочу спустить ее вещи вниз. Просто хочу сказать ей, чтобы вечером она надела свою одежду, а не одежду Ханны. Хочу, чтобы она была самой собой, была в том, в чем ей будет удобно, но мои клиенты - богачи и элита общества, ожидающие черные юбки и белые рубашки. Никак не синие джинсы и эту розовую (это розовый или красный?) майку, которые заставляют меня вспомнить о миссис Деннис, моем школьном учителе рисования.

Миссис Деннис любила искусство. Также миссис Деннис любила художников. И в один прекрасный день, увидев, как невероятно талантливо я рисую кистью, миссис Деннис полюбила меня. В тот день ее рубашка была розового или красного цвета, а может, и того и другого одновременно. Вот что я вспоминаю, глядя на рубашку Оберн, потому что миссис Деннис…

Кто?

Она не палиндром, хотя, если написать ее имя наоборот, получается весьма уместно, так как Деннис = Синнед, что означает - Согрешили, а это именно то, что мы и сделали.

Мы грешили целый час. И она больше, чем я.

И не думайте, что это признание не превратилось в живопись. Это была одна из первых проданных мною картин. Я назвал ее «Она согрешила со мной. Аллилуйя».

Но, увы, я не хочу думать о средней школе или миссис Деннис, или Палиндроме Ханне, потому что они в прошлом, а сейчас уже настоящее, и Оберн…, каким-то образом, она - и то, и другое.

Она будет потрясена, если узнает, насколько ее прошлое повлияло на мое настоящее, вот почему я не говорю ей всей правды.

Некоторые секреты никогда не должны превращаться в признания. Мне известно это лучше, чем кому-либо.

Не знаю, что мне делать с тем, что она просто появилась на моем пороге, тихая, с широко раскрытыми глазами. Не представляю, как в это поверить. Полчаса назад я верил в совпадения и случайности. А теперь? Мысль, что ее присутствие здесь - простое совпадение, просто абсурдна.

Спустившись вниз вижу, как она все еще стоит неподвижно, разглядывая картину, которую я назвал «Ты не существуешь, Бог. А если это не так, то тебе должно быть стыдно».

Конечно, не я - тот, кто дал ей название. Я никогда не называю картины сам. Все они получают названия благодаря анонимным признаниям, которыми я вдохновляюсь.

Я не знаю почему, но это признание вдохновило меня написать мою мать. Не такой, какой я ее помню, а такой, как я представлял себе она выглядела в моем возрасте. И не из-за ее религиозных взглядов признание напомнило мне о ней. Слова всколыхнули воспоминания о том, как я чувствовал себя в первые месяцы после ее смерти.

Я не знаю, верит ли Оберн в Бога, но что-то в этой картине тронуло ее. Слеза катится по ее щеке и медленно катится по щеке. Она слышит меня, или, возможно, видит, как я встал рядом с ней, потому что смахивает ее со щеки тыльной стороной ладони и переводит дыхание.

Она, кажется, смущена, что картина возымела на нее такой эффект. Или, может быть, ей просто стыдно, что я увидел, как мое произведение подействовало на нее.

Я не спрашиваю ее мнение о моей живописи, или почему плачет, просто смотрю на картину вместе с ней. Я хранил ее в течение года и только вчера решил ее выставить на суд посетителей. Я, как правило, не держу свои работы так долго, но по причинам мне непонятным, от этой труднее отказаться, чем от остальных. От них ото всех трудно отказываться, но с некоторыми сложнее, чем с другими.

Может быть, я боюсь, что как только картины покинут меня, они будут неправильно поняты. Недооценены.

- Это был действительно быстрый душ, - усмехается она.

Она пытается сменить тему, хотя мы ничего не обсуждали вслух. Мы оба знаем, пусть мы и молчали, но в течение последних нескольких минут центром внимания были ее слезы и то, что было их причиной.

Почему тебе так понравилась эта часть выставки, Оберн?

- Я всегда принимаю душ быстро, - заявляю я и понимаю, что мой ответ не производит впечатления.

Почему я даже не пытаюсь быть впечатляющим?

Я поворачиваюсь к ней, она делает то же самое, но сначала смотрит себе под ноги, она все еще смущена тем, что я видел, как подействовало на нее мое искусство.

Мне нравится, что она сначала посмотрела на свои ноги, потому что меня ее стеснительность восхищает.

Только тот бывает смущенным, кому важно мнение других.

Это означает, что ее заботит мое мнение, пусть отчасти. Мне это нравится, потому что меня, очевидно, волнует ее мнение обо мне. Иначе я бы тайно не надеялся, чтобы ее действия и разговоры не напоминали мне о палиндроме «Ханна».

Она медленно поворачивается, и я стараюсь придумать что бы такое впечатляющее ей сказать. Я еще не готов, хотя ее глаза уже встретились с моими и, похоже, она надеется, что во мне достаточно уверенности заговорить первым.

И я заговорю первым, правда, думаю, что уверенность не играет здесь особой роли.

Смотрю на мое запястье, чтобы проверить время, а ведь я не ношу часы. Быстро чешу несуществующий зуд.

Вряд ли, я смотрюсь уверенным в себе.

- Мы открываемся через пятнадцать минут, так что я должен объяснить тебе, как это все работает.

Она выдыхает, почему-то, мои слова делают ее более расслабленной и спокойной.

- Звучит хорошо, - откликается она.

Я подхожу к «Ты не существуешь, Бог» и указываю на признание, приклеенное к стене.

- Эти исповеди являются названиями картин. Цены написаны на обороте. Все, что тебе необходимо сделать - записать покупку, дать им заполнить информационную карту для доставки картины и прикрепить признание к карте доставки. Так я буду знать, куда их отправить.

Она кивает и смотрит на карточку. Вижу ей хочется взглянуть поближе, так что я снимаю ее со стены и отдаю ей. Слежу, как она снова читает признание, прежде чем перевернуть карточку.

- Думаешь люди покупают свои собственные признания?

Я знаю, что они делают это. Люди признавались мне, что они - те, кто написал признание.

- Да, но я предпочитаю не знать об этом.

Она смотрит на меня, как на безумного, но с интересом, поэтому решаю не обращать внимания на взгляд.

- Почему ты не хочешь знать? - задает она вопрос.

Я пожимаю плечами, и ее глаза скользят к моим плечам, и кажется, задерживаются на моей шее. Это заставляет меня задаться вопросом, что она думает, когда она смотрит на меня вот так.

- Знаешь, бывает слышишь группу по радио, и представляешь их у себя голове? - начинаю объяснять я. - Но потом увидев их фотографию или видео с ними, понимаешь, что между твоим воображением и реальностью нет ничего общего? Не обязательно лучше или хуже, чем представлял себе, просто по-другому?

Она понимающе кивает.

- И здесь также, я заканчиваю картину, и кто-то говорит мне, что его признание вдохновило меня. Когда я пишу картину, я создаю свою историю в голове, представляю себе, что побудило человека на это признание и кто его прислал.

Она улыбается и смотрит на свои ноги.

- Есть такая песня, называется» Hold On « группы Alabama Shakes, - говорит она, объясняя причину ее пылающих щек.

- Я слушала эту песню больше месяца, прежде чем увидела видео и поняла, что певец - женщина. Это говоря о выносе мозга.

Я смеюсь. Она прекрасно понимает, о чем я говорю. Не могу перестать улыбаться, потому что знаю эту группу, и с трудом верю, что кто-то думает, что певец - мужчина.

- Она же называет свое имя в песне, разве нет?

Она пожимает плечами, и теперь, я смотрю на ее плечи.

- Я думала, он имел в виду кого-то другого, - бормочет она, все еще называя певицу «он», хотя теперь знает, что это - она.

Она отводит взгляд, и обойдя меня, направляется к стойке. Она по-прежнему держит признание в руке, и я позволяю ей унести его с собой.

- А ты думал о том, чтобы позволить людям покупать картины анонимно?

Я подхожу в противоположной стороне стойки и наклоняюсь вперед, ближе к ней.

- Не сказал бы, что размышлял над этим.

Она пробегает пальцами по прилавку, калькулятору, информационным картам, моим визитным карточкам. Берет одну. Перевернув ее, произносит:

- Тебе нужно печатать на обороте признания.

Как только эти слова покидают ее рот, она сжимает губы в тонкую линию. Она думает, что я оскорбился ее предложением, но это не так.

- Какая мне польза от того, что покупки станут анонимными?

- Ну, - рассуждает она, осторожно ступая, - если бы я была одной из тех людей, кто написал одно из них…

Она поднимает руку с признанием.

- Я была бы слишком смущена, чтобы купить его. Я бы побоялась, что ты узнаешь, что я была той, кто написал его.

- Думаю, редко те, кто пишут признания на самом деле приходят на выставку.

Она, наконец, протягивает мне признание, затем кладет руки на прилавок.

- Даже если бы я не писала признание, я была бы слишком смущена для покупки картины, боясь, что ты подумаешь, что это я написала его.

Хорошая точка зрения.

- Думаю, что признания добавляют элемент реалистичности твоим картинам, которой нет в другом виде искусства. Если люди идут в галерею и видят картину, с которой чувствуют единение, они могут купить ее. Но если человек приходит в галерею и видит картину и признание, которое их объединяет, они могут не захотеть устанавливать с ней контакт. Но им приходится это делать. Они смущены, что почувствовали связь с живописью о матери, признающейся, что она не может любить своего ребенка. И когда они отдают карточку с признанием тому, кто собирается оформить их приобретение, они по сути, говорят этому человеку: «Я связан с этим ужасным признанием вины».

Я преклоняюсь перед ней, поэтому стараюсь не смотреть на нее с таким очевидным восхищением.

Я выпрямляюсь, но не могу стряхнуть внезапное желание поселиться в ее голове. Побродить в ее мыслях.

- Ты хорошо дискутируешь.

Она улыбается мне.

- А кто здесь дискутирует?

Не мы. Определенно не мы.

- Так давай сделаем это, итак…, - решаю я. - ... Мы разместим номера под каждой картиной, и люди смогут принести тебе номер, а не карточку с исповедью. Это даст им чувство анонимности.

Обходя стойку, я подхожу к ней и замечаю каждую крошечную деталь ее реакции. Она стала немного выше и сделала небольшой вдох.

Приблизившись к ней, забираю бумажку, затем тянусь через нее за ножницами. Пока я совершаю эти манипуляции, не смотрю на нее, но чувствую ее взгляд и ее желание установить со мной зрительный контакт.

Оглядываю комнату и начинаю считать картины. Тут она прерывает меня и произносит:

- Двадцать две.

Ей кажется неудобно, что она знает количество картин, потому что она отводит глаза в сторону и прочищает горло.

- Я посчитала их раньше... пока ты был в душе.

Она берет ножницы из моих рук и начинает резать бумагу.

- У тебя есть черный маркер?

Я достаю один и кладу на прилавок.

- Почему ты думаешь, мне нужно напечатать признания на визитных карточках?

Она продолжает скрупулезно вырезать квадраты, отвечая мне.

- Признания привлекают внимание. Они выделяют твою студию из всех остальных. Если на визитных карточках будут признания - это пробудит интерес.

Она снова права. Не могу поверить, что еще не додумался до этого. Она должна быть акулой бизнеса.

- А чем ты занимаешься по жизни, Оберн?

- Я стригу волосы в салоне, в нескольких кварталах отсюда.

В ее ответе не хватает гордости. Мне становится грустно за нее.

- Ты рождена управлять бизнесом.

Она не отвечает, и я боюсь, что, возможно, только что оскорбил ее профессию.

- Не то чтобы ты не должна гордиться тем, что стрижешь волосы, - добавляю я. - Я просто думаю твой мозг предназначен для бизнеса.

Я беру черный маркер и начинаю писать цифры на квадратных листках, от одного до двадцати двух, потому что она сказала сколько картин здесь висит, а я достаточно ей доверяю, чтобы не пересчитывать их.

- Как часто ты открываешься?

Она полностью игнорирует мое оскорбление/комплимент по поводу ее профессии.

- В первый четверг каждого месяца.

Она смотрит на меня озадаченно.

- Всего один раз в месяц?

Я киваю.

- Я говорил тебе, это на самом деле не художественная галерея. Я не выставляю других художников, поэтому редко открываюсь. Это просто то, чем я начал заниматься несколько лет назад, и это работает, особенно после того как я оказался на первой странице Dallas Morning News в прошлом году. Я достаточно хорош, чтобы открываться лишь на одну ночь и мне хватает на жизнь.

- Молодец, - восхищается она, действительно впечатленная.

На самом деле, я не пытался быть впечатляющим, но она заставляет меня немного гордится собой.

- И у тебя всегда достаточное количество картин?

Мне не нравится, что она интересуется.

- Нет. Один раз, около трех месяцев назад, я открылся с одной-единственной картиной.

Она поворачивается и таращится на меня.

- Почему только одна?

Я в ответ пожимаю плечами.

- В тот месяц не было вдохновения.

Это не совсем правда. Это было, когда я впервые увлекся Палиндромом Ханной, и большую часть своего времени в том месяце потратил на то, чтобы быть внутри нее, пытаясь сосредоточиться на ее теле, игнорируя тот факт, что у нас нет никакого умственного контакта.

Оберн не нужно знать этого.

- Какое было признание?

Я смотрю на нее вопросительно, потому что не уверен, о чем она спрашивает.

- У той картины, что ты написал в том месяце, - уточняет она. - Какая исповедь вдохновила тебя на нее?

Я вспоминаю тот месяц и ту единственную исповедь, которую, я, казалось, хотел рисовать. Несмотря на то, что это было не мое признание, теперь ощущается словно, она просит меня рассказать о чем-то сокровенном, личном, вдохновившем меня в тот месяц.

- Та картина называлась «Когда я с тобой, я думаю о всех тех великих вещах, которые я мог совершить без тебя».

Она пристально смотрит на меня, ее брови хмурятся, будто она пытается узнать мою историю через это признание.

Выражение ее лица расслабляется и продолжает смягчаться, наконец, она выглядит совсем расстроенной.

- Это очень грустно, - вздыхает она.

Она отводит взгляд, либо пытаясь скрыть, что это признание беспокоит ее, либо пытаясь скрыть, что пытается разгадать меня через эту исповедь.

Она разглядывает некоторые из близко висящих картин, больше не смотрит на меня.

Мы играем в гляделки, и картины, по-видимому, служат вторым объектом изучения, после нас.

- Ты, должно быть, был очень вдохновлен этом месяце, потому что двадцать два - это много. Практически по картине в день.

Я хочу сказать: «Просто дождись следующего месяца», но не говорю.

- Некоторые из них старые. Они были сделаны не в этом месяце.

Я снова тянусь через нее, на этот раз за скотчем, но уже по-другому. По-другому, потому что случайно касаюсь ее руки. До сих пор, я еще ни разу не прикасался к ней. Но мы, безусловно, только что соприкоснулись.

Я не отвожу руки от липкой ленты, я хочу больше, чем случайное прикосновение, хочу удостовериться, что она абсолютно реальна.

Я хочу спросить: «Ты тоже это чувствуешь?», но не спрашиваю, потому что вижу мурашки, побежавшие по ее руке.

Я хочу бросить ленту и прикоснуться к одному из тех крошечных пупырышек, что создал на ее коже.

Она прочищает горло и делает быстрый шаг в просторную комнату, разрушая эту нашу близость.

Я дышу, освобожденный пространством, что она создала между нами. Ей, кажется, неудобно, и, честно говоря, мне и самому становится неловко, я все еще пытаюсь осмыслить то, что она, и в самом деле, здесь.

Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что она интроверт. Кто-то, кто не привык находиться среди других людей, и уж тем более среди совершенно незнакомых ей. Она, кажется, очень похожа на меня.

Одиночка, мыслитель, художник со своей собственной жизнью.

И кажется, будто она боится, что я изменю ее холст, если только позволит мне слишком приблизиться.

Ей не нужно беспокоиться. Это чувство взаимно.

Следующие пятнадцать минут мы развешиваем номера под картинами.

Я смотрю, как она записывает название каждой исповеди на листе бумаги и соотносит ее с номером. Она действует, словно делала это миллион раз. Думаю, она может быть одной из тех людей, которые хороши во всем, что делают. У нее талант к жизни.

- А люди всегда приходят? - спрашивает она, когда мы возвращаемся к стойке.

Мне нравится, что она не имеет ни малейшего представления о моей студии или о моем искусстве.

- Иди сюда.

Направляюсь к двери, улыбаясь ее наивности и любопытству. Нахлынуло ностальгическое чувство, вспомнилась та ночь, когда я впервые открылся более трех лет назад.

Она вернула мне часть того волнения, и я мечтаю, чтобы так было всегда.

Когда мы подходим к входной двери, я срываю одно из признаний, чтобы она могла выглянуть наружу. Вижу, как ее глаза расширяются, в то время, как она разглядывает толпу людей, которые, как я знаю, стоят у двери. Но так было не всегда. Все началось со статьи на первой странице в прошлом году, сарафанное радио увеличило поток посетителей. Мне очень повезло.

- Эксклюзивность, - шепчет она, делая шаг назад.

Я приклеиваю признание к окну.

- Что ты имеешь в виду?

- Вот почему ты так хорош. Потому что ты ограничиваешь количество дней выставки, и можешь сделать не так много картин за месяц. Это делает твое искусство более стоящим для людей.

- Так значит, у меня все получается не потому, что я талантлив? - улыбаюсь я.

Произношу это так, чтоб она поняла - я просто дразнюсь.

Она игриво толкает меня в плечо.

- Ты понимаешь, о чем я.

Я хочу, чтобы она снова пихнула меня в плечо, потому что мне понравилось, как она улыбнулась, когда делала это, но вместо этого она поворачивается лицом к студии. Медленно вздыхает. Неужели все эти люди снаружи заставили ее нервничать?

- Готова?

Она кивает и заставляет себя улыбнуться.

- Готова.

Я открываю двери, и начинается наплыв посетителей. Сегодня снаружи оказалась большая толпа, и в течение первых минут, я начинаю переживать, что это может напугать ее. Но в отличии от того, какой тихой и слегка застенчивой она казалась, когда впервые появилась здесь, сейчас она - полная противоположность.

Она расцвела, будто оказалась в своей стихии, хотя, скорее всего, в подобной ситуации она прежде никогда не была.

Но я не узнаю об этом, просто наблюдая за ней.

В первые полчаса она смешивается с гостями и обсуждает картины и некоторые признания. Я узнаю нескольких посетителей, но большинство из них - незнакомые мне люди.

Она ведет себя так, словно знает каждого. Она видит, как кто-то снимает лист с пятым номером и возвращается к стойке. Номер пять соответствует картине под названием «Я отправился в Китай на две недели, не говоря никому. Когда вернулся, никто не заметил, что я отсутствовал».

Она улыбается мне с другого конца комнаты, оформляя свою первую сделку. Я по-прежнему работаю с публикой, смешиваясь с ними, но все же наблюдаю за ней краем глаза. Сегодня внимание каждого сосредоточено на моем творчестве, но мое внимание приковано к ней.

Она - самое интересное, что есть во всей этой комнате.

- Придет ли сегодня твой отец, Оуэн?

Я отвожу от нее взгляд, отвечая на вопрос судьи Корли, покачав головой.

- Он сегодня вечером занят, - лгу я.

Если бы я был приоритетом в его жизни, он бы пришел.

- Позор, - отзывается судья Корли. - У меня в офисе косметический ремонт, и он предложил мне зайти посмотреть твои работы.

В судье Корли от силы чуть больше полутора метров, но его эго раза в два выше. Мой отец - юрист, и проводит много времени в здании суда в центре города, где находится офис судьи Корли. Я знаю, что это потому, что мой отец не фанат судьи Корли, и, несмотря на показное внимание судьи Корли, я уверен, что и он не является поклонником моего отца.

Я называю это «Поверхностные друзья». Когда ваша дружба - это просто фасад, а внутри - вы враги.

У моего отца много поверхностных друзей. Я думаю, что это побочный эффект адвокатской деятельности.

У меня нет таких друзей. И я не хочу, чтобы они были.

- У тебя исключительный талант, хотя я не уверен, что твои работы вполне в моем вкусе, - изрекает судья Корли, обходя меня, чтобы увидеть другие картины.

Час пролетает очень быстро.

Она была занята большую часть времени, и даже когда работы не было, она находила чем заняться. Она не сидела просто за прилавком и скучала, как это делала Палиндром Ханна. Ханна довела до совершенства искусство скуки, все время подпиливая ногти в течение двух моих выставок. Я удивлен, как у нее вообще после этого остались ногти.

Оберн не выглядит скучающей. Она выглядит так, словно получает удовольствие от всего этого. Всякий раз, когда она не у прилавка, то смешивается с толпой, улыбается и смеется над шутками посетителей, которые, я уверен, считает глупыми.

Она видит, как судья Корли подходит к столу с номером. Она улыбается ему и говорит что-то, но он просто ворчит. Оберн смотрит на цифру, и я вижу, как кривятся ее губы, но она быстро сменяет выражение на фальшивую улыбку.

Ее взгляд быстро скользит по картине с названием «Ты не существуешь, Бог...», и я сразу все понял по выражению ее лица. Судья Корли покупает картину, и она знает так же хорошо, как я, что он не заслуживает этого. Я быстро шагаю к стойке.

- Произошло недоразумение.

Судья Корли смотрит на меня раздраженно, а Оберн с удивлением. Я беру номер из ее рук.

- Эта картина не продается.

Судья Корли фыркает и указывает на бумажку с номером в моей руке.

- Ну, номер висел на стене. Я думал это означает, что картина выставлена на продажу.

Я засовываю номер в карман.

- Продали, прежде, чем открылись, - отрезаю я. - Просто забыл снять номер.

Я указываю на картину у него за спиной. Одну из немногих, что остались.

- Может, вам подойдет что-нибудь из этого?

Судья Корли закатывает глаза и кладет бумажник обратно в карман.

- Нет, не подойдет, - фыркает он. - Мне понравился оранжевый цвет в картине. Он сочетается с кожаным диваном в моем кабинете.

Она ему понравилась за оранжевый цвет. Слава Богу, я спас картину от него.

Он жестом призывает женщину, стоящую в нескольких метрах, и идет к ней.

- Рут, - зовет он, - давай просто заглянем завтра в Pottery Barn. Мне здесь ничего не нравится.

Я смотрю, как они уходят, и поворачиваюсь лицом к Оберн.

Она усмехается.

- Не смог позволить ему забрать свое детище, да?

Я облегченно выдыхаю:

- Я бы никогда не простил себе.

Она смотрит за мою спину на приближающегося человека, так что я отхожу в сторону и позволяю ей творить свою магию. Проходит еще полчаса, большинство картин уже приобретены, когда последний посетитель уходит в ночь. Я закрываю за ним дверь.

Оборачиваюсь, а она все еще стоит за прилавком, расписывая продажи. У нее на лице широкая улыбка, и она даже не пытается ее скрыть. То, что ее беспокоило, когда она вошла в студию, сейчас ее совершенно не беспокоит. Прямо сейчас она счастлива, и это опьяняет.

- Ты продал девятнадцать! - восклицает она, переходя практически на визг. - ОМД (О, Боже мой), Оуэн. Ты понимаешь, сколько денег только что заработал? И ты понимаешь, я просто так использовала твои инициалы в предложении?

Я смеюсь, потому что да, я понимаю, сколько денег я только что заработал, и да, я понимаю, что она просто так использовала мои инициалы в предложении.

И это нормально, потому что она была восхитительна. У нее, должно быть, врожденная способность вести бизнес, потому что я с уверенностью могу сказать, что никогда не продавал девятнадцать картин в течение одного вечера.

- Итак? - спрашиваю я с надеждой, что это не в последний раз, когда она помогает мне. - Ты занята в следующем месяце?

Она улыбается, но мое предложение работы делает ее улыбку еще шире. Она качает головой и смотрит на меня.

- Я никогда не занята, когда дело доходит до ста долларов в час.

Она считает деньги, разделяю счета на стопки. Она берет две сто долларовые купюры и держит их, улыбаясь.

- Это мое.

Она складывает их и прячет в передний карман ее (или Палиндрома Ханны) рубашки.

Мое прекрасное настроение от вечера начинает исчезать, как только я понимаю, что она заканчивает работу, и я не знаю, как провести с ней еще немного времени.

Я не готов расстаться с ней, пока нет, но она складывает деньги в ящик и укладывает счета в стопку на прилавке.

- Уже начало десятого, - замечаю я. - Ты, наверное, умираешь с голоду.

Я спрашиваю ее, чтобы узнать, хочет ли она чего-нибудь поесть, но ее глаза немедленно расширяются, и ее улыбка исчезает.

- Уже начало десятого?

Ее голос полон паники, она быстро поворачивается и бежит к лестнице. Я в шоке от того, как она преодолевает по две ступени за раз.

Я ожидал, что она будет спускаться по лестнице с той же поспешностью, но этого не происходит, поэтому я поднимаюсь по лестнице. Когда я достигаю верхней ступеньки слышу ее голос.

- Мне очень жаль, - извиняется она. - Я знаю, я знаю.

Она молчит в течение нескольких секунд, а затем вздыхает.

- Хорошо. Все нормально, поговорим завтра.

Когда разговор подходит к концу, я заканчиваю подниматься, задаваясь вопросом, что это за телефонный разговор, который вызывает столько паники.

Она спокойно сидит у бара, глядя на телефон в руках. Я вижу, как она второй раз за сегодня вытирает след от слез, и мне сразу же не нравится тот, кто был на другом конце разговора. Мне не нравится человек, который довел ее до этого состояния, когда всего лишь несколько минут назад она не могла перестать улыбаться.

Она кладет телефон экраном вниз на бар и замечает, что я стою на вершине лестницы. Она не уверена, видел ли я ее слезы, но заставляет себя улыбнуться. А я видел.

- Сожалею об этом, - произносит она.

Она действительно хорошо умеет скрывать свои истинные эмоции. Так хорошо, что страшно.

- Все нормально, - успокаиваю я.

Она встает и смотрит в сторону ванной, видимо, решив, что пришло время переодеться и пойти домой. Я боюсь, если она сделает это, то я никогда ее больше не увижу.

У нас одинаковые вторые имена. Это, вероятно, судьба, ты знаешь.

- У меня есть традиция, - объявляю я.

Я лгу, но она, кажется, тот тип девушки, которая не захочет нарушить традицию парня.

- Мой лучший друг - бармен в баре через улицу. Я всегда выпиваю с ним после моих выставок. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Она еще раз смотрит в сторону ванной. Судя по ее колебаниям, я могу только сделать вывод, что она либо не часто была в барах, либо просто не уверена, что хочет отправиться туда со мной.

- Они также подают еду, - добавляю я, пытаясь преуменьшить тот факт, что я только что попросил ее пойти в бар выпить. - В основном закуски, но они довольно хороши, а я умираю от голода.

Кажется она голодна, потому что ее глаза загораются, при упоминании закусок.

- У них есть сырные палочки? - спрашивает она.

Я не уверен, есть ли у них сырные палочки, но я скажу что угодно, лишь бы провести несколько минут с ней.

- Лучшие в городе.

И снова, на ее лице нерешительное выражение. Она смотрит на телефон в руках, затем снова смотрит на меня.

- Я…, - она кусает нижнюю губу, выдавая неуверенность. - Мне, вероятно, следует позвонить сначала своей соседке по комнате. Просто, чтобы она знала, где я. В это время я обычно дома.

- Конечно.

Она смотрит на свой телефон, набирает номер и ждет, когда на том конце ответят на звонок.

- Эй, - говорит она в трубку. - Это я.

Она улыбается мне успокаивающе.

- Я буду сегодня поздно. Иду кое с кем выпить.

Она делает паузу на секунду, затем смотрит на меня со странным выражением.

- Хм... Да, я думаю. Он передо мной.

Она протягивает телефон ко мне.

- Она хочет поговорить с тобой.

Я шагаю к ней и беру трубку.

- Алло?

- Как тебя зовут? - задает вопрос девушка на другом конце линии.

- Оуэн Джентри.

- Куда ты ведешь мою соседку?

Допрашивает она меня монотонным, властным голосом.

- В Бар Харрисона.

- Когда она вернется домой?

- Не знаю. Может, через пару часов?

Я обращаюсь к Оберн для подтверждения, но она просто пожимает плечами.

- Позаботься о ней, - приказывает девушка. - Я скажу ей условную фразу, чтобы она использовала ее, если позвонит мне, прося о помощи. И если она не позвонит мне в полночь, сообщая мне что она в целости и сохранности, я позвоню в полицию и доложу об ее убийстве.

- Хм… хорошо, - веселюсь я.

- Передай трубку Оберн, - отрезает она.

Я передаю телефон обратно Оберн, чуть более нервной, чем раньше. По ее сбитому с толку выражению лица, могу сказать, что она слышит о правиле с секретной фразой впервые. Думаю, что она или живет вместе с соседкой не очень долго, или Оберн никуда не выходит развлекаться.

- Что?! - удивляется Оберн в телефон. - Что это за фраза такая - «Карандашный член?»

Она хлопает рукой по рту и извиняется:

- Прости, - сокрушается она, после того, как случайно выболтала ее.

Она молчит некоторое время, а затем ее лицо искажается в замешательстве.

- Серьезно? Почему ты не можешь выбрать нормальные слова, вроде изюма или радуги? - она качает головой с тихим смехом. - Хорошо. Я позвоню тебе в полночь.

Она заканчивает разговор и улыбается.

- Эмори. Она слегка странная.

Я киваю, соглашаясь частью о странности. Она указывает в ванную.

- Можно я сначала переоденусь?

Я согласился, радуясь, что она вернется в ту одежду, в которой я обнаружил ее. Когда она исчезает в ванной, я достаю свой телефон, чтобы написать Харрисону.

Я: Иду выпить. Вы подаете сырные палочки?

Харрисон: Нет.

Я: Сделай одолжение. Когда я закажу сырные палочки, не говори, что не подаете их. Просто скажи, что кончились.

Харрисон: Хорошо. Странная просьба, но как скажешь.

Глава 3

Оберн

Жизнь странная штука

Даже не представляю, как мне удалось пережить этот день, начав с работы в галерее с утра, назначенной на полдень, встречи с адвокатом, отработав вечер в художественной студии, я закончила тем, что впервые в жизни оказалась в баре.

Стыдно признаться, но раньше мне не удавалось посещать такого рода заведения, и по моему замешательству у входа, Оуэн все понял. Я не знала, что представляют из себя подобные места, так как до совершеннолетия еще не дотягивала. Пришлось напомнить об этом Оуэну, но он в ответ покачал головой и попросил не упоминать сей факт при Харрисоне. А если тот вдруг попросит документы:

- Просто скажи, что оставила их в студии, и я за тебя поручусь.

Выглядел бар совсем не так, как я ожидала. Мне представлялись диско-шары и огромный танцпол в стиле «Лихорадки субботнего вечера». Но на самом деле, все оказалось гораздо прозаичнее. Внутри было довольно тихо, посетителей можно пересчитать по пальцам. Вместо танцевальной зоны большую часть площади занимали столики. И ни одного диско-шара. К моему большому разочарованию.

Оуэну пришлось обойти несколько столиков прежде, чем подойти к плохо освещенной части бара. Он отодвинул стул, помог мне сесть, а потом присел на соседний.

С другого конца барной стойки за нами наблюдал парень, готова поспорить, это и есть тот самый Харрисон. С головой покрытой рыжими кудряшками, ему не дашь и тридцати лет. А повсюду напичканная символика четырехлистного клевера в сочетании с его светлой кожей наталкивала на мысль о том, что он либо ирландец, либо хочет казаться им.

Я знаю, что не должна удивляться, как настолько молодой парень может управлять собственным баром, но если все местные ребята хотя бы наполовину так же талантливы, как и Оуэн, этот город должен кишмя кишеть молодыми предпринимателями.

Просто великолепно.

Теперь я еще сильнее почувствовала себя не в своей тарелке.

Харрисон кивнул Оуэну и коротко взглянул в мою сторону. Он недолго разглядывал меня, после чего его недоуменный взгляд снова вернулся к моему спутнику. Не знаю, отчего этот парень выглядел настолько сбитым с толку, но Оуэн, не обращая на него никакого внимания, повернулся ко мне.

- Сегодня ты была великолепна, - произнес он.

Положив подбородок на руку, Оуэн улыбнулся. Его комплимент заставил и меня улыбнуться, хотя может все дело в нем самом. И в его невинной, привлекательной ауре. Морщинки около глаз, делали его улыбку более искренней, чем у других людей.

- Также как и ты.

Мы оба просто продолжали улыбаться друг другу, когда на меня снизошло осознание того, что я наслаждаюсь этим моментам, несмотря на то, что бары не моя стихия. Я не занималась подобными вещами уже очень давно, и, если честно, просто не понимала, почему Оуэн так решительно настроился высвободить другую часть меня, но мне очень понравилось.

Я также понимала, что должна сфокусироваться на более важных аспектах своей жизни, но это всего лишь одна ночь. И один напиток. Как он может повредить?

Положив руку на стойку, он полностью развернулся ко мне. Я сделала то же самое, но стулья стояли слишком близко, и теперь наши ноги задевали друг друга. Он сделал так, чтобы одно мое колено оказалось межу двумя его, а его между моими. Мы сидели не слишком близко и не терлись друг о друга ногами, но наши колени определенно соприкасались, и сидеть в таком положении рядом с малознакомым парнем оказалось очень интимным занятием.

Оуэн посмотрел на наши ноги.

- Мы, что, флиртуем?

Не спуская глаз друг с друга, мы так и не перестали ухмыляться, тогда я поняла, что с тех самых пор, как мы покинули его студию, улыбка не покидала наших лиц.

Я покачала головой.

- Я не умею флиртовать.

Он вновь взглянул на наши ноги и уже собрался прокомментировать мои слова, когда в поле зрения попал Харрисон. Он наклонился вперед и небрежно уперся руками в барную стойку, концентрируя внимание на Оуэне.

- Как все прошло?

Харрисон определенно был ирландцем. Его акцент оказался настолько сильным, что я с трудом смогла разобрать его слова.

Оуэн улыбнулся мне.

- Просто замечательно.

Харрисон кивнул, переключаясь на меня.

- Ты, должно быть, Ханна, - и протянул руку. - Я Харрисон.

Не глядя на Оуэна, я лишь услышала, как он прочистил горло. И взяв Харрисона за руку, пожала ее.

- Очень приятно, Харрисон, но вообще-то меня зовут Оберн.

Глаза Харрисона начали увеличиваться, и он посмотрел на Оуэна.

- Черт, мужик, - произнес он, виновато засмеявшись. - Я за тобой не успеваю.

Оуэн отмахнулся от него.

- Все нормально, - успокоил он. - Оберн знает о Ханне.

На самом деле все совсем не так. Осмелюсь предположить, что Ханна - это та девушка, которая бросила его. Единственное, что я знала со слов Оуэна, так это то, что посещение бара после шоу было своего рада традицией. Так что, мне стало любопытно, почему Харрисон ни разу не встречал Ханну, если она прежде работала в студии. Оуэн прочитал замешательство на моем лице.

- Я никогда не приглашал ее сюда.

- Оуэн никого не приглашал сюда, - добавил Харрисон.

И посмотрел на Оуэна.

- Что случилось с Ханной?

Оуэн покачал головой, словно не хотел говорить об этом.

- Как всегда.

Харрисон не уточнял, что означает «как всегда», и стало понятно, он в курсе произошедшего с Ханной.

Хотелось бы и мне узнать, что скрывалось за этим «как всегда».

- Что тебе подать из напитков, Оберн? - поинтересовался Харрисон.

Я немного испуганно посмотрела на Оуэна, не зная, что заказать. Я никогда раньше не заказывала напитки в баре, учитывая, что еще слишком мала для этого. Он понял мое выражение лица, потому быстро развернулся к Харрисону.

- Принеси нам два Джека с колой, - заказывает он. - И порцию сырных палочек.

Харрисон легко стукнул кулаком по барной стойке.

- Сейчас все будет, - и начал отходить, но потом резко повернулся к Оуэну. - Ох, у нас же нет сырных палочек. Только подобие. Сырное фри подойдет?

Я попыталась не нахмуриться, потому что надеялась на сырные палочки. Оуэн посмотрел на меня, и мне пришлось кивнуть.

- Звучит здорово, - соглашаюсь я.

Харрисон улыбнулся и снова начал отходить, но потом снова повернулся, только на этот раз уже ко мне.

- Тебе же есть двадцать один?

Я быстро кивнула, и заметила, как на мгновение на его лице вспыхнуло сомнение, но он не стал придавать этому значения и ушел, так и не спросив документы.

- Ты безнадежная врунья, - засмеялся Оуэн.

Я выдохнула.

- Обычно я не лгу.

- Понимаю, почему, - подтрунивает надо мной он.

Он вернулся в исходное положение, и наши ноги снова сплелись. Улыбнулся.

- Расскажешь о себе, Оберн?

Приехали. Этот момент я обычно называю началом конца.

- Ого, - хмыкнул он. - Что это за взгляд?

Я поняла, что, скорее всего, хмурилась, когда он задавал вопрос.

- Моя история такова: живу тихой жизнью, о которой стараюсь не распространяться.

Он улыбнулся, чего я совсем не ожидала.

- Звучит, точь-в-точь, как моя история.

Харрисон вернулся с нашими напитками, спасая от несостоявшегося разговора. Мы оба одновременно сделали глоток, только Оуэну он дался гораздо легче. Несмотря на то, что я была несовершеннолетней, в прошлом, когда жила в Портленде, у нас с друзьями имелась некоторая практика с алкоголем, но этот напиток оказался очень крепким. Прикрыв рот, я закашлялась, и Оуэн, разумеется, снова заулыбался.

- Ну ладно, раз никто из нас не хочет говорить о себе, может, ты хотя бы потанцуешь со мной?

Он заглянул мне за спину на маленький танцпол в другой части зала.

Я немедленно покачала головой.

- И почему я не удивлен твоим ответом? - он встал. - Пошли.

Я практически не прекращала отрицательно трясти головой, настроение сразу же изменилось. Ни за что не стану с ним танцевать, тем более медленный танец, который только что начал играть. Он схватил меня за руку, пытаясь поднять с места, но я двумя руками ухватилась за сиденье стула, готовая к борьбе, если того потребует ситуация.

- Ты, правда, не хочешь танцевать? - огорчился он.

- Я, правда, не хочу танцевать.

Некоторое время он просто смотрел на меня, потом опустился на свой стул. Наклонившись немного вперед, он жестом попросил придвинуться ближе. Он до сих пор держал меня за руку, и его большой палец, поглаживающий мою руку, слегка отвлекал. Оуэн продолжил наклоняться до тех пор, пока его губы не оказались около моего уха.

- Десять секунд, - прошептал он. - Дай мне всего десять секунд, и если ты не захочешь со мной танцевать, то сможешь уйти.

По рукам, ногам и шее заструились мурашки от его нежного и убедительного тона, я почувствовала, как киваю, не осознавая во что себя втягиваю.

Но десять секунд - это такая малость. С десятью секундами я справлюсь. За это время я не успею сгореть со стыда. И по истечении, смогу вернуться на свое место, спокойно сесть, освобожденная от надоеданий с танцами.

Он снова встал, подталкивая меня к танцполу. Слава Богу, в зале было немноголюдно. Несмотря на то, что мы единственные, кто собирался танцевать, нам не грозило оказаться в центре внимания, так как в баре практически никого не было.

Мы дошли до танцпола, и Оуэн положил руку мне на поясницу.

- Один, - прошептала я.

Он улыбнулся, когда понял, что я на самом деле собираюсь считать. Используя вторую руку, он закинул мои руки себе на шею. Я видела несколько танцев, так что хотя бы представляла, как нужно стоять.

- Два.

Он покачал головой, засмеявшись, и положил свободную руку чуть выше той, прижимая меня к себе.

- Три.

Он начал покачиваться, и именно в этот момент, я обычно начинала путаться. Мне не удавалось понять, какое последует движение. Я взглянула на наши ноги, пытаясь разобраться, что с ними делать. Он прислонился своим лбом к моему.

- Просто повторяй за мной, - подбодрил он и опустил свои руки мне на талию, аккуратно покачивая мои бедра так, как ему было нужно.

- Четыре, - считала я, двигаясь вместе с ним.

Он немного расслабился, когда увидел, что я поняла принцип. Его руки снова скользнули мне за спину, прижимая еще сильнее. Неосознанно, я ослабила хватку на его шее и прижалась к его груди.

От него исходил опьяняющий запах, и прежде чем я поняла, что вообще делаю, мои глаза закрылись, а нос втянул в себя его запах. От Оуэна до сих пор исходил аромат геля для душа, хотя он мылся несколько часов назад.

Думаю, мне нравится танцевать.

Это было естественно, словно танцы - неотъемлемая часть человеческого существования.

Они очень походили на секс. Хотя в этом плане мне удалось разобраться не больше, чем в танцах, но я до сих пор прекрасно помнила каждый миг, проведенный с Адамом в мельчайших подробностях. Когда два тела (обнаженных человека), оказавшись вместе, точно знают, что нужно делать и как подстроиться друг под друга. Очень интимное времяпровождение.

Я почувствовала, как ускорился пульс, и меня окатило теплой волной, долгое время мне не удавалось ощущать ничего подобного. Я задалась вопросом, что стало тому причиной танцы или Оуэн. Раньше мне не приходилось танцевать медленный танец, поэтому и сравнивать было не с чем.

Единственное, в чем я могла признаться так это в том, что только Адам заставлял меня чувствовать себя таким образом. Прошло очень много времени с тех пор, как я хотела, чтобы меня поцеловали.

Может быть, прошло много времени с тех пор, как я просто позволяла себе это почувствовать.

Оуэн убрал руку с моей спины и положил ее на затылок, приближаясь губами к моему уху.

- Десять секунд истекли, - прошептал он. - Хочешь уйти?

Я легко покачала головой.

Мне не видно его лица, но я знала, он улыбается. Крепче прижав меня к себе, он положил подбородок на макушку. Закрыв глаза, я снова вдохнула его запах.

Мы протанцевали до конца песни, и я не знала, стоит мне отойти или инициатива должна исходить от него, но никто из нас не пошевелился. Началась другая песня, и к нашему облегчению, она тоже оказалась медленной, так что мы просто продолжили двигаться, словно не было никакого перерыва. Не помню, в какой момент Оуэн убрал руку с моей головы и начал опускать ее вдоль спины, но от этого мои руки и ноги превратились в желе. Я поймала себя на желании оказаться на его руках, а потом и в его постели.

Инициалы его имени полностью соответствуют моим чувствам в данный момент. Мне хотелось шептать «О, Боже мой!» снова и снова и снова.

Я оторвалась от его груди и посмотрела на лицо парня. Он не улыбался. Он буравил меня взглядом, и его глаза были гораздо темнее, чем во время нашего прихода. Расцепив руки, провела одной из них по его шее. Мне было комфортно, и я очень удивилась его реакции на мое прикосновение. Он тихонько вздохнул, кожа на его шее покрылась мурашками, глаза закрылись, а сам он прижался своим лбом к моему.

- По-моему, я только что влюбился в эту песню, - поделился он. - А я ненавижу эту песню.

Я усмехнулась, и он снова прижал меня, положив мою голову себе на грудь. Мы не разговаривали и не прекращали танцевать, пока и эта песня не подошла к концу. Когда началась следующая, я пришла к выводу, что танцевать под нее не смогу, та оказалась слишком быстрой. Мы поняли, что танцы закончились, сделали вдох и начали отходить друг от друга.

Его лицо выдавало полную сосредоточенность, и несмотря на то, насколько мне нравилась его улыбка, это выражение лица впечатлило не меньше. Я убрала руки с его шеи, а он с моей талии, мы остались стоять посреди танцпола, и неловко смотрели друг на друга, не понимая, как дальше себя вести.

- Факт о танцах, - начал он, скрестив руки на груди. - Неважно, насколько ты наслаждался им, после чувствуешь себе очень неловко.

Меня затопило чувство облегчение от того, что я не единственная, кого одолевали эти сомнения. Он прикоснулся к моему плечу и повел обратно к бару.

- У нас еще остались недопитые коктейли.

- И недоеденное фри, - добавила я.

Он больше не приглашал меня танцевать. На самом деле, после того как мы вернулись к бару, складывалось такое ощущение, что он хотел поскорее убраться отсюда. Я съела большую часть фри, пока он болтал с Харрисоном. Оуэн понял, что я не в восторге от своего напитка, так что допил его за меня. И теперь, когда мы вышли на улицу, чувство неловкости только усилилось.

К концу подходила целая ночь, и я ненавидела себя за то, что оказалась не готова попрощаться с ним. Но в одном я точно уверена, ни при каких обстоятельствах не стану предлагать ему вернуться в студию.

- Где ты живешь? - поинтересовался он.

Я взглянула в его глаза, которые просто источали самоуверенность.

- Ты не останешься у меня, - сразу же отрезала я.

- Оберн, - засмеялся он. - Уже поздно. И я просто предлагаю проводить тебя до дома, а не остаться на ночь.

Я вздохнула, смущенная своим предположением.

- Ох, - и указала вправо. - Пятнадцать кварталов в эту сторону.

Он улыбнулся и махнул рукой туда же, после чего мы двинулись в путь.

- А если бы я попросил о том, чтобы остаться с тобой… Я засмеялась и игриво пихнула его в бок.

- То получил бы отворот-поворот.

Глава 4

Оуэн

Если бы мне снова было одиннадцать лет, то сейчас, я бы потряс свой магический шар и задал ему глупый вопрос, что-то вроде: «Нравлюсь ли я Оберн Рид? И считает ли она меня милым?».

Можно было сделать определенные выводы по тому, как в данный момент она на меня смотрит, и я все равно надеюсь, ответ будет: «Похоже на то».

Мы продолжали отходить от бара по направлению к ее квартире, и, принимая во внимание, что нам предстоит несколько кварталов пути, я мог придумать достаточно вопросов для того, чтобы узнать ее лучше. Но единственное, что мне хотелось узнать еще с тех пор, как она появилась около моей студии, причину возвращения в Техас.

- Ты ни разу не упоминала, почему приехала в Техас.

Она встревоженно посмотрела на меня, но почему я так и не понял.

- Я никогда тебе и не говорила, что не отсюда.

По лицу растянулась улыбка, за которой я попытался скрыть свою промашку. Мне не следовало знать, что она не местная; она думает, мне не известно ничего, кроме того, что она рассказала. Мне пришлось скрывать от нее свои мысли, узнай она правду сейчас, то поняла бы, что я не был с ней честен всю ночь. Я хотел ей рассказать, но теперь уже слишком поздно.

- Тебе не обязательно упоминать об этом. За тебя скажет твой акцент.

Глядя на меня внимательным взглядом, она так и не стала отвечать на вопрос, так что я быстро придумал новый, который на самом деле оказался еще более поспешным.

- У тебя есть парень?

Она быстро отвела взгляд, и мое сердце пропустило удар из-за виноватого выражения ее лица. Не сложно понять, что оно означает, у нее есть парень, и танец, который мы разделили, не должен был произойти с девушкой, у которой уже есть парень.

- Нет.

Мое сердце определенно почувствовало себя лучше. Я улыбнулся в миллионный раз за сегодня, с тех самых пор, как встретил ее у своих дверей. Не уверен, что она знает об этом, но я практически никогда не улыбаюсь.

Я ожидал ответного вопроса, но она продолжила молчать.

- Ты не хочешь узнать, есть ли у меня девушка?

Она засмеялась.

- Нет. Она бросила тебя неделю назад.

А, точно. Я уже забыл, что мы обсуждали эту тему.

- Повезло мне.

- Это не очень красиво с твоей стороны, - нахмурилась она. - Уверена, она с трудом решилась на этот шаг.

Я не мог с ней согласиться, и в подтверждении отрицательно покачал головой.

- Ей было очень легко. Так же как и всем остальным.

Она остановилась на секунду или две, глядя на меня настороженно, потом снова двинулась в путь.

- Всем остальным?

Тогда я понял, что сморозил глупость, но и лгать не собирался. К тому же, если я буду с ней честен, то, возможно, она захочет больше узнать обо мне.

- Да. Меня бросали много раз.

Она скосила взгляд и сморщила нос, в ответ на мои слова.

- И почему же, Оуэн?

Добавив в голос суровости, но так, чтобы слова звучали не очень жестко, я захотел признаться ей.

- Я не очень хороший бойфренд.

Она отвернулась от меня, стараясь скрыть разочарование в своих глазах. Но мне все равно удалось заметить его.

- И что же делает тебя плохим?

Я уверен, что причин предостаточно, но решил озвучить основную.

- Я многие вещи ставлю выше отношений. Для большинства девушек, оказаться не на первом месте, отличный повод все прекратить.

Я взглянул на нее, чтобы посмотреть на хмурое или осуждающее выражение лица. Но вместо этого задумавшись, она кивала.

- Так Ханна ушла, потому что ты не уделял ей время?

- Все в итоге свелось к этому, да.

- Как долго вы были вместе?

- Не очень долго. Пару месяцев. Возможно, три.

- Ты ее любил?

Мне захотелось взглянуть на нее, посмотреть в глаза в тот момент, когда она задавала вопрос, но я не хотел, чтобы она могла разглядеть мое лицо. Не хотел, чтобы мое нахмуренные брови натолкнули на мысли, будто у меня разбито сердце, ведь на самом деле это не так.

Мне просто грустно от того, что я не смог полюбить ее.

- Я считаю, что у слова «любовь» неопределенное значение, - ответил я. - Можно многое любить в человеке, но не любить его самого.

- Ты плакал?

А этот вопрос меня насмешил.

- Нет, я не плакал. Скорее разозлился. Я встречался с девушками, которые утверждали, будто не станут возражать, когда мне потребуется побыть наедине с самим собой некоторое время. И когда такое происходило, остальное время, которые мы проводили наедине, мы ссорились из-за того, что искусство я люблю больше, чем их.

Она развернулась, и начали идти задом наперед, глядя на меня.

- А это так? Ты любишь искусство больше?

Я посмотрел прямо в ее глаза.

- Абсолютно.

Ее губы изогнулись в нерешительной улыбке, я так и не понял, почему мой ответ пришелся ей по вкусу. Это беспокоит многих людей. Ведь я должен любить их сильнее, чем возможность творить, но пока я не встретил подходящего человека.

- Какое самое лучшее анонимное признание ты получал?

Мы не успели уйти далеко. Мы даже не дошли до конца улицы, и ответ на данный вопрос, можно было растянуть на несколько дней.

- Сложный вопрос.

- У тебя сохранились все?

Я кивнул.

- Не выкинул ни одной. Храню, даже самые ужасные.

Это привлекло ее внимание.

- Насколько ужасные.

Я оглянулся через плечо на конец улицы и свою студию. Не знаю, отчего в голову закрались мысли показать ей, потому что до сих пор никто кроме меня их не видел.

Но она не никто.

Когда я снова опустил на нее свой взгляд, ее глаза были полны надежды.

- Я покажу тебе несколько, - пообещал я.

От моих слов ее улыбка стала шире, и, развернувшись в обратную от своей квартиры сторону, она направилась прямиком к моей студии.

Когда мы поднялись по лестнице, я открыл дверь и позволил ей переступить порог, после того, как сделал это сам. Это была комната, в которой я рисовал. Здесь я хранил все признания. Эта комната - самая личная часть моей жизни. В определенном смысле, можно сказать, что она хранит и мои признания.

Здесь имеется несколько работ, которые не видел никто. И никогда не увидит, вроде той, на которую она сейчас смотрела.

Прикоснувшись к холсту, Оберн пробежалась пальцами по лицу мужчины. Она проследила руками контуры глаз, носа и губ.

- Это не признание, - заметила она, читая надпись, приложенную к картине. И посмотрела на меня. - Кто это?

Я подошел к тому месту, где она стояла, и посмотрел на картину.

- Мой отец.

Она тихонько вздохнула и прикоснулась к словам на клочке бумаги.

- Что означает «Одна только грусть»?

Теперь ее пальцы прослеживали резкие белые линии, и я задался вопросом, говорил ли ей кто-нибудь, что художники не любят, когда их творения трогают другие.

В моем случае все совсем не так, потому что мне хотелось видеть, как она прикасается к каждой из них. Мне нравилось, что она пыталась прочувствовать картину не только глазами, но и руками. Она посмотрела на меня, ожидая объяснений.

- Это означает одну только ложь.

Я ушел, пока она не смогла разглядеть выражение моего лица. Подняв три коробки, стоящие в углу, оттащил их в центр комнаты. Усевшись на бетонный пол, подал ей знак сделать то же самое.

Скрестив ноги, она села напротив меня так, что коробки оказались между нами. Взяв две верхние, я отставил их в сторону, после чего открыл самую большую. Заглянув внутрь, она запустила руку в кучу признаний, выбирая случайный и читая его вслух.

- «Я потеряла более ста фунтов в прошлом году. Все думают, что мне удалось найти новый способ вести здоровый образ жизни, но на самом деле я страдаю от депрессии и беспокойства, и не хочу, чтобы кто-нибудь узнал об этом».

Она опустила признание обратно и взяла еще одно.

- Ты когда-нибудь использовал эти в своих работах? Ты же поэтому держишь их здесь?

Я покачал головой.

- Здесь я держу те, которые в какой-то степени повторяются. Ты удивишься, насколько похожи секреты людей друг на друга.

Она прочитала другое:

- «Я ненавижу животных. Иногда, когда мой муж приносит очередного щенка нашим детям, через несколько дней я выбрасываю его подальше от дома. А потом притворяюсь, что тот сбежал».

Из-за этого признания она нахмурилась.

- Господи, - сказала Оберн, беря несколько за раз. - Как ты смог до сих пор сохранить веру в человечество, читая подобное каждый день?

- Легко, - заявил я. - На самом деле это заставляет меня ценить людей больше, ведь у каждого есть превосходная возможность проявить мужество. Особенно, по отношению к близким.

Перестав читать признания, которые она держала в руках, она встретилась со мной взглядом.

- Ты впечатлен, что люди так хорошо могут лгать?

Я покачал головой.

- Нет. Просто мне становится легче от мысли, что некоторые способны совершать подобные поступки. Из-за этого мне кажется, что на самом деле моя жизнь не настолько ужасна, как я думал.

Она наградила меня молчаливой улыбкой и продолжила копаться в коробке.

Я наблюдал за ней.

Некоторые из признаний заставили ее смеяться. Некоторые - нахмуриться. А некоторые вообще заставили пожалеть, что она их прочитала.

- Какое самое ужасное признание, ты получал?

Этот вопрос следовало ожидать. Хотел бы я признаться, что выбросил большинство из них, но вместо этого указал на маленькую коробку. Она наклонилась вперед и прикоснулась к ней, но не стала двигать ближе к себе.

- Что там?

- Признания, которые я не хочу читать больше никогда.

Она опустила взгляд на коробку, медленно откинула крышку. И взяла то, которое лежало на самом верху.

- «Мой отец…» - ее голос затих, и она посмотрела на меня с ужасающей грустью.

Я заметил легкое шевеление ее горла, когда она сглотнула и вернулась к чтению.

- «Мой отец занимался со мной сексом с тех пор, как мне исполнилось восемь. Сейчас мне тридцать три, я замужем, у меня есть собственные дети, но я до сих пор боюсь отказать ему».

Она не просто вернула это признание в коробку. Она смяла его в руке и яростно бросила обратно. Потом закрыла коробку и отодвинула подальше от себя на несколько футов. Я понял, что она возненавидела эту коробку точно так же, как и я.

- Вот, - посоветовал я, пододвигая к ней оставшуюся. - Прочитай некоторые из этих. Тебе станет лучше.

Она незамедлительно вытащила одно. И прежде чем начать читать, выпрямилась, потянула спину и сделала глубокий вдох.

- «Каждый раз, когда я иду перекусить, то оплачиваю чей-нибудь счет. Я не могу себе этого позволить, но все равно делаю, потому от этого мне становится лучше, и я представляю реакцию того человека, когда он осознает, что случайный незнакомец сделал для него что-то приятное, не ожидая ничего взамен».

Она улыбнулась, но я решил показать ей еще кое-что. Заглянул в коробку, пытаясь отыскать признание на синей плотной бумаге.

- Прочитай. Это мое любимое.

- «Каждую ночь, после того как мой сын засыпает, я прячу в его комнате новую игрушку. И каждое утро, когда он ее находит, притворяюсь, будто совершенно не имею представления, как она там появилась. Рождество должно наступать каждый день, и я не хочу, чтобы мой сын перестал верить в волшебство».

Она засмеялась и признательно посмотрела на меня.

- Этого парня ждет большое разочарование, когда впервые проснувшись в общаге колледжа, он не обнаружит новой игрушки.

Она положила на место и продолжила ковыряться в коробке.

- Здесь есть какое-нибудь твое признание?

- Нет. Я ни разу не писал.

Она удивленно уставилась на меня.

- Ни одного?

Я покачал головой, и она в замешательстве склонила свою голову.

- Это не правильно, Оуэн.

Она быстро вскочила на ноги и покинула комнату. Я не понял, что происходит, но прежде чем я встал и отправился за ней, она уже вернулась.

- Вот, - протянула мне клочок бумаги и ручку. Сев обратно на пол передо мной, она кивнула головой, призывая меня к делу.

Я сидел и смотрел на клочок бумаги, когда услышал ее слова:

- Напиши что-нибудь о себе, то, что не знает никто. То, что ты никогда никому не говорил.

Ее слова заставили меня улыбнуться, ведь на самом деле я стольким мог с ней поделиться. Некоторым вещам она просто не поверит, а насчет иных, даже не уверен, что вообще хочу, чтобы она узнала.

- Вот, - я разорвал листок напополам и протянул ей половину. - Тогда и ты должна написать что-нибудь.

Я первый принялся за дело, после того, как закончил, она выхватила у меня ручку. И без колебаний написала свое признание. Она сложила его и начала опускать в коробку, когда я остановил ее.

- Мы должны обменяться.

Она незамедлительно покачала головой.

- Ты не станешь читать мое, - твердо объявила она.

Она была так непреклонна, что мне еще сильнее захотелось его прочитать.

- Это не признание, если никто его не прочитает. А обычный нераскрытый секрет.

Она запустила руку в коробку и оставила свой листочек среди других.

- Тебе не обязательно читать его в моем присутствии, чтобы оно посчиталось признанием.

Она забрала клочок бумаги из моих рук и спрятала его там же.

- Ты не читал ни одного из них сразу же, как только те были написаны.

В ее словах был смысл, но я почувствовал огромное разочарование от того, что не смог прочитать то, что она написала. Мне хотелось перевернуть коробку, высыпать все признания на пол, пытаясь отыскать ее, но она поднялась и потянулась к моей руке.

- Проводи меня до дома, Оуэн. Уже поздно.

Весь путь до ее квартиры мы молчали. Это было не то неловкое молчание. Мы вели себя тихо потому, что никто из нас еще не был готов сказать «прощай». Она не остановилась около своего дома, чтобы попрощаться со мной, а пошла дальше. Она хотела, чтобы я следовал за ней.

И я последовал.

Я шел за ней до квартиры 1408. И уставившись на оловянные цифры на двери, захотел спросить, смотрела ли она ужастик, который называется «1408» с Джоном Кьюсаком в главной роли. Но побоялся, если она никогда не слышала об этом кино, то вряд ли ей понравиться, что номер ее квартиры фигурирует в фильме ужасов.

Она вставила ключ в замок и открыла дверь. Она повернулась ко мне, успев перед этим махнуть в сторону номера квартиры.

- Жутко, да? Ты смотрел фильм?

Я кивнул.

- Я не собирался говорить об этом.

Она вновь посмотрела на цифры и вздохнула.

- Я нашла соседку через интернет, она уже жила здесь. Хочешь, верь, хочешь, нет, но Эмори на самом деле выбрала эту квартиру среди других из-за жуткого совпадения с фильмом.

- Это немного пугает.

Она кивнула и сделала вдох.

- Она… своеобразная.

Оберн начала опускать свой взгляд в пол.

Я же, втянув в себя воздух, решил поднять глаза в потолок.

На середине наши взгляды встретились, и я возненавидел этот момент. Потому что еще не наговорился с ней, а ей уже пора уходить.

Слишком рано для поцелуя, но обычно в такой момент проходит неловкость первого свидания. Еще я возненавидел этот момент, потому что видел, как ей не комфортно стоять и ждать моего прощания.

Вместо того чтобы поступить, как полагается, я указал в ее квартиру.

- Не против, если я воспользуюсь туалетом, прежде чем пойду обратно?

Я не имел в виду ничего такого, просто хотел еще немного поговорить с ней. Она оглянулась внутрь, и по ее лицо проскользнуло сомнение, ведь она совсем не знает меня, не знает, что я никогда не смогу навредить ей, она хочет поступить правильно и защитить себя.

Мне это понравилось. Я перестал так сильно беспокоиться, зная, что у нее присутствует инстинкт самосохранения.

Я невинно улыбнулся.

- Я ведь уже пообещал, что не стану тебя пытать, насиловать или убивать.

Не знаю, чем заставил ее чувствовать себя лучше, но он вдруг засмеялась.

- Ну, раз уж ты пообещал…, - протянула она, шире раскрывая дверь и пропуская меня внутрь. - Но на всякий случай, чтобы ты знал, я очень громкая. Я могу кричать, как Джейми Ли Кертис.

Я не должен был думать о том, как она кричит. Но она сама натолкнула на эти мысли.

Она указала на уборную и, ступив в нее, я закрыл за собой дверь. Ухватившись за край раковины, уставился в зеркало. Я пытался убедить себя, что это простое совпадение. То, что она появилась около моей студии. Ее связь с моим искусством. Совпадение наших средних имен.

Знаешь, а это может оказаться судьбой .

Глава 5

Оберн

Какого черта я творю?

Я так не поступаю.

Я не приглашаю парней в свой дом.

Техас превращает меня в шлюху.

Завариваю кофе, прекрасно понимая, что не нуждаюсь в кофеине. А уж после такого дня, как сегодня, точно знаю, что не смогу заснуть, тогда какого черта?

Оуэн выходит из туалета, но не идет обратно к двери. Вместо этого, он останавливается у картины на дальней стене гостиной.

Не спеша, он подходит и изучает ее.

Лучше бы ему не говорить о ней ничего плохого. Хотя, он художник. Он наверняка оценивает ее.

Только он не знает, что эта картина - последнее, что сделал для меня Адам до того, как умер. Она значит для меня больше, чем все, что у меня есть. Если Оуэн начнет ее критиковать, я его выгоню.

Независимо от нашего флирта, то, что происходит между нами, закончится быстрее, чем началось.

- Твоя? - спрашивает он, указывая на картину.

Ну вот, начинается.

- Моей соседки, - вру я.

Думаю, он будет более честен в своей критике, если не будет знать, что она принадлежит мне.

Он оборачивается, бросает на меня взгляд и смотрит несколько секунд, прежде чем снова повернуться к картине. Он проводит пальцами по самому центру, где две руки тянутся друг к другу.

- Невероятно, - говорит он спокойно, как будто разговаривает не со мной.

- Он и был таким, - бормочу я себе под нос, не особенно заботясь о том, что он меня услышит. - Хочешь чашечку кофе?

Он говорит «да» не оборачиваясь. Еще какое-то время смотрит на картину, а затем начинает осматривать гостиную, изучая все остальное.

К счастью, поскольку большинство моих вещей все еще в Орегоне, эта картина - единственная деталь, которая доказывает мое проживание в этой квартире, поэтому ни одна вещь здесь не может что-либо сказать обо мне.

Наливаю ему кофе и передвигаю чашку по барной стойке. Он приходит на кухню, садится и притягивает ее к себе. Добавив в свой кофе сливки и сахар, передаю их ему, но он отодвигает все от себя и делает глоток кофе.

Не могу поверить, что он сидит здесь, в моей квартире.

Но еще больше потрясает то, что с ним я чувствую себя достаточно комфортно. Он, наверное, первый человек после Адама, с которым у меня появилось желание пофлиртовать.

Не то чтобы я вообще ни с кем не встречалась с тех пор. У меня было несколько свиданий. Ну ладно, два. И только одно из них закончилось поцелуем.

- Ты говорила, что познакомилась со своей соседкой в интернете, - начинает он. - Как это произошло?

Похоже, он просто хочет получить ответы на свои вопросы, поэтому, успокоившись, решаю ответить ему на один.

- Я выложила свою резюме в интернете, перед тем, как переехать сюда из Портленда. Она созвонилась со мной и в конце разговора предложила переехать к ней и разделить арендную плату.

Он улыбается.

- Значит произвела неизгладимое первое впечатление

- Нет, - отвечаю. - Ей просто нужно было разделить с кем-нибудь арендную плату. Иначе, она бы осталась без места проживания.

Он смеется.

- Ты говоришь с идеальной грамматикой.

- Можешь сказать это еще раз.

- Говоришь с идеальной грамматикой, - повторяет он с усмешкой.

Я смеюсь над ним. Он не тот, за кого я приняла его изначально, когда вошла в его студию.

Я предполагала, что художники тихие, задумчивые и эмоциональные существа. Оуэн же оказался сразу всяким. Он достаточно зрелый для своего возраста, учитывая, что создал успешный бизнес, но также он очень приземленный и... веселый. Его жизнь, кажется, отлично сбалансирована, и это, наверное, то, что я нахожу в нем привлекательным.

А еще, меня разрывает противоречивое чувство, потому что я вижу в нем главное. И для обычной девушки в двадцать лет, это было бы увлекательно и весело. То, о чем вы бы написали в смс своей лучшей подруге.

«Эй, я встретила очень привлекательного, успешного парня, и он действительно кажется нормальным».

Но моя ситуация - это что угодно, но точно не обычная. Это объясняет огромное количество сомнений, которое множится вместе с моей нервозностью и ожиданием.

Сейчас он заинтересовал меня, разглядывая его губы, руки и шею, ловлю себя на мысли, как чертовски много великолепных вещей они способны сделать, помимо его живописи.

Моя неопытность, в значительной степени, увеличивает мои сомнения, ибо не уверена, что знаю, что делать своими руками или губами, если бы дошло до дела.

Пытаюсь напомнить себе сцены из фильмов или книг, где парень и девушка тянутся друг к другу и как они переходят от первого притяжения к месту..., на котором все решается.

Я была с Адамом так давно, что забыла, что бывает дальше.

Конечно я не буду спать с ним сегодня ночью, но это было так чертовски давно, когда я чувствовала себя так комфортно, чтобы считать кого-то достойным просто поцелуя. Я просто не хочу, чтобы моя неопытность была так очевидна, хотя уверена, он уже давно все заметил.

Моя неуверенность действительно мешает моим мыслям и, видимо, нашему разговору, потому что я молчу, а он просто пялится.

И мне это нравится. Мне нравится, как он смотрит на меня, потому что я так давно не чувствовала себя красивой в чужих глазах. И сейчас, он смотрит на меня так внимательно и с таким удовольствием, с таким теплом в глазах, что я была бы счастлива, если бы мы провели остаток вечера занимаясь только этим, вообще не разговаривая.

- Я хочу нарисовать тебя, - объявляет он, нарушая молчание, голосом полным уверенности, которой так не хватает мне.

Видимо, мое сердце так заволновалось, что я забыла о его существовании, потому что сейчас оно громко и быстро бьется в моей груди, напоминая о своем присутствии. Изо всех сил пытаюсь не обращать на это внимания.

- Ты хочешь нарисовать меня? - спрашиваю, удивляясь своему слабому голосу.

Он медленно кивает.

- Да.

Я улыбаюсь и пробую скрыть тот факт, что его слова стали самой эротичной вещью, которую мне когда-либо говорил парень.

- Я не..., - я выдыхаю в попытке взять себя в руки. - Это будет... Ну, знаешь... в одежде? Потому что я не буду позировать обнаженной.

Я жду, что он улыбнется или засмеется, услышав это замечание, но он этого не делает.

Он медленно встает и подносит свою чашку с кофе ко рту. Мне нравится, как он пьет кофе. Будто его кофе настолько важен, что заслуживает все его внимание. Когда он заканчивает, ставит чашку на барную стойку и фокусируется на мне, оценивая меня острым взглядом.

- Тебе даже не обязательно быть рядом, когда я буду тебя рисовать. Я просто хочу нарисовать тебя.

Не знаю, почему он сейчас встал, но это заставляет меня нервничать. Это означает либо, что он собирается уйти, либо, что он собирается действовать. Ни к одному из этого я не готова.

- Как ты будешь рисовать меня, если меня не будет рядом?

Ненавижу, что не могу придать уверенности в голосе, которая, в отличии от меня, окружает его, как аура.

Он подтверждает мои опасения, что собирается действовать, потому что медленно обходит вокруг бара, направляясь ко мне.

Все это время я слежу за ним и отхожу, пока моя спина не упирается в стойку, а он не встает прямо передо мной.

Он поднимает свою правую руку и, да, я знаю, что ты там, сердце, его пальцы слегка касаются моего подбородка, медленно поднимая мое лицо вверх.

Я ахаю.

Его взгляд опускается на мой рот перед тем, как начать медленно сканировать мое лицо, задерживаясь на каждом сантиметре, уделяя свое полное и абсолютное внимание каждой частичке меня, начиная с шеи.

Я смотрю в его глаза, как они двигаются от моей челюсти, скулам, лбу и снова к моим глазам.

- Я нарисую тебя по памяти, - объясняет он, когда отпускает мое лицо.

Он делает два шага назад и врезается в стойку за ним.

Я не понимала, насколько тяжело дышу до тех пор, пока не вижу, что его взгляд на долю секунды падает на мою грудь. Но, честно говоря, у меня нет времени беспокоиться о том, насколько очевидна для него моя реакция, потому что все, на чем я сейчас могу сосредоточиться - это то, как вернуть кислород в мои легкие, а голос в горло.

Делаю судорожный вдох и осознаю, что сейчас мне нужно не кофе. А вода. Ледяная вода.

Я подхожу и открываю шкаф за ним, чтобы взять стакан и налить себе воды.

Он опирается руками на стойку позади себя и перекидывает одну ногу на другую, ухмыляясь мне все то время, что я опустошаю половину стакана.

Стакан издает звук, когда я ставлю его на стойку, слишком громкий и драматичный. Это заставляет его смеяться. Вытираю рот и проклинаю себя за то, что так очевидна.

Его смех обрывается, когда звонит его телефон. Он быстро выпрямляется и вытаскивает его из кармана. Смотрит на экран, выключает его и засовывает обратно. Его глаза еще раз пробегаются по гостиной, прежде чем снова вернуться ко мне.

- Я, наверное, пойду.

Ну вот. Хорошо прошло.

Я киваю, ловлю его чашку, когда он толкает ее ко мне по столешнице. Поворачиваюсь и начинаю ее мыть.

- Хорошо, спасибо за работу, - подаю голос. - И, что проводил меня домой.

Не оборачиваюсь, не смотрю, как он уходит. Чувствую, что моя очевидная неопытность просто убила все шансы, которые могли бы у нас быть.

Я расстроена не из-за себя, я расстроена из-за него.

Я расстроена, что он просто игнорирует тот факт, что я не бегу к нему или не набрасываюсь на него.

Я расстроена из-за того, что ему кто-то позвонил, более чем вероятно это была Ханна, и он сразу же использует этот момент как возможность унести отсюда ноги.

Вот почему я никогда не делаю некоторых вещей.

- Это была не девушка.

Его голос удивляет меня, я сразу разворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он стоит прямо за мной.

Я хочу что-нибудь ответить, но не знаю что сказать, поэтому просто держу рот закрытым. Чувствую себя глупо из-за того, что только что злилась, хотя он не должен знать какие мысли проносились в моей голове.

Он делает шаг ближе ко мне, и я прижимаюсь к стойке, оставив около метра пространства между нами. Мне оно нужно, чтобы продолжать мыслить логически.

- Не хочу, чтобы ты подумала, будто я ухожу, потому что мне позвонила другая девушка, - уточняет он, объясняя свое высказывание более конкретно.

Мне нравится, что он объясняется, это заставляет исчезнуть все негативные мысли, которые пронеслись в моей голове.

Может быть, я была неправа. Я, как правило, иррационально реагирую время от времени.

Я снова отворачиваюсь к раковине, не хочу, чтобы он видел, как сильно меня порадовало то, что он не выдумывает предлог, чтобы уйти.

- Не мое дело, кто звонит тебе, Оуэн.

Я все еще перед раковиной, вдруг, его руки сжимают стойку по обе стороны от меня. Его лицо движется рядом с моей головой, и я чувствую его дыхание на своей шее.

Не знаю, как это происходит, но мое тело непроизвольно двигается назад до тех пор, пока его грудь не соприкасается с моей спиной. Мы почти так же близко, как были во время танца, но ощущается намного уютнее, тем более сейчас мы не танцуем.

Он опускает подбородок на мое плечо, а я закрываю глаза и вдыхаю.

То, что он заставляет меня ощущать, настолько ошеломляюще, что мне становится трудно стоять. Хватаюсь за стойку, надеясь, что он не заметит, как размягчились мои суставы.

- Я хочу снова встретиться, - шепчет он.

Не хочу думать обо всех причинах, почему это может быть плохой идеей. Не  могу вспомнить, на чем я должна быть сейчас сфокусирована. Вместо этого, думаю о том, как хорошо я себя чувствую, когда он так близко ко мне и что хочу намного больше.

Все мои попытки ответить ему, заканчиваются неудачей, а силы моего голоса хватает только на то, чтобы сказать, “хорошо”, потому что все остальные части меня слишком слабы, чтобы быть использованными.

- Завтра вечером, - произносит он. - Ты будешь дома?

Я думаю о завтрашнем дне, и в течение нескольких секунд не могу вспомнить, какой сейчас месяц, тем более, какой день недели.

Вспомнив, где я и кто я, и что сегодня четверг, а завтра пятница, делаю вывод, я свободна завтра вечером.

- Да, - шепчу я.

- Хорошо, - шепчет он.

Я почти уверена, что он сейчас улыбается. Я слышу это в его голосе.

- Но..., - я поворачиваюсь к нему лицом. - Я думала, ты усвоил урок о том, что получается, если смешивать бизнес с удовольствием. Разве не поэтому ты оказался сегодня в безвыходном положении?

Он тихо смеется.

- Считай себя уволенной.

Я улыбаюсь, потому что не уверена, была ли когда-нибудь так счастлива потерять работу. Я бы выбрала встречу завтра вечером, вместо работы в любой день за сто долларов в час.

И это удивляет меня. Очень.

Он поворачивается и идет в сторону двери.

- Увидимся завтра вечером, Оберн Мейсон Рид.

Мы оба улыбаемся, встретившись глазами за две секунды до того, как он закрывает за собой дверь.

Я обхватываю голову руками и втягиваю в легкие весь воздух, которого мне сегодня не хватало.

- Ох, эм, гы, - выдыхаю я.

Определенно, это был самый неожиданный отход от моей привычной рутины.

Внезапный стук в дверь отрывает меня от мыслей, я напрягаюсь в тот момент, когда дверь начинает открываться.

Он снова появляется в дверях.

- Ты закроешь за мной? Ты живешь не в лучшем районе.

Не могу сдержать ухмылки на его замечание. Я подхожу к двери и он открывает ее чуть больше.

- И еще одно, - добавляет он. - Ты не должна быть настолько доверчивой с незнакомыми людьми, предлагающими непонятные здания. Это не очень умно для того, кто ничего не знает о Далласе.

Я сужаю глаза.

- Ну а тебе, нельзя быть настолько отчаянным в поиске сотрудников, - отрезаю я, оправдываясь.

Поднимаю руки к замку на двери, но вместо того, чтобы потянуть на себя, он открывает ее еще шире.

- И я не знаю, как в Портленде, но ты также не должна пускать посторонних в квартиру.

- Ты провожал меня домой. Я не могла отказать тебе воспользоваться моей уборной.

Он смеется.

- Спасибо. Я ценю это. Просто не позволяй никому пользоваться твоим туалетом, ладно?

Я непринужденно ухмыляюсь ему, гордясь тем, что смогла это сделать.

- Мы еще даже не ходили ни на одно свидание, а ты уже пытаешься диктовать, кто может, а кто не может пользоваться моим туалетом?

Он кидает мне ухмылку в ответ.

- Не могу ничего поделать с тем, что я немного собственник. И это действительно хороший туалет.

Я закатываю глаза и начинаю закрывать дверь.

- Спокойной ночи, Оуэн.

- Я серьезно, - не унимается он. - А эти милые маленькие мыльца. Мне они понравились.

Он все еще смотрит на меня, когда я толкаю дверь и оставляю небольшую щель, мы оба смеемся.

Правда, когда дверь закрывается и я запираю замок, он снова стучит. Качаю головой и открываю дверь, но, на этот раз, оставляя ее на цепочке.

- Что теперь?

- Уже полночь! - выдает он судорожно, хлопая по двери. - Позвони ей. Позвони своей соседке!

- Ох, черт, - ворчу я, хватаю свой телефон и начинаю набирать номер Эмори.

- Я собиралась набирать 911, - шипит Эмори в трубку.

- Прости, мы чуть не забыли.

- Ты хочешь использовать кодовое слово? - спрашивает она.

- Нет, я в порядке. Я уже прощаюсь с ним, так что не думаю, что он собирается убить меня сегодня.

Эмори вздыхает.

- Отстой, - сокрушается она. - Не в том смысле, что он не убил тебя, - добавляет она быстро. - Я просто очень хотела услышать, как ты скажешь кодовое слово.

Я смеюсь.

- Прости, что моя безопасность разочаровывает тебя.

Она снова вздыхает.

- Пожалуйста. Может скажешь разок?

- Ладно, - стону я. - Мясное платье. Счастлива?

Тишина перед тем, как она наконец отвечает.

- Не знаю. Теперь я не уверена, ты сказала кодовое слово просто, чтобы сделать меня счастливой или ты действительно в опасности.

Я смеюсь.

- Я в порядке. Увидимся, когда ты вернешься домой.

Вешаю трубку и смотрю на Оуэна через щель в двери. Его брови поднимаются, а голова наклоняется.

- Вашим кодовым словом было «мясное платье»? Это немного странно, тебе не кажется?

Я улыбаюсь, потому что это так и есть.

- Поэтому она выбирала квартиру, основываясь на соответствии фильмам ужасов. Я говорила тебе, Эмори - другая.

Он кивает в знак согласия.

- Сегодня мне было весело, - сообщаю я ему.

Он улыбается.

- Мне было веселее.

Мы оба улыбаемся, почти смеемся, до тех пор, пока я не решаю закрыть дверь уже в последний раз.

- Спокойной ночи, Оуэн.

- Спокойной ночи, Оберн, - отзывается он. - И спасибо, что не исправляешь мою грамматику.

- Спасибо, что не убил меня, - ухмыляюсь я в ответ.

Его улыбка исчезает.

- Пока нет.

Не знаю, должна ли я смеяться над этим комментарием.

- Я шучу, - виновато говорит он, увидев нерешительность на моем лице. - Никогда не мог произвести впечатление на девушку хорошей шуткой.

- Не волнуйся, - успокаиваю его. - Я была впечатлена еще вечером, сразу как вошла в твою студию.

Он благодарно улыбается и скользит рукой в щель в двери, прежде чем я снова ее закрываю.

- Подожди, - просит он, шевеля пальцами. - Дай мне свою руку.

- Зачем? Чтобы ты смог прочитать мне лекцию о том, что я не должна прикасаться к чужим рукам через запертые двери?

Он с досадой качает головой.

- Мы далеко не чужие, Оберн. Дай мне свою руку.

Приподнимаю свои пальцы вверх и едва касаюсь его.

Что он хочет?

Его глаза прикованы к нашим пальцам, он опирается головой о дверной косяк. Я делаю то же самое, теперь мы оба смотрим на наши руки, пока он скользит своими пальцами между моими.

Мы стоим по разные стороны почти закрытой двери, не могу понять, почему простое касание его руки заставляет меня прислониться к стене для поддержки, но это именно то, что я делаю.

Я закрываю глаза и чувствую, как мурашки бегут вверх по моим рукам.

Его пальцы нежно двигаются по моей ладони и проводят вокруг моей руки.

Мое дыхание прерывистое, а рука начинает дрожать.

Я вынуждена сдерживать себя, чтобы не отпереть дверь и не втянуть его внутрь, умоляя сделать со мной все то, что он делает с моей рукой.

- Ты чувствуешь это? - шепчет он.

Я киваю, потому что знаю, что он смотрит прямо на меня. Я чувствую его взгляд.

Он молчит, его рука снова едва касается моей, поэтому я медленно открываю глаза. Он смотрит на меня сквозь щель в двери. Как только мои глаза открываются, он быстро отрывает голову от дверного косяка и убирает свою руку назад, заставляя меня почувствовать потерю.

- Черт, - ругается он, выпрямляясь.

Он ерошит свои волосы, а затем сжимает руками затылок.

- Извини. Я смешон.

Он отпускает свою шею и сжимает дверную ручку.

- На этот раз я ухожу по-настоящему. Прежде, чем напугаю тебя, - произносит он с улыбкой.

Я широко улыбаюсь.

- Спокойной ночи, ОБожеМой.

Он медленно качает головой назад и вперед, игриво щурится.

- Тебе повезло, что ты мне нравишься, Оберн Мейсон Рид.

С этими словами он закрывает дверь.

- ОБожеМой, - шепчу я.

Думаю, я могла бы запасть на этого парня.

- Оберн.

Я издаю стон, не готовая проснуться, но меня трясет чья-то рука за плечо.

Грубо.

- Оберн, проснись.

Это голос Эмори.

- Здесь полицейский.

Я сразу переворачиваюсь на бок и вижу, что она стоит передо мной. У нее тушь под глазами, ее светлые волосы торчат во все стороны. Ее неожиданно неопрятный внешний вид пугает меня больше, чем тот факт, что она только что сказала, что здесь полицейский.

Я сажусь в постели. Пытаюсь найти свой будильник, чтобы проверить время, но мои глаза открылись не достаточно, чтобы увидеть его.

- Сколько времени?

- Больше девяти, - паникует она. - И... Ты слышишь меня? Я сказала, что здесь полицейский. Он спрашивает о тебе.

Я спрыгиваю с постели и ищу свои джинсы. Нахожу их скомканными на полу по другую сторону кровати. Не успев застегнуть пуговицу, лезу в шкаф за рубашкой.

- Ты во что-то вляпалась? - волнуется Эмори, стоя сейчас у моей двери.

Говно. Я и забыла, что она ничего не знает обо мне.

- Это не полицейский, - сообщаю я ей. - Это просто Трей, мой свояк.

Вижу она в недоумении, и это понятно, поскольку он не совсем мой свояк. Просто иногда мне проще сослаться на него именно так. Я тоже понятия не имею, почему он здесь.

Открываю дверь спальни и вижу Трея на кухне, делающего себе кофе.

- Все в порядке? - спрашиваю у него.

Он разворачивается, я вижу его улыбку и понимаю, что все нормально. Он просто пришел навестить меня.

- Все хорошо, - отвечает он. - Моя смена только что закончилась, и я был рядом. Хотел принести тебе завтрак.

Он берет в руки пакет и бросает его передо мной на стойку. Эмори обходит меня и, схватив пакет, открывает его.

- Это правда? - вопрошает она, глядя на Трея. - Копы действительно получают бесплатно столько пончиков, сколько хотят?

Она хватает один из них, засовывает его в рот идет в сторону гостиной. Трей смотрит на нее с презрением, но она этого не замечает.

Интересно, она осознает, что не смотрела сегодня в зеркало? Сомневаюсь, что это ее заботит. Это мне в ней и нравится.

- Спасибо за завтрак, - благодарю его.

Занимаю место за барной стойкой, озадаченная тем, почему он думает, что это нормально - просто зайти без предупреждения. Особенно рано утром.

Но я ничего не говорю, потому что думаю, что это расстраивает меня только из-за поздней ночи и недосыпания.

- Лидия возвращается сегодня?

Он качает головой.

- Завтра утром.

Он ставит свою чашку на стойку.

- Где ты была вчера вечером?

Я дергаю головой, удивляясь, почему он вообще спрашивает об этом.

- Что ты имеешь в виду?

Он смотрит на меня.

- Она сказала, что ты опоздала со звонком больше, чем на час.

Теперь я понимаю, почему он здесь. Я вздыхаю.

- Ты действительно хотел принести мне завтрак или использовал это как предлог, чтобы проверить меня?

Обиженный взгляд, которым он стреляет в меня, заставляет меня пожалеть о моем комментарии. Я раздраженно вздыхаю и кладу руки на стойку.

- Я работала, - сообщаю я. - В художественной галерее за дополнительную плату.

Трей стоит на том же месте, где Оуэн стоял прошлой ночью. Трей и Оуэн, вероятно, одного роста, но почему-то Трей выглядит более пугающим. Не знаю, это потому, что он постоянно в полицейской форме, или это его окаменевшие черты лица. Его темные глаза всегда кажутся нахмуренными, в то время, как глаза Оуэна не дают удержаться от улыбки.

Просто мысль об Оуэне и тот факт, что я снова увижу его сегодня вечером, мгновенно улучшает мое настроение.

- Художественная галерея? Какая?

- Она на Перл, недалеко от моей работы. Называется «Признайся».

Челюсть Трея напрягается и он ставит свою чашку с кофе на стойку.

- Я знаю ее, - кивает он. - Это здание принадлежит сыну Каллахана Джентри.

- Я должна знать, кто такой Каллахан Джентри?

Он трясет головой и выливает кофе в раковину.

- Кэл - адвокат, - уточняет он. - А его сын - это сплошные неприятности.

Меня задевает его оскорбление, потому что я его не понимаю.

Оуэн - последний человек, которого я бы ассоциировала со словом «неприятности».

Трей хватает свои ключи с барной стойки и начинает выходить из кухни.

- Мне не нравится сама мысль, что ты работаешь на него.

Не то чтобы мнение Тремя было для меня важным в любом случае, но я немного удивлена, что он вообще делает мне такое замечание.

- Тебе не следует волноваться об этом, - отзываюсь я. - Я была уволена вчера вечером. Кажется, ему не нужен постоянный сотрудник.

Я не в состоянии сказать ему истинную причину, по которой был вчера уволена. Уверена, это расстроит его еще больше.

- Хорошо, - успокаивается он. - Ты придешь на ужин в воскресенье?

Я следую за ним к двери.

- Хоть раз пропускала его, пока я здесь?

Трей поворачивается ко мне лицом после того, как открывает дверь.

- Ну, ты также не пропустила ни одного звонка, и посмотри, что произошло прошлой ночью.

Туше, Трей.

Я ненавижу конфликты, наши отношения могут испортиться, если я не пойду на попятную. Последнее, что мне нужно, это напряженные отношения с Треем или Лидией.

- Извини, - бормочу я. - Я вернулась слишком поздно со второй работы. Спасибо за завтрак. Я буду в лучшем виде в следующий раз, когда ты опять появишься без предупреждения.

Он улыбается и заправляет прядь волос мне за ухо.

Это интимный жест.

Мне не нравится, что он считает, что может это сделать, и при этом чувствует себя достаточно комфортно.

- Все нормально, Оберн, - он опускает руку и выходит в коридор. - Увидимся в воскресенье вечером.

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней.

В последнее время я стала замечать за ним самые разные действия. Когда я жила в Портленде, я совсем не встречалась с ним. Однако, переезд в Техас сделал его присутствие в моей жизни постоянным. Кажется, мы с ним не очень понимаем друг друга, когда дело доходит определения дружбы.

- Он мне не нравится, - высказывается Эмори.

Смотрю в сторону гостиной, она сидит на диване, ест свой пончик, листая журнал.

- Ты даже не знаешь его, - говорю я в защиту Трея.

- Мне гораздо больше понравился парень, который приходил к тебе прошлой ночью.

Она имеет наглость осуждать меня, даже не отрываться от своего журнала.

- Так ты была здесь прошлой ночью?

Она кивает и делает глоток своей содовой, снова не удосужившись посмотреть мне в глаза.

- Ага.

Что? Она думает - это нормально?

- Ты была здесь, когда я звонила тебе по поводу кодового слова?

Она снова кивает.

- Я была в своей комнате. Я очень хорошо умею подслушивать, - улыбается она.

Я киваю и возвращаюсь обратно в свою спальню.

- Хорошо, что я узнала, Эмори.

Глава 6

Оуэн

Будь я умнее, остался бы дома, одеваться и собираться.

Будь я умнее, сидел бы себе и морально готовился к экскурсии по квартире Оберн, на которую обещал прийти вечером.

Будь я умнее, я не был бы здесь.

Не ждал бы, когда мой отец войдет в эту дверь и увидит мои руки, скованные наручниками за спиной.

Не знаю, что я сейчас должен чувствовать, но единственное, что я чувствую, это то, что у меня намертво затекли руки.

Знаю, что он может появиться в любую секунду, и последнее, чего я хочу - смотреть ему в глаза.

Дверь открывается.

Я отворачиваюсь.

Слышу его шаги. Он медленно заходит в комнату. Я ерзаю на стуле, но из-за металла на моих запястьях, едва могу двигаться.

Кусаю нижнюю губу, чтобы не сболтнуть чего-нибудь, о чем я потом буду жалеть. Кусаю ее так сильно, что чувствую вкус собственной крови.

Избегаю смотреть на него, поэтому фокусирую взгляд на постере, висящем на стене.

Это фотопрогрессия. Она наглядно показывает деградацию человека, принимающего МЕТ, на протяжении десяти лет. Смотрю и пытаюсь осознать тот факт, что на всех десяти картинках изображен один и тот же человек. А это значит, что он был арестован не менее десяти раз.

На девять больше, чем я.

Мой отец вздыхает и садится на свое место. Он дышит так тяжело, что его дыхание достигает меня через стол и вынуждает откинуться назад на несколько сантиметров.

Я определенно ничего не хочу знать ничего о том, что творится сейчас в его голове. Я лишь знаю, что происходит в моей.

Разочарование.

Не столько из-за моего ареста, сколько из-за того, что я подвел Оберн. Похоже, в ее жизни было немало людей, разочаровавших ее. И я ненавижу себя за то, что могу стать одним из них.

Ненавижу.

- Оуэн, - произносит отец, привлекая мое внимание.

Не реагирую. Я жду продолжения, но он не говорит ничего, кроме моего имени.

Мне не нравится его молчание. Я знаю, что ему есть что сказать мне. На самом деле, я тоже много чего хотел бы ему сказать, но Каллахан Джентри и его сын - не лучшие собеседники.

С той самой ночи, когда Оуэн Джентри стал единственным сыном Каллахана Джентри.

Вероятно, это единственный день в моей жизни, который я ни на что не променяю. Из-за этого дня я творил все то дерьмо. Из-за этого дня я сейчас сижу здесь, вынужденный говорить со своим отцом о моих перспективах.

Иногда мне кажется, что Кэри все еще может видеть нас. Интересно, что бы он подумал о том, что происходит с нами сейчас?

Я отрываюсь от МЕТ-постера и перевожу взгляд на отца. За последние несколько лет мы усовершенствовали искусство молчания.

- Как думаешь, Кэри видит нас сейчас?

Лицо моего отца остается безучастным. Все, что я вижу в его глазах -разочарование. Просто теряюсь в догадках, чем именно оно могло быть вызвано.

Может он разочарован в своих отцовских качествах? Или, потому что я оказался здесь. А может, просто, потому что я упомянул Кэри.

Отец никогда не упоминал моего брата. Я никогда не упоминал моего брата. Не знаю, зачем я делаю это сейчас.

Я наклоняюсь вперед и удерживаю его взгляд.

- Пап, как думаешь, что он думает обо мне сейчас? - спрашиваю я спокойно.

Очень спокойно.

Если бы у моего голоса был цвет, он был бы белым.

Мой отец сидит, стиснув челюсти, а я продолжаю.

- Думаешь, его разочаровывает мое неумение отказывать?

Отец вздыхает и отворачивается, прерывая визуальный контакт.

Я заставляю его чувствовать себя неуютно. Я не могу наклониться вперед сильнее, чем сейчас, поэтому рывком двигаю стул, пока не упираюсь грудью в стол между нами. Теперь я настолько близок к нему, насколько вообще могу быть в данный момент.

- Как думаешь, что Кэри думает о тебе, папа?

Это предложение было бы черным.

Кулак отца врезается в столешницу, он резко поднимается с места, его стул падает.

Он дважды обходит комнату и пинает стул, который ударяется в стену. Он продолжает мерить маленькую комнату шагами от одной стены до другой. Шагов семь, или что-то вроде того. Он настолько зол, что мне становится плохо в этой крошечной комнате.

Человеку требуется пространство, чтобы выпустить свою агрессию. Им стоит принять на рассмотрение подобную ситуацию. Когда они загоняют человека в маленькую комнату для встречи с адвокатом. Потому что, если адвокат, еще и твой отец, то ему нужно немало места, чтобы выпустить весь свой гнев.

Он несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. Точно так, как он учил нас с Кэри, когда мы были младше. Будучи братьями, мы часто дрались. Не чаше, чем другие, но так как нашим отцом был Каллахан Джентри, мы с детства учились выпускать свой гнев морально, а не физически.

- Только вы сами можете контролировать свою агрессию, - учил он, - никто, кроме вас. Вы должны контролировать гнев и контролировать счастье. Держите все внутри, мальчики.

Может мне напомнить его слова?

Держи все внутри, папа.

Определенно нет. Он не хочет, чтобы я вмешивался, пока он пытается убедить себя в том, что не это я имел в виду. Что я сказал это только потому, что я злюсь.

Каллахан Джентри умеет обманывать себя.

Если бы я захотел нарисовать его сейчас, я бы использовал все оттенки голубого, которые смог бы найти.

Он спокойно кладет ладони на стол между нами. Смотрит на свои руки, чтобы не смотреть на меня. Медленно втягивает в себя воздух, и еще медленнее выдыхает.

- Я внесу за тебя залог, как только смогу.

Хотелось бы мне казаться безразличным. Но это не так.

У меня нет желания оставаться здесь, но я не в силах что-либо изменить.

- Мне все равно больше негде быть, - заявляю я.

То есть, разве это не правда?

Я уже опоздал, даже если бы появился прямо сейчас. К тому же мне будет очень трудно объяснить Оберн, где я был. Или почему.

В любом случае, прошлой ночью меня попросили держаться подальше от нее.

Ну и кто, теперь, нуждается в залоге?

Не я.

- Мне все равно больше негде быть, - повторяю я.

Глаза отца встречаются с моими, и я впервые замечаю в них слезы.

Со его слезами приходит надежда.

Надежда на то, что он достиг переломного момента.

Надежда на то, что это была последняя капля.

Надежда на то, что я наконец услышу: «Чем я могу помочь тебе, Оуэн? Как я могу изменить все к лучшему?»

Но ничего не случается, моя надежда исчезает, как и слезы из его глаз.

Он разворачивается и идет к двери.

- Мы еще поговорим вечером. Дома, - роняет он, прежде чем уйти.

Что с тобой случилось, - спрашивает Харрисон. - Выглядишь дерьмово.

Я сажусь за барную стойку. Я не спал больше суток. Как только за меня был внесен залог, я отправился в студию. Я не горю желанием идти домой, чтобы обсудить мою ситуацию, потому что мне нужно немного времени, чтобы встретиться с отцом лицом к лицу.

Уже полночь, и Оберн, должно быть, спит. Или она слишком раздражена, чтобы спать, потому что я так и не появился сегодня, хотя обещал.

Но это только к лучшему.

Я должен наладить свою жизнь прежде, чем Оберн станет ее частью.

- Меня арестовали прошлой ночью.

Харрисон немедленно перестает наливать пиво в стакан, который он собирался передать мне.

- Прости... Ты сказал - арестовали?

Я киваю и обхожу барную стойку, чтобы взять у него наполовину заполненный стакан с пивом.

- Я надеюсь, ты не серьезно попал? - осведомляется он, наблюдая, как я делаю большой глоток.

Ставлю стакан на стойку и вытираю рот.

- Задержан за хранение.

Реакция Харрисона представляет собой смесь злости и напряжения.

- Погоди секунду, - ужасается он, понижая голос до шепота. - Ты же не сказал им, что я...

Я знал, что он задаст этот вопрос, поэтому прерываю его, прежде чем он договаривает.

- Конечно нет, - возмущаюсь я, - ни слова о том, где я беру таблетки. Только, боюсь, на суде мне это никак не поможет. Видимо, они наказывают тебя за нежелание выдавать своих, - смеюсь, качая головой. - Это пиздец, да? Мы учим детей, что ябедничать нехорошо, но склоняем к этому взрослых.

Харрисон не отвечает. Я знаю все, что он хочет сказать, но предпочитает молчать.

- Харрисон, все в порядке, - говорю я, спустя некоторое время. - Все будет в порядке. Это мой первый арест, не думаю, что мне много дадут...

Он качает головой.

- Это не нормально, Оуэн. Я говорил тебе прекратить это дерьмо целый год! Я знал, что в конце концов тебя арестуют. Я ненавижу быть тем, кто говорит «я же говорил», но, черт возьми, я говорил тебе миллион раз.

Вздыхаю. Я слишком устал, чтобы слушать его наставления. Встаю, оставив на столе чек на десять долларов, и ухожу.

Он прав, думаю я.

Он меня предупреждал. И не только он, я и сам твердил себе об этом намного дольше, чем Харрисон.

Глава 7

Оберн

- Вам налить еще?

Я улыбаюсь официантке и отвечаю: «Конечно», хотя знаю, что мне не нужна добавка. Мне нужно просто уйти, но небольшая частичка меня все еще надеется, что Лидия появится. Конечно же, она не забыла.

Я спорю сама с собой так оно или нет, печатая ей сообщение снова. Она опаздывает больше, чем на час, а я сижу здесь и трогательно жду, надеясь, что мне не придется уйти просто так.

Не то чтобы она первый человек, который меня бортанул. Это награда вручается Оуэну Мейсону Джентри.

Я должна была знать. Я должна была быть готовой к этому. Вся эта ночь с ним была слишком хороша, чтобы быть правдой, и тот факт, что я не слышала о нем целых три недели, только доказывает, что отказаться от парней - мое самое мудрое решение.

Хотя до сих пор остался осадок.

Чертовски больно, потому что, когда он вышел за мою дверь в четверг вечером, во мне поселилась надежда. Не только из-за встречи с ним. Я стала думать, что Техас не так уж плох.

Я позволила себе надеяться, что, возможно, на этот раз, все сложится в мою пользу, что моя карма даст слабину.

Больно осознавать, что он оказался полон дерьма, но то, что Лидия продинамила меня, еще больнее, чем это сделал Оуэн, потому что, по крайней мере, Оуэн не бросал меня в мой день рождения.

Как она могла забыть?

Я не буду плакать. Я не буду этого делать. Я пролила достаточно слез из-за этой женщины, и она больше не станет их причиной.

Официантка вернулась к столу, доливая мой напиток. Мой безалкогольный напиток.

Я пью жалкую содовую, сидя в одиночестве в ресторане, будучи брошенной во второй раз за этот месяц, и сейчас мой двадцать первый дня рождения.

- Принесите мне счет, - смиряюсь с судьбой я.

Официантка смотрит на меня с жалостью, оставив счет на столе. Я оплачиваю его и ухожу.

Я ненавижу, что мне до сих пор приходится проходить мимо его мастерской, по дороге из дома на работу. Или, в данном случае, по дороге из дома к брошенному состоянию.

Иногда, когда я вижу свет в его квартире на втором этаже, у меня возникает непреодолимое желание спалить это место.

На самом деле, нет, не так. Это слишком сурово. Я бы не сожгла его красивые картины. Только его.

Подхожу к его зданию, останавливаюсь и смотрю на него. Может, стоит проходить лишний квартал, а может и два, чтобы никогда больше не ходить здесь.

Прежде, чем я проложу для себя новый путь, вероятно мне стоит оставить признание. Я хотела это сделать в течение трех недель, а сегодня словно сошлись звезды, к тому же, я достаточно пьяна для этого.

Иду к парадной двери его дома, смотрю на отверстие, куда следует бросать признания, и в то же время ищу и вытаскиваю из кошелька ручку. У меня нет листа бумаги, так что я копаюсь, пока не нахожу чек, оставшийся после фантастического обеда в честь дня рождения, который я разделила сама с собой. Переворачиваю его, прислоняю к окну и начинаю писать свою исповедь.

Я встретила этого действительно отличного парня, три недели назад. Он научил меня танцевать, напомнил мне как ощущается флирт, проводил меня домой, заставил меня улыбаться. А теперь, ТЫ - МУДАК, ОУЭН!

Надеваю колпачок на ручку, чтобы спрятать ее. Кладу ее обратно в кошелек. Как ни странно, написанное на бумаге, и в самом деле, заставило меня почувствовать себя немного лучше.

Начинаю складывать бумажку, но снова разглаживаю ее и достаю ручку, чтобы добавить еще одно предложение.

PS: Твои инициалы ужасно дурацкие .

Так намного лучше.

Просовываю признание через щель и даю себе достаточно времени, чтобы до конца осмыслить свой поступок. Делаю несколько шагов от здания и салютую ему на прощание.

Возвращаюсь в свою квартиру, и мой телефон издает звуковой сигнал. Вытаскиваю его и открываю сообщение.

Лидия: Извини! Я замоталась - это был такой сумасшедший день. Я надеюсь ты не слишком долго ждала. Возвращаюсь в Пасадену утром, но ты же придешь на обед в воскресенье, да?

Я читаю текст и единственная мысль: Сука, сука, сука, сука.

Я такая незрелая дура. Но, блин, она что, не могла просто сказать мне «С Днем Рождения»?

Боже, как же обидно.

Я сую телефон обратно в карман, когда он снова издает звук. Может быть, она вспомнила, что сегодня мой день рождения? По крайней мере, она чувствует себя слегка виноватой. Может быть, мне не стоило называть ее сукой.

Лидия: В следующий раз, напомни мне заранее, что мне нужно прийти. Ты же знаешь, у меня дел по горло.

Сука, сука, сука, большая огромная сука.

Я сжимаю зубы и кричу от разочарования. Мне ее не победить. Мне никогда ее не победить.

Не могу поверить, что собираюсь сделать это, но мне нужно выпить.

Алкогольный напиток.

К счастью для меня, я знаю, где взять такой.

- Ты солгала.

Харрисон смотрит на мои документы.

Я понимаю, он заметил, что сегодня мой день рождения, и мне не было двадцати одного, когда я приходила сюда с Оуэном впервые.

- Оуэн заставил меня.

Харрисон качает головой и протягивает мне мое удостоверение личности.

- Оуэн делает много того, чего Оуэн делать не должен.

Он протирает столешницу бара между нами и отбрасывает тряпку в сторону. Я надеюсь, он остановится на этом комментарии.

- Так что будете пить, миссис Рид? Снова Джек Дениелс с колой?

Я сразу качаю головой.

- Нет, спасибо. Что-то менее крепкое.

- Маргарита?

Я киваю.

Он разворачивается, чтобы сделать мой первый легально заказанный алкогольный напиток. Я надеюсь, он вставит в него один из тех крошечных зонтиков.

- Где Оуэн? - спрашивает он.

Я закатываю глаза.

- Разве я похожа на сторожа Оуэна? Он, наверное, внутри Ханны.

Харрисон поворачивается с широко раскрытыми глазами.

Я пожимаю плечами, и он смеется, прежде чем вернуться к приготовлению моего напитка. Наконец он заканчивает и ставит его на стол передо мной. Я начинаю хмуриться, но он протягивает руку направо от себя, выдергивает зонтик из кувшина и помещает его мне в напиток.

- Посмотрим, понравится ли тебе этот.

Я подношу Маргариту к губам, сначала слизываю соль, а затем делаю глоток. Мои глаза начинают светиться, потому что это гораздо лучше, чем то дерьмо, что заказал мне Оуэн. Я киваю и показываю ему, чтоб сделал мне еще один коктейль.

- Может, тебе сначала покончить с первым? - беспокоится он.

- Еще один, - отрезаю я, вытирая рот. - Сегодня день моего рождения, и я с со всей ответственностью заявляю, что хочу два напитка.

Его плечи поднимаются со вздохом, он качает головой, но делает то, что я прошу. И это хорошо, потому что, как только он заканчивает делать мой второй коктейль, я заказываю третий.

Потому что могу.

Потому что это - мой день рождения.

Потому что я в полном одиночестве.

Ведь Портленд на самом верху страны, а я здесь, внизу, по сути, на дне.

И Оуэн Мейсон Джентри - безграничный мудак!

А Лидия - сука.

Глава 8

Оуэн

- У меня тут кое-что твое.

У меня занимает несколько секунд, чтобы собраться, отвечая на полуночный телефонный звонок. Сажусь в кровати и протираю глаза.

- Харрисон?

- Ты спишь? - звучит шокировано его голос. - Сейчас даже не час ночи.

Я свешиваю ноги с края кровати и прижимаю ладонь ко лбу.

- Была трудная неделя. Я практически не спал.

Встаю и ищу свои джинсы.

- Почему ты звонишь?

Пауза. Слышу грохот с другого конца разговора.

- Нет! Нельзя это трогать! Сядь!

Я оттягиваю телефон от уха, стараясь спасти барабанную перепонку.

- Оуэн, тебе лучше притащить свою задницу сюда. Я закрываюсь через пятнадцать минут, а она не в состоянии звонить.

- О чем ты говоришь? О ком ты говоришь?

И тогда меня осеняет.

Оберн.

- Черт. Скоро буду.

Харрисон вешает трубку, не попрощавшись, я натягиваю футболку через голову и бегу вниз.

Почему ты там, Оберн? И почему одна?

Открываю входную дверью, разбрасывая некоторые из признаний, скопившихся перед ней. В будни их обычно около десятка, но их количество возрастает втрое по субботам. Я обычно сбрасываю их все в кучу и не читаю, прежде чем не приходит желание писать новую картину, но одна из исповедей на полу бросается мне в глаза. Я заметил ее, потому что на ней стоит мое имя.

Подбираю ее.

Я встретила этого действительно отличного парня, три недели назад. Он научил меня танцевать, напомнил мне как ощущается флирт, проводил меня домой, заставил меня улыбаться. А теперь, ТЫ - МУДАК, ОУЭН!

PS: Твои инициалы ужасно дурацкие.

Признания должны быть анонимными, Оберн. А это - не анонимно. И несмотря на то, что мне хочется смеяться, я вспоминаю, как сильно ее обидел и подвел.

Вероятно, я - последний человек, чью помощь она захочет принять или захочет видеть в этом баре.

Но я все равно пересекаю улицу и, открыв дверь, сразу же приступаю к ее поискам.

Заметив, как я иду к нему, Харрисон кивает головой в сторону уборной.

- Она прячется от тебя.

Я хватаюсь за затылок и смотрю в сторону туалетов.

- Что она здесь делает?

Харрисон пожимает плечами.

- Празднует свой день рождения, думаю.

Он, должно быть, шутит! Разве можно почувствовать себя более дерьмово?

- Сегодня ее день рождения? - начинаю пробираться в сторону уборных. - Почему ты не позвонил мне раньше?

- Она заставила меня поклясться, что я не стану этого делать.

Стучу в дверь туалета, но не получаю ответа. Медленно толкаю ее, открываю и, сразу же, замечаю ее ноги на полу, выглядывающие из последней кабинки.

Черт, Оберн.

Я устремляюсь туда, но быстро останавливаюсь, увидев, что она не потеряла сознание. На самом деле, она только проснулась.

Кажется, ей очень комфортно, особенно для того, кто растянулся в туалете бара. Она прислонила голову к стене кабинки и смотрит на меня.

Я не удивлен, когда вижу гнев в глазах. Я, вероятно, сам бы не захотел разговаривать со мной прямо сейчас. На самом деле, я даже не собираюсь заставлять ее говорить со мной.

Просто сажусь рядом с ней на полу.

Она наблюдает, как я захожу в кабинку и занимаю место прямо напротив нее. Я притягиваю колени, обхватываю их руками, затем склоняю голову к стене.

Она не отворачивается от меня, но и не говорит ничего, и не улыбается. Она просто медленно вдыхает и разочарованно делает головой еле заметное движение.

- Дерьмово выглядишь, Оуэн.

Я улыбаюсь, потому что она не настолько пьяна, насколько я опасался. Но она, вероятно, права.

Я не смотрелся в зеркало в течение трех дней. Так происходит, когда я погружаюсь в свою работу. Я не брился, так что у меня, скорее всего, приличная щетина.

Сама она не выглядит дерьмово, возможно, мне следует произнести это вслух.

Она выглядит грустной и немного пьяной, но для девушки, растянувшейся на полу туалета, выглядит чертовски привлекательно.

Я знаю, что должен извиниться перед ней за то, что сделал. Знаю, это единственное, что должно сейчас прозвучать, но я боюсь, если я попрошу прощения, то она начнет задавать вопросы, а я не готов говорить ей правду.

Лучше пусть она будет разочарована мной от того, что я бросил ее, чем узнает истинную причину того, что произошло.

- Ты в порядке?

Она закатывает глаза и смотрит в потолок, и я вижу ее попытки сморгнуть слезы. Она подносит руки к лицу и трет ими вверх-вниз, пытаясь отрезвить себя, или, может быть, потому что разочарована тем, что я здесь.

Наверное, и то и другое.

- Меня сегодня продинамили.

Она продолжает смотреть в потолок.

Не знаю, что должен бы чувствовать от ее признания, потому что моя первая реакция - ревность, и я уверен, что это не справедливо. Мне просто не нравится мысль, что она расстроилась из-за кого-то, кроме меня, хотя по сути, это - не мое дело.

- Тебя бросил парень и поэтому ты провела полночи в баре, напиваясь? Не похоже на тебя.

Ее подбородок сразу опускается к груди, она смотрит на меня сквозь ресницы.

- Меня не бросал парень, Оуэн. Слишком самонадеянно с твоей стороны. И к твоему сведению, как оказалось, мне нравится выпивка. Просто не та, что ты мне предлагал в прошлый раз.

Я не должен концентрироваться на том единственном в ее предложении, но…

- Тебя бросила девушка?

Я ничего не имею против лесбиянок, но, пожалуйста, только не это. Не так я себе представлял окончание наших отношений

- И не девушка, - рычит она. - Меня кинула сука. Большая, хренова, эгоистичная сука.

Не могу остановить улыбку, не из-за сказанных слов, нет. В этой ситуации нет ничего смешного, но то, как она морщит нос, во время оскорблений - очень мило.

Выпрямляю ноги, расположив их по обе стороны от нее. Она выглядит такой же разбитой, каким я себя чувствую.

Мы - идеальная пара.

Мне так хочется сказать ей правду, но я знаю, что истина не улучшит наше положение по сравнению с тем, что есть сейчас. В правде меньше смысла, чем во лжи.

Я не знаю, что мне делать дальше.

Единственное, что я знаю, будь она безумная или счастливая, грустная или возбужденная, она излучает успокаивающую энергию.

Каждый день моей жизни я словно карабкаюсь вверх по эскалатору, идущему вниз. И независимо, насколько быстро или насколько сильно я бегу, пытаясь достичь вершины, я остаюсь на том же самом месте. Мой бег ни к чему не приводит.

Но когда я рядом с ней, то не чувствую, что нахожусь на этом эскалаторе. Кажется, будто я на беговой дорожке, и с легкостью двигаюсь по ней. Словно могу, наконец, расслабиться и дышать, не чувствуя необходимости постоянно бежать в надежде не упасть глубоко вниз.

Ее присутствие успокаивает меня, расслабляет и заставляет чувствовать себя так, будто и без нее окружающий мир не такой уж и сложный. Поэтому независимо от того, насколько жалко мы выглядим сейчас, сидя на полу в женском туалете, я не променяю это ни на что другое.

- ОБожеМой, - морщится она, наклоняется вперед и тянет меня за волосы.

Лицо нахмуренное, нервное, и я не могу понять, чем ей не угодили мои волосы.

- Мы должны что-то сделать с этим дерьмом, - бормочет она.

Она кладет одну руку на стену, а другую мне на плечо и отталкивается. Приняв стоячее положение, тянет мне руку:

- Давай, Оуэн. Я собираюсь исправить твое дерьмо.

Честно сказать, совсем не уверен, достаточно ли она трезвая, чтобы что-то исправлять.

Но я спокоен, чувствую себя очень правильно и с легкостью последую за ней, куда бы она меня не повела.

- Давай вымоем руки, Оуэн. Пол грязный.

Она идет к раковине и выпрыскивает мыло на мои ладони. Смотрит на меня в зеркало и переводит взгляд вниз на мою руку.

- Вот немного мыла, - произносит она, втирая его мне в руку.

Мне нечего сказать ей. Не знаю сколько она выпила, но это не то, что я ожидал сегодняшним вечером. Особенно после прочтения ее признания.

Мы моем руки в тишине. Она отрывает два бумажных полотенца и протягивает мне одно.

- Вытри руки, Оуэн.

Беру бумажное полотенце и делаю, как она велит. Она сейчас уверена в себе и выглядит ответственной, и думаю, что лучше бы она такой и оставалась. Пока я не выясню уровень ее трезвости, не хочу ничего делать такого, что может вызвать у нее другую реакцию.

Иду к двери и открываю ее. Она отходит от раковины, и я вижу, как она слегка спотыкается, но удерживается, хватаясь за стену. Она сразу же переводит взгляд на свои туфли.

- Чертовы каблуки, - возмущается она.

Только у нее нет каблуков. На ней черные балетки, но она все равно обвиняет их в случившемся.

Мы возвращаемся обратно в бар, где Харрисон уже закрылся и даже выключил часть светильников. Он поднимает бровь, когда мы проходим мимо него.

- Харрисон? - обращается она, указывая на него пальцем.

- Оберн, - ровно отзывается он.

Она виляет пальцем, и я могу с уверенностью сказать, что Харрисон хочет засмеяться, но сдерживается.

- Запишешь эти прекрасные напитки на мой счет, ладно?

Он качает головой:

- Мы закрываем все счета к концу ночи.

Она кладет руки на бедра и надувает губы:

- Но у меня нет никаких денег. Я потеряла кошелек.

Харрисон наклоняется и достает ее кошелек из-за стойки.

- Ты не теряла его.

Он подталкивает его через бар, и она смотрит на кошелек так, словно расстроена, что не потеряла его.

- Вот дерьмо. Теперь я должна тебе заплатить.

Она шагает вперед и открывает сумочку.

- Заплачу только за один напиток, потому что я даже не уверена, добавил ли ты алкоголь во второй.

Харрисон смотрит на меня, закатывает глаза и отталкивает протянутые деньги.

- За счет заведения. С Днем Рождения. И на всякий случай, ты выпила три коктейля. Все с алкоголем, - заявляет он.

Она перебрасывает свою сумочку через плечо.

- Спасибо. Ты единственный человек во всем штате Техас, который поздравил меня сегодня с днем рождения.

Разве можно возненавидеть себя больше, чем я сделал это три недели назад?

Да, однозначно..

Она поворачивается ко мне и гордо поднимает подбородок, увидев выражение моего лица.

- Что это ты выглядишь таким грустным, Оуэн? Мы собираемся пойти и исправить твое дерьмо, помнишь?

Она делает шаг ко мне и хватает меня за руку.

- Пока, Харрисон. Я ненавижу тебя за то, что ты позвонил Оуэну.

Харрисон улыбается и посылает мне тревожный взгляд, будто молча говоря «Удачи».

Я пожимаю плечами и позволяю ей тянуть меня за собой, направляясь к выходу.

- Я получила подарки из Портленда сегодня, - бросает она, приближаясь к выходу. - Меня любят в Портленде. Мои мама и папа. Мои брат и сестры.

Я толкаю дверь и пропускаю ее вперед.

Сегодня - первый день сентября, С Днем Рождения, и в Техасе, как назло, холодно этой ночью.

- А как много людей из Техаса, утверждающих, что любят меня подарили мне подарок? Угадай.

Я действительно не хочу гадать. Ответ очевиден, и я хочу исправить тот факт, что никто в Техасе не поздравил ее. Я бы сказал, что мы должны пойти и приобрести его прямо сейчас, но не когда она пьяна и сердита.

Вижу, как она простирает руки вверх, обнажая кожу, и смотрит в небо.

- Я ненавижу погоду твоего Техаса, Оуэн. Она идиотская. Днем жарко, ночью холодно, а в остальное время она просто непредсказуема.

Я хочу отметить, что день и ночь вместе практически не оставляют места для «остального времени». Но не думаю, что сейчас хорошее время, чтобы вдаваться в подробности.

Она продолжает тянуть меня в другом от моей студии направлении, что значит не в мою квартиру.

- Куда мы идем?

Она бросает мою руку и замедляется, пока мы не идем рядом друг с другом.

Хочу придержать ее рукой, чтобы она не споткнулась из-за «каблуков», но думаю, что к ней, вероятно, медленно приходит отрезвление, а я очень жду, что в ближайшее время она придет в чувство. Сомневаюсь, что она хочет, чтобы я шел рядом с ней, и уж тем более, с моей рукой на талии.

- Мы уже почти пришли, - сообщает она, роясь в сумочке.

Она спотыкается несколько раз, и каждый раз, мои руки взлетают, готовясь прервать ее падение, но почему-то ей всегда удается восстановить равновесие.

Она вытягивает руку из кошелька и держит, покачивая, набор ключей близко к моему лицу так, что они касаются носа.

- Ключи, - изрекает она. - Нашла их.

Она улыбается, гордясь собой, я тоже улыбаюсь в ответ. Она прижимает руку к моей груди, и я перестаю двигаться.

Она указывает на салон красоты перед нами, и моя рука сразу хватается за волосы в защитной реакции.

Она вставляет ключ в замок и, к сожалению, дверь открывается с легкостью. Она толкает ее и пропускает меня вперед.

- Свет слева от двери, - сообщает она.

Я поворачиваюсь налево, и она стонет:

- Нет, Оуэн. Другое лево.

Сдерживаю улыбку, тянусь направо и включаю свет. Смотрю, как она целенаправленно шагает к одной из стоек, роняет кошелек на прилавок, затем хватает кресло за спинку и поворачивает ко мне.

- Садись.

Это так ужасно.

Какой парень позволит пьяной девушке подойти к нему с ножницами?

Парень, который бросил эту пьяную девушку и чувствует себя очень виноватым.

Я нервно выдыхаю и занимаю место. Она поворачивает кресло, пока я не оказываюсь лицом к зеркалу. Ее рука замирает, выбирая из набора расчесок и ножниц, словно она - хирург, решающий каким инструментом меня разрезать.

- Если честно, ты можешь уйти, - предупреждает она, берет гребень, становится передо мной и концентрируется на моих волосах, начиная расчесывать их.

- Ты вообще принимаешь душ?

Я пожимаю плечами:

- Время от времени.

Она разочарованно качает головой и тянется за ножницами. Ее лицо сосредоточено, ее внимание на мне. Как только ножницы начинают приближаться ко мне, я паникую и пытаюсь встать.

- Оуэн, прекрати, - приказывает она, нажимая на плечи, усаживая обратно. Я стараюсь мягко отодвинуть ее в сторону так, чтобы встать, но она снова толкает меня в кресло.

Ножницы по-прежнему в левой руке, я знаю, что это непреднамеренно, но они слишком близко к моему горлу. Что весьма дискомфортно.

Она прижимает свои руки к моей груди, и могу сказать, что только что разгневал ее своей неудачной попыткой побега.

- Тебе нужно постричься, Оуэн, - заявляет она. - Все нормально. Я не буду брать за это плату. Мне нужна практика.

Она поднимает одну ногу вверх и кладет ее на мое бедро, затем делает то же самое другой ногой.

- Не двигайся.

Теперь, фактически привязав меня к креслу, она приподнимается и начинает возиться с моими волосами.

Ей теперь не приходится беспокоиться о моей попытке к бегству, ведь она у меня на коленях. Ничего не произойдет.

Ее грудь прямо передо мной, и хотя, ее расстегнутая пуговица на рубашке вовсе не предоставляет обзора, то, что я нахожусь так близко к такой интимной части ее тела, заставляет меня просто приклеиться к креслу.

Я осторожно поднимаю руки к талии, чтобы помочь ей держаться ровно.

Когда я касаюсь ее, она делает паузу и смотрит на меня сверху вниз.

Мы оба молчим, но я знаю, что она это тоже чувствует. Я слишком близко к ее груди, чтобы не заметить ее реакцию. Ее дыхание прерывается, как мое.

Она нервно отводит взгляд в сторону после зрительного контакта, и начинает отрезать мне волосы.

Могу сказать честно, так мне еще не стригли волосы. В парикмахерских не настолько услужливы.

Чувствую, как ножницы пилят мои волосы, и она фыркает.

- У тебя очень густые волосы, Оуэн.

Она произносит это так, словно это моя вина и это ее раздражает.

- Разве ты не должна намочить их сначала?

Ее руки застывают в моих волосах, как только я задаю этот вопрос.

Она расслабляется и оседает, ее бедра прижимаются к моим. Сейчас мы смотрим друг другу в глаза. Мои руки все еще находятся на ее талии, она по-прежнему на моих коленях, и я наслаждаюсь способом этой спонтанной стрижки, но по ее внезапно трепещущей нижней губе, вижу, что я - единственный, кому это нравится.

Ее руки безвольно опадают, она бросает ножницы и расческу на пол.

Я вижу наворачивающиеся слезы и не знаю, что делать, чтобы остановить их, так как не понимаю, что стало их причиной.

- Я забыла намочить их, - огорчается она побеждено и начинает трясти головой. - Я - худший парикмахер во всем мире, Оуэн.

И теперь, она плачет. Закрывает лицо руками, пытаясь скрыть слезы или смущение, или то и другое. Я наклоняюсь и оттягиваю ее руки в стороны от лица.

- Оберн.

Она открывает глаза и смотрит на меня. Сидит с опущенной головой и трясет ею, отказываясь отвечать.

- Оберн, - повторяю я, на этот раз, обхватывая руками ее щеки.

Я держу ее лицо в руках и поражаюсь насколько она мягкая на ощупь. Словно в ладонях сочетание шелка, атласа и греха.

Боже, я ненавижу, что так жестко с ней обошелся! Я ненавижу, что не знаю, как это исправить.

Притягиваю ее к себе и, на удивление, она мне это позволяет. Ее руки все еще висят по бокам, а лицо покоится на моей шее.

Ну почему я просрал все, Оберн?

Кладу руку ей на затылок и приближаю губы к ее уху.

Мне нужно, чтобы она простила меня, но не уверен, сможет ли она, без объяснения причин.

Проблема в том, что я тот, кто читает признания. Не тот, кто их пишет, и уж точно не тот, кто говорит их вслух.

Мне нужно, чтоб она знала, как я хочу, чтобы то, что сейчас происходит было по-другому. Я хочу, чтобы все было по-другому и три недели назад.

Я крепко держусь за нее, давая ей почувствовать искренность моих слов.

- Я очень жалею, что не появился тогда.

Она сразу же застывает в моих руках, как будто мое извинение отрезвило ее. Не знаю, хорошо это или плохо.

Внимательно слежу, как она медленно отстраняется.

Я жду ответа, хоть какой-то реакции, но она замыкается.

Я не виню ее. Она мне ничего не должна.

Она поворачивает голову влево, тем самым сбрасывая мою руку со своего затылка. Я убираю ее.

Схватившись за подлокотники, она отталкивается и встает.

- Ты получил мою исповедь, Оуэн?

Голос жесткий, несмотря на недавние слезы. Она встает, вытирая влагу под глазами пальцами.

- Да.

Она кивает, сжав губы. Находит взглядом свой кошелек, хватает его и свои ключи.

- Это хорошо.

Она идет в сторону двери. Я медленно встаю, боясь взглянуть в зеркало на неоконченную стрижку. К счастью, гаснет свет, мне не предоставляется шанс увидеть себя.

- Я иду домой, - чеканит она, удерживая дверь открытой. - Я себя плохо чувствую

Глава 9

Оберн

У меня есть родные братья и сестры в возрасте от шести до двенадцати лет.

Когда я появилась на этот свет, мои родители еще учились в старшей школе, после этого они еще очень нескоро решились родить детей.

Ни мама, ни папа так и не пошли в колледж, отец с восемнадцати лет работает на промышленную компанию. И потому мы экономили. Очень сильно экономили. Так, что не могли спать с включенным кондиционером. «Для этого существуют окна», говорил мой отец, когда кто-нибудь начинал жаловаться.

Возможно, я и переняла его привычку экономить, но она пригодилась мне при переезде к Эмори. Она была на грани выселения, когда ее предыдущая соседка не смогла вовремя внести свою половину арендной платы, а посему такие вещи, как кондиционер не имели никакого значения. Он считался непозволительной роскошью.

В Портленде мне было хорошо, а переменчивая погода Техаса нарушила мой режим сна, который я пыталась наладить вот уже месяц.

Вместо того, чтобы использовать одеяло, я укрывалась несколькими простынями. И если посреди ночи вдруг становилось жарко, просто сбрасывала одну или сразу несколько на пол.

Принимая это во внимание, я не могла понять, почему в данную минуту мне так холодно. И почему я закутана во что-то отдаленно напоминающее пуховое одеяло? Каждый раз, когда я пыталась открыть глаза и проснуться, чтобы отправиться на поиски ответов, я снова проваливалась в сон от того, что чувствовала себя невероятно уютно.

Мне казалось, что я маленький ангелочек-херувим, который мирно отдыхает на облачке.

Погодите. Я не должна ощущать себя ангелочком.

Я же не умерла?

Сев в кровати и открыв глаза, я была в замешательстве и слишком напугана, чтобы начать двигаться.

Стараясь не особенно шевелить головой, я медленно осмотрела комнату. В поле зрения попали: кухня, закрытая дверь ванной комнаты и лестница, ведущая вниз, в студию.

Что я делаю у Оуэна?

Что я делаю в его огромной и очень удобной кровати?

Резко развернувшись, я посмотрела на другую половину кровати, и, слава Богу, она оказалась пуста, самого Оуэна там не было. Следующим по списку стала проверка одежды.

И, спасибо Господи, она на месте.

Думай, думай, думай.

Что ты здесь делаешь, Оберн? Почему голова болит так, словно кто-то прыгал на ней всю ночь?

Память начала медленно возвращаться.

Вот меня кинули. Стерва.

Вот я встретила Харрисона. И сбежала в туалет из-за его предательства и звонка Оуэну. Ненавижу тебя, Харрисон.

Также всплыло воспоминание о салоне…

Боже. Серьезно, Оберн?

Я сидела у него на коленях. Стригла его чертовы волосы, сидя у него на коленях.

Я прижала ладонь ко лбу. Все, с меня хватит. Больше никогда не стану пить. Алкоголь толкает людей на глупые поступки.

Самым лучшим для меня стало бы поскорее убраться отсюда, что на самом деле отстойно, так как не представлялось никакой возможности взять с собой эту кровать.

Я тихонько выскользнула из нее и направилась в уборную. Закрыв за собой дверь, стала рыться в шкафчиках в поисках неиспользованной зубной щетки, но осталась с пустыми руками. В итоге, намазала палец зубной пастой и прополоскала рот огромным количеством жидкости для полоскания рта. Да, у Оуэна прекрасный вкус на ванные принадлежности.

Кстати, где он?

Закончив приводить себя в порядок, я отправилась на поиски своей обувки, обнаружив их около кровати. Могу поклясться, что вчера на мне были каблуки.

Точно, больше ни глотка.

Я направилась к лестнице, в надежде, что Оуэна совсем не окажется в студии. Ему не хотелось меня видеть, так что, возможно, потому сейчас и избегал меня. Он же нашел веские причины не вернуться ко мне, думаю, с тех пор ничего не изменилось. Для меня это идеальная возможность выбраться отсюда и никогда не возвращаться.

- Ты не можешь и дальше меня игнорировать, Оуэн. Нам необходимо все выяснить до понедельника.

Я затормозила около лестницы и прижалась спиной к стене.

Черт, Оуэн все еще здесь, и у него гости.

Почему? Почему? Почему? Я же просто хочу уйти.

- Я знаю, что у меня есть выбор, пап.

Папа? Просто замечательно. Последнее, что мне было нужно прямо сейчас, так это опозориться перед его проклятым отцом.

Не очень хорошо.

Раздались шаги, и я сразу начала подниматься по лестнице, но шаги исчезли также быстро, как появились.

Я замерла, но потом шаги снова повторились. Взобралась еще на несколько ступенек, но все стихло.

Кто-то просто ходил туда-сюда по комнате. И после нескольких повторений, остановился.

- Мне нужно подготовить студию к закрытию, - произнес Оуэн. - Возможно, я снова смогу открыть ее только через несколько месяцев, так что мне бы хотелось сейчас сфокусироваться именно на этом.

Закрыть студию? Я поймала себя за тем, что снова крадусь вниз по лестнице, пытаясь подслушать большую часть разговора. Обычно подобное любопытство свойственно не мне, а Эмори.

- Последнее, что должно тебя волновать, это твоя студия, - зло бросил его отец.

Шаги опять возобновились.

- Это единственное, что меня сейчас волнует, - Оуэн повысил голос.

Он звучал еще злее, чем его отец. Ходьба прекратилась. Его отец дышал настолько громко, что, готова поклясться, этот звук разносился по всей студии.

- У тебя есть выбор, Оуэн. И я пытаюсь тебе помочь.

Мне не следовало подслушивать. Я не тот человек, который вторгается в чужое личное пространство, и теперь меня снедало чувство вины. Но хоть убейте, я никак не могла заставить себя подняться по лестнице.

- Пытаешься помочь мне? - засмеялся Оуэн, в отвращении.

Он определенно не оценил то, что сказал его отец. Либо просто не захотел принимать эти слова.

- Я хочу, чтобы ты ушел, пап.

Мое сердце пропустило удар. И скакануло в горло. Интуиция подсказывала, что мне следует искать другой путь отступления.

- Оуэн.

- Уходи!

Я зажмурилась, пытаясь понять, кого стоит больше пожалеть, Оуэна или его отца. Я не знаю, в чем заключался их спор, меня, в принципе, это не касалось, но если я собиралась столкнуться с Оуэном лицом к лицу, то мне следовало подготовиться к любому его настроению.

Шаги. Снова раздались шаги, только одни из них приближались, а другие удалялись и…

Я медленно приоткрыла сначала один глаз, а затем и второй. Попыталась улыбнуться, так как Оуэн стоял внизу лестницы с побежденным выражением лица и смотрел на меня.

Он приподнял синюю бейсболку с головы и снова надел ее задом наперед, предварительно проведя рукой по волосам. Он погладил свой затылок и выдохнул. До этого момента я никогда не видела его в головном уборе, но кепка ему очень шла. Сложно представить художника, носившего бейсболку, по вполне ясным причинам. Но Оуэн - художник, и выглядел он впечатляюще.

Оуэн уже был не настолько злым, как минуту назад, но все еще напряженным. Сейчас он совсем не походил на того парня с огромными глазищами, которого я встретила три недели назад.

- Прости, - начала я, пытаясь придумать достойное объяснение тому, почему стою здесь и подслушиваю. - Я хотела уйти, но потом услышала тебя…

Он поднялся на две ступеньки, сокращая расстояние между нами, и я замолчала.

- Почему ты захотела уйти?

Он пытался поймать мой взгляд, выглядев при этом разочарованно.

Я совсем запуталась. Я была уверена, что он желает моего ухода. И честно говоря, просто не понимаю, его негативной реакции на мой ответ, учитывая, что он даже не пытался связаться со мной в течение трех недель. Он не имел права ожидать от меня, что я захочу провести с ним день.

Я пожала плечами, не знаю, что ответить.

- Я просто… я проснулась и… захотела уйти.

Оуэн положил свою руку мне на поясницу и подтолкнул вверх по лестнице.

- Ты никуда не пойдешь, - отрезал он.

Он попытался вести меня по лестнице вместе с собой, но я скинула его руку. По моему лицу он легко мог догадаться, что я не намерена выполнять его приказы. Я уже открыла рот, но он меня опередил.

- Не уйдешь, пока не исправишь мою прическу, - уточнил он.

Ох.

Он стянул с головы кепку и запустил руку в неровные волосы.

- Надеюсь, что с похмелья ты стрижешь лучше.

Я прикрыла рот ладонью, пытаясь скрыть смешок. В его волосах не хватало двух огромных клоков волос. Спереди и по центру.

- Мне очень жаль.

Я могла бы сказать, что теперь мы квиты. Порча его замечательных волос определенно приравнивалась к его скотскому поступку трехнедельной давности.

Если бы у меня только была возможность добраться до волос Лидии, мне бы стало еще лучше.

Он надел бейсболку обратно на голову и начал подниматься по лестнице.

- Теперь мы можем пойти?

Сегодня у меня выходной, поэтому есть свободное время, чтобы исправить нанесенный мной ущерб, но мне не хотелось идти в салон в нерабочее время. Эмори выделила мне выходные, так как вчера был мой день рождения. И она, судя по всему, думала, что я собиралась провести этот день, как типичная девушка двадцати одного года. Мы живем вместе уже месяц, и если она до сих пор не заметила, то скоро точно узнает, что как таковой жизни у меня нет, потому нет нужды и в «дополнительных выходных».

Я поняла, что все еще стою посреди лестницы, хотя Оуэн уже поднялся к себе в квартиру, и я решила последовать за ним. Но достигнув верхней ступеньки, замерла на месте.

Он оказался посреди процесса переодевания. Стоя ко мне спиной, он стягивал испачканную краской футболку через голову. Мышцы на его плечах перекатывались, и я задалась вопросом, рисовал ли он когда-нибудь свой портрет.

Я бы его купила.

Он поймал меня за подглядыванием, когда потянулся за другой футболкой. Я быстро отвела взгляд, сделав это еще более очевидным, и уставилась на пустую стену, чувствуя, как он до сих пор смотрит на меня и, ох, подумать только, мне просто хотелось уйти отсюда.

- Все в порядке? - спросил он, вновь привлекая мое внимание.

- Что в порядке? - быстро переспросила я, расслабившись от звучания наших голосов, в которых в данный момент сквозила неловкость, грозившая накрыть меня с головой.

- Мы можем пойти прямо сейчас? Исправить мои волосы?

Он надел чистую футболку, и я ощутила укол разочарования от того, что теперь приходится смотреть на обычную серую футболку, вместо того, чтобы лицезреть произведение искусства под ней.

Откуда взялись такие глупые и поверхностные мысли, затмившие мое сознание? Раньше меня никогда не интересовали мускулы, пресс или потрясающие фигуры; мне вдруг захотелось догнать его отца и дать тому пять за создания такого безупречного сына.

Я прочистила горло.

- Да, мы можем идти. У меня нет на сегодня никаких планов.

Еще более жалко ты звучать не могла, Оберн.

Признаться, что в субботу не имеешь никаких планов после того, как нагло разглядывала его полуобнаженное тело. Очень привлекательное тело.

Он взял в руки бейсболку, надел ее себе на голову задом наперед и обулся.

- Готова?

Кивнув, я отправилась спускаться по ступенькам. Начинаю ненавидеть эту лестницу.

Когда он открыл дверь и солнце резко ударило мне по глазам, я засомневалась в своей человечности. Какова вероятность, что за ночь я превратилась в вампира? Прижав руки к лицу, я остановилась.

- Черт побери, как ярко.

Если это и есть похмелье, как люди вообще умудряются стать алкоголиками?

Оуэн прикрыл дверь и сделал несколько шагов в мою сторону.

- Вот, - изрек он. Затем надел свою кепку мне на голову и натянул ниже на глаза. - Должно помочь.

Он улыбнулся, и я получила шанс увидеть тот самый кривой зуб с левой стороны, который заставил меня улыбнуться, несмотря на то, что голова проклинала меня за каждое телодвижение. Я подняла руку и опустила кепку еще ниже.

- Спасибо.

Оуэн снова открыл дверь, и я посмотрела себе под ноги, пытаясь избежать яркого солнечного света. Выйдя на улицу, стала ждать, пока он закроет дверь, и мы двинулись в путь. К моему счастью, наш путь лежал в противоположную от солнца сторону, так что теперь я могла видеть, куда мы идем.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил Оуэн.

Мне потребовалось шесть шагов, чтобы ответить на его вопрос.

- Сгораю со стыда, - призналась я. - Зачем люди напиваются, если на следующий день чувствуют себя просто отвратительно?

Я продолжила считать шаги, и его ответ занял восемь.

- Это способ отвлечься, - объяснил он.

Быстро подняв на него глаза, пожалела о своих действиях и вернула взгляд обратно на дорогу.

- Я понимаю, но разве бегство от проблем на несколько чесов, стоит жуткого похмелья на следующий день?

Он молчал в течение восьми шагов. Девяти. Десяти. Одиннадцати.

- Смотря, от чего ты пытаешься сбежать.

Очень глубокая мысль, Оуэн.

Моя жизнь достаточно безрадостна, но даже она не стоит такого состояния каждое утро. Но, возможно, это объясняет основную причину алкоголизма.

Ты пьешь, пытаясь избежать эмоциональной боли, потом на следующий день напиваешься снова, чтобы избавиться уже от физической боли. Ты пьешь чаще, пьешь больше, и в скором времени постоянно находишься в состоянии алкогольного опьянения, а та реальность, от которой старался сбежать становится только хуже. И вот приходится сбегать от «побега», для этого ты находишь что-то сильнее алкоголя. Возможно, именно так алкоголики превращаются в наркоманов.

Порочный круг.

- Хочешь об этом поговорить?

Я больше не стала повторять своей ошибки и поднимать на него взгляд, но меня снедало любопытство, что он имел в виду.

- Поговорить о чем?

- От чего ты пыталась сбежать прошлой ночью, - ответил он, глядя на меня.

Я покачала головой.

- Нет, Оуэн. Не хочу, - в этот раз посмотрела на него, даже несмотря на болезненные протесты головы. - А ты хочешь рассказать, почему закрываешь студию?

Мой вопрос застал его врасплох. Это можно было прочитать по его глазам прежде, чем он успел отвернуться.

- Нет, Оберн. Не хочу.

Мы одновременно остановились, когда достигли салона. Я взялась за дверь, сняла с головы его кепку и натянула ему на голову, для чего мне пришлось встать на мысочки.

- Вот и поговорили. А теперь давай замолчим и исправим твою прическу.

Он придержал для меня дверь, пропуская вперед.

- Именно об этом я и подумал.

Мы прошли в салон, я показала ему следовать за мной. Уяснив раз и навсегда, что с его волосами проще справиться, если их намочить, я сразу же повела его в комнату с раковинами.

Эмори следила за нашими передвижениями, в то время, как мы проходили мимо ее секции, и мне стало интересно, почему она не забеспокоилась, когда я вчера не вернулась домой и не позвонила, используя кодовое слово.

Прежде, чем у нее появился шанс наорать на меня, я решила извиниться, проходя мимо нее.

- Прости, что не позвонила вчера, - тихонько извинилась я.

Она посмотрела на Оуэна за моей спиной.

- Не беспокойся. Кое-кто предупредил меня, что ты жива и здорова.

Я сразу же обернулась и посмотрела на Оуэна, и по его пожатию плечами, поняла, это он предупредил Эмори. Не уверена, что мне это нравится, ведь проявления заботы с его стороны уменьшает злость.

Когда мы достигли дальнего помещения, все раковины оказались свободны, так что я прошла к самой дальней. Настроив высоту, пригласила Оуэна присесть. Отрегулировала температуру воды и стала наблюдать, как он наклоняет голову в прорезь раковины.

Я пыталась сконцентрироваться на чем угодно, кроме его лица, пока пыталась намочить голову. Он удерживал свой взгляд на мне все то время, что я занималась его волосами, намыливая шампунь. Я работала парикмахером уже около месяца и основную клиентуру нашего салона составляли женщины. Поэтому никогда особенно не обращала внимания, насколько мытье головы может оказаться интимным занятием.

Но с другой стороны, никто и никогда так беззастенчиво не пялился на мою работу. Осознание, что он внимательно следит за каждым моим движением, заставляло меня нервничать. Пульс начал ускоряться, а руки трястись. Через некоторое время, он заговорил.

- Ты злишься на меня? - тихо спросил он.

Мои руки замерли. Это был такой по-детски наивный вопрос. Словно мы снова стали маленькими и давали друг другу молчаливый обет. Но ответить на этот простой вопрос было очень сложно.

Три недели назад я злилась на него. Злилась и прошлой ночью. На самом деле, находиться рядом с ним, видеть, как он на меня смотрит, заставляет меня придумывать ряд уважительных причин, по которым он не смог вернуться ко мне, и они никак не были связаны со мной.

Мне просто нужны его объяснения.

Я пожала плечами и начала смывать его волосы.

- Злилась, - ответила я. - Но ты же меня предупреждал, ведь так? Ты предупреждал, что девушки для тебя не самое важное в жизни. Так что злость - это неподходящее слово. Разочарование, да. Раздражение, тоже. Но не злость.

Это было достаточно откровенный ответ, который он, кстати говоря, не заслуживал.

- Я говорил, что работа превыше всего, но никогда не упоминал, что веду себя, как козел. Я всегда заранее предупреждал девушек, когда нуждался в личном пространстве для работы.

Я мельком взглянула на него, а потом перенесла свое внимание на бутылку с кондиционером. Выдавив некоторое количество себе на руку, стала втирать ему в волосы.

- То есть, обычно тебе хватает любезности, предупредить подружку до того, как соберешься исчезнуть, но твоя любезность не распространяется на девушек, с которыми ты не спал?

Кажется, я только что передумала. … Я очень злюсь.

Он покачал головой и выпрямился, поворачиваясь ко мне лицом.

- Я не это имел в виду, Оберн.

Вода стекала по его лицу и шее.

- Я хотел сказать, что пропал не из-за рисования. Не в этот раз. Не хочу, чтобы ты думала, будто я не хотел вернуться к тебе, потому что это не так.

Моя челюсть напряглась, и я стиснула зубы.

- Ты сейчас все здесь зальешь, - процедила я, толкая его обратно к раковине.

Взяла в руки шланг и начала смывать кондиционер с его волос. И снова его глаза не отрываются от моего лица, но я не обращаю на него никакого внимания, не желаю встречаться с ним взглядом. Мне нужно было делать вид, что меня больше не интересуют его оправдания, потому что не собиралась ни с кем заводить отношения.

Но, черт возьми, меня это беспокоит.

Я хочу знать, почему он так и не вернулся и почему не попытался связаться со мной все это время.

Закончив споласкивать его волосы, я стала смывать пену с раковины.

- Ты можешь сесть.

Он сделал как сказано и я, взяв полотенце, начала вытирать влагу с его головы. Бросив полотенце в корзину в другом конце помещения, я начала обходить Оуэна, но он схватил меня за запястье, остановил и поднялся, все еще удерживая меня за руку.

Я не пыталась отстраниться. Мне бы следовало так поступить, но меня удерживало на месте любопытство. К тому же, его нежные прикосновения приятно захватывали дух.

- Я солгал тебе, - тихо произнес он.

Мне не понравились эти слова и, определенно, не понравилась откровенность, написанная на его лице.

- Я не… - его брови в задумчивости сошлись на переносице, и он медленно вздохнул. - Я не пришел к тебе, потому что не видел в этом никакого смысла. Я уезжаю в понедельник.

Он выпалил последнее предложение так, словно сразу захотел избавиться от него. Я не оценила это признание. Совсем.

- Ты уезжаешь?

Мой голос насквозь пропитан разочарованием. Почему-то меня не покидало ощущение, что меня бросили, хотя на самом деле, мы даже не встречались.

- Ты уезжаешь? - повторила мой вопрос Эмори.

Я развернулась и увидела, как она сопровождает клиента к свободной раковине, глядя на Оуэна и ожидая ответа.

Я перевела взгляд на Оуэна и прочитала по его лицу, что момент откровений закончен. Отошла от него и вышла из помещения, направляясь к своему отсеку. Он молча следовал за мной.

Мы так и молчали, пока я расчесывала его волосы, пытаясь придумать, что с ними сделать. Придется отстричь большую часть. Он будет выглядеть совсем иначе, и я не уверена, что мне нравится идея его коротких волос.

- Они будут короткие, - заметила я. - Вчера я нехило напортачила.

Он засмеялся, и это именно то, что мне было нужно. Его смех ослабил напряженность, оставшуюся после предыдущего разговора.

- Как ты мог позволить мне сотворить с тобой такое?

Он улыбнулся.

- У тебя был день рождения. Я был готов на любое твое желание.

Вернулся флиртующий Оуэн, я одновременно и любила его, и ненавидела.

Сделав шаг назад, стала изучать его волосы. Решив, как все исправить, повернулась к стойке и взяла расческу и ножницы, которые лежали на своих местах. Я прекрасно помнила, как вчера уронила их на пол, и тут меня накрыло понимание, что сегодня утром Эмори застала беспорядок. Обрезанные волосы также оставались вчера на полу, но сейчас их там не было, нужно будет обязательно ее поблагодарить.

Я начала подстригать его волосы, стараясь заострять внимание на самом процессе, а не на Оуэне.

В какой-то момент стрижки, Эмори вернулась к своей секции. Она уселась на рабочее кресло, наблюдая за нами. Оттолкнувшись ногами от стойки, начала крутиться.

- Ты навсегда уезжаешь или на время? - полюбопытствовала Эмори.

Оуэн посмотрел в мою сторону и выгнул бровь.

- Ой, - произнесла я, поняв, что забыла их представить друг другу. - Оуэн, это Эмори. Моя необычная соседка, - указала я на Эмори.

Он слегка кивнул, немного повернувшись в ее сторону. Он боялся пошевелиться, чтобы я еще сильнее не испортила его прическу, потому старался сидеть смирно, - Это не навсегда. Только по работе.

Эмори нахмурилась.

- Очень плохо, - расстроилась она. - Ты мне уже нравишься гораздо больше, чем другой парень.

Мои глаза увеличились, а голова повернулась в ее сторону.

- Эмори!

Оуэн медленно обернулся на меня и приподнял бровь.

- Другой парень?

Я покачала головой и отмахнулась от нее.

- Она шутит. Нет никакого парня, - потом посмотрела на Эмори. - Тем более «другого», потому что и обычного парня нет.

- Ох, да брось, - она поймала ногами стойку и остановилась. Затем указала на Оуэна. - Он парень. Парень, с которым ты, судя по всему, провела прошлую ночь. Парень, который гораздо симпатичнее другого, и парень, из-за отъезда которого, ты грустишь.

Да что с ней такое? Я чувствовала пристальный взгляд Оуэна, но мне было стыдно смотреть на него.

Вместо этого, я снова обернулась к Эмори.

- Я уже начала уважать тебя за то, что ты никогда не сплетничаешь.

- Это не сплетни, когда я высказываю все вам в лицо. Это называется разговор. Мы обсуждаем вашу взаимную симпатию и то, как вы хотите влюбиться, словно… словно… два…, - она замолчала на мгновение, а затем покачала головой. - Я не сильна в метафорах. Вы хотите влюбиться, но он уезжает, и тебе из-за этого грустно. Только теперь, благодаря мне, для грусти нет никаких причин, ведь ты узнала, что он собирается вернуться через несколько месяцев. Он уезжает не навсегда. Просто не уступай тому, другому парню.

Он смеется, но мне совсем не да смеха. Я хватаю фен, чтобы заглушить ее слова и привести в порядок его теперь уже короткие волосы, которые, кстати говоря, выглядели отлично. Его больше глаза стали выделяться еще сильнее. Намного сильнее. И они стали ярче. Настолько, что было сложно отвести взгляд.

Я выключила фен, и Эмори снова начала говорить.

- Так, когда ты уезжаешь, Оуэн?

Отвечая на ее вопрос, он смотрел только на меня.

- В понедельник.

Эмори хлопнула руками по подлокотникам кресла.

- Идеально, - произнесла она. - У Оберн сегодня и завтра выходные. Вы можете провести их вместе.

Я не просила ее заткнуться, потому что это бессмысленно. Я обошла Оуэна со спины и развязала накидку, обернутую вокруг его шеи, затем бросила ее в ящик, убивая Эмори взглядом.

- Мне нравится эта идея, - замечает Оуэн.

Звук его голоса заставил меня забеспокоиться за безопасность мира, ведь только я, в одиночку, втянула в себя огромное количество кислорода, услышав его. Потом посмотрела на его отражение, он сидел, наклонившись вперед, вперив в меня свой взгляд.

Он хотел провести со мной выходные? Черт, да ни за что на свете. Этого не должно случиться, в противном случае может произойти и кое-что еще, к чему я пока не готова.

Кроме того, я буду занята с… черт возьми. Мне вообще нечем заняться. В эти выходные Лидия отправляется в Пасадену. Что бы такое придумать в оправдание.

- Смотри, как усердно она пытается придумать отмазку, - удивилась Эмори.

Она вдвоем уставились на меня, ожидая ответа. Я схватила кепку Оуэна, натянула себе на голову и пошла на выход.

Я не обязана проводить с Оуэном выходные и не должна устраивать сцены перед Эмори. Распахнув дверь, я направилась в сторону своей квартиры, которая по случайности оказалась в той же стороне, что и студия Оуэна, поэтому его появление меня совсем не удивило.

Мы шли в ногу, и я опять начала считать шаги. Интересно, мы промолчим весь путь до его студии.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

- О чем ты думаешь? - тихо спросил он.

Я перестала считать, потому что внезапно остановилась, обнаружив Оуэна стоящего передо мной и рассматривающего меня своими огромными, подчеркнутыми новой стрижкой, глазищами.

- Я не стану проводить с тобой выходные. Не могу поверить, что ты мог подумать иначе.

Он покачал головой.

- Я и не думал. Твоя бестактная соседка предложила, а я всего лишь признался, что мне нравится эта идея.

От злости я скрестила руки на груди. Я посмотрела вниз на тротуар между нами, пытаясь понять причину своей злости. Расстояние между нами не облегчало мое состояние, и это огромнейшая проблема.

Идея провести с ним выходные возбуждала меня, и то, что я не могла найти достойную причину для отказа, выводила меня из себя.

Я до сих пор чувствовала, что он должен объясниться. Или извиниться.

Если бы Харрисон не позвонил ему прошлой ночью, я бы так и не увидела Оуэна. Это немного пошатнуло мою уверенность в себе, вот почему было сложно поверить, что ему вдруг захотелось провести со мной выходные.

Я расцепила руки, поставила их себе на бедра, а затем посмотрела на него.

- Почему ты мне раньше не сказал, что собираешься уехать?

Вспомнила его попытки объясниться, но тогда оправдания оказались не очень убедительны, потому я до сих пор и злилась. Конечно, он не собирался вступать в новые отношения, так как знал, что уезжает, но тогда он не должен был обещать вернуться на следующий день.

Его выражение лица не изменилось, хотя он сделал шаг в мою сторону.

- На следующий день я не показался, потому что ты мне понравилась.

Я закрыла глаза и в разочаровании опустила подбородок.

- Не очень вразумительный ответ, - пробубнила я.

Он сделал еще один шаг и оказался прямо передо мной. Когда снова заговорил, его голос оказался настолько глубоким, что его вибрации я ощутила своими внутренностями.

- Я знал, что уезжаю, а ты мне понравилась. Эти две составляющие вместе создают не очень хорошую комбинацию. Я должен был предупредить тебя, что не вернусь, но у меня не было твоего номера.

Отличная попытка.

- Ты знал, где я живу.

Он ответил на мое замечание вздохом. Он переступил с ноги на ногу, и я, наконец, набралась достаточно храбрости, чтобы посмотреть ему в глаза. На его лице было виноватое выражение, но не следует доверять в этом мужчинам. Доверять нужно действиям, в которых Оуэн до сих пор не никак не преуспел.

- Я напортачил, - признался он. - Мне очень жаль.

По крайней мере, он не оправдывается. Признание вины предполагает наличие хоть капли честности, даже если он не открывает истинных причин. Что ж, это его выбор.

Я не заметила, как он оказался так близко ко мне, очень близко, настолько, что прохожим наше положение может показаться либо сценой расставания, либо наоборот примирения.

Я обошла его и пошла дальше к студии. Не знаю, зачем я остановилась у его дверей. Мне следовало бы пойти дальше. Не останавливаясь, прямо до своей квартиры, но я этого не сделала. Он открыл дверь и, обернувшись через плечо, посмотрел на меня.

Мне не стоило оставаться. Потом я буду разрываться между воспоминаниями о самом лучшем дне за последнее время и самым худшим понедельником.

Выходные с ним будут ощущаться так же, как выпивка прошлой ночью. Сначала будет весело и волнительно, и пока я буду рядом с ним, позабуду обо всем на свете, но затем последует оуэнохмелье, которое окажется гораздо жестче чем, если я уйду сейчас.

Оуэн открыл дверь в студию, и нас окатило прохладным воздухом, заманивая зайти внутрь. Я заглянула туда, а потом посмотрела на Оуэна. Он заметил сомнение в моих глазах, потянулся за моей рукой и завел в студию, но я и не сопротивлялась.

Дверь за спиной закрылась, и студия погрузилась в темноту.

Я слышала биение своего сердца, оно было настолько громким, что мне казалось, будто сейчас раздастся его эхо по всей студии. Его присутствие ощущалось, но никто из нас не шевелился.

Я слышала его дыхание, чувствовала его близость. Я уловила в воздухе свежий аромат кондиционера и чего-то похожего на дождь.

- Ты боишься провести выходные с малознакомым человеком, отсюда все сомнения? Или ты просто не хочешь провести выходные со мной?

- Я не боюсь тебя, Оуэн. Я обдумываю это предложение только из-за тебя.

Он отступил на шаг, и мои глаза, привыкшие к темноте, смогли рассмотреть его лицо.

В его глазах теплилась надежда. Возбуждение. Радость.

Как я могу отказать ему?

- Что если я соглашусь остаться с тобой на один день? Начиная с этого момента?

Он засмеялся над моим предложением, словно посчитал его глупостью, вроде как, после проведенного с ним дня я не смогу устоять и останусь на все выходные.

- Очень мило, Оберн, - ухмыльнулся он. - И я согласен.

Широкая улыбка растянулась по его лицу, когда он притянул меня к себе. Стиснув в объятиях, оторвал от пола, почти выдавив из меня весь воздух.

После чего отпустил на пол и снова открыл дверь.

- Пошли. Сходим в Таргет.

Я замерла.

- Таргет?

Он улыбнулся и натянул кепку мне на голову, выталкивая на солнце.

- Мне нечем тебя кормить. Пойдем за продуктами.

Глава 10

Оуэн

Я запутался в собственной лжи, которой опутал ее, хотя обычно не обманываю таких, как она. Просто не знаю, как сказать правду.

Мне ужасно страшно потерять ее, ровно настолько же, как признаться, что в понедельник я не уезжаю, а отправляюсь в суд. И после слушания попаду либо в тюрьму, либо на реабилитацию, в зависимости от того, кто победит.

Я или Каллахан Джентри.

Когда мой отец сегодня утром заявился в студию, я старался следить за своими словами насколько возможно, потому что понимал, Оберн могла услышать.

Но сохранять спокойствие оказалось не так-то просто.

Мне так хотелось продемонстрировать ему, что вся эта ситуация делает со мной. Хотелось схватить его за руку, затащить наверх и указать на спящую в моей постели Оберн.

Мне хотелось сказать ему: «Посмотри на нее, отец. Смотри, чего мне стоит твой эгоизм».

Но вместо этого, я сделал все как всегда. Память о матери и брате не позволила мне послать его. Они были моим оправданием. И его оправданием. Они являются нашим оправданием уже в течение нескольких лет. Боюсь, если я не перестану позволять той ночи продолжать контролировать мою жизнь, то Каллахан и Оуэн Джентри никогда уже не смогут быть отцом и сыном.

До Оберн ничто не могло пробудить во мне желание изменить свою жизнь. Чем больше я старался и чем больше задумывался обо всем, тем сильнее било по мне чувство вины

Никогда я не чувствовал себя таким сильным, когда находился рядом с ней. Я никогда ни к чему не стремился до встречи с ней.

В голове всплыли первые слова, сказанные мной при нашей встрече: «Ты здесь, чтобы меня спасти?»

Так ведь, Оберн?

Впервые за много лет у меня появилась хоть крупица надежды.

- Куда ты собираешься? - задала она вопрос.

Ее голос можно было использовать в терапии. Я в этом уверен. Она могла бы войти в комнату полную отчаявшихся людей, взять книгу и прочитать ее вслух, больше ничего не потребовалось бы.

- В Таргет.

Она толкнула меня в плечо и засмеялась, и мне стало радостно снова видеть ее такую. Она не смеялась целый день.

- Я имела в виду не сейчас, олух. А в понедельник. Куда ты поедешь? И почему ты уезжаешь?

Я осмотрел улицу.

Взглянул на небо.

Сфокусировался на своих ногах.

Я смотрел куда угодно, только не на нее, мне не хотелось снова ей лгать. Сегодня я уже раз соврал, больше этого делать не хочу.

Я потянулся и взял ее за руку. Она не оттолкнула меня.

Осознание того простого факта, что знай она правду, то вряд ли позволила бы прикасаться к себе, заставило меня не жалеть о том, что я не признался во всем с самого начала.

Но чем дольше я пытаюсь скрыть правду, тем сложнее мне это дается.

- Оберн, мне на самом деле не очень хочется отвечать на этот вопрос.

Я по-прежнему смотрел на свои ноги, отказываясь встречаться с ней взглядом. Не хотелось, чтобы она смогла прочитать на моем лице ликование от того, что она захотела провести со мной выходные.

Она заслуживает гораздо большего, чем я могу ей дать.

Я все еще не считаю, что она заслуживает кого-то кроме меня. Она идеально мне подходит, а я подхожу ей.

Но она не должна нести бремя всех неверно принятых мной решений. Так что, пока я буду пытаться исправить свою жизнь, два дня с ней - это все, на что я мог надеяться.

Она сказала, что хочет сосредоточиться на сегодняшнем дне, прежде чем остаться на все выходные, но мы оба знаем, что это полная чушь.

Она сжала мою руку.

- Если ты не расскажешь, куда поедешь, тогда и я не стану делиться с тобой, почему приехала в Техас.

В эти выходные мне захотелось узнать о ней больше. Заранее заготовив вопросы, я подготовился быть отвергнутым, но теперь мне самому придется отступить, потому что нет ни единого шанса в том, что я расскажу ей об ужасах своей жизни. По крайней мере, не сейчас.

- Справедливо, - заметил я, наконец, в состоянии посмотреть на нее.

Она улыбнулась и снова сжала мою руку.

Мне чертовски тяжело принять тот факт, насколько ты сейчас прекрасна, Оберн. Свободна от беспокойства, злости и вины.

Ветер бросил прядку волос ей в лицо, и она убрала ее своими пальцами.

Позже, я нарисую этот момент.

Но прямо сейчас, я отведу ее в Таргет. За продуктами.

Потому что она остается со мной.

На все выходные.

Она застенчива во многом, но не когда дело доходило до еды. Она знает, что пробудет у меня всего два дня, но при этом продуктов набирает, как на две недели.

Я все равно позволяю ей, потому что хочу, чтобы эти несколько дней стали лучшими в ее жизни, и если замороженная пицца и овсянка помогут мне в этом, что ж, так тому и быть.

- Думаю, мы закончили, - она заглянула в тележку, проверяя все ли взяла, что ей нужно. - Нам придется взять такси на обратном пути. Мы не сможем это все донести.

Я разворачиваю тележку прямо перед кассой.

- Мы кое-что забыли, - заявил я.

- Что? Мы же скупили весь магазин.

Двинувшись в обратный путь, пояснил:

- Мы забыли твой подарок.

Я ожидал, что она выбежит передо мной, протестуя, как делают большинство девушек. Но вместо этого, она захлопала в ладоши. Мне показалось, что она еще и взвизгнула. Схватив двумя руками меня за руку, поинтересовалась:

- На какую сумму я могу рассчитывать?

Ее возбуждение напомнило мне походы в магазин игрушек с отцом и Кэри. Кэри был старше меня на два года, но между нашими днями рождения разница всего в одну неделю.

Каллахан Джентри раньше часто делал что-то такое, когда еще помнил, как быть родителем.

Один из походов в магазин я помню особенно. Отец захотел превратить выбор подарка в игру. Он предложил загадать ряд, полку и выбрать что-нибудь именно с этой полки.

Кэри пошел первым, и мы остановились около шкафа с конструктором «Лего», ему всегда сопутствовало везение.

Когда очередь дошла до меня, то удача оказалась не на моей стороне. Мой выбор привел нас к полкам с куклами «Барби» и моему разочарованию просто не было предела. Кэри относился к тому типу братьев, которые, если не обижали тебя, то становились яростными защитниками. Он посмотрел на отца и спросил:

- Вдруг он перепутал цифры? Может быть, вместо четвертого ряда и третьей полки, он имел в виду третий ряд и четвертую полку.

Мой отец гордо улыбнулся.

- Это очень характерно для юриста, Кэри.

Мы перешли к третьему ряду, который оказался в секции спорттоваров. Не помню, на чем тогда остановил свой выбор в конечном итоге. Я просто запомнил этот день, и несмотря на неловкий момент, связанный с Барби, этот день стал лучшим воспоминанием, связанным с отцом и братом.

Я взял ее за руку и перестал толкать тележку.

- Выбери ряд.

Она выгнула бровь и заглянула позади себя, пытаясь разглядеть ряды, так что мне пришлось перекрыть ей вид.

- Не жульничай. Загадай номер ряда и номер полки. Я куплю тебе то, что ты выберешь оттуда.

Она улыбалась. Ей определенно пришлась эта игра по вкусу.

- Счастливые тринадцать, - выпалила она. - Но как мне узнать, сколько там полок?

- Просто загадай число. Тебе может повезти.

Она зажала губу большим и указательным пальцем, разглядывая меня.

- Если я, например, загадаю первую полку, отсчитывать сверху или снизу?

- Снизу.

Она улыбнулась и ее взгляд вспыхнул.

- Тогда, тринадцатый ряд и вторая полка.

Она была так взволнована, словно до этого ни разу не получала подарка. Но при этом закусила нижнюю губу, стараясь скрыть свое возбуждение.

Боже, она восхитительна!

Я обернулся, и оказалось, что мы стоим в другой стороне от тринадцатого ряда.

- Похоже, что это либо спортивный инвентарь, либо электроника.

Она слегка подпрыгнула и добавила:

- Или ювелирные украшения.

Ох, черт.

Драгоценности расположены рядом с электроникой. Это может оказаться самым дорогим подарком, который я когда-либо покупал. Она отпустила мою руку и схватилась за край тележки, быстро толкая ее перед собой.

- Поторопись, Оуэн.

Если бы я знал, что подарок сможет так ее обрадовать, то купил бы его в тот же момент, когда впервые ее встретил. И продолжил покупать каждый последующий день.

Мы все еще шли к тринадцатому ряду, когда прошли мимо украшений и электроники, отметая оба этих варианта. У двенадцатого ряда выяснилось, нужный ряд относился к секции спортивных товаров, но несмотря на это, она выглядела все так же взволнованно.

- Я так нервничаю, - пробормотала она, прокрадываясь к тринадцатому ряду на цыпочках.

Она первой заглянула за угол и украдкой осмотрела ряд. Потом обернулась на меня, и по ее лицу растянулась широченная улыбка.

- Палатки!

После чего исчезла из поля моего зрения.

Я проследовал за ней, толкая перед собой тележку, и когда завернул за угол, она уже взяла одну из них в руки.

- Я хочу эту! - возбужденно воскликнула она.

Но затем забросила ее обратно на полку.

- Нет, нет, хочу вот эту, - пробубнила она самой себе. - Синий, его любимый цвет.

Она взяла в руки синюю палатку, и я бы ей помог, но кажется мои ноги прилипли к полу. Пытаясь, переварить его слова.

«Синий, его любимый цвет».

Я хотел спросить, о ком она говорит, и почему думает о кемпинге с кем-то, чей любимый цвет синий, синий, один только синий. Но не стал ничего говорить, потому что не имел на это никакого права.

Она дала мне два дня, а не вечность.

Два дня.

Мне этого мало, Оберн .

Я готов был сказать об этом.

И неважно, кто любил синий цвет, у него не окажется ни малейшего шанса попытать счастье в этой палатке, потому что я приложу все усилия для того, чтобы при следующем взгляде на палатку, единственное, что она вспомнит, будет «ОБожеМой!»

( Прим. - ОМД- инициалы Оуэна)

Я загрузил все продукты в такси и повернулся, чтобы забрать палатку. Она отвела ее от моих рук до того, как я успел взять ее, чтобы положить в машину.

- Я сама. Я бы хотела сначала отправиться к себе ненадолго прежде, чем пойти к тебе.

Я посмотрел на продукты, потом снова на нее.

- Почему? - я захлопнул багажник и заметил румянец на ее щеках, когда она пожала плечами.

- Не мог бы ты просто подбросить меня до дома? А потом мы бы встретились у тебя через несколько часов.

Я не хотел ее подвозить. Так она могла передумать.

- Ага, - скривился я. - Конечно.

Я обошел такси и открыл ей заднюю дверь. Я мог бы признаться, что не хотел отпускать ее домой, но постарался скрыть разочарование. Сев в такси, взял ее за руку и закрыл дверь. Она назвала водителю свой адрес.

Я сидел и смотрел в окно, когда почувствовал, как она сжала мою руку.

- Оуэн?

Посмотрев на нее, увидел настолько милую улыбку, что от напряжения челюсти стало больно.

- Я просто хочу принять душ и взять сменную одежду, прежде чем остаться у тебя. Но я обещаю, что приду, хорошо?

Выражение ее лица обнадеживало.

Я кивнул, не слишком доверяя ее словам. Есть вероятность того, что так она собирается отомстить мне за то, что тогда ее кинул. Она разглядела неуверенность в моих глазах и засмеялась.

- Оуэн Мейсон Джентри, - произнесла она, опустив палатку на соседнее место. Залезла мне на колени, и я схватил ее за талию, беспокоясь, что она будет делать дальше, но не настолько, чтобы остановить.

Она посмотрела мне в глаза, взяв лицо обеими руками.

- Перестань обижаться. И сомневаться.

Я улыбнулся.

- Рифма.

Она громко засмеялась, и я уже говорил, что люблю ее?

Конечно, нет.

Это было бы безумно. Да и вообще невозможно.

- Я - королева рифмы, - улыбаясь, сообщила она.

- Чем больше времени проходит…

Ее руки опустились мне на грудь, и на мгновение она обратила взгляд на крышу такси, пытаясь подобрать следующую строчку, затем снова посмотрела на меня:

- Поверь мне, Оуэн

Желание к тебе

С ума все пуще сводит.

Она пыталась быть соблазнительной, и это прекрасно работало, но в тоже время она не могла перестать смеяться, что было еще лучше.

Такси остановилась у ее дома. Она потянулась за палаткой, но я взял ее лицо в свои руки и приблизился губами к ее уху:

- На душ тебе отведено немного времени

Всего лишь час даю до возвращения

Потом ты, Оберн Мейсон Рид,

Потонешь в море наслаждения.

Когда я отстранился и посмотрел на нее, ее улыбка испарилась. Она громко сглотнула, и ее реакция меня развеселила. Открыв дверь, я вырвал ее из оцепенения.

- Ну, ты и тип, Оуэн.

Она нагнулась над сидением за палаткой. Я улыбнулся ей после того, как выйдя из такси, она улыбнулась мне в ответ, и никто из нас не произнес слов прощания. Я собираюсь попрощаться с ней лишь однажды, и это не произойдет до понедельника.

Я собирался позвонить в дверной звонок. Прошел всего только час, и у нее еще даже не было времени дойти до студии, но мне страшно подумать, что весь путь ей придется проделать в одиночку. Меня бесит, что в рабочий день ей дважды приходится совершать такой путь.

Я не хотел торопить ее и не хотел, чтобы она подумала, будто я ей не доверяю. Возможно, мне стоит пристроиться на ступеньках и подождать, пока она откроет дверь. Тогда все будет выглядеть так, словно я пришел именно в тот момент, когда она собиралась уходить. И если она так и не откроет дверь, о чем я собственно узнаю через несколько часов, пойму, что она передумала. Если такое произойдет, я смогу просто уйти, и она даже не узнает, что я здесь был.

Но вдруг она уже ушла, и мы разминулись, потому что она взяла такси? Она могла быть у меня, и теперь я чувствовал себя идиотом за то, что пришел.

Вот, дерьмо.

- Хочешь зайти?

Резко развернувшись, я увидел Эмори, стоящую в дверном проеме и рассматривающую меня. В одной руке она держала сумочку, а в другой - ключи.

- Оберн все еще дома?

Эмори кивнула и шире раскрыла дверь.

- Она в своей комнате. Только что вышла из душа.

Я засомневался, чувствуя себя не очень комфортно, мне не хотелось заходить в квартиру без ведома Оберн. Эмори прочитала сомнения на моем лице и заглянула в квартиру.

- Оберн! Пришел парень, с которым тебе точно следует переспать. Не полицейский, другой.

Полицейский?

Эмори снова повернулась ко мне и кивнула в сторону квартиры, словно приглашая внутрь. Я мог бы признать, что она ничего, но в разговоре с ней постоянно всплывает этот «другой» парень. Интересно, это у него синий любимый цвет?

Я услышал стон Оберн, раздавшийся из квартиры.

- Клянусь, Эмори. Тебе следует брать уроки поведения в обществе.

Она появилась около двери, и Эмори, выскользнув из квартиры, направилась на выход. Волосы Оберн были влажные, она переоделась. В джинсы и майку, но уже другие. Мне понравился ее простой стиль одежды. Она окинула меня взглядом с ног до головы.

- Еще даже часа не прошло, мистер Нетерпеливый.

Она не выглядела раздраженной, что очень хорошо. Она махнула мне зайти внутрь, и я проследовал за ней в квартиру.

- Я собирался подождать снаружи, - оправдался я.

Она зашла в свою комнату и вышла обратно с рюкзаком в руках. Бросила его на стойку, повернулась и выжидательно на меня посмотрела.

- Мне было скучно, - начал объясняться я. - И я подумал, что мы вместе прогуляемся до студии.

Уголки ее губ поднялись в улыбке.

- Ты тоже слишком сильно привязался ко мне, Оуэн. Понедельник и тебе дастся нелегко.

Она произнесла это в шутку, но на самом деле понятия не имела, насколько близко оказалась к истине.

- О!

Она повернулась в сторону гостиной и подняла палатку с дивана.

- Помоги установить палатку, пока мы не ушли, - и пошла в свою комнату с палаткой в руках, - Она маленькая, так что много времени не потребуется.

Я потряс головой, полностью запутавшись, для чего ей палатка в комнате. Похоже, ей было на все наплевать, так что я не стал задавать вопросов.

Какая девчонка не заслуживает палатки в своей комнате?

- Хочу ее вот здесь, - она указала на место рядом со своей кроватью, откидывая оттуда коврик для йоги.

Я осмотрел комнату в попытке выяснить о ней как можно больше, не задавая никаких вопросов. На стенах не было ни одной фотографии, впрочем, как и на комоде, а дверь в гардероб оказалась закрыта.

Выглядело все так, словно решив покинуть Портленд, она не захотела обременять себя какими-либо вещами. Мне стало интересно, почему так? Неужели, она не собиралась оставаться здесь навсегда?

Я помог распаковать палатку. В магазине я ничего подобного не заметил, но она, и правда, оказалась маленькой. Палатка подходила для двух человек с разделительной секцией посередине. Мы установили палатку меньше, чем за пять минут, но в планы Оберн входило не только это. Она прошла в гардероб и достала два одеяла с верхней полки. Постелила их в палатке и залезла внутрь.

- Возьми две подушки с моей кровати, - попросила она. - Нам нужно полежать внутри пару минут, прежде чем уйти.

Я взял две подушки и опустился на колени перед палаткой. Подтолкнув, она уложила их. Я отодвинул створку в сторону и залез внутрь. Мне пришлось устроиться рядом, хотя все чего я хотел, это оказаться сейчас на ней. Я был слишком большим для этой палатки, так что мои ноги торчали из нее, так же, как и ее.

- Боюсь, ты купила палатку для мультяшных персонажей.

Она покачала головой и приподнялась на локтях.

- Я ее не покупала. И это детская палатка, Оуэн. Конечно, нам она маловата.

Ее глаза проследили молнию, свисающую с верха палатки.

- Смотри, - она взялась за бегунок и начала застегивать.

Сверху опустилась сетка, и Оберн продолжила застегивать ее по сторонам до тех пор, пока между нами не образовался сетчатый экран. Положив голову на руку, она улыбнулась мне.

- Мы словно на исповеди.

Я перевернулся и, положив голову на руку, посмотрел на нее.

- Кто из нас исповедуется?

Она нахмурилась и указала на меня пальцем.

- По-моему, мир заслуживает несколько твоих признаний.

Я поднял руку и прикоснулся к ее пальцу через сетку. Она раскрыла ладонь и прикоснулась к моей руке.

- Так мы можем задержаться здесь на всю ночь, Оберн. У меня много признаний.

Я мог рассказать, как впервые встретил ее. Мог заставить понять, откуда у меня такое непреодолимое желание ее защищать.

Вот только есть секреты, которые я унесу с собой в могилу, и этот, определенно, один из них.

Вместо этого, я решил признаться в другом. Секрет, который значил для меня не очень много. Я поделился с ней кое-чем допустимым.

- В моем телефоне всего три номера. Отца, Харрисона и моего кузена Райли, но мы не общались уже полгода.

Она молчала.

Не знала, что сказать? У кого вообще в телефоне записано всего три номера? У того, у кого есть проблемы, очевидно.

- Почему у тебя так мало номеров?

Мне нравились ее глаза. Они очень открыты, и сейчас в них читалась боль из-за меня.

Она осознала, что была не единственным одиноким человеком в Далласе.

- После того, как я окончил школу, я, вроде как, пошел своим путем. Сфокусировался только на рисовании и не на чем более. Потом потерял многие контакты, когда в прошлом году сменил телефон, тогда я и понял, что не хочу ни с кем разговаривать. Бабушка с дедушкой умерли несколько лет назад. У меня остался только один кузен, но, как я уже говорил, мы практически не общаемся. Мне не нужны ничьи номера, кроме Харрисона и отца.

Ее пальчики поглаживали мою ладонь. Она следила за своими руками, не глядя на меня.

- Дай мне, пожалуйста, свой телефон.

Я вытащил его из кармана и передал ей, просунув под перегородку. Она сама может убедиться в моей правдивости. Всего три номера.

Ее пальцы скользили по экрану в течение некоторого времени, потом она вернула мне телефон.

- Вот. Теперь их четыре.

Опустив взгляд на экран, я прочитал ее имя. И засмеялся над тем, как она себя записала.

Оберн Мейсон-самое-лучшее-среднее-имя Рид.

Засунув телефон обратно в карман, я снова прикоснулся к ее ладони сквозь сетку.

- Твоя очередь, - обратился к ней я.

Она покачала головой.

- Тебе еще есть, чем со мной поделиться. Продолжай.

Я вздохнул и перекатился на спину.

Пока мне не хотелось признаваться в чем-либо, но боюсь, если мы еще хоть на немного задержимся в этой палатке, я признаюсь во всем, и даже в том, что ей не понравится.

Но может, так оно будет лучше.

Возможно, если я расскажу ей все, она сможет принять правду и поверить, что когда я вернусь, все будет по-другому. Возможно, если я поделюсь с ней, мы сможем сохранить наши отношения и после понедельника.

- Ты о той ночи, когда я не появился?

Я замолчал, чувствуя, с какой скоростью колотится сердце в груди. Я с трудом мог думать о чем-либо. Мне следовало признаться ей, но я не знал, как это сделать. Не важно, как я преподнесу эту информацию, она воспримет все не очень хорошо, и я прекрасно понимаю почему.

Но я устал скрывать от нее правду.

Я снова перевернулся на бок и посмотрел на нее. Я уже открыл рот, приготовившись признаться, как меня прервал стук в ее дверь.

Замешательство на ее лице натолкнуло на мысли, что гостей она не ждала.

- Пойду посмотрю кто это. Подожди здесь.

Она быстро вылезла из палатки, а я перевернулся на спину и выдохнул. Через несколько секунд она вернулась в комнату и присела перед палаткой.

- Оуэн.

Ее голос был полон отчаяния, и я приподнялся на локтях, когда она просунула голову внутрь палатки. Ее глаза полны беспокойства.

- Мне нужно открыть дверь, но, прошу тебя, не выходи из моей комнаты, пожалуйста? Я тебе все объясню, как только она уйдет. Обещаю.

Я кивнул, возненавидев страх в ее голосе. Как и тот факт, что она решила скрыть меня от кого бы там ни было.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Я опустился обратно на подушку, приготовившись услышать одно из ее признаний, то, которым она еще не готова со мной поделиться.

Услышав, как открылась входная дверь, первое, на что обратил внимание, был детский голос.

- Мамочка, смотри! Смотри, что бабушка Лидия мне купила.

А затем раздался ее ответ.

- Ух ты! Именно такой, какой ты и хотел.

Он только что назвал ее «мамочкой»?

По полу зашуршали шаги. И женский голос произнес:

- Понимаю, что это очень неожиданно, но мы должны были отправиться в Пасадену час назад. Моя свекровь попала в больницу, а Трей на дежурстве…

- О, нет, Лидия, - перебила ее Оберн.

- Она в порядке. Проблемы с диабетом, чего бы ни случилось, если бы она заботилась о себе так, как я говорила. Но она не заботилась, и теперь ожидает, что вся семья побросает все свои дела и примчится за ней ухаживать.

Я услышал, как повернулась дверная ручка.

- ЭйДжей, нет, - раздался голос Оберн. - Не заходи в мамину комнату.

- В общем, - продолжила женщина. - Мне нужно отвезти ей некоторые вещи, но в отделение интенсивной терапии не пускают детей, так что мне нужно, чтобы ты присмотрела за ним несколько часов.

- Конечно, - согласилась она. - Здесь?

- Да, у меня нет времени везти вас в наш дом.

- Хорошо, - ответила Оберн.

Она была взволнована. Словно не ожидала, что эта женщина доверит ей присмотреть за ребенком. Она была так взволнована, что не заметила, как ЭйДжей снова открыл дверь ее спальни.

- Я заберу его позже, - распорядилась женщина.

- Он может остаться на ночь, - с надеждой в голосе предложила Оберн. - Я привезу его утром.

Дверь ее комнаты была приоткрыта, и маленький мальчик опустился на колени прямо перед палаткой. Я приподнялся на локтях и улыбнулся в ответ на его улыбку.

- Почему ты лежишь в палатке? - спросил он.

Я прижал палец ко рту.

- Шшш.

Он улыбнулся и залез внутрь. На вид ему было четыре или пять лет, и его глаза не были такими зелеными, как у Оберн. В них присутствовали оттенки разных цветов. Коричневого, серого и зеленого. Как холст.

Он также не унаследовал и ее уникальный цвет волос, его были темно-коричневыми. Могу предположить, что достались ему от отца, но также в глаза бросались и черты Оберн. В основном, выражения его лица и любопытство.

- Палатка - это секрет? - спросил он.

Я кивнул.

- Да. И никто не знает, что она здесь, так что мы должны сохранить это между нами, хорошо?

Он улыбнулся и взволнованно кивнул, от радости иметь тайну.

- Я умею хранить секреты.

- Это хорошо, - кивнул я. - Потому что силы мужчинам придают не мускулы. А секреты. Чем больше тайн ты хранишь, тем сильнее становишься изнутри.

Он улыбнулся.

- Я хочу быть очень сильным.

Я собирался попросить его вернуться в гостиную, чтобы не привлекать к себе внимания, когда услышал, как открылась дверь спальни.

- ЭйДжей, иди обними бабушку Лидию, - позвала женщина.

Ее шаги становились все громче, а глаза ЭйДжея все больше.

- Лидия, подожди, - услышал я полный паники голос Оберн.

Но она произнесла это слишком поздно, и я не успел втянуть ноги в палатку до того, как Лидия вошла в комнату. Я увидел, как она остановилась. Мне не было видно ее лица, но тут и гадать не нужно, она не в восторге от того, что ЭйДжей находился в палатке со мной.

- ЭйДжей, - ее голос был спокойным. - Милый, вылезай из палатки.

ЭйДжей улыбнулся и приложил палец к губам.

- Я не в палатке, бабушка Лидия. Здесь вообще нет никакой палатки.

- Лидия, я могу объяснить, - подала голос Оберн, когда женщина наклонилась.

Она поманила ЭйДжею наружу, и на секунду ее глаза встретились с моими.

- Он просто друг. Он помогал установить палатку для ЭйДжея.

- ЭйДжей, пошли, дорогой, - Лидия взяла его за руку, вытаскивая из палатки. - Возможно, ты считаешь нормальным, что твой сын сидит в одной комнате с незнакомцем, но я - нет.

Я прочел на лице Оберн разочарование. Так же, как на лице ЭйДжея, когда он понял, что Лидия не позволит ему остаться. Я последовал за ним и вылез из палатки, вставая на ноги.

- Все в порядке, я пойду, - успокоил я. - Мы как раз заканчивали установку, когда вы пришли.

Лидия осмотрела меня с ног до головы, не впечатлившись тем, что увидела. Я хотел сделать то же самое, но не стал усугублять положение Оберн.

Когда я, наконец, посмотрел на женщину, то сразу узнал. Я видел ее раньше. Прошло много времени с тех пор, но она ни капельки не изменилась, разве что ее прямые темные волосы приобрели седину. Она выглядела мужественно и пугающе, как и тогда.

Она смотрела на ЭйДжея.

- ЭйДжей, забирай свою игрушку. Нам пора.

Оберн последовала за Лидией из комнаты.

- Лидия, пожалуйста, - она махнула рукой в мою сторону. - Он уже уходит. Здесь будем только я и ЭйДжей, я обещаю.

Рука Лидии замерла на входной двери, она повернулась к Оберн. И коротко вздохнула.

- Ты сможешь увидеть его в воскресенье, Оберн. Правда, все хорошо. Я не должна была приходить без предупреждения.

Она заглянула Оберн за плечо на ЭйДжея.

- Попрощайся с мамой, ЭйДжей.

Я заметил, как лицо Оберн исказилось, но за долю секунды ее хмурость превратилась в улыбку и, повернувшись, она присела перед ЭйДжеем на колени. Притянула его к себе и обняла.

- Мне очень жаль, но ты должен пойти с бабушкой Лидией, ладно?

Она отодвинулась от него и запустила руку в его волосы.

- Увидимся вечером в воскресение.

- Но я хочу остаться здесь, - разочарованно протянул он.

Оберн попыталась скрыть все за улыбкой, но я уловил, как его слова опустошили ее. Она взъерошила его волосы.

- В другой раз, договорились? Мамочке завтра рано вставать на работу, и тебе совсем не понравится, если мы сразу отправимся спать.

- Мне все равно понравится, - огорчился он, указывая в сторону спальни.

- Там палатка, и мы можем в ней спать…, - взгляд ЭйДжея переместился на меня, он осознал, что выдал нашу тайну. Потом снова посмотрел на Оберн и покачал головой.

- Не важно, нет там никакой палатки. Я ошибся, там ничего нет.

Несмотря на то, как дерьмово я себя чувствовал, парнишка заставил меня улыбнуться.

- Пошли, ЭйДжей.

Оберн снова крепко прижала его к себе и прошептала.

- Я люблю тебя. И буду любить всегда.

Она поцеловала его в лоб, а он клюнул ее в щечку и взял Лидию за руку.

Оберн не стала поворачиваться и прощаться с Лидией. И я ее прекрасно понимаю. В тот момент, когда дверь закрылась, она поднялась, бросилась мимо меня в свою спальню, откинула створку и залезла в палатку.

Я стоял возле двери и слушал, как она плачет.

Теперь все встало на свои места.

Причина, по которой она расстроилась, когда Лидия ее кинула, оказалась в том, что она хотела провести свой день рождения с ЭйДжеем и не смогла.

Когда сказала, что синий его любимый цвет.

Причина переезда в Техас, несмотря на то, что она здесь так несчастна.

Теперь, я ни за что на свете не смогу уйти от нее.

Не после того, чему стал свидетелем.

Не после того, как увидел, насколько невероятно она любила этого маленького мальчика.

Глава 11

Оберн

- Когда мне было шестнадцать, моя мама и старший брат погибли в автокатастрофе. Я был за рулем.

Я зажмуриваю глаза. Не могу даже представить такое.

Внезапно мои проблемы перестали и вовсе казаться проблемами.

- Мой отец находился в коме несколько недель после аварии. Я был рядом с ним все это время. Не потому, что я хотел непременно быть там, когда он очнется, а потому, что я больше не знал куда мне идти. Наш дом опустел. Мои друзья продолжали жить своей жизнью и после похорон мы виделись все реже . Еще были родственники, которые поначалу навещали нас, но и они исчезли из нашей жизни. Так что, к концу первого месяца папиной комы были только я и он. Я был в ужасе от мысли, что если и он умрет, то у меня больше не останется ничего, ради чего я должен жить.

Я медленно перекатываюсь на спину и смотрю на него.

- И что произошло?

Оуэн протягивает руку и нежно убирает прядь волос с моего лба.

- Очевидно он выжил, - тихо произносит он. - Отец очнулся спустя ровно месяц после катастрофы. И как бы счастлив я не был, что он в порядке, думаю что не до конца осознавал реальность до тех пор, пока не рассказал ему, что с нами произошло. Он не мог вспомнить ничего из того дня. И когда я рассказал ему, что мама и Кэри погибли, я увидел это. Я увидел, как жизнь ускользнула из его глаз. И я больше не видел ее в глазах отца с того дня.

Я смахиваю рукой свои слезы.

- Мне так жаль, - шепчу я.

Он мотает головой, будто ему не нужно мое сочувствие.

- Не стоит, - отзывается Оуэн. - Все в порядке, я не зацикливаюсь на этом. Я знаю, что авария случилась не по моей вине. Конечно же, я скучаю по ним, и это приносит дикую боль изо дня в день, но я понимаю что жизнь продолжается. Мои мама и брат были из тех, кому не понравилось бы, что их смерть используют как отговорку.

Его пальцы нежно скользят вдоль моей скулы, и я замечаю, что он смотрит на меня, но ни видит, потому что полностью погружен в воспоминания.

- Бывают дни когда я скучаю по ним так сильно, что начинает болеть вот здесь, - он сжимает руку в кулак и прижимает к груди. - Такое чувство, что кто-то сжимает мое сердце изнутри, со всей силы, что есть в этом проклятом мире.

Я киваю, потому что понимаю, что он имеет в виду, так как тоже это чувствую. Я чувствую это каждый раз, когда думаю об ЭйДжее и о том факте, что он не живет со мной.

- Каждый раз, когда я начинаю чувствовать эту боль в груди, я начинаю вспоминать моменты по которым скучаю сильнее всего. Например, улыбка мамы, с которой она смотрела на меня. И было неважно где мы находились и чем занимались, ее улыбка всегда успокаивала меня. Мы могли бы находиться в самом центре войны, но стоило ей опуститься передо мной на корточки, посмотреть мне в глаза с этой улыбкой на лице, и она избавляла меня от всех страхов и тревог. И каким-то образом, даже в самые темные дни, когда ей было не до улыбок, она все равно улыбалась. Потому что для нее не было ничего важнее моего счастья. Я скучаю по этому. Я так сильно скучаю по ней. Единственное, что помогает мне чувствовать себя лучше - это рисовать ее.

Оуэн тихонько смеется.

- У меня есть около двадцати картин с мамой, спрятанных на чердаке, и это звучит пугающе.

Я смеюсь вместе с ним, но то, как он рассказывал о своей маме, снова напоминает мне о моей проблеме и мой смех превращается в гримасу боли.

Это заставляет меня задуматься, почувствует ли ЭйДжей что-то подобное, несмотря на то, что я не могу быть сейчас ему такой мамой, которой хочу быть.

Оуэн берет мое лицо в свои ладони и смотрит мне в глаза с серьезным видом.

- Я видел, как ты смотрела на него, Оберн. Я видел, как ты улыбалась ему. Ты улыбалась ему, как когда-то улыбалась мне моя мама. И мне плевать, что та женщина думает о тебе как о матери. Я тебя едва знаю, но даже мне видно, как сильно ты любишь своего маленького мальчика.

Закрываю глаза и позволяю его словам проникнуть в мое сознание, развеяв все мысли, которые я допускала о себе, как о плохой матери.

Я мама уже более четырех лет. Четыре года. И за все эти четыре года Оуэн - первый, кто помог мне понять, что я в могу быть хорошей матерью.

И несмотря на то, что мы и вправду едва знакомы, и он абсолютно ничего не знает о моей истории, я чувствую его веру в то, что он мне сказал. Простой факт, что он верит в то, что говорит, заставляет и меня поверить в это.

- Правда? - тихо спрашиваю я.

Открыв глаза, смотрю на него.

- Потому что иногда мне кажется…

Я замолкаю увидев, как он яростно затряс головой.

- Не надо, - отрезает он уверенно. - Я не знаю твоей истории, и полагаю, что ты рассказала бы, если б считала нужным, чтобы я знал это. Поэтому я не собираюсь просить тебя рассказать. Но то, что я сейчас увидел, это была женщина, которая пытается лишить тебя самого дорогого. Не позволяй ей этого. Ты хорошая мама, Оберн. Замечательная.

Еще одна слеза скатывается по моей щеке, и я быстро отворачиваюсь от Оуэна.

В душе я знаю, что была бы отличной матерью, если бы только Лидия дала мне эту возможность. И я знаю, что все что с нами произошло, это не моя вина. Мне было всего шестнадцать, я была молода и неопытна, когда забеременела.

Как же здорово иметь кого-то, кто верит в тебя.

Узнав об ЭйДжее, или о том, что у меня нет прав на собственного ребенка, Оуэн мог бы сбежать в мгновение ока. Но он этого не сделал, а наоборот поддержал.

Помог мне почувствовать себя лучше. Никто этого не делал для меня с того дня, как умер Адам. Просто поблагодарить его было бы мало, поэтому я разворачиваюсь к нему лицом. Он все еще находится поверх меня, глядя прямо в глаза.

Я обнимаю его за шею и притягиваю для поцелуя.

Целую его нежно. Оуэн не сопротивляется, но и не углубляет поцелуй, он просто принимает его, осторожно вдыхая.

Думаю, мы оба понимали, что поцелуй, как бы говорил «спасибо», а не «я хочу тебя».

Когда открываю глаза, вижу, что он выглядит таким же спокойным и удовлетворенным, как и я. Просто лежу и смотрю, как он открывает свои глаза и на его губах формируется улыбка.

Он ложится рядом со мной и мы просто смотрим на крышу тента.

- Его отец мой первый бойфренд, - делюсь я, начиная рассказывать ему историю моей жизни.

Это чувствуется хорошо, наконец поделиться с кем-то. Я ни с кем не делилась всей правдой, но почему-то именно Оуэну мне захотелось открыться.

- Он умер, когда мне было пятнадцать, и две недели спустя после его смерти, я выяснила, что беременна ЭйДжеем. Когда мои родители узнали, они стали настаивать на аборте. Им и так нужно было заботиться о четырех детях помимо меня, и они с трудом могли нас содержать. Не было малейшего шанса, что они смогут потянуть еще одного ребенка, но и я ни за что не отказалась бы от ЭйДжея.

- К счастью, Лидия нашла компромисс. Она сказала, что я могу остаться жить с ними и что она станет помогать воспитывать сына, если передам ей права опеки над ребенком. Она хотела быть уверенной, что я не откажусь от него со временем и опека дала бы ей эту уверенность. Она также сказала, что ей при этом будет легче получить страховку и медицинские услуги для ЭйДжея, чем мне. Я не ставила под сомнение ее решения.

- Я была молода и не понимала, что все это значит. Все, что я понимала тогда, согласиться с Лидией - это гарантия, что я смогу оставить ребенка. Поэтому я согласилась. Я была готова подписать все, что угодно, если это означало что я смогу быть рядом с ЭйДжеем.

- Как только родился ЭйДжей, Лидия сразу взяла все в свои руки. Она была не довольна всем, что бы я не делала. Я почувствовала себя ничтожной. И спустя какое-то время я поверила ей, что ни на что не гожусь. Ведь я слишком молода и не опытна, а она уже воспитывала детей и знает как это делается.

- К тому времени, как я закончила старшую школу, Лидия стала принимать все решения в одиночку. И одним из ее решений стало, что ЭйДжей должен жить с ней, пока я не закончу колледж.

Оуэн находит мою руку и, сильно сжав, прижимает к своей груди. Я ценю то, что он делает для меня, пытаясь приободрить, так как для меня это очень тяжелое признание.

- Вместо того, чтобы поступить в университет аж на четыре года, я выбрала курсы стилиста, которые длились всего год. Я надеялась, что как только отучусь и найду собственное жилье, Лидия позволит ЭйДжею жить со мной. Но за три месяца до моего выпуска скончался ее муж, тогда она переехала в Техас, чтобы быть ближе к Трею, ее второму сыну. И она забрала МОЕГО сына с собой, не спросив меня.

Оуэн вздыхает.

- Поэтому ты переехала в Техас? Потому что не смогла остановить ее от переезда из Орегона?

Я киваю:

- Да, и у нее были все законные права увезти его куда угодно. Она сказала, что Техас лучшее место для воспитания ребенка, и если я хочу лучшего для своего сына, то перееду сюда после окончания курсов. Мой последний урок в школе стилистов закончился в пять вечера и в течение следующих двадцати четырех часов я въехала в эту квартиру.

- А что насчет твоих родителей? - спрашивает он. - Они не могли повлиять на Лидию?

Я отрицательно качаю головой.

- Мои родители, конечно, всегда меня поддерживали, но никогда не вмешивались. Они не очень-то близки с ЭйДжеем, так как я переехала к Лидии, а это было еще до его рождения. Кроме того, у них и так куча своих проблем. Я не могла им рассказать о своих проблемах и разногласиях с Лидией, это заставило бы их почувствовать себя виноватыми за то, что позволили мне съехать от них.

- И ты начала притворяться, что все в порядке?

Я устремляю взгляд на него и киваю, боясь увидеть в его глазах разочарование. Но к счастью не обнаруживаю, в них были сочувствие и понимание, и даже чуть злости.

- Это ничего, если я скажу что ненавижу Лидию?

Я ухмыляюсь.

- Я тоже ее ненавижу, - признаюсь я со смешком. - Но все же люблю ее тоже. Она обожает ЭйДжея не меньше, чем я. И ЭйДжей ее любит. Я благодарна ей за это. Но я ни за что на свете не передала бы ей права опеки, если б знала, что так все обернется. Я думала, что она хочет помочь, но сейчас понимаю, что она использует ЭйДжея, чтобы заполнить пустоту о сыне, которого она потеряла.

Оуэн подходит ко мне и заявляет:

- Ты вернешь сына. В мире не найдется судьи, который бы не согласился оставить ребенка с родной матерью.

Его слова заставляют меня еще раз улыбнуться, хотя я знаю, что он не прав.

- Я разузнала все мои варианты. Суд не заберет ребенка у человека, который законно был с ребенком с самого рождения. Лидия ни за что не согласится отдать ЭйДжея мне. Единственное что я могу сейчас сделать, так это копить каждую копейку, чтобы оплатить нанятого мной адвоката, хотя и он ничего не обещает.

Оуэн опирается на локоть, другой рукой прикасается к моему лицу. Проводит пальцами по моей щеке, и мне хочется утонуть в этих ощущениях.

Каким-то чудом нахожу в себе силы держать глаза открытыми.

- Знаешь что? - улыбается он. - Ты только что сделала упорство моим любимым качеством в людях.

Я знаю, что мы едва знакомы, но мне не хочется, чтобы он уезжал в понедельник. У меня чувство, что он - единственное хорошее, что случилось со мной в Техасе.

- Я не хочу чтобы ты уезжал, Оуэн.

Он опускает взгляд и больше не смотрит на меня. Оуэн проводит пальцем по моему плечу и смотрит на невидимую линию, которую он провел. На его лице отражается мука, и я понимаю, что здесь что-то большее, чем переезд.

Я вижу, как он еле сдерживается, чтобы не признаться мне в чем-то.

- Ты не получил ту работу, - догадываюсь я, - не поэтому ты уезжаешь в понедельник, не так ли?

Он так и не смотрит на меня, но ему и не нужно этого делать, чтобы дать ответ, его молчание говорит за себя.

Но он все же отвечает:

- Ты права.

- Куда ты собираешься?

Я смотрю, как он борется, что бы это ни было, он не хочет делиться. Он боится, что я могу подумать о нем и, честно говоря, мне и самой уже страшно от того, что я услышу. На сегодня мне достаточно негатива.

Он поднимает свой взгляд снова на меня и в его глазах было столько вины, что я пожалела, что подняла эту тему. Оуэн начал говорить, я тут же замотала головой.

- Я решила что не хочу этого сейчас знать, - тараторю я. - Скажешь мне после.

- После чего?

- После выходных. Я не хочу думать о признаниях. Я не хочу думать о Лидии. Давай просто проведем выходные, не задумываясь о нашей дерьмовой реальности.

Он улыбается во весь рот.

- Мне нравится эта идея. Очень.

Наш момент разрушен урчанием моего живота. Я быстро хватаюсь за живот, стыдясь. Оуэн веселится.

- Я тоже голоден.

Сказав, он выходит из-под тента, помогая выбраться и мне.

- Хочешь поесть здесь или у меня дома?

Я качаю головой.

- Не уверена, что смогу дойти до тебя, не упав голодный обморок, - хмыкаю я, направляясь на кухню. - Тебе нравится замороженная пицца?

Мы просто готовим пиццу, но я никогда не испытывала столько веселья с парнем, кроме Адама.

Знаете, беременность в пятнадцать не оставляет времени на свидания. Так что, сказать, что у меня мало опыта в общении с парнями - ничего не сказать. Раньше я была в ужасе от мысли сблизиться с кем-то, но Оуэн вызывает во мне противоположное чувство.

Рядом с ним я чувствую себя удивительно спокойно и комфортно.

Моя мама говорит, что есть люди, которых встречаешь и тебе предстоит их узнать, и есть люди, которых ты уже как будто знаешь.

С Оуэном я чувствую второе. Наши личности совместимы, такое чувство, что мы знаем друг друга всю жизнь.

До сегодняшнего дня я и представить себе не могла, как мне нужен такой человек в моей жизни. Такой, который сможет заполнить те дыры в моей душе, которые создала Лидия.

- Если бы тебе не нужно было бы торопиться закончить учебу, какое направление ты бы выбрала, помимо стилиста?

- Все! - выпаливаю я. - Все что угодно!

Оуэн смеется, он все еще держится за столешницу на кухне. Я сижу на столе напротив него.

- Я ужасный парикмахер. Меня раздражает, что все начинают рассказывать о своих проблемах, когда сидят в кресле, пока я их стригу. Боже, эти люди принимают все как должное, а я сильно расстраиваюсь, слушая их глупые истории.

- Мы практически занимаемся одним делом, если посмотреть с такой стороны, - замечает Оуэн, - Я рисую признания, а ты признания выслушиваешь.

Я согласно киваю, но быстро понимаю, что это невежливо - так говорить о людях.

- Но есть и хорошие клиенты, которых я всегда очень жду. Скорее виноваты не люди, а то, что я занимаюсь нелюбимым делом.

Он внимательно смотрит на меня.

- Ну хорошая новость, что ты еще молода. Мой отец всегда говорил, что ни одно принятое нами решение не неизменно, кроме татуировки.

- О, я бы могла поспорить, - усмехаюсь. - Что насчет тебя? Ты всегда хотел быть художником?

Звонит таймер духовки и Оуэн быстро бежит проверить пиццу. Я знаю, что это всего лишь пицца, но есть что-то возбуждающее в мужчине на кухне.

Он возвращается туда же, где стоял ранее и отвечает:

- Я не выбирал путь художника. Скорее, это само нашло меня.

Мне нравится его ответ, в то же время, я немного завидую ему и его природному таланту. Я бы тоже хотела родиться с талантом, который нашел бы меня и мне не пришлось бы стричь волосы целыми днями.

- Ты когда нибудь думала о возвращении в университет? На направление, в котором была бы действительно заинтересована? - спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

- Может когда-нибудь, но пока, мой главный приоритет - это ЭйДжей.

Он понимающе улыбается мне.

Я даже не хочу продолжать разговор, так комфортно мне в нашей тишине. Мне очень нравится то, как он смотрит на меня, как мы, вот так, стоим в тишине. Он медленно скользит взглядом по моему телу, и я хватаюсь за край стола, опустив взгляд на пол. Мне вдруг становится тяжело продолжать смотреть на него, я боюсь, что он может понять, как мне это нравится.

Он молча сокращает расстояние между нами. Я прикусываю губу от волнения, понимаю, что он идет ко мне с явным намерением, и это намерение - не желание задать вопрос.

Я смотрю, как его ладони накрывают мои колени и скользят вверх до тех пор, пока не оказываются на моих бедрах. И просто взглянув в его глаза, я тону в них.

Он смотрит на меня с таким желанием, существование которого люди и не представляют.

Он обнимает меня одной рукой, прижав к себе, а я хватаю его за бицепсы.

Не знаю, что произойдет дальше, но абсолютно готова позволить этому случиться.

Он приближается к моим губам и мои глаза отказываются оставаться открытыми, я чувствую, как он накрывает мои губы своими.

- Я хотел сделать это с момента когда впервые тебя увидел, - шепчет он.

Он снова целует меня. Сначала поцелуй невинный и нежный, но вся невинность испаряется, как только он запускает руки в мои волосы и скользит языком в мой рот.

Я не понимаю, как можно чувствовать такую легкость и тяжесть одновременно. Поднимаю свои руки к его плечам и тоже запускаю руки в его волосы, стараясь целовать его так же хорошо, как и он меня, но боюсь что у меня не получается. Нет ни единого шанса, что я могу заставить его чувствовать так же хорошо, как он чувствуется для меня.

Он обвивает мои ноги вокруг себя, подняв меня со стола и не прерывая нашего поцелуя несет в гостиную. Я пытаюсь игнорировать запах сгоревшей пиццы, так как не хочу, чтобы он останавливался, но я очень-очень-очень голодна и не хочу, чтобы пицца сгорела.

- Кажется пицца сгорела, - шепчу я, когда он нежно кладет меня на диван, покачав головой.

- Я сделаю тебе другую, - отрезает Оуэн и тут же возобновляет наш поцелуй.

Внезапно мне становится наплевать на пиццу.

Он опускается на диван поверх меня, но не полностью, располагает руки по обе стороны от моей головы, дав этим понять, что не ждет ничего, кроме поцелуя.

И мы целуемся до тех пор, пока не включается пожарная сигнализация. Как только до нас дошло, что звук идет изнутри квартиры, мы резко останавливаемся и подскакиваем. Оуэн бежит открывать духовку, пока я схватив коробку от пиццы разгоняю дым.

Он достает пиццу, ставшей черного цвета и произносит:

- Думаю, мы должны поесть по пути ко мне.

Сигнализация наконец замолкает, и я выбрасываю коробку, которой размахивала.

- Или мы можем приготовить что-нибудь из тех запасов на год, которые ты сегодня купил в Таргете.

Оуэн тянет меня за руку, прижимает к себе и снова целует. Думаю, его поцелуи - это самая полезная диета на свете, ради них я готова отказаться от еды навечно. Но как только наши языки соприкасаются, кто-то начинает стучать в мою дверь.

Мы разъединяемся в момент, когда дверь в мою квартиру распахивается. Увидев Трея я резко отскакиваю от Оуэна. Но тут же жалею об этом, не хочу, чтобы Оуэн думал, что между мной и Треем что-то есть.

Правда в том, что я отскочила бы в любом случае, кто бы не стоял в дверях. Просто не хотела, чтобы это был именно Трей.

- Дерьмо, - огорчается Оуэн.

Посмотрев на него, вижу, как поникли его лицо и плечи.

Я смотрю на Трея, который идет прямиком на кухню с убийственным взглядом, прожигающим Оуэна.

- Что ты здесь делаешь?

Смотрю на Оуэна, который не обращает внимания на Трея и смотрит на меня:

- Оберн, нам нужно поговорить.

Смех Трея заставляет меня моргнуть.

- О чем это ты хочешь поговорить, Оуэн? Ты что, еще не рассказал ей?

Оуэн закрывает на несколько секунд глаза, открывает и смотрит на Трея:

- Когда для тебя уже будет достаточно, Трей? Блять.

Чувствую, что скоро узнаю почему они так реагируют друг на друга.

Это не хорошо.

Трей делает несколько шагов к Оуэну, пока не оказывается в миллиметрах от него.

- Выметайся из ее квартиры. Из ее жизни. Если ты сделаешь две эти вещи, возможно, мне этого будет достаточно.

- Оберн, - зовет меня Оуэн.

Трей делает шаг в мою сторону, скрыв меня из поля зрения Оуэна. Взглянув Трею в глаза, вижу дикую злость.

Кивнув в сторону Оуэна, он взвивается:

- Это тот парень, что проводил тебя до дома тогда? Тот парень, которому ты позволила находиться рядом со своим сыном? Он был арестован за хранение, Оберн.

Я недоверчиво усмехаюсь, покачав головой. Не знаю почему Трей говорит такие вещи, отступив, снова смотрю на Оуэна. Мое сердце останавливается, когда вижу его взгляд и понимаю, что Трей говорит правду.

Это то, что Оуэн пытался сказать мне ранее. Это то признание, которое я попросила оставить до понедельника.

- Оуэн? - я почти шепчу.

- Я пытался сказать тебе. Это не так плохо, как он преподносит, Оберн. Клянусь.

Он идет ко мне, но Трей резко накидывается на него, прижав к стене.

- У тебя есть пять секунд убраться отсюда.

Оуэн ни на секунду не прерывает наш контакт глазами и, кивнув, соглашается:

- Хорошо я уйду, только заберу свои вещи из ее комнаты.

Внимательно посмотрев на него, Трей отпускает его и Оуэн уходит в мою комнату «забирать» свои вещи. Но я-то знаю, что он ничего не приносил с собой.

- Дядя твоего сына - чертов коп и ты не догадалась проверить людей, которых подпускаешь в свою жизнь?

Мне нечего сказать, он прав.

Оуэн выходит из моей комнаты, кинув взгляд на меня, на тент, а затем снова на меня, пытаясь сказать этим что-то. И просто уходит, не оборачиваясь.

Трей подходит к двери и захлопывает ее. Затем он разворачивается ко мне лицом, ожидая объяснений, и если бы я была уверена, что он не расскажет об этой ситуации Лидии, то послала бы его. Но вместо этого я делаю то, что всегда делаю.

Говорю то, что от меня хотят услышать.

- Мне очень жаль, я не знала.

Он подходит ко мне, сжав мои плечи, и смотрит прямо в глаза.

- Я беспокоюсь о тебе, Оберн. Пожалуйста, не доверяй никому, пока не проверишь их через меня. Я бы мог предупредить тебя о нем.

Он обнимает меня. Мне требуется сделать огромное усилие, чтобы тоже обнять его.

- Ты же не хочешь, чтобы его репутация встала между тобой и ЭйДжеем. Это не хорошо для тебя.

Я киваю, но мне хочется оттолкнуть и пнуть его за эту угрозу. Он сынок своей мамочки. Всегда использует мою ситуацию с сыном, чтобы манипулировать мной.

Я отстраняюсь и, натянув улыбку, заверяю:

- Я больше не хочу иметь ничего общего с ним.

Эти слова даются мне нелегко, так как в них есть доля правды. Даже и думать не хочу, как я зла на Оуэна сейчас.

- Спасибо, что рассказал мне, - бросаю я, направляясь к двери. - Теперь, я хочу побыть одной. У меня был долгий день.

Трей понял меня, и выходя, интересуется:

- Мы же увидимся в воскресенье на ужине?

Я киваю, снова натягиваю улыбку, чтобы успокоить его.

Закрыв дверь, бегу в спальню, залезаю под тент и нахожу кусочек бумаги на моей подушке.

Там написано:

Пожалуйста приди в студию сегодня, нам нужно поговорить .

Ложусь на подушку и тяжело вздыхаю. Не знаю что мне делать.

Ничто не изменит тот факт, что он собирается в тюрьму, как и то, что он соврал мне.

Но несмотря на все это, меня тянет к нему, я едва знаю этого парня, но уже ощущаю знакомую боль в груди.

Мне нужно увидеть его еще раз, даже если это для того, чтобы просто сказать «прощай».

Глава 12

Оуэн

Я должен был рассказать ей.

В ту же секунду, как меня отпустили из-под охраны в тот день, мне нужно было сразу пойти к ней и рассказать обо всем.

Я уже больше часа меряю шагами свою студию. Я так делаю только когда взбешен, и даже не могу вспомнить, когда последний раз был так зол. Если я сейчас не остановлюсь, то протру дырку в полу.

Точно знаю, что она уже прочитала мою записку, так как прошло уже около двух часов с тех пор, как я оставил ее на подушке.

Начинаю думать, что Оберн отказалась от меня. Я не виню ее. Я лишь хочу убедить ее, что Трей не тот кем она его считает, а я не так плох для нее, как она сейчас обо мне думает. Хотя подозреваю, что мне не предоставят такого шанса. Неизвестно, что ей про меня наговорили.

Я направлялся к лестнице, когда услышал слабый стук в стеклянную дверь. Я не поспешил к двери, я побежал.

Открыл дверь, и мы ненадолго встретились взглядом. Нервно оглядевшись, она быстро проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь.

Я ненавижу это. Я ненавижу то, что она боится быть здесь, боится того, что кто-то может ее здесь увидеть.

Она не доверяет мне.

Закрыв дверь, она повернулась ко мне, и я увидел в ее взгляде разочарование.

Это больно.

Нам необходимо поговорить, мне не хотелось бы делать это у двери, поэтому я потянулся и закрыл на ключ дверь.

- Спасибо, что пришла.

Оберн ничего не ответила, ждала, что я скажу дальше.

- Не поднимешься со мной наверх?

Посмотрев на лестницу, она кивнула и проследовала за мной наверх в мои апартаменты.

Невероятно, как все поменялось между нами, всего за пару часов. Все было идеально два часа назад.

А сейчас...

Это удивительно, как одна единственная правда может оттолкнуть людей друг от друга.

Я пошел на кухню и предложил ей выпить, но Оберн отказалась.

Есть столько всего, что я хочу рассказать ей, объясниться… Я надеялся, что предложенная выпивка позволит ей чуть расслабиться, и она здесь задержится чуть дольше.

Оберн стояла посреди комнаты и осматривалась вокруг так, как будто раньше здесь никогда не была. Я вижу, что она стала смотреть на меня по-другому.

Осмотревшись еще немного, она снова встретилась со мной глазами. Возникла долгая пауза, видно, как она собирается с силами, чтобы наконец спросить о том, зачем пришла.

- У тебя зависимость, Оуэн? - спросила она в лоб.

Ее прямота заставила меня сжаться, хотя нет ничего легче вопроса, на который нужен ответ «да-нет». И ответ она ждет безотлагательно.

- Если я отвечу нет, то это что-нибудь сейчас изменит между нами?

Она внимательно смотрела на меня и покачала годовой:

- Нет.

Я почему-то знал, что именно таков будет ее ответ. И подумал, что мне уже нет смысла объясняться. Что бы я ей не сказал, это ничего уже не будет значить. Сказав ей правду, я еще больше все запутаю.

- Ты сядешь в тюрьму? - спросила она. - Вот почему ты сказал что переезжаешь?

Я почувствовал необходимость выпить и сделал большой медленный глоток, прежде чем кивнуть.

- Возможно. Это мой первый арест, думаю что я не сяду надолго.

Она громко выдохнула, закрыв глаза. Открыв их вновь, она уставилась в пол, продолжая избегать зрительного контакта со мной.

- Я хочу вернуть опеку над ребенком, Оуэн. Они будут использовать тебя против меня.

- Кто они?

- Лидия и Трей.

Она наконец посмотрела на меня.

- Они никогда не доверят мне ребенка, зная, что я хоть каким-то образом связана с тобой.

Я ждал что, когда она появится после того, что наговорил ей Трей обо мне, она попрощается со мной. И совсем не был готов к боли от разлуки.

Я почувствовал себе идиотом за то, что не подумал, как все мои действия могут отразиться на ней. Все это время я только беспокоился, что она подумает обо мне, и ни на секунду не задумался что это может встать между Оберн и ее сыном.

Я налил себе еще выпить. Возможно, сейчас не стоило пить перед ней, особенно теперь, когда она знает о моем аресте.

Я ждал, что она в любую секунду развернется и уйдет, но она осталась и даже подошла ко мне ближе.

- Разрешат ли тебе пойти на реабилитацию вместо тюрьмы?

Я выпил еще стакан.

- Я не нуждаюсь в реабилитации.

Сказав, поставил стакан в раковину.

Вижу, как разочарование накрыло ее. Я узнал этот взгляд, так как люди слишком часто одаривали меня им. И мне не нравится, что ее чувства так быстро перешли от желания меня в жалость.

- У меня нет проблем с наркотиками, Оберн, - я подошел к ней, пока между нами не осталось расстояние в метр. - Но у меня есть проблемы с тем, что ты как-то связана с Треем. Может я и был арестован, но это он - тот, кого тебе стоит опасаться.

Она усмехнулась.

- Он коп, Оуэн. А тебя собираются посадить, так кому я должна доверять?

- Доверяй своей интуиции, - быстро ответил я.

- Моя интуиция говорит мне делать то, что лучше для моего сына.

- Вот именно, - сказал я. - Именно поэтому я и говорю, что ты должна верить своим инстинктам.

Когда она посмотрела на меня, я увидел боль в ее глазах. Я не должен был втягивать ее в это. Она смотрит на меня, и я абсолютно понимаю, что она чувствует.

Разочарование, злость и незнание, что делать дальше. Я вижу все это каждый раз, глядя в зеркало.

Я потянулся к ней, взял ее за руку и, подтянув к себе, обнял. Несколько секунд она не сопротивлялась, но потом оттолкнула меня, яростно качая головой.

- Я не могу, - прошептала она.

Эти три слова могут значить только одно.

Конец.

Она отвернулась и бросилась к лестнице.

- Оберн, подожди, - позвал я.

Но она не стала ждать.

Я побежал за ней на звук ее шагов по студии.

Все не может так закончиться.

Я не хочу ее отпускать в таком состоянии, потому что, если Оберн сейчас уйдет, то для нее будет легко больше никогда не вернуться. Поэтому немедля побежал за ней.

Я догнал Оберн, когда она уже открывала замок на входной двери студии.

Убрав ее руку с замка, я развернул ее и накрыл ее рот своим.

Глава 13

Оберн

Он целует меня и с осуждением, и сожалением, и злостью, и все это каким-то образом закутано в нежность.

Когда наши языки встречаются, это лишь временная отсрочка от осуществления нашего «прощай».

Мы оба тихо дышим, потому что это именно то, как должен чувствоваться поцелуй. От прикосновения его губ к моим, подкашиваются колени.

Я целую его, хотя знаю, что этот поцелуй ни к чему не приведет. Он ничего не исправит. Он не простит, не исправит ни одну из его ошибок.

Также знаю, что это может быть последний раз, когда я так себя чувствую, и не хочу отказать себе в этом.

Он обнимает меня, скользит рукой по моей шее и по волосам. Гладит мою голову, и кажется, будто он пытается запомнить каждый момент, который чувствует в этом поцелуе, потому что знает, что после того, как мы остановимся, это все, что у него останется. Память об этом.

Мысль о существовании этого «прощай» начинает злить меня. Он дал мне надежду, а затем позволил Трею ее отнять.

Поцелуй между нами быстро становится болезненным, и не в физическом плане. Чем больше мы целуемся, тем больше понимаем, что теряем, и это больно.

Знание того, что это, возможно, единственный шанс, когда я наткнулась на одного из немногих людей в этом мире, кто может заставить меня так чувствовать, и я уже вынуждена от него отказаться, пугает меня.

Я так устала постоянно терять тех, кто мне дорог.

Он отстраняется и смотрит мне в глаза с болезненным выражением. Перемещает руку с моей головы к моей щеке, проводит большим пальцем по нижней губе.

- Уже больно.

Его рот снова встречается с моим, и поцелуй кажется мягким, как бархат на моих губах. Он медленно поворачивает голову, пока его рот не оказывается прямо у моего уха.

- Это все? Так все закончится?

Киваю, хотя это последнее, что я хочу делать.

Но это конец.

Даже если бы он полностью изменил свою жизнь, его прошлое все равно будет влиять на мою собственную жизнь.

- Иногда у людей нет второго шанса, Оуэн. Иногда все просто заканчивается.

Он морщится.

- У нас не было даже первого шанса.

Я хочу сказать ему, что это не моя вина, что это его вина. Но знаю, что ему это и так известно. Он не просит меня дать ему еще один шанс. Он просто расстроен, что все уже закончилось.

Он прижимается ладонями к стеклянной двери позади меня, удерживая меня в своих объятиях.

- Прости меня, Оберн, - просит он. - У тебя и так много проблем, и я совсем не хотел еще больше усложнять тебе жизнь.

Он прижимает свои губы к моему лбу, а потом отталкивается от двери. Он делает два шага назад и мягко кивает.

- Я все понимаю. И мне жаль.

Не могу больше видеть боль в его глазах или принять признание в его словах. Я тянусь за спину, отпираю дверь и ухожу.

Я слышу, как закрывается дверь позади меня, и это становится моим самым нелюбимым звуком на свете. Подношу кулак к своему сердцу, потому что чувствую именно то, что он говорил, как он чувствует, когда скучает по кому-то.

Не могу понять, ведь я познакомилась с ним только несколько недель назад.

«Есть люди, которых ты встречаешь, чтобы узнать, а есть люди, которых, встретив, ты уже знаешь.»

Меня не волнует, как долго я его знаю. Мне плевать, что он солгал мне.

Я разрешаю себе грустить и жалеть себя, потому что несмотря на все то, что он сделал в прошлом, никто не заставлял меня чувствовать себя так, как сегодня это сделал он.

Он заставил меня почувствовать гордость за то, какая я мать. Только поэтому я плачу и не чувствую себя виноватой из-за нескольких слез при прощании.

Я на полпути домой, и как только я уже начинаю умирать от жажды последних слез, которые позволю себе пролить за это «прощай», ко мне подъезжает автомобиль и медленно ползет рядом. Искоса оглядываюсь и понимаю, что это полицейская машина.

Я останавливаюсь, когда Трей опускает окно вниз и наклоняется через спинку сиденья.

- Садись, Оберн.

Я не спорю. Открываю дверь и забираюсь внутрь, и он едет в сторону моей квартиры. Я чувствую его настроение, которое мне совсем не нравится ощущать.

Не пойму, он ведет себя как ревнивый парень или слишком заботливый брат? Технически, он ни один из них.

- Ты только что была в его студии?

Я смотрю в окно и думаю о том, как ответить. Он поймет, что я вру, если скажу «нет», а мне нужно, чтобы Трей доверял мне. Из всех людей в мире, мне нужно, чтобы именно Лидия и Трей видели, что все, что я делаю, я делаю для ЭйДжея.

- Да. Он задолжал мне денег.

Я слышу его тяжелые вдохи, как он вдыхает и выдыхает. В конце концов он съезжает на обочину и паркует машину.

Не хочу смотреть ему в лицо, но я вижу, как он закрывает свой рот рукой, разочарованно сжимая челюсть.

- Я сказал тебе, что он опасен, Оберн.

Он смотрит прямо на меня:

- Ты глупая?

Я достаточно выслушала его. С размаху открываю дверь машины, выхожу и захлопываю ее. Прежде, чем я успеваю сделать хотя бы три шага, он оказывается прямо передо мной.

- Он не опасен, Трей. Он - наркоман. И между нами ничего нет, я просто ходила за оплатой моей работы в его студии.

Трей исследует мое лицо, более чем вероятно, в попытке увидеть, вру ли я ему. Я выдыхаю и опускаю глаза.

- Если бы что-то было, я провела бы в его студии больше пяти минут.

Я проскальзываю мимо него и иду к своей квартире.

- Иисус, Трей. Ты ведешь себя так, будто у тебя есть повод для ревности.

Он снова оказывается передо мной, заставляя меня остановиться. Он молча смотрит на меня несколько секунд.

- Я ревную, Оберн.

Мне сразу же приходится проглотить комок, который образовался в горле. Кроме того, я продолжаю смотреть на него, ожидая, что он заберет назад слова, которые только что сказал, но он этого не делает. Он смотрит на меня и в его взгляде ничего, кроме искренности.

Он брат Адама. Он дядя ЭйДжея. Я не могу.

Это Трей.

Я обхожу его и продолжаю свой путь. Мы всего лишь в квартале от моей квартиры, так что меня не удивляет, когда я слышу, как он идет в шаге позади меня.

Я иду и пытаюсь осмыслить последние два часа моей жизни, но это немного трудно, когда ревнующий брат моего мертвого парня преследует меня.

Дохожу до двери, отпираю ее и разворачиваюсь к нему лицом. Глаза Трея, как ножи нацеленные в меня, колют меня. Я собираюсь сказать ему «спокойной ночи», когда он поднимает руку и опускает ладонь на дверной косяк рядом с моей головой.

- Ты когда-нибудь думала об этом?

Я точно знаю, что он имеет ввиду, но все равно играю в неведение.

- О чем?

Его взгляд падает на мои губы.

- О нас.

Нас.

Я и Трей.

Я могу честно сказать, нет, я никогда не думала об этом. Но я не хочу ранить его чувства, поэтому не отвечаю.

- Это имеет смысл, Оберн.

Я качаю головой, почти категорически. Я не собиралась быть такой упорной, но именно это я сейчас чувствую.

- Нет смысла, - отрезаю я. - Ты брат Адама. Ты дядя ЭйДжея. Это его запутает.

Трей делает шаг вперед. Его близость чувствуется иначе, чем когда Оуэн делал шаг в мою сторону. Близость Трея заставляет задыхается, будто мне нужно пробить дыру в атмосфере, чтобы просто вдохнуть.

- Я люблю его, Оберн. Я единственный достойный отец для твоего малыша, - втолковывает он. - Он живет в моем доме с мамой, и если бы ты и я были вместе...

Я немедленно выпрямляюсь.

- Надеюсь, ты не используешь моего сына в качестве оправдания, почему я должна встречаться с тобой.

Гнев в моем голосе удивляет меня, поэтому я знаю, это удивляет и Трея.

Он проводит рукой по волосам и смотрит, недоумевая, что сказать. Его взгляд смещается дальше по коридору, пока он пытается найти ответ.

- Слушай, - успокаивает он, снова встречаясь со мной взглядом. - Я не пытаюсь использовать его, чтобы стать ближе к тебе. Я знаю, как это прозвучало. Я просто хочу сказать... в этом есть смысл. У нас есть смысл.

Я не отвечаю, потому что все, что он говорит, имеет смысл.

Лидия верит, что Трей лучше, чем кто-либо в мире. И если бы Трей и я были бы вместе...

- Подумай об этом, - продолжает он, давая мне время на ответ. - Мы можем начать медленно. Посмотрим, сможем ли мы подойти друг другу.

Он убирает руку с дверного косяка и отступает, давая мне возможность дышать.

- Мы поговорим об этом вечером в воскресенье. Мне нужно вернуться к работе. Обещай мне, что будешь держать свою дверь закрытой?

Я киваю, и ненавижу себя за это, потому что не хочу, чтобы он думал, что я согласилась на все, что он сейчас сказал.

Но... это имеет смысл. Он живет в одном доме с ЭйДжеем и Лидией, и единственное, чего я хочу - это проводить больше времени со своим сыном. Я в том положении, где меня не волнует, чего это будет стоить, лишь бы получить побольше времени с ЭйДжеем.

Мне просто нужен он. Я так скучаю по нему.

Мне не нравится то, что я обдумываю его предложение. Я не чувствую к Трею даже части того, что я чувствовала к Адаму. И не могу сравнить это с тем, что я чувствую к Оуэну.

Но он прав. Он приблизит меня к ЭйДжею. И я чувствую себя нужнее ЭйДжею, чем что-либо или кто-либо во всем мире.

Я сделаю все возможное, чтобы вернуть сына.

Все, что угодно.

Перед тем, как я переехала сюда, Лидия заверила меня, что в Далласе с пробками было все не так плохо. Когда я спросила, сколько времени потребуется, чтобы добраться из моей тогда еще потенциальной квартиры в ее дом, она сказала: “О, это не дальше, чем десять миль.”

Она забыла упомянуть, что десять миль в Далласе - это хорошие сорок пять минут езды на такси. Большинство вечеров я еще даже не заканчиваю работать до семи. Когда я сажусь в такси, чтобы направиться в ее дом, ЭйДжея уже укладывают спать. Из-за этого она говорит, что неудобно, когда я навещаю их в будние дни. “Он становится беспокойным», - упрекает она.

Поэтому воскресные ужины и любой другой день недели, на который мне удается ее уговорить позволить мне приехать - это все, что у меня есть с моим сыном.

Конечно, я растягиваю воскресенья так надолго, как могу. Иногда я появлюсь в обед и не ухожу, пока он не начинает отключаться. Знаю, это ее раздражает, но я правда не хочу вредничать.

Он мой сын, и я не обязана спрашивать разрешения, чтобы навестить его.

Сегодня был исключительно долгий день с ним, и я наслаждалась каждой секундой. Как только я проснулась этим утром, я приняла душ и вызвала такси. Я оказалась здесь после завтрака, и с тех пор ЭйДжей не покидал моих рук. После того, как мы закончили ужинать, я отвела его к дивану, и он заснул у меня на коленях на середине мультфильма. Обычно я мою посуду и убираю после обеда, но в этот раз даже не предлагаю.

Сегодня вечером я просто хочу держаться за своего мальчишку, пока он спит.

Я не знаю, пытается ли Трей доказать мне, что он может быть домашним, или хочет, чтобы я увидела его в несколько ином свете, но он действительно взял и вымыл всю кухню. Звук такой, будто он загружает и запускает посудомоечную машину.

Я смотрю наверх, когда он появляется в дверях между кухней и гостиной. Он прислоняется к дверному косяку и улыбается при виде нас, обнимающихся на диване.

Он тихо наблюдает за нами, до тех пор, пока Лидия не заходит в комнату и не разбивает этот мирный момент.

- Надеюсь, он недолго спал, - корит меня она, не спуская глаз с ЭйДжея в моих руках. - Когда ты разрешаешь ему засыпать так рано, он просыпается посреди ночи.

- Он заснул несколько минут назад, - успокаиваю ее. - Он будет в порядке.

Она садится на один из стульев рядом с диваном и смотрит на Трея, который все еще стоит в дверях.

- Ты сегодня работаешь? - спрашивает она.

Трей кивает и поправляет себя.

- Да. На самом деле мне нужно идти, - говорит он.

Он смотрит на меня:

- Тебя подвезти?

Я перевожу взгляд на ЭйДжея в моих руках, еще не готовая его оставить, но неуверенная, стоит ли мне начать то, что я собралась сделать, когда ЭйДжей все еще спит у меня на коленях.

Я набралась смелости и решила поговорить с Лидией о нашей договоренности, и сегодня, кажется, именно то время.

- На самом деле я надеялась поговорить с мамой кое о чем, прежде чем уйти, - заявляю я Трею.

Я чувствую, как Лидия смотрит на меня, но не могу ответить взаимностью на ее взгляд.

Думаете, что прожив с ней так долго, я не должна ее так бояться?

Однако, трудно не бояться того, у кого вся сосредоточена вся власть над тем единственным, что вы хотите в этой жизни.

- Что бы это не было, это может подождать, Оберн, - отрезает Лидия. - Я устала и Трей должен приступить к работе.

Я пропускаю свою руку через волосы ЭйДжея. У него волосы отца. Мягкие и тонкие, как шелк.

- Лидия, - начинаю я тихо.

Смотрю на нее, и мой желудок скручивает, а мое сердце стучит где-то в горле. Она затыкает мне рот каждый раз, когда я пытаюсь поговорить с ней об этом, но я должна с этим покончить.

- Я хочу поговорить с тобой об опекунстве. И я буду очень признательна, если бы мы могли поговорить об этом сегодня вечером, потому что меня убивает не видеть его столько, сколько я привыкла.

Когда я жила с ними в Портленде, то видела его каждый день. Опека не была тогда вопросом, потому что я каждый день приходила домой из школы, в один дом с моим сыном. Хотя Лидия и принимала окончательные решения по поводу всего, в чем участвовал ЭйДжей, я все еще была его матерью.

Но поскольку она забрала его и переехала в Даллас несколько месяцев назад, я чувствовала себя наихудшей матерью в мире. У меня нет возможности видеть его. Каждый раз разговаривая с ним по телефону, я реву, когда вешаю трубку.

Я не могу ничего сделать, но чувствую, что расстояние, которое она образовала между нами, преднамеренное.

- Оберн, ты можешь видеть его в любое время, когда захочешь.

Я отрицательно качаю головой.

- Но только это, - замечаю я. - Я не готова к такому.

Мой голос слаб, и я ненавижу, что говорю сейчас, как ребенок.

- Тебе не нравится, когда я бываю на школьных вечерах и ты даже не позволяешь ему провести ночь со мной.

Лидия закатывает глаза.

- Не зря, - обвиняет меня она. - Как я могу доверять людям, с которыми ты проводишь время в своем доме? В этот раз в твоей спальне - подсудимый.

Мой взгляд падает на Трея, и он сразу разрывает зрительный контакт со мной. Он знает, что рассказать ей о прошлом Оуэна тоже самое, что вбить клин между ЭйДжеем и мной. Он может видеть злость на моем лице, поэтому делает шаг в гостиную.

- Я уложу ЭйДжея спать, - сообщает он.

По крайней мере, я благодарна ему за это. Не нужно, чтобы ЭйДжей проснулся и услышал какой разговор происходит вокруг него прямо сейчас. Я опускаю руки, когда Трей берет ЭйДжея и в этот раз поворачиваюсь лицом к Лидии.

- Я бы не позволила ему остаться с ЭйДжеем в одной квартире, - говорю я в свое оправдание. - Он даже не был бы в моей квартире, если бы я знала, что ты придешь с ЭйДжеем.

Ее губы поджаты, а глаза - узкие щели неодобрения. Я ненавижу то, как она смотрит на меня.

- О чем ты спрашиваешь, Оберн? Ты хочешь, чтобы твой сын ночевал в твоей квартире? Ты хочешь, чтобы он видел тебя каждую ночь перед сном, а потом взбесился до такой степени, что не захотел идти спать?

Она встает, раздраженная.

- Я вырастила этого мальчика с рождения, поэтому ты не можешь ожидать, что я буду хорошо себя чувствовать, пока он будет с совершенно незнакомыми людьми.

Я тоже встаю. Она не возвышается надо мной и не заставляет меня чувствовать себя неполноценной.

- Мы вырастили его с рождения, Лидия. Я была на каждом его шаге взросления. Он - мой сын. Я его мать. Я не обязана спрашивать у тебя разрешения, когда хочу провести с ним время.

Лидия смотрит на меня, надеюсь, поглощая мои слова и принимая их. Она должна увидеть, как она несправедлива.

- Оберн, - объясняет она, фальшивая улыбка на ее лице, - я растила детей и знаю, как важен распорядок и график для развития ребенка. Если ты хочешь навестить его, это прекрасно. Но мы должны выработать более последовательный график так, чтобы это не влияло на него негативно.

Я тру лицо руками, пытаясь сбросить разочарование, которое чувствую. Выдыхаю и медленно опускаю руки на бедра.

- Негативное влияние? - возмущаюсь я. - Как может отрицательно сказываться его собственная мать, заправляющая ему одеяло каждую ночь?

- Ему нужна последовательность, Оберн...

- Это я и пытаюсь ему дать, Лидия! - восклицаю я.

Как только повышаю голос, я замолкаю.

Я никогда не повышала голос на нее. Ни разу.

Трей возвращается в комнату, и Лидия переводит взгляд с него на меня.

- Пусть Трей отвезет тебя домой, - приказывает она.- Уже поздно.

Она не говорит «до свидания», или даже не спрашивает, окончен ли разговор. Она выбегает из комнаты, как будто только что довела все до логического завершения, не важно, закончила я или нет.

- Тьфу! - реву я, полностью неудовлетворенная тем, как прошел разговор.

Я не только не сказала ей, что хочу, чтобы мой сын жил со мной, я не смогла даже решить хоть что-то в свою пользу. Она всегда учит “последовательности” и “распорядку”, когда я пытаюсь вытащить его из постели среди ночи, чтобы поесть блины.

Все, чего я хочу - это видеть своего сына чаще, чем она мне позволяет. Я не понимаю, как она может не видеть, насколько сильную боль мне это причиняет. Она должна быть благодарна, что я хочу выполнять свою роль матери. Уверена, есть люди в такой же ситуации как она, которые любят своих внуков, а родителям на них насрать.

Я разрываюсь от своих мыслей, когда слышу смешок Трея. Я поворачиваюсь к нему лицом, и вижу его улыбку.

Никогда в жизни я не хотела стереть улыбку с чужого лица так сильно. Если бы было более неподходящее время для смеха, чем сейчас, мне бы не хотелось это увидеть.

Он видит, что я не в восторге от его смеха, но все равно не сдерживается. Он качает головой и лезет в шкаф за одеждой.

- Ты просто наорала на мою мать, - говорит он. - Ничего себе.

Я сердито гляжу на него, а он прикрепляет кобуру на свою полицейскую форму.

- Рада, что моя ситуация тебя забавляет, - решительно перебиваю его.

Прохожу мимо него и выскакиваю за дверь. Когда я достигаю его машины, забираюсь внутрь и захлопываю дверь. И когда остаюсь одна в темноте, я начинаю рыдать.

Я позволяю себе плакать так сильно, как могу, пока не вижу Трея, выходящего из дома через несколько минут. Я немедленно останавливаю слезы и вытираю глаза. Он закрывает дверь машины, а я отворачиваюсь к окну. Надеюсь это очевидно, что я не в настроении для разговора.

Думаю, он понимает, что разозлил меня, потому что не говорит всю дорогу до моего дома. И даже когда на дорогах нет пробок, на то, чтобы добраться уходит двадцать минут. И все это время стоит тишина.

Мы подъезжаем к моей квартире, он выходит из машины и следует за мной внутрь здания. Я все еще злюсь, когда дохожу до двери, но моя попытка сбежать в квартиру, не сказав ему «до свидания», не срабатывает, когда он хватает меня за руку и заставляет обернуться.

- Прости, - извиняется он. - Мне было смешно не от твоей ситуации, Оберн.

Я качаю головой и чувствую напряжение, образовавшееся в челюсти.

- Я просто... Я не знаю. Никто никогда не кричал на маму и мне это показалось забавным.

Он делает шаг ближе ко мне и поднимает руку к дверному косяку.

- Фактически, - уточняет он, - я вообще-то думал, что это было сексуально. Я никогда не видел тебя в гневе.

Мои глаза встречаются с его.

- Ты серьезно сейчас, Трей?

Клянусь Богом, если и был какой-то шанс когда-нибудь увидеть его привлекательным, он просто испортил все это своим комментарием.

Он закрывает глаза и делает шаг назад. Поднимает руки в знак капитуляции.

- Я не имел в виду ничего плохого, - протестует он. - Это был комплимент. Но ты, очевидно, не в настроении для комплиментов, так что может поговорим в другой раз.

Быстро отсалютовав ему, я разворачиваюсь и закрываю за собой дверь. Проходит несколько секунд, прежде чем я слышу, как Трей зовет меня по имени за дверью.

- Оберн, - зовет он тихо. - Открой дверь.

Я закатываю глаза, но разворачиваюсь и открываю дверь. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди. Выражение его лица изменилось на сожалеющее. Он прижимается головой к дверному косяку, и это напоминает мне о той ночи, когда Оуэн стоял в точно такой же позе. Мне гораздо больше нравилось, когда Оуэн стоял здесь.

- Я поговорю с мамой, - предлагает Трей.

Эти слова заставляют меня остановиться и обратить все свое внимание на него.

- Ты права, Оберн. Ты должна больше времени проводить с ЭйДжеем, а она только создает трудности.

- Поговоришь с ней? В самом деле?

Он делает шаг ближе, все еще стоя в дверях.

- Я не хотел расстраивать тебя, - признается он. - Я пытался заставить тебя почувствовать себя лучше, но похоже, меня повело немного не в ту сторону. Не злись, ладно? Я не знаю, что сделать, чтобы ты на меня не злилась.

Я проглатываю его извинения и качаю головой.

- Я не злюсь на тебя, Трей. Я просто... - я медленно вдыхаю и выдыхаю. - Просто твоя мать разрушает мою жизнь время от времени.

Он приятно улыбается.

- Я знаю, что ты имеешь в виду, - соглашается он. Отталкивается от дверной рамы и осматривает коридор. - Мне нужно вернуться к работе. Поговорим позже, ладно?

Киваю и искренне улыбаюсь. За то, что он готов поговорить с Лидией, мне стоит улыбнуться разок или два. Он делает несколько шагов назад, прежде чем развернуться и уйти. Закрываю дверь в квартиру после того, как он исчезает за углом коридора.

Я оборачиваюсь, и мое сердце подпрыгивает к горлу от того, что вижу, как Эмори стоит в нескольких футах передо мной.

Держит кошку.

Очень знакомую красивую кошку.

Я указываю на кошку Оуэн.

- Это, что... - я опускаю руку, совсем запутавшись. - Как?

Она смотрит на кошку и пожимает плечами.

- Оуэн заходил около часа назад, - говорит она. - Он и записку оставил.

Я отрицательно качаю головой.

- Он оставил свою кошку?

Она разворачивается и идет в сторону гостиной.

- И записку. Он сказал, что ты знаешь, где найти.

Иду в свою комнату, сразу же опускаюсь на колени и залезаю в палатку. На одной из подушек лежит сложенный лист бумаги. Беру ее, ложусь, а затем раскрываю.

Оберн,

Я знаю, это много просить тебя подержать Оуэн, но мне было не с кем ее оставить. У моего отца аллергия на кошек, и, возможно, это главная причина почему я завел Оуэн. Харрисона не будет в городе до вторника, но если хочешь, можешь потом оставить ее у него.

Я знаю, что сказал уже достаточно, но мне действительно очень жаль. Ты заслуживаешь того, кто сможет дать все, что тебе нужно, и прямо сейчас этот кто-то не я. Если бы я знал, что однажды ты зайдешь в мою дверь, я бы все сделал по-другому.

Все.

Пожалуйста, не позволяй никому заставлять тебя чувствовать себя меньшим, чем ты есть на самом деле.

Береги себя.

PS: Я знаю, что в один из этих дней, ты захочешь пустить кого-то воспользоваться уборной. Просто сделай мне одолжение и убери эти милые маленькие мыльца. Думать о том, что кому-то другому они будут нравиться так же сильно, как и мне, слишком больно.

PPS: Тебе просто нужно кормить Оуэн один раз в день. За не довольно легко ухаживать. Заранее спасибо за заботу о ней, независимо от того, сколько времени ты решишь это делать. Знаю, она будет в хороших руках, потому что я видел тебя как мать, и ты чертовски хороша.

Оуэн.

Я в шоке, слезы текут по моим щекам. Складываю письмо и немедленно выхожу из комнаты.

Нахожу Эмори в гостиной, беру кошку Оуэн на руки и ухожу с ней к себе в спальню. Закрываю за собой дверь и залезаю на кровать вместе с ней. Она поднимается и ложится рядом со мной, словно это именно то место, где она и должна находиться.

Я с удовольствием буду заботиться о ней так долго, сколько Оуэну это будет необходимо. Потому что она связывает меня с ним.

По какой-то причине, чувствую, что мне нужна связь с Оуэном, потому что это заставляет мою грудь болеть немного меньше, когда я думаю о нем.

Глава 14

Оуэн

Я смотрю на отца, виновато стоящего в дверях в эту отдельную комнату. Сижу за столиком, очень похожим на тот, за которым сидел несколько недель назад, когда был арестован. Только теперь расплачиваюсь за тот арест.

Я смотрю на запястья и стягиваю наручники на сантиметр вниз, чтобы немного снять давление.

- Что толку от твоего юридического образования, если ты даже не можешь вытащить меня отсюда?

Знаю, что это удар ниже пояса, но я злюсь.

Я разочарован.

В состоянии шока из-за того, что был просто приговорен к девяноста дням в тюрьме, несмотря на то, что это мое первое нарушение.

Знаю, это связано с тем, что судья Корли возглавлял этот процесс. Кажется, мне везет, в последнее время. Моя судьба будет в руках поверхностных друзей моего отца.

Отец закрывает дверь в комнату, он запер нас обоих. Это последний визит перед тем, как я вернусь в свою камеру, и, честно говоря, я бы предпочел, чтобы сейчас его просто здесь не было.

Он делает три медленных шага ко мне и останавливается, нависнув надо мной.

- Почему, черт возьми, ты отказываешься от реабилитации? - рычит он.

Я закрываю глаза, чтоб избавиться от размытого фокуса его лица.

- Мне не нужна реабилитация.

- Все, что тебе нужно - это короткое пребывание в реабилитационном центре, и все это будет вычеркнуто из твоего дела.

Он зол. Он вопит. Его планы состояли в том, что я отправлюсь на реабилитацию, но уверен, это был его способ заставить себя чувствовать лучше из-за того, что меня арестовали. Если бы я проводил время в реабилитационном центре, а не тюрьме, ему было бы легче это пережить.

Может быть, я выбрал тюрьму, только чтобы досадить ему.

- Я могу поговорить с судьей Корли. Я скажу ему, что ты принял неверное решение и понял, что нужно его пересмотреть.

Я отрицательно качаю головой.

- Просто уходи, папа.

Его выражение лица непоколебимо. Он не уходит из комнаты.

- Вали! - рычу я на этот раз громче. - Отстань! Я не хочу, чтобы ты навещал меня. Не хочу, чтобы ты звонил. Я не хочу говорить с тобой, пока я здесь, потому что надеюсь на Бога, что ты примешь свой собственный совет.

Он все еще не двигается, поэтому я делаю шаг к нему, обхожу его и стучу в дверь.

- Выпустите меня! - зову пристава.

Отец кладет руку на мое плечо, но я отмахиваюсь.

- Нет, папа. Просто... Я сейчас не могу.

Дверь открывается, и меня выводят в коридор, подальше от моего отца. Как только мои наручники снимаются и дверь с лязгом закрывается за мной, я сажусь на койку.

Тру голову руками и мысленно возвращаюсь в выходные, когда попал сюда. В те выходные я должен был сделать все по-другому.

Если бы я просто нашел в себе силы, чтобы перестать кого-то защищать.

Это никому не помогло.

Я позволял и делал это в течение многих лет.

И теперь я плачу самую высокую цену, потому что ты дорого мне обойдешься, Оберн.

ТРИ НЕДЕЛИ ТОМУ НАЗАД

Я перевожу взгляд на телефон и меня передергивает, когда вижу там номер отца. Если он звонит мне так поздно, это может означать только одно.

- Мне нужно идти, - говорю, сбрасывая вызов и засовывая телефон обратно в карман. Я отталкиваю чашку от себя, и вижу, как она разочарованно кивает, но быстро отворачивается, чтобы скрыть это.

- Что ж, спасибо за работу, - говорит она. - И, что проводил меня домой.

Я наклоняюсь вперед на стойку и утыкаюсь головой в ладони. Тру лицо, хотя, на самом деле, хочу себя ударить. Только что, между нами все было так хорошо, а теперь, из-за звонка моего отца я все порчу и делаю его похожим на нечто противоположное, чем есть.

Она думает, что я ухожу, потому что тот, кто только что мне позвонил, был девушкой. Это далеко от истины, и хотя я ненавижу то, что только что разочаровал ее, мне нравится, что она ревнует.

Люди не ревнуют, если нет никаких чувств.

Она делает вид, что занята мытьем чашки и не замечает, что я стою за ней.

- Это не девушка, - объясняю я ей.

Мой голос в непосредственной близости от нее поражает ее, она оборачивается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Она не отвечает, двигаюсь на шаг ближе и говорю это еще раз, чтобы убедиться, что она понимает и верит мне.

- Я не хочу, чтобы ты думала, что я уезжаю, потому что еще какая-то девочка позвала меня.

Вижу облегчение в ее глазах и улыбка пытается появиться на ее лице, но она снова отворачивается к раковине в надежде, что я не замечу.

- Не мое дело, кто звонит тебе, Оуэн.

Я усмехаюсь, хотя она не видит меня. Конечно, это не ее дело, но она хочет, чтобы это было ее делом столько, сколько я позволю.

Я сокращаю расстояние между нами, положив обе ладони на стойку по обе стороны от нее. Кладу подбородок на ее плечо и хочу похоронить себя в ее шее, вдыхая ее запах, но сдерживаюсь и застываю на месте. Становится еще труднее контролировать свои желания, когда чувствую, как она опирается на меня.

Так много вещей, которые я хочу прямо сейчас.

Я хочу снова обнять ее.

Я хочу поцеловать ее.

Я хочу взять ее на руки и отнести в кровать.

Я хочу, чтобы она провела со мной ночь.

Я хочу признаться ей, что храню в бутылках с тех пор, как она появилась на моем пороге.

Я хочу все это так сильно, что готов сделать последнюю вещь, которую хочу.

Притормозить, чтобы не напугать ее.

- Я хочу увидеть тебя снова.

Когда она говорит “хорошо», это все, что мне нужно, чтобы не схватить ее и не развернуть. Мне удается быть спокойным и собранным даже когда она ведет меня к двери и мы говорим друг другу «до свидания».

И когда она, наконец, закрывает дверь в последний раз, я хочу снова по ней постучать. Хочу заставить ее открыть в четвертый раз, чтобы я смог прикоснуться своими губами к ее и почувствовать, что наше будущее многообещающее.

Прежде чем я решаю, следует ли уйти и подождать до завтра или вернуться и заставить ее открыть дверь, чтобы я мог поцеловать ее, мой телефон принимает решение за меня. Он начинает звонить. Я вытаскиваю его из кармана и отвечаю на звонок отца.

- Ты в порядке? - спрашиваю его.

- Оуэн... говно... все...

Могу сказать по его голосу, что он пьет. Он бормочет что-то невнятное, а затем... ничего.

- Папа?

Молчание. Выхожу из дома, закрывая рукой другое ухо, чтобы лучше слышать его.

- Папа! - кричу.

Я слышу шорох, а затем еще какое-то бормотание.

- Знаю, я не должен был так делать... Прости, Оуэн, я просто не мог...

Я закрываю глаза и пытаюсь сохранять спокойствие, но в этом нет никакого смысла.

- Скажи мне, где ты. Я в пути.

Он бормочет название улицы недалеко от его дома. Я говорю ему, чтобы оставался на месте, и бегу всю дорогу обратно к своей квартире, чтобы взять свою машину.

Понятия не имею, что меня ждет, когда доберусь до него. Я просто надеюсь, что он не сделал что-нибудь глупое, за что его могут арестовать. Ему везло до этого момента, но ни у кого не может быть столько же удачи, сколько было у него.

Я его не вижу, когда поворачиваю на улицу. Несколько отдельно стоящих домов, но в целом пустынный район, находящийся недалеко от местности, в которой он живет. Когда я доезжаю до конца дороги, я, наконец, вижу его машину. Похоже, он съехал в кювет.

Я останавливаюсь на обочине и выхожу, чтобы проверить его. Подхожу к передней части автомобиля, чтобы оценить ущерб, который он мог нанести, но ничего нет. Задние фонари его машины горят, и, похоже, он просто не смог сообразить, как вернуться на дорогу.

Он в отключке на переднем сиденье, а двери заперты.

- Папа!

Я бью по стеклу до тех пор, пока он, наконец, не просыпается. Он возится с кнопкой на двери и наполовину опускает стекло в попытке разблокировать автомобиль.

- Та кнопка, - показываю ему.

Открываю дверь, разблокировав ее через окно.

- Подвинься, - прошу я.

Он опирается головой о подголовник и смотрит на меня с лицом полным разочарования.

- Я в порядке, - бормочет он. - Мне просто нужно вздремнуть.

Плечом сталкиваю его с водительского сиденья. Он стонет и перелезает, оседая на пассажирской двери. К сожалению, это превратилось в рутину. Только в прошлом году мне трижды пришлось спасать его. Было не так плохо, когда он просто перекрывал боль таблетками, но теперь, когда он смешивает их с алкоголем, становится сложнее скрывать это от остальных.

Я пытаюсь завести машину, но она стоит на передаче. Перевожу ее в режим парковки и с легкостью завожу. Включаю заднюю передачу и без проблем выезжаю на дорогу.

- Как ты это сделал? - удивляется он. - Это не сработало, когда пытался я.

- Он стоял на передаче, папа. Ты не можешь завести автомобиль, когда он стоит на передаче.

Когда мы проезжаем мимо моей машины, оставшейся на обочине, я поднимаю брелок и нажимаю кнопку, чтобы запереть ее. Надо договориться с Харрисоном, пусть заберет меня и отвезет к машине после того, как доставлю отца домой.

Мы проехали около мили, когда отец начинает плакать. Он корчится у пассажирского окна, и все его тело начинает дрожать от сдерживаемых слез. Это причиняет беспокойство, но у меня выработался иммунитет. И похоже, я больше ненавижу то, что стал невосприимчив к его депрессии, чем саму его депрессию.

- Прости, Оуэн, - задыхается он. - Я пытался. Я пытался, пытался, пытался…

Он рыдает так сильно, что становится все сложнее понимать его слова, но он все равно продолжает:

- Всего два месяца, это все, что мне нужно. Я пойду к врачу после этого, я обещаю.

Он продолжает плакать от стыда, и для меня это самое сложное. Я могу отнести это к перепадам настроения сейчас, во время ночных звонков. Это происходит не первый год.

Вид его слез съедает меня. Он выглядит так, словно все еще не может забыть ту ночь, из-за которой я вынужден принимать его оправдания.

Депрессия в его голосе навевает ужас той ночи, и как бы я ни хотел ненавидеть его за слабость, я также могу похвалить его за то, что он по-прежнему жив. Если бы я был на его месте, не уверен, что у меня было бы желание жить.

Его плач мгновенно прекращается, когда огни полицейской машины заполняют автомобиль. Меня много раз останавливали и я знаю, что это, как правило, обычная вещь для автомобиля, находящегося на дороге в столь поздний час. Но состояние моего отца сейчас заставляет меня нервничать.

- Отец, позволь мне разобраться с этим, - прошу я, съезжая на обочину дороги. - Он поймет, что ты пьян, если откроешь рот.

Он кивает и нервно смотрит на копа, приближающегося к машине.

- Где твоя страховка? - спрашиваю отца, когда полицейский подходит к окну. Отец шарит в бардачке, пока я опускаю стекло.

Полицейский сразу кажется мне знакомым, но я не признаю его. Я не узнаю его до тех пор, пока он не наклоняется и не смотрит мне прямо в глаза. Кажется, его зовут Трей. Не могу поверить, что помню это.

Здорово. Меня остановил именно тот единственный парень, которого я когда-то ударил.

Он, кажется, не помнит меня, что хорошо.

- Права и страховка, - приказывает он сухо.

Я вытаскиваю права из кошелька, а отец протягивает мне свою страховку. Когда я передаю их Трею, он просматривает мои права в первую очередь. Он ухмыляется почти сразу.

- Оуэн Джентри? - он стучит моими правами по машине и смеется. - Вау. Никогда не думал, что снова услышу это имя.

Я сжимаю пальцы на руле и качаю головой.

Он помнит, все в порядке.

Не хорошо.

Трей достает фонарик и светит внутрь автомобиля, под руль, на заднее сиденье, а затем на моего отца. Отец закрывает глаза локтем.

- А вы Каллахан?

Отец кивает, но не реагирует.

Трей снова смеется.

- Ну это просто настоящий праздник!

Полагаю, Трей знает моего отца, потому что он адвокат, и я не уверен, что сейчас для нас это хорошая новость. Для адвокатов, которые защищают преступников, не редкость ненависть офицеров, арестовавших этих самых преступников.

Трей опускает фонарик и делает шаг назад.

- Выйдите из машины, сэр.

Его слова обращены ко мне, поэтому я делаю то, что он говорит. Я открываю дверь и выхожу. Почти сразу, он хватает меня за руку и тянет до тех пор, пока я не подчиняюсь и не кладу руки на капот. Он начинает осматривать меня.

- У вас с собой есть что-то, о чем мне следует знать?

Что, черт возьми? Я отрицательно качаю головой.

- Нет. Я просто отвозил отца домой.

- Вы выпивали сегодня?

Я вспоминаю напитки в баре, но это было пару часов назад. Я даже не уверен, было ли это. Ему не нравится моя нерешительность. Он разворачивает меня и светит мне прямо в глаза.

- Сколько вы выпили?

Я трясу головой, пытаясь отвернуться от слепящего света.

- Всего пару бокалов. Это было давно.

Он делает шаг назад и приказывает моему отцу выйти из машины. К счастью, отец самостоятельно открывает дверь. По крайней мере, он достаточно трезв, чтобы сделать это.

- Обойдите машину, - говорит Трей моему отцу.

Он наблюдает за тем, как мой отец выбирается со стороны пассажира и идет к месту, где стою я, для поддержки держась за автомобиль во время своего путешествия. Он явно пьян, но я, честно говоря, не уверен, что для пассажира незаконно находиться в состоянии алкогольного опьянения. Насколько известно Трею, мой отец был не за рулем.

- Я могу обыскать автомобиль?

Я смотрю на отца, ожидая от него решения, но он прислоняется к машине с закрытыми глазами. Он уже готов заснуть.

Я раздумываю, не отказаться ли от обыска, но полагаю, что это даст Трею еще больше оснований что-то подозревать.

Кроме того, мой отец знает последствия путешествий с чем угодно, что может доставить ему неприятности, так что даже если он был настолько глуп, чтобы сесть за руль после употребления алкоголя, я действительно сомневаюсь, что у него при себе имеется что-то такое, что могло бы поставить под угрозу его карьеру.

Небрежно пожимаю плечами, а потом говорю: “осматривайте”.

Я просто хочу, чтобы Трей смог по-своему отомстить. Чтобы он просто сделал это и ушел.

Трей приказывает нам стоять возле задней части автомобиля, когда наклоняется через переднее сиденье. Теперь отец напрягся и внимательно следит за ним. Он заламывает руки и его глаза полны страха. По выражению его лица мне понятно, что Трей более чем вероятно найдет что-то внутри этого автомобиля.

- Папа, - разочарованно шепчу я. Его глаза встречаются с моими, и они полны извинений.

Не могу сосчитать, сколько раз отец обещал мне, что обратится за помощью.

Думаю, он собирался слишком долго.

Отец закрывает глаза, когда Трей начинает пробираться к задним сиденьям автомобиля. Он ставит одну, две, три бутылочки таблеток на машину. Он доходит до того, чтобы открыть каждую из них и осмотреть содержимое.

- Похоже, Окси, - заявляет Трей, перекатывая таблетку между большим и указательным пальцами. Он смотрит на меня, затем на моего отца. - У кого-то из вас есть рецепт на это?

Я смотрю на отца, бесполезно надеясь, что на то, что он принимает и в правду есть рецепт. Хотя прекрасно осознаю, что принимаю желаемое за действительное.

Трей улыбается.

Эта сволочь улыбается, как будто он только что нашел золото.

Он опирается локтями на машину и начинает убирать таблетки обратно в бутылочки, одну за другой.

- Знаете, - говорит он, не глядя ни на одного из нас, но, обращаясь к нам обоим, - Окси считается одним из запрещенных препаратов, когда получен незаконным путем.

Он смотрит на меня:

- Теперь, я знаю, что ты не юрист, как твой отец, поэтому позволь объяснить тебе как непрофессионалу, - он выпрямляется и ставит закрытые бутылочки на крышу машины. - В штате Техас, арест за запрещенные препараты - это автоматическое тюремное заключение.

Я закрываю глаза и выдыхаю. Это последнее, что нужно моему отцу. Если он потеряет свою карьеру ко всему прочему, что уже потерял, он ни за что не выживет.

- Думаю, прежде чем кто-либо из вас заговорит, вы примете во внимание то, что произойдет, если адвокат будет обвинен в преступлении. Я почти уверен, что это приведет к потере его лицензии на адвокатскую деятельность.

Трей обходит автомобиль и шагает между мной и отцом. Он осматривает моего отца сверху вниз.

- Задумайтесь об этом на секунду. Адвокат, карьера которого состоит из защиты преступников, теряет все и сам становится преступником. Ирония в лучшем виде.

Потом Трей поворачивается и сталкивается взглядом со мной.

- Вы сегодня работали, Джентри?

Я наклоняю голову. Меня смутил его вопрос.

- Вы владеете той студией, да? Не сегодня ли был тот вечер, когда вы открыты?

Ненавижу то, что он знает о моей студии. Ненавижу это даже больше, чем он спрашивает о ней. Я киваю.

- Да. Первый четверг каждого месяца.

Он делает шаг ближе ко мне.

- Я так и думал, - говорит он.

Он перебрасывает в руках три баночки с таблетками.

- Я видел, как сегодня вы уходили с кем-то из студии. Девушка?

Он следил за мной? Почему он меня преследует? И зачем ему спрашивать об Оберн? Мое горло сжимается.

Не могу поверить, что до сих пор не сложил два и два.

Конечно Оберн связана с Треем.

Его семья, вероятно, та самая причина, по которой она вернулась в Техас.

- Да, - подтверждаю я, пытаясь найти способ, чтобы сгладить ситуацию. - Она работала у меня сегодня, поэтому я проводил ее домой.

Его глаза сужаются от моего ответа и он кивает.

- Да, - откликается он сухо. - Мне не особенно нравится, что она работает на кого-то, вроде тебя.

Я знаю, что он полицейский, но сейчас вижу простого мудака. Мышцы на моих руках сжимаются, и его глаза сразу опускаются на мои кулаки.

- Что вы имеете в виду, говоря о ком-то вроде меня?

Со смехом его глаза снова встречаются с моими.

- Ну, у нас с тобой не очень хорошая история, не так ли? Ты напал на меня, когда мы впервые встретились. Когда я остановил тебя сегодня, ты управлял автомобилем в нетрезвом виде. А сейчас... - он смотрит вниз на таблетки в своих руках. - Сейчас, я нахожу это в автомобиле, за рулем которого был ты.

Мой отец делает шаг вперед.

- Как...

- Стоп!

Я кричу на отца, прервав его речь. Знаю, что он вот-вот начнет выдвигать претензии, но он не достаточно трезв, чтобы понять то, что это может сделать с его карьерой.

Трей снова смеется, и мне, честно говоря, надоело слышать этот звук.

- В любом случае, - заявляет он, - если ей нужен провожающий до дома, она может позвать меня.

Он опускает таблетки на капот.

- Итак, кому из вас это принадлежит?

Отец смотрит на меня. Я вижу борьбу в его глазах, потому что он не знает, что сказать. Я не даю ему шанса.

- Они мои.

Я закрываю глаза и думаю об Оберн, потому что этот момент и косвенная угроза Трея держаться от нее подальше, отнимают все шансы, которые могли бы у нас быть.

Черт побери.

Моя щека встречается с холодным металлом капота.

- Вы имеете право хранить молчание...

Мои руки заводят за спину, и наручники защелкиваются на запястьях.

Глава 15

Оберн

Прошло уже двадцать восемь дней с тех пор, как Оуэн был приговорен к девяноста дням в тюрьме.

За двадцать восемь дней многое могло измениться.

Я закутываю одеяло поплотнее вокруг ЭйДжея и наклоняюсь, чтобы поцеловать в лоб.

- Увидимся завтра после школы, ладно?

ЭйДжей улыбается мне, и каждый раз, когда он это делает, мое сердце тает. Он выглядит так же, как Адам. Кроме небольшого красного оттенка в каштановых волосах, все в нем от Адама, вплоть до мимики и манер.

- Ты придешь на ужин к нам?

Я киваю и еще раз обнимаю его. Прощаться с ним и знать, что он спит в кровати в не моем доме, это самое сложное. Я должна укладывать его в постель в доме, в котором мы живем вместе.

Однако, что бы Трей не сказал Лидии, это сработало, потому что я стала приходить чаще в течение недели, и она не сказала мне ни одного плохого слова.

- Готова? - слышу голос Трея позади себя.

- Спокойной ночи, ЭйДжей. Я буду любить тебя вечно.

Он улыбается:

- Спокойной ночи, мама. Я буду любить тебя вечно.

Выключаю свет, выхожу из комнаты и закрываю дверь. Трей тянется к моей руке и переплетает свои пальцы с моими, когда мы идем в гостиную. Смотрю вниз на наши руки, соединенные вместе, и не чувствую ничего, кроме вины.

Я пробовала за последние несколько недель ответить взаимностью на чувства, которые он испытывает ко мне, но как бы я не старалась, ничего не получается.

Мы идем через гостиную, где Лидия сидит на диване. Ее глаза сразу же падают на наши руки. Она коротко улыбается. Не знаю, что эта улыбка означает.

Трей сказал, что она никак не отреагировала, когда он поставил ее в известность, что пригласил меня на наше первое официальное свидание на прошлой неделе, но знаю наверняка, у нее есть свое мнение об этом. Я почти уверена, что она будет счастлива, потому что мы будем связаны через Трея. Это снижает угрозу того, что я могу забрать моего сына и уехать обратно в Портленд.

- Ты сегодня работаешь вечером? - спрашивает она Трея.

Он кивает, отпускает мою руку и тянется к ключу, который отпирает шкаф-купе в прихожей.

- У меня ночные смены в течение следующих трех недель, - уточняет он, вставляет ключ в дверь и достает пушку из кейса.

Мое внимание переходит от Трея на фотографию Адама, которая висит на стене в гостиной. На фото ему не может быть больше четырнадцати лет. Каждый раз, когда я приезжаю сюда, я делаю все возможное, чтобы не смотреть на него, но я постоянно в шоке, как сильно ЭйДжей похож на своего отца. Чем старше ЭйДжей становится, тем больше от Адама я вижу в нем.

Но знание того, что Адам так никогда и не стал старше шестнадцати заставляет меня задаться вопросом, как бы он выглядел взрослым. Если бы он был жив сейчас, он был бы похож на Трея? Будет ли ЭйДжей выглядеть, как Трей?

- Оберн.

Голос Трея так близко, что заставляет меня подпрыгнуть. Я поворачиваюсь, он быстро смотрит на фотографию Адама, затем поворачивается в сторону входной двери. Он выглядит разочарованным от того, что я стояла здесь, смотрела на это фото. Это заставляет меня чувствовать себя несколько виноватой.

Это должно быть трудно для него, знать, что я чувствовала к его брату. Знаю, что было бы еще труднее для него, если бы он знал, что я все еще чувствую к его брату.

- Спокойной ночи, Лидия, - прощаюсь я по дороге к входной двери.

Она улыбается, но что-то не так в ее улыбке. Что-то обвиняющее меня.

Скорее всего, это мои домыслы. Но мне все время кажется, что она обижается на меня за то время, которое я забрала у нее. Время, которое провела с Адамом перед его смертью.

Не думаю, что ей нравилось, что Адам чувствовал ко мне, и конечно, знаю, что ей не нравилось то количество времени, которое он хотел провести со мной.

И это очень беспокоит меня, потому что, как бы сильно она не поддерживала наши отношения с Треем, я боюсь того, что произойдет, если вдруг что-то пойдет не так между нами. Именно поэтому я не сделала официальными наши отношения, потому что, как только я это сделаю, мне нужно быть готовой к тому, что может случиться с ЭйДжеем, если Трей и я не продержимся как пара.

Трей провожает меня к входной двери, как он делает почти каждую ночь на протяжении прошлой недели.

Знаю, что он все еще ждет, что я приглашу его внутрь, но я не готова. И не знаю когда буду, но я наконец-то позволила ему поцеловать себя прошлой ночью. Это было не совсем то, чего я хотела. Просто он взял и сделал это. Я открыла дверь, повернулась к нему лицом и его губы были на моих, прежде чем я могла согласиться или возразить. Хотелось бы мне сказать, что мне понравилось, но в основном я чувствовала себя неловко, по множеству причин.

Мне все еще неловко из-за того, что я была влюблена в его брата. Я все еще люблю его брата, и это никогда не пройдет.

Мне также неловко из-за того, что его брат - единственный мужчина, с которым у меня был секс.

Меня также беспокоит то, что ЭйДжей знает Трея, как своего дядю, всю свою жизнь, и я не хочу сбивать его с толку, если между нами все станет серьезно.

Также проблема во влечении. Трей, безусловно, симпатичный парень. Он уверенный в себе и у него есть отличная карьера. Но в нем есть нечто такое, что трогает сильнее, чем его крепкое телосложения или его идеально ухоженные, темные волосы. Что-то, что кардинально отличает его от Адама.

То, что на самом деле меня отталкивает.

В Адаме была доброта. Спокойствие. С ним я чувствовала себя в безопасности.

То же самое исходит от Оуэна. Я думаю, поэтому меня влечет к нему. У него много качеств, которые были у Адама.

До сих пор я не чувствовала такого к Трею. Я стараюсь не думать о том, что могу завязать отношения с кем-то, кто может оказаться плохим человеком. Но я сравнивала Трея с Лидией так долго, как я его знаю, поэтому, возможно, вопрос не в характере Трея.

Возможно, я сужу о нем незаслуженно, просто потому, что я считаю, что его мать - нехороший человек.

Поэтому, я пытаюсь смирится с мыслью быть с ним. Поэтому, я позволила ему поцеловать меня прошлой ночью, потому что иногда близость может помочь людям установить определенную связь, которая иначе не появилась бы.

Отпираю свою дверь и делаю медленный вдох. Поворачиваюсь. Пытаюсь настроить свой разум на то, что я хочу, чтобы он поцеловал меня. Что его поцелуй будет хорошим и волнительным, но знаю, что не почувствую даже частицу того, что чувствовала, когда Оуэн целовал меня.

Вот это был поцелуй.

Закрываю глаза и пытаюсь выбросить мысли об Оуэне из головы, но это сложно. Когда вы соединяетесь с человеком так быстро и чувствуете так много от простого поцелуя, это не так легко - просто забыть. Когда воспоминания причиняют боль.

И хотя проблемы Оуэна не могут нам позволить быть вместе, я все еще не могу перестать думать о нем. Может это потому, что человек, которого я узнала и человек, которым он оказался, не могли быть одним и тем же человеком. И как бы я ни старалась забыть о нем, я не могу перестать беспокоиться о нем.

Беспокоюсь о том, как он.

Беспокоюсь о том, как долго он будет в тюрьме.

Беспокоюсь о его студии.

Беспокоюсь насчет кошки Оуэн, потому она все еще у меня, и я знаю, что как только Оуэн выйдет, мне придется встретиться с ним снова, чтобы отдать ему его кошку обратно.

Беспокоюсь о том, как мне скрыть это от Трея, потому что сейчас Трей думает кошка Оуэн принадлежит Эмори.

Он также думает, что кошку зовут Спаркс.

- Ты завтра работаешь? - интересуется Трей.

Оборачиваюсь и смотрю на него. Он намного выше меня, и это иногда пугает. Киваю:

- С девяти до четырех.

Он поднимает свою руку к моей шее и наклоняется для поцелуя. Я закрываю глаза и делаю все возможное, чтобы насладиться его ртом, когда он соприкасается с моим. На секунду представляю, что целую Оуэна и ненавижу себя за это.

Этот поцелуй короткий. Он уже опаздывает на работу, так что я избавлена от неловкости, что не приглашаю его внутрь.

Трей улыбается мне.

- Ты уже дважды позволила мне поцеловать тебя.

Я улыбаюсь.

- Позвони мне, когда освободишься с работы. Завтра сделаем третий раз.

Снова киваю, и он поворачивается, чтобы уйти. Открываю дверь квартиры, но он зовет меня по имени, прежде чем я успеваю закрыть ее за собой. Он идет назад к двери и смотрит на меня с серьезным выражением лица.

- Убедись, что двери закрыты сегодня. Слышал, Джентри был досрочно освобожден, и я бы не удивился, если бы он попытался отомстить мне, придя сюда.

Воздух покидает мои легкие, пытаюсь незаметно сделать вдох. Не хочу, чтобы он видел, как его слова повлияли на меня, так что быстро киваю.

- Почему он хочет отомстить тебе?

- Потому что, Оберн. У меня есть то, чего он не может иметь.

От этого мне становится не по себе, потому что мне не нравится, что Трей думает, что он “имеет меня”.

Вот еще одно различие между Треем и Оуэном. Я чувствую, что Оуэн никогда не скажет, что он “имеет меня”.

- Я оставлю ее запертой. Обещаю.

Трей кивает и идет вниз по коридору.

Закрываю за собой дверь и запираю ее.

Смотрю на замок.

Отпираю ее.

Не знаю, почему.

Оуэн-кошка мурлычет у моих ног, наклоняюсь, беру ее, затем иду в свою спальню.

Первое, что делаю, это то первое, что я сделала и вчера вечером, после поцелуя Трея - это почистила зубы. Я знаю, что это абсурдная мысль, но после поцелуев Трея, чувствую, будто изменяю Оуэну.

После чистки зубов иду обратно в спальню и вижу, что Оуэн-кошка лезет в палатку. У меня не хватило духу убрать ее, в основном потому, что я знаю, как только ЭйДжей сможет остаться на ночь здесь, ему понравится. Заползаю внутрь палатки и ложусь на спину. Притягиваю кошку Оуэн на свой живот и начинаю гладить ее.

Сейчас мои эмоции хлещут через край.

Чувствую прилив адреналина, зная, что Оуэн больше не в тюрьме и может быть придет за своей кошкой когда-нибудь на этой неделе. Но также, я наполнена нервной энергией, потому что не знаю, что произойдет, когда я увижу его снова.

И я ненавижу мысль, что, возможно, встреча с ним наполнит меня гораздо большим волнением, нежели поцелуй Трея.

Кошка Оуэн спрыгивает с моей груди, когда на мой телефон приходит сообщение. Я вытаскиваю его из кармана и снимаю блокировку.

Мое сердце пытается вырваться из груди, когда я читаю сообщение от Оуэна.

«Мясное платье» .

Я сразу вскакиваю на ноги, бегу в гостиную и открываю входную дверь.

Как только наши глаза встречаются, чувствую, будто мое сердце сжимает кулак.

Боже, я скучала по нему!

Он делает очень неуверенный шаг вперед. Он не хочет ставить меня в неудобное положение своим присутствием, но я вижу по выражению его лица, что он чувствует ту же схватку вокруг сердца, что и я.

Я делаю шаг назад в квартиру и открываю дверь шире, молча приглашая его внутрь.

На его губах появляется легкая улыбка, он медленно идет по направлению к моей квартире. Как только он переступает порог, делаю шаг в сторону, пока он полностью не заходит внутрь.

Он кладет руку на дверь и закрывает ее, потом поворачивается и запирает ее на замок. Когда он разворачивается ко мне, вижу, как на лице боль и растерянность.

Как будто он не знает, стоит ли ему развернуться и уйти или заключить меня в свои объятия.

Я хочу, чтобы он сделал и то, и другое.

Глава 16

Оуэн

Я бы хотел, чтобы она знала, как много я о ней думал.

Как каждую ночь я задавался вопросом, это давление в груди - результат того, что я скучаю по ней или это просто из-за того, что мне нельзя было ее видеть. Иногда люди хотят то, что они не могут иметь и это путает их чувства к другому человеку.

В любом случае, это чувство было. Давление и боль так скрутились в моем животе, что это подстегивало меня как можно быстрее сократить расстояние между нами, чтобы просто поцеловать ее. И так бы и сделал, но по дороге сюда увидел, как Трей выходит из квартиры. К счастью, этот невнимательный придурок даже не заметил меня.

Но определенно, я видел его. И это заставляет меня задаться вопросом, что он делал здесь так поздно ночью? Не то чтобы у меня есть право знать, но мне определенно было любопытно.

На прошлой неделе он приходил навестить меня в тюрьме. Мне сказали, что у меня посетитель, и я думал, что это будет мой отец. Совсем маленькая частица меня надеялась, что это Оберн. Я не ждал, что она навестит меня, пока был в тюрьме, но все-таки надеялся, что это может произойти, и это помогало оставаться мне более позитивным, чем если бы я думал иначе.

Когда я вошел в комнату для посещений и увидел Трея, стоящего там, сначала решил, что он здесь не для того, чтобы увидеть меня. Но как только его взгляд метнулся ко мне, все стало понятно. Я подошел к моему стулу и сел, он сделал то же самое.

Он уставился на меня, не говоря ни слова в течение нескольких минут. Я тоже смотрел на него. Не знаю, хотел ли он запугать меня своим присутствием, но он молчал. Просто сидел на своем стуле десять минут, уставившись на меня.

Я же не колебался. Хотел засмеяться несколько раз, еле сдержался. Когда он, наконец-то, встал, я остался сидеть. Он обошел стол и направился было к выходу позади меня, но вдруг остановился и посмотрел на меня сверху вниз.

- Держись подальше от моей девушки, Оуэн.

Вот тогда я отвел взгляд. Не потому, что он бесил меня или заставил нервничать, а потому что его слова были, как невыносимый удар в живот. Тот факт, что он упомянул об Оберн, как его девушке, это последнее, что я хотел услышать, и это не имеет ничего общего с моей ревностью и моими инстинктами относительно Трея.

Должен признать, что возненавидел то, как я угробил свою жизнь до такой степени, что это негативно скажется на нас, если будем вместе.

Ненавижу его еще больше за то, что от моих действий он получает Оберн.

Потому что она заслуживает лучшего. Намного лучшего.

Она заслуживает меня.

Если бы она только знала это.

Она уставилась на меня, как будто хочет броситься мне в руки. Как будто хочет меня поцеловать. И поверьте, если она сделает что-либо из этого сейчас, я был бы более чем рад.

Она стоит, прижав руки к бокам, будто не знает куда их деть. Наконец, поднимает свою правую руку, подносит ее к другой, сжимает бицепс и опускает взгляд на свои ноги.

- Ты в порядке? - ее голос звучит неуверенно.

Не пойму, это вопрос или просто утверждение. Все равно киваю.

Она вздыхает с облегчением, и это что-то, чего я не ожидал.

Я лишь надеялся, но надеяться и увидеть - это две разные вещи.

Не знаю, что именно в эту секунду произошло, но мы оба одновременно делаем быстрый шаг вперед. Никто из нас не останавливается, пока ее руки не обвиваются вокруг моей шеи, а мои руки не смыкаются вокруг ее талии. Мы оба отчаянно обнимаем друг друга.

Я наклоняю лицо к ее шее и вдыхаю ее запах. Если бы ее запах имел цвет, то он был бы розовым. Сладким и невинным, с оттенком роз.

После долгого, но все еще слишком короткого объятия, она делает шаг назад, хватает мою руку и тянет меня к себе в спальню.

Я иду за ней.

Она открывает дверь, мой взгляд падает на синюю палатку, по-прежнему установленную рядом с ее кроватью. То, что палатка все еще здесь заставляет меня улыбнуться.

Оберн закрывает дверь в спальню позади нас, берет подушки с кровати, ласково мне улыбаясь, швыряет их в палатку и заползает внутрь.

Она уже лежит в палатке, я тоже забираюсь внутрь и ложусь рядом с ней. Мы лицом друг к другу, и несколько мгновений, все, что мы делаем - это пялимся.

В конце концов, я поднимаю руку и убираю прядь волос с ее лба. Заметив, как она слегка отстраняется, я роняю руку.

Похоже, она не хочет начинать разговор, потому что знает, первое, что необходимо обсудить - это ее отношения с Треем. Я не хочу ставить ее в неловкое положение, но мне тоже нужно знать правду. Я прочищаю горло и выдавливаю из себя вопрос, который не хочу задавать.

- Ты теперь с ним?

Это первые слова, которые я сказал ей с тех пор, как мы попрощались месяц назад. Я ненавижу, что выбрал именно эти слова быть.

Я должен был сказать: “я скучал по тебе” или “ты выглядишь прекрасно”.

Я должен был сказать слова, которые она хотела бы услышать, но вместо этого, я выбрал слова, которые ей неприятно слышать. Я знаю, что ей непросто их слышать, потому что ее глаза опустились вниз, и она больше не смотрит на меня.

- Это сложно, - объясняет она.

Если бы она только знала.

- Ты его любишь?

Она сразу же качает головой:

- Нет.

Это наполняет меня облегчением, но я ненавижу, что она с кем-то по неправильным причинам.

- Почему ты с ним?

Она смотрит мне в глаза и выражение ее лица ожесточается.

- По той же причине, по которой я не могу быть с тобой, - она замолкает. - ЭйДжей.

Это, пожалуй, то, что я не хочу слышать, потому что это - единственное над чем я не имею контроля.

- Из-за него ты ближе к ЭйДжею, а из-за меня с точностью до наоборот.

Она кивает, но слегка.

- Ты что-нибудь чувствуешь к нему? Хоть что-то?

Она закрывает глаза, как будто ей стыдно.

- Как я сказала… все сложно.

Я протягиваю свою руку к ее руке, сжимаю, тяну ко рту и целую.

- Оберн, посмотри на меня.

Она смотрит на меня снова, и больше всего на свете я хочу наклониться и поцеловать ее. Хотя, это последнее, что ей нужно. Это только добавит еще больше осложнений в ее жизнь.

- Прости, - шепчет она.

Сразу качаю головой. Мне не нужно слышать, как она сожалеет о том, что мы не можем быть вместе. Причины, по которым мы не можем быть вместе - моя вина. А не ее.

- Я понимаю. Я никогда не стану частью чего-то, что может держать тебя далеко от сына. Но ты должна понимать, что Трей - это не выход. Он нехороший человек, и ты не захочешь, чтобы ЭйДжей взрослел вместе с ним, имея его в качестве примера.

Она перекатывается на спину и смотрит вверх. Мне не нравится расстояние, появившееся только что между нами, но вижу, что мои слова не удивили ее. Понимаю, что она знает, что он за человек.

- Он любит ЭйДжея. Он хорош для него.

- Как долго? - спрашиваю ее. - Как долго ему придется притворяться, чтобы завоевать вас? Ведь это не продлится долго, Оберн.

Она поднимает руки вверх к лицу, плечи начинают трястись. Я обнимаю ее и притягиваю к груди. Не думал, что своим визитом заставлю ее плакать.

- Прости, - шепчу я. - Я не сказал тебе ничего нового. Уверен, что ты уже взвесила все варианты, и этот единственный, который приемлем для тебя. Я понимаю. Просто ненавижу это.

Я провожу рукой по ее волосам и целую в макушку. Она позволяет мне держать ее несколько минут, я смакую каждую из тех минут, потому что мы оба знаем, что следующее, что она скажет мне - это «прощай». Не хочу, чтобы ей пришлось сказать это.

Целую ее еще раз в макушку. Целую ее в щеку и провожу пальцами по ее подбородку, наклоняя ее лицо к моему. Наклоняюсь к ней и нежно прикасаюсь к ее губам. Не даю ей времени на то, чтобы напрячься по этому поводу. Закрываю глаза, отпускаю ее и выбираюсь из палатки.

Она сделала свой выбор, и хотя это не наш выбор, это единственный выбор, который ей подходит прямо сейчас. И я должен уважать ее решение.

Оставив своего кота в студии, решаю, что нет лучшего времени для встречи с отцом, как не в полночь.

Он почтил мою просьбу - не навещал меня и не звонил во время моей отсидки. Я был удивлен, что он не навестил меня, но маленькая часть меня надеялась, что он не сделал этого потому, что увидеть собственного сына в тюрьме по собственной вине было слишком для него.

За эти годы я давно понял, нельзя позволять себе слишком надеяться, но солгал бы, если бы сказал, что каждая часть меня не молилась о том, что, пока меня не было, он был в реабилитационном центре.

Я ждал, что он будет либо спать, либо его не будет, так что захватил свой ключ от дома. Свет был везде выключен.

Вхожу в дом и сразу же вижу слабое свечение телевизора. Поворачиваюсь в сторону гостиной - отец лежит на диване. Понимание, что он не в реабилитационном центре накрывает меня волной разочарования, но я не могу отрицать, что был и маленький прилив надежды на то, что он лежит на диване и уже не дышит.

И это не то, что сын должен чувствовать к своему отцу.

Сажусь на журнальный столик, в метре от него.

- Папа.

Он не сразу просыпается.

Я наклоняюсь в его сторону и подбираю пузырек с таблетками. То, что я только что провел месяц в тюрьме, для него должно было быть более, чем достаточно, чтобы перестать хотеть принять хоть одну из них. Увидев это, мне хочется выйти из этого дома и никогда не оглядываться назад.

Мой отец - хороший человек. Я знаю это. Если бы он не был хорошим человеком, мне было бы легче уйти. Я бы сделал это давным-давно. Но я знаю, что он не контролирует себя. Уже много лет.

После аварии, ему было очень больно, физически и эмоционально. Не помогло и то, что весь месяц, пока он был в коме, они подсадили его на лекарства.

Когда он, наконец, пришел в сознание и стал поправляться, таблетки были единственной вещью, которая облегчала его боль. Когда он начал нуждаться в больших дозах, чем ему было предписано, врачи ему отказали.

Неделями я смотрел, как он страдает. Он не работал, он не вставал с постели, он постоянно находился в состоянии агонии и депрессии. В то время я не думал, что мой отец был способен позволить чему-то такому маленькому, как таблетке, полностью поглотить его. Как я был наивен.

Единственное, что я видел, когда смотрел на него - это человека, которому было больно, и которому нужна была моя помощь.

Я был за рулем автомобиля, который забрал жизнь его сына и его жены, и сделал бы что угодно, чтобы облегчить его боль. Чтобы исправить то, что случилось. Я нес огромное чувство вины долгое время из-за этой аварии, хотя знал, что мой отец не винил меня. Это единственное, что он сделал правильно: неоднократно говорил мне, что это не моя вина.

Хотя, все равно, трудно не чувствовать вину, когда ты шестнадцатилетний пацан. Я просто хотел помочь ему. Это началось, когда мне начали выписывать обезболивающе. Было довольно легко подделать боль в спине после аварии нашего масштаба, что я и сделал. После нескольких месяцев его непрерывных болей, он достиг точки, где даже моих дополнительных таблеток было для него уже недостаточно.

Тогда же мой врач снял меня с таблеток и отказался давать мне другой рецепт. Думаю, он знал к чему все идет и не хотел способствовать пристрастию моего отца.

У меня было пару друзей в школе, которые знали, как достать таблетки, которые были нужны моему отцу. Так все и началось: я стал доставать ему таблетки по знакомству. Это продолжалось в течение двух лет, пока эти друзья либо не обчистили заначки их родителей, либо не уехали в колледж. С тех пор я получал их от моего единственного другого источника - Харрисона.

Харрисон не дилер, но из-за алкоголиков, которые здесь почти каждый день ему довольно легко узнать к кому обращаться, когда кто-то нуждается в чем-то. Он также знает, что таблетки не для меня, единственная причина, по которой он готов давать их мне.

Теперь, когда он знает, что я отправился в тюрьму из-за таблеток, которыми он снабжал для моего отца, он отказывается доставать их. Харрисон сделал то, что я надеялся, будет концом зависимости моего отца, поскольку это означало конец его поставкам.

Но вот он здесь, с еще большим количеством таблеток. Не знаю, как он получил эти, но это заставляет меня нервничать, что кто-то еще, помимо меня и Харрисона теперь знает о его зависимости. Теперь он стал беспечным.

Как бы я не пытался уговорить отца отправиться в реабилитационную клинику, он боится того, что произойдет с его карьерой, если это станет достоянием общественности. Сейчас его зависимость - это просто плохо, это разрушает его личную жизнь. Впрочем, он почти достиг той точки, когда она будет разрушать и его профессиональную жизнь. Это просто вопрос времени, потому что алкоголь начинает играть все большую роль и инциденты, которые я разруливал в этом году, становятся все более и более частыми.

Знаю, что зависимость не проходит сама по себе. С ней или активно борются, или активно кормят. И сейчас, он ни черта не делает, чтобы побороть это.

Я открываю крышку, высыпаю таблетки в ладонь и начинаю их подсчитывать.

- Оуэн? - сипит отец.

Он поднимает себя до положения сидя. Он внимательно присматривается к таблеткам в моей руке, больше сосредоточен на том, что я собираюсь сделать с ними, чем на том факте, что я досрочно освобожден, раз нахожусь здесь.

Кладу таблетки рядом с собой на журнальный столик, складываю руки вместе между коленями и улыбаюсь отцу.

- Я встретил девушку недавно.

Выражение лица моего отца говорит за него. Он полностью запутался.

- Ее зовут Оберн.

Встаю и иду к полке над камином. Смотрю на последние семейные фото, которые мы когда-то сделали. Это было более, чем за год до аварии, и я ненавижу, что это последнее воспоминание о том, как они выглядят. Я хочу более свежую память о них в своем сознании, но воспоминания увядают намного быстрее, чем фотографии.

- Это хорошо, Оуэн, - бормочет отец. - Но уже за полночь. Не могли бы мы поговорить завтра?

Возвращаюсь туда, где он сидит, но не сажусь в этот раз. Вместо этого, стою и смотрю на него сверху вниз. Вниз на человека, который когда-то был моим отцом.

- Ты веришь в судьбу, папа?

Он моргает.

- До тех пор, пока я не увидел ее, я не верил. Но она изменила это в ту же секунду, как сказала свое имя.

Я жую внутреннюю сторону щеки секунду, прежде чем продолжить. Я хочу дать ему время переварить все, что я говорю.

- У нее такое же второе имя, как у меня.

Он поднимает бровь над налитыми кровью глазами.

- Иметь одинаковые имена, это необязательно судьба, Оуэн. Но я счастлив, что ты счастлив.

Отец трясет головой, все еще недоумевая, почему я здесь. Уверен, что не каждую ночь сын будит его отца после полуночи из медикаментозного сна, чтобы бредить о девушке, которую встретил.

- Хочешь знать, что самое лучшее в ней?

Мой отец пожимает плечами. Знаю, что он хочет сказать мне «отвяжись», но даже он понимает, что сейчас не время сказать отвалить тому, кто только что вышел из тюрьмы, где он провел месяц из-за тебя.

- У нее есть сын.

Это заставляет его встрепенуться. Он смотрит на меня.

- Он твой?

Не отвечаю на этот вопрос. Если бы он слушал меня, он бы услышал, что я сказал, что познакомился с ней недавно. Официально, во всяком случае.

Я сажусь перед ним. Смотрю ему прямо в глаза.

- Нет. Он не мой. Но если бы он был, я тебе гарантирую, я бы никогда не относился к нему так, как ты ко мне последние несколько лет.

Глаза отца падают на пол.

- Оуэн…, - хрипит он. - Я никогда не просил тебя…

- Ты никогда не просил меня не делать этого!

Я кричу. Снова стою и смотрю на него сверху вниз.

Никогда не чувствовал такой злости по отношению к нему. Мне это не нравится.

Хватаю пузырек с таблетками и иду на кухню. Высыпаю их в раковину и включаю воду. Когда все таблетки смываются, иду в сторону его офиса. Слышу, как он идет за мной, он понял, что я делаю.

- Оуэн! - гневается он.

Знаю, что он какими-нибудь юридическими способами мог получить кое-что, кроме того, что я мог достать для него, так что я иду к столу и открываю ящик. Нахожу еще один полупустой пузырек с таблетками. Он понимает, что не стоит пытаться меня остановить физически, поэтому отходит в сторону, при этом, умоляя меня не делать этого.

- Оуэн, ты же знаешь, они мне нужны. Ты же знаешь, что случается, когда я не принимаю их.

На этот раз, я не слушаю его. Сыплю таблетки в канализацию, стряхивая его с себя, пока он пытается мне помешать.

- Они мне нужны!

Он кричит, снова и снова, пытаясь схватить их, когда они исчезают в канализации. Он на самом деле ловит одну между пальцами и засовывает ее в рот. От этого мне скручивает живот. Он не похож на себя, когда в депрессии и слаб.

Когда последняя таблетка исчезает, я поворачиваюсь к нему лицом.

Ему так стыдно, что он даже не смотрит на меня. Опустив локти на прилавок, он хватается руками за голову.

Делаю шаг ближе к нему, прислоняюсь к стойке и говорю ему спокойно.

- Я наблюдал за ней с сыном. Я видел, чем она жертвует для него, - сообщаю ему. - Я видел, на что готовы пойти родители, чтобы обеспечить своему ребенку наилучшую жизнь. И когда я вижу ее с ним, то думаю о тебе и обо мне. Про то, как мы облажались, папа. С той самой ночи. И каждое мгновение своей жизни с тех пор, единственное, что я хотел видеть - это как тебе становится лучше. Но это не происходит. Стало только хуже, и я не могу сидеть здесь и быть частью этого. Ты убиваешь себя, и я не позволю твоим страданиям быть оправданием того, что я делал для тебя.

Поворачиваю и иду к входной двери, но сначала подхожу к каминной полке и беру рамку. Прохожу мимо него и выхожу через парадную дверь.

- Оуэн, подожди!

Останавливаюсь перед спуском по лестнице и поворачиваюсь к нему. Он стоит в дверях, ждет, что я снова накричу.

Я не кричу.

В миг, когда я вижу его безжизненные глаза, чувство вины просачивается в мою душу.

- Подожди, - повторяет он.

Я даже не уверен, что он знает, о чем он просит меня. Он просто знает, что он никогда не видел эту сторону меня прежде.

Решительную сторону.

- Я не могу ждать, отец. Я ждал в течение многих лет. Мне больше нечего сказать.

Отворачиваюсь и ухожу.

Глава 17

Оберн

- ЭйДжей, тебе с шоколадной крошкой или с черникой?

Мы покупаем продукты. ЭйДжей, Трей, и я.

В последний раз я была в Таргете с Оуэном, и это было давно. Почти три месяца назад, если быть точной.

Не то чтобы я считала. Нет, я считала. И делала все от меня зависящее, чтобы прекратить это.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, что развивается между Треем и мной, но постоянно сравниваю его с Оуэном.

Я едва знаю этого парня, но почему-то он коснулся той части меня, которой никто не касался с тех пор, как я была с Адамом. И несмотря на те вещи, которые сделал Оуэн, я знаю, что он хороший человек. Как бы я не пыталась забыть его, в моей груди до сих пор просыпаются нежные чувства, когда я думаю о нем. Не представляю, как заставить их уйти.

- Мама, - зовет ЭйДжей, потянув за край моей рубашки. - Можно?

Я выхожу из транса.

- Можно что?

- Взять игрушку.

Я начинаю трясти головой, но прежде, чем у меня появляется такая возможность, Трей отвечает:

- Да, пойдем смотреть игрушки.

Он хватает ЭйДжея за руку и идет назад.

- Встретимся в отделе игрушек, когда закончишь, - бросает он, отворачиваясь.

Я наблюдаю за ними. Они оба смеются, и маленькая ручка ЭйДжея, обхваченная рукой Трея, заставляет меня ненавидеть себя за то, что я так плохо стараюсь.

Трей любит ЭйДжея, и ЭйДжей явно любит Трея, здесь только я веду себя эгоистично, потому что не чувствую того же единения душ с Треем, как это было с Оуэном.

Я провела всего два дня с Оуэном.

Вот и все.

Я бы, наверное, нашла в нем что-то, что мне не нравится, если бы провела с ним побольше времени, так что, скорее всего, была охвачена самой идеей быть с Оуэном, а не настоящими чувствами к нему.

Взгляд на это с такой позиции, заставляет меня чувствовать себя несколько лучше. Может у меня и не появилось мгновенных чувств к Трею, но они определенно появятся. Особенно благодаря тому, как он обращается с ЭйДжеем.

Все те, кто может сделать счастливым ЭйДжея, делают счастливой и меня.

Впервые за долгое время ловлю себя на том, улыбаюсь, думая о Трее, а не об Оуэне.

Набираю большинство продуктов из списка, прежде чем направиться в сторону отдела игрушек. Срезаю путь через спортивные товары и немедленно останавливаюсь, как только поворачиваю за угол.

Если судьба играет в шутки, то это самая худшая из них.

Оуэн смотрит на меня с таким же недоверием, отразившемся на его лице, которое, уверена, отражается и на моем. В одно мгновение все, что я пыталась почувствовать к Трею, уменьшается в десятки раз и устремляется в сторону Оуэна.

Сжимаю руки на корзине и спорю сама с собой, следует ли повернуть в обратном направлении, не поговорив с ним. Он поймет, я уверена.

Он, должно быть, испытывает ту же внутреннюю борьбу, потому что мы оба остановились, как только заметили друг друга.

Ни один из нас не говорит. Ни один из нас не уходит.

Мы оба просто смотрим.

Все мое тело чувствует его взгляд, и я ощущаю физическую боль каждым сантиметром. Главная причина, почему я сомневалась в происходящем между Треем и мной, стоит прямо передо мной, напоминая о том, какие в действительности чувства нужно испытывать к кому-то, кто тебе нравится.

Оуэн улыбается, и мне вдруг хочется, чтобы в нашем проходе началась уборка, потому что кто-то должен отодрать меня от этого места.

Он смотрит налево, потом прямо, затем его взгляд опять останавливается на мне.

- Тринадцатый ряд, - говорит он с усмешкой. - Должно быть, это судьба.

Я улыбаюсь, но моя улыбка исчезает от звука голоса ЭйДжея.

- Мама, смотри! - радуется он и бросает две игрушки в корзину. - Трей сказал, я могу взять обе.

Трей.

Трей, Трей, Трей, который, наверное, стоит и наблюдает сейчас за мной, основываясь на реакции Оуэна.

Оуэн застывает и выпрямляется, сжимая свою корзину обеими руками. Его глаза на ком-то позади меня.

Вдруг рука скользит вокруг моей талии, властно сжимая меня. Трей встает рядом со мной и я чувствую, как он присматривается к Оуэну. Он перемещает руку на мою поясницу, а затем его губы прижимаются к моей щеке.

Я закрываю глаза, потому что не хочу видеть выражение лица Оуэна.

- Пошли, детка, - подает голос Трей, призывая меня обернуться.

Он раньше никогда не называл меня «деткой». Я знаю, что он просто использует это слово, чтобы наши отношения в глазах Оуэна казались чем-то большим, чем есть на самом деле.

После очередного дергания руки, я, наконец, разворачиваюсь и ухожу вместе с Треем.

Мы заканчиваем сбор продуктов, которые остались в моем списке.

Трей не разговаривает со мной все то время, что мы ходим по магазину. Он беседует с ЭйДжеем, но могу сказать, что он злится. Мой живот - это комок нервов, потому что раньше он никогда не играл со мной в молчанку, и я не знаю, чего ожидать.

Молчание продолжается на кассе и всю дорогу к его машине. Он загружает продукты в багажник, пока я усаживаю ЭйДжея на заднее сиденье. Пристегиваю его к детскому креслу, закрываю дверь, поворачиваюсь и вижу, что Трей смотрит на меня, прислонившись к машине. Он так неподвижен, что даже не похоже, что он дышит.

- Ты с ним разговаривала?

Я качаю головой.

- Нет. Я повернула за угол прямо перед тем, как подошли вы с ЭйДжеем.

Трей складывает руки на груди, и его челюсть напрягается. Несколько секунд он смотрит через мое плечо, прежде чем перевести свои глаза обратно на меня.

- Ты трахалась с ним?

Я выпрямляюсь, шокированная его вопросом. Тем более, что мы стоим около двери ЭйДжея. Я смотрю внутрь автомобиля на ЭйДжея, слава Богу, его внимание приковано к игрушкам, а не к нам двоим.

Оглядываюсь обратно на Трея, думаю, я злее, чем он.

- Ты не можешь злиться на меня за то, что я встретила кого-то в магазине, Трей. Я не контролирую тех, кто делает здесь покупки.

Хочу пройти мимо него, но он хватает меня за руку и толкает к машине, прижимаясь своей грудью к моей. Он подносит руку к моей голове и приближается ртом к моему уху. Мое сердце замирает, потому что я понятия не имею, что он собирается делать.

- Оберн, - рычит он, его голос превращается в глубокий, угрожающий шепот. - Он был в твоей квартире. Он был в твоей спальне. Он был в той чертовой дурацкой палатке с тобой. Теперь мне нужно, чтобы ты сказала, был ли он когда-либо в тебе.

Я качаю головой, делаю все, что могу, чтобы успокоить его, потому что ЭйДжей находится всего в полуметре от нас внутри этого автомобиля. Он сжимает мои запястья правой рукой, ожидая, что я дам ему словесный ответ.

Я буду говорить все, что должна, чтобы убедиться, что он не выйдет из себя прямо сейчас.

- Нет, - шепчу я. - Все было совсем не так. Я едва знаю его.

Трей отодвигается на несколько сантиметров и смотрит мне в глаза.

- Хорошо, - успокаивается он. - Потому что то, как он смотрел на тебя, заставило меня думать иначе.

Он прижимает свои губы к моему лбу и немного ослабляет хватку на моем запястье. Он нежно улыбается мне, но улыбка имеет противоположный эффект.

Меня пугает, что его настроение может меняться так быстро, как это только что произошло. Он притягивает меня в объятия и прижимается лицом к моим волосам. Он вдыхает, а затем медленно выдыхает.

- Прости, - бормочет он. - Давай убираться отсюда.

Он открывает пассажирскую дверь для меня и закрывает после того, как я забираюсь внутрь. Я с облегчением выдыхаю, что этот момент закончился, но прекрасно понимаю, что его реакция - это огромный красный флаг.

Как будто привлекая мое внимание, мой взгляд падает на машину через всю стоянку. Оуэн стоит рядом с ней, уставившись в мою сторону. По выражению его лица становится очевидно, что он видел все, что только что произошло. Тем не менее, для всей стоянки это могло выглядеть просто как нежный момент, а не то, что было на самом деле. Что также могло бы объяснить боль на лице Оуэна.

Он открывает дверь своего автомобиля в тот же момент, когда Трей открывает свою. Я удерживаю свои глаза сосредоточенными на Оуэне достаточно долго, чтобы увидеть, как он поднимает руку к своему сердцу и сжимает ее в кулак. Слова, которые он говорил мне о том, как сильно скучал по своей матери и брату, крутятся в моей голове.

« Иногда я скучаю по ним так сильно, что это причиняет мне боль прямо здесь. Кажется, будто кто-то сжимает мое сердце со всей силой этого проклятого мира ».

Трей выезжает со стоянки и прямо перед тем, как Оуэн исчезает из моего поля зрения, я незаметно поднимаю свой кулак к собственной груди.

Наши глаза прикованы друг к другу все то время, что только могут.

Мы ни разу не разговаривали о произошедшем вчера в магазине.

Трей и ЭйДжей провели весь вечер у меня дома, и Трей вел себя так, будто не было ничего странного, пока он готовил ЭйДжею шоколадные блины. Трей действительно был в очень хорошем настроении. Я не знаю, было ли это раскаянием за его злость на стоянке или он на самом деле приятно проводил с нами время.

Его внезапно хорошее настроение могло появиться и по причине того, что он не увидит меня в течение следующих четырех дней и ему не хотелось бы расставаться в плохих отношениях.

Сегодня утром он уехал на конференцию в Сан-Антонио, и могу сказать, что оставляя меня, когда он прошлой ночью сказал мне «пока», он был обеспокоен. Он несколько раз спрашивал о моем графике и какие планы у меня на выходные.

Лидия забрала ЭйДжея на выходные в Пасадену навестить свою семью. Если бы мне не нужно было работать сегодня, я бы поехала с ними.

Но я не поехала, и теперь, я здесь, со всеми выходными впереди.

Мне совершенно нечего делать, и я размышляю о том, что же заставляет Трея нервничать. У него очевидные проблемы с доверием, когда речь заходит об Оуэне.

Это справедливо.

Ведь вот она я, через два часа после того, как Трей покинул Даллас, стою перед студией Оуэна.

Каждый день я прохожу мимо его мастерской и незаметно просовываю бумажку в щель. Я оставила более двадцати признаний за последние несколько недель. Знаю, что он наводнен признаниями, поэтому никак не может знать, какие из них были моими. Но когда я оставляю ему свои признания, я чувствую себя лучше.

Большинство признаний - обычные вещи, которые не имеют ничего общего с ним. Они обычно касаются ЭйДжея. Я никогда не пишу их таким образом, чтобы Оуэн смог понять, что это была я. Уверена, он никогда не сможет догадаться, что это я их кидаю. Но в любом случае, для меня это ощущается, как одна из форм терапии.

Я смотрю на признание, которое только что написала.

Я думаю о тебе каждый раз, когда он целует меня.

Складываю его пополам и, не думая дважды, просовываю в щель.

Со вчерашнего случая между нами в продуктовом магазине, я все еще его чувствую.

Я хочу снова услышать его голос.

Я хочу снова увидеть его улыбку.

Я продолжаю говорить себе, что эти признания - просто облегчение, чтобы двигаться дальше с Треем, но знаю, что делаю это по чисто эгоистическим причинам.

Хватаю другую бумажку из сумочки и быстро строчу на ней слова.

Он уехал из города на эти выходные.

Даже не складывая, кидаю бумагу через щель. Как только она вне моей досягаемости, мое сердце сжимается, я тут же жалею о том, что только что написала.

Это было не признание, это было приглашение. То, что мне нужно отменить. Прямо сейчас.

Я не такая девушка.

Почему я это сделала?

Пытаюсь пролезть пальцами в щель, зная, что бумажка уже упала на пол. Хватаю еще один лист из сумки и пишу что-то, что исправит последнее признание.

Игнорируй это признание. Это не было приглашением. Я не знаю, почему написала это.

Просовываю лист в щель и тут же жалею даже больше, чем в прошлый раз. Теперь, я выгляжу просто как идиотка.

Еще раз отрываю листок и пишу на нем, зная, что должна как-то вывести эту бумагу и ручку из моей собственной досягаемости.

Ты действительно должен найти для людей способ отказываться от своих признаний, Оуэн. Как, может быть, двадцать секунд назад.

Просовываю еще одну записку в дверь и убираю бумагу с ручкой в сумку.

Что я только что сделала?

Поправляю ремень своей сумки на плече и продолжаю идти в сторону салона.

Клянусь, это, должно быть, было самой постыдной вещью, которую я когда-либо делала.

Может быть, он не прочитает их до понедельника, и выходные закончатся.

Прошло уже восемь часов с моего прокола этим утром у студии Оуэна.

У меня было много времени подумать о том, как мне пришла в голову даже мысль, что это нормально, оставлять ему читать что-то подобное. Знаю, это была минутная слабость, это несправедливо по отношению к нему.

Если у него действительно появились ко мне чувства за то короткое время, что мы знаем друг друга, ему не подвластен тот факт, что я отказываюсь быть с ним. И тут я прихожу и оставляю глупые записки все последние несколько недели, хотя сегодня был первый день, когда я, на самом деле, оставила признания, которые касаются нас двоих.

Однако, я приняла решение, и даже если я не чувствую к Трею то, что он чувствует ко мне, я никогда его не предам. Однажды, дав обещание кому-то, я буду именно тем человеком, который будет его соблюдать.

У нас была дискуссия о том, чего не видят другие люди, хотя я считаю, это не обязательно, ведь мы и так не видим друг друга. Значит, мне нужно найти какой-то способ, чтобы свыкнуться с мыслью о потере Оуэна.

Мне нужно перестать думать о нем. Мне нужно перестать ходить мимо его мастерской, тем более, я знаю, что существуют обходные пути, которыми можно воспользоваться.

Мне нужно уделять больше внимания и энергии моим отношениям с Треем, потому что, если я хочу, чтобы Трей присутствовал в жизни ЭйДжея, мне нужно стремиться работать над этими отношениями.

И Трей добр ко мне. Да, вчера на стоянке его приступ ревности напугал меня, но я не могу винить его. Вид Оуэна и меня вместе, более чем вероятно, наполнил его неуверенностью. Именно поэтому он, конечно, был зол.

И он хорошо относится к ЭйДжею. Он может сделать для нас то, что я не могу сделать сама. Нет ни одной причины, почему я не хочу работать над отношениями с Треем, кроме моего собственного эгоизма.

- Я ухожу, - объявляет Донна, выглядывая из-за угла. - Ты не против закрыть все сама?

Донна, самый новый сотрудник, она здесь всего около двух недель. И у нее уже больше клиентов, чем у меня. Она работает лучше. Не то чтобы я была плоха в том, что делаю, я просто не сильно стараюсь.

Трудно стараться делать то, что ненавидишь.

- Без проблем.

Она говорит мне «пока», я заканчиваю мыть чашки из-под краски в раковине.

Через несколько минут после ее ухода, звонит колокольчик, сигнализируя, что кто-то вошел в салон. Иду через помещение, чтобы сказать тому, кто вошел, что мы закончили на сегодня, но мои слова застревают в горле, как только вижу посетителя.

Он стоит у входной двери, оглядывая салон. Когда его взгляд встречается с моим, песня, играющая в динамиках, заканчивается и тяжелая тишина наполняет комнату.

Если бы я могла почувствовать к Трею хоть часть того, что Оуэн заставляет меня ощущать, просто стоя через комнату. Вероятно, тогда я смогла бы без проблем работать над нашими отношениями.

Но я не чувствую этого ни с кем больше.

Только с Оуэном.

Он идет ко мне со спокойной уверенностью.

Я же, стою, не двигаясь. Я даже не уверена, что мое сердце все еще бьется. Знаю лишь, что мои легкие застыли, потому что я еще не сделала ни одного вздоха с тех пор, как вышла из-за угла и увидела, что он стоит там.

Он останавливается и оказывается примерно в полутора метрах от меня. Его взгляд не отклонялся ни разу. Я больше не могу контролировать очевидный взлет и падение моей груди. Одно лишь его присутствие вызывает у меня настоящее физическое потрясение.

- Привет, - здоровается он.

Его голос осторожный. Он не отражает ни одного грамма эмоций.

Не знаю, злится ли он на мои признания, но он здесь, потому что, очевидно, понял, что они были от меня.

Я не в состоянии вернуть ему приветствие, тогда он быстро бросает взгляд через плечо. Проводит рукой по волосам, а затем снова поворачивается ко мне лицом.

- У тебя есть время на стрижку? - спокойно осведомляется он.

Перевожу взгляд на его волосы, они значительно длиннее, чем после последней стрижки, которую я ему делала.

- Ты доверяешь мне постричь тебя?

Я в шоке от своей игривости в голосе. Независимо от всех обстоятельств, мне с ним, кажется, по-прежнему очень легко общаться.

- Это от кое-чего зависит. Ты трезвая?

Улыбаюсь, чувствуя облегчение от того, что он в состоянии вернуть стеб в общение во время нашей холодной войны. Киваю и указываю на места в задней части салона около раковин. Он идет ко мне, а я обхожу его, пробираясь к входной двери, чтобы запереть ее.

Последнее, что мне нужно - это, чтобы зашел кто-то, кто не должен его здесь видеть.

Возвращаюсь назад, он уже сидит в том же кресле, в котором я мыла его волосы в последний раз. Как и в прошлый раз, его глаза не отрываются от моего лица.

Проверяю воду перед тем как направить ее на его волосы. Сполоснув их, выдавливаю шампунь на ладонь и запускаю руки в его волосы, вспенивая. На несколько секунд его глаза закрываются, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы поглазеть на него. Он вновь открывает их, когда я начинаю споласкивать его волосы, поэтому быстро отвожу взгляд в сторону.

Я хочу, чтобы он сказал что-нибудь. Если он здесь, то есть причина, по которой он пришел. И это не пялиться на меня.

Наконец, заканчиваю мыть его голову. Мы молча направляемся в переднюю часть салона. Он садится в мое кресло, я сушу его волосы полотенцем. Не уверена, дышала ли я все то время, пока стригла его волосы, но делаю все, что могу, чтобы сосредоточиться на его волосах, а не на нем.

В салоне никогда не было так тихо.

Здесь также никогда не было так громко.

Не могу остановить мысли, проносящиеся в моей голове.

Мысли о том, каково это - целоваться с ним.

Мысли о том, как он заставлял меня чувствовать себя, когда его руки обнимали меня.

Мысли о том, как наши разговоры ощущались такими естественными и реальными, что мне хотелось, чтобы они никогда не заканчивались.

Я состригаю последнюю прядь ножницами, расчесываю его волосы, затем очищаю его от обрезков волос. Снимаю защитный халат и встряхиваю. Складываю и убираю его в ящик стола.

Он встает и достает из кармана бумажник. Кладет пятидесятидолларовую купюру на стол и засовывает бумажник обратно в карман.

- Спасибо, - растягивается в улыбке.

Он поворачивается, чтобы уйти, я сразу качаю головой. Не хочу, чтобы он уходил.

Мы еще даже не обсудили признания. Он даже не сказал мне, что заставило его прийти.

- Подожди, - останавливаю его.

Он уже дошел до двери, но медленно оборачивается.

Я пытаюсь придумать, что сказать, но в действительности ничего не хочу говорить. Вместо этого, я смотрю вниз на пятидесятидолларовую купюру и, схватив ее, поднимаю вверх.

- Это слишком много, Оуэн.

Он выглядит спокойным. Кажется, будто прошла вечность, прежде чем он открывает дверь и уходит, не сказав ни слова.

Я падаю в свое кресло, окончательно запутавшись в своей реакции.

Что же я от него хочу? Я хочу дать ему сделать первый ход? Я хочу, чтобы он пригласил меня к себе домой?

Все из этого было бы неправильным, и тот факт, что я расстроена из-за того, что ничего из этого не произошло, заставляет меня чувствовать себя ужасным человеком.

Опускаю взгляд на пятидесятидолларовую купюру в моей руке, и впервые замечаю, что на обратной стороне что-то написано. Переворачиваю и читаю сообщение, нанесенное поперек купюры черным маркером.

Мне нужна хотя бы одна ночь с тобой. Пожалуйста.

Сжимаю кулак и подношу его к груди. Странное биение моего сердца и стремительное движение моих легких, чтобы освободить место для большего доступа воздуха - это единственное, на чем я могу сосредоточиться прямо сейчас.

Бросаю деньги на стол и опускаю голову на руки.

ОБожеМой.

ОБожеМой!

За всю свою жизнь никогда мне так сильно не хотелось сделать неправильную вещь.

Я останавливаюсь перед его мастерской, стою и обдумываю решение, которым не буду гордиться завтра. Если зайду внутрь, я знаю, что между нами произойдет.

И хотя, я знаю, что Трей уехал из города, и вероятность того, что он когда-нибудь узнает об этом, мала, это не делает нашу ситуацию правильной.

Мысль о том, что Трей все может узнать, тоже не останавливает меня.

Еще до того, как я успеваю сделать выбор, дверь открывается и рука Оуэна тянется к моей. Он затаскивает меня внутрь темной студии и закрывает дверь, щелкнув замком.

Я жду, пока мои глаза привыкнут к темноте, а моя совесть приспособится к тому, что я здесь. В его студии.

- Тебе не следует так стоять на улице, - объясняет он свои действия. - Кто-то может тебя увидеть.

Не уверена, кого он имеет в виду, но нет шансов, что Трей увидит меня сегодня, ведь он в Сан-Антонио.

- Он уехал из города.

Оуэн стоит менее, чем в метре от меня, наблюдает за мной, наклонив голову в сторону. Я вижу едва заметную улыбку на его губах.

- Так мне сказали.

Я неловко смотрю вниз на свои ноги. Закрываю глаза и пытаюсь отговорить себя от этого. Я все подвергаю опасности, находясь здесь. Знаю, если бы я смогла отключить все мысли, проносящиеся в моей голове, я бы увидела как это не разумно.

Поймают нас или нет, встреча с ним не приведет ни к чему хорошему. Это только сделает все еще хуже, потому что я буду, более чем вероятно, хотеть его еще больше после сегодняшней ночи.

- Я не должна быть здесь, - признаюсь я тихо.

Он пристально смотрит на меня с тем же непоколебимым выражением.

- Но ты здесь.

- Только потому, что ты затащил меня внутрь, не спрашивая.

Он тихо смеется.

- Ты стояла возле моей двери, пытаясь решить, что делать. Я просто помог тебе принять решение.

- Я пока еще не приняла никакого решения.

Он кивает.

- Приняла, Оберн. Ты приняла много решений. Ты выбрала быть в отношениях с Треем. И теперь, ты решила быть со мной одну ночь.

Я кусаю нижнюю губу и перевожу взгляд подальше от него. Мне не нравится его комментарий, независимо от того, сколько в нем правды. Иногда правда ранит, и наличие ее объясняет то, почему черного или белого кажется больше, чем есть на самом деле.

- Ты несправедлив.

- Нет, я веду себя, как эгоист, - заявляет он.

- Это то же самое.

Он делает шаг ко мне.

- Нет, Оберн, это не так. Несправедливо было бы ставить тебе ультиматум. Быть эгоистом - это делать что-то вроде этого.

Его губы сильно и целенаправленно соединяются с моими. Его руки зарываются в мои волосы и оборачиваются вокруг моей головы. Он целует меня так, словно хочет отдать мне каждый поцелуй, который мог дать в прошлом, и каждый поцелуй, который желает дать в будущем.

Все их, все сразу.

Его руки опускаются на мою спину и он притягивает меня к себе. Не знаю, где мои руки в этот момент. Думаю, я держусь за него изо всех сил, но каждая часть меня, кроме рта, только что полностью онемела. Единственное, что я хорошо осознаю - это его рот на мне.

Его поцелуй - это все, что я ощущаю в данный момент.

Все, о чем я хочу думать.

Но черт меня побери, если скажу, что Трей не пробирается в мои мысли. Мне плевать, насколько сильны мои чувства к Оуэну, я предана Трею. Поступки Оуэна заставили меня сделать выбор, и теперь мы оба должны будем жить с последствиями того, что произойдет.

Я отрываюсь от него найти в себе силы оттолкнуться от его груди. Наши рты разделяются, но мои руки остаются прижатыми к нему. Я чувствую, как тяжело поднимается и опускается его грудь, и знать, что именно он чувствует, почти достаточно для меня, чтобы притянуть его рот обратно.

- Трей, - говорю я, задыхаясь. - Я сейчас с Треем.

Оуэн зажмуривается, словно ему больно слышать звук его имени. Он дышит так тяжело, что ему приходится отдышаться, прежде чем ответить. Он открывает глаза и фокусирует свой взгляд на мне.

- Твоя преданность Трею - это только часть тебя.

Он поднимает руку и прижимает ладонь к моей рубашке над сердцем.

- Другая половина - моя.

Его слова влияют на меня даже больше, чем поцелуй. Я пытаюсь вдохнуть, но его рука, прижатая к моему сердцу, не позволяет это сделать.

Он делает шаг ближе ко мне, и мы словно вспыхиваем вместе. Его ладонь по-прежнему прижата к моей груди, но теперь его вторая рука обернута вокруг моей поясницы.

- Он не заставит твое сердце чувствовать себя так, Оберн. Он не настолько сумасшедший, чтобы пробиться через стенку твоей груди.

Я закрываю глаза и прислоняюсь к нему. Думаю, мое тело делает выбор за меня, потому что мой мозг, конечно, уже потерял всякий контроль. Я прижимаю лицо к его шее и тихо слушаю, как замедляется наше дыхание.

Чем дольше мы тут стоим и чем больше он говорит, тем сильнее растет наша потребность.

Чувствую это по тому, как он держит меня.

Слышу это в отчаянной мольбе его голоса.

Чувствую это с каждым подъемом и спадом его груди.

- Я понимаю, почему тебе пришлось выбрать его, - бормочет он. - Мне это не нравится, но я понимаю. Я также знаю, что однажды подаренная ночь не даст мне то, что ты, может быть, отдашь ему навсегда. Но как я сказал... Я эгоист. И если одна ночь с тобой - это все, что я могу получить, тогда я возьму ее.

Он приподнимает мою голову со своего плеча и наклоняет мое лицо к своему.

- Я возьму все, что ты даешь мне. Потому что я знаю, что если ты выйдешь за эту дверь, то через десять лет..., через двадцать лет..., мы будем жалеть, что не послушали свои сердца, когда будем вспоминать сегодняшний вечер.

- Это меня и пугает, - вздыхаю я. - Я боюсь, что если буду слушать свое сердце, я больше никогда не смогу его игнорировать.

Оуэн опускает свой рот к моему и шепотом говорит:

- Если бы только мне так повезло.

Его рот снова соединяется с моим, и на этот раз я ощущаю его каждой частичкой. Я тяну его к себе с таким же отчаянием, с каким он тянет меня. Его рот везде, и он целует меня с облегчением, зная, что этим поцелуем я соглашаюсь на все, о чем он меня просит.

Это мой способ сказать ему, что он может получить меня сегодня.

- Ты нужна мне наверху, - просит он. - Сейчас.

Мы начинаем наш путь через студию, но ни один из нас не может отвести рот или руки от другого, поэтому это требует времени.

Как только мы доходим до лестницы, он начинает пятиться по ней, что создает еще больше трудностей для продолжения поцелуев. Когда он понимает, что мы ничего не добьемся, он, наконец, хватает меня за руку и, глядя на меня, тянет меня вверх по лестнице, пока мы не оказываемся в его квартире.

Его рот снова встречается с моим, это совершенно другой вид поцелуя, чем тот, которым мы просто делились. Он держит мою голову обеими руками и дарит медленный поцелуй. Мягкий и глубокий, полный максимумов и минимумов и глубины.

Он целует меня так, будто я - его холст.

Он берет обе мои руки и его пальцы переплетаются с моими. Когда поцелуй заканчивается, мы стоим упираясь лбами.

Никто, никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

Даже Адам.

Возможно, то, что я чувствую, когда кто-то так целует меня - это настолько редкое чувство, что мне никогда больше не придется испытать после сегодняшней ночи.

Эта мысль пугает меня, а также понимание, как после завтрашнего утра изменится моя судьба. Все, что я чувствую с Оуэном не должно быть правильным. И не потому, что я должна быть предана Трею.

Честно говоря, плевать, каким человеком это меня делает.

- Я боюсь, что больше никогда и ни с кем этого не почувствую, - шепчу я.

Он сжимает мои руки.

- А я боюсь, что почувствуешь.

Я отступаю назад и смотрю на него, потому что хочу, чтобы он знал, что мои чувства к Трею никогда не будут такими же.

- У меня никогда не будет этого с ним, Оуэн. Даже близко.

Он делает такое лицо, как будто ему не жаль, как я ожидала. По сути, он выглядит так, будто я сказала что-то, что его не радует.

- Я желаю, чтобы ты смогла, - произносит он. - Не хочу думать, что тебе придется всю жизнь провести с человеком, который тебя не заслуживает.

Он обвивает меня руками, и я зарываюсь лицом в его шею.

- Это не то, что я имела в виду, - объясняю я. - Я не говорю, что он заслуживает меня меньше, чем ты. Я просто чувствую с тобой связь по-другому, и это меня пугает.

Его руки на моем затылке, он перемещает свой рот к моему уху.

- Ты не думаешь, что он заслуживает тебя меньше, чем я, но это именно то, в чем я уверен, Оберн.

Его руки опускаются ниже до тех пор, пока он не сжимает мои бедра и не поднимает меня. Он несет меня через комнату и опускает на кровать. Переползает через меня и кладет мою голову на свое предплечье.

Он нежно целует меня в лоб, потом в кончик носа. Наши глаза встречаются, он смотрит на меня с большей искренностью и честностью, чем я когда-либо у него видела.

- Никто не заслуживает тебя так, как я.

Его руки на кнопке моих джинсов, он расстегивает них. Его губы упираются мне в шею, пока своими словами он продолжает убеждать меня, что это именно то место, где мы должны быть.

- Никто не видит тебя так, как я.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к звуку его голоса. Я жду, пока он снимет мои джинсы, предвкушая прикосновение его руки к моей коже. Его ладони скользят вверх, разводя мои ноги в стороны и затем его рот снова напротив моего.

- Никто не понимает тебя так, как я.

Он прижимается ко мне в то время, как его язык проскальзывает в мой рот.

Я издаю стон.

Комната начинает вращаться, сочетание его слов, его прикосновений, его тела на мне, как огонь для бензина. Он начинает тянуть мою рубашку и лифчик через голову, а я не делаю ничего, чтобы помочь или помешать ему. Я бессильна против его прикосновений.

- Никто не заставляет так биться твое сердце, как я.

Он целует меня, оторвавшись только для того, чтобы снять с себя рубашку. Я каким-то образом обретаю контроль над своими чувствами, когда осознаю, где мои руки и что я тяну его джинсы, пытаясь снять их, чтобы почувствовать его кожу.

Он прижимает ладонь к моему сердцу.

- И никто не заслуживает того, чтобы быть в тебе, если они не смогут сначала добраться сюда.

Его слова скользят по моему рту, как капли дождя. Он нежно целует меня и затем поднимается с постели.

Мои глаза по-прежнему закрыты, я слышу, как его джинсы падают на пол и как разрывается обертка. Чувствую его руки на своих бедрах, как он цепляет пальцами мои трусики и тянет их вниз. И когда он снова на мне, я, наконец, нахожу в себе силы открыть глаза.

- Скажи это, - шепчет он, глядя на меня сверху вниз. - Я хочу услышать, как ты скажешь, что я заслуживаю тебя.

Я скольжу руками вверх по его рукам, по изгибам плеч, вверх по шее, запускаю пальцы в волосы.

Смотрю ему прямо в глаза.

- Ты заслуживаешь меня, Оуэн.

Он опускает лоб на мою голову, берет мою ногу, поднимает ее и оборачивает вокруг своей талии.

- И ты заслуживаешь меня, Оберн.

Он входит в меня, и я не уверена, что громче - его стон или мой неожиданный выкрик «ОБожеМой!».

Он проникает глубоко в меня и останавливается. Смотрит на меня, затаив дыхание и улыбается.

- Не могу понять, ты так сказала, потому что чувствуешь, что я невероятно добр к тебе или снова высмеиваешь мои инициалы.

Я улыбаюсь между вдохами.

- И то, и другое.

Наши улыбки исчезают, когда он снова начинает двигаться.

Он прижимается своим ртом ко мне, но находится достаточно далеко, чтобы смотреть мне в глаза. Он медленно двигается в меня и из меня, пока его губы оставляют нежные как перышко поцелуи по всему моему телу.

Я издаю стоны и мне очень хочется закрыть глаза, но то, как он смотрит на меня - это именно то, что я хочу помнить каждый раз, когда буду переводить дыхание.

Он снова выходит и толкается в меня в момент, когда его губы встречаются с моей щекой. Он держит этот ритм между каждым поцелуем и удерживает свой взгляд, сосредоточенным на мне с каждым новым толчком.

- Это то, что я хочу, чтобы ты помнила, Оберн, - тихо шепчет он. - Я не хочу, чтобы ты помнила, каково это - когда я внутри тебя. Я хочу, чтобы ты помнила, что ты чувствуешь, когда я смотрю на тебя.

Его губы касаются моих так легко, что я почти их не чувствую.

- Я хочу, чтобы ты помнила, как твое сердце реагирует каждый раз, когда я целую тебя.

Его губы встречаются с моими, и я пытаюсь запечатлеть в своей памяти каждое чувство, которое ощущаю от его поцелуев и его слов. Его рука скользит по моим волосам, и он слегка приподнимает мою голову с постели, даря мне глубокий поцелуй.

Он отстраняется, чтобы мы могли перевести дыхание. Вновь, глядя в мои глаза, он говорит:

- Я хочу, чтобы ты запомнила мои руки, и как они не могут перестать прикасаться к тебе.

Он двигается, его рот медленно поднимается вверх по моему подбородку, пока не доходит до моего уха.

- И мне нужно, чтобы ты помнила, что любой, кого ты пожелаешь, может заняться с тобой сексом. Но я единственный, кто заслуживает того, чтобы заниматься с тобой любовью.

Мои руки цепляются за его шею от этих слов, и его рот опускается на мой. Он сильно врывается в меня, и я хочу кричать.

Я хочу плакать.

Я буду молить его не останавливаться, но то, что я действительно хочу, даже больше этого поцелуя - я хочу запомнить каждую его часть.

Я хочу выгравировать его вкус на моем языке.

Следующие несколько минут - это размытие стоны, поцелуи, пот, руки и рты.

Он на мне, потом я на нем, затем он снова на мне. Когда я чувствую тепло его рта на моей груди, то полностью теряю себя.

Позволяю голове упасть на подушку, и мои глаза закрываются, а сердце падает прямо в ладони его рук.

Я так выдохлась, у меня так кружится голова, и я так благодарна, что приняла решение остаться, что не могу это выразить словами, когда все заканчивается.

Я все еще тяжело дышу, сердце в груди разрывается. Не уверена, что просто получить оргазм с Оуэном достаточно. Потому что приходить в себя после этого вместе с ним, ощущается так же невероятно, как чувствовать, когда это происходило.

Я лежу на его груди, а его руки обвиваются вокруг меня, и я никогда не думала, что снова буду в таком состоянии.

Состояние, когда я знаю, что нахожусь там, где должна, но ничего не могу поделать, чтобы здесь остаться.

Это напоминает тот день, когда мне пришлось попрощаться с Адамом. Я знала, что то, что мы чувствовали друг к другу, было больше, чем то, что окружающие могли нам дать, и была оторвана от него прежде, чем успела взять все, что могла получить.

И теперь, то же самое происходит с Оуэном.

Я не готова сказать «прощай». Я боюсь прощаться. Но я должна попрощаться, и это больно, как ад.

Если бы я знала, как остановить слезы, я бы это сделала.

Не хочу, чтобы он видел меня плачущей.

Не хочу, чтобы он знал, как я огорчена тем, что мы не можем чувствовать это каждый день в течение всей нашей жизни.

Не хочу, чтобы он спрашивал «что случилось».

Он чувствует, как мои слезы падают ему на грудь, но не делает ничего, чтобы остановить их. Вместо этого, он просто сжимает меня еще сильнее и прижимается щекой к моей макушке.

Его руки мягко гладят мои волосы.

- Я знаю, малыш, - шепчет он. - Я знаю.

Глава 18

Оуэн

Я должен был догадаться, что она уйдет до того, как я проснусь.

Ночью я чувствовал ее разочарование, когда она раздумывала о том, как сказать «прощай», поэтому меня не удивил тот факт, что она ушла так ничего и не сказав.

Сюрпризом для меня явилось признание, лежащее на подушке рядом со мной. Переползаю на ее сторону кровати и беру его в руки, чтобы прочитать. Я все еще могу почувствовать ее запах здесь.

Разворачиваю бумажку и читаю ее слова.

Я всегда буду думать об этой ночи, Оуэн. Даже когда не должна.

Моя рука опускается на грудь и сжимается в кулак.

Я уже до боли скучаю по ней, а она, наверное, ушла только час назад. Читаю ее признание еще несколько раз. Теперь, это признание не просто самое любимое для меня, но и самое болезненное.

Иду в свою мастерскую, переношу и устанавливаю холст с ее незаконченным портретом в середине комнаты. Собираю все материалы, которые мне понадобятся, и встаю перед картиной.

Опускаю глаза на признание, воображая, как именно она должна была выглядеть, когда писала это, и у меня наконец-то появляется необходимое вдохновение, чтобы закончить портрет.

Я беру кисть и рисую ее.

Не знаю, как много времени прошло. Один день. Два дня.

Думаю, я останавливался по крайней мере трижды, чтобы поесть. За окном уже стемнело, и я знаю, что это много.

Но я, наконец, закончил.

Я редко чувствую, что какая-либо из моих картин действительно закончена. Всегда есть что-то еще, что я хочу к ним добавить, вроде еще нескольких мазков кисти или немного другого цвета. Но с каждой картиной наступает момент, когда я просто должен остановиться и принять ее такой, какая она есть.

Сейчас такой момент с этой картиной. Это, наверное, самая реалистичная картина, которую я когда-либо рисовал на холсте.

Ее выражение лица точно такое, какой я хочу ее помнить. Это не выражение счастья. На самом деле, она выглядит как-то грустно. Я хочу думать, что это тот самый взгляд, который появляется на ее лице каждый раз, когда она думает обо мне.

Взгляд, который показывает, как сильно она по мне скучает. Даже когда не должна.

Перевешиваю картину на стену. Нахожу признание, которое она оставила утром на моей подушке, и прикрепляю к стене рядом с ее лицом. Вытаскиваю коробку с признаниями, оставленные ею для меня в течение последних нескольких недель, и прикрепляю их все вокруг ее портрета.

Делаю шаг назад и разглядываю то, что у меня осталось от нее.

- Что произошло между тобой и Оберн? - спрашивает Харрисон.

Я пожимаю плечами.

- Как обычно?

Я качаю головой.

- Даже не близко.

Он поднимает бровь.

- Ого, - удивляется он. - Это впервые. Уверен, что хочу услышать продолжение этой истории.

Он наливает еще пива, отправляет его через стойку ко мне, наклоняется и добавляет:

- Хотя нет, расскажи мне сокращенную версию. Я заканчиваю через несколько часов.

Я смеюсь.

- Это легко. Она причина всего, Харрисон.

Он растерянно смотрит на меня.

- Ты сказал кратко, - уточняю я. - Это сокращенная версия.

Харрисон качает головой.

- Ну, в таком случае, я передумал. Я хочу полную версию.

Я улыбаюсь и смотрю на свой телефон. Уже больше десяти.

- Возможно в следующий раз. Я провел здесь уже два часа.

Кладу деньги на стойку и делаю последний глоток пива. Прежде, чем разворачиваюсь, чтобы вернуться в свою мастерскую, вижу, как он машет мне рукой на прощание.

Сейчас картина, которую я закончил ранее, уже должна почти высохнуть. Думаю, она станет первой картиной, которую я когда-нибудь повешу в спальне своей квартиры.

Вытаскиваю ключ из кармана и вставляю его в дверь, но она не заперта. Уверен, что запирал ее. Я никогда не ухожу отсюда, не заперев дверь.

Толкаю дверь, и когда она открывается, весь мой мир останавливается. Смотрю налево. Направо. Иду вглубь студии и поворачиваюсь вокруг, разглядывая повреждения на всем, что у меня есть.

Всем, над чем я работал.

Красной краской залиты стены, полы, чехлы каждой картины на всем нижнем этаже.

Первое, что я делаю - касаюсь одной из ближайших ко мне картин. Касаюсь краски, размазанной по холсту и могу сказать, что она уже высохла. Она, наверное, была нанесена около часа назад. Тот кто это сделал, ждал пока я выйду из студии сегодня вечером.

Мне на ум приходит Трей, и это момент, когда я реально начинаю паниковать.

Сразу взлетаю по лестнице и направляюсь прямиком в мастерскую. Распахиваю двери, наклоняюсь в сторону картины, нервно прижимая руки к бедрам.

Делаю огромный вздох облегчения.

Они ее не тронули.

Тот, кто был здесь не прикасался к ее портрету.

Даю себе несколько минут, чтобы восстановиться, выпрямляюсь и подхожу к картине.

Ее не трогали, но что-то изменилось.

Чего-то не хватает.

И вот тогда я замечаю.

Признание, которое она оставила на моей подушке.

Оно исчезло.

Глава 19

Оберн

- Ты ожидала компанию? - спрашиваю я Эмори.

Кто-то стучится в нашу дверь, и я смотрю на часы. Уже больше десяти.

Она качает головой:

- Это не ко мне. Люди не любят меня.

Я смеюсь и преодолеваю путь до двери. Посмотрев в глазок, вижу Трея и тяжело вздыхаю.

- Кто бы это не был, ты выглядишь расстроенной, - замечает Эмори. - Должно быть, это твой парень.

Она встает и направляется в свою спальню, и я рада, что она не стала больше ничего говорить.

Открываю дверь и впускаю его. Мне немного неловко, потому что он здесь впервые. Уже больше десяти вечера, и он говорил, что его не будет в городе до завтра.

Как только дверь открывается, он залетает внутрь. Коротко поцеловав меня в щеку, он говорит:

- Мне нужно в туалет.

Я в растерянности от его поспешности, и смотрю, как он вынимает из-за пояса вещи: пистолет, наручники, ключи от машины. Он оставляет их на столе, в глаза бросается, что он выглядит напряженным.

- Вперед, - говорю я, указывая ему на уборную, - чувствуй себя как дома.

Он направляется в туалет, но как только он открывает дверь, во мне нарастает паника.

- Подожди! - кричу я, обгоняя его.

Вхожу и забираю все мыло с раковины. Выхожу за дверь, и он с любопытством смотрит на мои руки.

- И чем я должен мыть руки? - спрашивает он.

Я киваю головой в сторону ванной.

- Там достаточно мыла, - отвечаю я и перевожу взгляд на свои руки, - А это не для гостей.

Он закрывает дверь перед мной, а я возвращаюсь в комнату, чувствуя себя довольно забавно.

Кладу мыло на тумбочку и беру в руки телефон. У меня куча различных сообщений, и только одно из них от мамы. Пролистываю их все и понимаю, что они от Оуэна. Начинаю с конца и двигаюсь вверх.

Позвони мне.

Ты в порядке? Это важно.

Пожалуйста, позвони.

Если ты не ответишь прямо сейчас, я приеду.

Я набираю ему ответ.

Не приезжай, Трей здесь. Я в порядке.

Отправляю сообщение и пишу еще одно.

Как ты?

Он тут же отвечает.

Кто-то ворвался в мою студию сегодня вечером. Там все разгромлено.

Прижимаю руку ко рту и вздыхаю.

Он взял твое признание, Оберн.

Сердце бьется у меня в горле, и я хочу убедиться, что Трей не стоит у меня под дверью. Не хочу, чтобы он видел мою реакцию, если захочет узнать, с кем я переписываюсь. Быстро отправляю Оуэну еще одно сообщение.

Его ответ приходит в ту же секунду, когда до меня доносится звук открывшейся двери.

И что я должен им сказать, Оберн? Чтобы они пришли и прибрались?

Перечитываю его сообщение дважды.

Прибрались?

Убираю телефон и пытаюсь напустить на себя невозмутимый вид, но его сообщение все еще крутится у меня в голове.

Он думает, что Трей сделал это?

Я хочу сказать, что он ошибается.

Я хочу сказать, что Трей никогда не поступил бы так, но уже не знаю, кому и во что мне верить.

Он появляется в дверном проеме, я пытаюсь найти ответ в его глазах, но не нахожу ничего.

Улыбаюсь ему:

- Ты быстро вернулся.

Он не улыбается в ответ, и мое сердце бьется о грудную клетку. К сожалению, не в лучшем смысле.

Он заходит в мою комнату и садится на кровать. Снимает ботинки и ставит их на пол.

- Что случилось с тем котом? - спрашивает он. - Как, ты говорила, его зовут, Спаркс?

Почему он спрашивает о коте Оуэна?

- Сбежал, - как можно спокойнее отвечаю я, - Эмори убивалась неделю.

Он кивает, двигая челюстью вперед и назад. Нащупывает мою руку и берет ее в свою, потом притягивает меня к себе, обнимая за талию, и целует в лоб.

- Я скучал, поэтому так рано.

Он был милым. Слишком милым. И все-таки он мой страж.

- Знаешь что? - произносит он.

- Что?

Он проводит рукой по моим волосам и запускает в них пальцы.

- Я нашел квартиру сегодня.

Поднимаю взгляд с его груди и смотрю ему в глаза. Он берет прядь моих волос и заправляет за ухо.

- Я не знала, что ты ищешь другой дом.

Он улыбается.

- Я подумал, что было бы неплохо подыскать что-то более просторное. Сейчас, когда мама возвращается, я решил оставить ей этот дом. В любом случае, каждому из нас не помешает личное пространство. В доме, который я нашел, есть сад. Недалеко от парка. Это очень хороший район.

Я ничего не отвечаю, потому что это звучит так, словно он нашел дом для нас. Одна мысль об этом пугает меня.

- Мама ездила со мной, чтобы посмотреть на него. Она говорит, что ЭйДжею там понравится.

Я не могу представить, чтобы Лидии понравилось что-то, что не принадлежит ей.

- Она действительно так сказала?

Трей кивает, я пытаюсь представить, на что это вообще похоже. Жить в одном доме с ЭйДжеем, в хорошем районе, в доме с садом. И снова мне приходит в голову, что, возможно, оно того стоит.

Я никогда не любила Трея так, как люблю Адама, и никогда не была близка с ним так, как была с Оуэном, но ни Адам, ни Оуэн не могли дать мне того, что мог дать Трей.

- Что ты сказал, Трей?

Он смотрит на меня сверху вниз, и я понимаю, что Оуэн ошибался. Если бы Трей был способен ворваться в его студию, он не сидел бы здесь и не говорил мне всего этого. Он был бы убит, прочитав мое признание.

- Я говорю, что это не игра, Оберн. Я люблю ЭйДжея и хочу знать, что ты поддерживаешь меня. Что мы вместе.

Он придвигается ко мне ближе, наклоняется и целует. Мы встречались два месяца, и я никогда не позволяла ему заходить дальше поцелуев. И я до сих пор не готова. Но знаю, что он готов. И знаю, что его терпение на исходе.

Он стонет и его язык пробирается глубже в мой рот. Я крепко закрываю глаза и ненавижу себя за то, что пытаюсь убедить себя в том, что со мной все в порядке. Но понимаю, что просто тяну время, чтобы обдумать все, что происходит, потому что сообщение Оуэна все еще крутится у меня в голове, не говоря уже о том, что он вполне может быть на пути сюда.

Его руки ласкают меня все настойчивее, его губы движутся в такт с моими. Он продолжает целовать меня, когда его рука оказывается у меня под майкой.

Я хочу попросить его остановиться, но все происходит слишком быстро. Его руки проникают в мои джинсы, а пальцы преодолевают трусы, когда я понимаю, что больше не в силах терпеть ни секунды. Я упираюсь пятками в кровать, пытаясь оттолкнуть его и выгнать прочь с моей кровати.

Он отрывается на секунду и смотрит на меня, но слова не спешат слетать с моих губ. Не получив ответа, он льнет к моим губам еще настойчивее. Он не получил устного отказа, и для него это стало согласием. Я снова отталкиваю его.

- Трей, стой.

Он тут же перестает целовать меня и утыкается лицом в подушку. Он потерян, и я не знаю, что сказать дальше. Я знаю, что вывожу его из себя.

Я его больше не целую. Его рука все еще в моих джинсах и продолжает скользить дальше, пока я не отталкиваю ее. Он упирается руками в постель рядом со мной и поднимается, пока его лицо не зависает в нескольких сантиметрах над моим. Его глаза полны гнева, но это не тот гнев, что пугает меня.

Это отвратительно.

- Ты трахалась с моим младшим братом в пятнадцать, но не можешь переспать со мной сейчас, когда выросла?

Его слова обжигают. Обжигают так сильно, что мне хочется закрыть глаза и отодвинуться подальше.

- Я не трахалась с Адамом, - откликаюсь я. Медленно поворачиваюсь в его сторону и смотрю ему прямо в глаза. - Мы занимались любовью.

Он опускается ниже, касаясь губами моего уха. Жар его дыхания заставляет мою кожу покрыться мурашками.

- А когда Оуэн трахал тебя в этой кровати? Это тоже была любовь?

Я поспешно втягиваю воздух.

Мое тело напрягается. Я знаю, что если попытаюсь убежать, он остановит меня. Но если я не сделаю этого, я пропаду.

Никогда я не была настолько напугана. Он по-прежнему на мне, его рот рядом с моим ухом, и он продолжает свои действия внутри моих джинсов.

Несколько секунд я думаю, что должна позволить ему сделать это. Просто позволить ему взять то, что он хочет, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы простить то, что произошло с Оуэном.

Это не должно встать между мной и моим сыном.

Но эти мысли длятся не больше двух секунд, потому что я не могу позволить ЭйДжею вырасти с бесхарактерной матерью.

- Отвали от меня.

Он не слушает. Вместо этого он поднимает голову и смотрит на меня сверху вниз таким холодным взглядом, что он промораживает меня насквозь.

Я не знаю, кто он сейчас. Никогда не видела его таким.

- Трей, пожалуйста.

Его руки настаивают, я сжимаю ноги, но это не мешает ему изучать все закоулки моего тела. Я отталкиваю его, но мое сопротивление выглядит смешным в сравнении с его силой.

Его губы возвращаются к моим, и когда я пытаюсь отвернуться, он ударяет меня и снова целует.

Я чувствую вкус крови.

Я начинаю рыдать, как только он тянется расстегнуть свои джинсы.

Но этого не происходит.

- Она сказала хватит.

Это не мой голос и не голос Трея, но он заставляет его остановиться.

Я поворачиваюсь в сторону двери и вижу Эмори с пистолетом в руке, направленным на нас. Трей медленно поворачивается к ней лицом и переворачивается на спину. Его ладони повернуты вверх.

- Ты понимаешь, что угрожаешь пистолетом офицеру полиции? - спрашивает Трей.

- Ты понимаешь, что я препятствую изнасилованию, не так ли? - смеется Эмори.

Она медленно садится, держа пистолет поднятым и нацеленным в Трея.

- Я не знаю, что, по-твоему, здесь происходит, но если ты сейчас же не отдашь мне пистолет, у тебя будут огромные неприятности.

Эмори смотрит на меня, но продолжает держать пистолет, направленным в Трея.

- Как ты думаешь, у кого будут проблемы, Оберн? У офицера, который накинулся на тебя, или у соседки, которая отстрелит ему член?

Хорошо, что ее вопрос был риторическим, потому что я рыдала так сильно, что не смогла бы выдавить из себя ответ.

Трей прижимает ладонь ко рту. А затем сдавливает челюсть, пытаясь найти выход из ситуации, которую сам создал.

Эмори снова обращает на него внимание.

- Сейчас ты выйдешь из комнаты и дойдешь до конца коридора. Пистолет и ключи я положу на полу у выхода.

Чувствую, что Трей смотрит на меня, но я не смотрю на него.

- Ты же знаешь, я бы никогда не обидел тебя. Скажи ей, что она не права.

Я чувствую, что он хочет коснуться моего лица, но голос Эмори останавливает его.

- Убирайся нахрен отсюда, - шипит она.

Подняв руки вверх, Трей встает с кровати, застегивает джинсы и натягивает обувь.

- Оставь их. Убирайся, - повторяет она.

Он медленно проходит мимо нее, направляясь к двери так, что я могу видеть его спину. Эмори следует за ним.

- Иди до конца коридора.

Проходит несколько секунд, прежде чем она кричит

- Брось мне его ботинки, Оберн.

Я обхожу кровать и беру с пола его обувь. Передаю их ей и наблюдаю, как она вышвыривает ботинки за дверь, вслед за их хозяином. Пистолет летит следом. Как только пистолет покидает ее руки, она закрывает дверь, заперев ее на замок.

Я стою в дверном проеме своей комнаты, чтобы убедиться, что он ушел.

Эмори подходит ко мне и смотрит, прищурив глаза.

- Я говорила, что другие парни мне нравятся больше.

Я смеюсь сквозь слезы, и она крепко обнимает меня. Должна сказать, что сейчас я благодарна ей больше, чем кому-либо в моей жизни.

- Огромное спасибо за освобождение, - благодарю я.

Она смеется.

- Обращайся. - Вновь смотрит мне прямо в глаза, - Ты в порядке? Он не поранил тебя?

Я качаю головой и прикладываю ладонь к губам, чтобы убедиться, что они больше не кровоточат. Кровь все еще идет, но прежде, чем я успеваю дойти до раковины, Эмори приносит мне салфетку.

Она поворачивается, когда раздается звонок.

Мы обе смотрим на дверь.

- Оберн, - это голос Трея, - Оберн, мне жаль. Мне так жаль, - он плачет.

Или он просто очень хороший актер.

- Нам надо поговорить об этом. Пожалуйста.

Я знаю, что Оуэн уже в пути после всех этих сообщений, и мне нужно избавиться от Трея, прежде чем они столкнутся лицом к лицу.

Это последнее, что мне нужно сегодня.

Я подхожу к двери, но не открываю ее.

- Поговорим об этом завтра, Трей. Мне нужно время.

Прошло несколько секунд прежде, чем я слышу ответ.

- Хорошо. Завтра.

Глава 20

Оуэн

Я заезжаю на стоянку через дорогу от ее дома, чтобы Трей не увидел мою машину.

Выхожу из автомобиля, перехожу дорогу, а затем бегу до тех пор, пока оказываюсь у ее входной двери. Начинаю колотить по ней.

- Оберн! - стучу не переставая. - Оберн, впусти меня!

Слышу, как один за другим начинают отпираться замки, и с каждым щелчком, который отпирает дверь, я начинаю нервничать все больше и больше. Когда она, наконец, открывает, и я вижу ее, стоящую передо мной, каждая частичка меня расслабляется, даже мое сердце.

На ее щеках полоски от слез, мне требуется две секунды, чтобы войти в ее квартиру и, притянув к себе, почувствовать, что час - это слишком долго.

- Ты в порядке?

Ее руки обвивают меня, я тянусь назад, чтобы закрыть дверь. Запираю. Оберн кивает, и я притягиваю Оберн к себе.

- Я в порядке.

У нее не голос, а шепот. Словно она в ужасе.

Отодвигаю ее от себя на расстояние вытянутой руки и осматриваю.

Волосы в полном беспорядке.

Рубашка порвана.

На губах кровь.

Ее голова двигается из стороны в сторону, и она говорит «нет».

Она может увидеть мою ярость в глазах, поэтому отворачиваюсь и начинаю отпирать дверь.

Он может делать со мной все, что угодно. Но, когда дело доходит до нее, он переходит все границы.

Оберн кладет свои руки на мои и тянет меня от двери.

- Оуэн, остановись.

Я распахиваю дверь и делаю шаг в коридор, но она выскакивает передо мной и кладет руки на мою грудь.

- Ты злишься. Сначала успокойся. Пожалуйста.

Я делаю вдох и выдох, пытаясь успокоиться. Но только потому, что она сказала «пожалуйста».

Надеюсь она никогда не узнает, что одно только это слово может заставить меня сделать все, что она захочет. Никогда.

Она тянет меня обратно в квартиру. Я иду к барной стойке, кладу на нее свои руки и прижимаюсь к ним лбом.

Закрываю глаза и думаю.

Думаю о том, что он будет делать дальше.

Думаю о том, куда он может пойти.

Думаю о том, где она должна находиться, чтобы быть в безопасности от него.

У меня нет ответов ни на один из этих вопросов, кроме последнего.

Она должна быть со мной.

Сегодня я не выпущу ее из виду. Выпрямляюсь и поворачиваюсь к ней:

- Собирай вещи. Мы уезжаем.

Решаю отвезти ее в отель на эту ночь. Студия не самое надежное место. Я все еще не в курсе, что произошло между ними двумя и не знаю на что он сейчас способен.

Она оглядывается через плечо всю дорогу в отель, поэтому беру ее за руку и стараюсь убедить, что до утра она в безопасности.

Как только мы оказываемся в гостиничном номере и я запираю дверь, кажется, будто даже воздух здесь другой. Наверное, его даже больше, потому что она наконец-то может с облегчением вздохнуть.

Ненавижу то, что она так волновалась, и мысль о том, что Трей - это огромная часть ее жизни, заставляет меня еще больше беспокоиться о ней.

Она скидывает свою обувь и садится на кровать. Я сажусь рядом с ней и снова беру ее за руку.

- Расскажи мне, что случилось?

Она делает медленный вдох и кивает.

- Он появился прямо перед тем, как я увидела твои сообщения. Сначала, я думала, что он не способен сделать что-то подобное, как ты предполагал, но когда он вошел в мою комнату и я увидела его... Было что-то в том, как он смотрел на меня. Первое, что он сделал - это поинтересовался о Спарксе.

Не хочу прерывать ее, но я понятия не имею, что означает «спаркс».

- Спаркс?

Она кидает мне быструю, смущенную улыбку.

- Я ему сказала, что твоя Оуэн была кошкой Эмори, и что ее зовут Спаркс.

Я качаю головой в замешательстве.

- Почему он спрашивал о моей кошке?

Как только вопрос выходит из моего рта, ответ становится очевидным.

- Он был в моей студии, - догадываюсь я. - Должно быть, он видел ее и сложил два и два.

Она кивает, но больше ничего не говорит. Я жду, когда она продолжит свой рассказ, но она этого не делает.

- Что произошло дальше?

Она пожимает плечами.

- Он просто...

И начинает тихо плакать.

Она дает себе минуту успокоиться и продолжает свой рассказ.

- Он начал говорить об ЭйДжее и покупке дома, и... Потом начал целовать меня. А когда я попросила его прекратить...

Она замолкает и снова делает быстрый вдох.

- Он сказал кое-что о том, что мы с тобой были в постели, и тогда я поняла, что он прочитал мое признание. Я попыталась вырваться, но он удерживал меня. Тогда вошла Эмори.

Я должен был оказаться там быстрее, но спасибо Богу за Эмори.

- Вот и все, что произошло, Оуэн. Он остановился и ушел.

Я поднимаю руку к ее губам и прикасаюсь пальцем рядом с местом, из которого шла кровь.

- А это? Это он сделал?

Она опускает взгляд вниз и кивает. Ненавижу, что на ее лице отразился стыд. Это последнее, что она должна сейчас чувствовать.

- Ты звонила в полицию? Хочешь позвонить им прямо сейчас?

Я начинаю подниматься с кровати, чтобы взять телефон, но тут ее глаза расширяются и она отрицательно качает головой.

- Нет, - пугается она. - Оуэн, я не могу об этом сообщить.

Я замираю на мгновение, просто чтобы убедиться, что правильно ее услышал. Отпускаю ее, сажусь прямее и поворачиваюсь к ней лицом. В замешательстве наклоняю голову.

- Трей напал на тебя в твоей собственной квартире, а ты не собираешься сообщать об этом?

Она отводит взгляд, на ее лице появляется еще больше стыда.

- Ты знаешь, что случится, если я сообщу о нем? Лидия будет винить меня. Она больше никогда не позволит мне увидеть ЭйДжея.

- Посмотри на меня, Оберн.

Она поворачивает голову и я беру ее лицо в свои руки.

- Он напал на тебя. Лидия может быть стервой, но никто и никогда не будет винить тебя за то, что ты расскажешь об этом.

Она вырывается из моих рук и мягко качает головой.

- Он знает, что я спала с тобой, Оуэн. Конечно, он разозлился, узнав, что я изменила ему.

Я закрываю глаза. Мое сердце бьется так сильно, что думаю, оно уже должно покинуть эту комнату.

- Ты защищаешь его?

Тишина, которая сейчас окружила нас, давит на меня. Встаю и отхожу от кровати в сторону окна.

Я пытаюсь понять ее.

Я пытаюсь найти смысл в ее словах, но в них нет никакого гребаного смысла.

- Ты не сообщил о проникновении в твою студию. Это то же самое.

Я сразу разворачиваюсь к ней лицом.

- Это только потому, что я потерял у них доверие к себе, Оберн. Это выглядело бы как жалкая месть, если бы я обвинил в этом Трея. Он бы отвертелся, а я сделал бы все только хуже для себя. С тобой по-другому - он напал на тебя физически. В мире нет абсолютно никаких причин, почему ты не должна сообщать об этом. Безнаказанность заставит его думать об этом, как о приглашении сделать это снова.

Вместо того, чтобы пререкаться со мной, Оберн спокойно встает и подходит ко мне. Она обхватывает руками мою талию и утыкается лицом в мою грудь. Я крепко сжимаю ее в ответ.

Вдруг, я чувствую себя намного спокойнее, чем несколько секунд назад.

- Оуэн, - начинает она, ее слова слегка заглушает моя рубашка. - Ты не отец, так что я не жду, что ты поймешь мои решения. Если я сообщу о нем, все только ухудшится. Я должна сделать все, что в моих силах, чтобы не затронуть мои отношения с сыном. Если это включает прощение Трея и извинения перед ним за то, что произошло между тобой и мной... Тогда это именно то, что я должна сделать. Я не жду, что ты поймешь меня, но мне нужно, чтобы ты поддержал меня. Ты не знаешь, что это такое, хотеть отдать всю свою жизнь ради кого-то.

Ее слова не просто причиняют мне физическую боль, они приводят меня в ужас. Даже после всего что произошло, она все равно не видит, насколько опасен этот человек.

- Если ты любишь своего сына, Оберн... ты будешь держать его так далеко от Трея, насколько это возможно. Простить его - это худший выбор, который ты можешь сделать.

Она отстраняется от моей груди и смотрит на меня.

- Это не выбор, Оуэн. Если бы это было выбором, то это означало бы, что у меня есть другие варианты. У меня их нет. Просто это то, что я должна сделать.

Я закрываю глаза и беру ее лицо в свои руки. Просто стою, прижимая свой лоб к ее. Слушаю ее дыхание и стараюсь найти смысл в ее словах.

Она сказала, что я не понимаю, потому что никогда не был в ее положении.

Она думает, что все ошибки, которые я совершил в прошлом, были сделаны из-за моего эгоизма, а не полного бескорыстия.

Мы похожи намного больше, чем она думает.

- Оберн, - говорю я спокойно, - я понимаю, что ты хочешь быть со своим сыном, но иногда для того, чтобы сохранить отношения, тебе приходится ими пожертвовать.

Она вырывается из моих объятий. Делает несколько шагов от меня, затем отворачивается.

- Какими отношениями тебе когда-либо приходилось жертвовать?

Я медленно поднимаю голову, глядя на нее со всей искренностью, что есть во мне.

- Нашими, Оберн. Мне пришлось пожертвовать нами.

Глава 21

Оберн

Я сижу с ним на кровати, пытаясь переварить все, что он рассказал, но получалось с трудом.

- Я просто..., - качаю головой. - Почему ты не рассказал мне все это с самого начала? Почему не сказал, что Трей знал, что это были не твои таблетки?

Оуэн вздыхает и сжимает мои руки.

- Я хотел, Оберн. Но я едва знал тебя. Рассказав правду хоть кому-нибудь, я мог поставить под угрозу карьеру моего отца. Не говоря уже о том, что Трей угрожал проблемами, а мои сложности с отцом не должны влиять на тебя, это последнее, что я хотел.

Если бы я не думала о том, чтобы порвать с Треем ранее, сегодняшним вечером, я определенно решила бы расстаться с ним сейчас. Не могу поверить, что он поставил Оуэна в такую ситуацию лишь потому, что почувствовал угрозу с его стороны.

Все это время, я пытаюсь увидеть хорошее в Трее, но начинаю сомневаться, что оно в нем вообще есть.

- Я чувствую себя идиоткой.

Оуэн категорически качает головой.

- Не будь к себе так строга. Я должен был сказать тебе раньше. Я собирался, но после того, как узнал, что у тебя есть сын, понял, как много поставлено на карту. Все усложнялось, потому что было слишком поздно для меня вернуться и сказать, что таблетки не мои. Да и Лидия с Треем не позволили бы тебе быть с кем-то, вроде меня. Мы застряли.

Я падаю на кровать и кладу руки на живот. Уставившись в потолок, понимаю, что запуталась гораздо сильнее, и теперь, не знаю, что мне делать.

- Я не доверяю ему. Не после этого. Не хочу, чтобы он находился рядом с ЭйДжеем, но если я попытаюсь подать в суд, Лидия придет в ярость. Она будет использовать мои встречи с ЭйДжеем против меня, и я никогда с ним больше не увижусь.

Реальность сложившейся ситуации наносит свой удар, и я, подняв руки вверх, прижимаю ладони к глазам. Не хочу плакать. Хочу оставаться спокойной и найти способ, как из этого выпутаться.

Оуэн опускается рядом со мной на кровать. Положив руку мне на щеку, он вынуждает меня посмотреть на него.

- Оберн, послушай меня, - говорит он, глядя на меня с полными искренности глазами. - Если мне придется рассказать правду отцу и вызвать Трея в суд, я сделаю это. Ты заслуживаешь того, чтобы присутствовать в жизни ЭйДжея. Но если мы и дальше будем позволять угрозам Трея влиять на наши решения, он никогда не остановится. Он никогда не позволит нам быть вместе и будет делать все возможное, чтобы держать тебя подальше от ЭйДжея, если ты откажешься быть с ним. Такие как он, упиваются властью над людьми, но мы не должны ему это позволить.

Он смахивает мою слезу большим пальцем.

- Все. Что бы не придется сделать, мы сделаем это вместе. Я никуда не уйду. И не разговаривай с Треем без меня, хорошо?

Его слова наполняют меня смесью облегчения и ужаса. Так хорошо знать, что я не одна, однако, мысль о противостоянии с Треем пугает меня.

Но это только в данный момент.

Мы разберемся с этим как взрослые люди, и я буду бороться с ним в суде.

Я не остановлюсь, пока не выиграю.

Оуэн притягивает меня к себе и тихо держит меня в своих объятиях, пока я не засыпаю. Меня будит звук льющейся воды, я сразу же оглядываю наш номер, в попытке собраться с мыслями.

Когда туман в голове рассеивается, а события прошедшего дня возвращаются в мою память, я неожиданно ощущаю, как ко мне приходит спокойствие. Это удивительно - не понимать, как ты одинок и напуган, пока рядом не появляется тот, кто поддержит тебя.

Оуэн многим пожертвовал ради своего отца, и теперь делает то же самое для меня. Он именно такой мужчина, на которого должен равняться ЭйДжей.

Я проверяю свой телефон и обнаруживаю несколько пропущенных звонков от Трея. Не хочу, чтобы у него появились подозрения и он снова вернулся в мою квартиру сегодня вечером, поэтому я решаю напечатать ему сообщение.

«Мне нужно побыть одной, Трей. Мы поговорим завтра, обещаю» .

Не хочу, чтобы он думал, что я сержусь на него. Хотя на самом деле это не так. Я просто хочу, успокоить его до тех пор, пока мы с Оуэном не сможем противостоять ему вместе.

«Хорошо» .

Получив ответ, вздыхаю с облегчением и убираю телефон.

Встаю и иду в ванную, но останавливаюсь, когда вижу Оуэна через зеркало в прихожей. Дверь в ванную слегка приоткрыта, как и занавеска душа. Я мельком вижу, как он моет волосы, и мне этого достаточно, чтобы понять: лучше быть там вместе с ним, чем здесь одной.

Вдруг начинаю нервничать, не знаю почему.

Мы делали это раньше.

Снимаю рубашку и оставляю ее на туалетном столике, следом за ней идут джинсы. Смотрю на себя в зеркало и смущаюсь, увидев растекшуюся тушь под глазами. Вытираю ее и делаю шаг назад. По всему телу слабые синяки от борьбы с Треем, и это почти заставляет меня изменить свое решение о том, что я собираюсь сделать.

Но я не хочу отступать.

Трей достаточно долго держал нас с Оуэном на расстоянии, так что я полностью избавляюсь от этих мыслей. Не хочу думать о Трее до тех пор, пока мы не встретимся с ним завтра.

Иду в ванную и останавливаюсь в непосредственной близости от двери. Снимаю лифчик, а затем и нижнее белье.

Думаю, стоит ли включить свет. Единственный раз, когда я была с Оуэном, было темно, так что я практически не ощущала неуверенности. Но, тем не менее, он никогда не видел меня вот такой. А я никогда не видела его.

Именно эта последняя мысль придает мне мужество, необходимое, чтобы войти в комнату.

- Оберн? - слышится из душевой.

Он сомневается, я ли иду к нему, поэтому предполагаю, это доказывает, что сегодня ночью мы оба дошли до грани.

- Я, - отвечаю я, закрывая за собой дверь.

Из-за занавески появляется голова. Улыбка, которая, как правило, не сходит с его лица, пропадает, когда он видит всю меня.

Мои щеки мгновенно начинают пылать, я протягиваю руку и щелкаю выключатель рядом со мной.

Я думала, что смогу сделать это, но нет. Кроме Адама, никто не видел меня обнаженной при свете. До этого момента я не понимала, как сильно мне не хватает уверенности в себе.

Слышу, как он смеется, но в темноте не видно его лица.

- Сделай две вещи, - произносит он твердым голосом. - Включи свет. И иди сюда.

Я качаю головой, хотя он не может этого видеть.

- Я подойду, но не стану включать свет.

Я слышу, как открывается занавеска и мокрые ноги ступают по кафельном полу. Прежде чем осознаю, рука обхватывает мою голую талию и загорается свет. Его улыбающееся лицо прямо перед моим. Он оставляет свет включенным, поднимает меня и несет в душ. Оказавшись в душевой, я немедленно прикрываю все, что могу, руками.

Он отступает на шаг назад, пока мы не оказываемся в полуметре друг от друга. Не могу не заметить насколько уверенно он держится, стоя совершенно голый передо мной.

Он имеет право быть уверенным.

А я… не настолько.

Он отклоняет голову назад достаточно для того, чтобы смыть мыло с волос и одновременно не лишиться возможности смотреть на меня. Его глаза блуждают по мне, в то время, как он полощет волосы с довольной улыбкой.

- Знаешь, что я люблю? - спрашивает он.

Я держу руки перед собой, прикрываясь, и пожимаю плечами

- Я люблю, когда ты моешь мои волосы, - отвечает на свой вопрос он. - Не знаю почему. Просто мне хорошо, когда это делаешь ты.

Я улыбаюсь.

- Ты хочешь, чтобы я вымыла тебе волосы?

Он качает головой и отворачивается, чтобы ополоснуть лицо.

- Я уже вымыл их, - сообщает он, как ни в чем не бывало.

Ничего не могу с собой поделать, но я разглядываю ее сзади.

Безупречный.

Я напрягаюсь еще больше, зная, насколько не безупречна я. Я чувствую себя такой из-за низкой самооценки, а не потому, что притворяюсь застенчивой ради комплиментов.

Я - девушка, родившая ребенка, а тело после родов выглядит совсем иначе. Мой живот покрыт тонкими белыми линиями, а над тем, что должно быть самым привлекательным местом для мужчин, прямо посередине, находится шрам от кесарева сечения

Я даже не буду рассказывать о том, что беременность делает с грудью. Закрываю глаза, просто думая об этом.

- Это похоже на то, как кто-то делает тебе бутерброд, - уточняет Оуэн.

Мои глаза мгновенно открываются. Он видит замешательство на моем лице и смеется.

- Когда ты моешь волосы, - поясняет он. - Так же и с бутербродами. Я мог бы использовать те же самые ингредиенты и сделать точно такой же бутерброд, как кто-то другой, но по какой-то причине на вкус намного лучше тот, который сделан не мной. Так же с мытьем волос. Лучше, когда это делаешь ты. И выглядят они потом лучше.

Я, вот тут, практически трясусь от нервов, а он обыденно обсуждает бутерброды и шампуни?

Он делает шаг вперед, кладет мне руки на локти, притягивая к себе, пока я не оказываюсь под водой.

- Я хочу вымыть твои, - заявляет он, хватая маленькую бутылку шампуня, которая уже наполовину пустая.

Он наклоняет назад мою голову и запускает в волосы руки, пока они напитываются водой. Я не похожа на него. Не могу стоять с открытыми глазами, пока его руки находятся в моих волосах, так что позволяю им закрыться. Он вспенивает мои волосы, и я не знаю от чего мне приятнее - от его пальцев, массирующих кожу головы, или от того, что часть его упирается мне в живот.

- Успокойся, - уговаривает он, начиная промывать волосы.

Я не могу расслабиться. Я не знаю, как это делается.

Как будто понимая это, он придвигается ближе. И действительно, чем он ближе ко мне, тем непринужденнее я себя чувствую. Вот когда он стоит в метре от меня и разглядывает, вот тогда я начинаю нервничать.

Он начинает втирать в мои волосы кондиционер.

Он абсолютно прав.

Мне и раньше мыли волосы другие люди в процессе обучения в школе стилистов. Это приятно, похоже на массаж. Но сейчас - это больше, чем массаж.

Его руки гораздо больше, чем просто руки.

Его губы мягко прижимаются к моим, и он целует меня. Его руки двигаются от волос вниз к рукам, убирая их с моего тела и оборачивая вокруг его талии, пока мы вместе не оказываемся под струями воды. Я, наконец, открываю глаза и смотрю прямо на него, а он в это время начинает смывать кондиционер с моих волос.

- Прекрасные ощущения, да? - интересуется он со слегка злорадной усмешкой.

Я улыбаюсь.

- Не хочу больше мыть себе волосы сама.

Он целует меня в лоб.

- Подожди, ты еще мои бутерброды не пробовала.

Я смеюсь, и нежность, которой искрятся его глаза при звуке моего смеха, вызывает во мне абсолютное понимание - это то, чего я хочу.

Самоотверженность. Это должно быть основой всех отношений. Если человек действительно заботится о вас, он будет получать больше удовольствия от того, что вы чувствуете благодаря ему, а не от того, как он чувствует себя, благодаря вам.

- Я хочу, чтобы ты кое-что узнала, - произносит он, покрывая поцелуями мою шею. - И я говорю это не ради того, чтобы тебе полегчало.

Одна из его рук скользит вверх по моей талии, пока не достигает груди и не задерживается там.

- Я говорю это, потому что хочу, чтобы ты поверила в это.

Он отстраняется от моей шеи и смотрит прямо на меня.

- Ты очень, очень красивая, Оберн. Везде. Каждая твоя часть. Снаружи, внутри, когда ты подо мной, на мне или нарисована на холсте.

Его глаза впиваются в мои, и я закрываю их, потому что в том, как он смотрит, слишком много искренности.

- Так прекрасна, - шепчет он.

Он начинает прокладывать поцелуями путь вниз от моего горла, тепло его дыхания дразнит мою грудь. Он берет ее в рот, я издаю мягкий стон.

Кладу свои руки ему на затылок, не открывая глаз. Надеюсь, что в конечном итоге мы окажемся в постели, иначе мне грозит свалиться здесь от головокружения.

Он скользит руками по моей талии и бедрам, а его губы не начинают следовать за их движениями. Когда его язык касается моего пупка, я задыхаюсь. Отчасти из-за ощущений, отчасти потому, что я хочу, чтобы он прекратил двигаться в том направлении, куда он движется. Не хочу, чтобы он оказался возле той части меня, которой я так стесняюсь.

Он перемещается, пока не оказывается передо мной на коленях. Он больше не целует меня, обхватив руками мои бедра. Я чувствую дыхание на животе, и то, что ничего не происходит, заставляет меня раскрыть глаза от любопытства и посмотреть вниз.

Он смотрит прямо на меня. Нежно улыбаясь, поднимает руку и проводит пальцами по шраму, проходящему по моему животу.

- Это, - заявляет он, глядя на него. - Это самая прекрасная вещь из всех, что я когда-либо видел на женщине.

Слезы жалят глаза. Я отказываюсь плакать в тот момент, когда, как мне кажется, я официально влюбилась в этого человека.

Его губы касаются живота и нежно целуют мой шрам. Он начинает продвигаться вверх по моему телу, пока не выпрямляется и не становится передо мной, глядя в глаза.

- Сколько дней мы виделись друг с другом с тех пор, как встретились? - вдруг спрашивает он.

Мне хочется рассмеяться над хаотичностью его мыслей, потому что это моя любимая черта в нем. Пожимая плечами, отвечаю:

- Не знаю. Четыре? Пять?

Он медленно качает головой.

- Если посчитать сегодня, то семь, - сообщает он, скользя рукой по волосам. - Так скажи мне, Оберн. Как возможно то, что я уже в тебя влюбился?

Он ловит ртом мой вздох, поднимает меня и выносит из душа, направляясь прямиком в постель.

И на этот раз, я не теряюсь в его прикосновениях.

Я не теряюсь в его поцелуе.

Я не теряюсь в ощущениях, когда он проникает внутрь меня.

Я совершенно не чувствую, что потерялась в нем.

Потому что я впервые ощущаю, что меня действительно кто-то нашел.

- Я припаркуюсь в гараже, - предупреждает он. - Возьми мой ключ и заходи через заднюю дверь.

Он останавливает автомобиль, я открываю дверь, чтобы выйти. Перед этим, он хватает меня за руку и притягивает к себе. Наши губы встречаются, его поцелуй, как надежда на большее.

- Я приду через секунду, - обещает он.

Я устремляюсь к черному входу его мастерской. Вставляю ключ в замок, закрываю его так быстро как могу и устремляюсь вверх по лестнице. Наконец, оказавшись в его квартире, я могу вздохнуть с облегчением.

Не знаю почему, но мне опасаюсь, что Трей будет ждать меня. Меня просто приводит в замешательство то, что он ничего не написал мне с прошлой ночи, когда я сказала ему, что поговорю с ним сегодня. Либо он предоставляет мне необходимое пространство, либо знает, что я что-то затеваю.

Кошка Оуэн появляется у моих ног, я беру ее на руки и уношу за собой на кухню. Ставлю ее на столешницу, в то время как сама тянусь за бутылкой вина. Пережив такие два дня, мне определенно нужно выпить. Уверена, что Оуэн тоже будет не против, поэтому наливаю еще один бокал и слышу, как он входит позади меня.

Он обнимает меня сзади и притягивает к себе. Я отклоняю голову назад, укладывая ее ему на плечо и переплетаю наши руки.

Как только касаюсь его, мои глаза распахиваются, а рот открывается, в попытке закричать, но меня обрывают, прошептав на ухо:

- Даже не можешь определить чьи мужские руки тебя обнимают?

От голоса Трея все мое тело застывает. Его хватка вокруг моей талии усиливается.

Вот теперь, я ощущаю разницу.

Разницу в росте. Разницу в руках. Разницу в объятиях.

- Трей, - хриплю я, неуверенным голосом.

- Оставь это, Оберн, - шипит он мне в ухо. Развернув меня, он толкает меня к холодильнику, прижимая руки. - Где он?

Я сглатываю, радуясь про себя, что он не знает, где Оуэн. Возможно, Оуэн услышит его и будет в состоянии обезопасить себя.

Качаю головой:

- Не знаю.

Его глаза кипят от гнева, и он усиливает хватку на моих руках.

- Не уверен, что стерплю еще одну ложь с твоей стороны. Где он, мать твою?

Зажмуриваю глаза, отказываясь отвечать. Его губы резким движением накрывают мои, я пытаюсь оттолкнуть его. Он отстраняется и наносит мне удар.

Мои ноги мгновенно подкашиваются, но он удерживает меня от падения. Его рот возвращается к моему уху.

- Позови его.

Я не подчиняюсь.

Он хватает рукой меня за затылок и сжимает.

- Зови его, - повторяет он.

Я открываю рот, чтобы послать его подальше, но вдруг слышу голос Оуэна.

- Отпусти ее.

Я осторожно открываю глаза.

Улыбка на лице Трея, когда он слышит голос Оуэна, пугает меня гораздо больше, чем то, что только что произошло между нами. Он притягивает меня к себе, разворачивает и прижимается грудью к моей спине.

Сейчас мы оба смотрим на Оуэна.

Оуэн стоит всего в паре метров, не имея в руках ничего, кроме сотового телефона и ключей от машины. Его глаза лихорадочно оглядывают меня с головы до ног, в поисках травм.

- Тебе больно?

Я качаю головой, но Трей все еще крепко держит меня.

Оуэн тверд и неподвижен, наблюдая за Треем со столь близкого расстояния.

- Чего ты хочешь, Трей?

Глубокий смех поднимается из горла Трея. Он опускает голову ко мне, медленно пробегает костяшками пальцев по моей челюсти.

- Ты уже запятнал собой то, что я хочу, Оуэн.

Я вижу, как на Оуэна накатывает ярость, и мои глаза сразу же расширяются от страха. Я качаю головой, пытаясь заставить его успокоиться.

Последнее, что ему нужно - еще один повод для ареста. Он находится на испытательном сроке, и Трей явно надеется, что он нападет на полицейского.

- Оуэн, не делай этого. Он хочет, чтобы ты ударил его. Не делай этого.

Трей прижимается щекой к моей щеке, и я смотрю, как глаза Оуэна внимательно следят за тем, куда движется рука Трея. Он опускает ее вниз по моему горлу, между грудями, по моему животу. К тому времени, как его рука останавливается у меня между ног, я чувствую подступающую к горлу желчь.

Мне приходится закрыть глаза, потому что по взгляду Оуэна становится очевидным - он не будет просто стоять и смотреть, позволяя Трею делать это.

Слышу, как он делает выпад вперед, прямо перед тем, как меня отбрасывает в сторону. Я падаю на пол, и к тому времени, когда я оборачиваюсь, Оуэн уже ударил Трея. Трей хватается одной рукой за столешницу для поддержки, а другой тянется за пистолетом.

Оуэн становится передо мной, оглядывая меня, убеждаясь, что со мной все в порядке.

Я не могу вымолвить ни слова, хотя хочу сказать ему, чтобы он развернулся, убежал, спрятался.

Но ничего не выходит.

Оуэн берет мое лицо обеими руками и говорит:

- Оберн, спускайся вниз и вызови полицию.

Трей смеется.

Оуэн замечает, как в моих глазах зарождается новый страх. Он оборачивается и заслоняет меня своим телом, отталкивая меня подальше от Трея.

- Вызвать полицию? - издевается Трей, продолжая смеяться. - И кому они поверят? Наркоману и шлюхе, которая забеременела в возрасте пятнадцати лет? Или полицейскому?

Ни Оуэн, ни я не произносим ни слова, позволяя сказанным Треем словам повиснуть в воздухе.

- Ах да, давай не будем забывать о контрабанде, спрятанной тобою по всей студии. Так что так.

Я чувствую, как напрягается каждая мышца в теле Оуэна.

Трей подставил его.

Он ворвался в студию не воровать вещи, а подкидывать.

Я зажимаю в кулак рубашку Оуэна, опасаясь худшего.

- Чего ты хочешь, Трей? - спрашивает Оуэн с поражением в голосе.

Он достиг своей критической точки с Треем, и это не хорошо.

- Я просто хочу, чтобы ты убрался с моего чертового горизонта, - рычит Трей. - Ты для меня - заноза в заднице с самого первого дня нашей встречи, и с каждым разом ты надоедаешь мне все сильнее.

Он делает несколько шагов, приближаясь, и Оуэн отталкивает меня дальше, по-прежнему заслоняя своим телом.

- Оберн должна быть матерью этому мальчику, а он нуждается в таком отце, как я. А пока ты промываешь ей мозги, это никогда не случится, - Трей смотрит через плечо Оуэна, прямо на меня. - В один прекрасный день, ты поблагодаришь меня за это, Оберн.

Трей подносит ко рту рацию.

- Участок шесть, - вещает Трей. - Объект взят под стражу за нападение на офицера.

- Что? - кричу я. - Трей, ты не можешь так поступить! Он же на испытательном сроке!

Трей игнорирует меня и начинает проговаривать в рацию адрес.

Оуэн поворачивается ко мне:

- Оберн.

Его глаза серьезны. Сфокусированы.

- Скажи все, что он захочет, чтобы ты им рассказала. Если он говорит правду и действительно спрятал траву моей студии, я сяду в тюрьму на долгий срок. Пусть меня арестуют за нападение - это гораздо меньшее обвинение. Я поговорю с отцом утром, и мы подумаем, что делать дальше.

Я отказываюсь соглашаться с тем, что он говорит. Он не сделал ничего плохого.

- Если я просто расскажу им правду, то у тебя не будет проблем, Оуэн.

Он закрывает глаза и выдыхает, практикуя терпение в явно неподходящей ситуации. Когда он снова открывает глаза, они кажутся еще более сосредоточенными.

- Он зол. Трей знает, что произошло между нами, и хочет отплатить за это. И он прав. Они никогда не поверят нам. Не с моей историей.

Мои глаза начинают гореть.

Стараюсь оставаться такой же спокойной, как он, но у меня не получается. Особенно сейчас, когда Трей оттаскивает его от меня. Оуэн кладет руки за спину и Трей надевает на них наручники. Оуэн совсем не сопротивляется, а я рыдаю с такой силой, что не могу даже попытаться остановить это.

Я следую за ними вниз по лестнице, минуя студию, выхожу из парадной двери и направляюсь в полицейский автомобиль Трея. Он заталкивает Оуэна на заднее сиденье, поворачивается к мне, затем открывает пассажирскую дверь.

- Садись, Оберн. Я отвезу тебя домой.

Сажусь, но только потому, что я не позволю Оуэну провести хотя бы еще один чертов день в тюрьме незаслуженно.

Глава 22

Оуэн

Я молчу.

Она тоже.

Я знаю, что сейчас ни один из нас ничего не говорит потому, что мы оба пытаемся придумать выход из всего этого.

Должен существовать способ, чтобы она получила сына и, в то же время, не связывалась с Треем.

И должен существовать способ, чтобы я вышел из этой ситуации с Треем, не затрагивая отношений Оберн и ЭйДжея.

Я наблюдаю с заднего сиденья, как она обращается к Трею.

- И что ты думаешь теперь будет? - спрашивает она его. - Думаешь, я просто забуду, что ты напал на меня? Что ты уничтожил студию Оуэна? Что подставил его?

Не делай этого, Оберн. Не зли его еще больше.

Он поворачивается к ней лицом, но она не отступает, не обращая внимание на его молчание.

- Я никогда не полюблю тебя, как любила Адама.

Как только эти слова выходят из ее рта, он останавливает машину на обочине дороги. Он резко дергается в ее сторону и сжимает ее подбородок, удерживая свое лицо в сантиметрах от нее.

- Я не Адам. Я Трей. И мне кажется, что если ты хочешь продолжать быть подобием матери для моего племянника, ты скажешь все так, как я тебе велю.

Слеза сползает по ее щеке.

Мои кулаки сжимаются, я хочу постучать по стеклу, разделяющему нас, чтобы заставить его отпустить ее, но не могу. Мои руки скованы за спиной наручниками, и с заднего сиденья я не могу сделать ни черта, чтобы остановить его.

Я поднимаю ноги и начинаю пинать его сиденье.

- Убери от нее руки!

Трей не шевелится. Он продолжает удерживать ее лицо, пока она не сдается и не кивает. Он отпускает ее и усаживается обратно на свое место.

Она смотрит на меня с пассажирского сиденья. Никогда не чувствовал себя более беспомощным. Я вижу, как дергается ее горло, когда она судорожно глотает.

Она подтягивает колени к груди, и ее слезы начинают течь сильнее. Ее голова упирается в спинку сиденья, спина прижимается к пассажирской двери.

Я вижу, как ей больно.

Как она боится.

Передвигаюсь ближе к ней и прижимаюсь лбом к стеклу, пытаясь оказаться настолько близко к ней, насколько это возможно.

Я успокаивающе смотрю на нее, желая, чтобы она знала, что бы ни случилось, мы пройдем через это вместе. Она удерживает свой взгляд на мне до тех пор, пока мы не добираемся до полицейского участка.

Трей глушит мотор.

- О том, что случилось. Ты позвала меня, чтобы я забрал тебя из его квартиры, потому что вы двое поссорились, - наставляет Трей. - И когда я приехал, он напал на меня. Вот тогда я его арестовал. Поняла?

Он тянется через сиденье и берет ее за руку.

- Оуэн должен быть за решеткой, где ему и место, и если я не добьюсь этого, я никогда не прощу себе, если тебе или ЭйДжею будет больно. Он - единственная причина, по которой я делаю это, Оберн. Ты же хочешь, чтобы твой сын был в безопасности, верно?

Она кивает, но в ее глазах есть что-то еще. И я знаю, что это «что-то еще» - ее несогласие. Это пугает меня. Я не хочу, чтобы она шла туда и защищала меня.

- Делай то, что он говорит, Оберн.

Дверь распахивается, и меня вытаскивают из машины.

Прямо перед тем, как я отворачиваюсь от нее, она сжимает кулак и подносит к своей груди.

Глава 23

Оберн

Я не сделала того, что просил сделать Трей.

На самом деле, я ничего не сделала.

Ничего не сказала. Не ответила ни на один вопрос.

С каждым вопросом, который мне задавали, я все крепче и крепче сжимала губы.

Может Оуэн и не хотел, чтобы я рассказывала им правду, но если Трей думает, что я буду врать ради него, он еще глупее, чем я представляла.

Когда они сказали, что я свободна и могу уехать, Трей предложил отвезти меня домой. Я сказала: «нет, спасибо» и прошла мимо него.

Сейчас я стою около полицейского участка, ожидая такси, которое вызвала по телефону.

Подходит Трей и встает рядом со мной. Одно лишь его присутствие вызывает у меня озноб, и приходится растирать руки, чтобы избавиться от него.

- Я дам тебе пару дней, чтобы ты остыла, - заявляет он. - Но потом я приду. Нам нужно поговорить об этом.

Я не отвечаю. Не знаю, почему он думает, что я когда-либо буду готова простить его после сегодняшней ночи.

- Я знаю, что ты расстроена, но посмотри на все с моей точки зрения. У Оуэна есть судимость. Я не знаю, чем он тебя зацепил, но ты не можешь винить меня в том, что я думаю о безопасности твоего сына, Оберн. Ты не можешь расстраиваться из-за того, что я пытаюсь сделать как лучше, чтобы он исчез из твоей жизни, и ты могла сосредоточиться на ЭйДжее.

Прикладываю все усилия, чтобы не отвечать.

Я по-прежнему смотрю перед собой, пока он тяжко вздыхает и возвращается обратно в полицейский участок.

Такси подъезжает, я забираюсь внутрь. Как только водитель спрашивает адрес, вытаскиваю телефон из кармана. Набираю в поисковике “Домашний адрес Каллахана Джентри” и жду, пока появятся результаты.

Не знаю, кого я ожидала увидеть, когда вчера ночью появилась перед дверью Каллахана Джентри, но человек, который стоял передо мной, точно не такой.

Он был очень похож на Оуэна. Его глаза, как и у Оуэна, были добрыми, но выглядели уставшими. Вполне вероятно, это потому, что была середина ночи, но я чувствовала, что это было из-за чего-то другого. Это напомнило мне момент, когда Оуэн рассказывал, что видел, как жизнь ушла из глаз его отца, и я по-настоящему поняла, что он имел в виду, когда увидела его собственными глазами.

- Я могу вам помочь? - спросил его отец.

Я отрицательно покачала головой.

- Нет. Но вы можете помочь вашему сыну.

Вначале после моего ответа он немного напрягся. Но потом, как будто что-то щелкнуло, и он догадался:

- Ты та девушка, о которой он рассказывал. У которой такое же второе имя?

Я кивнула, и он пригласил меня в дом.

Сев на диван напротив него, я начала рассказывать то, что произошло, и становясь все более нервной, опасаясь, что мой план мог не сработать. Но когда он согласился помочь мне, мгновенно расслабляюсь.

Я знала, что не смогу бороться с этим в одиночку.

Сейчас, мои руки дрожат, несмотря на то, что отец Оуэна сидит рядом со мной. Не думаю, что в этот момент меня хоть что-то может успокоить, потому что если это не сработает в пользу меня и Оуэна, я сделаю все только хуже.

Мое сердце стоит в горле, пока мы ждем, когда она приедет.

Я не спала уже больше двадцати четырех часов, но из-за адреналина, переполняющего меня, я вся на взводе.

Я даже не была уверена, что его сегодняшний звонок убедит ее прийти, но его секретарша только что сообщила через динамик, что она здесь.

Через считанные секунды, я встречусь лицом к лицу с Лидией.

Я ожидала, что она будет злиться. Ожидала, что она будет спорить.

Чего я точно не ожидала, когда она, наконец, переступает порог - это человека, стоящего позади нее. Когда глаза Трея встречаются с моими, я вижу, как любопытство появляется на его лице.

Никакого любопытства на лице Лидии. Только раздражение, когда она видит, что я тоже здесь. Она трясет головой, когда останавливается у круглого стола напротив нас.

- Неужели это так необходимо? - досадливо машет рукой Лидия в мою сторону.

Она закатывает глаза, поворачивается и смотрит на Трея.

- Сожалею, что втянула тебя в это, - сетует она ему. - Я не знала, что это какие-то дела с Оберн.

Трей становится напряженным, и переводит взгляд с меня на отца Оуэна.

- В чем дело? - интересуется он.

Отец Оуэна, который настаивал, чтобы я звала его Кэлом в ту же секунду, как узнал, откуда я знаю Оуэна, встает и предлагает им занять два места напротив нас.

Трей остается на ногах, но Лидия садится прямо передо мной. Я вижу, как ее взгляд останавливается на порезе на моей губе, но ни о чем не спрашивает. Она переводит глаза на Кэла и складывает руки на столе.

- Мне нужно уехать через полчаса, чтобы забрать внука из сада. Зачем я здесь?

Кэл бросает на меня быстрый взгляд. Я предупреждала его о ней, но, возможно, он думал - я преувеличиваю. Он выравнивает документы, которые находятся перед ним, а затем откидывается на спинку стула.

- Это документы на право опеки, - сообщает он, указывая на бумаги, разложенные перед ним. - Оберн требует опеку над своим сыном.

Лидия смеется. Она действительно смеется и смотрит на меня так, будто я сошла с ума. И начинает вставать.

- Что ж, это было быстро, - усмехается она. - Думаю, мы здесь закончили.

Ненавижу то, что она так легко это отклоняет. Она поворачивается, чтобы выйти за дверь, и я смотрю на Трея, который все еще пристально смотрит на меня. Он знает, что я что-то задумала, и моя уверенность пугает его.

- Трей, - обращаюсь к нему я, когда Лидия подходит к двери. - Скажи матери, мы еще не закончили.

Челюсть Трея напрягается, и он щурится в мою сторону. Он ничего не говорит Лидии, но ему и не нужно.

Лидия поворачивается и грозно смотрит на меня, а затем переводит взгляд на Трея. Трей не смотрит на нее, потому что слишком занят тем, что пытается убить меня взглядом, поэтому она оглядывается на меня.

- В чем дело, Оберн? Что ты делаешь?

Я выбираю не отвечать ей. Вместо этого, кладу свой телефон на стол, открываю файл и нажимаю кнопку «воспроизвести».

«Думаешь, я просто забуду, что ты напал на меня? Что ты уничтожил студию Оуэна? Что подставил его?»

Останавливаю запись и смотрю, как цвет покидает лицо Трея. Я почти слышу его мысли, они так ясно написаны на его лице.

Он пытается вспомнить прошлую ночь и что он мог сказать Оуэну или мне по пути в полицейский участок. Потому что он знает, что бы не было сказано в машине, это все теперь на моем телефоне в качестве доказательства.

Он не шевелится, только напрягаются его руки и плечи.

- Мне нужно воспроизвести остальную часть нашего разговора, который был вчера вечером, Трей?

Он опускает глаза и смотрит на пол. Поднимает ногу и пинает стул перед ним.

- Черт! - выкрикивает он.

Лидия вздрагивает. Она смотрит то на меня, то на Трея, но он не смотрит никуда, кроме как на пол. И расхаживает вперед и назад.

Он знает, что сейчас в моих руках вся его карьера.

И тот факт, что Лидия садится обратно, еще раз доказывает, что она тоже это поняла. Она уставилась на мой телефон, выглядя пораженной, и как бы сильно я не хотела сказать, что меня радует выражение ее лица, это не так.

Я никогда не хотела, чтобы дошло до такого.

- Я останусь в Далласе, - обращаюсь я к ней. - Я не перееду обратно в Портленд. Ты все еще сможешь видеть его. До тех пор, пока ты не живешь в одном доме с Треем, я даже разрешу брать его на выходные. Но он мой сын, Лидия. Он должен быть со мной. И если мне придется использовать твоего сына против тебя, чтобы вернуть своего, то, да поможет мне Бог, я это сделаю.

Кэл пододвигает к ней бумаги. Я наклоняюсь через стол, и, впервые в жизни, не боюсь женщины, сидящей напротив меня.

- Если ты подпишешь документы на опеку и Трей снимет обвинения с Оуэна, я не буду отсылать каждому сотруднику из участка Трея электронные сообщения, содержащие этот разговор.

Прежде чем Лидия берет в руки ручку, она поворачивается и смотрит на Трея.

- Если это произойдет и кто-то получит все, что на этой записи... повлияет ли это на твою карьеру? Она говорит правду, Трей?

Трей прекращает свое бешенное хождение и смотрит прямо на меня. Он медленно кивает, но не может даже посмотреть на нее.

Лидия закрывает глаза и выдыхает.

Выбор в ее руках. Она может либо позволить мне стать матерью для моего сына, либо я прослежу, чтобы ее сын заплатил за то, что сделал с Оуэном. За то, что чуть не сделал со мной.

- Ты понимаешь, что это шантаж? - спрашивает Трей.

Я смотрю на него и спокойно киваю:

- Я училась у лучших.

В комнате становится тише, и я почти слышу, как он пытается придумать выход из этой ситуации. Когда Трей не предлагает альтернативу, Лидия понимает, что у них нет выбора и берет ручку. Она подписывает каждый лист, а потом швыряет их через стол ко мне.

Я стараюсь сохранять спокойствие, но мои руки дрожат, когда я передаю документы Кэлу.

Лидия встает и идет к двери. Прежде чем выйти из комнаты, она снова смотрит на меня. Могу сказать, что она на грани слез, но ее слезы ничто по сравнению с теми, которые Я пролила из-за нее.

- Я заберу его из садика по пути домой. Ты можешь зайти через несколько часов. Мне нужно время собрать его вещи.

Я киваю, не в силах говорить из-за рыданий, которые застряли у меня в горле. Как только дверь за Лидией и Треем закрывается, я плачу.

Кэл обнимает меня и притягивает к себе.

- Спасибо, - хриплю я. - Боже мой, огромное спасибо.

Я чувствую, как он качает головой.

- Нет, Оберн. Это я должен благодарить тебя.

Он не уточняет почему должен благодарить меня.

Больше я не могу ничего сделать, но надеюсь, что он понимает, что сделала для нас обоих жертва его сына.

Надеюсь, что понимание этого даст ему силы сделать то, что он должен сделать.

этого даст ему силы сделать то, что он должен сделать.

Глава 24

Оуэн

Когда я захожу в комнату и вижу лицо моего отца, а не Оберн, мое сердце замирает.

Мы не виделись и не разговаривали с ней уже двадцать четыре часа. Понятия не имею, что там произошло, все ли с ней в порядке.

Занимаю место напротив моего отца, даже не представляя, что он хочет со мной обсудить.

- Ты знаешь, где Оберн? С ней все хорошо?

Кивнув, он отвечает:

- Она в порядке.

И эти слова мгновенно приносят мне успокоение.

- Все обвинения, выдвинутые против тебя, сняты. Ты свободен.

Я не двигаюсь, потому что не уверен, правильно ли я его понял.

Дверь открывается, и кто-то входит в комнату. Офицер движением приказывает мне встать, и когда я повинуюсь, снимает с меня наручники.

- Есть что-то, что вам необходимо забрать перед уходом?

- Мой кошелек, - отвечаю я, массируя запястья.

- Когда закончите здесь, дайте мне знать. Я пока подпишу бумаги об освобождении.

Я снова смотрю на отца, и он может видеть шок, все еще отпечатанный на моем лице. Он действительно улыбается:

- Она особенная, да?

Я улыбаюсь в ответ, потому что, как ты это сделала, Оберн?

В отцовские глаза вернулся свет. Свет, который я не видел со дня аварии. Не знаю, как, но понимаю, что она причастна к этому. Она сама, словно свет, невольно освещает самые темные уголки человеческой души.

У меня много вопросов, но я приберегаю их до выхода на улицу.

- Как? - вырывается у меня, прежде чем за нами закрывается дверь. - Где она? Почему он отказывается от обвинений?

Мой отец снова улыбается, а ведь я раньше даже не осознавал, насколько скучал по этому. Я скучал по его улыбке так же сильно, как скучаю по матери.

Он ловит такси, появившееся из-за угла. Машина останавливается, он открывает дверь и говорит таксисту ее адрес. Затем, отступает на шаг назад.

- Думаю, ты должен задать эти вопросы Оберн.

Я с осторожностью смотрю на него, обдумывая, то ли сесть в машину и направиться к Оберн, то ли проверить отца на наличие лихорадки. Он притягивает меня в объятия, не желая из них выпускать.

- Прости меня, Оуэн, мне так жаль. За многое, - произносит он.

Его хватка вокруг меня усиливается, и я могу почувствовать силу его извинений в объятиях. Он отодвигается и треплет мне волосы, будто я все еще ребенок.

Словно я его сын.

Словно он мой папа.

- Мы не увидимся в течение нескольких месяцев, - сообщает он. - Я собираюсь уехать на некоторое время.

Я слышу в его голосе то, что никогда до этого не слышал.

Силу.

Если бы я рисовал его прямо сейчас, то картина была бы точно такого же зеленого оттенка, как глаза Оберн.

Он делает несколько шагов назад и взглядом показывает мне сесть в такси. Я смотрю на него из окна и улыбаюсь.

У Каллахана Джентри и его сына все будет хорошо.

Прощаться с ним было почти так же трудно, как пережить этот момент - стоять перед дверью ее квартиры, готовясь сказать ей «привет».

Поднимаю руку и стучу в дверь.

Слышны шаги.

Я выдыхаю, успокаивая дыхание, и жду, когда откроют дверь. Эти две минуты протекают, словно две целые жизни. Вытираю ладони об джинсы.

Дверь, наконец, открывается, мой взгляд падает на человека, стоящего передо мной.

Он - последний человек, которого я ожидал здесь увидеть. Смотреть на него в дверях квартиры Оберн, улыбающегося мне, безусловно, тот момент, который я когда-нибудь напишу.

Я не знаю, как ты сделала это, Оберн.

- Эй! - приветствует меня ЭйДжей, широко улыбаясь. - Я тебя помню.

Я улыбаюсь в ответ.

- Привет, ЭйДжей, - здороваюсь я. - Твоя мама дома?

ЭйДжей смотрит назад через плечо и открывает дверь шире. Прежде чем пригласить меня, он пальцами просит нагнуться. Я повинуюсь, он усмехается и шепчет:

- У меня сейчас большие мышцы. Я никому не рассказал о нашей палатке, - он складывает руки у рта. - И она все еще здесь.

Я смеюсь. При звуке ее приближающихся шагов, он оборачивается.

- Милый, никогда не открывай входную дверь без меня, - слышно, как она говорит ему.

Малыш раскрывает дверь шире, и наши глаза с Оберн встречаются.

Ее шаги немедленно прекращаются.

Не думал, что увидеть ее мне будет настолько тяжело.

Болит каждая моя часть.

Мои руки болят, желая поскорее обнять ее.

Мои губы болят, желая коснуться ее.

Мое сердце болит, желая любить ее.

- ЭйДжей, иди в спальню и покорми свою новую рыбку.

Ее голос тверд и непоколебим. Она до сих пор ни разу не улыбнулась.

- Я уже покормил ее, - отвечает ей ЭйДжей.

Ее глаза отпускают мои, переводя взгляд на него.

- Ты ведь можешь дать ему двойную порцию корма, в качестве закуски, верно?

Она указывает в направлении спальни. Вероятно, он знает этот взгляд, раз немедленно направляется в сторону комнаты.

Как только ЭйДжей исчезает, я быстро отступаю назад, потому что она бежит прямо на меня. Оберн так сильно и быстро запрыгивает мне на руки, что я вынужден пройти еще несколько шагов назад и врезаться в стену позади меня, чтобы мы не упали.

Ее руки обхватывают мою шею, и она целует меня, целует, целует так, как меня никогда не целовали раньше. Я чувствую на вкус ее слезы и смех, и это невероятное сочетание.

Не знаю, как долго мы стоим в коридоре, целуясь, потому что время с ней пролетает мгновенно.

В конце концов, ее ноги опускаются на пол, руки хватают меня за талию, а лицо прижимается к моей груди. Я кладу ей руку на затылок, прижимая к себе, словно планирую так провести с ней остаток нашей жизни.

Она плачет, и не потому что ей грустно, а потому что не может выразить то, что чувствует.

Она знает, что нет таких слов, которые будут достаточно хороши для этого момента.

Мы оба молчим, ибо я тоже не могу найти подходящих слов.

Я прижимаюсь щекой к ее макушке и осматриваю квартиру. Смотрю на картину на стене гостиной. Улыбаюсь, вспоминая ту ночь, когда впервые пришел в эту квартиру и увидел ее. Я знал, у нее где-то должна быть эта картина, но увидеть, что она висит в ее гостиной - воистину невероятное чувство.

Это было нереально.

Я хотел рассказать ей об этом с самого начала. Хотел рассказать о ее связи с этой картиной. Хотел рассказать о нашей с ней связи.

Но я этого не сделал, и никогда не сделаю, потому что это не мое признание.

Я не могу с ним делиться.

Это признание принадлежит Адаму.

Пять лет назад

Оуэн

Я сижу на полу в коридоре, рядом с больничной палатой моего отца.

Вижу, как она выходит из соседней палаты.

- Ты просто выбрасываешь их? - спрашивает она в недоумении.

Ее слова адресованы женщине, за которой она следует по коридору. Я знаю, что женщину зовут Лидия, но до сих пор не знаю имени девушки. И не потому, что не пытался узнать.

Лидия оборачивается, в руках она держит коробку. Она смотрит на ее содержимое, затем снова на девушку.

- Он не рисовал уже несколько недель. Они не нужны ему больше, они просто занимают место.

Лидия отворачивается и ставит коробку на стол медсестер.

- Вы бы могли найти, куда их можно выбросить? - спрашивает она дежурную медсестру.

Прежде чем медсестра соглашается, Лидия уже идет обратно в палату и возвращается через несколько секунд с несколькими пустыми полотнами. Она устанавливает их на стол рядом с коробкой, в которой, как я теперь понимаю, находятся принадлежности для рисования.

Девушка стоит и смотрит на коробку, даже после того, как Лидия возвращается в больничную палату. Она выглядит расстроенной. Словно прощаться с вещами так же трудно, как прощаться с ним.

Я наблюдаю за ней в течение нескольких минут, в то время, как ее эмоции начинают просачиваться в виде слез. Она вытирает их и смотрит на медсестру.

- Не могли бы вы не выбрасывать их? Могли бы вы просто… отдать их кому-нибудь?

Медсестра слышит печаль в ее словах. Она тепло улыбается и кивает. Девушка кивает в ответ, а затем поворачивается и медленно направляется в больничную палату.

Я не знаю ее, но у меня, скорее всего, тоже была бы такая же реакция, если бы кто-то захотел выбросить вещи моего отца.

Я никогда не пытался прежде рисовать картины.

Нет, все же иногда бывало.

Неожиданно для себя обнаруживаю, что встаю и направляюсь к сестринскому посту. Смотрю на коробку, полную всевозможных красок и кистей.

- Можно мне…?

Предложение не успевает покинуть моего рта, как медсестра подталкивает мне коробку.

- Да пожалуйста, - разрешает она. - Возьми. Я не знаю, что с этим делать.

Хватаю принадлежности и ухожу в палату отца. Складываю их в единственный доступный уголок пространства. Остальная часть его больничной палаты полна цветов и растений, которые несут сюда все последние несколько недель. Мне, вероятно, следует что-то с ними сделать, но я все еще надеюсь, что он в скором времени проснется и увидит их все.

Пристроив инструменты для рисования, иду к стулу, стоящему рядом с кроватью отца и сажусь.

Смотрю на него.

Смотрю на него в течение нескольких часов, пока мне не становится настолько скучно, что я встаю, пытаясь найти что-нибудь еще, на что можно посмотреть.

Иногда я разглядываю чистый холст на столе. Даже не знаю с чего начать, поэтому провожу весь следующий день, разделяя свое внимание между отцом и холстом.

Иногда прогуливаюсь по больнице.

Не знаю, сколько еще таких дней я смогу вытерпеть. Мне кажется я просто не могу как следует переживать свое горе, если он не разделит его со мной.

Я ненавижу, что как только он проснется (если он проснется), мне с ним, более чем вероятно, придется пройти каждую деталь той ночи.

А все, что я хочу - это забыть.

- Никогда не смотри в телефон на дороге, Оуэн, - учит он.

- Смотри на дорогу, - добавляет брат с заднего сиденья.

- Пользуйся поворотниками. Держи руки на рулевом колесе правильно. Выключи радио.

Я был абсолютным новичком в вождении автомобиля, и каждое сказанное ими наставление напоминало мне об этом.

Они предупреждали меня обо всем, но главного не сказали.

Берегись пьяных водителей.

Удар пришелся с пассажирской стороны в то миг, когда загорелся зеленый свет и я выехал на перекресток. Авария произошла не по моей вине, но если бы я был более опытным, то знал бы, что сначала нужно посмотреть налево и направо, прежде чем двигаться на разрешающий свет светофора.

Мои мать и брат погибли сразу, в момент удара.

Мой отец находится в критическом состоянии.

Я подавлен с того времени, когда это произошло.

Я провожу здесь большинство своих дней и ночей, и чем дольше сижу здесь, ожидая его пробуждения, тем больше накатывает одиночество. Посещения родственников и друзей прекратились. Я не хожу в школу неделями, но это меньшая из моих проблем.

Я просто жду.

Жду, что он шевельнется.

Жду, что он моргнет.

Жду, что он заговорит.

Обычно к концу каждого дня, я настолько измучен тем, что ничего не происходит, что вынужден брать передышку. В первые две недели, вечера были для меня самым трудным временем суток. Главным образом потому, что к концу подходил еще один день, в котором не произошло никаких улучшений.

Но в последнее время, вечера превратились в то, что я по-настоящему жду с нетерпением.

Мне нужно поблагодарить ее за это.

Возможно, ей покажется это смешным, но именно из-за ее любви к тому, кого она посещает, я чувствую себя преисполненным надеждой.

Она приходит и навещает его каждый вечер с пяти до семи. Если не ошибаюсь, его зовут Адам.

Я заметил, что, когда она приходит, другие члены его семьи выходят из комнаты. Я полагаю, Адам просит их об этом, чтобы провести с ней время наедине. Иногда я чувствую себя виноватым, сидя здесь, в коридоре, прислонившись к стене между его дверью и дверью моего отца. Но нет больше такого места, где я мог бы почувствовать то же самое, что чувствую, слушая звук ее голоса.

Его смех слышен только во время ее посещений. И раз уж на то пошло, то и разговаривает он с ней гораздо больше, чем с другими. Я слышал достаточно разговоров в течение последних нескольких недель, доносящихся из его палаты, чтобы понять, какая уготована ему судьба. Поэтому тот факт, что он в состоянии смеяться, находясь рядом с ней, говорит о многом.

Думаю, его неминуемая смерть - еще одна вещь, вселяющая в меня немного надежды. Я знаю, это звучит кошмарно, но мне кажется, Адам и я примерно одного возраста, поэтому, когда я начинаю жалеть себя, то ставлю себя на его место.

Что лучше: находиться на смертном одре, имея в запасе всего несколько недель или оказаться в моем трудном положении?

Бывает, в действительно плохие дни, когда вспоминая, что никогда не увижу брата, я думаю, что лучше оказаться на месте Адама.

Но в моменты, когда я слышу, какие слова она ему говорит, то думаю: мне повезло, что я не на его месте.

Потому что у меня все еще есть шанс быть настолько любимым. И мне жаль Адама, ведь он знает, как сильно она его любит, и знает, что это не продлится долго. Ему, должно быть, очень трудно.

Но также это означает, что ему хватило удачи найти ее, прежде чем его время истекло. Это помогает считать смерть не такой бессмысленной, хоть чуточку.

Я возвращаюсь в коридор и соскальзываю на пол, ожидая ее сегодняшнего смеха, но его нет. Я подбираюсь ближе к его двери, удаляясь от палаты отца, и пытаясь понять, почему сегодняшний визит отличается от предыдущих.

Почему сегодняшнее свидание не самое счастливое.

- И то, что родители не захотели нас понять, полагаю, тоже сыграло не последнюю роль, - слышу голос Адама. - Ибо не позволили мне побыть с тобой. Это единственное, в чем я нуждаюсь..

Как только я понимаю, что это их прощальное свидание, мое сердце разрывается за нее и за Адама, хотя лично я их не знаю. Я слушаю в течение еще нескольких минут, пока до моего уха не доносится, как он произносит:

- Скажи мне о себе то, что никто не знает. Что-то, что я смогу сохранить для себя.

Чувствую, что эти признания должны принадлежать им двоим.

Чувствую, что если я услышу хоть одно из них, Адам не сможет сохранить его только для себя. Именно поэтому я всегда встаю и ухожу в такие моменты, несмотря на то, что хочу узнать ее секреты больше всего на свете.

Я иду в зал ожидания рядом с лифтами и занимаю свободное место. Как только сажусь, двери лифта открываются, и входит брат Адама. Знаю, что это его брат, и знаю, что его зовут Трей. А также знаю, просто на основе его кратких визитов, которые он наносит своему брату, мне он не нравится. Я видел, как он пару раз провожал ее в коридоре, и мне не понравилось, как он оборачивался и смотрел ей в след.

Он смотрит на часы и в спешке направляется в палату, где она и Адам говорят друг другу прощальные слова. Я не хочу, чтобы он услышал признания и прервал их, так что ловлю себя том, что следую за ним, прося остановиться. Он заворачивает за угол в коридор, прежде чем осознает, что с ним говорят. Он оборачивается и меряет меня глазами сверху до низу, оценивая.

- Дай им несколько минут, - прошу я.

Судя по его взгляду, понимаю, что разозлил его. Я, конечно, не настаиваю, но мне кажется, он из тех парней, что злятся по любому поводу.

- Кто ты, черт возьми?

Я сразу невзлюбил его. Мне также не нравится, что он выглядит очень злым, потому что он, очевидно, старше меня, и больше, чем я, но на много, много обозленнее меня.

- Оуэн Джентри. Я друг твоего брата, - лгу я. - Я просто… Указываю вниз по коридору на комнату, в которой находятся она и Адам.

- Дай ему побыть с ней несколько минут.

Трей похоже совершенно не собирается давать Адаму и минуты.

- Ну, Оуэн Джентри, у нее самолет, - бросает он, не скрывая своего раздражения тем, что я трачу его время.

Он продолжает идти по коридору и заходит в комнату.

Слышны рыдания. Я впервые слышу ее плач, и мне тяжело слышать эти всхлипы. Поворачиваюсь и иду обратно в зал ожидания, чувствуя ее боль и боль Адама в своей собственной груди.

Следующее, что я слышу - это мольбы дать ей больше времени и ее «я тебя люблю», когда Трей тянет ее по коридору за руку.

Никогда в своей жизни я не испытывал такой жажды причинить кому-то боль.

- Прекрати, - досадует Трей, злясь, что она все еще пытается вернуться в палату Адама.

Он обхватывает руками ее за талию и притягивает к себе, так, что она не в состоянии убежать.

- Мне очень жаль, но мы должны идти.

Она позволяет ему держать себя, и я знаю, что это только потому, что сейчас ей очень плохо. Но то, как его руки перемещаются ниже, вынуждает меня схватиться за подлокотники кресла, чтобы не подбежать и не вырвать ее из его объятий. Она стоит ко мне спиной, а значит, теперь он обращен ко мне лицом, обвивая ее руками. Увидев гнев на моем лице, он одаривает меня легкой ухмылкой и подмигивает.

Ублюдок только что подмигнул мне?

Когда двери, наконец, распахиваются, он выпускает ее, и она оглядывается в сторону комнаты Адама. Я вижу ее сомнения, в то время, как Трей ждет, что она первой войдет в лифт. Девушка делает шаг назад, желая вернуться к Адаму.

Она боится, потому что знает, что никогда не увидит его снова, если войдет в этот лифт.

Она смотрит на Трея и просит:

- Пожалуйста. Просто дай мне попрощаться. В последний раз .

Она шепчет, понимая, что если попытается говорить громче, то голос ей не подчинится.

Трей качает головой и отрезает:

- Вы уже попрощались. Нам надо идти.

У него нет сердца.

Он держит для нее двери, и она решается сделать шаг, но затем, в следующую секунду, убегает в другом направлении. Мое сердце радуется за нее, потому что я хочу, чтобы она смогла снова попрощаться с ним. Знаю, и Адам тоже хочет этого. Я знаю, насколько важно для него - увидеть ее, прибежавшую в последний раз обратно в палату, чтобы подарить последний поцелуй и позволить ему в последний раз сказать:

«Я буду любить тебя вечно. Даже когда не смогу».

Я вижу в глазах Трея, что он намерен остановить ее. Он поворачивается, чтобы пуститься вслед за ней, притащить ее обратно, но вдруг я оказываюсь перед ним, преграждая путь. Он отталкивает меня, и я ударяю его. Знаю, это не лучшая идея, но все равно бью, понимая, что получу ответный удар. Но оно того стоит, потому что это даст ей достаточно времени, чтобы вернуться в палату Адама и попрощаться с ним еще раз.

Как только его огромный кулак летит мне в челюсть в ответ, я падаю на пол.

Больно, черт побери!

Он переступает через меня и бежит за ней. Я хватаю его за лодыжку и тяну, наблюдая, как он падает. Медсестра слышит шум и выбегает из-за угла, в то время как он пинает меня в плечо, с криками отвалить на хрен. Он снова вскакивает на ноги и бежит по коридору, но я уже не следую за ним.

Я нахожусь практически в палате отца, когда слышу, как она говорит Адаму:

- И я буду любить тебя вечно. Даже когда не должна буду этого делать.

Это заставляет меня улыбнуться, хотя мой рот болит и кровоточит.

Я захожу в комнату отца и иду прямо к тумбочке, где сложены художественные принадлежности. Хватаю пустой холст и роюсь в коробке, осматривая содержимое.

Кто бы мог подумать, что моя первая драка будет из-за девушки, которая даже не принадлежит мне?

Слышу, как она до сих пор плачет, медленно идя по коридору, действительно в последний раз.

Я сажусь в кресло, глядя на коробку, полную его инструментов. Один за другим начинаю вытаскивать их оттуда.

Прошло восемь часов и почти рассвело, когда я, наконец, закончил картину. Я отставил ее в сторону, чтобы высушить и уснул, проснувшись, когда уже стемнело.

Знаю, сегодня она не придет в его палату, и мне становится грустно за них обоих, и даже немного эгоистично грустно за себя.

Некоторое время стою у двери, думая постучать и желая удостовериться, что там нет его брата. После нескольких минут тишины, тихо стучу в дверь.

- Входите, - отзывается он, хотя сегодня его голос настолько слаб, что мне приходится напрячься, чтобы услышать его. Открываю дверь и делаю несколько шагов внутрь комнаты.

Когда он видит меня и не узнает, то пытается сесть, приподнявшись всего на несколько сантиметров. Видно, что ему крайне тяжело.

Боже, он так молод.

Я имею в виду, я знаю, что он примерно того же возраста, что и я, но приближающая смерть заставила его выглядеть моложе, чем он должен.

Смерть должна приходить только к старым.

- Привет, - здороваюсь я, медленно продвигаясь по комнате. - Извини за беспокойство, но…

Смотрю на дверь, затем снова на него.

- Покажется странным то, что я хочу сказать. Я… Я кое-что сделал для тебя.

Я держу холст в руке, боясь, повернуть его так, чтобы он его рассмотрел. Его глаза падают на обратную сторону картины, он вдыхает глубже, пытаясь придвинуться на кровати.

- Что это?

Подхожу ближе и указываю на стул, прося разрешения сесть. Адам кивает головой.

Я не показываю ему картину сразу. Чувствую, что сначала должен объясниться. Или по крайней мере познакомиться.

- Меня зовут Оуэн, - представляюсь я ему, усевшись в кресле.

Киваю головой на стену позади него:

- Мой отец в соседней палате уже нескольких недель.

Адам смотрит на меня мгновение, а затем спрашивает:

- Что с ним случилось?

- Он в коме. Автомобильная авария.

Его глаза становятся по-настоящему отзывчивыми. Это мгновенно заставляет меня проникнуться к нему симпатией. Теперь я понимаю, что он совершенно не похож на своего брата.

- Я был за рулем, - добавляю я.

Не знаю зачем, но разъясняю ему ситуацию. Может быть, чтобы показать ему, что, хоть я и не умираю, моей жизни не позавидуешь.

- Твой рот, - замечает он, делая слабые усилия, показывая на синяк, образовавшийся после вчерашней драки в коридоре. - Это ты подрался с моим братом?

Я опешил на мгновение, шокированный тем, что он знает.

Я киваю.

Он слегка смеется.

- Медсестра рассказала мне. Сказала, ты перехватил его в зале, когда он пытался остановить Оберн, пожелавшей снова попрощаться со мной.

Я улыбаюсь.

«Оберн», - думаю я про себя.

В течение трех недель я пытался выяснить, как ее зовут. Конечно же, Оберн. Я никогда не слышал, чтобы у кого-то было такое же имя. Оно идеально ей подходит.

- Спасибо тебе, - говорит Адам.

Его слова походят на страдальческий шепот. Ненавижу, что заставляю его так много говорить, я понимаю, что это причиняет ему боль.

Приподнимаю картину и смотрю на нее.

- Вчера вечером, после того, как она ушла, - начинаю я. - Думаю, ты бы сказал, что я был вдохновлен, нарисовать ее для тебя. Или, может быть, для нее. Для вас обоих, думаю.

Сразу смотрю на него:

- Я надеюсь, это не странно.

Он пожимает плечами:

- Зависит от того, что это такое.

Я встаю и поворачиваю картину к нему лицевой стороной, чтобы он смог увидеть ее.

Сначала от него не исходит никакой реакции. Он просто смотрит. Я позволяю ему взяться за нее и отхожу, чувствуя себя неловко от того, что допустил мысль, что ему нужно что-то наподобие этого.

- Это моя первая попытка живописи, - признаюсь я, извиняясь за то, что он, вероятно, думает она ужасна.

Его глаза сразу встречаются с моими, а лицо не выражает ничего, кроме, кажется, равнодушия. Он указывает на картину.

- Это твоя первая попытка? - спрашивает он в недоумении. - Серьезно?

Я киваю.

- Да. Вероятно и моя последняя.

Он тут же качает головой.

- Я надеюсь, что нет, - произносит он. - Это невероятно.

Он тянется к пульту дистанционного управления и нажимает на кнопку, поднимая изголовье кровати на несколько сантиметров. Указывает мне на стол рядом с креслом.

- Подай вон ту ручку.

Я даже не спрашиваю.

Передаю ему ручку и смотрю, как он переворачивает картину и что-то пишет на обороте холста. Он тянется к тумбочке рядом с кроватью, отрывает листок бумаги из блокнота, пишет что-то, положив страничку на блокнот, и протягивает мне и картину, и листок бумаги.

- Сделай мне одолжение, - говорит он, когда я беру их из его рук. - Отправишь ей это? От меня?

Он указывает на лист бумаги в руках.

- Ее адрес вверху, имя - внизу.

Смотрю на листок в моих руках и читаю ее полное имя.

- Оберн Мейсон Рид, - проговариваю я вслух.

Какова вероятность, что такое может случиться?

Улыбаюсь и провожу большим пальцем по буквам ее второго имени.

- У нас одинаковые вторые имена.

Я перевожу взгляд на Адама, он вновь опускает кровать с легкой улыбкой на лице.

- Это судьба, но ты и сам знаешь.

Я качаю головой, отвергая его комментарий.

- Уверен, что она - твоя судьба. Не моя.

Его голос напряжен, чтобы перевернуться на бок, у него уходит огромное количество усилий. Закрыв глаза, он произносит:

- Надеюсь, у нее больше, чем одна судьба, Оуэн.

Больше он не открывает глаз. Он засыпает или, может быть, ему просто нужно отдохнуть от разговора. Я снова смотрю на ее имя и думаю о сказанных им словах.

Надеюсь, у нее больше, чем одна судьба.

Мне становится хорошо, от осознания, что хоть он и любит ее, но понимает, что после его смерти она будет двигаться дальше. Он это принимает. Мне даже кажется, он хочет этого для нее. К сожалению, если это действительно была судьба, мы оказались в неподходящее время в неподходящем месте.

Я снова смотрю на него, его глаза по-прежнему закрыты. Он натягивает одеяло на руки, я тихо выхожу из комнаты с картиной в руке.

Я вышлю эту картину ей, потому что он попросил меня. А потом выброшу ее адрес.

Я постараюсь забыть ее имя, хотя знаю, что никогда не смогу этого.

Кто знает? Если мы должны быть вместе и судьба действительно существует, может быть, однажды она окажется у моих дверей.

Может быть, Адам, в некотором роде, поспособствует тому, чтобы это случилось.

А пока этот день не наступил, уверен, я найду чем заняться.

Думаю, что благодаря своей незапланированной помощи Адаму, я, возможно, обнаружил свое призвание.

Я смотрю на картину в моих руках и переворачиваю ее.

Я читаю последние слова, написанные для нее Адамом.

Я буду любить тебя вечно. Даже когда не смогу.

Я снова поворачиваю картину и пробегаю по ней пальцами. Я касаюсь пространства между двумя руками и думаю обо всем, что не дает им быть вместе.

И я надеюсь, ради нее, что Адам прав.

Я надеюсь, что у нее есть вторая судьба.

Потому что она этого заслуживает.

Content

Гувер Колин Признайся (ЛП)