Дэвид Уиллис Маккалоу

ВЕЧНАЯ ТАЙНА ЛАБИРИНТА

Посвящается Россу Ферлито

и Питеру Хайтманну

Введение

«Будь как лиса…»

Даже у самых новых лабиринтов есть прошлое. Их рисовали на стенах пещер, высекали на каменных пластах эпохи неолита. В древние времена легенды о лабиринтах слагали и на греческих островах, и на юго-западе Американского континента, и первые мифы о них куда старее тех, что дошли до наших дней. Лабиринты могли символизировать как рождение ребенка, так и ежегодное возрождение времени года, а то и самой земли. В разные времена лабиринты олицетворяли спуск в пылающее подземелье ада, восхождение в небесный Град Божий и вполне земную дорогу в Иерусалим. Они облегчали работу архитекторам и, возможно, использовались как математический прием для создания пригодного к применению лунного календаря.

В соборах лабиринты становились символом божественного таинства, а в более светском воплощении — в виде окруженной высокой стеной головоломки переходов — в большом количестве встречались в садах, где становились идеальным местом для любовных свиданий. В английском языке смысловое различие слов labyrinth («лабиринт») и maze («путаница») возникло относительно недавно. С тех пор как в языке появилось понятие лабиринта, очень долго два слова были взаимозаменяемы. Но в последнее время разница между их значениями, которой еще предстоит найти отражение в словарях, становится все очевиднее, и это новое разделение очень удобно. На сегодняшний день labyrinth — это одна-единственная кружащая тропа, которая, не прерываясь, ведет к центру, тогда как maze — это загадка со многими разветвлениями дороги, предполагающая необходимость выбора. Более тонкие различия будут описаны ниже, а для начала достаточно просто разделять однонаправленный, не требующий принятия решений лабиринт и мудреную путаницу переходов, в которой может даже таиться ловушка. Лабиринт изображен на одной из древнейших чеканных монет, и, возможно, лабиринт и путаницу стоит рассматривать как орел и решку: лабиринт с его мрачной строгостью — это, конечно, орел, а бездумная, бесшабашная путаница — решка. Рассматривать их один без другого было бы ошибкой. Придерживаться мнения о том, что путаница — это всего лишь легкомысленное отвлечение от более серьезного предмета исследований, значит не осознавать всей сложности и неоднозначности лабиринта. Также бессмысленны и дебаты на тему того, является ли путаница в ее сегодняшнем определении разновидностью лабиринта или же это лабиринт — всего-навсего чрезвычайно опрятная путаница.

Оба слова сами по себе, вне связи с определенным визуальным образом, активно используются нами в повседневном обиходе как синонимы хаоса, беспорядка и неразберихи. Компьютер Публичной библиотеки Нью-Йорка выдает 344 книжных названия, в которых содержится слово labyrinth, и 204 — со словом maze. (Осмотрительный библиотекарь, который любезно предоставил эти цифры, настоял, однако, на том, чтобы я непременно предупредил читателя: некоторые названия могут представлять собой разные издания одних и тех же книг.) Из всех этих работ почти ни одна не имеет дела с предметом нашего исследования; их тематика варьируется от современной политологии («Турецкий лабиринт») до медицинского исследования внутреннего уха. Альпинисты называют лабиринтами горные ледники с большим количеством трещин. Таксист, пробирающийся к затерянной на окраине железнодорожной станции, жалуется на путаницу улиц с односторонним движением. Заголовок в «Нью-Йорк тайме» гласит: «ШПИОНСКИЕ ЛАБИРИНТЫ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ». Ни одному журналисту, пишущему о городах или городском управлении, не обойтись без этих слов в сочетании с прилагательным «бюрократический». Значение слов «лабиринт» и «путаница» понятно всем — даже в тех случаях, когда они употреблены не верно.

И все же лабиринт — одно из древнейших художественных творений человечества — изображение, которое нарисовано, высечено или нацарапано рукой человека и не скопировано с чего-то, существующего в природе. Это один из первых образов — а может быть, и самый первый, — рожденных человеческим воображением. И уже в самом начале своей истории лабиринт как образ и как слово имел тесную связь с самым человеческим из всего, что когда-либо было создано на земле, — с городом. На протяжении всей своей долгой истории лабиринт (а впоследствии — путаница) ассоциировался символически или фактически со многими самыми разными идеями и концепциями, но с понятием города его связывали практически всегда.

За долгие века соблазнительный образ лабиринта превратился в настоящий лакомый кусок — всякий норовит его присвоить, или взять на время, или приспособить для собственной, пусть даже самой неожиданной цели. И какими только способностями лабиринт ни наделяли: он способствует зачатию, он возвращает мужскую силу, облегчает роды, восстанавливает зрение, лечит от хромоты, облегчает душевные страдания. Пробежишь по путаной дороге быстрее всех юношей в городе — получишь в награду руку и сердце красивой девушки. Разгадаешь лабиринт — тебе откроется мудрость царя Соломона.

Лабиринт — это стадион, танцпол, площадка для молотьбы, место жертвоприношений. Диаметр лабиринта в Шартрском соборе составляет ровно одну миллионную (или миллиардную?) от диаметра земли, и его очертания таят в себе секрет мироздания. Лабиринт и его загадки заслуживают нашего внимания уже хотя бы потому, что люди так давно и искренне в это верят. Можно только задаться вопросом: что же есть в этом образе такого, что внушает нам подобную веру?

В конце XX века интерес к лабиринтам и путаницам переживал очередной расцвет. (Джефф Соуард, британский специалист по лабиринтам, отмечает, что то же самое наблюдалось и в конце XIX столетия.) В практическом отношении лабиринтный бум — строительство сложных лабиринтов-аттракционов и прорубание запутанных переходов в зарослях кукурузы — спас множество старинных помещичьих домов в Англии и семейных ферм в Северной Америке от разорения. Что же касается духовной составляющей, то здесь очень важную роль сыграло открытие (а точнее, повторное открытие) того, что лабиринт является отличным подспорьем для медитации. Религиозные организации, от принадлежащих к так называемому движению нью-эйдж и до самых что ни на есть консервативных, стали возводить временные или постоянные лабиринты для своих поклонников. И подобно старинным поместьям, которые привлекали гостей лабиринтами-аттракционами и зарабатывали на этом деньги, церкви тоже обнаруживают, как все новые и новые посетители являются к ним побродить по путаным ходам на церковном полу — и некоторые из них даже примыкают к пастве. Новая сфера активного применения — медицинские учреждения: в больницах и клиниках появляются лабиринты для пациентов, для их родственников и даже для медперсонала. Небольшие лабиринты из дерева или пластика, а иногда и просто бумажные или тряпичные часто можно увидеть на стене у больничной койки: пациенты водят по древнему лабиринту пальцем в поисках утешения и покоя, который обретают порою те, кто проходит такой же путь ногами. А самые модные оздоровительные курорты теперь нередко устраивают лабиринты на своей идеально ухоженной территории.

Мне следует изложить и свое собственное отношение к лабиринтам. Я прошел сотни лабиринтов во Франции, Британии и Соединенных Штатах — в церквах и в полях, в садах и лесах, в парках аттракционов и на костюмированных ярмарках в духе эпохи Возрождения, на задних дворах — словом, везде, где только можно. Лабиринты из камня и дерна, кирпичные и холщовые, путь в которых размечался изгородью, мелом, флажками, морскими ракушками, пеньками, изолентой и — в одном случае — новогодней гирляндой. Прозрения, о котором рассказывают некоторые после прохождения лабиринта, я ни разу не испытал, и откровения из серии «Савл-на-пути-в-Дамаск» на меня так и не снизошло. Ни от каких болезней лабиринты меня не излечили. И все же я считаю, что прохождение средневекового, или шартрского, лабиринта в натуральную величину способно произвести неизгладимое впечатление, оказать по-настоящему успокаивающее действие, да и просто — доставить радость! Счастливым мгновеньям совсем не обязательно вызывать сильные эмоции. Однажды я почувствовал себя счастливым просто оттого, что вспомнил названия не только пересадок, но и всех остальных станций на пригородной железнодорожной ветке. В ходе исследований я обнаружил, что дорога к центру лабиринта порой наводит на размышления о себе, а дорога к выходу может быть такой же веселой, как возвращение с кладбища на новоорлеанских похоронах под звуки джаза, каким я его себе представляю. Но не всегда, нет — лишь время от времени. Для меня же главная цель блужданий по этим петляющим искривленным дорожкам — воспоминания. Хорошие воспоминания и плохие, а среди них нет-нет да и возникнет ощущение, что двигаешься по схеме, которая стара как человеческое воображение и благословенно свободна от рассудительности и твердых убеждений.

В заключительной строфе поэмы «Литтл Гиддинг», последней в цикле «Четыре квартета», Т.С. Элиот пишет[1]:

Мы будем скитаться мыслью

И в конце скитаний придем

Туда, откуда мы вышли,

И увидим свой край впервые.

Эта цитата пользуется популярностью у поклонников лабиринтов, поскольку передает хорошо знакомое им ощущение. И все же, несмотря на удивительную точность Элиота, я предпочитаю завершающие строки из произведения Уэнделла Берри[2] «Манифест национально-освободительного фронта сумасшедшего фермера»:

Будь как лиса,

Чей след петляет путано,

Порой специально, чтобы потеряться.

Пробуй возрождаться.

Но, возможно, лучше бы нам прислушаться к словам настоящего строителя лабиринтов. Эриейн Бёрджесс — шотландка, давно перебравшаяся в Нью-Йорк. Время от времени она собирает детей из района Мотт Хэвен (в Южном Бронксе), чтобы те помогали ей устраивать лабиринты в тени соседских «высоко идущих» строительных проектов. Эриейн говорит: «Когда добровольцы смотрят на лабиринт и говорят: «Но ведь там внутри ничего нет», я им отвечаю: «Там — вы сами».

Один. Образ

Изображение лабиринта может показаться сложным, но даже ребенок, немного потренировавшись, за считаные секунды нацарапает этот рисунок: длинные дуги влево и вправо, неожиданные смены направления, тропа, которая ведет вперед и назад, внутрь и наружу, пока наконец не достигнет центра. Вроде бы запутано, но ничего не стоит нарисовать такое на земле или на песчаном пляже: стоит провести по поверхности палкой — и лабиринт готов. А можно прибегнуть к хитрости — мнемоническому приему. Нарисуйте знак плюса и поставьте по точке в каждом из четырех образовавшихся углов. Разные люди находят в этом рисунке что-то свое: одним он напоминает основы геометрии, другие видят в нем магический знак или символическое изображение креста Христова, охраняемого апостолами Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном. А кому-то представляется, что лучи знака плюс указывают на юг, север, запад и восток, а образовавшиеся между ними углы — это четыре угла земли. Теперь, начиная с верхнего края вертикальной черты, проведите изогнутую линию к точке слева. Затем из точки в правом верхнем углу — изогнутую линию до левого края горизонтальной черты. Проделайте то же самое с остальными частями рисунка, соединяя черту с точкой, точку с чертой — и дело сделано: перед вами простейший лабиринт[3].

Изображение лабиринта намного древнее, чем большинство известных нам мифов и историй о нем. Рисунок, высеченный на стене захоронения в Сардинии, ученые относят предположительно к 2500 году до н. э. Еще один, в долине Валь-Камонике в итальянской провинции Брешиа, вероятнее всего, появился в 1800 году до н. э. Некоторые полагают, что красный рисунок лабиринта на «крыше» небольшой пещеры возле Трапани на Сицилии появился там еще в 3000 году до н. э. И хотя все эти даты можно подвергнуть сомнению (чем, собственно, ученые и занимаются), похожие рисунки обнаруживают на предметах времен неолита и бронзового века в Испании, Ирландии, Северной Африке и на древних каменных глыбах на юго-западе Америки. Квадратные и треугольные, круглые, овальные, а порою совсем кривобокие — все эти рисунки по большому счету одинаковы. Ни на одном из них нет простой, элегантной спирали, уверенно сворачивающейся к центру, но на каждом — непрерывная извилистая тропа без ответвлений и тупиков, которая плетется и наматывает круги (обычно — семь), прежде чем добраться до центра. Сегодня такой лабиринт чаще всего называют классическим или критским (от возникшей позже связи лабиринта с легендой о Минотавре и с чеканными критскими монетами IV и V веков с рисунком в виде петляющей тропы), он замкнут, запутан и всегда имеет ясно различимую середину.

Классический критский дизайн лабиринта

Значение лабиринта — одна из самых древних наших загадок, но намеки на зарождение этого образа встречаются в наскальных рисунках неолита и бронзового века на изрезанных склонах холмов по всей Европе. Один из лучших образцов был обнаружен в Аргайле на западном побережье Шотландии, в местечке под названием Акнабрек (в переводе с гаэльского — «хозяйская скала»). Это группа из трех больших изогнутых валунов, покрытых рисунками времен каменного века. Как и в случае с похожими наскальными рисунками в Северной Англии и Испании, местность для них выбрана впечатляющая: поросшая лесами гряда высоких гор между проливом Саунд-оф-Джура и озером Лох-Файн, далекий отблеск солнечного света на водной глади и крутой склон холма, срывающийся вниз сквозь стену деревьев и бескрайние поля. Рисунки видны и в дневное время, но отчетливее всего проявляются примерно за час до захода солнца, когда в меркнущем свете вырезанные бороздки будто бы наполняются отбрасываемой тенью и приобретают особую глубину. Долгие века путешественники подозревали, что высеченные на камнях рисунки — карта местности, раскинувшейся внизу под скалами, или неба, раскинувшегося над головой. Серые каменные глыбы покрыты круглыми выбоинами размером с половинку теннисного мяча. Археологи называют их «чашами», и большинство этих чаш (но не все) окружены концентрическими кругами, или «кольцами», число которых часто достигает семи — как и количество оборотов в критском лабиринте. Есть здесь и похожие на мишени скопления концентрических колец без чаш, а многие чаши и кольца соединены между собой прямыми линиями вроде желобков. И еще на камнях вырезаны спирали — некоторые из них даже двойные и тройные, — напоминающие уменьшенную версию знаменитых спиралей в Ньюгрейндже — коридорной гробнице, возведенной в четвертом тысячелетии до н. э. в ирландской долине Бойн.

Наскальные изображения чаш с кольцами эпохи неолита

Сегодня, четыре или пять тысяч лет спустя, невозможно понять, что же могли означать эти, казалось бы, беспорядочные рисунки для их создателей. Но, к счастью, это не остановило всех тех, кто надеялся найти разгадку. Долгие годы самыми популярными оставались теории карт — в частности, из-за того, что одинаковые рисунки обнаруживались на каменных пластах в сотнях и даже тысячах миль друг от друга, как будто бы у путешественников эпохи неолита были общепринятые символы, которые указывали дорогу из одного места в другое или помогали ориентироваться по звездам. Одна из ранних теорий XIX века гласила, что чаши и кольца представляют собой модели круговых крепостей — тех, что располагались поблизости от многих таких рисунков. По другой версии, чаши в камне были не чем иным, как формами для изготовления оружия и прочих предметов, или углублениями, в которые втыкали колышки для возведения шатров или более масштабных конструкций, а возможно, и вовсе примитивной формой художественного творчества или чем-то вроде вырезания на стене слов: «Килрой был здесь». Самая драматическая теория отражает распространенное мнение о том, что наши предки были по-настоящему добрыми и хорошими людьми, в связи с чем можно предположить, что наскальные рисунки отмечали места жертвоприношений, а чаши, кольца и спирали предназначались для того, чтобы собирать и демонстрировать кровь. Правда, большинство поверхностей слишком сильно наклонены, чтобы в спиралях можно было удержать кровь — да и колышки для шалаша едва ли держались в них достаточно крепко.

Современное представление археологов об астрономии и архитектуре каменного века во многом сформировалось благодаря трудам Александра Тома, утверждавшего, что при строительстве Стоунхенджа и других доисторических сооружений использовалась единица измерения под названием «мегалитический ярд» (2,72 фута, или 82,9 см). Вычисления Тома показывают, что прямые линии многих древних рисунков можно использовать для проведения астрономических наблюдений. Фактически он предположил, что выгравированные в камне спирали могут заключать в себе некую закодированную информацию относительно того, как правильно использовать в астрономических целях стоящие камни и круги. Впрочем, критики профессора Тома подвергали сомнению его предположения, полагая, что он связывал с ночным небом слишком многие мегалитические объекты — чуть ли не все.

Но что бы ни означали эти древние рисунки, в их основе непременно лежали круги и спирали. На протяжении всей истории (и даже раньше) кругам и спиралям приписывалась большая сила — и не только в геометрии, но и в теологии, и даже в магии. Круг, не имеющий начала и конца, во многих культурах означал бесконечность и совершенство, а спираль — змея, которая постоянно обновляет кожу, сбрасывая старую, — считалась общепринятым и часто встречающимся символом возрождения и возобновления. О том, что наши предки видели связь между спиралью и змеей, свидетельствует петроглиф в Гила-Бенде, штат Аризона. Большая часть того, что на нем изображено, была бы вполне уместна в Акнабреке. Мишень из концентрических кругов, похожая на рисунок «чаши с кольцами», соединяется прямой линией с плотно закрученной спиралью. А рядом со спиралью выгравирована весьма реалистичная змея.

Разделенные тысячами лет, два священных алтаря Британских островов по определенно разным причинам воздавали хвалу спирали. В мегалитическом кругу под названием Темпл-Вуд всего в нескольких милях к северу от Акнабрека на боку одного из стоящих камней вырезана разматывающаяся спираль, которая огибает камень и, оказавшись на его более широкой передней стороне, снова закручивается внутрь. Вырезать спираль на камне могли прямо там, где он стоит по сей день, а могли и принести его из какого-нибудь еще более древнего памятника. После тысячелетий скверной шотландской погоды двойная спираль едва различима, но все-таки цела. А в сотнях милях к югу отсюда, в уэльском приморском городке Лланбедр находится еще одна древняя каменная спираль. Деревня, которая когда-то славилась своими морскими ракушками, является местом расположения двух доисторических дольменов и нескольких стоящих камней, а в тамошней церкви на почетном месте содержится гранитный камень со спиральным орнаментом: много лет назад кто-то обнаружил его в холмах и, догадавшись, что находка имеет сакральное значение, принес камень в церковь. Закрученной спирали поклоняются в христианском храме — несмотря на проклятие, наложенное Богом на эдемского змия?

Определенно, спираль будит в нас веру куда более древнюю, чем современные религии.

Конечно, лабиринт не состоит из концентрических кругов с чашей посередине, и изящной спиралью он тоже не является. Но если наложить друг на друга два основополагающих петроглифических образа — круги и спираль, — у нас получится нечто, что после небольшой корректировки становится очень похоже на лабиринт — сложный, самодостаточный рисунок, не имеющий аналога в живой природе. То, что лабиринт — это фигура искусственно созданная, а не естественная, крайне важно. Круги, спирали, линии и точки, покрывающие каменные глыбы в Акнабреке, могли быть подсмотрены во внешнем мире — в здешнем пейзаже, на небе или в костях и внутренностях убитых животных. Временами грань между тем, что было создано человеком, а что — природой, становится почти неразличима. Доверие к современной археологии сильно пошатнулось после того, как геологи указали на то, что многие знаки, которые становились предметом изучения ученых и получали их пространные объяснения (порой даже очень причудливые), в действительности представляют собой всего лишь естественные неровности горных пород. Особенно примечателен случай, когда рисунок на валуне в Клонфинлохе в Ирландии, который археологи интерпретировали как сцену битвы между двумя враждующими племенами, оказался результатом обыкновенной эрозии. Поворотной точкой в культурной эволюции стал момент, когда где-то на свете некий неизвестный скульптор или живописец соединил и развил простые образы, которые он (или, возможно, это была она) подсмотрел в природе — и благодаря этому создал новый, уникальный и совершенно рукотворный образ — лабиринт.

Часть очарования Шартрского собора, в котором находится один из древнейших в Европе церковных лабиринтов, — в том напряжении, которое создает среди красивейших средневековых витражей странное смешение округлых романских и остроконечных готических сводов. Готический дух здесь преобладает, но какой же восторг — наблюдать исторический момент, когда закругленный свод взмывает вверх и вырастает в стрелу, нацеленную в небеса. В Акнабреке тоже есть нечто от подобного напряжения — возможно, это место даже не менее священно, чем Шартрский собор: чаши и круги тут и там накладываются друг на друга, и ветвистые спирали податливо изгибаются, подчиняясь неровностям камня. Иногда кажется, что еще чуть-чуть — и из них сложился бы лабиринт, но все же его здесь еще нет. Среди похожих рисунков на Баллиговане — небольшом и куда менее внушительном валуне в нескольких милях от Акнабрека — историк Найджел Пенник выделил образ, который можно, с некоторой натяжкой, назвать лабиринтом, но мало кто его в этом поддержал. Другие чаши и кольца, образующие лабиринты, обнаруживаются в менее древних (900–500 до н. э.) петроглифах в Понтеведре — области испанской Галисии, но во времена Акнабрека час лабиринта еще не пробил. Кому-то еще предстояло сделать последний шаг в создании первого рукотворного образа.

Неизвестно, на каком языке говорили эти древние скульпторы, но, каким бы он ни был, лабиринтом они свои картинки не называли. Labyrinthus — латинское слово, но происхождение его доподлинно не установлено. Многотомный Оксфордский словарь английского языка, великое средство разрешения конфликтов на почве выяснения происхождения английских слов, признает себя побежденным и даже в самых последних, обновленных изданиях придерживается отговорки «неизвестно», когда дело касается корней слова «лабиринт», но все-таки прибавляет, что предположительно его происхождение — не эллинское. Сэр Артур Эванс, который в начале XX века занимался раскопками (и восстановлением) руин Кносса, предложил очень неплохое решение, которое (по крайней мере, некоторое время) пользовалось большой популярностью. Он отметил, что одним из наиболее распространенных украшений во дворце — как в форме скульптур, так и в виде настенных рисунков — был образ двустороннего топора под названием labrys. Эванс предположил, что первые греческие посетители древних развалин увидели изображения топора (а в те времена они были видны куда отчетливее, чем после того, как их откопал Эванс) и назвали это место labyrinth — место двусторонних топоров. А впоследствии произошла какая-то путаница, и легенду о заключенном Минотавре и его путаных коридорах стали ассоциировать со словом «лабиринт». С некоторых пор большинство этимологов не соглашаются с таким объяснением, но и более удачного варианта тоже не предлагают. В любом случае слово labyrinth, похоже, пришло в английский язык в конце XIV века для обозначения сложного сооружения с большим количеством коридоров (в определении 1387 года упоминаются «закручивания и заворачивания»). Почти пятьдесят лет спустя слово пришло и во французский язык — в значении замысловатой деревянной ограды, использующейся в качестве оборонительного сооружения. Позже во французском появилось еще и слово le dedale (в честь Дедала, легендарного создателя лабиринта) в качестве синонима.

Если labyrinth уходит корнями в античность, то maze («путаница») — это абсолютно северное слово. Оно представляет собой сокращение от amaze («изумлять») и на заре своего существования в древнеанглийском означало «смущать», «сбивать с толку» или «удивлять». Также оно стало обозначать в английском «хитрость» — как у Чосера в «Троиле и Крессиде»: «Простой уловкой это было»[4].

Вариации одного и того же слова с одинаковым значением появлялись во многих скандинавских языках, но в одном норвежском диалекте оно стало означать не «сбивать с толку», а «терять сознание».

На протяжении всего существования слова «лабиринт» и «путаница» в большинстве языков были синонимами, но за последние лет двадцать пять была предпринята попытка избавиться от неразберихи и отделить одно понятие от другого. В результате лабиринтом сегодня принято считать тропу, которая вьется вокруг центральной точки до тех пор, пока не достигнет центра. В лабиринте нет развилок, тупиков и возможности выбора. Лабиринт — уникурсальная конструкция: идти здесь можно только одним путем и только в одну сторону. А вот путаница — мультикурсальна: вариантов выбора пути здесь много, но к центру ведет только один. Путаница — это загадка и, как у Чосера, — уловка, разгадать которую можно не с первой попытки: по дороге к центру есть масса возможностей сбиться с пути и оказаться в тупике. Однако в виде реально существующего изображения загадка-путаница намного моложе лабиринта: впервые она появляется в книгах и садах XVI века.

Впрочем, в других частях земного шара смысл классического семикругового лабиринта может быть совершенно другим. На юго-западе Америки у индейцев хопи для обозначения лабиринта используется слово tapu'at («мать и ребенок»). В Уэльсе для этого есть слово caerdroia (возможно, вариация валлийского словосочетания саег у troiau— «город поворотов», — которое некоторые читают как «Город Троя»). В Индии лабиринт называют kota («крепость» или «город» на хинди). Что же касается Скандинавии, то шведский специалист по лабиринтам Джон Крафт отмечал, что многие каменные лабиринты в его стране называются именами известных разрушенных городов: Троя (наиболее часто используемое название), Иерихон, Ниневия, Вавилон и даже Лиссабон (который, как известно читателям «Кандида», был разрушен во время землетрясения 1755 года).

Археолог Колин Ренфрю писал об интересном феномене: в доисторической архитектуре различных культур и в разных частях земного шара встречаются практически идентичные черты. Например, ступенчатый выступ, при котором каждый последующий горизонтальный ряд камней слегка выступает над предыдущим — до тех пор, пока не образует половину свода или, в более сложных конструкциях, часть купола, — широко использовалась строителями каменного века. Поскольку он встречается и в ирландском Ньюгрейндже, и на греческих островах, одно время была распространена теория о том, что будто бы один древний строитель, житель Микен или, может быть, ирландец, путешествовал по миру (той его части, которая была на тот момент открыта) и — совсем как Дедал — строил по дороге каменные чудеса. Доказательство этому видели в значке, который, как принято было считать, повторял изображение двустороннего топора, высеченного на одном из мегалитов Стоунхенджа. Возможно, топор — если это все-таки был топор — был даже автографом мастера. Ренфрю и другие предлагают намного более простое объяснение, утверждая, что люди, где бы они ни жили, решают технические проблемы одинаково, если располагают одинаковыми — или очень похожими — материалами. Если под рукой у тебя плоские камни и тебе нужно построить арку, ступенчатый выступ (если снова прибегнуть к этому примеру) — наиболее простое и очевидное решение.

Куда сложнее объяснить универсальность образа лабиринта. Здесь общим строительным материалом выступают не плоские камни, а человеческое воображение. Что же кроется в его упорядоченных изгибах, которые на первый взгляд кажутся совершенно хаотичными? Что есть в лабиринте такого, что притягивало людей задолго до того, как он обзавелся мифом? Что сделало его одним из первых сложных «человеческих» узоров и бессмертной головоломкой, которая и по сей день мерцает на компьютерных мониторах? Очевидно только одно: как и в случае со ступенчатым сводом, лабиринт, похоже, возник естественным образом, а не в результате деятельности мистического Джонни Яблочное Зернышко или какого-нибудь странствующего евангелиста.

Способность набросать рисунок лабиринта могла быть всего-навсего детской игрой на ловкость рук — вроде той, когда дети плетут из веревки колыбель для кошки. Но возможно, умение создавать знак лабиринта воспринималось как проявление более глубокого, более мистического и более магического знания. Одним сложная симметрия лабиринта напоминает изгибы внутренностей жертв, которые древние гадатели изучали и прощупывали, чтобы предсказать будущее. Другие видят в нем мозговые извилины. Один средневековый индийский манускрипт о мозге и в самом деле иллюстрирован не анатомическим рисунком, а наброском лабиринта. Третьи видят в складках и проходах лабиринта символизм скорее гинекологического толка. Рисунки индейцев хопи, изображающие Мать-Землю, по-другому трактовать и не получится. В некоторых частях индуистской Индии беременным женщинам когда-то (а может, и до сих пор) давали изучать узор, почти идентичный классическому критскому лабиринту. Он назывался «чакра въюха» и нужен был для того, чтобы, следя за тропой лабиринта глазами или пальцами, женщина сосредотачивала на нем все свое внимание и легче переносила роды. Исследователь Люси Р. Липпард пишет о другом индуистском родильном ритуале, при котором на бронзовую тарелку насыпали дорожку шафрана в форме лабиринта, а потом этот рисунок смывали водой и давали роженице выпить эту воду. А еще существуют совсем уж маловероятные и не заслуживающие доверия свидетельства о том, что якобы и в некоторых частях Корнуолла, в Англии, беременные женщины изучали и, возможно, даже проводили пальцем по запутанной тропе лабиринта, вырезанной на грифельных досках вроде той, что выставлена в Музее колдовства в Боскасле. А в нити Ариадны, указавшей Тесею выход из мифического критского лабиринта, легко узнается образ пуповины. В своей неоднозначной универсальности образ лабиринта становится таким же, как однажды описал поэт Джерард Мэнли Хопкинс ночь: «всеместным, вседомным, вселонным»[5].

Согласно традиционной интерпретации критского лабиринта, он представляет собой запутанную ловушку, из которой практически невозможно выбраться. Это очень странно, поскольку найти «выход» из лабиринта ничего не стоит. Любая лабораторная обезьяна самых средних умственных способностей нашла бы дорогу к центру и обратно даже без обещанного в награду банана. В критском лабиринте нет и намека на неприступность. Высказывались предположения, что рисунок лабиринта — это на самом-то деле план выхода из ловушки, своего рода путеводитель по минойским дорогам, а сам лабиринт представляет собой по-настоящему коварную, но нигде не зафиксированную головоломку. Но и этой гипотезе тоже недостает логики.

Чтобы понять простоту критского лабиринта, достаточно вспомнить аккуратный симметричный значок, едва ли не всемирно признанный за символическое изображение человеческого сердца. Сердце, которое рисуют на открытках ко Дню святого Валентина, имеет очень мало общего с тем бесформенным, малопривлекательным органом, что пульсирует у нас под ребрами. И все же миллионы людей, которые никогда в жизни не опознали бы настоящее сердце, прекрасно знают, что означает этот романтический символ. В какой-то очень отдаленной точке человеческой истории, еще до v века до н. э., когда изображение критского лабиринта впервые появилось на монетах, отчеканенных в Кноссе, опрятный, элегантный и простой в исполнении дизайн был признан символом какого-то места и идеи, постичь которые куда труднее.

Легкость, с которой можно нарисовать классический семикруговой лабиринт, определенно помогла ему обрести всемирное признание. Это ведь настоящее исполнение мечты любителя граффити. О последовавшим за ним одиннадцатикруговом средневековом варианте такого уже не скажешь. Первый лабиринт — это продукт вдохновения, народное творчество. А средневековая версия — шедевр математического искусства. Хотя многие считают, будто изображение лабиринта принесли с собой, возвращаясь со Святой земли, крестоносцы, на самом деле оно, вероятнее всего, было позаимствовано в конце XII века из иллюстраций на страницах рукописей в монастырских библиотеках. Увековеченный в камне на полах великих французских соборов, лабиринт — это произведение ученого-геометра, человека несомненно глубоко духовного, но в первую очередь все-таки сильного математика. Рука, начертившая лабиринт, пользовалась циркулем и линейкой.

Средневековый лабиринт в нефе Шартрского собора

А возможно, автор средневекового лабиринта был картографом. На протяжении столетий — возможно, еще с XIII века, когда она была создана, — Марра Mundi, гигантская карта мира, содержалась в соборе города Херефорда, в Англии. Ее размеры — пять с небольшим футов в высоту и четыре фута в длину, а в центре — Иерусалим. Как и в случае большинства других средневековых карт, восток — наверху, а запад — внизу. Индия расположена на самом крайнем востоке, как раз под Эдемом и сценой Страшного суда, где Иисус отправляет грешников во в буквальном смысле разверстую пасть ада. Ирландия — самая западная граница. Марра Mundi отображает и локализирует все главные церкви христианского мира. Здесь есть также и библейские сцены (Ноев ковчег, Вавилонская башня), природные ориентиры (огненный вулканический конус Этны), экзотические животные (слон) и несколько мифологических героев, включая довольно чопорного Минотавра, элегантно накинувшего хвост себе на руку, — правда, стоит он почему-то у берегов Каспийского моря. Среди шрамов и царапин на этом необыкновенно большом листе пергамента видны две крошечные дырочки. И в отличие от остальных дефектов это вовсе не признаки времени, а следы острия циркуля картографа, которыми отмечены середины двух мест, представляющих собой идеальные окружности. Одно из этих мест — обнесенный стеной и укрепленный Иерусалим. А второе — почти такое же приметное на карте, как и Священный город, — критский лабиринт. Впрочем, это не традиционный критский лабиринт, а почти точная копия того, что по-прежнему можно встретить в Шартрском соборе, и детали этого узора невозможно было бы нарисовать без помощи циркуля. Эта густонаселенная карта с ее восхитительно мультяшными — на современный взгляд — набросками людей и животных едва ли может похвастать точностью. Она не ставит перед собой задачи правдиво воспроизвести географические очертания (за редкими исключениями — например, берега Сицилии имеют здесь отчетливо треугольную форму) или изобразить исторические постройки так, как они выглядели в действительности. Что же до лабиринта, то он поражает какой-то дотошной точностью воспроизведения. Наброском эту часть карты никак не назовешь.

Возможно, еще одно объяснение такому подчеркнутому использованию геометрии обнаруживается в нижнем левом углу этого исторического документа — за пределами края самой карты. Там изображен римский император Август, который дает распоряжение (картинку сопровождает подпись на латыни) троим землемерам — у каждого из них есть имя — идти вперед, «описать» каждый континент и вернуться с донесением. Геометрически точный лабиринт в работе, которая в остальном почти полностью нарисована от руки, может свидетельствовать о профессионализме землемеров и, если брать шире, — картографа. В конце концов, если верить легенде, и лабиринт, и компас были изобретениями Дедала.

Средневековый, или шартрский, лабиринт может похвастать просто невероятной точностью. В нем одиннадцать кругов, или колец, окружающих центр, и тропа по пути от входа к центру поворачивает тридцать четыре раза, чередуя повороты налево и направо. По мере приближения к центру тропа лабиринта проходит по половине или четверти доступной части окружности каждого круга, после чего сворачивает и проделывает то же самое в противоположном направлении. Рисунок смены четвертей и половин изменчивый, так же как и порядок чередования левых и правых поворотов, но определенный алгоритм в нем все же есть, а на полпути к центру рисунок разворачивается на 180 градусов, и последовательность четвертей и половин повторяется в обратном направлении. Заканчивается этот вывернутый наизнанку рисунок в центре лабиринта, и, чтобы вернуться обратно к выходу, следует конечно же снова повторить всю последовательность поворотов сначала в одном направлении, а с полпути лабиринта — в другом.

Этот рисунок (о котором подробно писал Крейг Райт) и даже ритм движения по тропе лабиринта может стать понятнее, если последовательность поворотов и отрезков записать на бумаге. И снова обратите внимание на то, что после поворота на полпути к центру последовательность повторяется в противоположном направлении.

Войдя в средневековый лабиринт, следует двигаться все время прямо, пока дорога не поравняется с пятым из одиннадцати кругов, после чего нужно резко (на 90 градусов) повернуть налево. И вот тут начинается рисунок:

Четверть пути по кругу, затем поворот по направлению к центру, смена направления и

Четверть пути обратно, затем резкий поворот влево, прямо до центра, четыре полных круга и поворот влево на пятом круге. Затем

Половина пути по следующему кругу, обратно, потом

Половина по следующему, обратно, потом

Четверть

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Четверть

Половина

Четверть

Половина: это середина пути к центру, с этого места узор разворачивается в обратном направлении.

Четверть

Половина

Четверть

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Половина

Четверть

Четверть

Половина

Половина, затем резкий поворот направо по направлению к центру, четыре круга и поворот вправо на пятом круге Четверть

Четверть, затем резкий поворот вправо, еще четыре круга и прямо — в центр.

Когда идешь по лабиринту, едва ли все это можно заметить, но такой рисунок создает подсознательный ритм. Его можно почувствовать, даже если просто прочитать эту последовательность вслух. Впрочем, идущему по лабиринту может показаться, что по дороге к центру он большую часть пути удаляется от цели, а не приближается к ней. Такое чувство возникает оттого, что вход в петляющую часть лабиринта начинается не на одиннадцатом (самом отдаленном от центра) круге, а только на пятом, с которого тропа резко сворачивает и подводит идущего почти к самой середине, но оттуда снова медленно начинает разматываться в направлении самых отдаленных от центра колец. И уже под конец поворачивает обратно к цели и с удивительной стремительностью выводит к центру. Уиллем Куйперс, современный голландский дизайнер лабиринтов, создал внушительное количество таблиц и графиков, наглядно демонстрирующих то, что в глубине души понимали поколения тех, кто проходил через лабиринт: что своеобразная длина и ритм шартрского лабиринта заставляют идущего заглянуть внутрь себя и наводят на размышления. Что же касается длинных дуг критского лабиринта, то Куйперс считает, что они больше соответствуют идее «квеста».

Переход от критского лабиринта к шартрскому — это больше чем просто прогресс в области геометрии. Лабиринт стал христианизирован. Сцены битвы между Тесеем и Минотавром украшают центры некоторых средневековых лабиринтов, где раньше была только чаша с кольцами, но теперь их начинают воспринимать как аллегорическое изображение Христа, борющегося с дьяволом. Более того, в самом рисунке поворотов и смен направления тропы лабиринта угадывается форма креста, словно впечатанного в древнее изображение. Монахи, которые начиная с XIX века уже набрасывали новый, изменившийся дизайн лабиринта, подошли к этому делу со всей ответственностью. И несмотря на то, что для изображения лабиринта требовались линейка и циркуль, древний рисунок стал христианским символом.

Лабиринтам приписывали многое. В 70-х годах XX века — прежде чем подобные книги стали пользоваться успехом — Джилл Перс опубликовала провокационное исследование значения (или значений) спирали. В этой работе она говорит о том, что лабиринт — это «одновременно вселенная, мир, жизнь индивидуума, храм, город, человек, чрево — или кишечник — Матери (земли), мозговые извилины, сознание, сердце, паломничество, путешествие и Путь».

Сегодня при взгляде на лабиринт неизбежно возникает ассоциация с петляющей тропой. Однако, несмотря на долгую и богатую историю лабиринта, считать его картой, указывающей направление движения, начали относительно недавно — не раньше чем восемьсот лет назад. В последующих главах мы рассмотрим то, каким образом мужчины и женщины использовали древнее изображение для вдохновения и размышлений, в декоративных целях или просто забавы ради. Что бы ни означал лабиринт, он был абстрактен и представлял собой продукт вдохновенного творчества. Для нас сегодняшних лабиринт — это одно из первых интеллектуальных и художественных достижений далеких предков, преображение древнейшего следа, оставленного ими на лике земли: дорога, ведущая куда-то еще.

Два. Миф

Маловероятно, чтобы в IV или V веке до н. э. кто-нибудь из жителей Крита видел настоящий лабиринт, и все же на тяжелых серебряных монетах, которые чеканились в то время в Кноссе, изображены лабиринты. На одних монетах они круглые, на других — квадратные, но на всех неизменно одна-единственная дорожка оборачивается вокруг себя ровно семь раз, пока не достигнет центра. На обратной стороне некоторых из монет изображена фигура человека с головой быка, который сидит на корточках (или, может быть, не сидит, а подпрыгивает), и его согнутые руки и ноги образуют прямые углы. Как пример сфабрикованного местного культа эти монеты можно сравнить с современными римскими крышками на канализационных люках, на которых Муссолини повелел выгравировать древние имперские инициалы SPQR. В обоих случаях предметы повседневного обихода — монета и крышка люка — наделяются важной миссией: напоминать об ушедших великих временах, которые сохранились (если вообще сохранились) лишь в руинах. Для древних греков и жителей Крита, которые расплачивались этими серебряными монетами за покупки, история о лабиринте царя Миноса в Кноссе и о заключенном в нем Минотавре — получеловеке-полубыке — была такой же далекой древностью, как и Юлий Цезарь для чернорубашечников Муссолини.

Монета с изображением лабиринта, отчеканенная в Кноссе на острове Крит в IV или V веке до н. э.

Миф о лабиринте — куда более древний, чем осада Трои, — был широко известен в древние времена. Описывая изготовление оружия для Ахиллеса, Гомер говорит о событиях давно минувших дней. Самые первые греческие путешественники (тогда еще у них не было слова «турист») прекрасно это понимали. Геродот мог и не иметь отчетливого представления о том, как выглядела тюрьма Минотавра, но, наткнувшись в египетской пустыне на руины сложной конструкции — на что-то такое, что ему показалось «куда величественнее самих пирамид», он сразу понял, что перед ним лабиринт. И не мифический, а самый что ни на есть настоящий. Который, как он полагал, находился в Кноссе.

Вымышленная или реальная, история, на которой все основывается, довольно проста. Минос, как и древние герои Ирландии и многих других культур, был обладателем невероятно красивого быка. Быка подарил ему бог морей Посейдон, предполагая, что царь принесет быка в жертву. Но белый морской бык был до того прекрасен, что Минос не смог заставить себя расстаться с ним и вместо него принес в жертву другое животное из своего стада, попроще. Посейдон отомстил за обман. Он сделал так, чтобы жена царя, Пасифая, полюбила белого быка, что для Крита тех времен не было таким уж невероятным поворотом событий. Свекровь Пасифаи, Европа, тоже была влюблена в быка (быком тогда обернулся Зевс — одна из его обычных шуточек), в результате чего на свет появился Минос, вполне человеческой наружности. Царица поручила Дедалу, талантливому изобретателю и архитектору, вынужденному скрываться на Крите из-за обвинения в убийстве, которое висело над ним в Афинах, смастерить соблазнительную имитацию коровы, в которой она могла бы спрятаться. Но Пасифае повезло меньше, чем Европе. После спаривания (в одной из версий специально уточняется, что целомудренный Дедал тактично покинул пастбище, не пожелав становиться свидетелем удавшегося обмана) родился безобразный младенец — наполовину человек и наполовину бык. Минос, в приступе то ли гнева, то ли стыда, повелел изобретательному Дедалу выстроить лабиринт, чтобы упрятать в нем Минотавра (и, по некоторым версиям, Пасифаю вместе с ним), — да лабиринт до того запутанный, чтоб, попав в него, никто и никогда не мог бы оттуда выбраться.

Все это происходило во времена, когда Крит стоял во главе мира, а Афины, которым было еще далеко до своего будущего высочайшего статуса, представляли собой нечто вроде захолустной общины, возглавляемой царем Эгеем. Существует несколько версий того, как это произошло, но один из сыновей Миноса был убит — не то случайно, не то умышленно — в Афинах, и в качестве компенсации морального ущерба более могущественный правитель потребовал, чтобы каждые девять лет семь девиц и семеро юношей из Афин доставлялись в лабиринт — померяться силами с Минотавром. Из двух комплектов узников, отправленных в Кносс, ни один так оттуда и не вернулся. Когда подошло время третьей компании жертв, с ними вместе на Крит отправился Тесей — сын Эгея. Как только Ариадна, дочь Ми-носа, увидела Тесея, между ними вспыхнула любовь с первого взгляда, и, чтобы вывести его обратно живым, Ариадна дала Тесею клубок, который следовало разматывать, продвигаясь в глубь лабиринта. (В британском английском клубок бечевки называется clew, с годами преобразовавшийся в clue— ключ, подсказка, помощь в разгадывании загадки.) Минотавр был убит, и узники смогли бежать в Афины, правда, по дороге Тесей бросил Ариадну на острове Наксос. Еще он совсем забыл про белые паруса, которые, по просьбе отца, обещал расправить в случае, если ему удастся выйти живым из лабиринта, и, когда царь Эгей увидел, что корабль возвращается с черными парусами, горе его было так велико, что царь покончил с собой, бросившись в море, которое с тех пор зовется его именем.

Вот такая легенда лежит в основе этой истории, но, распространяясь по миру, она обросла множеством вариаций. В одной версии пленниками Миноса были не семеро юношей и семь девушек, а пять девушек и девять юношей, двое из которых переодевались девушками. В некоторых версиях Ариадна вынуждала Тесея обещать на ней жениться. В других она давала ему еще и волшебный шар, который можно было бросить в Минотавра, чтобы лишить его силы. Или дарила ему особый меч — зарубить чудовище. Совсем неожиданное прочтение мифа Патриком Конти наделяет клубок Ариадны куда большим могуществом, чем мог бы иметь простой моток бечевки. Это не просто клубок — это сложный узел, предшественник гордиева узла, сулящего тому, кто его развяжет, власть над миром. Александр Великий решил задачку просто: разрубил узел мечом. Тесей же, согласно этой версии, действительно смог развязать узел, и узор, увиденный им в изгибах развязанной нити, оказался картой, по которой можно пройти к центру лабиринта. В некоторых версиях Тесей не бросил Ариадну, а потерял ее во время шторма. Согласно еще одной версии, он забыл поднять белые паруса из-за того, что коварная Ариадна наложила на него проклятие. А Андре Жид в XX веке предположил, что «забывчивость» Тесея была не чем иным, как хитрой уловкой амбициозного наследника престола, который, предугадав реакцию отца на известие о гибели сына, воспользовался удачным случаем, чтобы возглавить царство на пике своего триумфа. Что же до Ариадны, то многие версии сходятся в мнении, что брошенная царевна пристрастилась к спиртному: вышла замуж за Бахуса — бога виноделия. И все же, пять девушек или семь, рассеянность или месть, в основе своей история остается неизменной.

Впрочем, Тесей был не единственным, кому удалось выбраться из лабиринта. Дедал — архитектор, прораб и изобретатель таких основополагающих строительных инструментов, как ручная пила и отвес, — тоже смог выйти из западни вместе со своим сыном, Икаром. Дедал, конечно, построил лабиринт на славу — не хуже, чем полая имитация коровы, настолько реалистичная, что на нее купился возбужденный бык. Минос был так разгневан причастностью Дедала к замыслу царицы, что и его тоже заточил в лабиринт. (А может, причина такого решения крылась в другом? Существует древняя традиция, по которой заказчики-правители казнят или наносят увечья своим архитекторам, чтобы копии их удивительных построек не появились в других царствах. Считается, что много столетий спустя шах, заказавший в память об умершей жене прекрасный Тадж-Махал, велел ослепить его строителя, чтобы тот не смог создать подобную гробницу еще раз.) Но, не имея нити Ариадны, даже Дедал не смог найти дорогу к выходу из собственного строения. Тогда, прибегнув к своей безотказной изобретательности, он создал крылья для себя и для сына, и они улетели: перемахнули через стены (наверное, лабиринт в конечном итоге все-таки был без крыши) — и помчались по воздуху через море. По одной из версий, работающие в полях стали свидетелями их побега, но не подумали, что происходит нечто необыкновенное: ведь боги часто летали туда-сюда. Дедал предупреждал сына, чтобы тот не поднимался слишком высоко: жаркое солнце могло растопить воск, скрепляющий его крылья. Но летать было до того чудесно, что Икар совсем забыл о наказе: подлетел слишком близко к солнцу — и упал в море. И хоть никто не обратил внимания, поэт У.Х. Оден отмечает, что «зрелище-то было потрясающее — мальчик, падающий с неба».

Дедал камнем бросился вниз, вытащил из воды тело сына и похоронил его на острове, который позже назвали Икария. Затем он полетел дальше и в конце концов добрался до города Кумы неподалеку от Неаполя. Там он построил храм в честь Аполлона, бога солнца, убившего его сына. На стенах храма были изображены и сцены того, что случилось на Крите, но, как писал Вергилий, Дедалу не хватило духу изобразить гибель Икара. Позднее Минос прослышал о том, что Дедал поселился на Сицилии, и устроил ему ловушку. Он назначил богатую награду тому, кто проденет нить сквозь закрученную спиралью (или, может, правильнее сказать — лабиринтом?) раковину тритона. Дедал не мог устоять перед соблазном принять этот вызов, обрывком паутины привязал нить к муравью, просверлил в верхушке раковины отверстие, поместил туда капельку меда, отпустил муравья — и тот мигом добрался до цели. Таким образом, раковина оказалась нанизанной на нить, которая не может не напомнить нам о нити Ариадны.

Впрочем, Минос не стал убивать Дедала, который только позже узнал, что подвергался опасности. Конец этой истории — по крайней мере, во многих ее версиях — достоин особенно кровавой серии мультфильмов про Тома и Джерри. Дедал заручился помощью двух дочерей местного царя, чью верность он заслужил, изготавливая им прекрасные игрушки, вместе они дождались момента, когда Минос забрался отмокать в чудесную горячую ванну. И сварили его заживо, окатив кипятком через отверстие, которое Дедал проделал в крыше бани. Сам же Дедал мирно умер от старости на острове Сардиния, где, по любопытному совпадению, на стене гробницы неподалеку от Лузанаса был обнаружен один из древнейших в мире образцов высеченных в камне изображений лабиринта — датирующихся, вероятнее всего, 1500 годом до н. э. Это классический семикруговой критский узор — точь-в-точь как на монетах Кносса.

А вот чего нельзя встретить в ранних мифических отчетах, так это подробных описаний лабиринта. Даже более или менее толковых намеков — и тех практически нет. Нам известно лишь то, что там было темно и запутанно и что лабиринт находился внутри огромного здания. Могли ли его узники, задрав голову, увидеть небо? Был ли пол лабиринта устлан костями и ужасными останками прежних жертв? Продували ли жаркие африканские ветра зловонные ходы? Современные читатели, вероятнее всего, представляют себе такой тип лабиринта, по которому пытаются перемещаться лабораторные крысы и веселые посетители ярмарок — запутанные коридоры, в которых то и дело оказываешься в тупике или вынужден делать выбор. Но этот вид лабиринта-ребуса появится лишь тогда, когда на смену Средним векам придет Возрождение. На всех древних рисунках лабиринтов изображается лишь одна извилистая тропа, не предоставляющая своему пленнику ни выбора, ни второй попытки. Как уже говорилось выше, нарисованный лабиринт был упрощенным символом (как сердце на День святого Валентина) куда более сложной реальности.

И все же у нас есть несколько подсказок, большинство из которых появится много позже в римских изложениях этой истории. Плутарх (ок. 46-120 н. э.) отмечал, что, бежав с Крита, Тесей и освобожденные им подростки-заложники причалили к острову Делос и там отпраздновали победу пляской: «Мерные движения то в одну сторону, то в другую как бы воспроизводят запутанные ходы Лабиринта»[6]. У поэта Катулла (ок. 84–54 до н. э.), чья версия критского приключения повествует скорее об обесчещенной женщине, чем о герое-триумфаторе, брошенная Ариадна кричит Тесею, что ведь это она вырвала его «из вихря самого смерти»[7]. Латинское versantem turbine leti один менее ортодоксальный переводчик перевел на английский как «головокружительное кружение смерти» — и в его варианте отразилось то одурманивающее представление о головокружительности, которое закрепится за лабиринтом на долгие века.

Впрочем, были и реальные, весьма основательные постройки, которые назывались лабиринтами и призваны были привлекать внимание отважных странников. Большинство современных путеводителей по Египту мало что могут рассказать о Гавайе, местечке рядом с Файюмским оазисом. Теперь там мало что осталось — одна только небольшая пирамидка да огромный пустырь вокруг. Но здешний лабиринт, который построил фараон, известный в наши дни как Аменемхет III, был центром древнего туризма, и среди его посетителей (или, по крайней мере, людей, которые впоследствии его описали) были такие авторы, как Геродот, Страбон, Диодор Сицилийский и Плиний Старший. Геродот (ок. 484–424 до н. э.) стал автором одного из первых письменных свидетельств того, чем на самом деле являлся лабиринт.

«Египетские пирамиды, — писал Геродот с непривычной для него восторженностью, — это нечто, не поддающееся описанию.

Однако лабиринт превосходит… и эти пирамиды. В нем двенадцать дворов с вратами, расположенными одни против других, причем шесть обращены на север, а шесть на юг, прилегая друг к другу. Снаружи вокруг них проходит одна-единственная стена. Внутри этой стены расположены покои двух родов: одни подземные, другие над землею, числом 3000, именно по 1500 тех и других. По надземным покоям мне самому пришлось проходить и осматривать их, и я говорю о них как очевидец. О подземных же покоях знаю лишь по рассказам: смотрители-египтяне ни за что не желали показать их, говоря, что там находятся гробницы царей, воздвигших этот лабиринт, а также гробницы священных крокодилов… Верхние же покои, которые мне пришлось видеть, превосходят все творения рук человеческих. Переходы через покои и извилистые проходы через дворы, будучи весьма запутанными, вызывают чувство бесконечного изумления: из дворов переходишь в покои, из покоев в галереи с колоннадами, затем снова в покои и оттуда опять во дворы. Всюду каменные крыши, так же как и стены, а эти стены покрыты множеством рельефных изображений. Каждый двор окружен колоннами из тщательно прилаженных кусков белого камня. А на углу в конце лабиринта воздвигнута пирамида… В пирамиду ведет подземный ход»[8].

Для Геродота, человека безграничной любознательности, лабиринт представлял собой идеальное смешение тайны, загадки и опасности.

Римлянин Плиний Старший (23–79 н. э.) посетил это место около пятисот лет спустя, и лабиринт — еще более разрушенный — предстал перед ним постройкой куда более зловещей. Он написал о египетском и других лабиринтах, о которых знал лишь понаслышке (о лабиринте на греческом острове Лемнос, об этрусском лабиринте-гробнице неподалеку от Кьюзи, в Италии), в своей «Естественной истории». Лабиринты перестали быть удивительными находками. По мнению Плиния, они представляли собой «едва ли не самое немыслимое достижение человека, не стоящее потраченных на него усилий». Плинию лабиринт представлялся чудовищным изобретением, но при этом он осознавал разницу между изображением лабиринта и египетской реальностью. Лабиринт, который ему довелось посетить, Плиний сравнил с прекрасной напольной мозаикой, встречающейся в римских виллах, а также с «церемониальной» игрой в лабиринт, в которой состязались римские юноши, гарцуя на конях по специально размеченным полям, и нашел, что египетский лабиринт — это группа безрадостных, темных, сбивающих с толку построек. Дедал, писал Плиний, скопировал этот лабиринт с потерянного критского, но построил лишь «сотую долю» его коридоров, которые «кружат, ведут вперед и возвращают назад так путано, что это совершенно ошеломляет». И еще, писал он, этот лабиринт отличался от других тем, что он реален — а не выдуман каким-нибудь стародавним рассказчиком.

Дальше он пишет, что «в стенах часто проделаны двери, обманно предлагающие проход вперед, и пленник вынужден возвращаться обратно в те коридоры, по которым уже проходил в своих скитаниях». Вход и некоторые из колонн были сделаны из мрамора, но «остальная конструкция — из асуанского гранита, громадные блоки были уложены таким образом, чтобы даже огромный отрезок времени не смог их разрушить». Как и Геродот, Плиний пишет, что весь этот комплекс построек с его залами, пирамидами и декоративной лепниной полностью описать невозможно, а затем предупреждает: «Только окончательно выбившись из сил блужданием, посетитель достигает наконец головокружительной путаницы коридоров. А кроме того, здесь есть покои в верхних, чердачных этажах, на которые попадаешь по наклонным переходам и галереям, а оттуда вниз ведут лестничные пролеты из 90 ступеней». Внутри — колонны с изображениями богов, царей и чудовищ. «Некоторые залы спланированы таким образом, что, когда открываешь двери, раздаются ужасающие раскаты грома: а ведь надо отметить, что большую часть пути приходится преодолевать в темноте».

Итак, египетский лабиринт был темным и запутанным, полным пугающих звуков и фантастических рисунков, сохранившихся с незапамятных времен, и одни ходы пересекались здесь с другими, то уводя на более высокий уровень, то, напротив, увлекая под землю. И все, что справедливо для египетского лабиринта, писал Плиний, можно было сказать и о его критском прообразе. Изучая его, грекоримский географ Страбон (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.) отметил то, что будут открывать для себя наблюдатели лабиринта на протяжении многих веков: то, что вблизи представляется хаосом, при взгляде издалека или с высоты становится понятным и вполне логичным.

В XIV веке Боккаччо (1313–1375) признал, что за несколько столетий представления о лабиринте сильно изменились: «Этот лабиринт был совсем не таков, какими мы строим свои теперешние лабиринты — круги да причудливые повороты стен, и всякий, кто не повернет назад, непременно доберется до середины, а потом, четко следуя обратному кружению лабиринта, безошибочно выберется наружу… Нет, этот лабиринт был целой горой, внутри которой вырыты квадратные залы, в каждом — по четыре двери, по одной на всех четырех стенах, каждая дверь ведет в точно такую же комнату, и человек, оказавшийся в лабиринте, теряется и не знает, как отсюда выбраться»[9]. Можно подумать, будто Боккаччо описывает литографию М.К. Эшера[10].

Большинство античных путешественников, приезжавших на Крит в поисках лабиринта Минотавра, уезжали ни с чем — обычно им показывали всего лишь пустые поля, груды обломков или заброшенные пещеры. Впрочем, существует отчет греческого писателя по имени Флавий Филострат о том, как группе путешественников в 66 году н. э. был продемонстрирован лабиринт, в котором «некогда содержался Минотавр». Возможно, это были всего лишь россказни кого-нибудь из путешественников, а может быть, нашелся на Крите предприимчивый антрепренер, который просто предоставил публике то, чего она ждала. В ближайшие столетия многие места на Крите будут называть лабиринтом. В 1609 году англичанину по имени Уильям Литгоу покажут одно небезопасного вида место возле горы Ида (возможно, у римлян здесь была каменоломня), где, как он записал, «было множество дверей и колонн». Войти внутрь он не решился, «потому что там было много полых мест — если бы человек оступился и упал, едва ли его удалось бы спасти». Позднее в том же веке другой путешественник, Бернард Рэндольф, писал, что отказался войти внутрь постройки, которую ему представили как лабиринт, потому что не поверил своему проводнику. К тому же «одних только зловонных запахов здесь довольно, чтобы задохнуться». Поэту и художнику Эдварду Лиру здесь понравилось больше — в 1864 году ему показали место, где росли деревья, пели соловьи и «оставлены были фрагменты кирпичной кладки». Но вообще-то, когда дело касается лабиринтного туризма на Крите, путешественникам всегда следует помнить слова апостола Павла в его «Послании к Титу». Ссылаясь якобы на «из них же самих одного стихотворца», он написал: «Критяне всегда лжецы»[11].

В биографии Тесея, героя лабиринта, Плутарх говорит о царском сыне так, будто бы тот был историческим лицом, но время от времени перемежает традиционную историю (в которой присутствует на удивление мало драматизма) мнениями других людей. Легенда о Минотавре, говорит он, была известна всем, но есть и другие версии этой истории — кстати, прелюбопытные. Плутарх иногда совсем теряется в этих альтернативных версиях. Повествуя о докритских похождениях Тесея, он рассказывает, как юный наследник героически убил свирепую «кроммионскую свинью» по кличке Фэя. А потом, немного поразмыслив, добавляет, что существуют мнения, будто бы Фэя в действительности — не кличка чудовища, а всего лишь прозвище «разнузданной» женщины с кровожадными наклонностями, которую Тесей мимоходом умертвил по пути в Афины. Что же касается лабиринта, то он просто добавляет, что его рассказ — это критская версия развития событий. А надо бы напомнить, что мифы о Крите родились на материке, а не на самом острове.

Критяне утверждали, что жена Миноса Пасифая не влюблялась ни в какого быка, но, возможно, стала «слишком близка» с царским военачальником, грубым воякой по имени Тавр — в переводе с греческого «бык». И никакого Минотавра тоже не было. Похоже, согласно критской версии, Тавр — это и бык, и Минотавр в одном лице. Но наличие лабиринта признавали и здесь. Юношей и девушек из покорных Афин и в самом деле отправляли на могущественный остров Крит в качестве заложников, и там они помещались в тюрьму под названием Лабиринт, под стражу к жестокому Тавру. Афинские подростки не доставались на съедение чудовищу, но вручались в качестве награды за победу в погребальных играх, которые Минос устроил в память о сыне, погибшем в Афинах. И не над Минотавром одержал победу Тесей, а над Тавром — в погребальных играх, и в награду за это ему были возвращены афинские юноши и девушки. Во время этих игр прекрасная Ариадна и увидела впервые Тесея — и тут же его полюбила. Плутарх отмечает, что одной из необычных традиций Крита было то, что и женщинам дозволялось посещать подобные состязания. И хотя об этом не говорится, возможно, клубок Ариадны был подарен прекрасному афинянину как счастливый талисман — вроде ленточек, которые средневековые женщины якобы дарили рыцарям-избранникам перед поединком.

В книге «Золотая ветвь» шотландский антрополог-новатор Джеймс Фрэзер высказывает предположение, что Минотавр на самом деле был полой бронзовой статуей мужчины с головой быка: в эту статую заключались человеческие жертвы и заживо в ней запекались. А может быть, добавляет Фрэзер, как и в случае поклонения Молоху в Карфагене, юных жертв клали на полусогнутые руки истукана, из которых они выскальзывали в яму с пылающим костром, а зрители играли на флейтах и били в бубны, «чтобы заглушить крики», и устраивали праздничные пляски. Ну а лабиринтом, заключает Фрэзер, называлось место для проведения жертвенного танца.

Книга Фрэзера впервые была опубликована в 1890 году— вскоре после того, как сэр Артур Эванс обнаружил в Кноссе постройку, которая, по мнению многих, являлась лабиринтом царя Миноса. Эванс (1851–1941), преуспевающий и имеющий связи оксфордский археолог, отправился на Крит в 1980-х — изучать резные полудрагоценные геммы минойской цивилизации, но был очарован Кноссом. Очарован до такой степени, что в 1898 году купил это место, нанял огромную группу рабочих и начал раскопки. Он не «обнаружил» дворец. До него на этом месте копали по крайней мере восемь археологических групп, и следует помнить, что он не был ученым-исследователем. Он знал, что хочет найти, и нашел это — пускай и ценой воссоздания (или даже создания) искомого. В процессе своих «археологических работ» он в каком-то смысле изобрел развитое доисторическое сообщество, названное им Минойским, хотя такого названия не знало ни само сообщество, ни греки.

К 1935 году раскопки были окончены, Эванс откопал обширный комплекс из роскошных построек, парадных лестниц, поразительно хорошо сохранившихся фресок (некоторые даже говорили — подозрительно хорошо сохранившихся), складских помещений и целых жилых районов. И все это он объявил (в своем гигантском многотомном труде, опубликованном спустя несколько лет) Дворцом Миноса. Несмотря на то что комплекс по меньшей мере трижды был разрушен землетрясениями, Эванс полагал, что некоторые части дворца были построены еще в 3000 году до н. э., в то время как остальные — всего лишь в 1250-м до н. э. А когда раскопки и анализ были окончены, археолог отстроил дворец заново — в том виде, который считал первозданным, — используя (ведь нельзя было забывать про все эти землетрясения!) искусно замаскированный цемент и стальные конструкции.

И вот после многовековых поисков туристам наконец-то было на что взглянуть. Склон холма в Кноссе стал главной достопримечательностью острова, и, хотя воодушевленные местные экскурсоводы по сей день рассказывают туристам, что на этом самом месте Тесей убил Минотавра, как раз этого-то Эванс никогда и не утверждал. Ему вполне довольно было того, что обнаруженный им дворец принадлежал Миносу (правда, многие ученые полагают, что «Минос, сын Зевса» — общее название для всех правителей Кносса). В своих весьма выгодных с финансовой точки зрения публикациях он мог сколько угодно спекулировать популярностью мифа о лабиринте и намекать на то, что источник мифа обнаружен («это огромное здание с путаницей коридоров и извилистых переходов… было не что иное, как лабиринт более поздней традиции»), но он не скрывал своей нетерпимости по отношению к историям о Минотавре и каком-то там лабиринте. Он вообще говорил, что многократный пересказ этой кровавой истории в Древнем мире был на руку афинянам-шовинистам, которые преследовали цель «преувеличить тиранические черты» раннего минойского общества и тем самым «превратить Дворец, принадлежавший многим поколениям великих правителей, в логово людоеда». Единственным лабиринтом, в подлинности которого Эванс никогда не сомневался, был тот, который он лично спроектировал для фойе огромного особняка (ныне снесенного), построенного им недалеко от Оксфорда — здания с любопытной железной конструкцией на крыше, напоминавшей многим посетителям Эйфелеву башню. «Предубеждение, что Дворец… сам имел строение лабиринта, трудно искоренить», — писал он. Такое представление, казалось бы, подтверждали извилистые подземные переходы, по которым «человек мог пройти, согнувшись, но которые на самом деле представляли собой замечательные канализационные трубы из камня», эффектная фреска, где были изображены «девушки, борющиеся на арене с разъяренным быком», и похожий на лабиринт орнамент на стене, позаимствованный, по мнению Эванса, у египтян. «Загадочные формы и детали вроде этих, — писал он, — в преломлении древней саги вполне могли навести на мысль о «греческом лабиринте» вместе с чудовищем, обитавшем в его глубинах». В самом же дворце «всех этих сбивающих с толку путаниц и извилистой загадочности не было». Да, здание было весьма обширным, но построено обыкновенно: четыре стены, внутренний двор посередине и два симметричных входа — южный и северный.

Эванс полагал, что в этом превратном представлении о лабиринте следует винить древних греков, которые ошибочно (и возможно, намеренно) опознали развалины, найденные ими на Крите, — «последствия эллинских дней», как написал об этом Эванс. Наглядный пример этой путаницы был обнаружен на том самом египетском лабиринтообразном орнаменте. (Такой узор из многократно повторяющихся прямых углов называется меандр и лабиринтом не является, так как не имеет центра, а всего лишь бесконечные повороты.) В какой-то момент, когда дворец был уже разрушен, но еще не «обнаружен» Эвансом, неумелая рука древнего человека пририсовала к египетскому орнаменту фигурки людей, как будто бы потерявшихся в лабиринте.

Эванс, впрочем, ничуть не уменьшил путаницу, когда и сам начал называть разрушенное место «лабиринтом» (правда, у него была своя собственная трактовка этого слова). Несмотря на то что настоящего лабиринта здесь никогда не было, писал он, слово «лабиринт» тем не менее вполне применимо к этой постройке. «Исходя из древних критских аналогов, лабиринт означает всего лишь священное место хранения labrys, или двустороннего топора, символического оружия минойского божества, поклонение которому отражено во многих частях дворцовых усыпальниц и многократно повторяется в качестве орнамента на его каменных блоках и колоннах». История, впрочем, не пощадила такую интерпретацию значения слова «лабиринт» и напрочь лишила значимости двусторонний топор — и как уже говорилось в первой главе, большинство ученых сегодня считают, что связь между labrys и labyrinth — как бы популярна она одно время ни была — существовала лишь в воображении Эванса.

Тесею и Минотавру в своем пространном четырехтомном анализе руин Эванс уделяет совсем мало внимания, но зато к теме танца ученый отнесся весьма серьезно. В его книге есть даже фотография современных (рубежа XIX–XX веков) критских исполнителей народных танцев.

Двусторонний топор, или labrys, — фрагмент настенной графики в Кноссе

Впрочем, начиная с «Илиады» танцоры и в самом деле появляются едва ли не в каждой версии событий при дворе царя Миноса.

В лирическом описании будничных сцен, украшающих чудесный щит Ахиллеса, Гомер упоминает «площадку для танцев», которую Дедал выстроил для Ариадны. А что, если эта самая площадка и была лабиринтом? Заложники и убийство человека-быка у Гомера не упоминаются, но зато приводится динамичное описание того, какие танцы тут устраивались[12].

Юноши тут и цветущие девы, желанные многим,

Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками.

Девы в одежды льняные и легкие, отроки в ризы

Светло одеты, и их чистотой, как елеем, сияют;

Тех — венки из цветов прелестные всех украшают;

Сих — золотые ножи, на ремнях чрез плечо серебристых.

Пляшут они, и ногами искусными то закружатся,

Столь же легко, как в стану колесо под рукою испытной,

Если скудельник его испытует, легко ли кружится;

То разовьются и пляшут рядами, одни за другими.

Купа селян окружает пленительный хор и сердечно

Им восхищается; два среди круга их головоходы,

Пение в лад начиная, чудесно вертятся в средине.

Особенно оживленным описание танца в большинстве прочтений легенды становится в тот момент, когда Тесей и освобожденные им заложники по пути в Афины причаливают к острову Делос, самому маленькому из греческих островов. И там они празднуют свое освобождение плясками, имитирующими повороты и изгибы лабиринта — рисунок их пляски, вероятно, походил также на брачный танец журавлей. Он стал известен как «геранос», или журавлиный танец, и исполнялся на Крите вплоть до XX века. В некоторых версиях танцующие даже объединяются в цепочку, взявшись руками за платки, и эта цепочка символизирует собой нить Ариадны.

Явно перефразируя Гомера, Эванс описывает танцы, исполняемые у него на глазах рабочими и их партнершами, как быструю и энергичную пляску, в которой танцующие берутся за руки и «кружатся как гончарное колесо». В некоторых танцах, пишет Эванс, человек, стоящий во главе цепочки, в определенный момент подпрыгивал высоко в воздух и после прыжка, бывало, опускался одной ногой на руки, подставленные ему следующим участником цепочки, а оттолкнувшись от них, переворачивался в воздухе и лишь после этого опускался на землю. На греческом чернофигурном сосуде, созданном приблизительно в 665 году до н. э. и известном под именем «ваза Франсуа», танцующие изображены как спокойные, нарядно одетые пары (почти каждая из фигур сопровождается надписью, поясняющей, кто здесь изображен), которые держатся за руки и следуют за играющим на лютне Тесеем. Большинство танцующих — бывшие афинские заложники, но, похоже, в пляску включились и некоторые члены команды корабля.

А что, если лабиринт и в самом деле был всего лишь втоптанным в земляной пол рисунком танца, отпечатком движения ног танцующих, который впоследствии сохранили здесь в качестве постоянного орнамента? Вполне возможно, что лабиринт не всегда подразумевал поиски выхода из запутанной ловушки, а появился на свет в качестве ритуального танца, исполняемого на площадке, размеченной таким образом, чтобы танцующим было проще следовать замысловатому узору — точь-в-точь как в балетных школах отмечают на полу шаги для разучивания вальсов и фокстротов.

А если лабиринт — это рисунок танца, то многие неясные места в истории Тесея становятся понятнее. Например, упоминание о том, что игры в Кноссе посещали как мужчины, так и женщины, возможно, является отголоском пояснения критской традиции совместного танца мужчин и женщин, не вполне обычного для греческой среды, где во многих сообществах были приняты раздельные танцы. (Гомер также придает особую важность тому факту, что пары, изображенные на щите Ахиллеса, танцевали вместе и даже касались друг друга.) А то, что, согласно одной из версий легенды, заложниками на самом деле были не семь девушек и семеро юношей, а пять девушек, семеро очевидных юношей и двое юношей, переодетых девушками, — не означает ли, что речь идет о кордебалете некой древней церемонии?

Поэт, прозаик и иногда — филолог-классик Роберт Грейвс (1895–1985), которого не всегда принимают всерьез «настоящие» филологи-классики, полагал, что в основе легенды о лабиринте, возможно, лежит мозаичная танцевальная площадка у входа во дворец в Кноссе: «…поле перед дворцом занимала площадка для танцев с выложенным лабиринтом фигур, которые были обязательны при исполнении эротического весеннего танца»[13]. На создание подобной композиции, по предположению Грейвса, художников вдохновили капканы для ловли куропаток — птиц, которые, как и журавли, исполняют свой яростный любовный танец, прихрамывая. В центр лабиринтоподобного капкана помещалась клетка с самцом куропатки, он выкрикивал любовные призывы и заманивал в ловушку самок, которых ударом по голове встречал охотник. Можно предположить, что в танце награда, поджидающая танцующих в центре, была куда приятнее, чем удар по голове.

Куропатка, впрочем, и сама однажды появляется в мифе о лабиринте. В своих «Метаморфозах» Овидий рассказывает, как Дедал, достав из моря тело Икара, хоронил его, а тем временем «куропатка-болтунья в болоте / крыльями бить начала, выражая кудахтаньем радость»[14]. Очевидно, куропатка напоминает Дедалу о племяннике, которого он убил в Афинах — из-за чего, собственно, он и явился ко двору царя Миноса. Дедал воспылал ревностью к сыну своей сестры, своему ученику, потому что у того были все задатки к тому, чтобы стать еще более гениальным изобретателем, чем Дедал. Он создал циркуль и даже хвастался тем, что острые кости рыбьего скелета навели его на мысль о ручной пиле. Пила стала последней каплей в чаше терпения Дедала, который утверждал, что уже сам изобрел этот инструмент, — и он сбросил племянника с крыши храма. Дедал постарался спрятать тело, но боги превратили душу юноши в куропатку. Возможно, птица, ликующая над могилой сына Дедала, — всего лишь художественный прием, одна из метаморфоз, но вполне вероятно, что ее образ отсылает нас к истокам создания танцевальной площадки Ариадны.

Если представить себе, что в основе мифа о лабиринте лежит не история о кровавом убийстве чудовища, а эротический танец на особым образом размеченном полу, конечно, становится намного проще найти объяснение загадочному рисунку, нацарапанному довольно грубо на предмете, который на первый взгляд представляется небольшим коричневым винным кувшином этрусков VII века до н. э. и хранится в римском Капитолии. Названный «кувшином из Тральятеллы» в честь местечка в Италии, где его обнаружили в 1878 году в захоронении, этот сосуд стал причиной самых жарких споров в области изучения лабиринта.

Если рассматривать его узор слева направо — так, будто читаешь комикс, — то первым видишь изображение женщины с мячом в руке, напротив которой стоит мужчина. (Что символизирует этот мяч — клубок или золотое яблоко? И кто это на рисунке — Тесей и Ариадна или Афродита и Парис, и в таком случае мячик в руке — это яблоко раздора, положившее начало Троянской войне?) Следующая сцена — семеро юношей, которые идут прикрываясь щитами, украшенными изображением дикого кабана, а за ними — двое всадников, и на их щитах — птицы. За спиной у первого всадника сидит обезьяна, но есть предположения, будто бы это горбатый карлик. А затем, после схематичного наброска лабиринта, подписанного (возможно, намеренно неверно) «Троя», следует романтическая интерлюдия, которую в обсуждении сосуда часто оставляют без внимания. А на этом рисунке, завершающем некую процессию, или танец, или даже спортивное состязание, две пары длинноволосых людей (или, возможно, это одна и та же пара, но изображенная в двух разных позах?) с энтузиазмом совокупляются рядом с лабиринтом, очень похожим на тот, который чеканили на кносских монетах.

Изображение на сосуде для вина, изготовленном этрусками в VII веке до н. э.

В следующей главе мы поговорим подробнее об этой загадочной сцене на этрусском кувшине. Однако — какой бы несерьезной она ни казалась — версия о том, что миф о лабиринте сводится к провокационной эротической пляске, в которой танцующие «крутятся-вертятся» сложными кругами по направлению к центру, к наивысшей точке наслаждения, проливает свет на многие непонятные моменты происхождения лабиринта.

Три. Город

На протяжении столетий Тесей, убийца Минотавра, представал во многих лицах. В Древнем мире мужественным деяниям Тесея-героя и искателя приключений соответствовали подвиги его кузена Геракла (для римлян — Геркулеса). В феодальные времена он виделся славным королем — таким, как король Артур. А ведь и в самом деле его первый подвиг, ознаменовавший собой окончание детства, во многом предвосхитил первый подвиг короля Артура Пендрагонского. Юный Артур должен был вынуть меч из камня, и это означало бы, что он станет королем. Молодой Тесей — в деревне, где его вырастила мать, — сумел поднять огромный камень и найти под ним меч (и, возможно, более практичную вещь — пару сандалий), прежде чем отправиться в Афины, где царь Эгей признал его наследником (ведь это он сам спрятал под камнем меч и сандалии до рождения Тесея — чтобы спрятать и защитить будущего правителя).

Во времена Средневековья, когда притчи, религиозные аналогии и аллегории проникали буквально во все, начиная с чисел и заканчивая символикой домашних животных, Тесея почитали в христианских церквах, поскольку один из его поступков предвосхитил Иисусов. Оба они спустились в преисподнюю, чтобы встретиться с самим дьяволом и освободить заблудшие души. Тесей отправился туда на склоне лет, чтобы вызволить Персефону, — и Христу предстояло сделать то же самое между моментом распятия и воскрешения. Хотя один спускался в царство Тартар, а другой — в ад, оба героически прошли испытание и вернулись на землю, хотя Тесей и не был столь удачен в своих поисках, как Иисус. Ну а схождение молодого Тесея в самое сердце лабиринта — не было ли оно само по себе символическим и даже иконографическим, прямо в духе христианства, столкновением с рогатым Сатаной?

Но в Риме и во всей Римской империи Тесей не имел себе равных. В культуре, для которой культ, почти обожествление города был так же силен или даже сильнее, чем поклонение богам, Тесея славили как легендарного основателя городов. И хотя это не было целиком его заслугой, его эмблема — лабиринт — стала олицетворением всех городов. Плутарх был одним из первых, кто прославил Тесея как городского героя. Пожалуй, именно в этом и заключается основная идея его «Жизнеописания» Тесея, хотя Роберт Грейвс и утверждает, что дело было всего-навсего в «политической пропаганде».

Плутарх родился и умер в небольшом городе неподалеку от Дельф, когда Греция была всего лишь незначительной частью Римской империи. Говорили, будто бы он был в Афинах в те дни, когда туда приезжал с визитом Нерон, а позже некоторое время жил в Риме, где познакомился с императором Адрианом, и тот назначил его на политический пост в Греции. Плутарх написал много трудов по философии и истории. Среди его работ есть человеконенавистнический трехсторонний спор между Одиссеем, соблазнительницей Цирцеей и свиньей, из которого свинья выходит бесспорным победителем. Но самая известная работа Плутарха — это его «Сравнительные жизнеописания», сборник из сорока шести биографий греческих и римских героев. В книге рассматриваются двадцать три пары греков и римлян, чьи биографии, по мнению Плутарха, были схожи. Большинство героев повествования — реально существовавшие исторические персонажи, причем греки всегда выглядят немного лучше, чем римляне, но начинается повествование с легенды о Ромуле, мифическом основателе Рима, а противопоставляется ему Тесей, создатель афинского города-государства.

После того как Тесей покинул Ариадну, а его отец как нельзя более кстати покончил с собой, герой вернулся на континент вместе с освобожденными критскими заложниками и начал то, что Плутарх считает его главным достижением. Он взял власть над неорганизованным местом под названием Афины и превратил его в великий город. Он положил конец монархическому строю (хотя и сохранил за собой право командовать армией), объединил разрозненные общины, из которых состояла Аттика, разрушил их отдельные дома совета и воздвиг единый дом совета на том месте, где теперь находится Акрополь. Бедняки, пишет Плутарх, сразу же согласились на нововведения, богатых же пришлось уговаривать дольше. Тесей учредил монетный двор, где стали чеканить монеты с изображением быка, а также составил конституцию, согласно которой провозглашался демократический строй («союз всех народов») и в нем выделялось три класса: благородных, землевладельцев и ремесленников. Устройство Афин было до того успешным, что в «Илиаде» Гомер лишь одних афинян называет «народом».

Хотя Тесей и Ромул, в отличие от остальных героев Плутарха (таких, как Солон и Юлий Цезарь), были скорее персонажами легендарными, чем историческими, их можно было использовать в качестве образцов идеализированных основателей идеализированной формы правления. Ведь не случайно Плутарх, который писал во время расширения Римской империи, отправляет Тесея — сразу же после создания афинского города-государства — в Черное море, чтобы он основал другие города и сделал их греческими колониями. Грейвс называет это пропагандой, но под пером Плутарха герой, которому удалось выйти из лабиринта, сумел одолеть и другой лабиринт — город.

Примерно за сотню лет до Плутарха Вергилий (70–19 гг. до н. э.) уже четко определил и даже воспел связь между лабиринтом и городом, а также добавил еще один важный элемент — мифический прототип всех городов, Трою. Лабиринты и миф о лабиринте не играют никакой очевидной роли в общеизвестной истории о Трое и Троянской войне. И все же легендарный город с его непреодолимыми стенами, башнями без наверший и воротами, слишком узкими для того, чтобы сквозь них мог пройти гигантский деревянный конь, на протяжении многих веков будет вызывать устойчивую ассоциацию с лабиринтом. Когда греки поплыли в Трою, чтобы вернуть похищенную Елену и отомстить за свою поруганную честь, они увидели (по крайней мере, так гласит легенда) первый крупный город Древнего мира, город, который все последующие города — вплоть до Средних веков и Возрождения — станут почитать как свой старейший первообразчик.

Многие филологи считают лучшей работой Вергилия «Эклоги», десять длинных буколических поэм, восхваляющих сельскую жизнь, смену времен года, вызревание винограда и маслин и сбор урожая. Эти поэмы принесли Вергилию благоволение и покровительство человека, который стал первым римским императором, — Октавиана Августа. Впрочем, более всего Вергилий запомнился своей неоконченной эпической поэмой «Энеида», написанной им для Августа. В ней поэт восхваляет не только основание Рима, города всех городов, но и падение его прототипа — Трои. Поэма наполнена метафорическими и прямыми упоминаниями лабиринта и содержит лучшее из существующих описаний популярной римской игры-лабиринта под названием «Троянская игра». «Энеида» повествует о троянском герое Энее и о том, как он окружной дорогой добирается из горящего города до Италии, где, под руководством богов (ну или, по крайней мере, некоторых из них) ему предстоит заложить город, который станет столицей мира. Вергилий пишет, что задачей Энея было «основать римский народ». Не кто иной, как Юпитер, бог-отец, говорит своей дочери Венере, что Эней «и законы, и стены воздвигнет»[15]. В книге второй, сбившись с пути, Эней оказывается в Карфагене в Северной Африке, и царица Дидона просит его поведать ей свою историю. В захватывающем монологе он рассказывает о завершении десятилетней осады его родного города греками, о том, как были разрушены стены, чтобы принять в дар огромного деревянного коня, о двуличии греков и о падении Трои. В монологе этом содержится один из самых ярких образов классической литературы: Эней, взвалив на спину старика отца и взяв за руку сына, выводит свою жену из хаоса горящего, павшего города. В смятении умирающему старику кажется, будто он видит вспышку света на бронзе вражеских щитов, и он велит сыну бежать. Эней говорит: «Я без дороги бежал, выбираясь из улиц знакомых…» И далее следует описание преодоления лабиринта — запутанного пути, поворотов то влево, то вправо среди островов и портов Средиземноморья и даже, вслед за Тесеем, схождением в подземное царство. Но дорога всегда идет к неотменимой цели, к городу, который Энею предстоит основать на берегах Тибра. Образы лабиринта растут и множатся, как скрытые, так и явные. В городе Кумы он и его спутники посещают храм, который Дедал по собственному обету построил в память о погибшем сыне и их освобождении из лабиринта Миноса. И здесь, на великолепных дверях, анахронично напоминающих двери баптистерия флорентийского собора, выполненные скульптором Лоренцо Гиберти в XV веке, они увидели сцены из жизни и смерти Минотавра. А на морском берегу той части материка, где теперь находится Албания, они обнаруживают миниатюрную копию Трои — с башнями, стенами и воротами. Ее построил, тоскуя по дому, один из сыновей троянского царя и, хотя Вергилий не мог этого предвидеть, миниатюрная Троя предвосхищала множество лабиринтов «город Троя», которые будут спустя столетия строиться в Британии, Скандинавии и Северной Европе. На прекрасном щите Энея выгравировано семь концентрических кругов — и они напоминают собой классический критский лабиринт. А во время кульминационного поединка Энея с Турном рядом с тем местом, где вскоре будет воздвигнут Рим, его движения описаны с помощью терминов лабиринта: «…встречи с Турном ища, и Эней кружит по равнине». Ну а затем автор напоминает нам о праздничных играх, которые затевались в поэме раньше:

Пятый замкнули они уже круг, пять раз пробежали

Путь свой туда и назад: ведь не ради ничтожной награды

Так состязались они, но о жизни спорили Турна.

Эти повторяющиеся образы — больше чем просто художественный прием. Они указывают на то, что Рим мистическим образом стал воплощением павшей Трои. И частью священного основания Рима стала ритуальная игра.

Ничто не показывает связь между городом Гомера и Римом лучше, чем Троянские игры. В книге пятой, покинув наконец Карфаген и страстные объятия царицы Дидоны, Эней и его маленький флот сбиваются с курса — как с ними часто случается — и причаливают к берегу недалеко от горы Эрикс, на северо-западном побережье Сицилии. Другие беженцы из Трои уже обосновались на склоне горы, и там Эней почтил память умершего отца, организовав день погребальных игр, в которые входили гонки кораблей, бег наперегонки, кулачные поединки, метание копья и соревнование по стрельбе из лука. Товарищи Энея по кораблю, осевшие на Сицилии троянцы и местные жители состязались за право обладания наградами как простыми, так и роскошными: лавровые венки, серебряные кубки, доспехи, щиты, бык и даже рабыня с двумя грудными близнецами.

Но вот какой приз ждал победителя соревнования последнего дня игр, Троянской игры, Вергилий не сообщает. Участниками игры были подростки — дети троянских аристократов: «юный блистающий строй на виду у отцов выезжает». В Троянской игре сочетались элементы объездки лошадей, военные сражения, поло и конная акробатика, и все это — на площадке, размеченной, должно быть, кругами под стать классическому семикруговому лабиринту Крита. Точно так же как американский писатель не сочтет нужным прерывать повествование и объяснять правила игры, если в его романе описывается чемпионат США по бейсболу, Вергилий полагал, что все и без него знают, как играют в эту игру. К сожалению, современные читатели правил игры не знают и вынуждены вчитываться в его отчет об игре как в замысловатую загадку. Есть три команды — хотя бы это ясно из повествования — и все участники сидят верхом на лошадях. Каждая команда представляет собой колонну из шести пар мальчиков, которую возглавляет вождь и сопровождает взрослый «наставник» — инструктор или тренер. На голове у каждого — венок, а на шее — золотая цепь. Все держат в руках по два кизиловых дротика со стальными наконечниками, а у некоторых за спинами — колчаны со стрелами. Три миниатюрных конницы ездят по кругу, пока не услышат щелчок бича. И тогда отряды разбиваются на «вражеские» группы и разыгрывают нападение.

Вспять повернули они, друг на друга копья наставив,

Поле; всадников круг с другим сплетается кругом,

Строй против строя идет, являя битвы подобье.

Вот одна сторона убегает, а вот, повернувшись,

С копьями мчится вперед; вот обе смыкаются мирно,

Рядом летят… На критских холмах, повествуют, когда-то

Был Лабиринт, где сотни путей меж глухими стенами

В хитрый сплетались узор и где все путеводные знаки

Людям помочь не могли, безысходно блуждавшим вслепую.

Так же теперь следы перепутались юных троянцев,

То убегавших стремглав, то сходившихся в битве потешной,

Словно дельфины, когда в многоводном море Ливийском

Или Карпафском они затевают резвые игры.

Герман Керн, великий немецкий историк лабиринтов, называет Троянские игры «своего рода первым балом для мальчиков-наездников». Эти игры, как ритуал инициации (и демонстрация физических данных), проводились всего в двух случаях — во время погребальных игр и в ходе церемоний по закладыванию новых городов. Хотя Вергилий не говорит о том, что площадка для игры была оформлена в виде лабиринта, Плиний Старший в своем описании египетского лабиринта упоминает такие лабиринтообразные площадки для игр в Риме.

Вероятно также, что образец этрусской керамики, упомянутый в конце предыдущей главы, — кувшин из Тральятеллы со всеми его щитами, копьями и шагающими мужчинами — является иллюстрацией заключительной части Троянской игры. Мы видим двух юношей, вырвавшихся из лабиринта под названием «Троя», причем один из них явно справился с заданием быстрее, чем второй. И возможно, любовные сцены, которые за этим следуют и на которые указывает длинноволосый мужчина или женщина в клетчатом платье, всего-навсего знак того, что мальчики достигли новой ступени зрелости.

Вергилий завершает отчет о Троянских играх кивком в сторону своих понимающих современников. Он говорит, что первым в качестве части ритуала закладывания города «эти ристания ввел, состязанья устроил такие» сын Энея Асканий, когда возвел стены вокруг Альба-Лонги — города-предшественника Рима. По словам Вергилия, он обучил игре италийцев — прародителей римлян, а они, в свою очередь, научили в нее играть своих детей, и со временем сам Великий Рим принял игру «как наследие предков» и хранит не только в качестве церемонии для исторически важных событий, но и просто как спорт. В годы правления покровителя Вергилия, императора Августа, Троянская игра стала так популярна, что число участников в ней выросло с двух состязающихся команд (а именно так в нее играли в первоначальном варианте) до трех. Светоний в своей биографии «Божественного Августа» включил Троянские игры в раздел, описывающий такие популярные развлечения, как гонки на колесницах по амфитеатру, а также и крошечный карлик, который «был двух футов ростом, семнадцати фунтов весом, но голос имел неслыханно громкий»[16]. Император, пишет Светоний, поощрял игру: «В цирке у него выступали возницы, бегуны и зверобои: иногда это были юноши из самых знатных семейств. Устраивал он не раз и Троянскую игру с участием старших и младших мальчиков, чтобы они по славному древнему обычаю показали себя достойными своих благородных предков». Однако этот спорт был небезопасен. Август подарил крученое золотое ожерелье, известное у бриттов и галлов как «торк», мальчику по имени Ноний Аспренат, который сделался хромым после того, как упал с лошади, и позволил ему и всем его потомкам сменить имя на Торкват («носитель торка»). На игру был наложен запрет, после того как внук сенатора сломал ногу. Теперь неясно, было ли Марсово поле, огромная площадка, посвященная богу войны Марсу, на которой проводились Троянские игры, выложена узором лабиринта, которому должны были следовать всадники, но копыта лошадей определенно втаптывали в землю рисунок лабиринта. И из большого круглого мавзолея, который поблизости от площадки строил для себя император, этот рисунок, должно быть, можно было наблюдать в течение нескольких дней после состязаний. Более устойчивые узоры лабиринта встречаются на римских мозаичных полах, и они тоже обнаруживают римский обычай проводить параллели между лабиринтом и городом. Между и веком до н. э. и v веком н. э. искусные мозаичные полы — а порой и стены — выкладывались в частных домах, общественных зданиях, банях и даже усыпальницах. Это был дорогой вид искусства: владелец такого пола мог не сомневаться в том, что все смогут оценить масштабы его богатства. Для самой распространенной формы мозаики тысячи крошечных кубиков из глазурованной керамики, стекла, камня и терракоты соединялись в геометрические узоры или рисунки. Для экономичного варианта использовались более крупные куски материала определенной формы — так же как со временем разные куски цветного стекла будут использоваться для создания витражных окон. Иногда, особенно на итальянской материковой части, при изготовлении каменных полов применялись всего два цвета, обычно черный и белый, но в большинстве случаев это были действительно потрясающие многоцветные картины, выполненные в камне. В составленном в 70-х годах прошлого века каталоге сотен уцелевших римских полов пятьдесят четыре образца (четыре в одних только Помпеях) имели вид лабиринта. Интересно, что, хотя римские мозаичные полы имели греческое происхождение и римляне часто нанимали для их создания греческих мастеров (особенно в римских колониях в Северной Африке), древние полы с изображением лабиринта в Греции встречаются крайне редко. Это — определенно римское украшение.

Но вот зато орнамент меандр греки использовали для украшения своих жилищ и посуды весьма активно. Свое название узор получил от реки Меандр (сейчас — Большой Мендерес), которая причудливо течет по извилистому руслу через Северную Турцию и представляет собой непрерывный орнамент из прямых углов в разных вариациях — греки собрали их все вместе, переработали и создали свой собственный узор-лабиринт. В римском лабиринте до центра по-прежнему можно было добраться только одним способом, и возможности выбора или принятия решения не представлялось. Но классический критский лабиринт с его широкими дугами, перекидывающимися с одной стороны на другую, вышел из моды. Римские мозаичные лабиринты бывали и круглыми, но большинство из них имеют квадратную форму, и все без исключения аккуратно разделены на четыре равные части — точь-в-точь как делились на кварталы римские города. Тропа, ведущая к центру, тщательно и досконально исследует поочередно каждую четверть и лишь после этого идет к следующей четверти — но назад ни разу не поворачивает. И там она проделывает то же самое. Однако деление узора на аккуратные четверти — не единственный способ урбанизации римлянами лабиринта.

Орнамент меандр, элемент оформления древнегреческой амфоры

Почти каждый мозаичный лабиринт окружает мозаичное изображение городских зубчатых стен с дозорными башнями и укрепленными городскими воротами. И в то время как сам лабиринт обычно изображается без какой-либо попытки передать глубину или объемность, стены вокруг часто (и с большим рвением!) рисуются с намеком на перспективу. Укрепленные стены в критском мифе не участвуют, но они — основополагающая метафора в истории о Трое с ее «башнями без верха» и, как поясняет Вергилий в «Энеиде», прокладывание «борозды границ», которая обозначает будущее расположение оградительных стен, — один из первых пунктов церемонии по закладыванию города.

Римский мозаичный пол на вилле Харфэм в Англии

Смешение Крита, Трои и Рима — самый распространенный аспект римских лабиринтов. Один из самых больших и хорошо сохранившихся римских лабиринтов — это мозаика конца III века н. э., которая находится в банях роскошной усадьбы неподалеку от Зальцбурга, в Австрии. С учетом довольно широкого края, ее размеры составляют 18 футов в длину и 21 — в ширину. В центре изображен Тесей, приготовившийся сразить смертельным ударом съежившегося Минотавра. Слева, за пределами лабиринта, Ариадна дает Тесею клубок. Вверху изображены они же, но уже на корабле, который следует в Афины. Справа Ариадна сидит одна, скрестив ноги и уложив подбородок на правую руку, сжатую в кулак. В зависимости от того, какой вам видится ее поза и выражение лица, она то ли брошена Тесеем на острове Наксос, то ли терпеливо дожидается возлюбленного, который вот-вот расправится с чудовищем и явится к ней. Вокруг лабиринта раскинулся узор из кирпичных и каменных стен с бойницами. Единственный проем в стене — это арка, ведущая к началу лабиринта и расположенная рядом с задумчивой Ариадной. Ее красная нить тянется вдоль всего петляющего пути и по дороге к центру делает тринадцать оборотов.

Нить Ариадны можно наблюдать и на нескольких других мозаичных полах-лабиринтах. На каменном полу IV века н. э., ныне расположенном в кафедральном соборе Алжира, в Северной Африке, нить лежит скомканная и заброшенная — ее обронили, дойдя всего до второго поворота. Впрочем, нить на полу может быть проявлением еще одного модного веяния римского внутреннего убранства. Существовал распространенный вид мозаики под названием «неподметенная комната»: на полу изображались кости, недоеденные фрукты, куски хлеба и другие объедки — и казалось, будто бы весь этот мусор и в самом деле остался лежать на полу. Возможно, брошенная нить Ариадны была всего лишь еще одной оптической шуткой.

В зальцбургской мозаике на арке, ведущей к началу лабиринта, нет ворот, но на полу в подземной римской усыпальнице III века н. э. в Гадрумете (современный Сусс, Тунис) лабиринт начинается за двойными дверями. И, как и приличествует месту погребения, двери эти закрыты. Надпись на них гласит: «HICINCLOSUS VITAMPERT» («Тот, кто заперт за этими дверями, умрет»). В центре лабиринта лежит на спине предположительно мертвый Минотавр, а за пределами лабиринта уплывает переполненное людьми судно. В правом нижнем углу пола изображен круг — точнее, два круга, один внутри другого, — под которым может подразумеваться совершенство, вечность, а может быть, даже клубок Ариадны.

Сцены из легенды о Минотавре украшают большинство римских мозаик-лабиринтов, но встречаются и исключения. В центре лабиринта в римском порту Остия изображен маяк, возможно даже местный. В середине ныне утраченного каменного пола из Помпей был сложен из мозаики военный шлем. А на недавно обнаруженном в Йоркшире (Британия) полу особняка начала IV века н. э. цель лабиринта — цветок с четырьмя лепестками.

Вот только по римскому лабиринту никто никогда не проходил. Все они выполняют чисто декоративную роль. Нет ни одной тропы ни в одном римском лабиринте, которая была бы достаточно широка для того, чтобы по ней можно было пройти. А Герман Керн к тому же утверждал, что во многих из уцелевших римских лабиринтов есть ошибки. Эти ошибки, даже если они были сделаны художником ненамеренно, не позволяют успешно добраться до центра, даже если ты просто попытаешься проследить путь лабиринта глазами. Это может означать, что римлян, вероятно, не так уж сильно беспокоил вопрос действительного устройства лабиринта, и они не находили никакого глубокого философского смысла в том, чтобы проходить по его петляющей тропе. Доктор Бернис Курчин, археолог, работавшая в Помпеях, высказала предположение, что римской природе было не свойственно интересоваться движением внутрь, к центру чего-либо. Это были граждане — если, конечно, не принимать во внимание женщин и рабов — бесконечно расширяющейся империи. Инстинктивно они двигались вовне, прочь от центра — то есть, собственно, от Рима.

Первый напольный лабиринт, являющийся одновременно римско-католическим и христианским — по крайней мере, самый старый из дошедших до наших дней, находится в Алжирском соборе — пожалуй, единственном соборе такого рода. Лабиринт этот имеет восемь футов в ширину, и, изначально установленный в пятинефной базилике IV века н. э. в алжирском городе Эль-Аснам, своей аккуратно разделенной на четыре части тропой напоминает любую из римских мозаик, какие можно встретить повсюду в Северной Африке, разве что (как уже упоминалось выше) у входа лежит оброненная нить Ариадны. Но вот что делает эту мозаику действительно уникальной, так это ее середина, цель лабиринта — квадрат из букв (тринадцать на тринадцать), который неверно называли кто палиндромом, кто анаграммой. Возможно, правильнее было бы назвать его «буквенным лабиринтом», но даже такие крупные специалисты по головоломкам, как Мартин Гарднер и Уилл Шортз, так и не смогли отнести этот квадрат к какой-нибудь известной категории головоломок. Послание на полу, Sancta Eclesia («Святая церковь»), складывается снова и снова, начиная с буквы S в центре и двигаясь в любом направлении, кроме диагонали. Уилл Шортз, редактор рубрики кроссвордов в газете «Нью-Йорк тайме», высказал предположение, что, возможно, квадрат был создан вовсе не для того, чтобы ломать над ним голову, а для того, чтобы можно было повторить священную фразу как можно большее число раз на отведенной для этого площади. Одни и те же буквы используются по нескольку раз. Ведь и в самом деле существует род короткой молитвы, длиной в два-три слова (например, «Господи, помилуй»), которую называют возгласом, и считается, что ее чудотворное действие заключается не в длительности, а в легкости многократного повторения. Возможно, слова Santa Eclesia были не только описанием, но еще и благословением. Вот как выглядит этот квадрат:

Возможно, после небольшой редактуры прочитать головоломку будет проще:

Этот уникальный пол можно рассматривать как одну из последних римских напольных мозаик, и, хотя суть его определенно «христианская», подход здесь все равно обнаруживается римско-католический. Чтобы добраться до буквенного лабиринта в центре, необходимо пройти знакомый римский путь по четвертям. А чтобы расшифровать послание, человек, добравшийся до центра, должен проследить глазами (пройти этот лабиринт ногами невозможно, он слишком мал) из центра вовне. И куда бы ни двинулся его взгляд (на север, на восток, на юг или на запад), из букв всякий раз будет вырастать одно и то же послание. Как фонтан, разбрызгивающийся из центра, или империя, разрастающаяся во все стороны от столицы. Или новая религия, распространяющаяся по миру из той же столицы. Это по-римски.

Возможно, мы допускаем историческую неточность, но уж очень велик соблазн взглянуть на мозаичный пол в итальянской Равенне, последней столице Западной Римской империи, как на символ такого подхода. На полу церкви Сан-Витале VI века обнаруживается еще одна мозаичная загадка — лабиринт, в котором треугольные плиты дорожки указывают направление от центра и, похоже, означают (по крайней мере, для современного глаза), что идущий по лабиринту должен двигаться вовне, туда, где традиционно должен быть вход.

Элемент мозаичного пола церкви Сан-Витале в Равенне, Италия

Но этот пол исторически не имеет никакого отношения к римлянам, даже к последним из них. Он был создан в Средние века, намного позже, чем сама церковь, и схема здесь использована средневековая, поэтому никаких плотных римских четвертей у этого лабиринта нет. Некоторые ученые утверждают, что строителям, незнакомым с современными дорожными знаками, треугольники не представлялись указателями направления движения. И все же очень заманчива мысль о том, что на этом последнем аванпосте империи узор на полу мог нести в себе отголосок римского мировоззрения.

Существует сколько угодно предположений о том, почему римские лабиринты встречаются в основном в виллах и банях. В храмах, часовнях и на надгробиях их нет, сколько ни ищи, а значит, римляне, вероятнее всего, не видели в них ничего божественного. Лабиринты нужны были для украшения жилищ. Возможно, они были также игрой, чем-то вроде будущей игры в классики, а может быть, их использовали в качестве мнемонической схемы. Также распространено предположение, что они использовались в качестве магических знаков: их петляющим дорожкам приписывалась способность отгонять злых духов, которые — так уж повелось — могут перемещаться только по прямым линиям. А если так, то римские лабиринты, которые и в самом деле часто располагались в непосредственной близости от дверей, могли быть амулетом на удачу, оберегающим от врагов. Богатые римляне часто украшали свои виллы предметами, напоминающими об их роде деятельности. Торговец, доставлявший диких животных, которым предстояло погибнуть в стенах Колизея, мог украшать полы полными драматизма сценами охоты на дикого зверя — так сделал, к примеру, владелец виллы неподалеку от Пьяцца-Армерина на Сицилии. Памятуя о мастере-изобретателе Дедале, римские архитекторы и строители, возможно, выкладывали полы в обеденных залах изображением лабиринта для того, чтобы отметить помещение своим фирменным знаком. Но ни одна из этих версий не имеет под собой хоть сколько-нибудь твердых доказательств. Возможно, эти урбанизированные геометрические узоры с их четвертями петляющих дорожек, стенами и сражениями были всего-навсего напоминанием о Риме. В самой столице полы с изображением лабиринтов не встречаются, но для тех римлян, что жили на чужбине — в Африке, Иберии, Галлии, Британии и провинциальной Италии — они, вероятно, играли роль символа «дома», величайшего из городов и центра Вселенной.

Есть и другое, в высшей степени неформальное проявление лабиринта в римской жизни: граффити, фольклорное искусство города. Если Помпеи были типичным римским городом, то можно предположить, что стены этих городов были буквально испещрены надписями и рисунками, сделанными прохожими и праздношатающимися. Раскопки Помпей, в буквальном смысле погребенных под пеплом и расплавленной лавой 24 и 25 августа 79 года н. э., обнаружили более шести тысяч посланий, написанных (или чаще — нацарапанных) на их стенах. Самая распространенная тема этих надписей — гладиаторы и их подвиги в постели и на арене. Есть здесь и лирические любовные послания, и жалобы на женское непостоянство, и рисунки сексуального содержания, и требования не мочиться на эту стену, а пройти дальше по улице. А один автор нацарапал: «О стена! И как только ты до сих пор не обрушилась под тяжестью всех этих глупостей, которыми тебя покрывают дураки?»

И конечно же среди рисунков встречались лабиринты. Два были накорябаны без всяких сопроводительных подписей на стенах узкого прохода между двумя театрами, рядом со Страда Стабиа — одной из главных улиц города. Еще один нарисован неподалеку, на стене частного дома Марка Лукреция, который, как полагают, был жрецом Марса.

Граффито на стене виллы в Помпеях

На рисунке изображен лабиринт квадратной формы и слова: «LABIRINTHUS HIC HABITAT MINOTAURUS» («Лабиринт. Здесь живет Минотавр»). Одни полагали, что это был комментарий рассерженного соседа или какого-нибудь «бездельника» по поводу Марка Лукреция или другого жильца этого дома. Другие видели в надписи предупреждение, похожее на «Осторожно, злая собака!» («CAVE CANUM»), которое встречается на другом доме в Помпеях. Но в любом случае это граффито было нацарапано на выкрашенной красной краской колонне во внутреннем дворе, а значит, автор имел доступ в дом. Неудовлетворенный обедом гость? Бунтующий (вот только отчего-то грамотный) слуга? Капризный хозяйский ребенок? А может быть, это был юный студент (или даже студентка), вдохновленный своими уроками по древней истории и темой старого царя Миноса? (Или это и вовсе подделка, добавленная намного позже — спустя долгие годы после того, как дом Марка Лукреция превратился в руины?)

Узор лабиринтов-граффити не представляет совершенно никакой ценности. Тут нет ничего от сложного, поделенного на четверти узора мозаичных полов. Ни одному автору граффити недоставало времени, терпения и, возможно, художественного мастерства. Это классический критский лабиринт — точь-в-точь как на старых монетах Кносса и на пещерах каменного века на Сардинии. Римский лабиринт с его геометрически точными четвертями — слишком сложная и требующая чересчур много времени задача для спешащего по своим делам любителя порисовать на стенах. Но отметки на стенах Помпей показывают, что старинный, давным-давно вышедший из моды рисунок продолжали помнить.

И он еще не раз вернется.

Четыре. Церковь

Смотреть под ноги в Шартрском соборе — совершенно противоестественно. В этом здании все — головокружительной высоты своды, мерцание витражей — словно специально придумано для того, чтобы посетитель смотрел исключительно вверх.

А тем временем на полу, раскинувшись по всей ширине самого просторного во всей Франции готического нефа, лежит одно из величайших чудес средневековой архитектуры. И если архитектура представляется читателю слишком специальной темой, то шартрский лабиринт можно с таким же успехом назвать одним из определяющих образцов средневековой мысли.

В храме, где почти нет скульптур, лабиринт — крупнейшее произведение из камня. Шириной немного больше 42 футов[17], лабиринт приближается по размеру (но не повторяет его в точности, как многие ошибочно считают) к массивному окну-розе, мерцающему поблизости, над внушительной западной дверью — главным входом в этот собор начала XIII века. В наши дни туристы часто останавливаются, чтобы взглянуть в бинокль на потрясающие детали окна, одного из старейших и великолепнейших в этой церкви, и не замечают, что стоят на предмете, достойном не меньшего почитания, — старейшем и крупнейшем христианском лабиринте во всей Европе. Ведь и в самом деле лабиринт, законченный, вероятнее всего, году в 1202-м, старее большей части здания, которое над ним возвышается.

От современных туристов лабиринт укрывают тени, ряды стульев и желание всегда смотреть вверх, но средневековые паломники, которые приходили в Шартр, чтобы поклониться покрывалу Девы Марии, одной из самых ценных реликвий собора, не могли упустить его из виду.

На полу из бежевого известняка трудно не заметить круглый узор вулканического черного цвета, который занимает практически всю площадь нефа. Когда открывались огромные двери собора, послеполуденное солнце, вероятно, падало прямо на него. А стульев — этого отголоска Французской революции с ее духом эгалитаризма (возможность присесть для каждого, а не только для духовных лиц и аристократии) — тогда еще здесь не было. Неф во французских соборах был той частью, которая предназначалась для народа, он оставался открытым для всех и в любое время суток. Здесь заключались сделки, паломники часто здесь спали — порой даже вместе со своими животными. Со стен под окнами, может быть, и свисали поучительные гобелены, изображающие библейские сцены, но, в отличие от большинства европейских церквей, в Шартрском соборе в нефе никогда не было дополнительных алтарей или встроенных часовен. Здесь нет склепов и надгробных плит. Чтобы добраться до сияния свечей и золота главного алтаря, священным холмом взмывающего ввысь в дальнем конце восточной части здания, прихожане вынуждены были пройти по всей длине относительно аскетичного нефа. Прежде чем дойти до зоны священников и святынь — хоров и апсиды, — прихожане неизбежно встречали на своем пути лабиринт.

И тогда перед ними вставал выбор: обойти лабиринт по боковым нефам; перейти через него, что, возможно, само по себе несло какой-то священный смысл; или принять приглашение — войти в лабиринт (его путь начинался у западного входа в храм) и пройти по нему до самого центра со сценой языческой схватки — большого металлического диска, на котором изображен Тесей, побеждающий Минотавра, и наблюдающая за ними Ариадна. Центр, или цель шартрского лабиринта, очень просторный, почти в четверть диаметра всего круга, но диск давно исчез, он был переплавлен во времена французской революции. До наших дней дошли только шрамы — несколько разбитых болтовых отверстий. Но здесь, в нефе для прихожан, сцена на диске не имела отношения к языческой мифологии. Она представляла собой совсем другую поучительную аллегорию: герой Христос, ведомый девой, побеждает воплощение зла — рогатого дьявола. Вокруг того места, где раньше был прикреплен диск, изображены шесть больших округлых фигур, которые иногда принимают за лепестки цветов — лепестки розы, символического цветка Девы Марии. А иногда в них узнают привычный чертеж витражных окон — круглых, или так называемых роз. Ну а может быть, роза на полу — это роза ветров, диаграмма, которая встречается на картах (и морских компасах) и указывает восемь основных румбов? Или скопление шести лепестков символизирует шесть дней создания?

Роберт Ферре отмечал, что в пустующем нынче центре лабиринта остается как раз достаточно места для седьмого круга такого же размера, как внешние шесть. В средневековой нумерологии семь — священное число (многие люди, в особенности игроки, до сих пор считают его счастливым), в то время как одиннадцать — а именно столько кругов нужно пройти по шартрскому лабиринту, чтобы дойти до его середины, — считалось символом греховности, парадоксальным образом одновременно избыточности и неполноценности. Один французский архиепископ XIX века даже разделил мир на одиннадцать зон зла. Ведь одиннадцать — это и в самом деле на единицу больше, чем десять — знак законченности и число заповедей, которые Бог дал Моисею. И на единицу меньше, чем двенадцать — число, избранное самим Христом как количество его учеников.

Самый очевидный признак христианизации лабиринта — это то, что здесь он в буквальном смысле осенен крестом. Дорога лабиринта то и дело разворачивается на 180 градусов и в точках разворота сталкивается с соседней четвертью пути. Таких точек соприкосновения четыре над центром, четыре — под ним, по три слева и справа, и все вместе они образуют отчетливое изображение креста. Еще одна любопытная вещь, связанная с числами, — это 112 зубцов на внешнем кольце шартрского лабиринта, которых нет больше ни на одном другом лабиринте в мире. Если разделить число зубцов на четверти, обозначенные крестом, получится 28 — количество дней в лунном месяце, а лунный календарь — это тот, по которому определяется число Пасхи, первого воскресенья после первого полнолуния, наступающего за весенним равноденствием. Возможно, шартрский лабиринт использовался для расчета лунного календаря, пусть даже всего лишь символически?

Классический критский лабиринт тщательно перерисовали и обратили в христианство. Впервые в Шартре и в других новых соборах Северной Франции лабиринты были официально — и за большие деньги — установлены в качестве священной тропы, по которой следует пройти (а то, может, и протанцевать) прихожанину. Лабиринт перестал быть просто священным образом, искусной декорацией или хитрой задачкой. На долгие годы, а потом и столетья, последовавшие за падением Римской империи, идея лабиринта, как и многие другие достижения западноевропейской мысли, была обречена на томление в стенах монастырских библиотек. Или скорее на своего рода вавилонский плен. Так или иначе, на целых пять веков про лабиринты забыли.

А потом что-то шевельнулось, и лабиринты — новые, отличающиеся от критской и романской модели — стали появляться на средневековых рукописях, порой всего-навсего набросанными от руки загогулинами на полях. Часто это были рукописи, имеющие отношение к астрономическим и математическим вычислениям. Герман Керн, создавший, возможно, самый пространный перечень лабиринтов из старых рукописей, считает, что древнейший из сохранившихся одиннадцатикруговых лабиринтов в шартрском стиле был обнаружен в библиотеке аббатства Сен-Жермен-де-Пре в Париже. Он был набросан в х веке на форзаце, добавленном к сочинению IX века о том, как высчитать ежегодную и вечно меняющуюся дату Пасхи. В центре лабиринта нарисован дьявол Минотавр, обозначенный как «князь мира сего», он с торжествующим видом восседает на троне, поставив ноги на скамеечку. Определенно это было изображение самодовольного властителя греховного мира. Среди прочих ранних образцов — дополнение к рукописи IX века из Осера, чей кафедральный собор позже обзаведется собственным лабиринтом в нефе, предостерегающее от искажения Слова Божьего, добавления labyrinthus texatur eemoris, лабиринта текстовой ошибки, к Священному Писанию. Около ста лет спустя эта фраза попалась на глаза, вероятно, скучающему без дела монаху, которому хотелось испытать свой новый циркуль. Так ли было дело или нет, но на пергаментной странице появился нарисованный другой рукой геометрически точный лабиринт. И уж совсем удивителен плохо сохранившийся исландский набросок xv века, определенно скопированный с более старого рисунка и изображающий трех Волхвов — тех, что шли за звездой в Вифлеем, — на коленях не перед младенцем Христом, а перед лабиринтом. Все эти рисунки размером были не больше ладони.

Не все лабиринты в древних рукописях — явно христианские. План Константинополя, созданный в XIII веке арабским географом аль-Казвини, очень напоминает лабиринт, чья любопытная структура, не критская и не шартрская, наводит многих на мысль о том, что это не просто план города, а схема следования верховых игроков в Троянской игре, которую устроили во время праздничных церемоний императора Константина в честь крещения города в мае 330 года. Несколько других рисунков, среди которых — усовершенствованная шартрская схема, добавленная в XIV веке к греческой рукописи ix века, призваны свидетельствовать, что изобретателем лабиринта был вовсе не язычник Дедал, а царь Соломон, известный в иудейско-христианской традиции не только своей мудростью, но и архитектурным талантом. По его проекту был создан первый храм в Иерусалиме, и считалось, что строители этого храма положили символическое начало распространившемуся в Средние века движению вольных каменщиков. И в самом деле по сей день находятся люди, готовые доказывать с почти фанатичной настойчивостью, что особенности готической архитектуры и узор шартрского лабиринта входили в число «секретов» храма Соломона, принесенных во Францию, известна даже точная дата, когда это произошло, в 1128 году, — крошечным отрядом крестоносцев, которые называли себя тамплиерами. Некоторые даже полагают, что потерянный Ковчег Завета, содержащий каменные плиты с десятью заповедями Моисея, спрятан под нефом Шартрского собора.

Целый подкласс лабиринтов в древних рукописях (Керн обнаружил четырнадцать примеров) описывает древний город Иерихон как лабиринт — самый старый образец такого представления о городе был создан в период между 806 и 822 годами в итальянском монастыре в Абруццо. Иерихон, как и Троя, славился своими неприступными стенами. В обоих городах укрепление было сломлено не силой, а хитростью и — почему бы и нет? — вмешательством кого-то из богов. У греков был их предательский конь, а у израильтян — иерихонские трубы. В лабиринте Дедала была Ариадна с ее красной нитью, а в Иерихоне — Раав с червленой веревкой. Обе женщины помогли чужеземным захватчикам выбраться из лабиринта. Раав, правда, не была девственницей.

Как рассказывается в библейской Книге Иисуса Навина, Иисус — главный сторонник и политический последователь Моисея — объединял Ханаан, создавая новую родину для израильтян. Окруженный стеной город Иерихон, в чьем распоряжении находилась река Иордан, был стратегически важным объектом, несмотря на то что «заперся и был заперт от страха сынов Израилевых»[18]. Для начала Навин отправил вперед двоих соглядатаев, и те быстро вступили в сговор с Раав — блудницей, которая жила в доме, удачно встроенном прямо в городскую стену. Когда по Иерихону прошел слух о том, будто в городе притаились соглядатаи-израильтяне, Раав спрятала своих гостей и не выдала их местонахождения властям города. А затем она помогла им бежать — дала им веревку, с помощью которой они выбрались из заднего окна ее дома и из города. Соглядатаи пообещали, что, если она вывесит из окна своего дома червленую веревку, то, когда падет ее город, захватчики пощадят и ее саму, и всю ее семью. Возможно, от червленой веревки пошла традиция помечать особого рода районы красными фонарями.

Исполняя веление Господа, Навин приказал своим людям обходить стены Иерихона по одному разу в день в течение шести дней, безмолвно следуя за ковчегом Завета Господня, важнейшей святыней израильтян. И семеро священников шли перед ковчегом и трубили в трубы. На седьмой день вся эта компания обошла город не один, а семь раз, и по сигналу труб весь израильский народ должен был выкрикнуть «громким и сильным голосом». Все повеления были исполнены, после сильного выкрика стены города пали, и захватчики ворвались в город и истребили всех, кто попался им на глаза, за исключением тех, кто прятался в доме блудницы Раав.

В каталоге иерихонских лабиринтов Германа Керна одни лабиринты — еврейские, другие — христианские (Восточной и Западной церквей). И почти все они используют классический критский узор из семи колец. Трудно не усмотреть связи между этими семью кругами с теми, которые израильтяне проделали в молчании вокруг стен древнего города. Стены на большинстве этих изображений лабиринта подчеркнуто толстые, и некоторые даже снабжены зубцами бойниц. И не заслуживает ли внимания тот факт, что все иерихонские лабиринты в древнееврейских книгах и рукописях — круглой формы, в то время как многие христианские — квадратные или прямоугольные?

Вероятно, все эти совпадения в историях Трои, Крита и Иерихона не случайны. Но возможно, важнее всего здесь — непрерывающаяся связь между лабиринтом и городом. Большие города встречаются почти во всех лабиринтах в рукописях — древние города с легендарными стенами: Константинополь, Иерусалим, Иерихон. Когда в XIII веке строились первые средневековые лабиринты, не случайно все они оказывались в зданиях соборов. В традиционной церковной классификации поселений деревня была слишком мала, чтобы возводить там церковь. В селе была одна церковь. В маленьком городке — больше чем одна. Ну а крупным городом может считаться лишь тот, в котором есть собственный кафедральный собор, название которого с латинского переводится буквально как «место епископской кафедры». Город — родной дом лабиринта.

Когда в монастырских библиотеках в конце XII века возникали новые лабиринты, их расположение, за редким исключением, ограничивалось двумя четко очерченными областями: Северная Италия от реки По и Равенны на востоке до Средиземноморья на западе и местность вокруг Парижа (странным образом — не включая саму столицу).

Все уцелевшие в Италии ранние церковные лабиринты (таких осталось штук шесть) — круглые. Большинство из них, как и римские, довольно невелики по сравнению с теми, которые были обнаружены во Франции. Многие их узоры напрямую заимствованы у римских мозаичных полов. Лабиринт в Пьяченце — провинции, раскинувшейся вдоль берегов реки По, — был украшен знаками зодиака. До наших дней этот лабиринт не дошел, в последний раз он был описан в XVII веке. Легенда о Минотавре изображена во многих лабиринтах, но теперь — в Павии и в Кремоне — изображение чудовища напоминает, скорее, кентавра, лошадь или быка с торсом, руками и головой человека.

В Павии, городке, который тоже находится недалеко от реки По, до сих пор сохранился фрагмент мозаичного лабиринта XII века, который долгое время считался утерянным. Расположенный в алтарной части базилики Сан-Микеле, этот лабиринт одно время был известен только благодаря рисункам xvii века, на которых был изображен фрагмент пола. Затем, в 1972 году, алтарь сдвинули, и под ним обнаружился сохранившийся пол и та часть лабиринта, которой недоставало на старинных рисунках. Сам лабиринт исполнен в шартрском стиле, но в остальном, когда были объединены ранее известные и обнаруженные фрагменты лабиринта, полученная мозаика оказалась очень похожей на те, что использовались для украшения римских вилл. Вокруг центральных фигур Тесея и кентавра-Минотавра разбросаны недоеденные части тел, которые могли представлять собой жутковатый вариант «неподметенной комнаты». А по углам от круглого лабиринта расположены четыре изображения других неравных битв. Обнаженный человек с копьем сражается с драконом, козел борется с волком, мужчина — с гусем, а если юноша, противостоящий гиганту, — это Давид, значит, автор мозаики был знаком с Ветхим Заветом.

Ключевое различие (кроме узора тропы лабиринта) между римскими и средневековыми итальянскими лабиринтами — их местоположение: римские лабиринты никогда не изображались в храмах или других священных местах. А средневековые лабиринты обязательно находятся в местах поклонения.

Два маленьких, почти одинаковых лабиринта, расположенные недалеко друг от друга на западе Тосканы, показывают, как легко могут сосуществовать языческие и христианские элементы. Один из них расположен в Лукке, другой — в Понтремоли. Оба представляют собой вырезанные в камне лабиринты в шартрском стиле диаметром около восьми с половиной или девяти дюймов, и вход в оба — справа. Однако тропа на камне в Лукке, представляет собой борозду, тогда как дорожка лабиринта в Понтремоли, напротив, проходит гребнем поверх камня. В сущности, два этих лабиринта — позитив и негатив одного и того же изображения.

Лукка — это обнесенный стеной город, причем укрепленный вал по-прежнему цел и по нему даже можно ходить.

Где-то в конце XII или начале XIII столетия на одной из колонн в притворе собора Сан-Мартино был вырезан лабиринт — его можно отыскать у стены северной стороны колокольни, на уровне плеча, прямо рядом с главным входом в собор. В центре лабиринта раньше была изображена знаменитая сцена битвы между Тесеем и Минотавром, но ее давным-давно стерли пальцы, которые прослеживали ход лабиринта, и от частого использования она до сих пор сияет как начищенная. Справа от входа в лабиринт выгравирован текст на латинском языке: «Вот лабиринт, построенный Дедалом Критским, и, войдя в него, никто не в силах выбраться наружу. Это удалось лишь Тесею — благодаря нити Ариадны». Никакого явного религиозного послания здесь нет, но и без проповеди можно легко разобраться в том, что Тесей — это на самом-то деле Иисус. А гладкие переходы лабиринта свидетельствуют о том, что на протяжении столетий прихожане (и, возможно, просто прохожие) пробегались по ним пальцами — приблизительно с той же целью, с которой окунали их в купель со святой водой при входе в храм.

История камня из Понтремоли настолько богата событиями, что не сохранилось никаких упоминаний о том, где именно он был установлен изначально, но весьма вероятно, что его использовали точь-в-точь как его соседа в Лукке. Начать с того, что это была часть церкви XII века, присоединенная к монастырю Сан-Пьетро-де-Конфлент в Понтремоли, — популярное место остановки итальянских паломников на пути к святыне Сантьяго-де-Компостела в Северной Испании. В 1567 году церковь постигла судьба многих средневековых зданий — она попросту развалилась. В 1750-м Сан-Пьетро выстроили заново, и камень с лабиринтом использовали для новой постройки — возможно, тогда он разместился на передней стороне здания, рядом со входом. Тот факт, что камень тщательно сохранялся в течение 183 лет, свидетельствует о том, что, вероятно, ему придавали особое значение. Все шло хорошо до самого 1945 года, когда в ходе военной кампании союзников в церковь попала бомба — и она вновь была разрушена. Но лабиринт снова уцелел и теперь хранится в одном из местных учреждений.

На первый взгляд, у камня из Понтремоли как будто бы намного больше христианского, чем у его аналога из Лукки. Здесь в центре нет никакой языческой сцены, а вместо нее — традиционное сокращение имени Христа Спасителя на греческом — буквы IHS. А под изображением — цитата на латыни из послания святого Павла к христианам в Коринфе. Но все же, приглядевшись повнимательнее, и здесь можно разглядеть признаки язычества. Эта цитата довольно любопытна: «Так бегите, чтобы получить». Целиком этот стих (Первое послание к коринфянам, 9: 24) звучит так: «Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить». Это, вкупе с выгравированным над лабиринтом изображением двух всадников, которые приветствуют друг друга вытянутой вверх правой рукой, неминуемо наводит (уже в который раз!) на мысль о древних Троянских играх и яростной гонке по петляющей тропе лабиринта.

Изображения лабиринта на стене у церковных дверей в Лукке и Понтремоли создают образец или трафарет, с помощью которого рука могла бы произвести «знак» лабиринта. Прихожане у купели со святой водой осеняют себя знаком куда менее сложным — крестом. Доказательств того, что камни с изображением лабиринта у дверей были предназначены именно для того, не сохранилось, и, похоже, нет никаких свидетельств, что знак лабиринта когда-либо рисовали пальцами в воздухе в качестве жеста благословения. Но такое предположение допустимо — пусть даже и для того, чтобы сразу его отвергнуть.

Настенные лабиринты, в отличие от напольных, в послеримском мире встречались не так уж часто. Два этих редких тосканских образца показывают, что новый, христианизованный лабиринт по-прежнему несет в себе воспоминания о собственном прошлом. Признаки современности — имеется в виду современность конца Средних веков и раннего Возрождения — начали проявляться в узорах итальянских мозаичных полов XII века в виде многоцветных, напоминающих чуть ли не лоскутное одеяло комбинаций из осколков мрамора, фрагментов мозаики и порфира. Такие полы можно встретить во множестве старейших римских церквей, в числе которых — базилика Сан-Клементе и Санта-Мария в Трастевере, где находится то, что, возможно, является лабиринтом. Десятикруговой узор в Трастевере (уже одно только количество его колец совсем необыкновенно) определенно начинается, как лабиринт, но внутренние круги — это всего лишь концентрические, непрерывные круги. Кто-то полагает, что это настоящий лабиринт, просто за долгие годы его несколько раз неумело отремонтировали. Другие считают, что, какой бы красивой ни казалась эта версия, лабиринтом здешний узор никогда не был. Еще один прелюбопытнейший шартрский лабиринт, ныне разрушенный, был шириной в пять футов и состоял из полос желтого, зеленого и красного цветов. Он находился в церкви Санта-Мария-Аквино XII века. Это был ослепительный, но очень странный напольный лабиринт, уже упоминавшийся в третьей главе, который украшал восьмиугольный алтарь в храме Сан-Витале, в Равенне — городе, ставшем последней столицей Западной Римской империи и местом захоронения Теодориха, одного из первых послеримских, так называемых варварских королей. Здешний лабиринт (возможно, созданный уже только в XVI веке) великолепен: парад напоминающих стрелки треугольников (некоторые из которых украшены цветочными узорами), ведущих из центра, чего не встретишь ни в одном другом старинном церковном лабиринте. Неудивительно, что всякое обсуждение ранних итальянских лабиринтов неминуемо заканчивается такими словами, как «цвет», «рисунок» и «оригинальность». Несмотря на то что эти изображения имели теологическую и метафизическую значимость, едва ли средневековые итальянцы воспринимали символ лабиринта так же серьезно, как французы с их кругом церквей в окрестностях Парижа. Итальянцы видели в лабиринте религиозное подспорье. Прохождение лабиринта (даже если вы просто двигали пальцем по его переходам) помогало спасению души, но в то же время лабиринты были и прекрасным украшением и доставляли удовольствие своей совершенной красотой. Они оставались небольшими и, подобно тропам на мозаичных римских полах, были недостаточно широки для того, чтобы по ним ходить. Даже лабиринт церкви Сан-Витале, самый большой из них, в ширину не больше одиннадцати с половиной футов. Некоторые из них расположены вертикально — как картины или римские настенные мозаики. В Италии лабиринт оставался предметом, которым любовались, ну и, возможно, иногда — бегло касались рукой. В первую очередь это был визуальный опыт. А вот во Франции лабиринт стал тропой, которую нужно пройти, священной тропой.

Названия французских кафедральных городов — городов, имеющих свой лабиринт, — звучны, как большой церковный колокол: Амьен, Аррас, Осер, Байё, Шартр, Реймс, Сент-Омер, Санс и еще (хотя это коллегиальная церковь, а не кафедральная) Сен-Кантен. Все лабиринты XIII и XIV веков, за исключением одного, имели круглую или восьмигранную форму и чаще всего одиннадцатикруговую схему, которая и стала в XX веке известен как шартрская — в честь крупнейших и наиболее известна старых образцов, чудесным образом уцелевших.

План дома капитула собора в Байё

Уцелевших? Из всех церковных лабиринтов только лабиринты в Амьене, Байё, Шартре и Сен-Кантене сохранились в первоначальном виде, и к тому же амьенский лабиринт — это тщательным образом воссозданная в конце xix века копия лабиринта, который убрали из нефа собора чуть раньше в том же веке.

Собор в Байё когда-то мог похвастать вышитым ковром конца XI века, на котором в бесшабашной, чуть ли не мультяшной манере рассказывалась пронзительная история нормандского завоевания Британии. А кроме того, здесь находится самый итальянизированный французский лабиринт. Он не в нефе. Запертый на замок последние семьсот лет, в центре пола высокого готического дома капитула собора помещается маленький плиточный лабиринт. Теперь он изношен настолько, что узор каждого отдельного изразца можно представить себе (и возможно, неверно) только благодаря старинной цветной иллюстрации, но и сейчас понятно, что этот церковный лабиринт не похож ни на один другой в стране. Во всей Франции нет другого такого лабиринта, который был бы слишком мал (шириной всего 12 футов), чтобы по нему можно было пройти. И нет другого лабиринта, который был бы расположен в такой части церкви, доступ в которую открыт только духовенству. И хотя на первый взгляд он точь-в-точь повторяет стандартную шартрскую схему, на самом деле это не так. Здесь только десять кругов.

Пол помещения, чьи размеры можно грубо обозначить как 24 на 45 футов и над которым с одного края нависает огромная картина Поклонения Деве Марии, словно начисто оттерли от всякого рода украшений. Но, когда глаза приспосабливаются к здешнему освещению, начинает проступать, как засыпанные листьями грибы в лесу, узор изразцов: множество вариантов изображения королевской лилии, сказочные замки, головы львов, треугольник, образованный тремя левыми руками, дубовые листья, грифон, дикий кабан, человек, дующий в рог. Уцелевшая, и даже неплохо сохранившаяся охотничья сцена раскинулась всего в одной ступеньке от «Поклонения» — единственного религиозного предмета в помещении. Даже рыба, самое символическое из созданий, изображенная на одном из изразцов и оберегаемая своим укромным положением в самом углу лабиринта, определенно не имеет никакого отношения ни к астрологическим Рыбам, ни к ранней христианской иконографии. Это всего лишь то, что следует почистить, поджарить и съесть.

Яркие цветные картинки, которые теперь украшают стену возле дверей капитула — формального места встреч кафедрального духовенства, дают представление о том, какими виделись старинные изразцы художнику XIX века, и некоторые из них выглядят так, будто иллюстратор находился под сильным влиянием обоев Уильяма Морриса или произведений «Кельтского возрождения»[19]. Преобладающие цвета уцелевших изразцов (размером примерно три квадратных дюйма) — коричневый, красный, зеленый и желтый. Вероятнее всего, их изготавливали здесь же, в деревне, которая теперь носит название Ле-Моле-Литтри, и образцы производившейся в этой деревне плитки обнаруживаются в том числе и на средневековых полах в соседнем городе Кан. Так и хочется представить себе, что их блестящая соляная глазурь стиралась под ногами танцующих каноников: отодвинув стулья к стенам капитула, они танцевали вдали от взоров простого люда, чей собственный лабиринт находился где-то еще — повсюду.

В отличие от лабиринта в Байё, который, в конце концов, имеет мало отношения к Западной Нормандии и находится уже чуть ли не в Бретани, остальные раннефранцузские лабиринты отличаются простотой, сравнимой с той, что проповедует секта шейкеров[20]. Они изготавливались из простого, некрашеного камня, и дорожка их была белой, светло-серой или бежевой, как в Шартре, а иногда — черной или темно-синей, как в Амьене или Сен-Кантене.

Так или иначе, все эти лабиринты выглядели скорее черно-белыми, нежели цветными. Единственное украшение, помимо радующей глаз геометрической симметрии самой дорожки, находилось в центре. (Правда, в восьмиугольном центре лабиринта конца xv века в Сен-Кантене никакого изображения нет, но зато между лабиринтом и западным входом в базилику изображена семиконечная звезда. Такая звезда является символом не только Девы Марии, но еще и египетской богини счета и архитектуры Сешат, которую часто изображают с семиконечной звездой на голове на надгробиях и в сценах, показывающих строительство храмов.) Традиционно встречаются здесь и ссылки на историю Тесея и Минотавра, и многие историки, изучая иллюстрации XVII века, выдвинули предположение, что на отсутствующем металлическом диске в Шартрском соборе была изображена как раз одна из таких сцен. Некоторые, в их числе и Герман Керн, с ними не согласны.

Они указывают на то, что ни на одном из французских кафедральных лабиринтов нет изображения легендарного трио из Кносса — а вместо этого лабиринты и в Амьене, и в Реймсе чествуют Дедала и его наследников — архитекторов и строителей, создавших великие соборы, в чьих стенах находятся лабиринты. И эти ученые полагают, что на отсутствующем диске в Шартре могло быть просто-напросто имя неизвестного нам дизайнера собора.

Имена, равно как и портреты, действительно присутствуют в лабиринтах Амьена и Реймса. Реймсский лабиринт конца XIII века был разрушен в 1779 году, но искусные наброски и тщательные описания, сделанные в XVI веке, помогают создать о нем достаточно полное представление.

Рисунок XVI века, на котором изображен не доживший до наших дней лабиринт в Реймсском соборе

Это был восьмигранный лабиринт с распространенной одиннадцатикруговой структурой, но с четырех сторон (чередуя через грань) добавлено было по восьмигранной фигуре — так называемой «башне». Все изображение целиком имело площадь приблизительно 34 квадратных фута и благодаря этим своим дозорным башням напоминало напольный план средневековой крепости или обнесенного стеной города.

Одна мужская фигура изображена была в центре и еще по одной — в каждой из четырех башен. За исключением центральной, чуть ли не фантасмагорической фигуры, чье лицо к 1587 году, когда местный архитектор Жак Селье делал свои наброски, почти полностью стерлось, все фигуры удалось опознать. На полях своих зарисовок Селье называл этот лабиринт un dedale (что в переводе с французского означает вовсе не имя Дедал, а «лабиринт»), а людей, изображенных на нем, считал просто архитекторами, которые «руководили постройкой» собора. Пятьдесят лет спустя каноник Пьер Коко записал почти совсем стершиеся напольные надписи и опознал изображенных на лабиринте людей более конкретно. Фигура с плотничьим угольником в руке — Жан ле Лу, который был начальником стройки в течение шестнадцати лет и начал возведение главных ворот собора. Жан д’Орбе (фигура с циркулем) создавал верхние этажи восточной части собора. Бернар де Суассон (фигура, рисующая с помощью циркуля круг) был мастером уже тридцать пять лет и спроектировал для собора своды и большое окно-розу. Ну а Гоше Реймсский (указывающий рукой) был мастером восемь лет и работал над арками и входами. Ну а что же это за таинственная фигура без лица в центре лабиринта, которую часто называли к ciel — небеса? Что это за укутанная в покрывало фигура, которая ни на что не указывает и ничего не держит в руках? Возможно, это архиепископ, заказавший строительство собора. Или самый главный архитектор, самый главный мастер, создавший общий чертеж собора. Возможно, не случайно его лицо и голова — самая истоптанная часть лабиринта. Их могли стереть верующие, полагавшие, что единственный главный архитектор — это Господь Бог на небесах. Который, как писал Августин Блаженный, «все расположил мерою, числом и весом»[21]. А может быть, прихожане прикасались к его лицу в знак почитания или даже благоговения, сродни непреодолимому желанию провести рукой по тропе лабиринта в Лукке?

Но средневековые архитекторы и их главные строители и в самом деле были богами на земле, создающими свои пусть небольшие, но сложные миры. Никакой единой, общепринятой единицы измерений принято еще не было. Хотя римляне и установили стандарт фута (295 миллиметров, или 11,614 современного дюйма), про него все чаще забывали и почти совсем им не пользовались. Ярд мог означать разную длину не только в Сиене и, скажем, во Флоренции, до которой от Сиены было несколько миль, — иногда значение ярда могло разниться даже в пределах одного-единственного собора — все зависело от мнения начальника строительной бригады, занимающейся данной частью строительства. Джон Джеймс, изучивший Шартрский собор в буквальном смысле камень за камнем, утверждает, что может отличить разные строительные команды не только по качеству работы и неповторимому виду мелких деталей, но еще и по разным мерам длины. У каждой строительной бригады был свой фут, не совпадающий по длине с футами других бригад, и каждый начальник, пишет Джеймс, носил с собой металлическую линейку, указывающую его длину, — своего рода фирменный знак главного мастера. Некоторые полагают, что это был тогдашний эквивалент жезла, который носил с собой Аарон, брат Моисея.

Лабиринт в базилике г. Сен-Кантена, Франция

Три архитектора, изображенные в ciel Амьенского собора, также имеют при себе инструменты своего ремесла — линейку, угольник и циркуль. В Амьене — один из самых высоких готических нефов во Франции и второй по величине (всего на два фута меньше шартрского) лабиринт, который местные жители называют Домом Дедала. Это еще и самый информативный лабиринт — по сравнению с другими лабиринтами можно даже сказать, болтливый. Его строительство началось предположительно в 1220 году — так говорится в del лабиринта, или, по крайней мере, говорилось до тех пор, пока все здесь не было разрушено во время Французской революции. Полностью здесь написано было (на латыни) следующее: «В 1220 году, когда началась работа над этим собором, преподобный Эврар был епископом, а Людовик, сын Филиппа-Августа, королем Франции. Тот, кто управлял работой, звался Робер, по фамилии Лазурш. Мастер Томас де Кормон пришел на его место, а после него — его сын мастер Рено, который и повелел разместить здесь эту надпись в лето Господне 1288». Подобное богатство информации исследователи надеялись отыскать и в Шартре, когда, в XIX веке, они сделали подкоп под лабиринт, тщетно ожидая наткнуться на могилу его по-прежнему безымянного архитектора, которая, по слухам, находилась именно там.

Лабиринт в здании городского совета в Генте (Бельгия)

Оригинальный, хотя и поврежденный, ciel Амьена теперь демонстрируется в Музее Пикардии, и на нем изображено четыре человеческие фигуры: трое строителей и епископ Эврар, который тоже держит в руке инструмент своего ремесла — епископский посох. Фигуры расположены между равными ветвями греческого креста. Все они — одного роста, в отличие от реймсского лабиринта, где фигуры в башнях меньше размером, чем центральная. Прислуживающие им ангелы куда меньше ростом, чем люди. Ангелов тоже четверо — по одному у верхушки каждой ветви креста. Крест удивительным образом не согласовывается с верхом и низом лабиринта и напоминает скорее покосившуюся букву «х». Возможно, он и в самом деле расположен, как некоторые полагают, на линии взгляда ангелов, устремленного в то место, где встает солнце 15 августа, в праздник Успения — главный праздник собора.

Хотя тропа амьенского лабиринта точь-в-точь совпадает с классической шартрской, здешний лабиринт представляет собой простой восьмиугольник без добавления дозорных башен, как в Реймсе. Большинство лабиринтов в Северной Франции — восьмиугольные, включая самый маленький и самый простой из всех уцелевших, лабиринт рядом с Сен-Кантеном. Во всем христианском мире восьмигранник и цифра 8 ассоциируются с крещением и возрождением. Баптистерии почти всегда имеют восемь сторон. Крестильные купели в большинстве христианских церквей, католических и протестантских, — тоже восьмигранны. Можно настаивать (и с немалыми основаниями) на том, что прохождение лабиринта считалось актом духовного возрождения, что человек, достигший середины, больше не является тем же, кто вошел сюда через западные ворота. Но в данной части Франции у символа возрождения мог быть еще и политический подтекст.

В 496 году Хлодвиг, король франков и победитель римлян, был крещен епископом города Реймса и стал христианином. Фактически, вместе с ним приняла христианство и вся территория, которая на тот момент считалась Францией. Согласно легенде, новую веру приняло даже его четырехтысячное войско. Как писал историк vi века Григорий Турский, весь город превратился в баптистерий: «На улицах развешивают разноцветные полотнища, церковь украшают белыми занавесами, баптистерий приводят в порядок, разливают бальзам, ярко блестят и пылают благовонные свечи, весь храм баптистерия наполняется божественным ароматом. И такую благодать даровал там Бог, что люди думали, будто они находятся среди благоуханий рая»[22]. Григорий сравнивал Хлодвига с Константином, чье обращение в христианство в 313 году полностью изменило лик Римской империи. Можно ли придумать лучший способ отпраздновать возрождение нации, чем придать лабиринту форму восьмигранника — главного символа крещения? Это было проявление одновременно набожности и патриотического национализма. В последующие века французские короли, направляясь на церемонию коронации к высокому алтарю Реймсского собора, проходили по восьмигранному лабиринту, который находился в западном портале. Осознавая это или нет, они пересекали памятник крещению, установленный здесь их самым давним предшественником.

Путь одиннадцатикругового восьмигранного лабиринта идентичен круглому шартрскому оригиналу, но из-за прямых сторон повороты узора из плавных превращаются в резкие, в связи с чем прохождение лабиринта получается более дробным и угловатым. Самым угловатым — и самым оригинальным — из всех французских церковных лабиринтов был квадрат конца xv века, сначала находившийся в южном трансепте (а не нефе) бенедиктинского аббатства Сен-Бертен в Сен-Омере, недалеко от Ла-Манша. Он весь состоял из прямых линий и прямых углов и имел большее сходство с четвертями римских мозаичных полов, чем с критским или шартрским прототипом. Эффект, производимый этим лабиринтом на зрителя, схож с тем, который производит тревожная картина золотого века джаза Пита Мондриана «Буги-вуги на Бродвее», — за исключением того, что в лабиринте доминирующее положение занимает изображение креста, возвышающееся над напоминающим Голгофу центром. Он был разрушен много столетий назад, и очень хотелось бы сказать, что это был совершенно особенный лабиринт, не похожий ни на один другой, — если бы точно такой же не изобразили на полу в городской ратуше Гента в Бельгии в 1533 году и чуть позже — в соборе Сен-Омера. Свидетельств о том, что первые французские короли следовали тропе лабиринта, когда шли через неф Реймсского собора, нет. Возможно, они действительно этого не делали. Да и в самом деле, в старинных исторических документах, описывающих церковные лабиринты, ничего не говорится об их прохождении. А вот что там упоминается, так это танцы, песни и даже литургическая игра в мяч.

Связь между танцем и религиозными обрядами, равно как между танцем и лабиринтом, так же стара, как и сама религия. Ариадна танцевала. Тесей и спасенные им заложники танцевали. В Библии говорится о том, как убивший Голиафа царь Давид, которого, как свидетельствует частично разрушенный лабиринт в Павии, в Средние века отождествляли с Тесеем танцевал пред Богом и ковчегом Завета. Отцы раннего христианства уже в v веке принялись запрещать танцы в церквах, а значит, им было что запрещать. Старинные письменные свидетельства содержат беглые упоминания церемониальных танцев на лабиринтах в Сансе, Амьене, Реймсе и Шартре, но подробностей почти не сохранилось. Самый полный отчет о танцах на церковном лабиринте был составлен в Осере в 1396 году.

Считается, что утраченный лабиринт в Осере, городе к югу от Парижа, был круглый и точь-в-точь такой же, как шартрский, только меньше. Теперь уже никто не скажет наверняка, как он выглядел. Его разрушили еще до 1690 года, и никаких зарисовок, насколько известно, не сохранилось. Однако описание пасхальных танцев в записях тамошнего капитула навсегда застолбило Осеру место в ряду самых известных церковных лабиринтов.

Танцы начинаются на Пасху в первой половине дня, и в них используется кожаный мяч, pilota, предоставляемый последним из посвященных в сан священников, который был, вероятно, самым молодым из всего духовенства церкви. Размер «пилоты» неясен: она достаточно велика, чтобы держать двумя руками, но достаточно мала, чтобы кидать одной. Судя по жалобам, предъявляемым из года в год новыми священниками, «пилота» была еще и недешевым удовольствием. Молодой каноник передает «пилоту» старшему священнику — вероятно, старейшему из всего собора, и тот занимает свое место в лабиринте — возможно, в начале пути, напротив большой западной двери. Остальные священники берутся за руки и танцуют вокруг лабиринта, пока старший, проделав особое движение из трех шагов (возможно, оно включало в себя даже топанье ногой), одной только левой рукой кидает мяч по очереди каждому священнику, и они, один за другим, кидают его обратно. Играет орган, который, как и в Шартре, находился здесь рядом с лабиринтом, и все поют, предположительно повторяя по нескольку раз, короткий гимн на латыни, который начинается со слов: «Христианин, воспой Пасхальную жертву, Агнец искупает овцу».

Возникает несколько естественных вопросов. Во-первых, смущает группа держащихся за руки танцоров. Согласно приводимым записям, они танцуют «вокруг», citra. Означает ли это, что они танцуют именно «вокруг», или же имеется в виду кружение по тропе самого лабиринта? Многие современные комментаторы, которые рассматривают лабиринты в первую очередь с точки зрения их прохождения, полагают, что священники, поторапливая друг друга, мчатся под музыку по путаным ходам лабиринта. Но тогда откуда же старший священник кидает «пилоту»? Он что же, все это время танцует на месте в центре лабиринта? На лабиринте получилось бы настоящее столпотворение, начни все священники, включая старшего в середине, маневрировать по одной и той же узкой тропе. Куда естественнее было бы предположить, что один только старший священник танцует по дороге лабиринта, продвигаясь к его центру, а остальные тем временем водят хороводы по периметру.

И если они держатся за руки, то каким образом ловят мяч? Возможно, это было что-то вроде игры в вышибалы, но едва ли. Вероятнее всего, тот, к кому летел мяч, отпускал руки, ловил мяч и бросал его обратно. Крейг Райт, историк музыки из Йельского университета, продемонстрировал, что строение некоторых средневековых музыкальных произведений — с их повторами и инверсиями — повторяет форму и структуру лабиринта. Он предположил, что танцующие могли отбрасывать мяч обратно ногой или головой. Ученый не говорит об этом прямо, но это подозрительно напоминает намек на божественное происхождение футбола. Ключевые элементы здесь мяч и трехшаговый танец старшего священника. Мяч, возможно, отсылает нас к легенде о клубке Ариадны, но в то же время он символизирует одновременно пасхальное солнце — новое, живое солнце, восходящее в лучах славы после тьмы и смерти Страстной пятницы, и мир, рожденный заново после Воскресения Христова. Три шага в танце превозносят Отца, Сына и Святой Дух Троицы.

Но все эти разговоры о смерти и воскрешении не должны укрыть от нашего внимания тот факт, что танцы и игра в мяч были развлечением. Группа людей, преимущественно молодых, пели, танцевали и бросали друг другу мяч. Наверняка ни о какой степенности тут речи не шло. Гимн о Пасхальной жертве наверняка то и дело прерывался хохотом. Лишения поста были позади. Христос не только воскрес из мертвых, но еще и вернулся победителем из путешествия в ад. Было самое время как следует это отпраздновать и даже немного пошалить. В Шартре каждому канонику на Пасху выдавали по пять су — на азартные игры. В отчете из Осера сказано, что после танцев священники шли в капитул и, усевшись там в круг на лавки, принимали угощение из «сладкого мяса, фруктовых пирогов и самой разной дичи — кабана, оленины и крольчатины, белое и красное вино подавались в умеренных количествах, каждая чаша наполнялась заново не более одного-двух раз». Все это было до того весело, что каноники из Санса, в сорока милях от Шартра, в 1413 году подали прощение, чтобы на будущую Пасху им, «согласно традиции», тоже было дозволено «в свое удовольствие играть на лабиринте» — у них ведь тоже он был.

Уже в 1280-х годах епископы начали осуждать пасхальные танцы как пережиток язычества, и в Осере их формально запретили в 1531-м, хотя младшие чины духовенства протестовали — и не по религиозным причинам, а потому, что местных жителей лишили развлечения — очевидно, народ приходил посмотреть на пасхальные танцы священников. И хотя предпринимались попытки «переустройства» игры (обычно это означало убрать из нее мяч), она была официально упразднена в 1538 году решением заседания парламента в Париже.

Несмотря на всю мистику и загадочность, в лабиринте есть что-то очень несерьезное. Ведь лабиринт — это игра. Дети чувствуют это сразу же. Элемент игры, присущий дорожке лабиринта, был одной из главных причин, по которой со временем его убрали из большинства французских соборов. Дети, прямо как священники, освободившиеся от бремени поста, находили большущие лабиринты, заполняющие пространство нефов в темных, возможно даже пугающих соборах, замечательной площадкой для игр, устоять перед которой было просто невозможно. По лабиринтам можно было бегать и придумывать свои собственные игры и танцы. Некоторые считают, что именно здесь родилась игра в классики. Детский смех мешал вести службу и отвлекал молящихся — ну, по крайней мере, так говорят. Известен случай, который считается весьма типичным. В 1778 году один священник, Жан Жакмар, предложил тысячу франков (предположительно, своих собственных) за то, чтобы пол собора был разобран и старинный восьмигранный лабиринт — уничтожен. На будущий год лабиринта не стало.

Литургические танцы, исполняемые только на Пасху, широко представлены в сборниках сохранившейся до наших дней средневековой музыки. Крейг Райт обнаружил более тридцати пяти различных мелодий. Но шумные каноники танцевали на лабиринте всего один день в году, и, кроме упоминания непослушных детей, нам почти ничего не известно о том, как же использовался лабиринт в оставшиеся дни года. Должно быть, повседневные занятия были настолько обычными и обыденными, что особого упоминания они и не заслуживали. А тем временем отсутствие веской фактической информации повлекло за собой целую вереницу догадок и домыслов.

Современный британский дизайнер Эдриан Фишер, который создал и построил такое количество лабиринтов, что, пожалуй, поставил мировой рекорд, предложил чрезвычайно подробный анализ значения шартрской схемы. Среди его гипотез есть и такая: три сдавленные дуги, по которым нужно идти против часовой стрелки где-то в начале лабиринта, представляют собой время между распятием и воскрешением Христа, а более поздние и более крупные, размашистые дуги, идти по которым гораздо проще, символизируют надежду на вечную жизнь. Такие рассуждения — это скорее проявление самонадеянности и, возможно, личного опыта в прохождении лабиринта, чем имеющая твердое обоснование информация.

Излюбленный маневр авторов работ по истории лабиринтов (и, пожалуй, мы его тоже повторим) — соломенное чучело отпущения грехов. В xix веке, когда авторы путеводителей вновь открыли для себя церковные лабиринты, считалось, что средневековые паломники ходили по ним — или, как вариант, на коленях, молясь, проползали вокруг них, — чтобы снискать себе отпущение грехов, даруемое тем, кто посетил святые места в Иерусалиме, — а попасть туда после Крестовых походов стало труднее, чем когда-либо. Многие лабиринты даже назывались (согласно путеводителям) «chemin de Jerusalem» — дорога в Иерусалим. Но такое название появилось позже, ближе к середине XVIII века, и, хотя некоторые верующие, возможно, считали лабиринт дорогой к прощению грехов и вратами в рай, нет никаких доказательств того, что и христиане XIII века — будь то церковники, паломники или архитекторы — относились к лабиринту так же.

Еще посещение Иерусалима можно было заменить прохождением так называемого крестного пути, или, по-другому, свершением крестного хода, — этот обряд начал приобретать большую популярность в конце XII века, особенно среди францисканцев. Прихожане следовали по «стояниям», представляющим собой различные моменты Страстей Христовых, от осуждения до погребения на Голгофе, — точь-в-точь как паломники в Иерусалиме проходили по тому, что считается настоящей дорогой Христа — Виа Долороза. Этот род богослужения сохранился и до сих пор в большинстве католических церквей, четырнадцать стояний располагаются вокруг нефа и отражают такие моменты, как «Иисус падает в первый раз», «Симон Кириниянин помогает Христу нести крест» и «святая Вероника отирает лицо Господу Иисусу».

Изображение креста появилось на узоре шартрского лабиринта благодаря особому расположению тропинки с ее 180-градусными поворотами. Столкновения резких поворотов друг с другом напоминают некоторым наблюдателям XX века о двусторонних топорах, которые сэр Артур Эванс якобы отыскал в Кноссе, и эти места лабиринта иногда называют — в честь двуглавых топоров — labryses. Четыре лабриса расположены над центром лабиринта, и еще по три — справа и слева. Четыре поворота ниже центра не образуют идеальных лабрисов, но все развороты вместе образуют изображение креста.

То, что сумма таких поворотов в шартрском лабиринте — 14, позволяет некоторым полагать, что они выполняли роль «стояний» в крестном пути. И в самом деле, путеводитель xix века, рассказывая о разрушенном лабиринте в Реймсе, утверждал, что паломники часто читали по отпечатанному в местной типографии молитвеннику под названием «Стояния на пути в Иерусалим, обнаруженные в соборе Божьей Матери в Реймсе», продвигаясь по лабиринту к центру. Дата выхода книги (которая наверняка была очень похожа на раздел «Крестный путь» любого молитвенника) не указана, но наверняка она появилась на свет только спустя несколько веков после того, как был построен лабиринт. И каким бы популярным ни стал впоследствии крестный ход, едва ли лабиринты были построены специально ради этой цели. Что касается «стояний», то их количество в разных местах и в разное время менялось, и число 14 было официально зафиксировано только в 1731 году. Верующие почти наверняка всегда ходили по лабиринту. Но вот к чему именно они шли, остается загадкой. Святой Иероним, мистик и ученый, которого хорошо помнят сегодня из-за того, многие художники раннего Ренессанса изображали его дружбу со львом, любовно писал о «лабиринте Божественных таинств». Другие же определенно видели в лабиринте нечто мрачное. Одиннадцать кругов провозглашают его символическую греховность. Боэций, самый читаемый философ Средних веков, противопоставлял «непроходимый лабиринт» «удивительному кругу божественной простоты»[23]. Эразм Роттердамский, самый просвещенный человек своей эпохи, писал о «подобных лабиринту ошибках нашего мира», а Чосер, обычно такой жизнерадостный и веселый автор, в «Рассказе Рыцаря» в «Кентерберийских рассказах» описал мир мрачными словами, которые определенно были терминами, относящимися к лабиринту: «Что этот мир, как не долина тьмы, где, словно странники, блуждаем мы?»[24] Кое-кто из людей, проходивших шартрский лабиринт, сосчитал повороты по дороге к центру и обратно и получил число 70 (большинство людей насчитывают только 68) — библейские «Дней лет наших — семьдесят лет»[25]. Церковный лабиринт может исполнять множество ролей одновременно. В день Пасхи здесь отмечали триумфальное возвращение Христа из преисподней, где он одержал победу над дьяволом — точь-в-точь как Тесей, победивший Минотавра. В другое время, когда священнослужители собора проходили процессией через лабиринт и пели: «Когда вышел Израиль из Египта»[26], они изображали скитания Моисея по пустыне. Лабиринт мог воздавать хвалу труду архитектора, который, используя, по словам Августина и «Премудрости Соломона», «меру, число и вес», повторил на Земле несовершенную версию того, что Великий Архитектор создал столь безупречным, пока человек не начал грешить. Лабиринт мог представлять собой летопись жизни каждого человека — от начала и до самой смерти, давая надежду и даже обещая вечную жизнь после нее. Закрученный и петляющий рисунок лабиринта в Божьем доме — в соборе, построенном в честь Божьей Матери, Девы Марии, представлялся еще и символом змия из Эдема, лукавого создания, познакомившего рай с грехом. Предсказывалось, что змей-лабиринт будет растоптан ногою самой Девы Марии. Ну и наконец, в дождливый день лабиринт могли использовать в качестве площадки для игр заскучавшие дети.

Но все же больше всего это было похоже на дорогу в Иерусалим — и не в тот укрепленный город на холме в Иудейской пустыне, а в Новый Иерусалим, Град Божий, описанный в предпоследней главе последней книги Библии как город, спустившийся с небес, «приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего»[27]. Место, которое святой Павел описал словами, впоследствии позаимствованными Гертрудой Стайн: «матерь всем нам»[28]. А в глубине фантасмагорических и едва ли не галлюциногенных строф эпической поэмы Уильяма Блейка «Иерусалим» (1804) укрыты четыре простые строчки, связывающие лабиринт и Новый Иерусалим нитью Ариадны. Они адресованы «К христианам»[29]:

Я дам тебе нити златой конец —

Туже ее смотай.

С нею в Иерусалимской стене

Сыщешь ворота в рай.

Давайте взглянем еще раз на Марра Mundi, гигантскую карту мира XIII века, хранящуюся в соборе Херефорда. Как уже говорилось в первой главе, карта — круглая и, как на большинстве средневековых карт, восток у нее наверху, запад — внизу, север — слева, а юг — справа. Если бы вы держали карту перед собой, проникая через западные ворота в Шартрский, Амьенский или любой другой лабиринтный собор, ее расклад был бы правильным: противоположная от входа стена собора выходит на восток, и точно так же напротив вас оказался бы восток на карте. И вход в лабиринт тоже был бы прямо перед вами. Если бы лабиринт сам был круглой картой, вы бы стояли у западного края мира, позади Геркулесовых столпов — Гибралтарского пролива. Посередине лабиринта — его центр, ciel, точь-в-точь как Иерусалим — центр карты. Прямо по курсу, в восточной глубине собора расположен высокий алтарь, в то время как на восточной верхней части карты — на краю мира — значится Эдем.

В средневековой географии запад — место мертвых. Выражение «двигаться на запад» и в самом деле использовалось в значении «умирать» довольно долго — вплоть до двадцатого столетия. На внутренних западных стенах церквей и соборов традиционно изображают сцены Страшного суда: Иисус, в роли судьи, посылает спасенных направо, а проклятых — налево. Жестокость наказания варьируется от собора к собору. Мозаики XII и XIII веков на задней стене базилики на острове Торчелло в венецианской лагуне изображают головы, части тела, зверски оторванные и горящие в вечном огне, и змей, проползающих сквозь пустые глазницы. А не так далеко, в Падуе, более гуманистическая фреска Джотто на задней стене Капеллы дель Арена изображает робкого грешника, прячущегося за деревом. Ну а шартрский Страшный суд — это и не гротеск, и не мягкое предупреждение: здесь он проступает на темных витражах большого окна-розы.

Человек, входящий в шартрский лабиринт, сначала двигается по направлению к ciel, затем вынужден повернуть налево (в направлении проклятых), потом — направо (к спасенным), затем снова налево, откуда уже рукой подать до больших круглых лепестков, окаймляющих центральный круг. Потом — опять с такой же быстротой — человека отбрасывает от цели, и, в силу особой структуры лабиринта, он словно движется все дальше и дальше от центра. Высоко над западной стороной (в области мертвых) человек видит, что в центре окна-розы находится фигура Иисуса: и Он здесь не на кресте (хотя в Шартре есть несколько изображений распятия), но показывает раны, нанесенные Ему во время Его пребывания на земле, — кровавые раны от гвоздей на ступнях и ладонях, рваный разрез на боку — от острия копья. Время от времени, по мере продвижения на восток, идущему на глаза попадается алтарь — место священников и Святых Даров, но все же большая часть пути лабиринта движется в направлении запада, через грешный мир простых людей. Слева и справа, на витражах, подаренных средневековыми гильдиями, изображены сцены повседневной жизни — люди торгуют обувью, подковывают лошадей. А с высокого круглого окна за судом наблюдают ангелы и апостолы — в то время как архангел Михаил (который, как считалось, еще и спускался к душам в ад) помогает судье Иисусу. Демоны гонят проклятых прочь с помощью орудий, которые американские фермеры назвали бы сенными вилами. Ад и сам зияет — как настоящий, широко раскрытый зубастый рот. Если лабиринт и в самом деле представлял собой средневековую карту мира, человек, идущий по нему, имел возможность посетить или пройти мимо любой страны, континента или острова. Ну и наконец, от самого удаленного от центра кольца тропа совершает резкий поворот (под прямым углом) в сторону востока, и после еще нескольких быстрых поворотов идущий по ней человек, отвернувшись от смерти и суда и обратясь к алтарю и вечной жизни, входит в круг (ведь и Иерусалим на Марра Mundi— тоже круг) Священного города, del, Нового Иерусалима — «матери всем нам», по словам святого Павла.

На протяжении долгого времени понятия «лабиринт» и «город» были тесно связаны между собой. А потом в нефах главных соборов Франции родилось такое понятие, как Град Божий.

Пять. Поле

Грандиозные французские церковные лабиринты могли служить образцами для подражания средневековым архитекторам и строителям. Но одновременно с их созданием под высокими сводами длинных нефов более простые лабиринты — из земли и камня — выкладывались прямо под открытым небом, не во Франции, а по всей Северной Европе, начиная от Исландии и Британских островов и заканчивая арктической частью России. И тут уже не шло речи ни о каком профессионализме. Деревенские ли жители, фермеры ли, пастухи, рыбаки или монахи, вдохновлялись ли они христианством, язычеством или фольклорными преданиями, — авторы всех этих «открытых» лабиринтов были любителями. Лабиринт был таким же привычным атрибутом английских деревенских лужаек или побережий шведских и норвежских рыболовецких городков, как в Америке — бейсбольный стадион. Для точности сравнения — раньше, еще до того, как поля для игры перешли в ведомство парковых учреждений или отделений Малой лиги[30], когда поля для игры создавались и поддерживались в порядке теми же, кто на них играл.

Если не брать во внимание основной принцип (обычно — вариации на тему традиционных критского или шартрского узоров), английские и скандинавские лабиринты очень разные. Английские торфяные лабиринты делались так: верхний слой почвы — дерн — срезали и удаляли, создавая, таким образом, узор. А скандинавские лабиринты устраивались с помощью камней — больших и маленьких, из которых геометрический рисунок выкладывался на поверхности земли. По сравнению с тщательнейшим образом вырезанным и прилаженным камнем церковных полов эти лабиринты невероятно хрупки. Без постоянного ухода лишенные дерна дорожки зарастают травой, а скандинавские камни с каждой весной все глубже уходят в землю. Да и сама забота об этих лабиринтах способна разительно изменить их размер и форму. Изображение в нефе Шартрского собора и после восьмисот непростых лет выглядит почти так же, как в 1202 году. Но ни один из сохранившихся наружных средневековых лабиринтов не дошел до наших дней в том виде, в каком его создавали. Чтобы сохраниться, все они вынуждены были подвергаться постоянной переделке.

Шекспир, который рос в относительно маленьком городке, был, вероятнее всего, знаком с торфяными лабиринтами. В его пьесах часто встречаются аллюзии на тему лабиринтов, но только в одном отрывке отчетливо и явно говорится непосредственно о британском торфяном лабиринте, и речь в нем идет о том, как легко может исчезнуть тропа под ногами. Это эпизод из первого явления второго действия комедии «Сон в летнюю ночь». Хотя Тесей, правитель афинский, является здесь одним из главных действующих лиц, о его приключениях в лабиринте Миноса на Крите ничего не говорится. Вместо этого речь идет исключительно о британских реалиях. Жалуясь на необыкновенно отвратительную погоду — еще одна британская традиция, — Титания, царица эльфов, говорит о лабиринте, который, вероятно, жителям XVI века был знаком не понаслышке. Она упоминает долгие недели ужасного дождя и сильнейшего ветра. Поля слишком грязны и для весенней пахоты, и для хороводов на природе[31].

Дерн, где играют в мельницу, затоплен.

И лабиринты на лугах зеленых

Заброшены и еле различимы.

Старый торфяный лабиринт на небывало пышной зеленой траве зарастает, всеми заброшенный. Слушатели Титании, очевидно, понимали, о чем она. Кому, в конце концов, охота бегать по грязному лабиринту под беспрестанным водопадом дождя?

«Сон в летнюю ночь», вероятнее всего, поставили на сцене впервые в 1595 году. Специалист по творчеству Шекспира Дж. Б. Харрисон отметил, что за год до того дождь шел чуть ли не все лето напролет, иногда за день выпадало по нескольку дюймов осадков, и так продолжалось с мая по сентябрь. Все, что успело вырасти, сгнило на полях. Летописи тех лет свидетельствуют о том, что подобная погода была здесь чем-то из ряда вон выходящим, а еще тогда же над Англией стояли ужасные туманы. Первые зрители, услышавшие монолог Титании, наверняка согласно кивали в ответ, вспоминая прошлогодние потопы, но точно так же знакомы они должны были быть и с тем, с какой легкостью можно потерять торфяной лабиринт в траве, если им не пользоваться. Да и с игрой в мельницу и зелеными лугами они были знакомы куда лучше, чем древние греки, к которым Титания по сюжету пьесы обращалась.

Интересно, что во многих частях Британии под верхним слоем почвы обнаруживался потрясающей белизны мел. Демонстрация таких меловых линий — древнее народное искусство англичан. За долгие века до того, как в здешних пшеничных полях возникли выстриженные особым образом круги, на склонах британских холмов стали появляться гигантских размеров рисунки из меловых линий. Самый старый из них — утонченно-абстрактная лошадь 360 футов в длину (некоторые предпочитают видеть в ней дракона), растянувшаяся поперек склона холма Аффингтон неподалеку от Оксфорда. Впервые о ней упоминается в записях XII века, но, возможно, она намного старее. Самая выдающаяся меловая фигура — это героических пропорций обнаженный мужчина, размахивающий палицей, — прямо настоящий Геракл — на склоне холма в Серн-Эббасе, графство Дорсет. Хотя можно купить себе открытку, утверждающую, что «Гиганту» полторы тысячи лет, вероятнее всего, он появился здесь в XVII веке. Есть и множество других меловых рисунков, среди которых — карта Австралии рядом с городом Бат, и все они были сделаны по той же технологии, что использовалась для изготовления торфяных лабиринтов, и каждые три-пять лет их необходимо было поправлять. Возможно, именно благодаря тому, что торфяные лабиринты воспринимались почти как живые существа, они нашли такое богатое отражение в народном творчестве. И хотя в XIX веке было принято у всех лабиринтов находить христианские корни (правда, тогда большинство из них называли «путаницами»), почти ни одна из историй не имеет ни малейшего отношения к Христу или церкви. Чаще всего ссылались на то, что все лабиринты были построены рядом с аббатствами, монастырями или другими христианскими учреждениями. В общем, это действительно так. Но в Британии Средних веков и Возрождения любая постройка располагалась недалеко от какого-нибудь места поклонения. И интереснее то, что от сохранившихся торфяных лабиринтов не ближе до церквей, чем до римских развалин — стен разрушенных крепостей и лагерей. На одном широко растиражированном рисунке изображены двое набожных монахов, которые, опустившись на колени, склонив головы и сложив руки в молитве, движутся по тропе торфяного лабиринта. Ее отчетливый узор, повторяющий рисунок церковного лабиринта в Реймсе, позволяет безошибочно угадать в этом лабиринте многократно описанный, но не доживший до наших дней внешний лабиринт в Ноттингемшире в Центральной Англии. Расположенный рядом с посвященными святой Анне источником и часовней 1409 года лабиринт был вспахан и разрушен в 1797 году. Рисунку очень подходит такой древний вид, но на самом деле он был сделан в годы правления королевы Виктории, и представление о том, что монахи «проходили» лабиринт на коленях, — не более чем гипотеза.

На протяжении веков жители Ноттингемшира называли свой лабиринт то Пастушьей путаницей, то — в честь и без того прославленного местного героя — Дорогой Робин Гуда, но никогда — чем-нибудь имени святой Анны. С годами узоры изменялись после многочисленных поправок и переделок, а их название всегда свидетельствовало о том, что к церкви эти лабиринты никакого отношения не имеют: Хижина Юлиана, Мизмейз, Троя, Стены Трои, Город Троя, Девичья Беседка и очень часто — просто Деревенский Лабиринт. И лишь про лабиринт на склоне Сент-Кэтринс-Хилл (холма Святой Екатерины) можно положительно утверждать, что название его имеет религиозные корни.

Хижина Юлиана, одна из самых хорошо сохранившихся (и расположенная удачнее всех уцелевших торфяных лабиринтов), может похвастать всем набором противоречий, необходимых хорошей археологической загадке. Она находится в деревне Алкборо, на высоком утесе, под которым две реки — Трент и Уз — соединяются и образуют реку Хамбер. Хотя это и более окультуренное место, оно все же очень напоминает Акнабрек — горный хребет в Шотландии, покрытый древними изображениями чаши с кольцами. Вдали лежит Йоркшир, и в конце весны — начале лета далекие холмы становятся ярко-желтыми от цветов рапса. Лабиринт вырезан на уступе скалы и состоит из одиннадцати кругов — в шартрском стиле, но он немного больше, чем схожий узор в соборе.

Давайте начнем с самого названия, Хижина Юлиана, Юлиан или Джулиан, — это одна из форм имени Юлий, и в средневековой Британии почти все римское приписывалось Юлию Цезарю. Здесь же поблизости можно обнаружить остатки римских стен, возможно представляющие собой развалины лагеря, который сами римляне называли Аквис. А еще Юлиан — это вариант имени Джиллиан, или Джилл, — фамильярное обращение к любой незнакомой девушке, как Шейла в Австралии или Коллин в Ирландии. Одна из самых распространенных историй о торфяном лабиринте говорит о состязании, где в центре лабиринта стояла девушка, а юноши бежали к ней по тропе лабиринта: кто первый домчит — тому и приз.

В середине xix века один старик из Алкборо записал свои воспоминания о беге по тропинкам лабиринта — «то внутрь, то наружу» — и о том, в какие игры здесь играли в канун Майского дня. Он упоминал ощущение «будто бы что-то невидимое и неведомое убеждает нас в чем-то и помогает нам». Майский день? Любой, кто читал «Золотую ветвь» Джеймса Фрэзера или «Героя с тысячью лиц» Джозефа Кэмпбелла, знает, что эти игры были отголосками весенних обрядов плодородия.

Старейшее упоминание Хижины Юлиана, дошедшее до наших дней, датируется столетием раньше — началом XVIII века. Авраам де ла Прим, которого часто называли также «йоркширским антикваром», писал в период между 1671 и 1704 годами о том, что в шести милях от Хижины Юлиана, в Эпплби находится еще один лабиринт, под названием Стены Трои. И тот и другой, по словам антиквара, были площадками для римских игр, а холмы вокруг них предназначены были для зрителей, которые сидели и наблюдали за соревнованиями. О каких именно соревнованиях идет речь, он не уточняет, но вероятнее всего, это были бега. Еще одна классическая аллюзия: другой Юлиус (или Юл) был сыном Энея, тем самым мальчиком, который участвовал в Троянских играх, описанных в пятой книге «Энеиды» Вергилия. Но, честно говоря, слишком уж это замысловатое объяснение того, откуда у лабиринта появилось такое название.

Бенедиктинский монастырский дом находился в непосредственной близости от лабиринта между 1080 и 1220 годами, и, возможно, монахи и были его создателями. Есть и еще одно объяснение возникновения лабиринта: якобы его построил (или поручил построить) рыцарь, замешанный в убийстве Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, совершенном в 1170 году прямо в его соборе. Епитимья за преступление заключалась в том, чтобы предпринять паломничество в Иерусалим, но, поскольку рыцарь счел такое паломничество невозможным — или просто-напросто чересчур опасным, если учесть всех этих крестоносцев, — он решил в виде компенсации построить лабиринт. Но такое объяснение может оказаться несостоятельным, если принять во внимание то, что шартрский лабиринт появился приблизительно в 1220 (а может, даже и в 1202) году.

Протекающие поблизости реки тоже прибавляют загадочности легенде. Святой по имени Юлиан в действительности существовал в Средние века — это был человек благородного происхождения и заядлый охотник, построивший знаменитое лесное жилище. Легенда рассказывает, как однажды, по нелепой случайности, Юлиан убил своих родителей. Существует предположение, что он неожиданно вернулся домой с охоты и обнаружил пару в своей постели. Посчитав, что это жена ему изменяет, он убил их, не посмотрев, кто же это такие. К несчастью, то были его родители, нагрянувшие без предупреждения и получившие от гостеприимной жены Юлиана лучшую постель в доме. Юлиан расплатился за содеянное тем, что построил лесную хижину, укрытие неподалеку от речного брода, желая предоставить место для отдыха усталым путникам. (Один из них окажется прокаженным, но это совсем другая история.) В результате прощенный Юлиан стал святым покровителем содержателей постоялых дворов. Правда, трудно поверить в то, чтобы лабиринт и место для отдыха находились в одном и том же месте, и к тому же никакого брода здесь нигде поблизости нет.

Существует и еще одна, не менее сомнительная речная история, которая сильно попахивает ложной мифологией xix века и популярными тогда высокохудожественными туристическими путеводителями. Согласно этой легенде, речной бог или дух — у него даже есть имя, Гур — так сильно ненавидел христианский лабиринт (возможно, он верил в сказку о страдающем от осознания своей вины рыцаре) и толпы паломников, которые его посещают, что наслал одновременно наводнение и сильнейший шквал — чтобы смыть лабиринт. Хижина на высокой горе осталась невредимой, но по сей день каждую весну поток воды, известный под именем Шквал с Трента, с ревом проносится по речной долине — но ему никак не удается смыть того, на что он был изначально нацелен.

Ключевые моменты всех историй о с Хижине Юлиана связаны и с другими торфяными лабиринтами: место, напоминающее о древности, бег, игры, епитимья и доступная девушка. Есть и другое ключевое понятие, которое невозможно игнорировать, — повторяющиеся ассоциации лабиринта с городом. Точно так же, как Юлиан может быть лингвистической вариацией имени Джиллиан, bower (дом) вполне мог бы оказаться искаженным burgh или borough («бург») — словом, означающим «город» или «защищенное место» и присутствующим в названиях многих географических названий — Питсбург, Эдинбург и городок (borough) Бруклин. И точно так же — близлежащий Алкборо (с borough на конце). К концу xvii века Джон Обри, антиквар, увлекающийся разными «диковинами» — в том числе и такими, которые имели отношение к человеческим поступкам и достижениям, использовал слово borough как синоним «лабиринта».

К концу XIX века мировой судья в Алкборо, который несколько раз наблюдал за тем, как по его наказу «дом» подравнивали и заново срезали дерн, знал, насколько хрупкая конструкция — лабиринт. Поэтому-то он и решил позаботиться о том, чтобы узор сохранили в каком-нибудь более долговечном материале, чем дерн. После того как в 1887 году была переустроена местная англиканская церковь Иоанна Крестителя, Джеймс Гултон Констебл из Уолкот-холла — местный мировой судья, упоминаемый также как «владелец поместья», разместил на новом полу церковного крыльца уменьшенную, но зато каменную копию лабиринта. Этот же дизайн повторяется здесь и на витражном окне над алтарем — совсем маленький, но зато разместившийся высоко надо всеми, и спустя годы прихожанки станут мастерить кружево, изображающее «дом», и украшать ими улицы. А буквально через дорогу, на кладбище, шартрский лабиринт красуется на металлическом диске в центре каменного креста над могилой Гултона Констебла. И в связи со всем этим можно сказать, что Алкборо — одна из самых «лабиринтовых» деревень в Англии.

Другие одиннадцатикруговые торфяные лабиринты в шартрском стиле, которые встречаются в Англии, во многом похожи на Хижину Юлиана. В Уинге — маленькой деревне в графстве Ратленд, лабиринт xvii века диаметром 50 футов одно время соседствовал с древним курганом или холмом, в путеводителе 1901 года описанном как «плоский сверху и чашеобразный». Курган, по рассказам современников, был 70 футов в диаметре и 4 футов в высоту, и публика наблюдала с него, как с трибуны, за лабиринтными состязаниями. Лабиринт Мизмейз в Бреморе (Солсбери) — это монастырский вариант лабиринта из Алкборо. Он находится в прекрасном месте — в лесу, на высоком холме. Говорят, его построили монахи из местного монастыря Святого Архангела Михаила, основанного в XII веке и распущенного в XVII, — но по другой легенде, лабиринт с помощью посоха выкопал от нечего делать местный пастух.

И здесь не обошлось без историй о кающихся грешниках, которые проходили Мизмейз на коленях, но несметное количество осколков глиняной посуды XIII и XIV веков, до сих пор обнаруживаемых рядом с лабиринтом, свидетельствует скорее о более праздничном его применении. Чаще всего о нем рассказывают историю, которая, вероятно, относится к намного более позднему периоду: что лабиринт можно пробежать за то же количество времени, которое требуется, чтобы домчаться бегом от лабиринта до холма Гэллоуз в трех милях оттуда. Уж очень похоже на один из многочисленных поводов побиться об заклад за кружкой пива незадолго до закрытия питейного заведения. В связи с лабиринтом в Бреморе рассказывают и еще кое-что интересное — но о временах уже куда более поздних. Последние недели перед высадкой американских войск генерал Джордж С. Паттон, пребывавший в опале за то, что в госпитале на Сицилии ударил раненого солдата, провел в Бреморском замке — владениях, на которых и располагался лабиринт. (Таким, каким мы привыкли видеть его сейчас, Мизмейз стал в 1783 году, когда сэр Эдвард Халс, владелец поместья, велел его переделать.) А что, если и генерал преодолел около мили старой фермерской дороги, забрался на холм, прошел лабиринт и постоял на бугорке в его центре? Он был известен своей нетерпеливостью, но, с другой стороны, его завораживали древние места вроде Карфагена. Возможно, он проделал это из желания покаяться. И может, даже не прошел лабиринт, а пробежал его бегом.

Авторство еще одного «мизмейза», на этот раз — на Сент-Кэтринс-Хилл под Винчестером, приписывают (по крайней мере, согласно одной легенде) семнадцатилетнему ученику, работящему юноше с трагичной судьбой. «Мизмейз» — общее название для торфяных лабиринтов в Южной Англии и, если верить этой давней истории, студент Винчестерского колледжа — старейшей государственной школы в Британии — совершил некий проступок, за который был наказан и оставлен в школе на праздник Троицы (седьмая неделя после Пасхи, популярное время для совершения обряда крещения). Таким образом, когда все его соученики были распущены по домам на весенние каникулы, юноша вынужден был остаться в здании колледжа. И вот — то ли для того чтобы чем-то занять время, то ли для демонстрации покаяния — он перешел через реку Итчин за зданием школы, забрался на холм, который был виден из города, и там вырезал единственный в Англии квадратный торфяной лабиринт. Поблизости, в персиковой роще, находилась ныне разрушенная часовня xi века, построенная в честь Екатерины Александрийской, покровительницы прях и колесных мастеров. Ну а затем — очевидно, когда свободного времени уже не осталось — студент сочинил школьную песню Dulce Domum («Милый дом»), после чего, согласно некоторым, но не всем вариантам легенды, утопился в Итчине.

Здесь много знакомых элементов: в первую очередь, конечно, покаяние и церковь по соседству. Еще — то, что церковь построена в пределах рва, окружающего крепость железного века — точно так же как и римский лагерь рядом с Хижиной Юлиана. Кроме того, традиционные состязания в беге. Путеводитель, опубликованный в 1794 году, описывает «Мизмейз» как «очень сложную и запутанную тропу, очень плотно покрывающую большую площадь земли». Этот лабиринт к тому же, по словам путеводителя, был «обычной игровой площадкой при школе». В частности, дети играли здесь в раскручивание лабиринта»: мальчики стартовали из центра и по разматывающейся тропе бежали к выходу. Об участии в игре девочек ничего не говорится, но дерн предположительно срезался весной, в неделю, оканчивающуюся «белым воскресеньем» — так этот день назвали в честь девственно белых крестильных одежд.

Одна из первых (сделанная в 1920-х гг.) зарисовка лабиринта на Сент-Кэтринс-Хилл в Винчестере, автор — У. X. Мэтьюз

История об ученике — хороший пример того, как лабиринт способен перетянуть на себя другие местные легенды. В старинном изложении истории Винчестерского колледжа преподобным Х.К. Адамсом, викарием Драй Сэндфорда, мы узнаем, что безымянный юноша и в самом деле был в наказание оставлен в школе и там, по версии, в подлинности которой викарий сильно сомневается, был прикован не то к дереву, не то к столбу, где и написал слова к Dulce Domum, а потом совсем зачах и умер от сердечного приступа в последний день каникул. Викарий предпочитает версию, согласно которой юношу просто видели сидящим под деревом на берегу Итчина — он писал там свое стихотворение. Так или иначе, в основу песни лег популярный мотив, довольно веселый, который сочинил Джон Рединг, не имевший ни малейшего отношения к Винчестеру, но пребывавший «на пике своей славы в годы правления Вильгельма ш» (1689–1703). Поскольку ни легенда об утопшем юноше, ни холм Святой Екатерины в истории колледжа не упоминаются, вероятнее всего, эти романтические подробности появились уже в xix веке. Молодые мертвые поэты, как и суицидальные барышни, были в те времена распространенным увлечением.

Впрочем, и без привлекательной темы смерти легко увидеть, откуда могла появиться связь «Мизмейза» с неким юношей. Хотя до нас дошла уже более поздняя версия, вырезанная в 1833 году, когда лабиринт стал не только крупнее, но, возможно, еще и более квадратным, чем был изначально (сейчас его размеры — примерно 86 на 90 футов), его тропа движется по искривленным, нечетким линиям. Очень может быть, что они напомнили кому-то неопрятный набросок из школьной тетради.

Еще одна отличительная черта тропы «Мизмейза» — то, что она сама является рвом, в то время как в большинстве остальных торфяных лабиринтов тропу представляет собой та область, с которой дерн не был срезан. На Сент-Кэтринс-Хилл, для того чтобы пройти лабиринт, нужно двигаться по вырезанной траншее, по обеим сторонам от которой — высокий, несрезанный дерн. Когда У.Х. Мэтьюз в 1922 году опубликовал свое новаторское исследование лабиринтов, он предположил, что лабиринт получился таким по ошибке, и винить в этом следует губернатора Винчестера, под чьим руководством в 1833-м проходил процесс восстановления вырезанной тропы. Но обнаруженный позже план 1710 года показывает, что тропа здесь и задумывалась в виде вырезанной траншеи. Этим она напоминает маленький лабиринт на стене собора в Лукке, на котором прихожане могут пальцами следить за дорогой Тесея по вырезанной в камне бороздке.

Тропа еще одного торфяного лабиринта тоже опущена, а с прошлого века — еще и выложена кирпичом и тянется почти целую милю — выходит, что это самый большой лабиринт в Англии. Он называется Городским лабиринтом и находится на общинной земле деревни Саффрон-Уолден, к северо-востоку от Лондона, в Эссексе. Узор лабиринта напоминает изображенный на полу в Реймсском соборе, а также Дорогу Робин Гуда в Ноттингемшире — оба этих лабиринта до наших дней не сохранились.

Торфяной лабиринт в Саффрон-Уолдене (Англия)

Как и оба этих рисунка, Городской лабиринт представляет собой круг с подковообразными «наростами» (которые называют по-разному — бастионами, башнями, ушками или гармошками) на северо-восточной, юго-восточной, юго-западной и северо-западной сторонах. По сравнению с другими торфяными лабиринтами он просто огромен. В нем семнадцать кругов, на шесть больше, чем в Шартре и Реймсе, расстояние от края до края — около до футов, а от угла до угла — 138. Бастионы нависают над высокими обрывистыми насыпями, а на небольшом холме в центре (в посленаполеоновском XIX веке названном «Ватерлоо») когда-то рос гигантский ясень. Впервые этот лабиринт упоминается в 1699 году, когда в деревенских документах отмечается, что Гильдия Святой Троицы уплатила пятнадцать шиллингов за то, чтобы его вырезали заново — а значит, он, вероятно, был достаточно старым, чтобы зарасти. Легенда гласит — и аэрофотосъемка подтверждает, что, возможно, так оно и было, — что еще более старый лабиринт находился в свое время ближе к центру общинной земли.

Гильдия Святой Троицы представляла собой организацию ремесленников с религиозными устремлениями, основанную в xv веке, — возможно, ее члены и использовали лабиринт в религиозных целях, но сохранившаяся информация свидетельствует лишь о мирском использовании. Цитата из сборника рукописей конца XVIII века звучит так:

«Лабиринт в Саффрон-Уолдене — место встреч молодежи этой местности. У них есть набор правил для прохождения лабиринта, и часто здесь выигрываются или проигрываются галлоны пива.

Одно время лабиринт использовали местные парочки: девушка стояла в центре, который назывался «Дом», а юноша пытался добраться до нее как можно быстрее и не споткнуться». О том, разыгрывались ли в этом состязании еще и галлоны пива, ничего не сообщается.

Набросок 1920-х годов, изображающий узор торфяного лабиринта «Город Троя» в Сомертоне, (Англия)

Несмотря на то что план лабиринта явно имел христианские корни, нет никаких твердых свидетельств того, что к его созданию имеют отношение монахи или какая-нибудь другая религиозная группа. На самом деле, в отличие от Дороги Робин Гуда, на которую по всем другим статьям этот лабиринт очень похож, здесь в дерне не было вырезано изображений креста. На Дороге, расположенной рядом с чудотворным источником, каждый бастион сопровождал вырезанный в дерне крест, направленный к центру. Как гласит легенда, лабиринт был вырыт не то сапожниками, не то отставными солдатами — как отмечал Найджел Пенник, две эти категории не исключают друг друга. Сапожникам приписывают авторство нескольких ныне утерянных лабиринтов, среди которых самый богатый на документацию — лабиринт Дорога Сапожника, построенный в Шрусбери на земле, принадлежавшей Патриотической компании сапожников. Вероятнее всего, он относился к 1598 году. И очень может быть, что построен он был как увеселительный аттракцион для заманивания клиентуры — ведь рядом располагалась «беседка», где торговали обувью и члены гильдии «веселились». Рисунков Дороги не сохранилось, но возможно, она имела восьмиугольную форму, поскольку огороженное под нее место было восьмигранным. Найджел Пенник приводит цитату из некоего источника, где говорится, что в центре Дороги — изображение «гигантской головы» (Минотавра?), и бегуны (ведь это были состязания в беге), достигнув центра, старались прыгнуть обеими ногами на глаза гиганта. Ученый также добавляет, что почти точно такой же лабиринт был, похоже, построен и сапожниками Померании в Германии или Польше — в зависимости от даты вашей карты. Дорога Сапожника была уничтожена в 1796 году — для того чтобы на освободившемся месте можно было построить ветряную мельницу.

Два совпадения — если это действительно всего лишь совпадения — уже заслуживают внимания. Первое: витражное окно Шартрского собора, подаренное гильдией сапожников и изображающее историю Доброго Самаритянина, расположено рядом с лабиринтом, на его южной стороне. Второе: День сапожника — вторник после Троицына дня, того самого дня, когда винчестерский ученик предположительно строил свой лабиринт.

Пастухи — еще одна группа, которую исторически связывают с торфяными лабиринтами. В одной валлийской книге, опубликованной в 1740 году, сказано, что здешние пастухи вырезают замысловатые узоры в дерне, которые называют caerdroias, и это переводят по-разному — то Город Троя, то Город Поворотов. В 1858 году какой-то англичанин написал, что люди по-прежнему этим занимаются. А в одной восточногерманской легенде (ведь в Германии было несколько собственных торфяных лабиринтов) говорится, что пастухи роют лабиринты посохом. (А вот, говорят, в Шотландии заскучавшие пастухи использовали посохи в качестве клюшки и так изобрели игру в гольф.) О пастухах еще со времен древних греков у людей сложился очень романтический стереотип, и некоторые полагали, что постройка лабиринтов и бег по ним — для пастухов совершенно естественное занятие. У. X. Мэтьюз приводит строки из написанного в xvii веке стихотворения Томаса Рэндольфа, в котором бранит усталого — а возможно, просто ленивого пастуха, уснувшего под кустом вместо того, чтобы заниматься чем следует. Ведь не спать ему следует, а «свирель настроив, песни распевать / Или проворно через лабиринт бежать».

Дорога Робин Гуда сначала называлась Пастушьим лабиринтом по более прозаичной причине: пастух, который присматривал за отарой, заодно заботился и о лабиринте. Что же до смены названия, то она произошла в XVIII веке, когда «реликвии» Робин Гуда — такие, как его стул, — были выставлены в лабиринте в качестве приманки для туристов.

С приходом христианского Средневековья классический критский лабиринт вышел из моды, но оба уцелевших до наших дней британских торфяных лабиринта — критские, и названы в честь Трои. Но двух более непохожих друг на друга лабиринтов просто не найти!

Лабиринт под названием «Троя» в оксфордском Сомертоне — огромное сооружение. Его размеры — приблизительно 60 футов на 51, в нем целых пятнадцать кругов, и находится он в частных владениях. Он всегда был закрыт для посторонних глаз — посетителям без особого разрешения увидеть лабиринт нельзя, и единственный намек на то, что же там спрятано за деревьями — маленькая табличка на фермерской постройке через дорогу с надписью «ТРОЯ». Троей зовется ферма, которая, как и лабиринт «Троя», была построена предположительно в XVI веке. Лабиринт, вероятно, был лишь частью намного более крупной садовой группы, состоящей из нескольких разных ботанических композиций, или растительных групп, а также симметрично посаженных фруктовых деревьев. Троя определенно создавалась для чего-то более масштабного, чем тесное ухоженное пространство, которое она теперь занимает. Кроме того что в этом лабиринте необычное число кругов и что он никогда не был открыт для посетителей, Троя еще и правосторонний лабиринт. То есть в начале пути здесь нужно поворачивать не налево, как в большинстве лабиринтов, а направо.

Лабиринт «Город Троя» рядом с деревней Дэлби на холмах Северного Йоркшира — маленький и круглый (около 26 футов в диаметре), прямо игрушечный. Он разбит на обочине дороги, левосторонен и состоит из семи кругов. Далеко на юге, когда позволяют погодные условия, отсюда можно разглядеть шпиль собора в Йорке. Если лабиринт в Сомертоне — образец стабильности и традиционности, то Город Троя в Дэлби — нечто почти современное и гротескное. Он был вырыт году в 1900-м на смену лабиринту 1860-х, разрушенному, как полагают, повозками, которые, спасаясь от луж, заезжали на обочину. Говорят, второй вариант скопировали с того же рисунка на двери сарая (нынче утерянной), который вдохновил местных умельцев на создание первого. Впрочем, есть и другая версия, согласно которой дверь потеряли еще раньше, и замену вырезали по газетной иллюстрации.

Но кто бы ни вырыл этот лабиринт, он был бегуном. Тропа вырезана так, что повороты укреплены внутри — так удобнее заворачивать на большой скорости. Это не могло быть местной легендой, но, поскольку в по крайней мере одной книге говорится, что пробежать лабиринт девять раз подряд — значит навлечь на себя беду, уже одного этого факта, пожалуй, хватило бы, чтобы создать ее. Когда-то в середине Городского лабиринта Саффрона-Уолдена рос ясень, но это традиция скорее немецких лабиринтов. В британских же середина обычно пустует, за исключением одного, на краю деревенского луга в Хилтоне, графство Кембриджшир. Этот лабиринт — кстати, один из немногих в Англии не имеющий собственного имени — был в свое время вариацией одиннадцатикругового шартрского дизайна. До начала XII века он определенно оставался таким, но потом в какой-то момент несколько центральных кругов были срезаны. Возможно, ближе к центру повороты становились слишком круты, и их было очень сложно вырезать — и вот теперь кругов здесь осталось только девять. В центре здесь установлена квадратная колонна, на верхушке которой лежит каменный шар, — вся конструкция составляет около 12 футов в высоту и была воздвигнута в память о некоем Уильяме Спэрроу. На северной стороне колонны когда-то были солнечные часы (теперь их там нет), а на противоположной написано на английском о том, что Спэрроу умер в 1729 году в возрасте 88 лет. И еще есть приписка на битой дождями и ветрами латыни — об истинной причине создания этого памятника: в 1660 году, в возрасте 19 лет, он срезал круги (gyros)[32] лабиринта. Но вот о чем тут ничего не написано, так это о политическом контексте.

Любой житель деревни Хилтон и без того знал, чем знаменит 1660 год — год восстановления монархии и краха пуританского Содружества Оливера Кромвеля. Среди действий, запрещаемых пуританами (наряду с танцами вокруг майского столба, посещением театра и исповеди католическому священнику), было также прохождение и пробегание лабиринта, а также совершение молитв в его границах. Все это считалось либо чересчур легкомысленным, либо излишне идолопоклонническим (читай — подозрительно католическим). Одним словом, как ни посмотри, дьявольские проделки.

Возможно, юный Уильям Спэрроу и не был автором торфяного лабиринта на хилтонском лугу — он мог просто восстановить заброшенный и заросший травой узор. Может быть, таким образом он приветствовал возвращение династии Стюартов и Карла и, а может, просто отпраздновал тот факт, что наконец-то снова можно будет веселиться.

Солнечным весенним днем у хилтонского лабиринта разыгрывается сценка из современной жизни английских торфяных лабиринтов. Две молодые мамы (одна везет пустую коляску) идут по деревенскому лугу и останавливаются на середине — взглянуть на четверых (или их было пятеро?) детей, которые убежали вперед и теперь бегут по только-только выстриженной тропе лабиринта. Воздух пахнет свежескошенной травой. Мамы усаживаются на край лабиринта, от многовековой стрижки-перестрижки дерна ставший словно каменный, и беседуют. Дети придумывают себе игру— бегают, гоняются друг за другом и сваливаются все в кучу.

Но они на тропе не одни. Матери, кажется, хорошо знают двух мужчин, молодого и пожилого, которые выходят из лабиринта с электрической газонокосилкой, садовыми ножницами и тачкой. Мужчины выглядят невесело, старший говорит нарочно громким голосом, ни к кому конкретно не обращаясь, жалуется на того, кто «выдумал все эти лабиринты». Он так чудно произносит слово maze, что иностранец его, наверное, и не признал бы.

А иностранцы тут и в самом деле есть — целый микроавтобус, преимущественно американцы. Они торжественно и немного робко идут по тропе в сторону изношенной колонны с древним каменным шаром («реконструкция» — сообщает путеводитель) на верхушке. Они обходят смеющихся детей и ворчащих рабочих. Первый, кто добирается до центра, останавливается, немного склоняет голову — будто бы в молитве — и достает фотоаппарат, чтобы запечатлеть наводненный людьми лабиринт и буйную зелень за ним.

Впрочем, земляные лабиринты не ограничиваются зелеными английскими лугами. В далекой Индии есть несколько наружных лабиринтов в критском стиле, которые намного древнее любого сохранившегося до наших дней британского образца. Те, кто любит считать, что любой культурный объект на самом деле завезен откуда-то извне, предпочитают утверждать, что лабиринты в Индии — результат вторжения Александра Великого в 327 году до н. э. Забавно представить себе Александра распространяющим средиземноморские артефакты по далеким краям, точь-в-точь как британские миссионеры xix века разбрасывали семена полевых цветов «из дома» по экзотическим землям, которые надеялись присвоить. Забавно, но маловероятно. В любом случае, Александр находился на севере страны, а большинство лабиринтов сосредоточены на юге, в Тамил-Наду. Удивительным образом тамильские лабиринты больше всего напоминают каменные лабиринты Скандинавии. Возле маленькой деревни в штате Тамил-Наду расположен образец, который по описаниям представляет собой критский лабиринт типа «Троя», примерно 18 футов в диаметре, а рядом с ним находится то, что считают древним стоящим камнем. Один ученый предположил, что этот лабиринт был создан в 1000 году до н. э., но вообще-то о настоящем возрасте тут можно только догадываться. В этом же индийском штате находится и еще одна «Троя» — несколько меньшего размера, но с тем же семикруговым дизайном (и с дополнительной спиралью в центре). Лабиринт диаметром примерно 50 футов расположен на юге, рядом со штатом Орисса и, по предположениям, появился там в VIII веке благодаря йогам.

Впрочем, победителем по количеству сохранившихся до наших дней лабиринтов все равно оказывается Скандинавия. Даже по самым щедрым подсчетам, на британских островах осталось менее десяти торфяных лабиринтов, созданных до xix века. Зато вдоль всего Балтийского моря, по незаселенным берегам и островам Швеции, Финляндии, России и Дании рассыпано больше пяти сотен каменных лабиринтов — такого их скопления нет больше нигде в мире. В основном их ширина колеблется от 20 до 60 футов, и все они сделаны почти одинаково — семи- или одиннадцатикруговой узор вроде того, что чеканили на древних монетах в Кноссе.

Джон Крафт, шведский исследователь, посвятивший не одно десятилетие изучению и каталогизации скандинавских лабиринтов, полагает, что в Швеции их насчитывается более трехсот, в районах Финляндии, населенных носителями шведского языка, — сто пятьдесят, и по меньшей мере шестьдесят — в России, в основном рядом с Белым морем. Вероятнее всего, около двадцати процентов шведских лабиринтов были созданы не позднее конца XIX века. Тогда «Скандинавское возрождение» (во многом так же, как и «Кельтское возрождение» в Ирландии) вдохновило школьных учителей на то, чтобы выводить учеников на побережье и в поля и там строить лабиринты — так же как их далекие предки.

Сделать скандинавский лабиринт нетрудно. Классическая критская схема складывается легко, остается только найти камни, притащить их на место и разложить в нужном порядке прямо на поверхности земли. Копать ничего не нужно. Камни, которые выкладываются без учета размера, варьируются здесь от простых булыжников до небольших валунов. Что же до того, каким образом располагаются каменные лабиринты, то тут, похоже, нет никаких правил. В отличие от лабиринтов во французских соборах, где вход в большинство лабиринтов обращен к западу, у каменных образцов, похоже, нет никакой особенной связи с показаниями компаса. И в этом они схожи с торфяными. Единственное, что здесь относительно стабильно, это то, что практически все они развернуты «внутрь» суши, а вход смотрит на море.

Но вот определить точные даты создания каменных лабиринтов проблематично. Обычные радиоуглеродные тесты на камнях не работают, а многочисленные попытки узнать возраст лабиринта с помощью анализа растущих на камнях лишайников дают противоречивые и нестабильные результаты. Равно как и попытки определить возраст лабиринтов исходя из возраста стоящих рядом зданий. Некоторые отдаленные от моря лабиринты (хотя такие и нечасто встречаются) стоят рядом с разрушенной часовней XIV или xv века. Означает ли это, что церкви строили рядом с лабиринтами, чтобы «христианизировать» языческие места? Или, может быть, лабиринты выкладывали те же рабочие, что строили церкви? А как быть с лабиринтами, которые стоят рядом с курганами бронзового века или даже более древними? Что было сначала? Курица или яйцо? В результате некоторые лабиринты считают созданными в VI веке до н. э. (что маловероятно), некоторые — в средневековый период, а большинство относят к XVI–XVIII векам. И все они выглядят почти одинаково. Археологи всерьез анализировали несколько впечатляющих лабиринтных сооружений на территории бывшего Советского Союза вдоль побережья Белого моря, но потом выяснилось, что их построили от скуки солдаты (или, в некоторых случаях, заключенные) в 50-х годах XX века.

В двух пергаментных манускриптах из Исландии (где Крафт насчитал четыре каменных лабиринта), датированных XIV и XV веками, изображены видоизмененные критские лабиринты, которые подписаны словом volundarhus, или Дом Волунда, — так же, как и в средневековой Франции, церковные лабиринты иногда назывались la maison de Dedale — Дом Дедала. Волунда вполне можно было именовать скандинавским Дедалом: он был талантливым чудо-умельцем. В легенде говорится, что он бежал от злого короля, сделавшего его калекой, лишь бы не отпускать от себя. Волунд смастерил себе крылья и улетел — совсем как Дедал, улетевший с Крита. В Британии, где Волунд тоже считался легендарным персонажем и упоминался в нескольких англосаксонских и ранних английских произведениях, включая «Беовульфа», его называют кузнец Вилунд.

В центре семикругового лабиринта исландской рукописи xv века изображена довольно упитанная фигура льва, а по краям разъясняется значение названия «Дом Волунда». В краткой подписи на исландском, похоже, имя Тесея перепутали с именем его отца — Эгея. Здесь рассказана история Эгия, «очень умелого, плотного и быстрого» принца Сирии, который отправляется в соседнее королевство просить руки прекрасной королевской дочери. Но чтобы жениться на ней, он должен пройти испытание. Ему предстоит в одиночку поймать ужасного получеловека-полузверя Гомокентавра, которого «никогда еще ни один смертный не мог одолеть». Принцесса, которой Эгий, похоже, приглянулся, рассказывает ему, как победить похожего на Минотавра монстра. Для начала он должен убить всех животных в лесу, которыми питается зверь. Затем он должен взять мясо кабана, намазать его медом и положить его в середину поворотов и извилин затейливой ловушки, volundarhus — и принцесса рисует для Эгия этот сложный узор. Принц строит volundarhus из кирпичей и камней и выполняет все ее инструкции. Голодный Гомокентавр, почуяв сладостную приманку, следует за Эгием в лабиринт-ловушку. (В истории об этом не говорится, но, вероятно, Эгий то ли нес кабано-медовое угощение в руках, то ли натер им тело.) Забравшись на верхушку стены в середине ловушки, принц спрыгивает с нее и хватает «тварь изо всех своих сил», после чего перемахивает через стену и убегает. А чудище, которое, по всей видимости, оказалось не в силах найти выход из ловушки, «выло ужасно и семь дней спустя было найдено мертвым на том же месте». И принц получает свою принцессу — ну, или наоборот.

О лабиринте как ловушке для животных говорили и раньше — когда Роберт Грейвс предположил, что прототипом критского лабиринта, возможно, стала греческая ловушка для птиц. И вот ловушка похожей конструкции появляется в далекой Исландии и связана уже с именем северного мастера-изобретателя.

Тот факт, что шартрский (или христианский) лабиринт почти неизвестен в Скандинавии, еще не означает, что здешние лабиринты были языческими. Во второй исландской рукописи, на этот раз — XIV века, изображен Дом Волунда в критском стиле, а сопроводительные подписи рассказывают, что особая исландская мера длины составляла одну шестнадцатую роста Христа. Непосредственная связь между лабиринтом и этой информацией очевидна не сразу, но автор рукописи определенно думал о дизайне одновременно в религиозном и геометрическом смыслах.

Лабиринт на стене Старой церкви в Сипоо (Финляндия)

Еще важнее то, что изображения критских лабиринтов обнаруживаются на стенах церквей XIV–XV веков в Швеции и Финляндии. Часто они бывают расположены где попало и нарисованы довольно неумело — почти как граффити, вроде тех, которыми украшали стены в Помпеях. Но на самом деле все это были настоящие церковные фрески, задача которых состояла в том, чтобы передавать христианское послание. То, что их изображали в таких странных местах и на стенах таких аскетичных храмов, которые никак не назовешь богато украшенными, дает право предположить, что лабиринты здесь играли роль больше чем просто декоративную.

Обычно такие маленькие семикруговые узоры встречаются во фресках в качестве геометрических фигур — безо всякого украшения и без сопровождения людьми или мифологическими животными. Исключение составляет Старая церковь в Сипоо — недалеко от Хельсинки. Ее одиннадцатикруговой лабиринт — чуть больше 3 футов в ширину и, вероятно, был нарисован в xv веке, хотя нигде и никогда не упоминался вплоть до 1935 года. Лабиринт расположен высоко на стене и в тени, а в его центре стоит загадочная, почти что призрачная фигура — женщина в длинной юбке, повернувшаяся лицом к тропе. Руки ее подняты вверх — не то в приветственном жесте, не то в молитве. Джон Крафт называет этот рисунок графическим пояснением слова jungfrudans — «девичьего танца», одного из наиболее распространенных названий каменных лабиринтов в Швеции и Финляндии.

Собирая фольклор на тему каменных лабиринтов, Крафт снова и снова слышал вариации одной и той же истории. Девушка стоит посреди камней, а молодые (и, возможно, не только молодые) мужчины спешат к ней по петляющей тропе — точно так же, как Гомокентавр стремился к своей кабано-медовой приманке — и «завоевывают» ее. В одних лабиринтах в качестве награды мужчинам достается танец, в других — жена. В одних победителем становится тот, кто добежит до цели первым, в других — тот, кто не совершит ни одной ошибки: не оступится и не сойдет с тропы. Но награда — всегда девушка, как и в историях о состязаниях в английском Саффрон-Уолдене.

Некоторые каменные лабиринты связаны с конкретными историями. В деревне Копманхолмен, в Северной Шотландии, о месте под названием Jungfruringen (Кольцо Девушки) рассказывают такую сказку: тролль похитил молодую девушку и держал ее у себя в горе (центр лабиринта), а чтобы ее освободить, деревенские мужчины должны были объехать гору семь раз (пройти семь кругов) — точно так же, как семь раз обходили Иерихон воины Иисуса, — и, дождавшись, пока тролль уснет, схватить и освободить девушку. Крафт рассказывает, как в 30-е годы в Фастерготленде — снова в Швеции — зимой строили лабиринт из снега и льда и разыгрывали в нем легенду о невесте Гримборга. Молодая девушка, изображающая прекрасную дочь короля, стояла в центре «крепости», и за ней присматривала охрана на коньках. Молодой человек, Гримборг, едет на коньках по залитой льдом тропе и побеждает (силой или хитростью) охранников, после чего освобождает девушку, и та становится его невестой. То есть станет чуть позже — согласно легенде, лишь после того, как он убьет как минимум сорок восемь тысяч человек королевской армии. Пока все это происходит, участники и толпа зевак (похоже, речь идет о каком-то очень крупном ежегодном фестивале) поют «Песню Гримборга», хорошо знакомую всем собравшимся народную песню. Персонаж этой песни, если воспользоваться цитатой Крафта, пробирается к крепости «сквозь ограды железа и стали».

Кольцо Девы, Танец Девы, спасенная девушка, доблестный герой, опасное путешествие, забавы и развлечения в Хижине Юлиана, пасхальная ритуальная игра в мяч на лабиринте в соборе, состязания на Пятидесятницу в разных «мизмейзах» — трудно не предположить, что все это — отголоски какого-то основополагающего, универсального весеннего ритуала возрождения. Если не принимать во внимание названия мест и имена здешних богов, история всюду одна и та же — от Индии до Египта и до Северного полярного круга. Из года в год богиня-солнце бывает захвачена и посажена в подземную темницу, и каждую весну должен найтись герой, который сможет вызволить ее оттуда, — бог или сын божий, способный по петляющей дороге привести ее обратно на землю. А иначе никакого весеннего возрождения не произойдет. В северных, приближенных к полярному кругу странах возвращение солнца после долгой и темной зимы наверняка имело по-настоящему драматическое значение. Даже если каменные лабиринты были построены впервые тысячи лет назад для того, чтобы отпраздновать или увековечить подобный цикл весеннего пробуждения, с тех пор этот образ использовался в самых разных целях. Вот некоторые предположения о происхождении и задачах каменных узоров в Скандинавии, Финляндии и России:

• Лабиринты строили рядом с гаванью — так, чтобы их было видно с моря. Для пристающих кораблей они служили знаком того, что в здешней деревне живет лоцман, которого можно нанять для безопасного захода судна в порт.

• Их строили рыбаки и посещали каждый раз, прежде чем отправиться в море: лабиринты сулили им попутный ветер и погоду, а возможно, и хороший улов.

• Это были ловушки для троллей, через которые рыбаки должны пробежать перед тем, как отправляться на море, — чтобы поймать медлительных троллей, злобных существ, которые приносят хаос и беду, если заберутся на борт рыбацкого судна. (Возможно, это — всего лишь плод фантазий фольклористов xix века, увлеченных романтизмом, но в то же время здесь узнаётся ловушка «Дом Волунда».)

• Лабиринтами помечали источники пресной воды. (Это предположение основано на спорной теории о том, что в досредневековые времена было принято отмечать источники и местонахождение подземных вод камнями с вырезанными на них спиральными узорами.)

• Лабиринты строили забавы ради скучающие смотрители маяков, а может быть, их жены или дети. (Похоже, именно так был создан единственный каменный лабиринт в Британии — скандинавский по форме, многократно перестраиваемый. Он был сложен в XVIII веке на острове Святой Агнес на Силлийских островах, неподалеку от побережья Корнуолла.)

• Это были площадки для игр, помогающие развлечь детей в то время, пока их отцы латали сети.

Как уже упоминалось раньше, многие из северных лабиринтов получили свои названия от древних крепостных городов — таких как Иерихон, Константинополь, Иерусалим и Ниневия, но все равно самым распространенным названием по-прежнему оставалось слово «Троя» и такие его вариации, как Трояборг, Тройебург и Тройберг. Помимо мест, названных в честь девушек, есть еще и такие: Steaintanz («каменный танец»), Trellborg («замок тролля»), Rundborg («круглый замок») и Jatulintarha («ограда великана»). А какие-то патриотичные финны утверждали, что далеко не все лабиринты на их земле имеют шведские — то есть скандинавские — корни. Финны не скандинавы и называют некоторые свои лабиринты на далеком севере Йатулинтархой — «садами Йатули» — в честь йатулов, древней, а может, и вовсе мифической финской народности.

Самый посещаемый из всех — вероятно, лабиринт Трояборг в Готланде, расположенном недалеко от Стокгольма и иногда называющим себя «главным островом для отдыха в Швеции». Троянская крепость представлена здесь в классическом варианте — она имеет около шестидесяти футов в ширину и одиннадцать кругов. Этот лабиринт расположен рядом с морем, у подножия небольшой горы, и сочетание сверкающих белых камней и ухоженной зеленой травы вместе с яркой голубизной моря создает идеальный естественный пейзаж для сувенирных открыток. Здесь есть даже парковые скамейки, чтобы присесть передохнуть. У Трояборга имеется и своя собственная легенда, вариация на тему заточенной в темницу девицы. Вот только на этот раз в ней содержится еще и слабый отголосок Шахерезады и ее 1001 сказки, которые она рассказывала, чтобы выжить в своем заточении. В этом случае принцессу держат в неволе в пещере на холме Гэллоуз — рядом с теперешним местом расположения лабиринта. (Это жуткое название[33] встречается уже второй раз за главу — и снова в связи с расположенным поблизости лабиринтом.) Принцесса, чтобы выжить, каждый день кладет по одному камню в то, что станет потом Трояборгом, а когда лабиринт закончен, мы ждем, что в него ворвется принц-герой, который помчится на помощь принцессе по выложенной камнями тропе, но ее уже и так отпускают на волю: в этой сказке удивительным образом отсутствует персонаж героя-мужчины.

Дальше от побережья находятся несколько других лабиринтов. Они меньше размером и далеко не так живописны, но заслуживают внимания оттого, что имеют отношение к могилам. Один построен рядом с церковным кладбищем, а другие кажутся частью погоста эпохи железного и бронзового веков. Это очень необычно. Могилы под лабиринтами обнаруживаются крайне редко. Даже в Шартрском соборе нет никаких захоронений. В Англии есть только две могильных плиты, на которых изображен лабиринт, они обе были сделаны уже в XX веке и обе — в память о людях, имеющих прямое отношение к лабиринтам — их постройке или сохранению. Часовня Мэри Уатт, украшенная изображением лабиринта, в Комптоне, Англия, совершенно уникальна. Члены Американской ассоциации по изучению могильных плит у себя в Соединенных Штатах не нашли ни одного подобного примера. Странно, но такой древний и загадочный символ, как лабиринт, почти никогда не ассоциировался у людей со смертью — только с обновлением и возрождением.

Несмотря на то что они так обросли легендами, сотни лабиринтов, рассыпанных по берегам и островам Скандинавии, по большей части пусты и заброшены. Они находятся далеко от туристических и торговых путей. Многие лежат, заросшие травой или спрятанные на крошечных островах и, похоже, представляют собой всего лишь метки на местах особенно удачной ловли, которые и раньше-то представляли только сезонный интерес, а теперь и вовсе пришли в негодность. Несмотря на трогательные истории о «завоевании» девушки, настоящим смыслом этих очерченных камнями тропинок был, пожалуй, процесс их создания, а не то, как именно их можно использовать. К тому же строить их было легко — все равно что рисовать граффити: простая и незатейливая, но при этом загадочная кривая линия складывается на пляже или в поле из обыкновенных камней, расставляемых друг за другом. Каменные лабиринты передвигаются по поверхности земли с той же легкостью, с какой мы пишем на листе бумаги слова. Их тропы редко бывают затоптаны из-за чрезмерного внимания посетителей. Важнее всего здесь был процесс создания. Как и каллиграфия, лабиринты остаются скорее посланием, чем игрой.

Шесть. Сад

Через несколько месяцев после начала XXI века лондонский журнал «Таймаут» в разделе «Бары и клубы» упомянул заведение под названием Sleaze («Дешевка») и пообещал «отвратные мероприятия». В числе приманок этого клуба журнал перечислил не только резидента по имени Спайк (Гвоздь) и «музыку, грохочущую ночь напролет», но еще и «лабиринт на заднем дворе». А по поводу формы одежды было сказано: «Дресс-код: грязно, вызывающе сексуально или банально дешево».

К концу XVI века мужчины и женщины, бродящие по тропинкам новых замысловатых лабиринтов из живой изгороди в частных садах по всей Англии и Европе, делали первые шаги по направлению к заднему двору клуба «Дешевка». По этим лабиринтам никто не бежал. В их середине победителя не ждала покорно никакая застенчивая девица. Никаких молитв тут, вероятнее всего, не произносилось, и ни о каком завоевании священного города здесь и речи не шло. В ходе своей эволюции лабиринты преобразовались — или мутировали? — в путаницы, превратились в светскую забаву и замысловатое садовое украшение. Отправляясь в такой лабиринт-путаницу, непременно нужно было должным образом приодеться, а порой тут играла и музыка. Совсем как в «Дешевке». Как писал в своей книге «Польза садового искусства» (1568) ландшафтный архитектор XVI века Томас Хилл (который именовал себя Дидимусом Маунтейном, «горным Дидимом»)[34], пустующие, или «вакантные», пространства в саду следует отдать под лабиринт-путаницу «с одной лишь целью — время от времени предаваться в них потехе».

Стены нового лабиринта живой изгородью вознеслись ввысь, а кроме того, в нем появились тупики — лабиринт на глазах превращался в дорогую игрушку для богачей, модную, как платье новейшего покроя. Впервые у лабиринта появились настоящие, невымышленные стены, и его посетители наконец получили возможность по-настоящему — пусть даже и ненадолго — заблудиться. И если в классических критском и шартрском лабиринтах цель всегда была отчетливо видна, то новые путаницы с их тупиками и неверными поворотами превратились в загадку, головоломку, которая требовала решения, но решение это люди искали «с одной лишь целью» — забавы ради. А в подходящей компании тут были — если воспользоваться словами писателя Терри Сазерна — еще и «условия для порока». Ну, или по меньшей мере возможность для флирта.

К началу XVII века ни один уважающий себя — или хотя бы просто модный — сад не обходился без лабиринта, а часто в одном саду их могло быть даже несколько. На вилле Д’Эсте, в одном конце Рима, одинаковые лабиринты расположены среди фонтанов парами, как комплекты одинаковых чемоданов. На вилле Ланте, в другом его конце, один-единственный лабиринт застенчиво спрятан от людских глаз среди деревьев. В альбомах голландского архитектора Ханса Вредемана де Вриса идеальные сады сплошь усеяны лабиринтами, как аккуратными заплатками на тщательно раскроенном одеяле. Во французском Версале запутанная тропа петляет как гигантский крестный путь под открытым небом, но на каждой остановке, или «стоянии», вместо изображения Страстей Христовых путнику встречаются скульптуры на тему басен Эзопа. А в лондонском саду Хэмптон-Корт лабиринт, который станет самым знаменитым из всех садовых и просуществует дольше остальных, втиснут в угол дополнительного маленького сада под названием «Дикая природа». А рядом с ним — небольшая спираль из растений под названием Plan-de-Trоу («Карта Трои»).

Лабиринты, кругом лабиринты.

Но лабиринт-головоломка с его нецветущими живыми изгородями из тиса, самшита и бирючины не появился в этом мире в одночасье, как Эдем. С определенной долей мастерства его корни можно разглядеть в петляющих тропинках с низкими живыми изгородями садов Древнего Рима, но что до практической стороны лабиринта, то путаница из живой изгороди берет начало в так называемых узловых садах позднего Средневековья.

Этим небольшим садам (редко больше двадцати квадратных футов) со сложными узорами из невысоких цветущих растений трудно было придумать более подходящее название. Узоры из растений и в самом деле были похожи на гигантские морские узлы — вроде тех, что с куда меньшей элегантностью выставлены на стенах в комнатах, где проходят собрания бойскаутов. В том, чтобы использовать узлы в качестве декоративного элемента, не было ничего нового или необычного.

Образец для узлового сада в «Лабиринте садовода» Томаса Хилла (издание 1594 г.)

Одиночные «узлы», играющие с иллюзией перспективы и трех измерений, встречаются в римских мозаиках. Посетители руин древнего города Эфеса в современной Турции встречают один такой узел на полу жилого дома постройки и века. Веревка, которая будто бы не имеет конца и, как лента Мебиуса, символизирует бесконечность. В xvi веке архитектор из Падуи Франческо Сегала включил несколько усложненный вариант этого же изображения в альбом предлагаемых планов лабиринтов. Некоторые считают узел основополагающим мотивом кельтского искусства, поскольку он встречается в виде переплетенных линий на миниатюрах в рукописях — таких, как «Келлская книга» — и в качестве скульптурного украшения старинных крестов.

«Узловая» гравюра Альбрехта Дюрера, 1507 г.

Во Франции такой плетеный узор называли entrelacs, или «переплетание», и там он означал не только бесконечность, но еще и более близкое людям понятие — вечную любовь. Ведь завязал же, в конце концов, Купидон узел, чтобы навечно соединить Венеру и Марса, когда богиня любви встретилась с богом войны, и выражение «узы брака» до сих пор очень даже в ходу.

Узловой мотив встречается также и на восточных коврах, которые начали импортироваться в Европу в xv веке и очень быстро превратились в настоящий хит во всем мире. (Кстати, любопытно, что эти ковры, возможно, создавались под влиянием персидских садов.) Еще одним исламским источником вдохновения вполне могли стать геометрические керамические плиты мечетей и дворцов Святой земли, которые, возможно, прибыли в Европу в качестве сувениров из Крестовых походов. Да что там, некоторые полагают даже, что и сам узор Шартрского лабиринта был завезен в Европу возвращающимися крестоносцами.

Дидимус Маунтейн (Томас Хилл) опубликовал узловые садовые образцы в своем альбоме «Лабиринт садовода» (1577) и предложил высаживать их многолетними чабрецом и иссопом. Некоторые варианты создавались только из лаванды и других пряных трав. К 1620 году, когда Джон Паркинсон подсказал, что узлы «предпочтительнее… в сочетании с диковинными цветами», такими как желтый нарцисс, шафран, лилии, тюльпаны и анемоны, сады стали более разноцветными, а то и вовсе по-настоящему диковинными. Некоторые узлы были большими и довольно сложными. Генрих VIII повелел выплести из растений инициалы его имени и имени его второй жены — Анны Болейн в узловых садах Хэмптон-Корта. (Можно представить себе, каких трудов стоило садовникам пересаживать клумбу заново после того, как Анне Болейн отрубили голову. И интересно, предлагали ли они новые крученые монограммы для каждой из ее последовательниц?) Отдельные переплетения соединялись друг с другом полосками травы или выложенными гравием декоративными дорожками, а также тщательно подстриженными живыми изгородями — пока целые сады не превращались в обширную панораму самостоятельных или парных узлов. Но ни одному из этих узоров не дозволялось дорастать выше человеческого колена.

Запутанность узловых узоров привлекала многих художников — очевидно, именно тем, что была так трудна. Леонардо да Винчи, который пробовал все новое, попробовал и этот мотив. А Альбрехт Дюрер последовал его примеру и в 1506–1507 годах создал в Венеции шесть виртуозных «узловых» гравюр. В результате получилось бесконечное переплетение линий, пролегающих над и под друг другом и не имеющих ни начала, ни конца. Такие проявления величайшего уровня художественного мастерства, безусловно, впечатляют, но, как ни крути, это никакие не лабиринты.

Бен Джонсон, более молодой, более скандальный и, возможно, более популярный современник Шекспира, объединил узлы и лабиринты в нескольких строках «маски» под названием «Удовольствие, сведенное к добродетели» (1618). Эти «маски» (masque) обычно представляли собой целые спектакли с музыкой, танцами и потрясающими театральными эффектами, исполняемыми под открытым небом в саду. По сути, они сами на время превращались в садовое украшение. Дедал — один из персонажей Джонсона, и он говорит почти как учитель танцев[35]:

Танцуй, танцуй! из разных Нитей

Сплетется странный Узелок,

Как знать, какое из событий —

Грядущей Радости залог…

Таков наш Жребий — век бродить

По перепутьям Лабиринта.

Танцуй, свою вплетая нить.

Фрэнсис Бэкон, еще один современник Шекспира, терпеть не мог узловые сады и, в отличие от Джонсонова Дедала, не видел в них никаких великих метафизических истин. Часть гениальности Бэкона заключалась в том, что он мог — и не раз это доказывал — писать практически о чем угодно, включая советы по благоустройству сада площадью четыре акра. В своем эссе на эту тему («О садах») он отмечал: «Что же до создания цветочных клумб и фигур из растений… пускай располагаются они под окнами дома… пускай они всего лишь забавляют: бывают среди них прекрасные, но чаще — просто тарталетки». Забава, узор на открытом пироге (а может, автор играл в слова, ведь в английском «тарталетка» — это еще и девушка-потаскушка): Бэкон дает понять, что относится к замысловатым клумбам скептически, но самое главное здесь — его слова про наблюдение за клумбами из окна. Петляющие клумбы — это не лабиринты, придуманные для того, чтобы по ним ходили и взаимодействовали с ними. На их узоры следует смотреть издалека — с террасы, из дома поблизости, из окна гостиной или — если принять во внимание приписываемый им любовный подтекст — из спальни. Художественные сети из тропинок никуда не ведут. Их создавали не для того, чтобы по ним ходили. Ведь и в самом деле оценить их по заслугам можно, только если смотреть на такие клумбы с большого расстояния, да к тому же — сверху. Близко подходят к ним только садовники. Даже сегодня туристы, купившие входной билет в какой-нибудь дворец, чаще всего после беглого осмотра интерьера разворачиваются спиной к внутреннему убранству и долго любуются через окно пустующим садом внизу. По своей природе узловой сад — это пустой сад.

Домашний «узел» из пряных трав, устраиваемый рядом с кухней, имел и практическое применение — он становился большой полкой для специй. Но «узлов» из пряностей было немного. Самые лучшие образцы узлового садоводства символизировали не столько сплетение Добродетели и Удовольствия, сколько пустоту сада. Люди редко сюда заходили. На протяжении XVII и XVIII веков, по мере того как узловые клумбы трансформировались сначала в лабиринт с одной тропой, а потом — в запутанную головоломку с большим количеством дорожек, сад все больше обживался, засаживался высокими зелеными стенами и тупиками, наводнялся слоняющимися людьми. Сад перестал быть просто инертной картинкой в тот момент, когда люди принялись возвращаться в него по тропе лабиринта.

Лабиринт-головоломка был, по сути, первым материальным воплощением мифического лабиринта с его запутанной и сбивающей с толку тропой. Как уже говорилось выше, элегантный критский лабиринт никоим образом не отражал хаоса своей истории. В лабиринте-загадке паника может стать вполне реальной и физически ощутимой. И тем не менее история о Минотавре в мифологии садовых лабиринтов роли почти не играет. В Версале у входа в лабиринт, не дошедший до наших дней, стоит статуя Купидона, а не Ариадны — и он же держит в руках клубок.

В английском фольклоре из «исторических» лабиринтов самым известным считается вовсе не древний лабиринт в Кноссе, а «Хижина Розамонды» XII века, расположенная в Вудстоке. В этом месте витает дух не кровопролития, а любви, потому что здесь Генрих и, отец Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного, по преданию, спрятал свою возлюбленную, «прекрасную Розамонду» — похоже, только так ее всегда и называли. Предположительно обманутой стороной была жена Генриха, властная, но, вероятно, не столь прекрасная Элеонора Аквитанская. (Непростая жизнь королевской четы лучше всего знакома современной аудитории, пожалуй, по пьесе и кинофильму Джеймса Голдмена «Лев зимой».) Говорили, что лабиринт, или хижина, — эти два слова снова тесно связаны между собой — находился рядом с тем местом, где сотни лет спустя был построен дворец Бленхейм, родовое имение герцогов Мальборо, в котором родился Уинстон Черчилль. Хижина — или лабиринт — была недоступна непосвященному. Вот ее так никто и не нашел. Если хижина и в самом деле существовала, возможно, это был никакой и не лабиринт, а всего лишь дом, спрятанный в лесу. Возможно, в него вел потайной лаз. Реальная или вымышленная, хижина стала частью фольклора и запомнилась как часть тайной истории любви, секретное место свиданий, скрытое от любопытных глаз. По той же, несколько эротической причине Купидон, маленький помощник богини любви, стоял на страже в Версале, а статуи Венеры украшали середины столь многих лабиринтов, включая и тот, что был построен в саду первого советника Елизаветы I Уильяма Сесила. Здесь статуя возвышалась на небольшом холме и была подписана в эдаком континентальном духе: «Венусберг» (или, в переводе, «Венерина гора»).

В мае 1591 года, когда королева посетила сад Сесила в парке Теобальде в Хертфордшире, ее встретил садовник (или актер, исполняющий роль садовника), который объяснил ее величеству назначение лабиринта с помощью небольшой речи, написанной по этому поводу поэтом Джорджем Пилем. Историк Найджел Пенник приводит ее начало так:

«Уничтожив кротов и разровняв землю, я разбил его (сад) на четыре четверти. В первой я сделал лабиринт, но не из иссопа и чабреца, а такой, чтоб себя изводил восхищением — здесь все Добродетели, все Грации и все Музы, какие только есть, кружат и вьются над Вашим Величеством, и каждая настаивает на том, что главная — она, и каждая рассчитывает на равную долю Вашего внимания. Никаких пряных трав, одни лишь цветы, и цветы только самые прекрасные и ароматные, ибо в таком божественном лабиринте, превосходящем все земные ожиданья, Добродетели сложены из роз, цветы нашлись для каждой из двенадцати, и таких цветов — как заметил наш брат садовник — больше сотни. Грации-фиалки, такие разные, но всегда вместе, на одном стебле, и музы девяти других цветов, непохожих, но прекрасных — воистину великолепных».

Весной 1591 года такие слова звучали, пожалуй, не так уж старомодно — все эти сотни роз, и разноцветные фиалки, и никаких вам пряных трав. Но вскоре предстояло кануть в небытие не только аллегорическим значениям цветов, но и им самим. Еще пятьюдесятью годами раньше отец Елизаветы Генрих VIII устроил куда более современный лабиринт-загадку в своем новом, ныне разрушенном Нонсачском дворце. Посетитель тех лет так описывал этот лабиринт: «Вы попадаете на извилистую тропу и становитесь заложником его коварных уловок» — стены, выращенные из кустарника, были так высоки, что заглянуть за них было невозможно. Это был лабиринт будущего, но Генрих, как обычно, опережал время.

Теобальдский «садовник», кажется, не упомянул богиню Венеру в своей речи о Добродетелях и Грациях — возможно, из уважения к королеве-девственнице. (Полвека спустя статую и лабиринт не обошла стороной армия воинствующих пуритан под предводительством Оливера Кромвеля, которая 15 апреля 1643 года разрушила сад — да и дом вместе с ним.) Однако, вероятнее всего, цветочный лабиринт, продемонстрированный королеве, был не Венериной горой, а традиционным узловым садом, который тоже располагался на территории парка. Приветственная речь началась со слов о том, что, избавившись от кротов и подготовив землю, участок разделили на четверти, что для садов того времени было весьма типично. Традиционный цветочный узловой лабиринт мог занимать одну четверть, коварный лабиринт-путаница — другую, декоративный фруктовый сад — третью и т. д. Но лабиринты редко становились центральным элементом сада. В центре обычно разбивали фонтаны, устанавливали статуи и обелиски, устраивали зеркальные пруды и прочее. А лабиринты и путаницы были дополнительными развлечениями и использовались ради удовольствия или — если кто-то относился к вопросу об Удовольствии и Добродетели серьезно — ради нравственных наставлений.

К началу XVII века стенам некоторых лабиринтов позволено было становиться выше и толще, цветущие растения заменил кустарник, а к разветвляющимся тропинкам добавился элемент выбора. В некоторых частях Германии новый лабиринт назвали irrgarten— «сад ошибок». (В одном из своих рассказов Хорхе Луис Борхес, аргентинский писатель XX века, называет такой лабиринт «Садом расходящихся тропок».) Однако лабиринт так и не заменил собой узел. Загадочные садовые путаницы лабиринтов пошли своим путем, а петляющие, «узловые» клумбы — своим. Такие клумбы и по сей день остаются основополагающим, элегантным (хотя и немного старомодным) элементом традиционных садов и парков во всем мире, и иногда их даже называют лабиринтом. А в последние годы среди таких клумб наблюдается удивительное разнообразие. Например, в саду позади Дублинского замка находится огромный каменный узел, спроектированный дизайнером по имени Ана Долан и символизирующий свернувшихся в клубок угрей — в память о темном пруде, который когда-то находился на этом месте и от которого получил свое название Дублин. Только когда поворачивается выключатель и загораются красные глаза угрей, становится понятно, что на самом деле этот узел — посадочная площадка для вертолета.

Популярность нового садового лабиринта росла с каждым днем. Некоторые особенно успешные образцы становились предметом зависти и подражания. Говорили, будто Генрих VIII построил себе замок Нонсач и обнес его садами исключительно для того, чтобы перещеголять своего французского соперника Франциска I с его замком в Фонтенбло. Кардинал Вулси предположительно построил первую часть Хэмптон-Корта после того, как увидел сад лабиринтов архиепископа Руанского в Гайоне. Лабиринты строили могущественнейшие люди Европы. По велению императора Испании Карла v был устроен лабиринт с выложенными плитами дорожками в замке Алькасар в Севилье, а рядом с ним — путаница из живой изгороди. Даже папа — Клемент х — дал лабиринтам свое неофициальное благословение. Поговаривали, будто понтифик любил сидеть на балконе в своем имении в Альтиери и наблюдать за тем, как играет в лабиринте прислуга. После того как был обезглавлен король Англии Карл I, пуритане составили инвентарную опись изъятого у монарха имущества, в которой, в частности, числился и лабиринт из «совсем юных деревьев» в Уимблдоне — собственности, приобретенной королем у Сесилов, горячих поклонников лабиринтов, которым принадлежал парк Теобальде. А в более ранние времена, согласно садовому историку Робину Уолл и, с лабиринтами имел дело сам Леонардо да Винчи. В его записных книжках 1490-х годов в списке ближайших дел дважды появляется загадочная запись: «Починить лабиринт».

Впрочем, не только государи и князи церкви оказались подвержены лабиринтному «буму». Просто богатые люди тоже начали строить в своих садах путаницы. Их интерес к лабиринтам подстегивали не только рассказы о том, что там устраивает у себя в садах знать, но еще и книги. Книгопечатание появилось не так давно, и книги по архитектуре и дизайну пользовались огромной популярностью. Андреа Палладио мог остаться архитектором-новатором, известным лишь в пределах области Венето, но он опубликовал планы и чертежи своих великолепных загородных домов и стал не только самым влиятельным архитектором своего времени, но и одним из самых широко копируемых архитекторов Запада. Первые образцы новых садовых лабиринтов появились немедленно, едва печатные книги стали по-настоящему легкодоступны. В Венеции, Голландии и других центрах книгопечатания появлялись богато иллюстрированные и искусно сделанные фолианты, в которых были изображены сады — новые сады — и рассказывалось, как такие сады устроить и какие растения подойдут для них больше всего. Благодаря книгам новаторы и популяризаторы — такие, как Томас Хилл, Андре Молле (выходец из знаменитой французской семьи садоводов) и Ян (или Ханс) Вредеман де Врис, — находили читающих любителей садоводства по всей Европе. Творения де Вриса обнаруживались не только в его родной Голландии, но также и в Праге, и в Гамбурге, и в Гейдельберге, и даже в Версале. Его стиль был по-настоящему интернационален. Молле, который разработал план лабиринтов для английского короля Карла I, стал королевским садовником Швеции при дворе королевы Кристины, а также опубликовал несколько проектов лабиринтов — как затейливых, так и более традиционных. И те и другие копировались повсюду.

Неизвестно, почему в XVI и XVII веках владельцы фермы Троя в Оксфордшире решили дополнить свой сад лабиринтом — пускай и торфяным; или почему богатая семья квакеров из Саффрон-Уолдена задумала вырастить лабиринт-путаницу из живой изгороди в своем саду, находящемся в нескольких шагах от знаменитого городского торфяного лабиринта, или почему в Барселоне растет «Эль Лаберинто», кипарисовый лабиринт конца xviii века. Но очень вероятно, что образчики всех этих лабиринтов были почерпнуты в книгах, а не передавались из поколения в поколение как древняя традиция.

Из первоначальных образцов садовых лабиринтов мало что сохранилось. Может быть, потому, что своим существованием лабиринты из живой изгороди были обязаны моде, или в силу их обыденности, то ли из-за того, что в дело постоянно вмешивались революции и войны, а может, просто из-за того, что растения — такие хрупкие и недолговечные, а опытных садовников — сколько хочешь. На вилле Пизани у реки Бренты рядом с Венецией находится лабиринт из живой изгороди — пожалуй, в Италии нет другого лабиринта, который сохранился бы так же хорошо и пользовался бы такой популярностью.

Садовый лабиринт на вилле Пизани у реки Бренты, рядом с Венецией

Он был построен в 1720-х годах для венецианского дожа по чертежам, опубликованным почти семьюдесятью годами раньше. Он состоит из почти четырех миль извилистых дорожек, а в центре возвышается круглая каменная башня, увенчанная статуей Минервы, богини мудрости. Наверх ведет внешняя лестница: те, кому посчастливится добраться до цели, могут взобраться по ней на башню и наблюдать, как мучительно ищут правильную дорогу те, кто еще остался внизу, в лабиринте. Башня со статуей Минервы, возможно, олицетворяет триумф мудрости над глупостью (все эти неверные повороты), а впрочем, мудрость мало помогает в прохождении лабиринта, если, конечно, не называть мудростью умение учиться на ошибках. Минерва была также богиней изобретательства — еще один отголосок имени Дедала — и, возможно, именно поэтому здесь стоит ее статуя.

Лабиринт Пизани — всего лишь маленький уголок огромного сада, где среди прочего есть даже декоративный канал. Сад много раз перестраивали и достраивали, и, возможно, лабиринт уцелел как раз благодаря своей солидной каменной башне. Одно из переустройств организовал итальянский наместник Наполеона, живший на вилле после завоевания Венеции французским императором. Несмотря ни на что, лабиринт Пизани остался на прежнем месте, чего нельзя сказать о большинстве других. Существуют предположения, что некоторые садовые лабиринты были украшены «Домами Дедала» — деревянными домиками, чья богатая внутренняя отделка напоминала, видимо, хаотичные архитектурные эскизы М.К. Эшера или миниатюрные версии библиотеки-лабиринта из экранизации романа Умберто Эко «Имя розы». «Дома Дедала» могли служить убежищем для влюбленных и местом тайных свиданий, но все это — лишь догадки, поскольку, если даже они когда-нибудь и существовали, никто никогда не описывал этих домов подробно, и ни одной зарисовки до нас тоже не дошло. Исходя из достоверных фактов, приземистая башенка лабиринта на вилле Пизани (на рисунках XVIII века она выглядит выше, чем в действительности) остается настоящей редкостью.

В Германии, недалеко от Ганновера, в садах Херрен-хаузена находится на удивление хорошо сохранившийся восьмигранный лабиринт XVII века. Почти 75 футов в ширину, он был построен вскоре после 1666 года и перестроен в 1937-м и еще раз — в 1970-х. Спроектированный помощником архитектора Ле Нотра (создателя Версаля), он сохранился почему-то лучше, чем его возможные французские прототипы. Если говорить исключительно о количестве, то голландцы были, пожалуй, самыми одержимыми строителями лабиринтов в XVI–XVIII веках. Садовые лабиринты — doolhofs, сады-путаницы — были здесь буквально повсюду: в садах буржуа, загородных имениях и королевских дворцах. В Амстердаме находилось два лабиринта, которые были даже открыты для посещения, — Oude Doolhof и Nieuwe Doolhof (Старый и Новый лабиринты). Но ни одного из всех этих лабиринтов — ни публичного, ни частного — не сохранилось. Помимо того что они были крайне привлекательны для богатой садовой традиции Голландии, doolhofs имели здесь к тому же крайне скверную репутацию. Один из них, в замке Миддахтен, владелец вынужден был закрыть, поскольку лабиринт превратили в «место проведения тайных любовных встреч». Голландский поэт XVII века Яков Катс писал:

Как глупостью своей гонимы, кружат молодые люди вокруг девиц,

Так кружит сад, прокладывая путь свой в тысячи кругов…

Сад — словно сеть, запутывает цепко,

И все ж идущий видит в этом милую игру.

Да, сад — особенное место, всякий, кто желает,

Пожар страстей потушит здесь, кружась.

Dool из слова doolhof в голландском языке является также частью слова, означающего учителя, который вводит в заблуждение, учит неверно или внушает ученикам еретические мысли.

Ничего не осталось от самого сложного — ну или, по крайней мере, самого дорогого — лабиринта в истории — Версальского. При дворце «короля-солнца» Людовика xiv, который, по задумке архитектора, должен был подавлять своим величием, был разбит невероятных размеров сад. Автором сада, заложенного в 1662 году, стал Андре Ле Нотр, самый выдающийся из ландшафтных архитекторов. Под лабиринт было выделено около двух акров в достаточно отдаленном уголке сада — в месте под названием Маленький парк, в нескольких шагах к юго-западу от дворца. Автором лабиринта был Жюль Ардуэн-Мансар, постройка была завершена к 1674 году, и, как и все, чем обладал «король-солнце», этот лабиринт не был похож ни на один другой, созданный прежде. Главный вход располагался на углу и охранялся статуями крылатого Купидона (более похожего на взрослого юношу, чем на ребенка) и довольно растрепанного Эзопа, который держал в руках свиток — вероятно, со своими баснями. Но существовали два других способа войти в лабиринт и выйти из него, и «стены» его были сделаны не столько из живой изгороди, сколько из плотно примыкающих друг к другу деревьев и густого подлеска, и никакой цели в центре здесь не было. Зато можно было то тут, то там встретить бронзовые скульптуры, изображающие героев эзоповских басен, — всего их было тридцать девять. А чтобы лабиринт стал совсем уж восхитительным — скульптурные группы на самом деле были фонтанами, маленькой частью обширной версальской водной системы, инженерного чуда, приводимого в движение гениально спроектированными гидравлическими насосами и четырнадцатью гигантскими гидротурбинами, установленными на далекой Сене.

Шарль Перро писал, что это место называлось лабиринтом потому, что представляло собой «бесконечное число проходов», в которых можно было заблудиться.

Карта XVIII века не сохранившегося до наших дней лабиринта в Версале

Перро (1628–1703) помнят сегодня как собирателя и автора сказок XVII века, сохранившего и, безусловно, украсившего такие классические истории, как «Золушка», «Красная Шапочка», «Синяя Борода» и «Спящая красавица». Кроме того, он известен тесными связями со двором «короля-солнца», и в Версале им был спроектирован грот по мотивам «Метаморфоз» Овидия. В 1679 году он опубликовал книжку басен Эзопа, иллюстрированную рисунками Себастьяна Леклерка — художник изобразил все скульптуры Версальского лабиринта и к тому же снабдил книгу подробной его картой. Книжка вышла под названием «Лабиринт Версаля» в Париже и Амстердаме и так и осталась лучшим письменным свидетельством существования этого чудесного сада.

Лабиринт начинался с массивной композиции «Сова и птицы», и все последующие скульптурные группы сильно отличались друг от друга. Одни были раскрашены, другие оставлены так. Некоторые — как, например, «Курица и цыплята» — стояли сами по себе, и вокруг них можно было ходить, а другие размещались в полукруглых зарешеченных нишах. Одни скульптуры были огромными и сложными — как, например, «Битва зверей». Другие — вроде «Лисы и Журавля» — совсем простыми. «Орел, Кролик и Змея» представляли собой, вероятно, всего лишь маленький тотемный столб, омываемый водой и изображающий трех персонажей. А вот причудливый «Крысиный суд» состоял из дюжины грызунов, усевшихся в круг лицом друг к другу и плюющихся струями воды — эти струи с плеском разбивались друг о друга в середине. В баснях Эзопа животные разговаривают, и — если не считать нескольких водопадов — вода почти во всех этих фонтанах вырывалась из пастей животных, символизируя речь. Потоки воды — направленные вверх или вниз, тоненькие и острые как игла или стремительные и бурные — были важным дополнением к общему шуму «разговора».

В лабиринте, изображенном в первом издании книги, нет людей. Но в голландской версии 1693 года он буквально кишит посетителями. И еще — рабочими. Судя по одежде, большинство людей, прогуливающихся по лабиринту, — придворные. Парочки флиртуют друг с другом, некоторые присели отдохнуть на траве и потягивают из бокалов вино. Если мужчины собираются группой, то почти наверняка глубоко увлечены разговором, в то время как женские компании больше интересуются историями, которые изображают скульптуры. Здесь есть и дети, в основном — девочки, и много-много собак, которые, судя по всему, чудесно проводят время. Несколько рабочих на картинке — с тачками, заостренными лопатами и длинными серпами для срезания веток — свидетельствуют о том, что лабиринт нуждался в едва ли не постоянном уходе. Есть здесь даже и сам король — он проходит между статуями Купидона и Эзопа, и присутствующие кланяются и снимают свои широкополые шляпы.

Что же касается самого лабиринта, то изображенные на рисунке стены чрезмерно высоки — в три-четыре раза выше человеческого роста. Дорожки — узкие, но расширяются, чтобы освободить пространство для фонтанов, и некоторые фонтаны находятся в пределах видимости друг от друга. Но любопытнее всего — сами стены. Возможно, это, как и их невероятная высота, — художественное преувеличение, но некоторые из них кажутся такими гладкими, будто бы представляют собой аккуратно подстриженную живую изгородь. Другие, впрочем, кажутся вполне дикими и растрепанными — как настоящий дремучий лес, и почти наверняка именно так и выглядели здешние стены. Ни в одном из изданий книги Перро нет никаких золотых табличек, которые сопровождали бы скульптурные композиции и указывали название басни.

Лабиринт был полностью уничтожен в 1774 году: тропинки выложены в концентрическом порядке, звери и птицы — убраны, и на их место поставлено одно-единственное, вполне рядовое изображение Венеры.

Лабиринт, который сохранился лучше всего не только в памяти, но и в действительности, это лабиринт в лондонском Хэмптон-Корте. От США до Австралии это — самый широко копируемый лабиринт из всех когда-либо созданных и до того прославленный, что даже некоторые лабиринты, построенные не по его образцу (например, лабиринт в Саффрон-Уолдене), считаются либо его точной копией, либо слегка видоизмененным воспроизведением. Лабиринты, создаваемые для подопытных мышей первыми британскими учеными-бихевиористами, говорят, строились по хэмптон-кортскому образцу. 25 января 2001 года на первой полосе газеты «Нью-Йорк таймс» сообщалось: тесты мышечной и мозговой активности спящих лабораторных мышей показали, что по ночам им снятся лабиринты, по которым они бегали весь день. Если так, то узор Хэмптон-Корта, возможно, продолжает жить в мире наших снов — этого его создатели уж никак не могли предположить.

История лабиринта при дворце Хэмптон-Корт хорошо известна. В первые годы правления Генриха VIII, когда король был еще католиком, Томас Вулси, архиепископ Йоркский, стал кардиналом, лорд-канцлером Англии и, вероятно, самым богатым человеком в королевстве. Он купил землю на берегу Темзы и в 1514 году построил здесь первоначальную часть Хэмптон-Корта — свой загородный дом, который в случае необходимости мог разместить на ночлег четыре сотни гостей. Говорили, что лорд-канцлер бредил лабиринтами, которые увидел во Франции, и не исключено, что он построил один в своем новом имении. В 1529 году он «отдал» Хэмптон-Корт Генриху, некоторое время скрывался, а потом умудрился загадочным образом умереть по дороге из Йорка в Лондон, где его должны были судить за государственную измену. Генрих, большинство его жен и все дети в разные периоды жили в Хэмптон-Корте, и, согласно непроверенным сведениям, в эпоху Тюдоров на территории резиденции уже был торфяной лабиринт.

Лабиринт, сохранившийся до наших дней и, возможно, заменивший на этом месте прежний, обычно относят к 1690 году — периоду совместного правления Вильгельма и Марии. Король и королева прибыли из Голландии, где Вильгельм являлся принцем Оранским, и, вероятнее всего, имели отчетливое представление о многочисленных doolhofs, понастроенных неутомимым Хансом де Врисом. С другой стороны, существует версия (ее придерживается, в частности, Министерство промышленного и жилищного строительства Великобритании), согласно которой лабиринт был построен при их предшественнице — сестре Марии, королеве Анне. Анна взошла на трон в 1702 году и построила двойной (Найджел Пенник называет эту композицию «Для Него и для Нее») спиральный лабиринт на территории Кенгсингтонского дворца в Лондоне. На единственном дошедшем до нас изображении этих лабиринтов, в центре которых росло по кипарису, изображены две собаки, играющие на тропинке так же радостно, как и собаки в книге про лабиринт в Версале.

Живая изгородь в лабиринте Хэмптон-Корта, которая теперь достигает восьми футов в высоту, похоже, вначале была высажена из одного только граба, но позже укреплена, залатана и высажена заново из бирючины, тиса, остролиста и платана. Как уже говорилось выше, лабиринт расположен в дальней части большого сада, и от дворца и более изящных садов с узловыми клумбами его отделяет река. Из-за того что в этой части сада все не слишком элегантно устроено, ее назвали «природным заповедником», хотя от дикой природы здесь осталось не так уж и много. В результате того, что лабиринт пристраивали к уже существующим тропинкам, он приобрел интересную трапециевидную форму, которую его поклонники практически никогда не копировали: большинство его копий — квадратные. Самая длинная сторона — противоположная входу; она имеет протяженность почти 22 2 фута.

Лабиринт во дворце Хэмптон-Корт (Англия)

Люди, серьезно изучающие лабиринты, часто говорят о лабиринте в Хэмптон-Корте с некоторым смущением: старый лабиринт стал, пожалуй, чересчур популярным. Печальный тон, с каким говорит о нем один из первых историков, специализирующихся на лабиринтах, У.Х. Мэтьюз, типичен и для большинства его коллег. Вот что он писал:

«Здесь нет никакой особой сложности, напротив… аккуратный, симметричный узор, достаточно загадочный для того, чтобы поддерживать интерес и развлекать, но избавленный от излишней, бесполезной и утомительной запутанности. Он занимает площадь немногим больше четверти акра — пространство не такое уж большое, но достаточное, чтобы уместить около половины мили пути».

Одна из причин, по которой лабиринт сохранился до наших дней, — то, что начиная с 1760 года, когда Георг и — последний обитатель дворца королевских кровей — умер, Хэмптон-Корт превратился в нечто среднее между публичным парком и музеем. Даниэль Дефо в своем «Путешествии по Великобритании» (1726) упоминает лабиринт между делом, как всего лишь одну из достопримечательностей, а настоящий взрыв интереса к Хэмптон-Кортскому лабиринту наблюдался в конце xix века. Королева Виктория открыла часть дворца для публичного посещения, превратив ее в музей, и в 1880-х железнодорожные компании стали рекламировать воскресные прогулки в Хэмптон-Корт, Виндзор и другие места долины Темзы, предлагая недорогие экскурсионные поездки с вокзала Ватерлоо. А в 1889 году вышла книга Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки» — одновременно комичная и сентиментальная история о троих друзьях, которые отправляются в путешествие вверх по Темзе на маленькой лодке. Книга пользовалась невероятным успехом, а одна из ее сцен, протяженностью меньше двух страниц, действие которой происходит в Хэмптон-Кортском лабиринте, стала самым смешным событием года — по всей Англии ее зачитывали вслух на вечеринках. Год спустя, когда произведение Джерома было впервые опубликовано в Соединенных Штатах, его головокружительный успех повторился, и объем продаж превысил миллион экземпляров. И конечно же в том, что популярность лабиринта в Хэмптон-Корте стала вдруг стремительно расти, следует винить книгу «Трое в лодке». Вот как начинается это маленькое приключение:

«Гаррис спросил, бывал ли я когда-нибудь в Хэмптон-Кортском лабиринте. Сам он, по его словам, заходил туда один раз, чтобы показать кому-то, как лучше пройти. Он изучал лабиринт по плану, который казался до глупости простым, так что жалко было даже платить два пенса за вход. Гаррис полагал, что этот план был издан в насмешку, так как он ничуть не был похож на подлинный лабиринт и только сбивал с толку. Гаррис повел туда одного своего родственника из провинции. Он сказал:

— Мы только зайдем ненадолго, чтобы ты мог сказать, что побывал в лабиринте, но это совсем не сложно. Даже нелепо называть его лабиринтом. Надо все время сворачивать направо. Походим минут десять, а потом отправимся завтракать.

Попав внутрь лабиринта, они вскоре встретили людей, которые сказали, что находятся здесь три четверти часа и что с них, кажется, хватит. Гаррис предложил им, если угодно, последовать за ним. Он только вошел, сейчас повернет направо и выйдет. Все были ему очень признательны и пошли за ним следом. По дороге они подобрали еще многих, которые мечтали выбраться на волю, и, наконец, поглотили всех, кто был в лабиринте. Люди, отказавшиеся от всякой надежды снова увидеть родной дом и друзей, при виде Гарриса и его компании воспряли духом и присоединились к процессии, осыпая его благословениями. Гаррис сказал, что, по его предположению, за ним следовало, в общем, человек двадцать; одна женщина с ребенком, которая пробыла в лабиринте все утро, непременно пожелала взять Гарриса под руку, чтобы не потерять его.

Гаррис все время поворачивал направо, но идти было, видимо, далеко, и родственник Гарриса сказал, что это, вероятно, очень большой лабиринт.

— Один из самых обширных в Европе, — сказал Гаррис.

— Похоже, что так, — ответил его родственник. — Мы ведь уже прошли добрых две мили.

Гаррису и самому это начало казаться странным. Но он держался стойко, пока компания не прошла мимо валявшейся на земле половины пышки, которую Гаррисов родственник, по его словам, видел на этом самом месте семь минут тому назад.

— Это невозможно, — возразил Гаррис, но женщина с ребенком сказала: «Ничего подобного», — так как она сама отняла эту пышку у своего мальчика и бросила ее перед встречей с Гаррисом. Она прибавила, что лучше бы ей никогда с ним не встречаться, и выразила мнение, что он обманщик. Это взбесило Гарриса. Он вытащил план и изложил свою теорию.

— План-то, может, и неплохой, — сказал кто-то, — но только нужно знать, в каком месте мы сейчас находимся.

Гаррис не знал этого и сказал, что самое лучшее будет вернуться к выходу и начать все снова. Предложение начать все снова не вызвало особого энтузиазма, но в части возвращения назад единодушие было полное. Все повернули обратно и потянулись за Гаррисом в противоположном направлении.

Прошло еще минут десять, и компания очутилась в центре лабиринта. Гаррис хотел сначала сделать вид, будто он именно к этому и стремился, но его свита имела довольно угрожающий вид, и он решил расценить это как случайность. Теперь они хотя бы знают, с чего начать. Им известно, где они находятся. План был еще раз извлечен на свет божий, и дело показалось проще простого, — все в третий раз тронулись в путь.

Через три минуты они опять были в центре.

После этого они просто-таки не могли оттуда уйти. В какую бы сторону они ни сворачивали, все пути приводили их в центр. Это стало повторяться с такой правильностью, что некоторые просто оставались на месте и ждали, пока остальные прогуляются и вернутся к ним. Гаррис опять извлек свой план, но вид этой бумаги привел толпу в ярость. Гаррису посоветовали пустить план на папильотки. Гаррис, по его словам, не мог не сознавать, что до некоторой степени утратил популярность.

Наконец все совершенно потеряли голову и во весь голос стали звать сторожа. Сторож пришел, взобрался на стремянку снаружи лабиринта и начал громко давать им указания. Но к этому времени у всех в головах была такая путаница, что никто не мог ничего сообразить. Тогда сторож предложил им постоять на месте и сказал, что придет к ним. Все собрались в кучу и ждали, а сторож спустился с лестницы и пошел внутрь. На горе это был молодой сторож, новичок в своем деле. Войдя в лабиринт, он не нашел заблудившихся, начал бродить взад и вперед и, наконец, сам заблудился. Время от времени они видели сквозь листву, как он метался где-то по ту сторону изгороди, и он тоже видел людей и бросался к ним, и они стояли и ждали его минут пять, а потом он опять появлялся на том же самом месте и спрашивал, куда они пропали.

Всем пришлось дожидаться, пока не вернулся один из старых сторожей, который ходил обедать. Только тогда они, наконец, вышли.

Гаррис сказал, что, поскольку он может судить, это замечательный лабиринт, и мы сговорились, что на обратном пути попробуем завести туда Джорджа»[36].

Примерно век спустя другой вымышленный персонаж отреагировал совсем по-другому на свой первый визит в Хэмптон-Кортский лабиринт. В романе Кэрол Шилдс «Вечеринка Ларри», Ларри Уэллер, молодой канадец, отправившийся в свадебное путешествие, входит в лабиринт один (что сразу ставит под сомнение удачность его женитьбы) и конечно же немедленно теряется. «И вот теперь мне казалось, — думает Ларри. — что в том, чтобы сбиться с пути в этом зеленом лабиринте и затем снова найтись, и состоит весь смысл — в этом и еще в мгновении замурованной заброшенности, неожиданном восторге оттого, что кто-то ведет тебя, словно слепца». Ларри чудится, будто он слышит радостный голос незнакомого американца, который кричит ему «Сюда!», но не обращает на это внимания. Шилдс продолжает: «Он поежился от этого звука, от его пульсирующей веселости, ему хотелось проникать все глубже и глубже в чащу, хотелось отдаться коварству лабиринта, подчиниться этой обнесенной стеной и все же не имеющей границ выдумке». Он еще не знает этого, но большую часть оставшейся жизни Ларри посвятит созданию лабиринтов.

Ближе по духу Джерому К. Джерому был плакат Лондонской транспортной системы, который развесили по всему городу в 1956 году. Под карикатурным псевдовикторианским рисунком, на котором был изображен лабиринт, полный плачущих детей (правда, это был не Хэмптон-Кортский лабиринт), было написано:

Классная дама мисс Флинт

Детей привела в лабиринт.

Заблудились прекрасно

По цене неужасной,

А потом наслаждались

Большою Лозой

И представляли, как Генрих Восьмой

Мажет подачи на Теннисном Корте.

И добраться туда было проще простого: Зеленая линия,

Автобусы 716, 716А, 718 и 725 довезли до самых ворот.

И снова старый добрый лабиринт пришел на помощь системе общественного транспорта и туризму в долине Темзы.

Когда речь заходит о лабиринтах, снова и снова повторяется один и тот же вопрос, которому столько же лет, сколько Тесею: как же отсюда выбраться? Часто этот вопрос оказывается куда более насущным, чем вопрос о том, как добраться до центра. Гаррис полагал, что, чтобы выйти из лабиринта, нужно воспользоваться специальным трюком (все время сворачивать направо). Тот, кто водрузил статую Минервы на башню в вилле Пизани, видимо, полагал, что пройти лабиринт — значит проявить мудрость или изобретательность. Оба они ошибались. Никакого верного приема здесь нет. Попав в лабиринт, мы оказываемся во власти фантазий его создателя. Конечно, если у человека есть масса свободного времени (и немного любви к приключениям), можно воспользоваться освященной веками техникой «рука на стене», которая действительно выручает в относительно простых лабиринтах. Фокус заключается в том, чтобы положить одну ладонь (подойдет любая) на стену лабиринта и идти вдоль стены, словно в темноте, все время ее придерживаясь и поворачивая вместе с ней. Таким образом вы обойдете все тупики, возвращаясь из них туда же, откуда пришли, и немедленно попадая в следующий. В конце концов, рано или поздно, вы окажетесь в центре — возможно, с ободранной в кровь ладонью. Таким же непривлекательным представляется и другой способ, при котором все необходимые повороты разучиваются заранее — по карте.

Садовый лабиринт в Чивнинге (графство Кент, Англия)

Многие знают, что «секрет» Хэмптон-Кортского лабиринта состоит в том, чтобы повернуть налево сразу, как только войдешь, два раза свернуть направо, а потом все время поворачивать налево, пока не встретишь два белых дуба, которые растут в самом центре. (Тех, кто не считает левые повороты, приключения догонят уже на обратном пути.) Но авторы лабиринтов с давних пор научились сбивать с толку любителей пожульничать. Четвертый герцог Стэнхоупский славен тем, что дополнял свои лабиринты «островами» — чтобы еще больше запутать идущего. Острова — это миниатюрные лабиринты в составе большого лабиринта, которые не соединяются с основным общей стеной, и поэтому поклонники приема «рука на стене» здесь сначала ходят и ходят кругами и в конечном итоге отправляются обратно ко входу. Острова могут быть простыми, как одиночный, отдельно стоящий меандр. В 1820-х годах герцог, большой любитель математики, построил как минимум три лабиринта в своем поместье в Чивнинге, графство Кент. На первый взгляд они кажутся похожими на уже знакомые нам — даже, если честно, слишком знакомые — римские напольные лабиринты, но в действительности центр здесь отгорожен «островами», и благодаря им создается впечатление, что добраться до него сложнее, чем на самом деле. Только один из трех сохранился.

Но кому нужен простой лабиринт? Как понял Ларри Уэллер во время своего медового месяца, весь смысл лабиринта — именно в том, чтобы заблудиться, причем заблудиться основательно, а потом снова найтись. Это похоже на то смешение чувства опасности и сменяющего его облегчения, которое заставляет путешественников отправляться без карты в прогулки по городам-лабиринтам, таким как Венеция или марокканский Фес.

Лабиринтовый бум — по крайней мере, первая его волна — не пережил XVIII век. Хотя эксцентрики, антиквары и энтузиасты вроде герцога Стэнхоупского продолжали строить новые путаницы, садовая мода кардинальным образом изменилась, сначала в Англии, а затем — по всей Европе. Возможно, во всем виноваты недавно обнаруженные (или, по крайней мере, недавно замеченные) китайские сады с их восхитительной искусственной «дикостью». А может быть, на ситуацию повлияли философы вроде Руссо с их речами о свободе и возврату к природе. Или, может, просто нужный человек в нужный момент взглянул на деревья и озера и увидел в них не пугающую дикую глушь, а прекрасный пейзаж. Так или иначе, к середине века английские ландшафтные архитекторы — такие, как Уильям Кент и Ланселот Браун по прозвищу Способный — срывали с земли такие «противоестественные» приспособления, как заборы, стены и лабиринты, заменяя их озерами, водопадами, холмами и цветущими рощами, еще более искусно безыскусственными, чем все, что придумал Создатель. Браун Способный служил королевским садовником и жил в Хэмптон-Корте с 1764 по 1783 год. Принято считать, что лабиринт уцелел только благодаря тому, что Брауну было наказано — возможно, даже самим королем — держать свои руки (и садовые ножницы) подальше от лабиринта.

Уильям Кент провозгласил: «Вся природа — это сад», а Исаак Уэр («Об Управлении промышленным строительством ее величества» — значится на титульной странице его книги «Полное собрание архитектуры») низвергал то, что он называл «змейками», с их «закрученными замысловатыми» узкими тропинками и плотно сомкнутыми кустами. От всего этого, по его словам, было «неприятно, сыро и темно». Или, если воспользоваться другой его фразой, лабиринты были местом «неприрученной темноты и ужасающей сырости». Словом, ничего похожего на нормальный сад.

Лабиринты, как уже упоминалось выше, по природе своей искусственны. Они — один из самых первых признаков победы человеческого интеллекта над «естественными» формами. Если садовые лабиринты были приметой урбанизации сада — ведь теперь по нему ходили пешеходы, которые играли на его узких проходах и аллеях, — их разрушение было логическим результатом нового восхваления природы и естественности, каким бы романтическим оно ни представлялось.

Бернард Рудофски, историк и критик архитектуры, писал о традиционном недоверии и даже ненависти англичан по отношению к городам и об их идеализированных представлениях о деревенской жизни. Он полагал, что эта неприязнь по крайней мере частично объясняет, почему английские города кажутся ему такими неприветливыми и неуютными (не говоря уже о том, что они очень некрасивы), в то время как в Италии, где, как он чувствовал, люди любят городскую жизнь, города такие живые и манящие. Рудофски мастерски отстаивал свое мнение, но не принимал в расчет разницу в климате между Северной и Средиземноморской Европой. Впрочем, отказ от урбанизированного сада действительно можно объяснить отвращением, которое жители Англии испытывали к городам. Проснувшаяся у англичан тяга к естественному, ненадуманному виду — даже если достичь его можно было только благодаря полному переустройству сельской местности — распространилась по всей Европе, и лабиринты там стали один за другим исчезать, а на смену им приходил «естественный» jardin anglais— «английский сад».

Лабиринты вернутся вновь в XX веке. Ведь неспроста писатель Джулиан Барнс написал, что затяжная популярность лабиринтов среди англичан коренится в двух главных британских страстях: садоводстве и кроссвордах. Ну а вернутся они уже другими: новые лабиринты будут богатыми, искушенными, алчными и где-то даже вульгарными. И очень мало будут походить на «духовный» лабиринт, о котором мы говорили.

Семь. Девятнадцатый век

В 1879 году редактор христианской социалистической газеты из Бруклина опубликовал отчет о своей поездке по провинциальным американским утопиям — от поселения Амана в Айове до деревни шейкеров в Новой Англии. Впечатления Уильяма Альфреда Хиндса от этих «Американских коммун» (так называется его книга) в целом остались положительные, он и сам длительное время состоял в весьма успешном сообществе Онейда на севере Нью-Йорка. Но в коммуне «Гармония» на западе Пенсильвании Хиндс обнаружил нечто такое, что было, как пишет он, «совершенно неамериканским». Местные жители оказались достаточно приветливыми и весьма трудолюбивыми. Их деревня под названием Экономия, расположенная на реке Огайо неподалеку от Питсбурга, была ухоженной и чистой. Коммуна имела давно устоявшуюся экономическую традицию, долгие годы у них была собственная железная дорога (от Питсбурга до озера Эри); как минимум шесть работающих нефтяных скважин; хлопковая, шерстяная и шелковая фабрики; производство виски (завод «Золотое правило») и прибыльный бизнес «Семена — почтой». И все-таки, просто прогуливаясь по улицам их поселка, можно было подумать, будто «находишься в каком-то старинном городке в Германии». И впечатление такое создавалось не только оттого, что местные жители говорили по-немецки.

Хиндс упоминает и более удивительные нездешние вещи, которые встретились ему в деревне, и среди них — лабиринт. В 1879 году лучшие времена Экономии были уже в прошлом, и самого лабиринта Хиндс не застал, но на окраине деревни сохранилась постройка под названием Круглый Дом, которая когда-то стояла в центре лабиринта. Хиндсу рассказали, что, когда лабиринт был еще цел, «дом тщательно скрывался живой изгородью и виноградной лозой, и вокруг петляло так много пересекающихся друг с другом тропинок, что посетитель мог несколько раз заблудиться и даже потерять несколько часов, прежде чем добраться до входа».

Этот Лабиринт (автор писал о нем с большой буквы) и центральный сад с его загадочным Гротом были «объектами большого интереса и приятного времяпрепровождения в эпоху величия Экономии».

До наших дней не дошел и Круглый Дом, а на месте лабиринта находится теперь футбольное поле средней школы Эмбриджа. Но вот Грот до сих пор существует — из грубо отесанного камня, с обитой корой дверью и крытой соломой крышей, — его хранят как наследие Старой Экономии, исторический памятник государственной важности и музей. Многие посетители — и некоторые писатели — ошибочно полагают, что Грот и был Круглым Домом, который находился в центре деревенского лабиринта. Похожий грот, построенный членами коммуны «Гармония» на реке Вабаш в Индиане, действительно стоял в середине лабиринта, и, чтобы уж окончательно нас запутать, в центре лабиринта, который сейчас открыт для посещений в «Новой Гармонии», установлена реконструированная копия Грота из Экономии. Вот только в Экономии Грот находился в Райском Саду, а Лабиринт с Круглым Домом — за чертой города.

Члены коммуны «Гармония» построили по меньшей мере три лабиринта, по одному в каждом своем поселении. Джордж Рэпп, их теократический лидер, приехал в Пенсильванию из Вюртемберга на юго-западе Германии с небольшой группой последователей в 1805 году, и первый поселок они построили на севере Питсбурга, в Батлере. Поселок назывался «Гармония», и несколько его домов сохранились до сих пор, но вот лабиринт — нет. Рэпп и последователи бежали от лютеранства — государственной религии, но продолжали пользоваться Библией в немецком переводе Мартина Лютера, считали эту книгу в буквальном смысле Словом Божьим и с особым почтением относились к Откровению Иоанна Богослова и тому, что говорилось в нем о конце света и втором пришествии Христа. Они полагали, что строят сад, в который вернется Христос, и в рамках подготовки даже дали обет безбрачия. Правда, в отличие от шейкеров, у которых в связи с таким же обетом мужчины и женщины спали в раздельных помещениях, члены «Гармонии» жили все вместе и сохраняли непорочные отношения — по крайней мере, так принято считать, — как настоящие «братья и сестры».

В 1815 году, посчитав, что «Гармония» чересчур уж отрезана от внешнего мира (а ведь коммерческая активность поселенцев росла с каждым днем!), отец Рэпп повел свою паству на берега Вабаша, где они построили новый город — «Новую Гармонию» — и еще один лабиринт. В 1825-м они продали все хозяйство в Индиане Роберту Оуэну, утописту-миллионеру из Уэльса, который уже создал то, что ему самому казалось идеальной производственной коммуной, в Шотландии и теперь хотел продолжить эксперимент в Новом Свете. Последователи Оуэна расширили «Новую Гармонию», но сохранили лабиринт (и, возможно, построили еще один), в то время как отец Рэпп и его люди начали жизнь в Экономии с чистого листа, чтобы добиться еще большего процветания. И все продолжали к тому же ждать возвращения Господа. Хотя численность населения трех деревень Рэппа со временем изменялась, в среднем в каждой было по шестьсот жителей.

В 1809 году Джон Мелиш, картограф из Филадельфии, посетил первую коммуну «Гармония» — в Пенсильвании — и позже описал лабиринт, который показал ему сам отец Рэпп. То ли отец пребывал в игривом настроении, то ли хотел продемонстрировать картографу, как труден путь к духовной гармонии, но Рэпп тут же бросил своего посетителя на произвол судьбы, стремительно добрался до центра лабиринта и там ожидал его, пока заблудившийся картограф мучительно разыскивал дорогу. «Это очень изящный цветущий сад, — писал он, — с живыми изгородями, посаженными таким образом, чтобы людям непросто было добраться до маленького храма в центре, символизирующего Гармонию». Дальше Мелиш противопоставляет непривлекательный внешний вид здания его прекрасному внутреннему убранству. Роберт Дэйл Оуэн, сын Роберта Оуэна, в своей автобиографии описал почти такой же лабиринт в «Новой Гармонии». Когда его отец купил эту деревню, в ней не было «ни намека на красоту» — за исключением небольшого количества цветов в садах и Лабиринта, который представлял собой сад для отдыха, разбитый недалеко от деревни и сделанный с большим вкусом, и задача его — как говорили моему отцу — заключалась в том, чтобы символизировать ту жизнь, которую избрали для себя члены коммуны. Лабиринт состоял из небольших аллей и садов с многочисленными стенами из высокой живой изгороди и цветущего кустарника, установленных так запутанно, что без помощи Дедала, который мог бы подбросить клубок с подсказкой, бродить здесь можно было часами — да так и не добраться до здания, стоящего в середине. А стоял там храм, сделанный из грубого материала, но весь увитый виноградной лозой… но внутри очень опрятный и самым изящным образом обставленный. С помощью Лабиринта Джордж Рэпп хотел продемонстрировать своим последователям, как много усилий приходится приложить, чтобы достичь состояния покоя и социальной гармонии.

Мелиш описывал внутренний вид храма, такого непривлекательного снаружи, как «спокойный и прекрасный». В 1945 году «Новая Гармония» была описана в книге Маргерит Янг «Ангел в лесу», в которой правда и вымысел часто странным образом перемешиваются. Писательница воссоздает внутреннее убранство храма, отталкиваясь, вероятнее всего, от результатов собственного исторического исследования.

В этом доме хорошо умирать, честное слово. Приятная отделка, на стенах — синие шелковые портьеры, сшитые Розиной (дочерью Джорджа Рэппа). В буфетах — щедрый запас сыра и вина. Скамейка, чтобы отдохнуть. А на полке на стене — золотая книга, написанная мелким и тонким почерком, прочитать которую никому не достает ни остроты зрения, ни терпения. Говорили, будто в ней — указания, как построить четырехугольный город, чья длина была бы такая же, как высота и широта.

Четырехугольный город — как предсказывалось в лютеровском переводе Откровения Иоанна Богослова[37]. Лабиринт был «родителем» еще одного Града Божьего.

А вот как выглядел изнутри Грот в Экономии, мы не знаем. Даже если он не стоял в центре лабиринта, велика вероятность того, что Круглые Дома, или Храмы, во всех трех лабиринтах были одинаковы. За покрытой корой дверью грубой каменной постройки скрывалось то, что казалось кому-то миниатюрой римского храма, с обмазанным глиной куполообразным потолком и деревянной статуей в натуральную величину (или больше), сделанной филадельфийским скульптором Уильямом Рашем и изображающей женщину в античном стиле, с лирой в руках. А на стенах краской были нанесены важные даты истории коммуны.

Позаимствовав из «Откровения» почтение к образам и числам, члены «Гармонии» страстно любили символы и всевозможные знаки. Сад в Экономии назывался Райским. И как утверждает Рэймонд В. Шеферд, историограф Старой Экономии, этот Райский Сад действительно был одним из лучших садов во всем штате: здесь росли три вида золотарника, специально выведенные черные розы, двадцать сортов георгинов и даже несколько апельсиновых и лимонных деревьев. Лабиринты были устроены здесь не только для того, чтобы усложнить дорогу к символическим домам в середине.

Акварельный рисунок 1840-х годов — план садового лабиринта из архивов Экономии, американской коммуны-утопии XIX века

Но вот для чего еще — неясно. Отец Рэпп выслушивал исповеди своих последователей, но не сохранилось никаких свидетельств того, что лабиринт использовался с целью наказания согрешивших. В коммуне были распространены масонские символы.

Возможно, лабиринты были частью какого-нибудь масонского ритуала? Исследователь Лилан Лейшли обнаружил, что коммуна располагала сотней экземпляров «Пути паломника», и высказывает предположение, что аллегорический отчет Джона Беньяна 1678 года о тернистом пути христиан к спасению (полное название — «Путь паломника из этого мира в тот, который однажды настанет») вполне мог выступать в качестве духовного путеводителя по лабиринту поселений «Гармонии».

В архивах Экономии хранятся акварельные рисунки неизвестной времени (приблизительно 1840-х годов) и автора, и на них изображены по меньшей мере три узора лабиринтов. Лейшли и другие предпринимали серьезные попытки связать их происхождение с коммунами Рэппа, но никто так и не знает, как же на самом деле выглядели их лабиринты. Рэймонд Шеферд пишет, что попытки идентифицировать возможные прототипы в Вюртемберге тоже не увенчались успехом. Архивные рисунки очень похожи на те декоративные изображения, которые Томас Хилл и другие садовые дизайнеры-первопроходцы публиковали в своих альбомах образцов. Возможно, узор для лабиринтов в Пенсильвании и Индиане именно там и позаимствовали. В библиотеке коммуны было несколько экземпляров таких альбомов. Декоративные садовые конструкции, сильно напоминающие по-деревенски простой внешний вид Грота в Экономии, встречаются в альбоме по садовому дизайну Чарльза Овера 1758 года (у него подобная конструкция называется «готическим банкетным залом») и в книге «Архитектура гротеска, или Сельские развлечения», опубликованной Уильямом Райтом в 1767-м (здесь похожая садовая постройка именуется «Эрмитаж»). Фредерик Райхерт Рэпп, приемный сын Джорджа и его первый помощник (или, для критиков, прихвостень) исполнял в коммуне роль архитектора и строителя, и, возможно, для постройки своего лабиринта он использовал эскизы других лабиринтов и гротов коммуны «Гармония».

«Гармонисты» испытывали огромное уважение к образованию, причем к образованию взрослых. Они гордились тем, что все члены их коммуны были грамотны. В коммуне имелась библиотека, состоящая из пяти тысяч томов, а также музей искусства и естественной истории, где за небольшую плату посетители могли осмотреть картины, камни и ископаемые экспонаты. И как ясно из названия, музыка — как инструментальная, так и хоровая — была неотъемлемой частью жизни коммуны, а в колокольне даже играл маленький духовой оркестр.

Среди прочих книг в библиотеке Экономии хранилось первое издание «Календаря американского садовника» Бернарда Макмэхона, ирландского садовода, живущего в Филадельфии. Изданный в 1806 году и с тех пор много раз переиздаваемый, «Календарь» стал первым печатным пособием по садоводству в условиях американского климата. На 648 страницах (причем все страницы — текст, никаких иллюстраций) проблемы садоводства рассматривались так тщательно, как и обещает подзаголовок книги: «Подробнейшее описания всех видов работ, обязательных для проведения в огороде, фруктовом саду, винограднике, теплице, саду для отдыха, цветнике, оранжерее, парнике, а также выгоночные парники для каждого месяца в году и подробные практические указания…» Ну и так далее. В разделе «Сад для отдыха», одном из самых коротких во всей книге, описывался лабиринт и давалось представление о том, что думали о лабиринтах в Америке в начале XIX века.

Лабиринт — это особого рода глухая часть сада, изобилующая тропинками и оградами из растений, причем тропинки здесь кружат и петляют в направлении одного общего центра, отыскать который крайне сложно, и все это образует большую территорию для отдыха и служит развлекательным целям.

Обычно ограды формируются из живой изгороди, чаще всего — в два ряда, и ведут то назад, то вперед, замысловато поворачиваясь. Иногда живую изгородь пересекают другие ряды растений и гравиевые дорожки, и главная задача — сделать в лабиринте так много неясных, запутанных поворотов, чтобы человеку требовалось приложить массу усилий, чтобы добраться до центра; чем больше промахов и остановок поджидает его на пути, тем лучше; он не должен иметь возможности перебраться через живую изгородь или прорваться сквозь нее, поэтому в хорошо продуманном лабиринте посетитель почти наверняка должен заблудиться, то есть не иметь возможности отыскать ни центр лабиринта, ни выход из него.

Что касается чертежей лабиринтов, то словами их описать невозможно — дальше намеков, вроде приведенных выше, дело не пойдет. Ну а степень их сложности зависит уже напрямую от изобретательности мастера.

Что же до живой изгороди, тропинок и деревьев, то изгородь обычно делают из граба, бука, вяза или любого другого дерева, чью форму можно поддерживать с помощью обрезания ветвей. Тропинки должны быть самое меньшее пяти футов в ширину, их следует выкладывать гравием и содержать в чистоте, а деревья и кусты нужно высаживать так, чтобы они образовывали непроходимые заросли между деревьями, для этой цели лучше всего подходят любые жесткие сорта лиственных, прореживаемые вечнозеленым кустарником, а в центре лабиринта должно быть открытое пространство, украшенное деревенского вида скамейками для отдыха, тенистыми беседками и пр.

Лабиринт, который описывает Макмэхон, с его «непроходимыми зарослями» между деревьями, больше напоминает плотно засаженный кустарником лабиринт в Версале, чем обыкновенные лабиринты в загородных поместьях. Дальше в книге описываются еще и прилегающие живые изгороди, выращенные в форме колонн, обелисков и пирамид, а также длинные прямые аллеи, которые тоже являются частью лабиринта. Едва ли такое сооружение могли позволить себе простые фермеры или даже богатые утопические коммуны. Возможно, нечто подобное было у дореволюционного колониального губернатора Вильямсбурга, штат Вирджиния. Когда семья Рокфеллер в 1930-х годах заново отстроила старую столицу, дизайнеры снабдили сад губернаторского дворца лабиринтом — квадратной и сокращенной версией Хэмптон-Кортского. Строительство было завершено в 1935 году, и, таким образом, в США этот лабиринт является, пожалуй, самым старым из сохранившихся садовых образцов. А вот у «гармонистов» лабиринты были куда менее основательные. И то, что в 1879 году в Экономии не осталось никаких их следов, кроме развалин Круглого Дома, — лишнее тому подтверждение. И все-таки на протяжении почти пятидесяти лет жизнь одной американской коммуны — той, что существовала в трех разных местах, — была неразрывно связана с лабиринтом.

Загадки лабиринтов «Гармонии» кажутся сущим пустяком в сравнении с вопросами, которые подняли лабиринты, обнаруженные на юго-западе Америки к концу xix века. Они были представлены в первую очередь в трех формах — в виде наскальных изображений, в виде граффити на глинобитных стенах и в виде узоров на плетеных корзинках. Обнаружились эти лабиринты в довольно ограниченном числе областей Аризоны и Нью-Мексико — на родине индейского племени хопи и тесно связанных с ним племени пима (или Людей Реки) и Людей Пустыни — племени папаго. Узор всех лабиринтов — а это были именно лабиринты, а не загадки-путаницы — почти одинаковый и повторяет семикруговой путь классического критского лабиринта.

Загадка заключается в том, как эти узоры сюда попали. Как символ, изображенный на серебряной монете, отчеканенной тысячи лет назад на средиземноморском острове, мог оказаться на древней глинобитной башне рядом с рекой Гила в Аризонской пустыне?

Каса Гранде («Большой дом») числится во всех списках старейших зданий в Соединенных Штатах, даже несмотря на то, что от нее остались одни руины. Вероятнее всего, здание было построено из необожженного кирпича в XII или XIII веке, и вплоть до xv века здесь обитало племя хохокам, предки Людей Пустыни и Людей Реки. На внутренней стороне стены рядом с тем местом, где когда-то находился пол второго этажа, начертан критский лабиринт шириной почти два фута. Когда-то Каса Гранде представляла собой четырехэтажный комплекс, в котором центральное здание окружали менее крупные постройки, но теперь от него осталась лишь центральная башня со стенами шириной два-пять футов. Наличие здесь лабиринта было впервые зафиксировано в 1889 году, когда какой-то фотограф забрался на груду камней от обвалившихся верхних этажей, покрывавших весь пол первого этажа, чтобы их сфотографировать. Те, кто полагает, будто символ был привнесен в здешнюю культуру испанскими исследователями и миссионерами, указывают на то, что в уже заброшенной Каса Гранде в 1694 году читал мессу странствующий иезуит, и полагают, что тогда-то здесь и появился этот узор. Однако Герман Керн считает маловероятным, чтобы миссионер знакомил аборигенов с таким сложным явлением, как лабиринт, и если бы ему это и пришло в голову, то, вероятнее всего, он бы выбрал средневековый христианский стиль, а не языческий. К тому же Керн указывает на то, что больше во всем здании на стенах нет никаких рисунков и что, если бы кому-то вздумалось рисовать лабиринт, когда Каса была еще цела, рисующему пришлось бы для этого усесться прямо на пол. Поэтому более правдоподобно, считает он, что, кто бы ни был автором этого граффити, для его создания он, вероятно, забрался на ту же самую гору обломков, которой воспользовался фотограф в XIX веке.

Узор плетения под названием «Человек в лабиринте» индейского племени пима с юго-запада Америки

Это не означает, что рисунок должен непременно датироваться XIX веком. Здания стояли в разрушенном состоянии на протяжении столетий, и племена Людей Пустыни и Людей Реки (и те и другие используют образ критского лабиринта в плетении корзин) жили в этой местности начиная с xvii века. Люди, которых белый человек однажды назвал пима и папаго, испокон веков плели то, что сейчас мы называем мотивом «человек в лабиринте». Это угловатая, немного напоминающая паучью паутину версия критского лабиринта, где у входа (который расположен наверху) изображена загадочная фигура мужчины — такая же загадочная, как силуэт женщины рядом с центром лабиринта на фреске в церкви Сипоо в Финляндии.

Люди Пустыни называли такой план Домом Иитои, или Старшего Брата, который сочетает в себе качества Ноя, Лота, Моисея и Иисуса, не говоря уже о некоторых чертах Братца Кролика из сказки про терновый куст. Согласно легенде в изложении Терри Девальда, Иитои был единственным хорошим человеком в злой цивилизации. Сначала Творец создал Людей Пустыни, но через несколько поколений они стали плохими — все, кроме Старшего Брата, которого Творец поместил на священную гору Бабокивари и позволил оттуда наблюдать за тем, как он уничтожает грешное племя, наслав на него великий потоп. Затем Иитои спустился с горы и помог основать народность хохокам и обучил ее правилам жизни. Какое-то время все шло хорошо, но потом люди обернулись против Иитои и убили его. Но дух его спасся на вершине священной горы и время от времени возвращался в облике маленького человечка, который забирал у деревенских жителей разные вещи. Иногда его видели и пытались поймать, но он взбирался на гору так изворотливо, петляя и кружа, что преследователи всякий раз оказывались сбиты с толку, и поймать его не удавалось.

В таком случае узор на корзинах — это не плоская поверхность традиционного европейского лабиринта, но топографическое изображение горы. И как отмечала Хелен Рафаэль Сэндс, это абсолютно мужской лабиринт — такой, в котором нет Ариадны, готовой провести героя через сложный и запутанный мир. Терри Девальд полагает, что у этого лабиринта есть дополнительное аллегорическое значение — то, над которым размышляют сегодня пожилые члены племени, связывая изменения в своей жизни с направлением поворотов в лабиринте. Это, говорит Девальд, изображение жизненного цикла человека, который по мере движения набирается мудрости. Когда фигура в лабиринте приближается к финалу, подходит к последнему развороту и вот-вот достигнет центра, она останавливается и задумывается, используя всю набранную за время пути мудрость, — и лишь после этого совершает последний поворот, ведущий к вершине горы и смерти.

Люди Реки называют такой план Домом Ткуху, легендарного основателя их племени, и лабиринт — это стены, которые он построил, чтобы защитить себя. Сторонний наблюдатель впервые зарисовал эти лабиринты в 1762 году. Это был отец Хуан Нентвиг, священник, путешествовавший в районе реки Гила. Он воспроизвел рисунок, который начертил при нем на песке местный индеец, утверждавший, что это карта великого дворца, когда-то здесь стоявшего. Каса Гранде (как и Кносс Минотавра) не была лабиринтом, но возможно, этот символ означал любое крупное здание — равно как в Европе идею лабиринта напрямую связывали с понятием города. Еще в племенах Каса Гранде называли Домом Мотекухзомы, вождя ацтеков, которого считали мифическим королем. Тот, кто нарисовал лабиринт на стене Каса Гранде, возможно, хотел сказать нам, что даже в руинах это здание оставалось Большим домом.

Начиная с 1900 года корзины «Человек в лабиринте», подносы и даже держатели для пачек сигарет стали пользоваться популярностью у туристов, и другие племена, включая племя навахо, принялись использовать этот дизайн в украшениях, выставляемых на продажу. Но Джефф Соуард обнаружил доказательства того, что лабиринт не всегда использовался лишь в оформительских целях. В опубликованных архивах антрополога Карла Шустера он увидел фотографии, сделанные в 1906 году (на территории резервации племени яки), на которых индейцы пима проходят небольшие — меньше двадцати футов шириной — временные лабиринты. Изображения были не то начерчены на песке, не то выложены камнями на скандинавский манер. Неизвестно, насколько привычным было это занятие для племени. Это определенно не была традиция, дошедшая до наших дней, но все-таки, пускай и недолго, люди на юго-западе Америки и в начале XX века на в самом деле ходили по лабиринтам.

Еще одно племя, обитающее на юго-западе Америки и обладающее традицией лабиринтов, — племя хопи. Если Ораиби, поселение хопи в Аризоне, действительно было основано в XII–XIII веках, как считается, то это одно из наиболее древних мест непрерывного проживания в Северной Америке. На скалах к югу от поселения обнаружены шесть высеченных в камне изображений лабиринтов — и они хорошо хранят свои секреты. Один из них круглый, пять — квадратные, но все они маленькие, по пять — семь дюймов в ширину. Определить их возраст невозможно. Невозможно узнать, когда именно индейцы хопи вырезали их. Или почему они это сделали. Но благодаря проекту по фиксации устной истории, проведенному в 1960-х годах и нашедшему свое законченное выражение в «Книге Хопи» Фрэнка Уотерса, мы знаем, что думали о происхождении племени его старейшины и что означали изображения лабиринта (их здесь всего два).

Образцы лабиринта племени хопи с юго-запада Америки

Общее название для круглого и квадратного лабиринтов, пишет Уотерс, — tapu’at — «мать и дитя». Тема рождения играет основополагающую роль в мифологии племени хопи и означает как происхождение из Матери Земли самого племени в начале времен, так и каждодневное появление ребенка из лона матери. Оба этих явления явно взаимосвязаны и оба отражены в tapu’at. Квадратный лабиринт фактически представляет собой два отдельных лабиринта, один внутри другого, и изображает одновременно ребенка в лоне матери и ребенка, которого мать держит на руках и оберегает. Прямая линия, не связанная ни с одним из лабиринтов, означает выход, возможно даже пуповину. Уотерс этого не говорит, но в некоторых юго-западных племенах во время родов на песке рисовали некое изображение, на которое новорожденный ребенок помещался практически сразу после рождения. Возможно, лабиринт, вырезанный в камне, был всего лишь более стойкой версией того узора, который рисовали на песке. А может быть, рисование квадратного лабиринта было ритуалом, облегчающим и приближающим начало родов.

Скругленный лабиринт, как объясняет Уотерс, более универсален, чем квадратный. Центральная линия, ведущая от входа, соединена с обоими концами большого узора и образует крест, символизирующий, по словам Уотерса, Отца Солнце, «дарителя жизни». Лабиринт раскрывает вселенский план Творца, и четыре точки, где линии образуют повороты, означают четыре части света. В таком случае tapu'at играет роль божественной карты. Похоже, традиции проходить лабиринт здесь нет, но каждый год на Вувучиме, первой в ежегодном цикле церемоний, священники хопи обходят вокруг поселения четыре раза, призывая землю возродиться — согласно вселенскому плану, раскрытому в лабиринте.

Герман Керн видит корни американских лабиринтов не в Европе, а в Азии, точнее — в Индии, где, как он полагает, традиция лабиринтов имеет много общего с традициями хопи и Людей Пустыни или Реки. Будучи потомками древнейших племен юго-запада, они, пожалуй, лучше кого бы то ни было сохранили древние традиции, привезенные в США через Берингов пролив.

«Кота», индуистское украшение дверных порогов

Связывать лабиринт с родами — это индуистская традиция. Как мы уже говорили, беременные женщины в Индии готовились к родам, проходя лабиринт пальцами, а еще существуют сведения о том, что иногда они рисовали узор лабиринта шафраном на металлической тарелке, а потом сметали его в воду и выпивали. На скале, нависающей над дорогой к храму в честь богини Кали в Тикле (Центральная Индия), нарисован красной краской лабиринт, похожий на наскальные рисунки на юго-западе Северной Америки, а на напоминающем дольмен[38] храме в Тамил-Наду выгравированы несколько семикруговых лабиринтов, которые, возможно, появились здесь еще в первом тысячелетии до н. э. Женщины в тамильской (юго-восточной) части Индии по сей день продолжают украшать пороги своих домов оберегающими, хотя и очень невечными лабиринтными узорами под названием «кота».

Керн утверждает, что в течение месяца маргали (в переводе на западный календарь — с середины декабря по середину января), который считается самым неудачным временем, женщины посыпают пороги домов белым порошком. Рисунки, которые складываются из порошка, не всегда являют собой совсем уж настоящий лабиринт, но в Индии продаются книжки с рекомендациями по дизайну этих «порожных» рисунков, и большинство из них, похоже, и в самом деле представляет собой не что иное, как вариации классического семикругового лабиринта.

«Чакра въюха» — план неуязвимого построения войска

Поскольку порошок очень быстро стирается под ногами людей, которые входят и выходят из дома, или сдувается ветром, вероятно, сила лабиринта скрывается не в рисунке как таковом, а в самом акте его создания. Исторический — или мифологический — пример защитной силы лабиринта приводится в индийском эпосе Махабхарата, где армия, выстроенная в боевой порядок «чакра въюха», становится неуязвимой. На санскрите «чакра» означает круг, а «въюха» — боевой строй.

Как рассказывается в истории о битве на Курукшетре, армию куравов (потомков Куру) на бой с пандавами (сыновьями Панду) повел мудрец Дрона, наделенный магической силой. Он поклялся построить армию таким сложным строем, что им можно будет перехитрить даже самих богов. И, как свидетельствуют вырезанные на стенах храмов XII и XIII веков в Майсуре изображения, Дрона выстроил армию в форме классического критского лабиринта. Могущество «чакры» заключалось не в том, что вражеские солдаты ступили на «тропу» лабиринта и были уничтожены (хотя однажды такое все-таки произошло: одному молодому храбрецу из армии пандавов поведали секрет, как войти в лабиринт, но не сообщили, как из него выйти), а в том, что сам порядок, которым выстроились воины, отпугнул врага. Магия была в самом образе лабиринта. Махабхарата в том виде, в каком она дошла до наших дней, создавалась, вероятно, между IV веком до н. э. и IV веком н. э., и «чакра въюха» изначально, возможно, представляла собой просто набор концентрических кругов. Но к тому времени, когда были сделаны рисунки в храмах, лабиринты уже оставили свой след в Индии, особенно в ее южной части. До постройки Каса Гранде и деревни Ораиби должно было пройти еще несколько сотен лет.

Есть что-то снисходительное (чтобы не сказать — неправдоподобное) в утверждении, что понятие лабиринта могло возникнуть в культуре американского юго-запада только благодаря привнесению извне. Возможно, лабиринт принесли с собой испанцы. А может быть, это была какая-то глубокая народная память об Азии. Но давайте не будем забывать об упомянутом нами выше антропологическом принципе: в одних и тех же условиях люди по всему миру в конечном итоге придумывают почти одинаковые способы решения одних и тех же проблем. К концепциям это правило можно применить с таким же успехом, как и к уже упомянутому ступенчатому выступу. Стоит также заметить, что те же самые люди, которые настаивают на том, что хопи или Люди Пустыни взяли идею лабиринта у европейских христиан или азиатских индусов, вероятнее всего, подозревают, что в Индию лабиринт попал благодаря Александру Великому.

Вторая половина XIX века — как раз когда на юго-западе Америки была обнаружена древняя традиция лабиринтов — стала также эпохой скромного возрождения того, что можно назвать официально одобренными — церковью или государством — лабиринтами. Один лабиринт даже заказал для себя принц Альберт. Взлелеянный им проект, Лондонская всемирная выставка, которая прошла в 1851 году в здании новаторского архитектурного сооружения Джозефа Пакстона — Хрустального дворца, был настолько успешен, что даже принес прибыль. Заработанные деньги Альберт использовал на покупку земли рядом с теперешним Альберт-Холлом, где Королевское общество садоводов должно было создать сад, открытый для посетителей.

Лабиринт из живой изгороди в саду Королевского общества садоводов, ранее размещавшемся в Южном Кенсингтоне (Лондон)

Принцу Альберту, супругу королевы Виктории, приписывают также «рекомендацию», согласно которой часть 25-акрового ботанического сада следовало отвести под лабиринт из живой изгороди. Для претворения в жизнь этого плана был нанят Уильям Эндрюс Несфилд, отставной морской офицер, ставший весьма популярным садовым архитектором. Наибольшую известность ему, вероятнее всего, принесли ландшафты в королевских садах Кью, но особенно Несфилдом восхищались — и нанимали владельцы усадебных хозяйств — за его узловые сады в псевдотюдоровском стиле. Лабиринты Несфилду тоже уже доводилось строить. Оригинальный лабиринт из живой изгороди в Саффрон-Уолдене был его произведением, и еще один, эксцентричной формы, с тремя большими кругами и общим видом немного напоминающий жука, до сих пор находится в Сомерлейтон-Холле, рядом с Грейт-Ярмутом в Сассексе. Садовый лабиринт Королевского общества садоводов открылся в 1861 году и был менее изощренным — состоял из всего-навсего одного круга. Предполагалось, что в центре лабиринта будет установлен фонтан, но вместо этого там появилась статуя Галатеи. Критики Несфилда высказывали (как обычно) недовольство тем, что в его саду «чрезмерно» используется гравий. К сожалению, с годами лабиринт зарос травой, и в 1913 году, когда на его месте построили Музей науки Южного Кенсингтона, Центральный Лондон лишился своего единственного лабиринта из живой изгороди.

В дополнение к тому, что он, возможно, и в самом деле слишком вольно обращался с гравием, Несфилд отличался от большинства других создателей лабиринтов той эпохи оригинальностью мышления. Чаще всего в лабиринтах тех лет главенствовала традиция. В Австралии первый садовый лабиринт появился в 1862 году, в ботаническом саду богатого города золотоискателей Балларата и продержался там (всего с одним пересаживанием) до 1954 года. Это была более или менее точная копия Хэмптон-Кортского лабиринта, так же как и первый новозеландский лабиринт, построенный в 1911 году в Данидине. Его тоже больше не существует. Хотя похожие лабиринты появлялись и вскоре уничтожались в ряде колониальных поселений в Африке и Азии, возрождение не ограничивалось одной лишь Британской империей. Например, в Нидерландах в конце XIX века случился настоящий лабиринтовый бум. Самый известный голландский лабиринт, дошедший до наших дней, изображен на полу готической пристройки XIII века к более старой романской церкви Синт-Серваас в Маастрихте. Спроектированная архитектором Петрасом Куйперсом в рамках обновления старейшей городской церкви, предпринятого в 1886 году, эта 30-футовая версия римского лабиринта демонстрирует мозаичные силуэты шести городов: Маастрихт на входе, Иерусалим в центре, а Рим, Константинополь, Аахен и Кельн — по углам. Второй, менее заметный лабиринт Куйперса расположен в алтарной части храма и очень напоминает лабиринт с крестом, который можно встретить во французском Сент-Омере и в ратуше города Гента. Его площадь — примерно 24 квадратных фута. Более или менее традиционные лабиринты изображены также на входе в две церкви, построенные позже в то же столетие — Синт-Николас-керк в Наймегене и Синт-Мартинус-керк в Оуд-Зевенааре (около 15 квадратных футов). В центре лабиринта в Синт-Николас-керке написаны слова Per Crucem ad Соronam— «Через крест к короне».

Лабиринт в соборе Эли (Англия)

Приблизительно в то же время, когда строились церковные лабиринты, голландские ландшафты стали украшаться лабиринтами из живой изгороди. Четыре из них сохранились до сих пор, все четыре представляют собой вариации хэмптон-кортского образца и находятся в Рурроло (самый большой), Патерсвольде, Велдаме и Сиперстейне.

Самый необыкновенный из церковных лабиринтов конца XIX века появился весьма неожиданно. Сэр Джордж Гилберт Скотт заслужил известность, состояние и рыцарский титул благодаря тому, что строил — а чаще перестраивал — здания, которые после его работы могли легко сойти за подлинные благороднейшие образцы архитектуры XVI–XVIII веков. Сколько посетителей за последние полтора столетия восхищались великолепным готическим потолком в церкви Батского аббатства, прекрасно зная, что он вовсе не тюдорский, а викторианский? Скотт мог с одинаковым успехом построить средневековый вокзал (Сент-Панкрас в Лондоне), привести в порядок национальное достояние (Вестминстерское аббатство) или спасти угрожающе обветшавший деревенский собор, как он сделал в местечке Эли недалеко от Кембриджа.

Ангелы, которыми он разрисовал трансепт в соборе Эли, не оставляют сомнений в том, что они не что иное, как творения XIX века, но вот черно-белый каменный лабиринт на полу у входа в собор вызывает подлинное удивление. Это первый и единственный лабиринт в английском соборе, и его расположение почти в точности совпадает с положением лабиринтов во французских церквах. Но благодаря своим резким поворотам, почти 20 квадратным футам площади и странной форме (лабиринт квадратный, но оптическая иллюзия создает ощущение, что перед нами прямоугольник), лабиринт в Эли не похож ни на один из ранее построенных. И хотя в путеводителях по собору приводится весьма уместная средневековая история о том, что лабиринт был придуман для того, чтобы развернуть дьявола и отправить его обратно через дверь, в которую тот только что вошел, — не остается никаких сомнений в том, что это — безусловно и абсолютно современное творение.

Интерес к лабиринтам, возрожденный в конце века, в сочетании с еще более сильным увлечением новыми научными достижениями и строительными материалами нашел отражение (причем в буквальном смысле слова) в новом виде лабиринтов. По обе стороны Атлантики многие самые популярные лабиринты конца XIX и начала XX века были сделаны из стекла. Их устройство и принцип действия не имел почти никакого отношения к Криту, Шартру или Хэмптон-Корту, они появились только благодаря открытиям в области физики и оптики. Зеркальные лабиринты были идеальным ярмарочным развлечением. Их было легко собирать, легко поддерживать в хорошем состоянии, и к тому же для них не требовалось много места. Ведь и в самом деле, площадь, которую они занимали, благодаря оптическому обману казалась в шесть раз больше, чем была на самом деле. Ширина стандартного ярмарочного фургона составляла лишь восемь футов, а лабиринты в разложенном виде вырастали до шестнадцати. Роберт Голдсак, специалист по ярмаркам и бродячим представлениям, писал, что секрет успеха «стеклянного дома», как их тогда называли, заключался в том, что они никогда не запутывали посетителя так сильно, чтобы он остался там надолго. Ведь иначе там просто не хватило бы места на всех.

Типичный «стеклянный дом» состоял, во-первых, из коридора, который часто благодаря отражению удваивал сам себя и был увешан кривыми зеркалами, отображаясь в которых, посетители становились выше, или толще, или меньше, чем были на самом деле. Иногда в пол были вмонтированы пружины, чтобы посетители теряли равновесие. А еще здесь встречались и элементы «пещеры ужасов» — свисающие с потолка веревки (имитирующие паутину), жутковатые огни (правда, слишком темно здесь не бывало, ведь тогда зеркала перестали бы отражать) и выскакивающие из темноты скелеты и чудовища. Коридор вел в сам зеркальный лабиринт, где арки, двери и другие коридоры словно растягивались во всех направлениях, и посетители то тут, то там замечали свое отражение — иногда даже целую дюжину своих отражений — и эти отражения часто шли в направлении, противоположном тому, в котором двигался сам посетитель. Задача здесь состояла не в том, чтобы добраться до центра, а в том, чтобы по дороге к выходу не слишком часто ударяться лбом о неожиданную зеркальную стену. Вскоре многие люди наловчились проходить зеркальные лабиринты, выставив вперед руки, сильно смахивая при этом на актрис, исполняющих роль леди Макбет в бродячих театрах.

Ч.У. Паркер из Ливенворта, Канзас, ведущий производитель оборудования для ярмарочных представлений и интермедий, сделал множество передвижных стеклянных домов, но некоторые его произведения были установлены стационарно в парках развлечений. В рекламной листовке парка «Стиплчейз» («Единственное смешное место в Кони-Айленде»)[39] значилось двадцать пять аттракционов, которые можно было посетить всего за 25 центов, и номером 19 (между 18: «Движущиеся картины» и 20: «Русские горки») значился Стеклянный музей в Затонувшем саду. Начиная с 1906 года зеркальный лабиринт выставлен и в музее восковых фигур «Гревен», парижской версии музея мадам Тюссо. Его построили для Всемирной выставки 1900 года, но он так и остался в тени Эйфелевой башни, чуда тогдашней инженерной мысли, оставшегося от Всемирной выставки 1889 года.

Густав фон Птиттвитц Палм, если его действительно звали именно так, представлялся «австро-венгерским подданным, временно проживающим в Нью-Йорке» — так было написано в документах, которые 30 мая 1893 года он подал в патентное бюро, желая получить патент Соединенных Штатов на «устройство для произведения оптических иллюзий». Это был зеркальный лабиринт, который предлагал сразу два оптических обмана. Первый — исчезающая женщина (или «любая другая подходящая приманка»), которую посетитель, входя в лабиринт, видит на отдаленном расстоянии, но, когда он подходит к ней ближе, «приманка» оказывается уже совсем в другом месте. Палм писал так:

«Как бы посетитель ни старался добраться до этого предмета или человека, всякий раз он будет попадать впросак». Второй — это иллюзия толпы. Как описывал это Палм, посетитель входит в «лабиринт» (изобретатель сам ставил это слово в кавычки), и затем:

«…глядя перед собой, он видит нескольких других посетителей, но, приглядевшись внимательнее, обнаруживает, что на самом деле все это — лишь многочисленные отражения одного и того же человека… И точно так же видят другие посетители его самого. Фактически каждый посетитель в любой части «лабиринта» отражается во всех других частях «лабиринта». Совсем по-другому дело обстоит с «приманкой» (женщиной или любым другим подходящим предметом, который попадается на глаза сразу при входе в лабиринт)… Таким образом, создаются две иллюзии: первая заставляет поверить в то, что это помещение огромно, не имеет границ и заполнено посетителями, а вторая — в то, что некий объект находится совсем рядом и добраться до него ничего не стоит».

Устройство, получившее патентное удостоверение за номером 498 524, всеми своими иллюзиями было обязано зеркалам — двадцати пяти штукам. Несколько месяцев спустя Палм получил дополнительные патенты на свой зеркальный лабиринт, потому что теперь в нем появились «улучшенные» арки и рамы, а также были более тщательно подогнаны друг к другу размеры стекол, чтобы было проще перевозить аттракцион с места на место.

Лучшим из сохранившихся зеркальных лабиринтов XIX века считается лабиринт, также построенный для выставки: Швейцарской национальной выставки 1896 года в Женеве. После окончания выставки лабиринт был отстроен заново в «Ледниковом саду» в Люцерне, где ему посчастливилось быть отремонтированным и восстановленным в 1991 году. На первый взгляд большой зал производит впечатление многоколонной мавританской фантазии, возможно навеянной испанской Альгамброй[40], и кажется, будто все его коридоры и проходы ведут одновременно в шесть — или их там даже больше? — направлений. Люди, бродящие среди зеркал, тщетно пытаются найти дорогу, но натыкаются на бесконечное число дверных проемов, которые на деле оказываются вовсе никакими и не дверными проемами, то и дело замечают самих себя в дальнем конце коридора, в который собираются войти, входят в комнату, полную цветов, и даже несколько раз, к своему удивлению, встречаются с калифом.

Над головой здесь нависает нечто, очень напоминающее мавританские узорчатые своды, а пол, как и у большинства полов зеркальных лабиринтов, украшен узором из равносторонних треугольников. Они-то и являются ключом к разгадке обмана. Не каждый треугольник действительно используется — некоторые играют чисто декоративную роль. Ширина высоких прямоугольных зеркал (которые никак не искажают отражающиеся в них предметы) совпадает с длиной одной стороны треугольников, и зеркала расставлены точь-в-точь по краям треугольников. Иногда зеркало есть только у одной стороны, иногда — у двух, иногда одна сторона треугольника соприкасается с нижним краем зеркала, а иногда — с краем простого прозрачного стекла такой же формы и размера. Из-за треугольников все эти зеркала стоят под углом в 60 градусов, и те, которые оказываются в правильном положении относительно друг друга, могут взаимодействовать и отражать друг друга. В более сложных лабиринтах, таких как лабиринт двойной иллюзии Густава Палма, используются также маленькие лабиринты внутри больших, и тогда независимая сеть зеркал — не принимающая во внимание треугольники — расставляется под углом 45 градусов, и эти зеркала отражают друг друга, но не те, которые стоят под углом 60 градусов. Впрочем, такое дополнительное усложнение встречается редко и на сегодняшний день, возможно, существует только в литературных произведениях — например, таких как мистический роман Уильяма Бэйера «Зеркальный лабиринт».

В 1986 году Джирл Уокер, ведущий колонки «Ученый-любитель» в журнале «Сайентифик Американ», вошел в лабиринт Люцерны и нашел его намного более сложным, чем ожидал. И вот, будучи журналистом, он вернулся в лабиринт с блокнотом в руках, пустил вперед жену, чтобы не натыкаться на неожиданные стеклянные стены, и нарисовал карту аттракциона. На рисунке, который он опубликовал в своей июньской колонке, изображена, казалось бы, совершенно несложная дорога с чередующимися правыми и левыми поворотами (и всего одним настоящим тупиком), которая, извиваясь, тянется вдоль стен из расставленных под углом зеркал. Также из рисунка видно, что на самом деле это никакой и не лабиринт, а всего лишь иллюзия, оптический и геометрический обман зрения. Петляющий и изменчивый лабиринт существует лишь в голове того, кто по нему идет. Как продукт технократической науки XIX века, лабиринт в Люцерне представляет собой такую же затейливую конструкцию и, при всей своей несерьезности, гениальное творение, как и его современница — Эйфелева башня.

Зеркальные лабиринты до сих пор можно встретить на редких странствующих ярмарках и в парках развлечений. В некоторых плохеньких версиях стеклянные зеркала заменили на полиэфирную пленку. В пещере Вуки-Хоул рядом с Батом (Англия) находится яркий разноцветный лабиринт, явно навеянный люцернским, правда слегка попроще. (Здесь уж точно не понадобится жена, которая шла бы перед пытливым составителем карты, забреди он вдруг сюда.) И в отличие от лабиринта в Люцерне лабиринт в Вуки-Хоул завершается гигантским зеркальным фонтаном. В чикагском Нэви-Пир находится лабиринт, в котором представлены все главные достопримечательности «города ветров» в миниатюре. А в загородном поместье Лонглит на юге Англии разыгрывают легенду о короле Артуре в зеркальном лабиринте, построенном в здании конюшни. Все эти новые творения — дело рук изобретательного Эдриана Фишера. Интересная вариация на тему зеркального лабиринта существовала одно время в саду отеля «Тйаарда» в Голландии. Построенный в XX веке и несколько раз расширявшийся, с 1980 года лабиринт превратился в автомобильную стоянку. На первый взгляд он казался обыкновенным лабиринтом, но, когда идущий доходил до центра, там его ожидали шесть кривых зеркал. И то, что испокон веков было моментом триумфа, здесь оборачивалось издевкой и насмешкой. А Минотавр оказывался лишь искаженным отображением тебя самого.

Ну а стеклянный дом, который навсегда останется в памяти, — это лабиринт из заброшенного парка развлечений в Сан-Франциско, который появляется в конце фильма Орсона Уэллса «Леди из Шанхая» (1948). Рита Хейворт играет даму, которая, кажется, запуталась в своем браке. Уэллс, помимо режиссуры, исполняет в фильме роль не-столъ-невинного безучастного наблюдателя с ирландским акцентом, который получает в итоге больше, чем рассчитывал. Это классический американский фильм в жанре нуар, с соответствующими диалогами. «Мир жесток», — говорит Рита. «Каждый человек — игрушка в чьих-то руках», — говорит Орсон. Перестрелка между дамой и ее мужем (знаменитым адвокатом, чью роль исполняет непривычно злой Эверетт Слоан) отражается в разлетающихся на осколки стеклах Зеркальной комнаты. Стрельба длится не больше двадцати секунд, но именно из-за них люди помнят оставшиеся восемьдесят семь минут фильма.

Несмотря на все это увлечение новаторством, всевозможные технические ухищрения и щекочущую нервы неразгаданную загадку, мистическое притяжение лабиринта никуда не делось. И в конце XIX века не было на земле другого такого места, где бы оно выразилось с такой силой, как в маленькой часовне из красного кирпича на кладбищенском холме в Суррее. В деревне под названием Комптон жил художник и скульптор Джордж Фредерик Уоттс и его молодая жена Мэри. Огромные, тяжелые картины Уоттса с их мускулистыми героями и мелодраматическими положениями давно вышли из моды, хотя были времена, когда его называли «английским Микеланджело». Мэри была его второй женой — первой была шестнадцатилетняя на момент брака актриса Эллен Терри, — и, хотя ее преданность «Синьору» (как называли Уоттса дома) не подвергается сомнениям, художественный вкус Мэри считался более «современным», чем его. Шотландка, выросшая в фамильном замке Алдури, на Лох-Нессе, Мэри находила вдохновение для своих работ в кельтских источниках — богато иллюстрированной «Келлской книге» и «Книге из Дарроу», а также в затейливо украшенных высоких крестах Ирландии, Шотландии и Уэллса. Кроме того, она почитала Уильяма Морриса и «Движение искусств и ремесел»[41] с его философией преображения масс посредством искусства. Задача движения состояла не столько в том, чтобы обучить народ ценить прекрасное в искусстве, сколько в том, чтобы обучить его самостоятельно делать прекрасные вещи, которые потом можно было бы для чего-нибудь использовать. Например, огорченная некрасивостью большинства надгробных плит, Мэри некоторое время носилась с мыслью о том, чтобы научить людей готовить надгробия для себя самих — из доступных материалов.

В 1895 году деревня Комптон купила небольшое количество земли рядом с домом Уоттса — под новое кладбище. Но у Мэри родился уже более амбициозный план, чем просто надгробия. Она нарисует эскиз для часовни, которая будет стоять на этом кладбище, и покажет деревенским жителям, как делать глиняные архитектурные элементы-символы, благодаря которым это здание станет одним из самых удивительных в Англии — хотя кое-кто назовет его просто гротескным. Мэри устраивала занятия по лепке в поместье Уоттса, где можно было даже нарыть глины для работы, и скоро желающих заниматься у нее стало больше, чем она могла предположить. В своей тоненькой книге «Мир в узоре» Мэри пыталась растолковать значение символов часовни (и извинялась — не слишком, впрочем, убедительно — за то, что объяснять приходится так много) и перечисляла имена семидесяти трех человек, включая свое собственное, — тех, кто помогал ей в создании этого творения. Из местной глины лепились сотни ангелов, петухов, кораблей, мышей, переплетенные ветви кельтского Древа Жизни, псевдоарабские библейские цитаты и еще несколько десятков других деталей, среди которых было довольно много лабиринтов. А потом все это обжигалось в печи, которую помог установить Уильям Де Морган — блестящий плиточный художник Уильяма Морриса.

Дорога к часовне была доделана в 1898 году. Она проходит среди рядов густо посаженных деревьев и ведет через кладбище. Когда выходишь наконец из гущи деревьев, ощущение такое, будто вышел из лабиринта живой изгороди, а маленькое кирпичное здание, которое открывается твоему взору, даже после того, как оно сто с лишним лет выцветало на солнце, по-прежнему выглядит очень-очень красным. Второе, что бросается в глаза, — это массивная романская дверь, окаймленная замысловатой резьбой по камню (в действительности — глиной), которая вполне могла бы принадлежать средневековому ирландскому монастырю или любому из многочисленных зданий Генри Хобсона Ричардсона или Луиса Салливана из еще более далеких Новой Англии или Чикаго. В плане часовня представляет собой греческий (равносторонний) крест, вмещающий в себя круг меньшего размера. Купольная крыша выложена из необычно узких кирпичей, и от этого часовня кажется выше, чем есть на самом деле, а сверху ее украшает небольшая колокольня. И повсюду видны завитки тонкой резьбы по красному кирпичу.

На каждой стене, кроме фронтальной, изображен ангел с лабиринтом в руках — всего три ангела, символизирующие Путь, Правду и Любовь. Лабиринт, означающий Путь, напоминает напольную мозаику в церкви Сан-Витале в Равенне. Найджел Пенник указывает, что это и в самом деле копия итальянского лабиринта в том виде, в каком он представлен на неточном рисунке, опубликованном в книге «Архитектура, мистика и миф» Уильяма Летаби — одного из главных философов «Движения искусств и ремесел». Внутри, в единственном помещении часовни, на нас обрушивается головокружительное смешение кельтского искусства, ар-нуво и элементов в стиле «Движения искусств и ремесел», которые сама Мэри Уоттс называла (возможно, в шутку) «возвеличенными обоями», а алтарь украшает еще один лабиринт — большего размера и на этот раз одиннадцатикруговой.

Но самые необыкновенные лабиринты в часовне, к сожалению, обычно остаются без внимания — как и фигурки в нижней части колонн, окружающих окна. Мэри Уоттс пишет, что увидела этот узор на кельтском кресте в деревне Кэрью в Уэльсе.

Рисунок Мэри Уоттс, изображающий крестообразный лабиринт в Кэрью (Англия)

В нем сочетается изображение свастики (которая, по мнению Мэри, в дохристианском мире символизировала путь солнца), а также знак «Т», или «Тау», — символ, который предшествовал кресту Иисуса и который израильтяне в Египте вешали над дверями своих домов в ночь еврейской Пасхи. Завидев этот знак, Ангел Смерти должен был пройти мимо и пощадить иудейских первенцев. А кроме того, как пишет Мэри Уоттс, «Тау» был «символом, который на протяжении многих тысяч лет до прихода Моисея египтяне использовали для обозначения бессмертия».

Мэри полагала, что лабиринт в Кэрью у первых британских христиан играл роль опознавательного знака, и иногда вокруг лабиринта приписывались слова: «благость Божия ведет»[42]. Она черпала в этом силы. Хотя часовня, вопреки распространенному убеждению, не была построена в память о Г.Ф. Уоттсе, его прах хранится здесь, рядом с алтарем, в небольшой шкатулке, которую Мэри сделала за много лет до его смерти совсем для других целей. Некоторые из жителей и жительниц Комптона, работавшие с глиной, образовали Гильдию гончарного искусства и изготавливали не только надгробные плиты из красного кирпича, но еще и популярную до сих пор глиняную посуду, за которой в наши дни охотятся коллекционеры. А когда начался новый век, Мэри Уоттс написала, что истинное значение лабиринта в Кэрью с его изгибами, поворотами и символами вечной жизни можно отыскать в пьесе Роберта Браунинга «Пиппа проходит»: «Бог в своих небесах — /И в порядке мир!»[43]

Восемь. Движение

В современном фольклоре лабиринтов половина десятого утра 5 августа 1991 года — момент, который по значимости можно сравнить с рассветом дня высадки союзников в Нормандии или ночью 12 ноября 1917 года, когда в Новом Орлеане снесли «веселый квартал» Сторивиль и джаз двинулся вверх по Миссисипи. В то летнее утро Лорен Артресс, молодая канонисса Сан-Францисского епископального собора Божьей Благодати с ученой степенью в психотерапии, привела небольшую делегацию из своей церкви в Шартрский собор, и там они отодвинули стулья и выставили лабиринт на всеобщее обозрение. Полностью очистив его тропу, они отправились по ней и с удивлением обнаружили, что за ними двинулись и другие люди — туристы и, возможно, даже кое-кто из местных прихожан. Это был, рассказывала позже Лорен, «золотой» момент, как будто бы «кто-то бросил в воздух звездную пыль».

День, когда были отодвинуты стулья, стал драматическим поворотным моментом, переходом через Рубикон, прибиванием тезисов Мартина Лютера к двери церкви в Виттенберге. Для тех немногих, кто о нем знал, таинственный шартрский лабиринт имел слишком большое значение. То ли из-за галльского безразличия к тому, что там находится, то ли из консервативной боязни «чрезмерного поклонения», служители собора держали лабиринт скрытым под стульями и открывали только на несколько часов во время летнего солнцестояния. Потому что это был единственный день в году, когда к собору гарантированно тянулись полчища тех, кто в глазах святых отцов, очевидно, были идолопоклонниками, язычниками или заблудшими протестантами. Только взгляните через Ла-Манш — и увидите, как в этот день тянутся к Стоунхенджу толпы «друидов». И вот 5 августа 1991 года в Шартре появилась эта небольшая группа калифорнийских освободителей.

Эта история изложена в нескольких абзацах книги Артресс «Следуя священным путем» (1995), но по мере того, как ее снова и снова пересказывали, она обрастала все новыми и новыми подробностями. Число стульев всегда было известно — их в соборе 256, — так же как были всегда известны имена большинства членов сан-францисской делегации. Но, как и в Евангелии, подробностей оригинальной версии всегда бывает недостаточно. Например, в тексте книги нет упоминания полиции, которую, как говорят, вызвали тогда в собор, а также ничего не говорится о комичном элементе — боязни быть застигнутыми. Старший священник церкви Благодати Алан Джонс рассказывает теперь с некоторым смущением, что сам не принимал участия в раздвижении стульев, а робко дожидался своих орудующих в церкви товарищей на противоположной стороне улицы за столиком кафе «Змей» — названия, достойного средневековой аллегории. В книжной версии истории, впрочем, сказано, что в перемещении стульев не принимали участия два члена группы, которые в случае необходимости должны были выручить остальных.

Сегодня в нефе Сан-Францисского собора тоже есть лабиринт. Он находится сразу у больших западных дверей — почти как в Шартре, а еще один, каменный, расположен на улице, чтобы ходить по нему можно было в любое время дня или ночи. В самом же Шартре лабиринт теперь бывает открыт в течение целого дня каждую пятницу — и, по словам Франсуа Л его, отошедшего отдел каноника собора, это прямая заслуга Лорен Артресс. Впрочем, лабиринт в Сан-Франциско и доступность шартрского лабиринта — далеко не единственные и даже не самые большие достижения канониссы. Трудно переоценить ее заслуги в деле возрождения лабиринта в конце XX века. Она говорила (едва ли не в каждом своем выступлении начиная с того августовского утра), что ее задача — «усеять мир» лабиринтами. И за каких-то десять лет Северная Америка да и остальной мир действительно стали поразительным образом обрастать лабиринтами. Но, конечно, лабиринты не являются для Лорен целью сами по себе. В фразе, которой она пользуется почти так же часто, как и образом «усеивания мира», говорится, что лабиринт — наше «духовное орудие». Она называла лабиринт еще и «чудесным упрощающим принципом» и «дорогой к Богу». Не так давно она начала называть его еще и «чертежом». Орудие, принцип, чертеж — как бы прекрасен ни был лабиринт, он еще и полезен. Лорен Артресс никогда этого не говорила, но исторический лабиринт, даже шартрский, возможно, не представляет для нее такого уж большого интереса. Куда важнее ей кажется то, что можно с его помощью сделать. Она говорит: «С помощью лабиринта я могу научить чему угодно, — и добавляет: — Всему, что имеет для меня значение».

Артресс выросла в Огайо и окончила Принстонскую теологическую семинарию и Школу теологии в Ньютоне (Массачусетс). Свой первый лабиринт она прошла всего за несколько месяцев до знаменитого августовского утра — на религиозной конференции в лагере YMCA в штате Нью-Йорк. Этот лабиринт был совсем простым — кто-то выложил шартрский узор на полу спортзала, — но Артресс немедленно поняла, что хочет во что бы то ни стало построить такой же у себя в церкви. Во многих американских городах светские взгляды и теологические теории неоготической церкви на вершине холма Ноб-Хилл сочли бы крайне либеральными, но в Сан-Франциско репутация у нее была, пожалуй, даже консервативная. Набег на Шартр был на самом деле не столько исследовательским проектом, сколько попыткой заинтересовать лабиринтом нужных людей конгрегации. Попытка удалась. Вернувшись в Сан-Франциско, Артресс и еще несколько человек принялись за изготовление переносного лабиринта, который при необходимости можно было бы легко собрать, упаковать и увезти. Призвав на помощь добровольцев, они сшили из толстой парусины шесть полотен размером 7 на 42 фута, которые присоединялись друг к другу с помощью полосок «липучки». На ткани добровольцы нарисовали ярко-пурпурные контуры средневекового лабиринта. После успешного испытания за пределами Сан-Франциско — на религиозной конференции в Вашингтоне — лабиринт был представлен на родной земле в ночь перед Новым годом в качестве одного из элементов круглосуточного ритуала в честь окончания года. После всего-навсего короткой газетной заметки и неприметного объявления в церковном бюллетене возле церкви к шести часам вечера выстроилась очередь (многие, конечно, пришли из чистого любопытства), и люди беспрерывным потоком двигались по пурпурным линиям до самой полуночи. Так гласит легенда. Как бы то ни было, собор Благодати и преподобный доктор Лорен Артресс отныне были неразрывно связаны с лабиринтами.

И это тоже был исторический момент — возможно, даже в большей степени, чем раздвигание стульев. После перерыва длиною почти в четыре сотни лет лабиринт снова стал играть активную роль в жизни собора и его общины. Сначала парусину разворачивали и соединяли в лабиринт только дважды в месяц, но к 1994 году она уже довольно сильно поизносилась, а популярность прохождения лабиринта была настолько велика, что пришлось задуматься об установке постоянного варианта. На этот раз лабиринт принял форму того, что в соборе называли «напольным гобеленом», а все остальные звали просто ковром. Вариация шартрского лабиринта весом 900 фунтов и диаметром 36 футов была связана из шерсти и установлена у входа в центральный проход. Роберт Фезер Андерсон предложил небольшие доработки, подсказанные опытом двухлетнего использования первого варианта лабиринта, — настолько несущественные, что совсем не вызывают нареканий у тысяч посетителей, которые проходят лабиринт и полагают, что идут по настоящей шартрской тропе. Главное изменение — за исключением уменьшения размера с 42 футов до 36 — состоит в растягивании пространства между десятью точками (которые называются labrys), где повороты сталкиваются «спиною к спине», предпринятом для того, чтобы у людей появилась возможность сойти с тропы, остановиться, перевести дух, помолиться, помедитировать да и просто позволить тем, кто идет позади, спокойно их обогнать.

И, хотя Проект Всемирного Лабиринта начинался как своего рода образовательная программа, вскоре стало понятно, что куда больших успехов он добился в деле привлечения в церковь людей, которых отпугивал традиционный церковный догматизм. Лорен Артресс стала называться «каноником по особым вопросам», и лабиринт оказался молчаливым мостом между традиционным и нетрадиционным, причем, по мнению Артресс, он был особенно эффективен именно благодаря своей «невербальности». Слова порой ведут к разногласиям. «Усеивание мира» началось почти сразу же, о чем свидетельствовало гордое новое название проекта. Теперь он назывался Veriditas — это слово, означающее силу зелени или весеннего возрождения, Артресс позаимствовала у средневековой монахини-мистика Хильдегарды Бингенской[44]. Участники Veriditas сразу начали нести в массы благую весть лабиринта и даже читали проповеди на эту тему. В соборе не только постоянно устраивались программы и «паломничества», но демонстрировалось даже что-то вроде представления странствующей труппы под названием «Театр просвещения». Обычно в этих театрализованных представлениях принимают участие музыканты — арфисты и перкуссионисты, — поэтому такие программы чаще проводятся в центрах религиозных ассоциаций, чем в церквах. При этом лабиринт демонстрируется религиозным общинам, совсем с ним незнакомым, и они имеют возможность в течение двух дней походить по тропе и помедитировать. По правде сказать, это настоящая миссионерская операция, не уступающая по тщательности планировки «крестовым походам» Билли Грэма[45]. Цель операции — не спасение душ как таковое, а распространение использования «духовного орудия» и, что, возможно, еще важнее, — пополнение рядов «организаторами», образованными и опытными людьми, которые помогали бы советом и подсказкой тем, кто проходит лабиринт. Veriditas и люди в соборе никогда не использовали этот термин, но «организаторы» (которые должны пройти двухдневную стажировку стоимостью 500 долларов) были настоящими миссионерами.

Книга «Следуя священным путем» также сыграла ключевую роль в деле возрождения лабиринтов. К моменту ее публикации в 1995 году существовало совсем немного работ на эту тему. Лучшее, что можно было в то время отыскать по-английски, — это плохенькое переиздание книги У.Х. Мэтьюза 1922 года, а для тех, кто читал по-немецки, был также энциклопедический каталог лабиринтов Германа Керна, который на тот момент еще не перевели на английский. Обе книги очень важны, но ни в одной из них не пропагандируется идея лабиринта как духовного орудия. Доходчиво написанная книга Артресс содержит в себе основательную историческую информацию, но при этом описывает прохождение лабиринта как сугубо личный опыт — основываясь на результатах собственных медитаций и рассказах обычных людей, которых прохождение лабиринтов сделало духовно богаче. В книге подчеркивается, что лабиринт дружелюбен, что он никого не осуждает и что его нельзя пройти правильно или неправильно. Тех, кто подумывает пройти по лабиринту, книга подбадривает, просит заглянуть внутрь себя, расслабиться и потеряться. Как девочки, отправившиеся на пляж в стихотворении Э.Э. Каммингса: «мэгги и милли и молли и мэй»[46], узнают, что «пропасть может все (может, ты, может, я), / но в море отыщем мы только себя». В море — или в лабиринте.

А еще книга сыграла большую роль в становлении того, что принято считать сегодня лабиринтной терминологией, добавив в нее слова «лунация» и «лабрис». Артресс, возможно, сама придумала называть «лунациями» 112 зубцов или полукругов, которые образуют внешний круг шартрского лабиринта. Она рассказывала, что слово пришло ей на ум после разговора с британским теоретиком в области лабиринтов Китом Кричлоу о том, что, возможно, существует связь между «зубцами» и лунным календарем, если допустить, что 112 — это четыре лунных месяца по 28 дней. Слово «лабрис» (или «лабирс», как пишет это слово Артресс), вероятно, использовалось раньше для обозначения тех десяти мест в шартрском лабиринте, где встречаются повороты тропы на 180 градусов, образуя таким образом фигуру, напоминающую критский двусторонний топор. Но это значение было очень туманным до тех пор, пока не было популяризировано вместе с «лунациями» в книге «Пройти по священному пути», — и теперь оба слова вошли в обиход (по крайней мере, в определенных кругах).

Книга была распродана тиражом более 125 тысяч экземпляров и для большинства читателей стала первым знакомством как с лабиринтом, так и с дорогой как формой медитации. «Veriditas за несколько лет обучила больше тысячи «организаторов» и способствовала постройке восьмисот лабиринтов по всему миру. Это были самые разные лабиринты, начиная от простых каменных узоров в скандинавском стиле и переносных парусиновых моделей и заканчивая изображениями лабиринта на детских площадках и огромными ландшафтными сооружениями, чья стоимость измеряется сотнями или даже тысячами долларов. В это число не входят тысячи временных лабиринтов, которые строят всего на один день или на выходные. Лабиринты могут быть нанесены на пол спортзала с помощью полосок изоленты, могут быть выстрижены в газоне с помощью газонокосилки, могут быть нацарапаны палочкой на песчаном берегу, а могут быть просто выложены веревкой или флажками, или и вовсе — гирляндой новогодних елочных огней.

Veriditas, которая теперь с уверенностью называет себя «Голосом лабиринта», продает еще и готовые лабиринты. Тряпичные копии сан-францисского лабиринта диаметром 36 футов, раскрашенные вручную — «прямо под сводами собора», как говорится в рекламном проспекте, стоят около четырех тысяч долларов, а лабиринт диаметром 24 фута с семью кругами вместо одиннадцати — приблизительно две с половиной тысячи. Для удовлетворения нужд потребителей и развития нового рынка, возникла даже целая лабиринтная индустрия. Три основных производителя с очень разными подходами рассказывают примерно одинаковую историю о том, каким образом они нашли себя именно в этой сфере деятельности. Роберт Ферре, которого можно назвать главою новых лабиринтостроителей, пришел в эту сферу потому, что всю жизнь интересовался архитектурой Шартрского собора, который, как он утверждает, посетил сорок шесть раз за тридцать пять лет. Правда, этот интерес вплоть до 1995 года ни разу не подсказал Роберту взглянуть на пол собора. Благодаря Шартру он познакомился с Лорен Артресс, и та между делом заметила, что ее книга, опубликованная в тот год, принесла лабиринтам большую популярность, а производить их некому. Ферре, который как раз недавно научился рисовать шартрский узор с помощью циркуля и линейки, занимался строительством и недвижимостью, а также рекламой и путешествиями. Он никогда еще не пробовал изготовить лабиринт в натуральную величину, но пообещал попытаться. Результатом его попыток стала фабрика «Сент-Луис лабиринт проджект» (теперь переименованная в «Лабиринт энтерпрайсез»), которая произвела уже 650 лабиринтов, все — изготовленные по индивидуальному заказу и нарисованные вручную на парусине или других видах ткани. Еще компания построила некоторое количество постоянных лабиринтов, большинство из них — бетонные, а в канун Нового года в течение нескольких лет подряд мастерила гигантский лабиринт из изоленты, его диаметр составлял 95 футов, и по нему за новогодние праздники ежегодно проходили до двух тысяч гуляк Сент-Луиса.

«Проджект» состоит из двух сотрудниц и одного сотрудника (самого Ферре, его жены Рут и их давней помощницы) и располагается в здании спортивного зала приходской школы 1920-х годов. Однако их самая большая удача — не тщательно изготавливаемые лабиринты, а написанные Ферре книги, в которых он обучает других людей, как, используя его расчеты и опыт, изготовить шартрский лабиринт своими руками.

Дэвид Толцман занимался утилизацией промышленных отходов, когда прихожанки той же церкви в пригороде Балтимора, которую он посещал, спросили, не может ли он помочь с кое-какими техническими проблемами, возникшими у них при постройке лабиринта. Он купил книгу Лорен Артресс, посоветовался со знающими людьми и понял, что и в самом деле может помочь. Вскоре к его утилизационному бизнесу добавилась дочерняя фирма под названием «Лабиринт компани», и Толцман принялся производить модели (двенадцать стандартных дизайнов, восемь цветов в наличии), а также создавать особые лабиринты по индивидуальным заказам из парусины или бруса, диаметром от десяти до восьмидесяти пяти футов. Прошло совсем немного времени, и дочерняя компания переросла свою головную фирму. Толцман может похвастать тем, что ежедневно на его сайт www.labyrinthcompany.com заходит три тысячи посетителей, и ему удалось продать уже более тысячи лабиринтов. Марти Кермин работал, как он сам это называет, «специалистом по дворам и подъездам» — владел небольшой фирмой в северном Иллинойсе, которая занималась мощением частных участков. В 1999 году клиент из Северной Каролины увидел рекламу фирмы Кермина и спросил, не могут ли они построить лабиринт. Кермин не знал об этом «геометрическом узоре из преисподней» ровным счетом ничего, но отнесся к этому как к вызову. Чтобы выучиться, он принял участие в конкурсе и получил контракт на возведение лабиринта в парке Риверуок в соседнем Нейпервилле (Иллинойс). Это была безумная трехнедельная горячка — приходилось чуть ли не день и ночь резать и прилаживать брусок к бруску — так точно, чтобы не потребовалось цемента для их соединения. Кермин потерял на этом три тысячи долларов, а заказ из Северной Каролины так и не получил (его не получил вообще никто), но, по его словам, этот опыт круто изменил его собственную жизнь и жизнь его семьи. А еще в результате этой безумной авантюры был создан один из самых восхитительных шартрских лабиринтов в стране. Метод, который Кермин применил в Нейпервилле, стал прототипом строительной техники, которой он с тех пор всегда пользовался: тысячи нарезанных вручную плиток соединяются вместе так плотно, как в римской мозаике. Марти Кермин с женой Дебби и командой из четверых строителей превратились в профессиональных строителей лабиринтов. Они построили около тридцати каменных и кирпичных лабиринтов по всей стране, включая те, что находятся в Музее ремесел народов мира (Museum of the International Folk Art) в Санта-Фе и в епископальном соборе Святого Иоанна в Ноксвилле, Теннесси. Восемьдесят процентов их заказчиков хотят получить традиционный, одиннадцатикруговой шартрский лабиринт (заказать такой в натуральную величину стоит 112 тысяч долларов), но Кермины строят лабиринты и по своим собственным проектам. Недавно они побывали на заброшенном и заросшем травой известняковом карьере недалеко от Шартра, где в начале XIII века готовили кирпичи для строительства собора, и привезли с собой ящики кирпичей, чтобы использовать их в своих проектах. Кермины не делают ничего переносного, ничего тряпичного, ничего такого, что не могло бы их пережить.

В результате этого вдохновенного развития коммерции перед покупателем лабиринтов появился огромный выбор готовой продукции. Дэвид Толцман утверждает, что выбор лабиринта зависит от двух параметров: площади доступного пространства и размера бюджета. Но даже и с учетом этих ограничений разные производители предлагают большое разнообразие: конечно, одиннадцатикруговой шартрский лабиринт самых разных размеров, но, кроме того, еще и амьенский восьмиугольник, и давно потерянный реймсский дизайн с его «башнями» по углам, и квадрат из Эли, и какие угодно вариации на тему классического критского узора. Желаете шестифутовый лабиринт для детского сада или минилабиринт, представляющий собой только лишь центр и пять внутренних кругов шартрского дизайна, или сжатую семикруговую модель, или аляповатую штуковину тринадцати футов в ширину, сшитую из материалов всех цветов радуги? Все это есть в наличии — на парусине разной плотности, на нейлоне, на парашютной ткани, и размеры представлены самые разные: от 20 до 40 футов.

Узор лабиринта Лии Гуди-Харрис под названием «Санта- Роза», нарисованный Робертом Ферре

Самый популярный из новых лабиринтов — и первый, на который зарегистрировали авторские права, был спроектирован Лией Гуди-Харрис, когда она училась на последнем курсе и жила в Санта-Розе, Калифорния. Ее лабиринт, вполне логично названный «Санта-Роза», на первый взгляд выглядит как миниатюрный, но приведенный в порядок шартрский узор. Но кругов в нем только семь, лабрисов — шесть, а в середине — непривычно просторный центр, где прошедшие лабиринт могут собраться вместе, а его тропинка, относительно размера всего узора, немного шире, чем в большинстве лабиринтов, и поэтому по ней можно передвигаться на инвалидной коляске. Хотя инвалидной коляской пользовался ее отец, Лия говорит, что дело вовсе не в этом и что рисунок лабиринта ей подсказала — сначала во сне, а уже потом в реальности — «Божественная Сила Жизни». Претворить подсказку в жизнь удалось благодаря сочетанию исследований лабиринтов древности и советов опытных современных строителей лабиринтов из Америки и Англии. Откуда бы ни появился этот новый лабиринт, его немедленно принялись копировать, так как дизайн здесь был богаче прежнего, а вот места и денег на такой лабиринт требовалось куда меньше, чем на классический шартрский.

Вопрос о ширине дорожки лабиринта поднимался всякий раз, когда речь заходила о его перестройке и модернизации. На оригинальном, 42-футовом шартрском лабиринте ширина дорожки составляла около тринадцати дюймов (по измерениям Роберта Ферре — 13 11/16 дюйма или 34,77 см), и на уменьшенных копиях ее невозможно сделать намного уже. Зато ее можно сделать шире — это не только создаст большую свободу ощущений, но еще и облегчит двустороннее движение по лабиринту. Некоторые — и Лорен Артресс среди них — полагают, что узкие дорожки помогают глубже заглянуть в себя и сосредоточиться, в то время как широкие, напротив, способствуют общению и даже заставляют почувствовать себя так, будто бы ты проходишь лабиринт вместе со всеми другими людьми, которые там сейчас находятся, — сообща. Можно сказать, что узкая дорожка является признаком интравертного лабиринта («Тесны врата и узок путь», — сказано в Библии)[47], а широкая — экстравертного. Хотя найдутся и такие, кто просто скажет, что на узкой тропинке очень трудно разойтись и все время образуются «пробки», а зато на широкой движение проходит мягко, плавно и свободно.

Увлечение Роберта Ферре лабиринтами, вероятнее всего, основано на том, что сам он называет «священной геометрией», — скрещивании точных измерений с символическим значением чисел. Дэвида Толцмана, пожалуй, больше всего увлекает проблема насыщения быстро растущего рынка. Марти Кермин говорит, что больше всего в своих сложных каменных конструкциях любит процесс их создания и в особенности — разрешение сложных строительных задач. При этом все они не скрывают, что относятся к своему занятию как к бизнесу. Куда сложнее обстоит дело с Алексом Чемпионом, еще одним дизайнером лабиринтов. Он искренне верит в то, что делает, и, описывая свою работу, не стесняется употреблять такие, казалось бы, противоречивые прилагательные, как «волшебный» и «научный». Он видел ангелов в лабиринтах и чувствовал энергетические волны, которые не многим дано почувствовать. А еще он написал множество книг и очерков, дающих его занятию научное обоснование.

Чемпион защитил диссертацию по биохимии в Калифорнийском университете в Беркли. В 1972 году, по-прежнему живя в Беркли, он вместе с партнером купил землю рядом с Фило в округе Мендосино, надеясь в один прекрасный день насадить там лозу и устроить винодельню. Однако виноград они так и не посадили. Партнерство развалилось, большая часть земли была распродана. Посвятив двадцать лет научной работе, Чемпион вдруг отвернулся от лабораторных опытов. Однако он сохранил свои десять акров, и теперь склон холма украшают земляные лабиринты и путаницы в необыкновенной концентрации. Пожалуй, подобное место не могло появиться нигде, кроме севера Калифорнии. Начинающаяся от некогда рыбацкой деревни Мендосино долина Андерсон находится в самом центре «района пино-нуар», винной области округа. На холмах по-прежнему растет несколько невысоких деревьев, и весной здесь все бывает усеяно нарциссами и другими полевыми цветами, а осенью — выкрашено в золотой цвет. «Золотым» местные жители называют цвет, который дает выгоревшая коричневая трава на холмах. В свое время на одной из этих длинных грязных улиц, выходящих к главному шоссе, жил Чарльз Мэнсон, а неподалеку от дома Чемпиона и его жены, художницы Джоан, находится загородный дом одного нобелевского лауреата[48]. Рядом с ним, окруженный покосившейся деревянной изгородью, расположился вырезанный в торфе лабиринт Алекса Чемпиона. Он основан на тысячелетней традиции викингов, но, скорее всего, кроме самого Чемпиона, никто об этом не догадывается.

Лабиринты Алекс открыл для себя не благодаря химии, а благодаря своему увлечению древним искусством лозоискательства — занятия, которое он называет «прикладной интуицией». Он говорит, что все мы в своей жизни имеем дело с догадками и предчувствиями. «Волшебная лоза», или «рамка», по мнению Чемпиона, лишь улавливает источник этих предчувствий. Наверное, правильнее было бы сказать, что он узнал о лабиринтах благодаря людям, мастерящим такие «волшебные лозы», — многие из них в свободное время занимались постройкой лабиринтов. Алекс до сих пор не принимается за размещение на холме придуманного им лабиринта — он ждет, пока земля не даст ему указания, где его лучше разместить.

Для того чтобы получить указания от земли, следует взять «волшебную лозу» — и не кривую веточку, какие показывают в мультфильмах, а Г-образный кусок тяжелой металлической проволоки, свободно помещенный в полую ручку. Чемпион давно договорился с «лозой» (путем задавания ей вопросов), в каком направлении она будет указывать в случае положительного ответа и в каком — в случае отрицательного. Он не произносит никаких таинственных «шалай-махалай», а просто-напросто задает вопрос, можно ли строить лабиринт в этом месте (вопрос совсем не обязательно произносить вслух), и «рамка» тут же поворачивается. Обычно она отвечает «да», но Чемпион уверяет, что в случае отрицательного ответа он тоже обязательно к нему прислушивается. Свой первый лабиринт он вырезал с помощью газонокосилки в высокой траве. А первый постоянный был классическим семикруговым критским лабиринтом, диаметром 62 фута. Его Чемпион вырезал на земле прямо у подножия 35-футовой деревянной водонапорной башни, которую он возвел на вершине холма. Лабиринт по-прежнему там, и его дорожка прорезана глубже, чем в любом другом уцелевшем торфяном лабиринте в Британии, а между краями узких дорожек устроены высокие насыпи-ограды. У человека складывается полное ощущение, что он, продвигаясь дальше по тропинке, прорезает землю еще глубже, а одновременно с этим у него возникает подозрение, что лабиринт у него под ногами древнее даже самого Кносса. Нетрудно догадаться, почему Чемпион утверждает, что на его творчество оказало влияние огромное изображение замысловато свернувшейся змеи, которое оставили за собой древние строители в южной долине реки Огайо.

Другие лабиринты Мендосино — например, двойная спираль, похожая на двух переплетенных змей, которая, похоже, скорее приспособлена для того, чтобы по ней бегали, а не ходили, или сложный, почти узловой узор под названием «цветочный жезл» с дорожкой длиной 142 фута, который «организатор» из Veriditas и лабиринтом-то не назвал бы. Ни лабиринтом, ни даже путаницей. Чемпион изложил свое определение лабиринта группе энтузиастов-строителей лабиринта в Сакраменто, которые пытались выложить одну из его математически сложных конфигураций. Вот как оно звучало: «Лабиринт — это простой путь через сложный геометрический символ, который часто вводит в заблуждение и надстроен дополнительными усложнениями». Это определение само по себе — лабиринт, но ключевые слова здесь — «геометрический символ» и «дополнительные усложнения».

Лабиринт Алекса Чемпиона «Капканы для лошадей викингов» в Фило (Калифорния)

Чемпион полагает, что лабиринт сам по себе — источник энергии, а усложнения эту энергию только усиливают. Он все время подбадривает людей, которые проходят по его лабиринтам, чтобы те впитывали энергию — для этого на тропинку нужно сесть или даже лечь. Но надолго садиться и ложиться нельзя — есть риск энергетической передозировки.

Алекс Чемпион не торгует складными моделями, но зарабатывает на лабиринтах деньги — работает частным дизайнером и начиная с 1987 года создал уже около пятидесяти оригинальных лабиринтов, или путаниц, или, как некоторые предпочитают их называть, — земляных скульптур. Некоторые его работы можно встретить в частных садах, один из которых — построенный на крутом склоне холма в области залива Сан-Франциско лабиринт с большим количеством ступенек и лестниц. Многие лабиринты Чемпиона располагаются в парках, один — рядом с озером Меррит в Окленде, а «земляной лабиринт», который создавался специально для художественной выставки на открытом воздухе в Ричмонде, теперь находится на постоянной экспозиции в центральной библиотеке Сан-Марино в Южной Калифорнии. Но одна из его лучших работ — это лабиринт «Капканы для лошадей викингов» шириной 72 фута, выстроенный во дворе у нобелевского лауреата.

История создания этого лабиринта может рассказать многое о том, как работает Алекс Чемпион. В 1990 году его заинтересовала одна иллюстрация в британском журнале о лабиринтах «Каэрдройя» — абстрактный рисунок, обнаруженный на церемониальной лошадиной попоне викингов. Рисунок состоял из тридцати шести прямых линий, и полученная фигура, по-видимому, в глазах ее автора представлялась лошадью. У лошадей тридцать шесть ребер, и тридцать шесть, вероятно, считалось священным числом — возможно, сокращенным от 360 дней (чуть больше или чуть меньше) в году викингов. В таком случае есть повод полагать, что лошадь была у викингов символом времени, и в середине рисунка, в корне, из которого разрастается весь узор, изображена свастика. Задолго до того, как этот символ присвоили нацисты, свастика появлялась в самых разных культурах — от Индии до юго-запада Америки. Ее согнутые ветви лежат в основе узора меандр, да и вообще сами по себе являются лабиринтом. Ну а помимо всего этого, как полагает Чемпион, свастика означает еще и уходящее время.

Нумерология, символизм, античность — все это вместе представляло такой серьезный вызов, что Алекс Чемпион просто не мог пройти мимо. Использовав тридцать шесть викинговских «костей» в качестве основы, он создал лабиринт. Но, конечно, нетрадиционный. Во-первых, хотя тропа здесь и достигает центра, она не входит в него. Во-вторых, едва войдя в лабиринт, идущий должен сделать выбор — пойти ли ему направо или налево (так же как в лабиринте хопи «Мать и дитя»), и тогда не выбранный им путь на обратном пути становится выходом. Чемпион говорит: «Если взять критский лабиринт и разогнуть все его углы, у нас получится просто черта. Если же убрать все повороты в лабиринте викингов, останется круг. Круг без начала и конца — ходить по нему можно будет бесконечно». Тропа шириной два с половиной фута (вместо двух, которые свойственны его лабиринтам) кружит вокруг глубокой дыры в середине, представляющей, вероятно, древние священные колодцы кельтов. Она подходит к самому краю дыры — к тому месту, где по плану должна была находиться свастика, а затем начинает вести к выходу, повернув всего четыре раза.

Чемпион представил временную версию лабиринта, выполненную в натуральную величину, на конференции любителей и мастеров «Золотой лозы» — ему интересно было посмотреть, какую энергию получат от лабиринта остальные участники, прежде чем просить дозволения у округа Мендосино на начало работ. Он разложил перед собой изображение, пригласил своих помощников-землекопов, вместе с ними произнес (как всегда) молитву и начал рыть землю, создавая форму лабиринта, а это в условиях столь пересеченной местности было не так уж и просто.

Хотя Чемпион всегда стремился создать персональный лабиринт как источник энергии, недавно он начал продвигать свой новый проект, едва ли не более амбициозный, чем кампания Лорен Артресс по «усеиванию». Однажды, взглянув на аэросъемку своих владений, он обнаружил, что три из его лабиринтов образуют прямую линию. Чемпион ничего такого не планировал и не высчитывал, поэтому теперь он призадумался о легендарных английских «лей-линиях», которые некоторые люди считают невидимыми, но могущественными энергетическими пучками, вдоль которых в Англии построено множество древних монументов. Приблизительно в это же время он обнаружил, что его лабиринты в Мендосино, древнее изображение змеи в Огайо и 55-футовый девятиугольный лабиринт, построенный им в Миссури (в целом повторяющий узор, созданный Микеланджело для брусчатки Капитолийского холма в Риме), — все находятся на одной параллели: 39o 1' северной широты. А еще на этой параллели нашлись и другие давние лабиринты. «Уж это-то точно не может быть совпадением», — подумал он. Почему бы не развить эту тему? Почему не начать ратовать за создание линии лабиринтов, которая называлась бы Линия Искусства и тянулась бы через все Соединенные Штаты от его «цветочного жезла» рядом с водонапорной башней до Атлантического побережья — Делавера и Нью-Джерси. На противоположном конце линии можно было бы даже построить зеркальное отображение лабиринта из Мендосино, и тогда преданный любитель лабиринтов мог бы идти от одного берега Америки к другому, перемещаясь от лабиринта к лабиринту — совсем как герой рассказа Джона Чивера «Пловец», который проплыл через все графство Вестчестер, продвигаясь от одного бассейна к другому.

Чемпион, его жена и несколько друзей-энтузиастов образовали специальный комитет, в 2000 году запустили свой сайт www.theartline.org, а на следующий год представили слайд-шоу на тему Линии Искусства на встрече Общества лабиринтов в Атланте. В ответ им стали приходить обещания построить новые лабиринты, а также новости о других существующих на этой же линии лабиринтах. Всего их насчитывается около пятидесяти, и они отражают все удивительное разнообразие современных лабиринтов и их создателей. Марти Кермин строит в Мэриленде одну из своих каменных инсталляций. В полях Миссури в 1995 году появился неудобоваримый семикруговой лабиринт Тоби Эванс. Этот лабиринт огромен, его диаметр — 166 футов, и, поскольку находится он на пятиакровой территории, где муж лабиринтостроительницы осуществляет свой проект по сохранению прерий, скошенная трава здесь каждую весну укладывается в стога высотой в человеческий рост. Осенью вся эта трава сжигается в специальных противопожарных баках. И хотя Эванс, бывшая учительница рисования, считает, что в прошлой жизни была коренной американкой и жила в этом самом месте (и даже видела во сне, как деревню ее племени сожгли дотла федеральные войска), в этих осенних кострах нет ничего символического. Просто именно такого ухода требуют прерии.

Два лабиринта на Линии Искусства — в Огайо и Индиане — находятся на территории университетских кампусов, а в Манхэттене, штат Канзас, прославленном преступлениями, описанными в романе Трумэна Капоте «Хладнокровное убийство», Джим Бьюканан обещал построить новую инсталляцию. Бьюканан — шотландский ландшафтный архитектор, который создал, возможно, самый большой лабиринт в мире. Его творение занимает площадь 3 акра, имеет классический критский семикруговой узор, в ширину тянется почти на 400 футов, а стены его местами достигают почти 5 футов высоты. Бьюканан построил его в 1996 году на вершине холма в Тэптон-парке в Честерфилде на севере Англии и использовал для этого триста тридцать тонн мусора, оставшегося от проходившей по соседству муниципальной стройки. Применение такого материала не только сделало новый лабиринт очень экономичным проектом, но еще и в буквальном смысле помогло решить проблему избавления от мусора. Традиционный британский лабиринт из дерна разросся до монументальных масштабов, он получился таким большим, что весь его узор можно охватить взором, только забравшись на холмы на другой стороне Честерфилда. Но поскольку кусочек его изогнутых стен то и дело попадает в поле зрения, в какой бы части города ты ни находился, Бьюканан уделил особое внимание тому, как будет меняться форма тени, отбрасываемой стенами лабиринта в разное время дня. Исторически лабиринт всегда был плоским или просто довольно невысоким, но у Бьюканана здесь выросли настоящие стены, и неожиданно оказалось важным то, как выглядят все три измерения лабиринта. На его территории было посажено четыре дерева, а также тысячи разноцветных полевых цветов: на внешнем кольце — васильки и ноготки, а на внутренних чередуются кольца белых цветов (ромашка, тысячелистник, бутень) и голубых (ворсянка и скабиоза). Но, несмотря на то, с какой тщательностью были подобраны цвета, лабиринт стал невероятно популярен по другой, совершенно неожиданной причине. Когда идет снег — а в Честерфилде это не редкость, тропа лабиринта наполняется людьми: молодежь съезжает с его крутых стен на санках.

«Каэрдройя», журнал, в котором была опубликована статья о лошадиной попоне викингов, вдохновившей Алекса Чемпиона, издается в деревне на юге Англии. Его редактор и издатель, Джефф Соуард, — бывший промышленный химик, который легко мог бы сойти за бывшего барабанщика из рок-группы 1970-х. Он перелопатил — и переварил, — возможно, наибольшее количество информации о лабиринтах из всех людей, кто пишет и говорит сегодня на эту тему. Его цель вполне проста — собрать все сведения (не важно, правдивые или ложные) о лабиринтах последних двадцати лет, лично посетить каждое известное, предположительное и недавно обнаруженное место расположения какого-нибудь лабиринта и запечатлеть это место в рисунках и фотографиях. Его проект не имеет временных рамок, а его цель — создать самый полный архив по исследованию лабиринтов. На сегодняшний день собранные материалы занимают две комнаты дома Джеффа и его жены Кимберли в Тандерсли, но ему еще нужно составить каталог или указатель. «Я-то знаю, где у меня что лежит», — говорит он. За последние несколько лет он написал две книги о лабиринтах, а его исследования, фотографии и рисунки публиковались (иногда даже без указания авторства) едва ли не во всех материалах на эту тему.

А еще он много путешествовал в погоне за загадочными лабиринтами — по русской Арктике, по юго-западу Америки, по испанскому Средиземноморью, по Восточной Германии — в те времена, когда пограничники слабо верили сказкам про какие-то торфяные лабиринты. Он побывал и в заброшенном карьере рядом с Шартрским монастырем вместе с Марти Кермином, и вот как он описал известняк, использованный для создания знаменитого церковного лабиринта: «Это странный-престранный камень, весь в каких-то кристаллах. С виду похож на сливочное масло, когда его откалываешь, а потом становится нежно-оранжевым».

Интерес Джеффа Соуарда к лабиринтам возник еще в студенческие годы — когда он принимал участие в астрономической конференции в Винчестере. Там он наткнулся — в самом прямом смысле слова — на торфяной лабиринт на Сент-Кэтринс-Хилл. Раньше он никогда не видел ничего подобного и был удивлен тем, что в этом лабиринте нет никакой загадки, а всего-навсего одна дорожка, которая в конечном итоге приводит к центру. Он начал читать специальную литературу и искать другие подобные вещи и в 1979 году, работая химиком в нефтяной компании (он занимал эту должность целых двадцать три года), опубликовал путеводитель по британским торфяным лабиринтам. К его удивлению, первые двести экземпляров разошлись почти сразу же, и он начал получать письма с исправлениями и дополнительной информацией. Все новые сведения он тоже опубликовал и разослал экземпляры исправленной брошюры всем авторам писем — их было около тридцати. В качестве названия Соуард использовал валлийское слово Caerdroia, означающее «лабиринт», и в 1989 году «Каэрдройя» стал ежегодным журналом, сегодня на него подписано около пятисот человек.

В основном в журнал пишут те же, кто его читают, но публикуются также и материалы большинства известных людей мира лабиринтов. Есть здесь эссе и фотографии самого Соуарда, цветные вклейки с фотографиями, а также многочисленные чертежи энергетических линий и карты. По стилю журнал напоминает одновременно научное издание и подборку писем, которые отправляют друг другу друзья под Рождество. Отдельное внимание журнал уделяет знакомству англоговорящего мира с проблематикой скандинавских лабиринтов (и конкретно — с исследовательской работой Джона Крафта). А еще Соуард с увлечением развенчивает лабиринты, которые, по его мнению, не являются тем, чем их считают (или далеко не так стары, как принято думать). Например, два наскальных изображения классического лабиринта в Рокки-Вэлли в Корнуолле обычно относят к бронзовому веку и однажды даже приводили в качестве доказательства того, что древние критские моряки доплывали до берегов Британии. Но очерк дочери Джеффа Абигель убедительно доказывает, что рисунки появились там не раньше XVIII века. Меньше внимания в журнале уделяется тому, что называют элементом нью-эйдж, — статьям на тему медитации и целительства, как физического, так и духовного. Соуарда больше интересует лабиринт как исторический феномен. «Моя задача — найти и раскопать информацию. Если у вас есть своя теория о лабиринтах — прекрасно, но убедитесь, что в вашей колоде есть все карты». То есть что вы располагаете всеми необходимыми фактами. Если Лорен Артресс можно назвать духовной крестной матерью современного движения по изучению и возведению лабиринтов, то Джефф Соуард — его фактологический крестный отец.

Самая большая ассоциация, занимающаяся изучением лабиринтов, Общество лабиринтов, была основана в 1998 году и открыта для всех энтузиастов, независимо от того, сколько карт в их личной лабиринтной колоде. Сейчас в ней состоит около 650 членов, преимущественно (но не исключительно) американцев, и больше половины из них — женщины. Раз в году они устраивают четырехдневное собрание в каком-нибудь американском городе (Атланте, Сакраменто, Балтиморе) и время от времени — где-нибудь за границей (недавно они встречались в Гластонбери), где читают доклады, строят временные лабиринты, ходят по ним и вообще получают удовольствие от общения с такими же, как они, людьми, которые понимают разницу между лабиринтом и путаницей. Темы докладов и семинаров бывают самые разные — здесь могут излагать теории происхождения лабиринта, рассуждать о всевозможных производных слова «путаница» и об использовании лабиринта для лечения детей, больных аутизмом, и о том, откуда и каким образом раздобывать средства на строение лабиринтов, и о «Черной Деве» из Шартра, и о применении «волшебной лозы», и о лабиринте в танце, и о средневековой геометрии, и о использовании лабиринтов в реабилитационных отделениях. Вряд ли найдется где-нибудь другая конференция, на которой собирались бы люди столь разных профессий — от историка-медиевиста до врача-массажиста, но все они относятся друг к другу с уважением — из уважения к тому общему интересу, который свел их всех вместе.

На конференции по лабиринтам все чаще и чаще поднимается вопрос о вовлечении лабиринтов в традиционную медицину. Все большее число клиник начинает применять их в качестве одного из методов лечения. Дэвид Толцман полагает, что именно в этой области лабиринты в будущем станут приносить максимальную прибыль. Марти Кермин тоже обнаружил, что большинство лабиринтов, которые он строит, заказывают именно медики, и он полагает, что это говорит не столько о снижении интереса к более традиционному использованию лабиринтов — в церквах или школах, — сколько о возрастающем внимании со стороны медицинских учреждений. По подсчетам Роберта Ферре, в настоящий момент в Америке существует пятьдесят— шестьдесят медицинских лабиринтов. Мода на переносные тканевые лабиринты прошла, уступив место постоянным конструкциям, и это значит, что лабиринты успешно прошли испытательный период. Один более циничный наблюдатель, имеющий кое-какой опыт в медицинской области, высказывает предположение, что благотворительные организации платят за лабиринты с большим удовольствием, чем за новые магнитно-резонансные томографы, потому что лабиринты «симпатичнее и сексуальнее» и лучше заметны для случайного прохожего. Виктория Стоун, дизайнер-декоратор из медицинского центра «Калифорния Пасифик» в Сан-Франциско, полагает, что лабиринт очень привлекателен для светских учреждений потому, что, будучи «духовным», он не является при этом «религиозным».

И вот их строят, ими пользуются. И Стоун, и Толцман ссылаются на доктора Герберта Бенсона из Гарвардского медицинского колледжа, который, хотя и не употребляет слово «лабиринт», подчеркивает терапевтическое значение того, что в своей книге «Бесконечное исцеление» называет «сосредоточенной ходьбой». Один добровольный помощник, принимавший участие в постройке лабиринта в Уэстчестерском медицинском центре в пригороде Нью-Йорка, рассказывает, что был сильно удивлен, когда обнаружил, что лабиринт пользуется популярностью не столько у пациентов и их родных, как ожидалось, сколько у персонала клиники, причем преимущественно не у докторов и администрации, а у медсестер, санитаров и других, чьи рабочие часы длились долго и монотонно.

Куда больше, чем настоящих садовых лабиринтов, в больницах представлено лабиринтов другого рода. Это миниатюрные лабиринты — деревянные или пластмассовые, а иногда и просто нарисованные на ткани или бумаге, которые используются для того, чтобы прикованные к постели пациенты могли проводить по их дорожке пальцем. Как показывает потертый каменный лабиринт XIII века у дверей собора в Лукке, проводить по лабиринту пальцем люди начали почти так же давно, как и ходить по нему ногами, — и в этом повторяемом действии многие обретали успокоение, а иногда даже и избавление от недуга. Для некоторых это становится своего рода медитацией сродни перебору четок. Нил Харрис, психотерапевт, применявший лабиринты самыми разными способами, использует двусторонний ручной лабиринт — два зеркально отображенных лабиринта, вырезанные по обе стороны одной деревянной дощечки — в начале некоторых своих психотерапевтических сеансов. Пациент и врач садятся друг к другу лицом и прослеживают дорогу лабиринта пальцем, каждый — в своем темпе. Иногда они делают это молча, а иногда врач задает вопросы или предлагает тему, над которой следует подумать. Харрис обнаружил, что такая практика помогает наладить контакт между врачом и пациентом. Даже если никакой другой пользы лабиринт не несет, он дает возможность почувствовать спокойную открытость по отношению друг к другу — пока пациент и доктор заняты каждый своим делом.

Существуют истории о почти чудотворных исцелениях на лабиринте — о том, как люди вдруг перестают нуждаться в очках, а больные артритом неожиданно обретают легкую походку, о которой забыли и мечтать. А ведь и в самом деле: если лабиринт действительно представляет собой энергетический сгусток — что обещает продемонстрировать Алекс Чемпион и прочие любители «волшебной лозы», — то почему бы этой энергии не исцелять? Но истории об излечивании от болезней никогда не бывают «из первых рук». Чей-то знакомый слышал это от своего знакомого, которому кто-то рассказал, что слышал или сам наблюдал удивительное явление. Нет ни одного доказательства, которое можно было бы назвать научным. А дело все в разнице между словами «выздоровление» и «исцеление».

Подзаголовок к книге Мелиссы Гейл Уэст «Изучая лабиринты» начинается со слов «Руководство по исцелению». Автор — психотерапевт и руководитель центра по уходу за раковыми больными в Харвест-Хилл, штат Вашингтон, почти все ее больные неизлечимы. Она называет лабиринт «могущественным союзником» и «исконной картой целительного путешествия». Но она четко разделяет два разных понятия. Выздоровление — это окончание болезни, полное избавление от нее. А исцеление — это явление внутреннее, эмоциональное, ментальное или духовное, через которое человек становится «целым». Выздоровления, говорит доктор, добиваются «чисто механическим» воздействием, а вот исцеление — это «забота о хорошем самочувствии и целостности больного человека». Исцеления можно достичь независимо от того, насколько плохим остается физическое состояние пациента. Возможно, именно это стремление к обретению цельности, силы и умиротворения, а вовсе не мечта о чудесном избавлении от болезни притягивает к лабиринту такое удивительное количество женщин, больных раком.

Линн Филдер поставили диагноз «болезнь Паркинсона», когда ей было тридцать. Болезнь Паркинсона — это прогрессирующее дегенеративное заболевание, при котором определенные клетки мозга перестают функционировать. Причина болезни неизвестна, и способа ее излечения пока нет. Но симптомы — дрожь и отказ мозга руководить такими элементарными действиями организма, как ходьба, — можно частично контролировать с помощью препаратов. Спустя десять лет после того, как ей был поставлен диагноз, Филдер вспоминает, что вначале она ни за что не желала свыкнуться с мыслью о болезни, но прохождение лабиринта помогло ей взглянуть в лицо реальности диагноза.

С самого начала болезни Линн потеряла способность к медитации. Болезнь просто-напросто не позволяла ей сидеть спокойно. Но в «Золотых дверях» неподалеку от Эскондидо (Калифорния) — одном из первых оздоровительных курортов в стране, начавшем использовать лабиринты, она прошла по бетонной копии лабиринта из собора Благодати и обнаружила, что страсть ее мозга к движению наконец-то может оказаться полезной. Она пишет, что однажды, когда она шла по лабиринту, ее «вдруг осенило, что повороты и изгибы лабиринта напоминают мне мозг, мой мозг. Я словно ходила внутри собственного мозга, была частью его, а он — меня. И болезнь Паркинсона тоже была частью меня, а не внешним «нечто», которое живет своей жизнью». Это был поворотный момент в ее способности жить с болезнью. Теперь она могла принять заболевание как «точно такую же часть себя, как левая рука».

Однажды, когда Линн шла по лабиринту, лекарство перестало действовать и она застыла на месте — мозг отказывался давать ей команду идти. Но, как заика знает, что может без труда запеть, когда совсем не получается говорить, Линн знает хитрость, с помощью которой можно заставить ее тело двигаться — хотя бы ненадолго: для этого нужно побежать, попятиться задом или совершить еще какое-нибудь неожиданное движение. В этот день она принялась танцевать — сначала размахивая руками, а потом вращая всем телом, и таким образом ей удалось добраться до конца дорожки. Сначала, вспоминает Линн, она чувствовала себя неловко, ведь в лабиринте были и другие люди. Но потом ей рассказали, что ее танец выглядел очень вдохновенно. «В нем была свобода и полет», — говорит один из тех, кто находился тогда в лабиринте. Она освободила себя и, сама того не ведая, вернула санаторному бетонному покрытию одну из самых первых функций лабиринта — функцию площадки для танцев.

Обратиться к лабиринту можно только по собственной воле — просто пассивно поддаться его влиянию едва ли возможно. Дора Гэллахер — христианский священник-волонтер в Гейтсвилле, штат Техас, городке с шестью тюрьмами, в которых содержится более восьми тысяч осужденных. В 2000 году она решила, что было бы очень неплохо построить для своей паствы лабиринт, и обстоятельства продиктовали форму, которую он мог принять. Лабиринт должен был складываться и быть достаточно легким для того, чтобы она сама могла его носить, ну а поскольку никаких средств на лабиринт ей выделить не могли, он должен был еще и почти ничего не стоить. И вот Дора купила три двенадцатидолларовых рулона черной пластиковой пленки для грядок — такой, которую используют огородники для того, чтобы у них не росли сорняки, — и вместе с восемью заключенными женского отделения тюрьмы Маунтен-Вью (одна из которых была иудейкой, а еще одна — мусульманкой) вырезала и сшила пластиковые полотна. Прочитав в разделе книги Мелиссы Уэст про то, как сделать лабиринт своими руками, девушки взяли мел и нарисовали шартрский узор (без 112 лунаций) тридцатифутовой ширины, а затем, кое-что стерев и исправив, нанесли желтую краску с помощью распылителя. Работа заняла у них около двух месяцев.

«Краска уже немного пообтерлась — мы ведь активно используем лабиринт, и к тому же мне приходится каждый раз его складывать, чтобы носить с собой в чемоданчике, — говорит Гэллахер. — Но это даже придает ему ценности. Пластик такой легкий, что, когда ходишь по нему, он колышется, словно волны или ветер над головой. И узор постоянно немного движется».

Дора раскладывает свой лабиринт каждую субботу с шести до десяти часов утра, и бывало такое, что одновременно по нему шло тридцать женщин. Некоторым из здешних заключенных нужно провести в тюрьме всего несколько лет. Но есть и такие, кто приговорен к 25 годам лишения свободы или даже к пожизненному заключению. Некоторые ходят по лабиринту все четыре часа, что он там лежит. Некоторые идут, садятся передохнуть и идут снова. Кое-кто носит с собой Библию и читает ее. «Тишина — вот что сразу обращает на себя внимание. — рассказывает Гэллахер. — Тюрьмы — это очень шумное место. Надсмотрщик был не очень-то рад идее с лабиринтом, но на него произвело неизгладимое впечатление то, что нам удалось хотя бы на несколько часов добиться тишины». Кроме того, Дора дает женщинам бумажные пальцевые лабиринты, которые они могут взять к себе в камеру, но не знает наверняка, пользуются ли они ими.

Но Гэллахер и не просит от лабиринтов невозможного. Одна из заключенных рассказала ей, что, когда шла по лабиринту, думала о своей матери, которая недавно умерла, и ей показалось, что она впервые ее по-настоящему узнала. Гэллахер не ведет каталога драматических прорывов вроде этого. «Женщины приходят и идут по лабиринту, — говорит она. — И на несколько часов наступает мир. Лабиринт — удивительная метафора. В нем нет правил, нет твердых убеждений, а есть всего лишь путь. Никакой магии, понимаете? Всего лишь орудие, инструмент». И хотя дальше она не продолжает, трудно не вспомнить молитву Франциска Ассизского, в которой он просит Бога сделать его инструментом мира.

Группа совсем других добровольцев построила совсем другой лабиринт в Нью-Йорке через год после того, как 11 сентября 2001 года был разрушен Всемирный торговый центр. Расположенный в Бэттери-парке на южном краю Манхэттена, лабиринт находится всего в нескольких шагах от памятника погибшим на корейской войне и оставшейся от войны 1812 года круглой артиллерийской батареи, которой парк обязан своим названием и которую Национальная парковая служба использует в качестве билетной кассы для желающих добраться на пароме до статуи Свободы или на остров Эллис. Лабиринт расположился в роще из молодых кедров, подаренной Нью-Йорку Иерусалимом на двухсотлетие, но порт отсюда так близко, что слышно, как бьются волны о борта пристающих кораблей. Один из кедров растет внутри лабиринта. Всякий, кто собирается пройти лабиринт, сразу видит перед собой это дерево, и оно загораживает от вошедшего не только дальний обзор, но и собственно лабиринт. Вообще, получается, что для того, чтобы сделать первый поворот в том, что потом окажется круговым критским узором, человеку приходится слегка пригнуться. Пуристы могли бы заметить, что этот лабиринт не соответствует классическим представлениям. Его дорожка — шире, чем принято. Центр — круглый, что для данного плана нетипично, и занимает большую площадь, чем обычно. Поскольку этот лабиринт предназначен для густонаселенного города, его дорожки обрамлены сделанным из вторичного сырья бельгийским кирпичом (любезно предоставленным садово-парковым ведомством). Сама же дорожка высажена клевером, подорожником и полынью — растениями, которые раньше использовались в целительных целях, — и по задумке должна быть заметно мягче, чем трава в парке вокруг. Только в самом конце семи кругов, когда идущий заканчивает резкие петляния взад-вперед и круто сворачивает в сторону центра, ему (или ей) открывается наконец то, что упорно загораживал кедр. Это зияющая пустота на горизонте, которую раньше заполнял находящийся всего в нескольких тысячах футов отсюда Всемирный торговый центр. Остро чувствуешь: насколько важным может быть то, чего не видно.

Лабиринт субсидируется комитетом по охране природы Бэттери-парка, который наложил ряд ограничений. Всю работу должны были выполнять живущие по соседству волонтеры, все материалы должны были быть изготовлены из вторсырья, все растения на прилегающих к лабиринту клумбах (полынь, лаванда, шалфей, шиповник) — быть лечебными. Архитектор лабиринта — соблюдший большую часть этих правил — молодая шотландка, Эриейн Бёрджесс, которая называет свою фирму по созданию лабиринтов, состоящую из одного человека, Camino de paz — Дорога мира.

Лабиринт Бэттери-парка до того изящен и так ненавязчиво вписывается в пейзаж, что некоторые люди жалуются на то, что его трудно отыскать. Еще один классический критский лабиринт Эриейн находится на краю Лонг-Айленд-Саунд во дворе «Дубов» — особняка xix века в Нью-Рошеле, штат Нью-Йорк. В настоящий момент особняк выполняет роль оздоровительного центра, и когда Эриейн собралась построить свою версию скандинавского каменного лабиринта и призвала на помощь волонтеров, а также попросила для работы полторы тысячи камней, она получила и то и другое.

Лабиринты, о которых Бёрджесс особенно любит рассказывать, изящными никак не назовешь. Начиная с 1999 года она строит лабиринты в испаноязычной части Мотт-Хэвена, южного района Бронкса, который известен, скорее, благодаря криминальной статистике и фильмам вроде «Форт-Апач, Бронкс». Пожалуй, правильнее было бы сказать, что Бёрджесс не столько строит, сколько вдохновляет местных детей — на строительство лабиринтов и на опыт их прохождения. Бёрджесс выкладывает лабиринты в таких людных местах, как городская игровая площадка, центральный сад, автомобильная стоянка приходской школы или дворы жилых домов. Обычно набор в ряды волонтеров проходит так: какая-нибудь девочка выглядывает в окно своего дома и видит, как работает Бёрджесс и все остальные, тогда она спускается вниз — узнать, не строят ли они там один из «кругов на полях», снискавших популярность благодаря фильму «Знаки»[49], — остается, чтобы помочь, и в следующий раз уж наверняка приходит снова. Бёрджесс мечтает о том, чтобы можно было застроить лабиринтами целый район, — это будет не только гордость местных жителей, но и предмет интереса для приезжих. В достижении этой благородной цели ей помогают как организации, от которых логично ждать поддержки, — например, городская парковая служба Нью-Йорка, — так и совершенно неожиданные, такие как Министерство лесной промышленности США, стремящееся улучшить свой имидж в глазах жителей города.

Бёрджесс работала над своим самым причудливым — и самым ярким — проектом в Мотт-Хэвене в то же самое время, когда делала лабиринт в Бэттери-парке. Расположенная на территории принадлежащего церкови жилого комплекса для малоимущих под названием «Дома Джорджа Гарди», эта пятикруговая, свободная вариация шартрского плана выглядит так, словно ее нарисовал ребенок. Стены лабиринта сделаны из фрагментов ствола деревьев — местами использованных целиком, в виде кругляшей, а местами — разрубленных пополам. Бёрджесс получила их от службы по уходу за деревьями, и там были просто счастливы избавиться от целого грузовика стволов за счет этого проекта вместо того, чтобы самим вывозить их из города. Помощники у Бёрджесс были разновозрастные: и увлеченный трехлетний карапуз, и несколько тринадцатилетних подростков. Но большинству было лет по 9-10, они таскали деревянные материалы из приготовленной кучи и складывали их вдоль линий, которые Бёрджесс нарисовала на земле. Некоторые пеньки нужно было ставить вертикально, а некоторые — класть на бок, и тогда они становились похожи (как сказал какой-то ребенок) на спины динозавров, которые кружат вокруг центра. Бревна в центре стоят вертикально, и дети сидят на них, как на скамейках, разговаривая обо всем подряд, начиная от динозавров и заканчивая грибами, которые вдруг выросли прямо здесь на дорожке. Многие из тех, кто проходил этот лабиринт, обнаружили также, что куда веселее пробегать его по верхам бревен, чем проходить по серединной борозде, в которой часто разводится грязь и сырость.

Бёрджесс ничего не имеет против такого использования своего лабиринта. Ведь, как свидетельствует название ее персональной фирмы, она считает лабиринты дорогами мира, мира внутри себя. Но в то же время она считает их и «эффективным противоядием» против необходимости постоянно идти куда-то с определенной целью — эту мысль подбросил ей кто-то из тех, кто целыми днями добирается из одного места в другое исключительно пешком или на велосипеде. Свой первый лабиринт она построила в Шотландии в 1995 году, после того как увидела роскошную книгу о садовых лабиринтах. Первый лабиринт Бёрджесс находился в лесу под Эдинбургом и был построен из кирпичей, оставшихся от разрушенной стены. Бёрджесс говорит, что лабиринты страшно заинтересовали ее еще и потому, что ее имя — это французский вариант имени «Ариадна». «Я задалась вопросом — а какой бы лабиринт построила сама Ариадна? И похоже, мне еще только предстоит это узнать».

На волне возросшей популярности лабиринтов в конце 1990-х годов появились такие новые лабиринты, в реальность которых просто невозможно было раньше поверить. Один из них, в «Новой Гармонии», штат Индиана, в деревне, где отец Рэпп некогда построил один из своих лабиринтов из живой изгороди, сегодня представляет собой прямо-таки идеальную модель охраны исторических памятников. Здесь восстановили старый лабиринт Рэппа — хотя никто и не знает точно, каким он был в первоначальном виде, — а кроме того, выложили прямо на улице, под открытым небом потрясающую копию лабиринта из Шартрского собора. Ее строительством занималась частная организация, предварительно проконсультировавшись с Робертом Ферре и воспользовавшись его тщательнейшими измерениями оригинального лабиринта. Говорят, лабиринт обошелся в кругленькую сумму — больше четверти миллиона долларов — и стал одним из самых дорогих лабиринтов в мире. Он в точности повторяет устройство шартрского с единственной небольшой поправкой: к центру немного приподнимается — чтобы дождевая вода свободно стекала вниз, не образовывая луж на поверхности. Ну и еще, сделан он из идеально подогнанного и отполированного гранита вместо «странного-престранного камня», который обнаружил в шартрском карьере Джефф Соуард. Результат — гладкая поверхность, скользкая и безупречная, как хоккейное поле после того, как по нему проехала машина для заливки льда. Облезшая желтая краска на пластиковом лабиринте Доры Гэллахер, пожалуй, ближе к узору на истоптанном церковном полу, чем эта идеальная гладь.

Еще один потрясающий новый лабиринт находится в фешенебельном отеле в Седоне, штат Аризона. Этот лабиринт шириной 60 футов частично вызывает в памяти Джорджию О’Киф[50], частично — Сальвадора Дали и представляет собой типичный скандинаво-критский лабиринт типа «булыжники на берегу». Вот только песок на севере Аризонской пустыни — темно-горелого рыжего цвета, вместо гладкой гальки — желтовато-коричневые речные камни, а вместо шума волн — гул ветра. В определенное время дня, когда на небе над пустыней нет ни облачка, лабиринт приобретает вдруг невиданную четкость очертаний — давно ушедшие в небытие моряки Балтийского моря такого и представить не могли.

У каждого уникального образца — такого, как церковный лабиринт в «Новой Гармонии», — благодаря «усеиванию» появились десятки, а то и сотни более неожиданных вариаций. Лабиринт Дори и Чака Бонтински слишком выделяется, чтобы его можно было назвать типичным, но страсть, которую авторы вложили в его придумывание и создание, очень похожа на ту, что движет большинством других строителей лабиринтов. Бонтински живут рядом с городом Хэйуорд, штат Калифорния, в холмах к востоку от залива Сан-Франциско. Свою 84-футовую интерпретацию шартрской схемы они построили на склоне холма между своим домом и дорогой. Начиная строительство, они не знали, что их лабиринт получается в два раза больше привычного размера и что обычно лабиринты бывают плоскими и их дорожки не изгибаются, чтобы обходить встречающиеся на пути деревья. Чак, руководитель отдела развития в крупной инвестиционной компании, и Дори (сокращенно от Дороти), бывший логопед, никогда в жизни не видели — не говоря уж о том, что ни разу не проходили — настоящего лабиринта, прежде чем начать строить свой собственный.

Их лабиринт появился по печальному поводу. В 2000 году их четырнадцатилетняя дочь Си Джей умерла от неизвестной болезни, похожей на лейкемию, и Дори не знала, как справляться с нахлынувшим горем. Она увидела лабиринт в Интернете и сразу же поняла, что должна построить такой у себя перед домом. «Тогда, — говорит Дори, — я еще не знала, что лабиринты — как кошки. Они тебе не принадлежат — ты можешь только кормить их и учиться у них».

Бонтински начали работать на своем склоне холма, где рос небольшой сад из абрикосовых деревьев, яблонь и слив, и любознательный сосед одолжил им книгу Лорен Артресс. Позже они купили себе такую же и, черпая из нее скорее идеи, нежели четкие руководства к действию, выложили узор лабиринта с помощью веревки, по мере необходимости огибая деревья. Тропинку они сначала пытались выложить с помощью пепла из жаровни для барбекю. «Сначала это была моя затея, а Чак мне во многом помогал, — рассказывает Дори. — Но потом, когда мы впервые выложили дорожку и Чак попробовал по ней пройти, он стал моим равноценным партнером в этом предприятии, и, возможно, даже более ценным. Первое, что он сказал, было: «Нам нужен мотоблок».

Говорят, что работа над лабиринтом никогда не кончается, и все же два года спустя у Бонтински был свой собственный лабиринт, мемориал в честь Си Джей, «инструмент» (как называет его Дори), который помог ей справиться с горем. Он открыт семь дней в неделю двадцать четыре часа в сутки — и не только для тех, кто носит траур, но и для всех остальных. «Детям нравится тут бегать, — рассказывает Дори. — Родители все время просят их быть осторожнее, но я говорю им: «Не надо осторожнее, делайте здесь все, что хотите». Ведь лабиринты для того и нужны — чтобы можно было найти свой путь, понять, чего хочешь».

Тропинка шириной два фута покрыта измельченной корой и движется то вверх то вниз по ступенькам, чтобы приноровиться к покатой поверхности склона. Расстояние между каждым кругом — в фут шириной, и здесь вовсю цветут нарциссы, лаванда, гладиолусы, пахнущая лимоном герань (которую не любят здешние олени), декоративная трава и бородатые ирисы, появившиеся здесь еще до постройки лабиринта. Центр шириной 12 футов с шестью шартрскими лепестками вымощен камнями, и в нем есть скамейка, обращенная на восток — ко входу в лабиринт, а также маленькие статуи мальчика и девочки, которые появились здесь в память о родителях Дори, умерших во время строительства лабиринта. У входа на тропу в нижней части склона стоит скульптура пумы в натуральную величину — возможно, единственная во всем мире пума в лабиринте. «Си Джей любила тигров, — говорит Дори. — А пумы — это то же самое, только калифорнийская версия. Теперь мне бы еще хотелось найти скульптуру кролика, чтобы поставить рядом с пумой, — и у нас получилась бы местная версия льва и ягненка, которые мирно лежат рядом».

Не все здешние памятники были поставлены создателями лабиринта. «Люди постоянно что-нибудь добавляют, — рассказывает Дори. — Приносили камни, выгравированные надписи, даже фигурку Человека-Паука и нескольких пластмассовых ангелов. Мы не против». Из дома Бонтитски могут наблюдать лабиринт только через два окна на верхнем этаже, но зато они любят посидеть на террасе (на которой иногда расстилают тряпичный семикруговой лабиринт) и понаблюдать за посетителями лабиринта оттуда. «Замечательное зрелище, — делится Дори. — Иногда они машут нам рукой, но не в том смысле, что они пришли к нам или что им обязательно нужно подойти и поздороваться. В полнолуние у нас тут бывает особая ночная прогулка по лабиринту, а в октябре устраивается целый День лабиринта, но он открыт и во все другие дни. Мне бы хотелось в один прекрасный день взглянуть туда и увидеть, что на дороге остановился желтый школьный автобус и из него вываливаются десятки детей, которые бегут к нашему лабиринту и играют здесь все вместе».

После захода солнца Прекрасный Лабиринт, как они его называют, освещается сотней ламп. «Однажды вечером, — вспоминает Дори. — мы сидели на террасе, и я любовалась всеми этими лампами. Я сказала Чаку: «А знаешь что? Мы с тобой построили посадочную площадку для инопланетян!» Он только засмеялся. Люди иногда спрашивают: «Так в чем тут подвох-то?» А никакого подвоха нет. Всего лишь лабиринт. Но, возможно, в этом-то и подвох».

Девять. Загадка

Поместье Лонглит в Уилтшире славилось некогда своей изящной елизаветинской архитектурой и прекрасно сохранившимся искусственным ландшафтом Брауна по прозвищу Способный, а также уникальной библиотекой редких книг и привидением, которое, как и большинство привидений в английских поместьях, попадалось на глаза в длинном коридоре дома с завидной регулярностью. Несмотря на все неоспоримые достоинства, не очень-то много находилось желающих расстаться с тремя шиллингами и шестью пенсами, чтобы осмотреть это место. Два человека, последовательно владевшие Лонглитом, шестой маркиз Батский и его сын — седьмой маркиз, привнесли на территорию поместья два новшества, и старый загородный дом превратился в популярное туристическое место. Этими новшествами были львы и лабиринт.

Львы появились первыми — в 1966 году. Шестой маркиз поместил их вместе с другими африканскими животными на почтительном расстоянии от самого дома — в той части поместья, которая называлась «Сафари-парк» и была первым парком такого рода за пределами Африки. Приобретя билет, посетители (которым неоднократно напоминали о необходимости держать окна автомобиля закрытыми) могли проехать по территории поместья на умеренной скорости и представить себе, будто они находятся в Кении. Сын маркиза, нынешний лорд Батский, добавил поместью пущей привлекательности, построив здесь лабиринты. «Люди проводили в саду пять минут и уезжали, потому что смотреть больше было не на что, — говорит маркиз. — Нужно было придумать нечто такое, что удерживало бы их здесь подольше». Грег Брайт, дизайнер лабиринтов, предложил построить самый большой в мире лабиринт из живой изгороди, и лорд Батский сказал: «А почему нет?» Он утверждает, что никогда особенно не увлекался лабиринтами и даже ни разу в жизни не прошел ни один из своих лабиринтов от начала и до конца. «Ну, я стою у входа, чтобы проводить внутрь посетителей, но дальше никогда не хожу».

Официальное название лабиринта, построенного здесь в 1978 году, — «Самый длинный садовый лабиринт в мире», и, хотя с тех пор этот титул не раз пытались оспорить (у лабиринта объявились соперники в разных странах, от Уэльса до Японии), он и по сей день остается одним из самых длинных: его тропа тянется на 2,72 километра. И как Эмпайр-Стейт-Билдинг продолжает занимать особое место в сердцах и через много десятилетий после того, как он перестал быть самым высоким зданием в мире, к садовому лабиринту в Лонглите продолжают испытывать уважение как к самому длинному. Спроектированная Грегом Брайтом длинная петляющая тропа сочетает в себе уникурсальную тропу классического лабиринта и загадочную путаницу. И что еще важнее, в конструкцию добавлены шесть мостов (лорд Батский утверждает, что это его собственная идея), которые добавляют лабиринту третье измерение и еще один уровень сложности. Дорожки могут проходить под или над друг другом, не пересекаясь при этом. Что же касается точных данных (а от всего, что называет себя Самым Большим в Мире, требуют точных данных), размеры лабиринта — 360 на 175 футов, и на его территории посажено 160 тысяч английских тисов. Опытный или просто удачливый ходок может пройти его весь за час, большинству же требуется побольше времени, а многим — значительно больше.

Но у лабиринта есть и критики. В статье журнала «Нью-Йоркер», посвященной объявлению 1991 года Годом лабиринта (празднование организовывала британская туристическая индустрия в ознаменование того, что не без натяжки было определено как «трехсотлетие Хэмптон-Кортского лабиринта»), писатель Джулиан Барнс попросил известного дизайнера лабиринтов Эдриана Фишера привести пример «плохого лабиринта». Фишер назвал «Самый длинный в мире». «Он тянется целых полтора часа, и это вовсе не смешно, — сказал он. — В нем все время нужно двигаться в одном и том же ритме, и это тоже совсем не смешно. Эта конструкция ориентирована исключительно на продажу».

Садовый лабиринт в Четсуорт-Хаусе (Дербишир, Англия)

Очевидно, Фишер подразумевает продажу билетов в поместье лорда Батского. И смешно это или нет, но Лонглит на сегодняшний день продает эти самые билеты полумиллиону посетителей в год — о такой цифре владельцы других загородных поместий не смеют и мечтать.

Лабиринт не только помог лорду Батскому не беспокоиться за свою финансовую независимость, но еще и положил начало настоящему буму лабиринтов из живой изгороди: в конце XX века владельцы других поместий тоже не смогли устоять перед соблазном завести себе модную садовую конструкцию. Конечно, совсем они никогда и не пропадали. Всегда был Хэмптон-Корт и несколько викторианских лабиринтов — таких, как лавровый лабиринт в Корнуолле. Несколько новых были устроены даже после Второй мировой войны. В Четсуорте, в поместье герцога Девонширского, была разрушена старая стеклянная оранжерея, построенная Джозефом Пакстоном — тем самым, который спроектировал в 1851 году Хрустальный дворец в Лондоне, использовав при этом многие инженерные новшества, опробованные как раз на оранжерее. На ее месте устроили два теннисных корта, но к 1962 году они пришли в негодность. Один из работников Четсуорта рассказывал: «Трубы отопления, расположенные под площадкой, в некоторых местах выгнулись и мешали игре». Корты убрали, а на их месте построили пятикруговой лабиринт конструкции «круг в квадрате» из 1209 четырехлетних тисов, длиной 257 ярдов, с четырьмя входами (лишь два из которых могут куда-нибудь привести) и одиноким деревом в центре. Восточный и западный входы — обманки, а дорога к центру от северного входа приблизительно на 70 ярдов длиннее, чем южная тропа. План лабиринта нарисовал Деннис Фишер на основе старого дизайна, который, как он утверждает, обнаружил в архивах дома, а значит, весьма вероятно, что новый лабиринт представляет собой восстановление старого, давно позабытого, но когда-то существовавшего в этом поместье.

Этот лабиринт с его тонкими изгибающимися стенами из тщательнейшим образом подстриженных тисов высотой в шесть футов, пожалуй, является самым красивым лабиринтом в Англии — если, конечно, говорить о красоте строгой и простой. Однако его создание было чем-то вроде случайного отголоска давно минувших дней. Это было частное дело, закрытое для публики (по крайней мере, тогда). И больше никто — независимо от того, хорошо ли функционировало отопление под их теннисным кортом — не строил лабиринтов в 1960-х годах, и даже после ажиотажа, вызванного маркетинговым новаторством лорда Батского в 1978-м, новые лабиринты встречались крайне редко. Есть какая-то милая ирония в том, что возрождение садовых лабиринтов началось в Лонглите — на территории сада, разбитого Брауном Способным, архитектором XVIII века, прославившимся — или, скорее, ославившимся — тем, что уничтожал садовые лабиринты ради того, что было, по его мнению, более «естественным» ландшафтом.

Шли годы, и в Лонглите появились другие лабиринты, отражающие революционное развитие лабиринтового дизайна. Например, появился «лабиринт любви» по проекту Грэма Бёрджеса, где тисы и карликовый самшит образуют собой сердца, губы и другие романтические образы (даже сам Бёрджес робко отказывается рассказать, что же там на самом деле еще изображено), дополненные тринадцатью сотнями розовых кустов. Рэндолл Коут построил сразу пару лабиринтов, расположенных рядом друг с другом: «Солнечная путаница» и «Лунный лабиринт» — с узловыми узорами из самшита, с тропинками, одновременно засеянными травой и усыпанными гравием, а также с вымощенными мозаикой заплатками. Солнце светит символическими лучами, даже можно подумать, что оно улыбается. А Луна — строгий полумесяц.

Лабиринт «След» Рэндолла Коутса в Ликлейде (Англия)

Более позднее добавление — спроектированный Эдрианом Фишером «Зеркальный лабиринт короля Артура» — находится в бывшем здании конюшни. Это высокотехнологичное переосмысление старомодного дома смеха из парков аттракционов. С помощью зеркал, оптических приборов, сгенерированных компьютером изображений, дымовых машин и звуковых эффектов вдоль его тропы воспроизводятся сцены из жизни короля Артура («Меч в камне», «Рыцари Круглого стола» и т. д.), и это очень похоже на то, как в XVIII веке лабиринт в Версале проводил своих посетителей по басням Эзопа.

В новых лабиринтах простая — а может, не такая уж и простая — задача добраться до центра и выйти наружу уже не составляет главного интереса. Теперь основная интрига состоит в том, что дорога становилась все сложнее и сложнее, а загадок и секретов в ней оказывалось больше, чем мог ожидать идущий. И в самом деле, иногда казалось, что дизайнер получает куда большее удовольствие от своих тайных шуток, чем тот, кто мимо них проходит. Самую замысловатую придумал для одного частного сада Рэндолл Коут в 1975 году. Это высаженный тисами след гигантской ноги, которая окунает палец в Темзу в Леклейде, рядом с самой верхней точкой судоходной части реки. Этот палец — крохотный остров, присоединенный к ноге длиной почти 63 ярда с помощью моста. Вся эта конструкция призвана олицетворять след, оставленный человеком на Земле, и здесь есть, как нам рассказывали, зашифрованные изображения двух людей (мужчины и женщины), Троицы, четырех первоэлементов, пяти чувств, не говоря уже о (семи) планетах и (двенадцати) знаках зодиака. А еще — специально для детей, которые могут сюда забрести, — в лабиринте-ступне спрятаны изображения Ноева ковчега и тридцати (может, и больше) животных, которые встречаются в английских полях и лесах. Еще более сложный, хотя и не такой веселый пример визуальной загадки был создан несколько лет спустя для поместья шведской баронессы. Лабиринт под названием «Творение» имеет форму яйца размером 55 на 44 ярда, в середине которого вместо желтка сияет солнце. В путаном рисунке дорожек зашифрованы образы Адама и Евы, древа познания, двадцати двух животных, Минотавра и Икара, подлетевшего слишком близко к палящему солнцу-желтку. Мужчины и женщины входят в этот лабиринт через раздельные входы и идут по разным тропинкам, которые соединяются в одном из ребер Адама, дальше мужчины и женщины идут вместе в Райский сад. Те, кто входит в лабиринт, понятия не имеют, что идут по таким сложным и глубоко символичным образам, равно как им и в голову не может прийти, что все числа, которые тут встречаются, кратны одиннадцати — по утверждению Коута, «циклическому числу Солнца».

Сложность, возведенная в высшую степень загадочности, — лишь одна отличительная черта новых лабиринтов. Но есть и вторая: постоянное стремление попасть в Книгу рекордов Гиннесса. «Самый большой в мире символический лабиринт из живой изгороди» находится во дворце Бленхейм, в Оксфордшире, неподалеку от того места, где, как гласит легенда, Генрих и прятал в лабиринте свою возлюбленную. Лабиринт Мальборо занимает площадь в несколько десятков акров, представляет собой высаженную деревьями копию барельефа Гринлинга Гиббонса, украшающего фронтон дворца и олицетворяющего военный триумф. Пролетающие птицы и низколетящие самолеты могут разглядеть гигантский «натюрморт», состоящий из пушки, сложенных пирамидами ядер, многочисленных знамен и военных горнов — и все это высажено живой изгородью. В определенном смысле это что-то вроде пасторального английского варианта линий, обнаруженных в пустыне Наска в Перу — гигантских рисунков, которые так велики, словно создавались исключительно для взгляда с небес.

«Самый большой в мире лабиринт, мощенный кирпичом» — это огромная роза Тюдоров, выложенная из двухсот тысяч кирпичей (целых или расколотых) во дворе Кентуэлл-Холла, в Саффолке. Кентуэлл-Холл — это окруженное рвом елизаветинское поместье, известное уникальной кирпичной кладкой, в окружении которой туристы чувствуют себя перенесенными в эпоху Тюдоров. У символического лабиринта в форме розы, спроектированного Эдрианом Фишером, очень интересная генеалогия. Он был создан, очевидно, для частных нужд, но стилистически во многом перекликается с другой розой, придуманной Фишером чуть раньше (но так и не построенной) для церкви — собора города Сент-Олбанса в Хертфордшире, где роза должна была стать предметом паломничества. На ее лепестках было пятнадцать ромбов, символизирующих пять радостных, пять скорбных и пять славных Таинств. Чтобы дойти до центра (который Фишер в своих сент-олбансских чертежах, воспроизведенных в книге Германа Керна «Сквозь лабиринт», обозначил как «Спасение»), паломнику следовало обойти их все. Этот дизайн, вероятно, был, в свою очередь, подсказан лабиринтом, построенным одним из пионеров современного лабиринтового движения, приходским священником в Котсуолдсе.

Лабиринт отца Гарри Чилза в Уик-Риссингтоне (Котсуолдс, Англия)

Каноник церкви Уик-Риссингтон Гарри Чилз в 1950 году видел мистический сон, в котором некая фигура — может быть, ангел? — стояла у него за спиной и давала подробные указания, как построить религиозный лабиринт в запущенной части церковного двора. Священник поступил как велено: создал тисовый лабиринт, который мало чем напоминал Крит или Шартр, но зато был основан на Розарии и пятнадцати Таинствах. На дорожке лабиринта были расставлены указатели, чтобы идущий знал, в каком направлении двигаться. Например, в точке, символизирующей смерть, было написано, что те, кто верит в загробную жизнь, должны свернуть на одно ответвление тропы, а те, кто не верит, на другое.

К несчастью, преемник Чилза разрушил лабиринт, но в церкви сохранилась настенная мозаика Фишера, сделанная в память о работе каноника и воспроизводящая схему его лабиринта. Фишер встречался с Чилзом, когда был молод и только-только начинал создавать лабиринты, и лабиринт в Уик-Риссингтоне он проходил несколько раз. «Он не был красивым, этот лабиринт, — рассказывает Фишер. — Сегодня ему, пожалуй, ни за что было бы не попасть на страницы какого-нибудь журнала о садоводстве. Но едва ли мне довелось в жизни встречать кого-нибудь, кто мог бы сравняться с его создателем в святости».

Фишер настаивает на том, что план лабиринта в Сент-Олбансе не был первым вариантом более позднего проекта. Он говорит, что это совершенно другой лабиринт. Священные таинства на лепестках кентуэлльской розы не представлены, но вот рисунки, символизирующие достижения Тюдоров — такие, как Великие географические открытия, — здесь присутствуют. Патрик Филлипс, владелец Кентуэлл-Холла, предоставивший средства для строительства розы Тюдоров, говорил, что в центре лабиринтов никогда не бывает ничего такого, ради чего стоило бы проделывать весь этот сложный путь. Совсем иначе обстоит дело с необыкновенно просторным центром его лабиринта. Никакого намека на спасение здесь нет, но зато есть шахматная доска — такая большая, что фигуры на ней могут изображать живые люди, понятное дело — в тюдоровских одеяниях. Что же касается дорожек, то здесь они сделаны из кирпича трех цветов — желтого, красного и коричневого — и благодаря этому могут визуально проходить под и над друг другом, создавая что-то вроде трехмерного эффекта в стиле елизаветинского узлового сада. И у людей, идущих по лабиринту, появляется возможность выбора. Узор можно проходить как одну большую путаницу, а можно — как пять уникурсальных лабиринтов.

Еще один соискатель титула «самый большой…» существует вообще-то уже очень давно. Холм Гластонбери-Тор в Сомерсете возвышается над окрестностями Гластонбери до того наглядно, словно это детский рисунок, на котором изображен волшебный холм. Рядом с верхушкой остались развалины башни XIV века, а у подножия — святой колодец под названием Кровавый источник. Некоторые утверждают, что, стоя у источника, можно увидеть, как раскинулась по бескрайним полям внизу гигантская мозаика с изображением зодиака. Склоны холма исчерчены узкими спиральными тропами: одни говорят, что по ним на холм забираются овцы, другие — что это фермерские делянки (хотя здесь не было средневековой традиции террасного земледелия), третьи — что это остатки проложенной здесь в Средние века дороги, по которой волы втаскивали на вершину повозки со строительными материалами для постройки церкви. А еще говорят, что это — петляющая тропа древнего лабиринта, появившегося здесь еще в третьем тысячелетии до н. э., до того огромного, что на восхождение к его центру, расположенному в 550 футах над поверхностью земли, может уйти целых три часа. Было время, когда существование лабиринта поддерживали преимущественно те же самые люди, что видели узор зодиака в здешних полях. Но в 1979 году Джеффри Эш, уважаемый, но часто оспариваемый ученый, который жил в Гластонбери, написал очерк, доказывающий, что лабиринт — пускай и очень неаккуратный, — вероятно, здесь все-таки был. Он также опубликовал карту, на которой были дорисованы плохо различимые элементы тропы, и участники Международного собрания Общества лабиринтов в 2002 году прошли по этому лабиринту. Когда Джеффа Соуарда, редактора журнала «Каэрдройя», спросили после собрания, существовал ли в действительности лабиринт на Гластонбери-Тор, он ответил одновременно дипломатично и вместе с тем очень точно: «Сейчас — существует». И возможно, именно он и заслуживает в конечном итоге титула самого большого среди всех.

В связи с лабиринтным бумом то и дело всплывали три имени: Эдриан Фишер, Рэндолл Коут и Грэм Бёрджес. Фишер был специалистом по маркетингу, которого в юности так впечатлил пример каноника Чилза, что он построил собственный лабиринт в саду своего отца. Коут был дизайнером, увлекающимся символами и их наслоением друг на друга. Они с Фишером встретились в 1979 году и позже образовали «Майнотур Дизайне»[51] — крайне хаотичную компанию, которая считала себя «единственной в мире профессиональной фирмой лабиринтных дизайнеров». В 1983-м к ним присоединился Бёрджес, ландшафтный архитектор и специалист по водяным лилиям, который работал в королевских садах Кью. В конце десятилетия их пути разошлись, но все-таки приятно думать о том, что некоторое время это трио из талантливых и изобретательных людей работало вместе — настоящий «Летающий цирк Монти Пайтона» мира лабиринтов.

Помимо уже упомянутых работ компании «Майнотур Дизайне» — «Следа» (отпечатка гигантской ступни) и «Творения», — этими же авторами были созданы не доживший до наших дней лабиринт «Битлз» в Ливерпуле (королева Елизавета и собственной персоной сфотографирована стоящей с каменным лицом в боевой рубке «Желтой подводной лодки» в центре лабиринта); лабиринт в виде паровоза 1803 года (год здесь зашифрован в римских цифрах — MDCCCIII), построенный в честь железнодорожной компании «Лаппа Вэлли» в Корнуолле; дракон для зоопарка в городе Ньюкуэй и лабиринт в форме эллипса, стилизованный под XVIII век и имеющий в центре мозаичное изображение головы Горгоны, на берегу реки в окружении подлинной архитектуры XVIII века в городе Бат.

После того как компания «Майнотур» распалась, Эдриан Фишер превратился в самого крупного из нынешних создателей лабиринтов, человека, который за свою жизнь построил, пожалуй, больше лабиринтов, чем кто-либо другой за всю историю. В это невозможно поверить, но Фишер утверждает, что каждый год в мире — в Европе, Америках и Австралии — по лабиринту Эдриана Фишера проходит три миллиона человек. И хотя он создал около двадцати пяти уникурсальных лабиринтов, сердце его все же отдано лабиринту-путанице — их он построил не меньше пятисот. Он говорит: «Я создаю лабиринты, чтобы дразнить людей мыслью о том, что самое интересное — вон за тем углом!» За тем углом — в буквальном смысле слова. А еще он говорит: «Я хочу, чтобы люди находили выход из лабиринта еще до того, как он успеет им надоесть». Но только в самую-самую последнюю минуту перед тем, как начать надоедать, — не раньше.

В течение многих лет компания Фишера (в которой занято около десяти сотрудников: три дизайнера помимо самого Фишера, а также рекламный и маркетинговый отдел) размещалась в Виктория-лодж — расположенной в Портсмите вилле XIX века с лабиринтами на кованых дверях. В 2002 году они перебрались в деревню — георгианский загородный дом в Дорсете, окруженный пустынными семью акрами, словно специально созданными для экспериментальных лабиринтов. Сам дизайн почти полностью делается на компьютерах, и Фишер часто консультируется у Эда Пегга-младшего, американского математика, который живет в Шампейне, штат Иллинойс. «Я хорошо знаком со своим ремеслом, — говорит Фишер, — а Эд знает математику, и вместе мы можем сделать то, чего ни один из нас не смог бы сделать в одиночку». Фишер разработал семигранный керамический блок в два дюйма толщиной и систему сочетания его с подходящими керамическими квадратами. С помощью этой системы, говорит он, «мы можем замостить все, что угодно». Хотя на Западе по-прежнему находятся желающие получить мостовую-лабиринт — например, такой заказ поступил от гигантского торгового центра в Атланте, штат Джорджия, с каждым днем все популярнее и популярнее становятся лабиринты для частных садов на Ближнем Востоке. Фишер говорит, что там очень сильна традиция как геометрических дизайнов, так и использования керамической плитки, но лабиринты представляются чем-то новым и даже модным.

Но по-настоящему востребована компания Фишера оказалась в области кукурузных лабиринтов — временных лабиринтов, которые вырезаются в кукурузных полях для развлечения туристов. В 2001 году Фишер сделал восемнадцать таких лабиринтов. Год спустя в полях от Канады до Израиля появилось уже двадцать девять кукурузных лабиринтов его работы — причем в Израиле один из лабиринтов был построен на территории кибуца в долине Эла — на «том самом месте, говорит Фишер, — где Давид убил Голиафа». Темой этого лабиринта, как и большинства кукурузных лабиринтов Фишера в тот год, был юго-запад Америки.

Воображение Фишера и его интерес к изучению рынка куда только его не заводили. Он придумывал и разноцветные лабиринты, в которых секрет навигации заключался в том, чтобы следовать по дорожкам в определенной последовательности цветов, — задача состояла лишь в том, чтобы эту последовательность вычислить. Еще он создавал «лабиринты шести минут», настольные игры, в которые, как он полагал, нужно было играть ровно шесть минут: две минуты оглядывать игральное поле, две — пребывать в полной растерянности, граничащей с отчаянием, и за две оставшиеся — находить решение. Был среди его изобретений и лабиринт из игральных карт. Создавал он и зеркальные лабиринты: один — на пирсе у озера Мичиган в Чикаго, другой — в Китае. А еще — водный лабиринт, через который нужно идти, ступая по камням и уворачиваясь от неожиданно вырывающихся из-под земли струй воды — на пруду в Хивер-Кастле, графство Кент. Но не все изобретения Фишера настолько экзотичны. Он продолжает строить и просто лабиринты из живой изгороди. Работа с тисовыми кустами сильно отличается от работы с кирпичами или семигранной керамической плиткой и даже с зеркалами, потому что тут существенным фактором становится время. Тисы нужно посадить, говорит Фишер, прежде чем они дорастут до трех футов, и пройдет как минимум три года, прежде чем они достигнут необходимой для лабиринта высоты. Поэтому для создания лабиринта в замке виконта де ла Пануз во Франции, которым заказчик желал воспользоваться в 2002 году, Фишер посадил пять тысяч тисовых кустов в 1995 году.

Неподалеку от водного лабиринта в Хивер-Кастле находится лабиринт из живой изгороди, построенный владельцем замка, Уильямом Уолдорфом Астором, в 1905 году в память о том, что предположительно именно на этом месте Генрих VIII встретил Анну Болейн. Это был один из первых традиционных лабиринтов из живой изгороди, построенных в XX веке. А тисовый лабиринт, который Фишер спроектировал для привлечения посетителей в замок Лидс, где находится единственный в мире музей собачьих ошейников, стал одним из последних. Он открылся в 1988 году и на самом деле вовсе не так традиционен, как кажется. Кустарник высажен здесь таким образом, что образуется некий образ, а может быть, даже несколько. В лабиринте прячется контур королевской короны, и Джон Мартино предположил, что пять круговых дорожек и две квадратные означают неделю: пять рабочих дней и два — выходных.

А в центре здесь, как на вилле Пизани, стоит приземистая башня.

Но чем Фишер сильнее всего отличается от других дизайнеров лабиринтов, так это особенной разработкой выхода. В отличие от бедных заблудших героев книги «Трое в лодке», человек, добравшийся до середины лабиринта Фишера, не должен разрабатывать план побега. В большинстве фишеровских лабиринтов выход намного проще, чем вход. В Лидсе сразу рядом с центральной башней начинается лестница, ведущая вниз, в покрытый куполом мозаичный грот с подземным потоком воды, гигантскими гротескными головами, фантастическими ракушками и секретным проходом, выводящим из зарослей лабиринта на свет божий. Возможно, дело тут всего-навсего в заботе о том, чтобы в аттракционе не скапливалось слишком большой толпы, но еще, избавив посетителей от необходимости кружить к выходу тем же путем, каким они дошли до центра, Фишер получил возможность сделать дорогу к центру длиннее и замысловатее, чем это бывало в других лабиринтах до него.

В списке главных достижений Эдриана Фишера обычно значится еще и кукурузный лабиринт в Шиппенсберге, штат Пенсильвания, изображающий судно «Золотая лань» сэра Фрэнсиса Дрейка, который в 1995 году попал в Книгу рекордов Гиннесса как самый большой кукурузный лабиринт в мире. Человеком, который привез Фишера на кукурузное поле в Пенсильванию, стал Дон Франц, чья контора удачным образом находилась в двух шагах от Таймс-сквер, в здании, битком набитом театральными продюсерами и агентами. Дон Франц учился при студии «Дисней», он — шоумен и гордится этим. Идея кукурузного лабиринта, который впервые в истории мог бы стать приманкой для туристов, пришла ему в голову в 1991 году. После фильма «Поле его мечты», снятого за несколько лет до этого, фраза «Если ты это построишь, они придут» стала крылатой. Британская туристическая индустрия рекламировала Год лабиринта, а Дон Франц был сорокалетним режиссером музыкальных постановок в «Диснейленде». Это был еще и тот самый год, когда Лора Артресс раздвинула стулья в Шартрском соборе, правда, Франц тогда об этом ничего не знал. Он рассказывает, что летел из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, смотрел на поля внизу и думал о фильме с Кевином Костнером и о британских лабиринтах, и вдруг все кусочки сложились у него в голове в единую картину. Он немедленно связался со своей старой школой — колледжем Лебанон Вэлли в Пенсильвании — и договорился о сборе средств в пользу строительства кукурузного лабиринта. И после того как местный фермер согласился предоставить им три акра своего поля (за кукурузу пришлось заплатить по цене 200 долларов за акр), Франц начал строить планы на осень 1992 года.

Даже теперешнее зарегистрированное название проекта уходит корнями в шоу-бизнес. Франц рассказывает так: «Я обедал со Стивеном Сондхаймом[52] в начале 1992 года, и только я принялся рассказывать ему о своих планах строительства кукурузного лабиринта, как он немедленно перебил меня и сказал, что я должен назвать его «Эмейзинг Мейз Мейз» (Amazing Maize Maze)[53]. Так я и сделал».

Франц связался в Эдрианом Фишером и попросил его нарисовать проект лабиринта-динозавра, который занимал бы площадь три акра. По словам Франца, то, что произошло дальше, было поистине революционным моментом в истории лабиринтного дизайна. Фишера заинтересовало предложение, но он сказал, что кукурузная фигура таких внушительных размеров — это лишняя головная боль: посетителям надоест бродить по лабиринту так долго, и, возможно, они даже начнут терять терпение и пытаться пробиваться «напролом» через кукурузу. («Такое и в самом деле позже случалось в других кукурузных лабиринтах, — рассказывал Франц, — но в его лабиринте — никогда».) Фишер предложил сделать динозавра комплексом из трех лабиринтов, но Франц настаивал на одном. «Американцы любят большие вещи, — говорит он. — Они любят приключения. Я попросил Эдриана все-таки придумать этот дизайн, а уж о том, чем развлечь публику, я позабочусь». Хождение по кукурузе отныне перестанет быть просто одинокой прогулкой среди зеленых стен. Франц решил превратить лабиринт в сцену, на которой чего только не будет — и музыка, и представления, и актеры, и сюжет. С каждым новым проектом концепция все разрасталась, и люди никогда не чувствовали себя одинокими в лабиринте Франца. Каждая группа посетителей получает свой собственный групповой флажок (они все разные, двух одинаковых нет), а также сотрудника с громкоговорителем, который стоит на высоком мосту у выхода, комментирует продвижение по лабиринту и подбадривает тех, кто не может найти дорогу. Прохождение лабиринта становится похоже на спортивное мероприятие. С Мастером лабиринта, сидящим высоко на башне, можно связаться по расположенным в стратегических местах переговорным устройствам (пластиковым трубам), и тогда от него вам достанется подсказка, как дойти до центра, но только зашифрованная в загадке, которую следует решить.

Кроме того, сеть дорожек помечена лентами разных цветов, и эти цвета соотносятся с цветными линиями в плане лабиринта, выдаваемом посетителям на входе. План этот тоже представляет собой загадку — мозаику, которую нужно собрать из кусочков, разложенных по «почтовым ящикам» на равных интервалах пути. Что-нибудь постоянно происходит, и идущему не позволяют почувствовать себя потерявшимся. Или одиноким.

Помощница Франца говорит: «Их необходимо развлекать каждые три-пять минут». Ее начальник говорит о том же, когда упоминает самую любимую поговорку Эдриана Фишера. Фишер, по словам Франца, сравнивает лабиринт с игрой в шахматы, где по одну сторону доски дизайнер, а по другую — идущий по лабиринту человек, причем дизайнер уже сделал все свои ходы и ушел. (Правда, добавляет Фишер, в отличие от настоящей шахматной партии, в обязанности создателя лабиринта входит предоставление противнику возможности его обыграть.) Франц говорит: «Я вдохнул жизнь в идею лабиринта. Люди не хотят, чтобы им рассказывали, как решить загадку, они любят, чтобы загадки и игры указывали им правильное направление. Ни один человек, как бы сильно он ни заблудился, не хочет, чтобы ему указали дорогу к выходу из лабиринта, но хочет получить намеки, с помощью которых выход можно найти самому». Сотрудничество Фишера с Францем продолжалось около четырех лет, и за это время они построили восемь лабиринтов.

Создание кукурузного лабиринта — больше чем просто вырезание узора в кукурузном поле. Для лабиринтов используется полевая кукуруза, которую еще называют лошадиной, потому что ее стебли выше и крепче, чем у сладкой кукурузы, и семена сажают перекрестно вдоль и поперек поля, чтобы кукуруза вырастала плотной натуральной сеткой. Компьютерный дизайн тоже разрабатывается с использованием сетки и отображается на поле с помощью известняка. Дорожки шириной почти шесть футов вырезаются прежде, чем растения достигнут больше двух футов в высоту. В разных климатических поясах страны кукуруза растет с разной скоростью, поэтому слова стариков в Айове о том, что «кукуруза по колено на четвертое июля», редко оказываются правдой. Сажают кукурузу обычно в апреле, а подрезать начинают в мае — и это очень тяжелый труд. Если погода благоволит, компьютерный дизайн можно перенести на поле площадью три акра в течение трех дней. Мосты (для быстрого выхода из центра) и другие декоративные элементы добавляются позже — уже накануне открытия в конце июля. Некоторых строителей лабиринтов обвиняют в том, что для выравнивания линий они используют гербициды (Франц утверждает, что у него ничего такого не происходит). А некоторые для исправления гигантских изображений используют спутниковую систему навигации (GPS), в то время как Франц просто просит брата, который занимался воздушной разведкой во время вьетнамской войны, изучать аэроснимки полей.

В последние годы кукурузные лабиринты строили и в форме гигантского солнца, которое сразу приобрело статус «самого большого в мире солнечного диска», и в виде многочисленных поездов, и космических кораблей, и первого автомобиля Генри Форда, и портрета Томаса Эдисона, и сцен из фильмов «Оклахома!» и «Волшебник страны Оз». Устроители рекламируют все это как веселое развлечение для всей семьи. Старикам бывает приятно вновь оказаться на ферме. Молодым семьям интересно приехать посмотреть, что это вообще такое — ферма. Целые фирмы (и по крайней мере одна исправительная колония для подростков) бронируют по нескольку часов в день для всевозможных тренингов. Почти каждую осень сообщается о невероятных пробках на шоссе к северу от Сан-Франциско: отсюда открывается потрясающий вид на кукурузные поля и лабиринт. На Хеллоуин большинство кукурузных лабиринтов закрываются до следующего сезона.

Пресса освещает эти лабиринты в двух ключах. Первый — это рассказ о том, как хорошо, что придумано такое интересное новое применение кукурузных полей. Второй — экономический: о том, сколько маленьких семейных ферм лабиринты спасли от разорения. В газете «Прогрессив фармер» рассказывалось, как фермер из Теннесси получил 100 тысяч долларов со своего поля, которое с каждым урожаем приносило всего по 2 тысячи долларов прибыли, а ведь после того, как заканчивался туристический сезон, он мог продолжать сажать кукурузу. Франц вспоминает, как один банкир в Айове соглашался выдать фермеру кредит только при условии, что тот разместит на своем поле лабиринт. Ходило очень много разговоров о ферме в Парадизе, штат Пенсильвания, которая якобы зарабатывала на кукурузном лабиринте по миллиону долларов за сезон. Впрочем, не все истории лабиринтов так успешны. Некоторые фермеры строили лабиринт, а посетители не приходили. Очень важно расположение лабиринта, а еще, как и предупреждал Фишер, некоторые лабиринты оказывались либо слишком неинтересными, либо чересчур сложными, либо излишне простыми. К тому же некоторые лабиринты обходятся своим владельцам очень дорого. «Эмейзинг Мейз Мейз» со всеми его затеями и украшениями может стоить до 70 тысяч долларов (из которых 14 тысяч плюс комиссия на продажу билетов уходят Францу), а после всего этого бума на строительство кукурузных лабиринтов они больше не представляют собой любопытного новшества, как в те времена, когда в телешоу «Сегодня» показывали сюжеты вроде «Вы и представить себе не могли: лабиринт на кукурузном поле!». В 1999 году, который стал, возможно, пиком популярности блужданий по кукурузе, Франца даже попросили построить миниатюрную копию кукурузного лабиринта в нью-йоркском Рокфеллер-центре. Возможно, кукурузный лабиринт перестал быть новинкой, достойной выпуска новостей, но даже со всеми своими мостами, башнями и встроенными акустическими системами они остаются самыми эфемерными из всех лабиринтов: сегодня есть, завтра нет, — такими же хрупкими, как и кукурузный стебель.

В 2003 году Элан Март, представляющийся «художником и фермером-органиком», работал с ландшафтным архитектором Чарльзом М. Маккалохом над созданием нового варианта кукурузного лабиринта в Пойнт-Рейсе в северной Калифорнии. Вместо кукурузы здесь использовались подсолнухи — гигантские цветы подсолнухов высотой десять футов или даже больше, с листьями шириной в целый фут. И это был не столько лабиринт-путаница, сколько настоящий лабиринт, грубоватое изложение классического критского рисунка, растянутого на поле площадью 17 509 квадратных футов в углу местного виноградника. Классический лабиринт со стенами — вещь неслыханная, но отсутствие запутывающей загадки и широкая дорожка превращали прогулку под кивающими головками подсолнухов в эстетическое наслаждение и никакого вызова вошедшему не бросали. Элан Март, который за год до постройки лабиринта сумел побороть рак, относится к лабиринту как к зримому воплощению своей победы.

«Великий Британский Лабиринт» в Деревенском музее Бремора (Хэмпшир, Англия)

Совсем другой, но тоже совершенно уникальный лабиринт появился в 1984 году в результате конкурса, объявленного в газете. Конкурс проводила лондонская «Санди тайме» для того, чтобы разработать Великий британский лабиринт. Правила требовали, чтобы дорожки были сделаны из кирпича и чтобы ни по одну из сторон не было высокой стены. Что на самом деле было нужно, так это современная версия старого доброго торфяного лабиринта, который трансформировался бы в лабиринт-загадку со всеми свойственными ему тупиками и обманами. Необычным требованием для лабиринта-загадки было только отсутствие загораживающих обзор стен. Идущий имеет возможность заглядывать далеко вперед и планировать маршрут, так же как можно видеть — и избегать — неверных поворотов на лабиринте, который напечатан на бумаге. Победителем стал Йен Литч из Абердина, Шотландия, чей дизайн был основан на четырех прямоугольных фермерских воротах, лежащих на земле.

Лабиринт Литча построили во дворе Деревенского музея Бремора, к югу от Солсбери, — в тех же самых владениях, что и его торфяной побратим, древний лабиринт Мизмейз. Конечно, вдоль дорожки Великого британского лабиринта не посажено никаких кустов, но зато в центре стоит визуальный каламбур — вырезанная из кустарника овца: оба слова в английском выражении «тисовая овечка» звучат одинаково (a yew ewe).

Ну и возможно, самый основательный лабиринт конца XX столетия спрятан в северной части штата Нью-Йорк. Его дизайнер, британский скульптор Майкл Эйртон, описывает свою работу в очерке «Создание лабиринта»:

«Лабиринт расположен во впадине в Кэтскилл-Маунтинз и построен из камня и кирпича — всего 210 000 кирпичей. Его ширина — двести футов, между которыми разбросаны семь «точек принятия решения». Стены — восемь футов высотой, а в центре спирали, длина которой 1680 футов, расположены две комнаты: в одной живет бронзовый Минотавр, в другой — сам Дедал, который занят созданием лабиринта, и его крылатый сын, подпрыгнувший, чтобы взлететь из центра лабиринта прямо в небо. Они тоже сделаны из бронзы, и их комната увешана бронзовыми зеркалами».

Снаружи до лабиринта можно добраться по грязной дороге, идущей вдоль горного потока, через пастбище и через лес, и внешне эта конструкция напоминает скорее большой, поросший травой курган. Он заполняет собой целую лесную поляну, и только на входе можно увидеть, что на самом деле у кургана нет верха и внутри он по странной прихоти создателя почти целиком состоит из красного кирпича. Лабиринт построен таким образом, что высота его стен у внешнего края — восемь футов, но по мере приближения к центру они вырастают до десяти, и в лабиринте скрыта небольшая подсказка внимательному посетителю: когда почти доводящая до клаустрофобии своей узостью тропинка между стен приближается к центру, она идет немного под гору, словно приговаривая: «Теплее, теплее», а когда удаляется от него, едва заметно начинает идти в гору («Холодно, холодно»).

Эйртон был страстным поклонником Дедала, хотя многие и утверждают, что его настоящая любовь — это Минотавр. Он внимательнейшим образом изучил жизнь Дедала, повторил некоторые его достижения (например, отлил медовые соты из чистого золота) и, создавая декор лондонского ресторана «Минотавр», от пола до потолка украсил его собственными картинами и рисунками легендарного чудовища. Еще Эйртон написал внушительный роман «Создатель лабиринтов», в котором беллетризует некоторые свои догадки относительно лабиринта царя Миноса и его значения. Он полагает, что лабиринт должен был иметь двойной центр («две комнаты, разделенные лабиринтом внутри лабиринта»), и добавляет, что эти комнаты задумывались как символы близости Солнца и Луны. На то, чтобы пройти лабиринт между ними, требовалось ровно столько времени, сколько Солнце и Луна видны на небе вместе в день в середине года». Ну а петляющая форма лабиринта была навеяна Эйртону древними воспоминаниями — удивлением, которое испытывал первобытный человек при виде внутренностей, выпадающих из убитых людей или животных.

Вскоре после того, как «Создатель лабиринтов» был издан в Соединенных Штатах в 1967 году, Эйртон получил запрос от Арманда Эрпфа, финансиста и издателя, не сможет ли он перестроить лабиринт в его загородных владениях в Арквиле, штат Нью-Йорк. Предложение показалось скульптору крайне заманчивым — пожалуй, это была именно та возможность, к которой он готовился всю свою жизнь. Лабиринт был завершен в 1969 году, и, когда Майкл Эйртон умер в 1975-м, план арквильского лабиринта был воспроизведен на его могильной плите в Хэдстоке, деревне, расположенной недалеко от знаменитого торфяного лабиринта в Саффрон-Уолдене. Хотя сам лабиринт редко бывает открыт для посетителей, копия бронзового Минотавра из лунной комнаты стоит рядом с собором Святого Павла в Лондоне — в крошечном парке Почтальонов, бывшем церковном дворе, где раньше присаживались передохнуть письмоносцы.

Кирпичный лабиринт Майкла Эйртона в Арквиле (Нью-Йорк)

Тенистая тропа из черной и белой гальки ведет из арквильского лабиринта прямо в лес. Вдоль ее пути стоят высоченные плинты, увенчанные гигантскими урнами, которые смотрелись бы уместно где-нибудь в строгих садах Версаля или в альбоме Эдварда Гори[54]. Тропинка заканчивается у входа в небольшую (26 футов в ширину) черно-белую каменную версию восьмиугольного лабиринта в Сан-Кантене во Франции. Здесь, возможно, с целью послужить успокоительным противоядием ужасам логова Минотавра, он называется просто — иерусалимский лабиринт.

Он был построен по просьбе — а вероятно, даже и по настоянию — Арманда Эрпфа в 1970 году. Эйртон не находил большого интереса в церковных напольных лабиринтах, которые называл «христианскими уникурсальными путаницами». Вероятно, он просто считал их скучноватыми. В своем докладе в Детройтском институте искусств Эйртон описал созданный им тип лабиринта с многочисленными соблазнами свернуть в неверном направлении как «более беспощадную возможность выбора и необходимости, которая присутствовала повсеместно до рождения Христа». Христианский лабиринт, несмотря на то что он может безжалостно вести тебя к «искуплению», в действительности, говорил Эйртон, «лишен риска совершить ошибку» и «не оставляет места случайности». Слова «лишенный авантюризма» он не использовал, но в данном контексте этого и не требовалось. В конце концов заказчик получил лабиринт, о котором просил, но, при всей своей красоте и элегантности, он лежит — почти в буквальном смысле слова — в тени своего более выразительного соседа.

Другие лабиринты конца XX века были не так прямолинейны, как лабиринт в Арквиле, но их создатели, как и Эйртон, в большинстве своем были художниками, а не строителями. В 1970 году в поле люцерны в Уайтуотере, штат Висконсин, Деннис Оппенхейм использовал лабиринт, испытанный на лабораторных крысах, в качестве модели для строительства лабиринта из стогов сена площадью 600 футов на 1000, и затем загнал в него стадо коров. Коровы искали кукурузу. Задача, которую поставил перед собой художник, заключалась в том, чтобы пронаблюдать «поток тел через предписанную им конструкцию» и «передачу корма от животных, находящихся снаружи, животным, находящимся внутри». Художественный критик Люси Липпард увидела в этом «извращенную форму» похоронных игр, старой Троянской игры, которую Вергилий описывает в «Энеиде». Двадцать три года спустя в Лос-Анджелесе Роберт Ирвин, которому был заказан сад стоимостью восемь миллионов долларов, использовал лабиринт из трех соединенных колец в качестве центрального украшения. Но только этот лабиринт недоступен, никто никогда не сможет по нему пройти. Его стены состоят из азалий самых разных видов, помещенных в гигантский металлический цветочный горшок, который, собственно, и представляет собой стену лабиринта, ну а его «дорожки» наполнены бурлящей водой направленного сюда потока. В 2001 году в Нью-Йорке, в публичном саду Уэйв-Хилл высоко над Гудзоном Уилли Коул установил временный лабиринт без дорожки. Это был квадрат, состоящий из рядов по пятьдесят белых турникетов с разными надписями, на каждой стороне — своя, и все фразы здесь начинались со слов «все». Например, в одном месте было написано: «Все, о чем ты мечтал», а в другом: «Все, от чего ты краснеешь». Никаких размеченных тропинок тут не было, равно как не было и маршрута, тупиков или центра, — но у каждого турникета идущий мог остановиться, выбрать себе фразу по вкусу и двигаться дальше — к следующему турникету.

В конце 1980-х по Японии пронесся любопытный вид лабиринтного помешательства: меньше чем за пять лет здесь построили более двухсот деревянных лабиринтов с панельными стенами вместо живой изгороди, которые, не простояв и пяти лет, подвергались сносу. Проходить эти лабиринты нужно было на время, здесь устраивались настоящие соревнования, и напряжение, связанное с ограниченным временем, добавляло игре остроты, даже безумия. Люди, которые проходили лабиринт, в большинстве случаев пробегали его бегом: они спешили отыскать дорогу от башни до башни, перемахивая через мосты, делая отметки в своих «паспортах» на каждом новом объекте и отыскивая дорогу к выходу прежде, чем истечет выделенное им время. Имена новых рекордсменов и время, за которое они выбрались из лабиринта, вывешивались для привлечения новых участников. Чтобы помешать частым посетителям чувствовать себя в лабиринте как дома, стенные панели время от времени сдвигались и таким образом создавались новые маршруты.

Несколько подобных лабиринтов было построено и в США для привлечения туристов. Один появился в городке Пиджен-Фордж, штат Теннесси, но, как и следовало ожидать, большого числа посетителей там не нашел. Другой, под названием «У-У-Х!», с четырьмя башнями, шестью мостами, переброшенными через лабиринт, и сорокаминутным ограничением по времени, некоторое время просуществовал в Вакавиле, Калифорния, где в 1989 году его посетил Алекс Чемпион. Впоследствии он написал в своей книге «Земные лабиринты»: «Я думал, что, если забраться на один из этих мостов, обзор будет получше, но башни и мосты сами по себе этому препятствовали — типичный лабиринтный трюк: соблазнительное, но фальшивое сокращение дороги». Они с женой смогли вырваться из «У-У-Х!» только часа через полтора.

Джефф Соуард проследил всю историю этого феномена. Оказалось, что популярность временных лабиринтов — дело рук англичанина по имени Стюарт Лендсборо, который вырос недалеко от дворца Хэмптон-Корт и затем переехал в Новую Зеландию. В 1973 году он построил деревянный лабиринт для туристов в курортном городке Ванака, посчитав, что на панели уйдет куда меньше сил и денег, чем на живую изгородь. Следующие несколько лет научили его тому, что минут через двадцать терпение человека, идущего по лабиринту, обычно истощается, но в 1982-м он дополнил лабиринт мостами, отчего у идущего человека появилось ощущение третьего измерения и возможность активнее использовать то же самое пространство, а потом к этому добавились еще и башни — еще один отвлекающий маневр для посетителя, не позволяющий ему заскучать. Лендсборо обнаружил, что теперь посетители чувствуют себя хорошо минут сорок, а то и больше. Похожие лабиринты стали появляться в туристических городах по всей Новой Зеландии и Австралии, и в 1985 году он построил первый образец в Японии и столкнулся с такой популярностью, о которой не мог и мечтать. Он продолжал проектировать все более и более сложные лабиринты с большим количеством мостов и башен. Толпы продолжали расти до 1990-го или 1991-го, и вдруг в один прекрасный день стало ясно, что народ наигрался, сорок минут истекли.

Лабиринт, опубликованный Льюисом Кэрроллом

Не по всем лабиринтам можно ходить. Концепция лабиринта лежит в основе большинства компьютерных игр. Игрок проходит через паутину тупиков и многократно сталкивается с необходимостью принятия решений, каждое из которых может стать для него роковым, — ради того, чтобы добраться до цели. А книжки и журналы с головоломками, основанными на принципе лабиринта, уже много десятилетий составляют надежную статью дохода издательского бизнеса. Роберт Эбботт, создатель хитроумных «Суперлабиринтов» (сложных головоломок с прилагающимися правилами, например: «не сворачивать налево»), изучил историю этих лабиринтов, которые проходят на бумаге с помощью ручки или карандаша, вплоть до времен Чарльза Доджсона, оксфордского математика, который под именем Льюис Кэрролл написал книгу «Алиса в Стране чудес». Кэрролл включил безумно сложный лабиринт, в котором дорожки пробегали под и над друг другом и запутывались едва ли не в клубок, в «Мишмаш», журнал, который он выпускал с 1855 по 1862 год для своей семьи. И Эббот, и Эд Пегг-младший, математик, который иногда сотрудничает с Эдрианом Фишером, отмечают еще более давние корни в мучительной головоломке «Семь мостов Кенигсберга». Задача состоит в том, чтобы пересечь семь мостов, двигаясь по дороге, которая проведет тебя через каждый мост только по одному разу. Этот лабиринт настолько сложен, что его можно сравнить с романом «Тайна Эдвина Друда» — загадочной книгой об убийстве, которую Чарлз Диккенс начал писать, но так и не закончил. Математик XVIII века Леонард Эйлер доказал, что у задачи с мостами Кенигсберга нет решения, и все же люди из века в век продолжают над нею биться.

Каким станет лабиринт будущего? Вероятнее всего, он изменится физически. Его тисовое прошлое — возможно, лишь на некоторое время — заменят цифровые технологии. Но загадка все равно останется его главной сутью. Джим Бьюканан, дизайнер огромного лабиринта на вершине холма в Честерфилде, называет себя «земляным художником», однако он экспериментировал не только с землей, но и с лабиринтами, сделанными целиком из лучей света. Лорд Батский из Лонглита мечтает о создании трехмерного лабиринта, похожего на гигантский кусок швейцарского сыра, в котором люди будут ползать сквозь дырки, — правда, он признает, что, возможно, такой лабиринт придется не по нраву посетителям, страдающим клаустрофобией. А Дон Франц, шоумен до мозга костей, подумывает о том, как здорово было бы сделать лабиринт, окруженный трибунами, на которых сидели бы зрители, заплатившие за вход. Поле выглядит пустым, за исключением нескольких башен и, возможно, винтовой лестницы. Как и в лабиринте Уилли Коула, здесь нет никаких размеченных дорожек. Зрители наблюдают за людьми, которые осторожно бредут по лабиринту, — на них, как на собак за электронной невидимой оградой, надеты специальные устройства, которые легонечко бьют током каждый раз, когда идущий сходит с невидимой тропы. Задача посетителей — отыскать дорогу и пройти по невидимому лабиринту так, чтобы получить при этом как можно меньше ударов электрошоком. А может быть, в будущем весь мир будет играть в одну большую компьютерную игру?

В конце концов, все самые известные современные лабиринты — те, которые люди, ничего в них не смыслящие, упоминают чаще всего, если такая тема возникает в разговоре, — никогда не существовали в действительности, по крайней мере, в том виде, в каком их помнят. Фильм 1986 года «Лабиринт» называют то фильмом Джима Хенсона, то фильмом Дэвида Боуи — в зависимости от того, к какой части поклонников картины принадлежит говорящий. Для любителей «Маппет-шоу» это фильм Хенсона, режиссера. Для более взрослого поколения подземелий и драконов это — картина Боуи, сыгравшего здесь короля гоблинов. Возможно, найдется еще и третье мнение, согласно которому это — фильм Терри Джоунса, последнего из труппы «Монти-Пайтон», написавшего сценарий картины. В чем-то это «Алиса в Стране чудес», в чем-то — «Волшебник страны Оз», еще немного тут есть от Золушки и М. К. Эшера, а в результате — история о скромной девочке-тинейджере, которая отправляется выручать брата, похищенного гоблинами. Отыскать брата — значит отыскать дорогу в лабиринте, точнее, в путанице, построенной на Болоте вечной вони. В действительности при создании фильма построили лишь часть лабиринта — около пятидесяти квадратных ярдов — на киностудии «Пайнвуд» в Лондоне, а чтобы он казался большим и законченным, использовали оптические устройства, спроектированные Терри Поупом. Юмор фильма часто саморефлексивен — во многом именно из-за этого картина приобрела чуть ли не культовый статус. В какой-то момент угрожающая фигура в лабиринте говорит девочке: «Путь вперед иногда оказывается путем назад» — тяжеловесное, таинственное заявление, которое нередко встречается в книгах о лабиринтах. Но здесь, в этом кукольном мире, мудрое высказывание встречают заливистым хохотом.

Самый известный кинолабиринт XX века, впрочем, не имеет к смеху никакого отношения. Это лабиринт из живой изгороди высотой 13 футов в отеле «Оверлук» в фильме Стэнли Кубрика «Сияние» (1980), который тоже является по большей части киношной иллюзией. В фильме рассказывается о крахе Джека Торренса, неудавшегося писателя и алкоголика, который устраивается на зиму сторожем в огромный летний отель и селится там вместе со своей семьей. Все помнят кульминацию картины, когда обезумевший, размахивающий топором Торренс (конечно, Джек Николсон) гоняется за своим маленьким сыном по ледяным ходам занесенного снегом лабиринта у пустующего отеля. Внешний план «Оверлука», по словам историка фильма Томаса Эллена Нельсона, снимали в Колорадо, но лабиринт — и к тому же не весь, а лишь его часть — был построен в студии «Элстри» в Лондоне. Оригинальный сценарий — тот, который Кубрик с Дианой Джонсон написали на основе романа Стивена Кинга (где никакого лабиринта нет), — требовал лабиринта в сто футов длиной. В конечном итоге он получился гораздо меньше, но вообще в фильме фигурируют целых три лабиринта. В начале фильма, когда на экране еще осень, жена и сын Торренса входят в солнечный лабиринт из живой изгороди и по пути проходят мимо доски с его картой. Карту показывают всего на мгновение, и на ней лабиринт выглядит довольно простым. Внутри гостиницы Торренс смотрит на модель лабиринта куда более сложного, чем тот, что мы увидели на карте, и ему приходит видение, «сияние», в котором его жена и сын бродят по дорожкам лабиринта. Таким образом, три лабиринта в фильме — это «настоящий», карта и модель.

В своей книге «Кубрик: Внутри лабиринта художника» Нельсон много пишет о том, что огромный отель с его рисунками на коврах в виде завитков и бесконечными коридорами — сам по себе лабиринт. Так же как некоторые увлеченные географией критики расчерчивали карты Дублина, руководствуясь романом Джеймса Джойса «Улисс», чтобы показать, что город был на самом деле лабиринтом, дорогу из которого должен найти герой романа Стивен Дедал, Нельсон рисует карту похожего на лабиринт отеля «Оверлук», чтобы наглядно продемонстрировать извилистую дорогу Торренса к безумию и гибели. Проделанная Нельсоном работа очень напоминает научное исследование (Нельсон — профессор английской литературы в государственном университете Сан-Диего), но она демонстрирует такое понимание лабиринта, которого недостает многим членам Общества лабиринтов: лабиринт — это обучающий опыт. Любой, кто, оказавшись в лабиринте, не учится на собственных ошибках, обречен.

Сказать, что люди, увлекающиеся лабиринтом-тропой, и те, кому ближе головоломка-путаница, испытывают друг к другу вражду, было бы, конечно, преувеличением, но верно и то, что большинство поклонников лабиринта просто не воспринимают путаницу-головоломку всерьез. Лабиринт представляется им чем-то очень серьезным и даже в каком-то смысле священным, в то время как головоломка — сущее шутовство. Досадно, что люди путаются в значениях этих двух слов, и Общество лабиринтов даже организовало кампанию, чтобы убедить составителей словарей и издателей перестать представлять их синонимами, хотя большую часть истории они и в самом деле были взаимозаменяемы. Самая уничижающая вещь, которую поклонник лабиринта может сказать о новаторском дизайне (и Алекс Чемпион не раз ее слышал), это слова: ну, это всего лишь головоломка. Всего лишь.

Главный герой комического романа Владимира Набокова «Пнин» утверждает, что Сальвадор Дали и Норман Рокуэлл были рождены близнецами, но Дали в детстве похитили цыгане. Что-то подобное можно сказать о лабиринтах и путаницах. И те и другие суть попытка справиться с хаосом, но старший, уникурсальный лабиринт пошел в церковь и обрел свой путь через веру, полагая, что путь его — каким бы извилистым и запутанным он ни был — в конечном итоге приведет к цели. Ну а путаница, которая, возможно, и связалась с дурной компанией, представляет собой паясничающее и порой пугающее восхваление памяти и обучения. Пускай дорога полна неверных поворотов и тупиков, но идущий может учиться на этих ошибках и добиться успеха. Лабиринт может стать путем к внутреннему миру, спокойствию и пониманию, ну а путаница получает удовольствие от разгадывания. И вот интересно: выбирая ту или иную форму, не принимаем ли мы одну из сторон давнего теологического вопроса о том, в чем наше спасение — в вере или в деяниях?

К путанице часто относятся без должного уважения, но на протяжении веков она веселила людей. И возможно, это не такой уж и пустяк.

Десять. Цель

«Лиса и гуси» — детская зимняя игра, в которую, возможно, и поныне играют где-нибудь в американской глубинке. Для нее нужен простор и много снега, и чем больше игроков — тем лучше. Правда, у игры никогда не было четко изложенных правил, поэтому в каждой местности они свои. Играют в «лису и гусей» на поле недалеко от дома. После того как выпадет снег, мальчишки и девчонки долго и усердно вытаптывают на нем путаницу с длинными спиралями, множеством поворотов и тупиков, где лиса сможет поймать незадачливого гусенка. Никакого устоявшегося узора здесь нет, ребята каждый раз строят лабиринт как вздумается, и с каждым новым снегопадом картина на поле меняется. Часто дальше строительства лабиринта игра не идет (ну, если не считать непрекращающегося швыряния снежками), но если она все-таки начинается, то «лиса и гуси» — не что иное, как снежная игра в салки. Выбирается одна «лиса», а все остальные становятся «гусями» и разбегаются от нее по кривым тропкам лабиринта. Всякий, конечно, хочет быть лисой. Как в арвильском лабиринте Майкла Эйртона, здесь есть два центра, хотя они совсем не обязательно расположены в середине. Один — это логово лисы, где пойманные гусята стоят в ожидании своей участи быть съеденными, а второй — гнездо, где гуси могут чувствовать себя в полной безопасности. Всех гусей, пойманных в логово, может освободить любой бесстрашный гусенок, который перехитрит лису и доберется до логова непойманным.

Семья Мэри Джейн Деуиз, которая работает теперь адвокатом в Вашингтоне, переехала в сельскую местность под Рочестером, штат Нью-Йорк, в 1970-х годах. Она помнит, как ее и ее братьев учила играть в «лису и гусей» местная фермерская семья, в которой в эту игру играли уже как минимум три поколения. «Это была очень быстрая игра, в ней нужно было много бегать, — вспоминает Мэри Джейн. — Но выигрывал обычно тот, кто хорошо запоминал направление тропинок». А когда снег был достаточно глубоким, можно было сесть на корточки и исчезнуть. «Все вокруг было белым-бело, лиса совершенно ничего не могла разглядеть». За долгую зиму, если не случалось сильной оттепели и если эта затея не успевала всем наскучить, лабиринт мог разрастись на все пастбище. «Самые лучшие тянулись на многие акры, — говорит Деуиз. — И можно было срезать дорогу в таком месте, о котором никто другой не знал».

Игра в «лису и гусей» наглядно демонстрирует древнюю загадку лабиринта с его блуждающей дорогой к спасению или, по крайней мере, к покою. Игру можно рассматривать как аллегорию, в которой лиса — либо ненасытный дьявол, либо — как у Фрэнсиса Томпсона — «небесная гончая», которая преследует нерадивого верующего «сквозь ночи и дни… сквозь нелегкие годы… по коварной тропе лабиринта». Но что противоречит духу лабиринта, так это хаос засыпанной снегом дорожки, отсутствие в ней порядка. Традиционно и лабиринты, и большинство путаниц были примечательны своей «бесстрашной симметрией» — если воспользоваться словами еще одного поэта. Совсем в другом контексте современный философ лабиринта Зиг Лонгрен сказал: «Лабиринты суть не что иное, как зеркала». Мэри Уоттс, разъясняя иконографию своей часовни, цитировала Книгу премудрости Соломона, сына Сирахова: «Все они — вдвойне, одно напротив другого»[55]. На протяжении большей части своей долгой истории одна сторона лабиринта всегда являлась почти точным отражением другой — идеально пропорциональная геометрическая фигура. Форма, чье название, как это ни парадоксально, стало синонимом смятения и сложности, на деле представляет собой образец безупречного порядка.

Во многом здесь заслуга средневекового благоговения перед священной геометрией. В Средние века люди полагали, что мир возник из «гармонии, божественной гармонии», и как говорится в часто цитируемой фразе Августина Блаженного: «Ты все расположил мерою, числом и весом», которую он, в свою очередь, нашел в Книге премудрости Соломона. И разве Соломон не был человеком, прекрасно знакомым с геометрией? Бог был прекрасным математиком, об этом свидетельствовали все числа и измерения, и к ним ко всем относились с предельной серьезностью. В Шартре, как мы уже знаем, все буквально пронизано числовым и геометрическим символизмом. Число 4 и квадрат символизируют собой человеческое и земное, в то время как 3 и круг — символы божественные. Сочетания трех и четырех (в сумме — семь, а умноженные друг на друга — двенадцать), соединяющие человека с его божеством, наделяются особой значимостью. Одиннадцать кругов лабиринта символизируют греховность, но вместе с центральным кругом, на который попадаешь, добравшись до цели, кругов получается уже двенадцать — торжествующее число апостолов, месяцев, колен Израилевых, знаков зодиака и бесчисленного множества других хороших вещей. Что же касается пропорций, то в шартрском лабиринте, согласно измерениям Роберта Ферре, преобладают числа 3 и 4. Диаметр центрального круга составляет одну четверть полного диаметра лабиринта. Круги, образуемые каждым лепестком в центре, — это одна треть его диаметра. Ширина дорожки — одна треть диаметра лепестков. Зубцы-лунации отстоят друг от друга на расстояние, равное ширине дорожки. Таких зубцов 112 — четыре 28-дневных месяца лунного календаря. И так далее, и так далее — безупречный порядок.

Но подобная опрятность вовсе не была христианским нововведением. Первые лабиринты, нацарапанные на стенах гробниц, хотя и были неточными, могли похвастать такой же симметричностью, как и монеты Кносса, или римские мозаичные полы, или граффити в Помпеях, или tapu'at племени хопи, или «чакра въюха» из Майсура, или садовый лабиринт в Хэмптон-Корте. В одном из ранних описаний явления под названием «лабиринт» древнегреческий географ Страбон отмечал: то, что кажется запутанным на уровне земли, сверху выглядит намного более осмысленным.

Тони Филлипс, современный математик, увлекающийся лабиринтами, не видит в геометрии ровным счетом ничего божественного. Классический критский лабиринт — это всего лишь простой чередующийся транзитный лабиринт — сокращенно ПЧТ. По определению Филлипса, транзитный лабиринт — это такой, который движется от внешней стороны к центру без ответвлений. А «чередующийся» — означает, что на каждом новом круге или уровне тропа изменяет направление. Классический критский лабиринт прост, потому что за время транзита извне вовнутрь идущий оказывается на каждом кругу всего однажды. (Критская последовательность кругов начиная с внешней стороны — 3, 2, 1, 4, 7, 6, 5, 8.) Большие дуги перемахивают, ничем не прерываемые, с одной стороны лабиринта на другую. Шартрский лабиринт не так прост, потому что его рисунок разделен на четверти, и есть четыре места, в которых может происходить смена направления. А это означает, что человеку, который движется с внешней стороны лабиринта, приходится посетить каждый круг не единожды, а целых четыре раза. И все же, простой это лабиринт или нет, геометрическая гармония сохраняется в нем всегда.

Образы лабиринта, как стенографические изображения сомнения и смятения, до того элегантны и просты, что их часто берутся имитировать. Но без особой точности. Постоянные жалобы лабиринтовых пуристов на то, что такой-то рисунок не является настоящим лабиринтом, способны утомить кого угодно, но вообще-то им есть чем возмущаться. Представление о лабиринтах как об аккуратных символах хаоса до того привлекательно, что сплошь и рядом встречаются неверные их интерпретации. То, что форма привлекает такое большое число самозванцев — даже если их вина непреднамеренна, — достойно упоминания уже само по себе. Простой таксист, продирающийся сквозь поток машин и паутину улиц с односторонним движением, чтобы добраться до железнодорожного вокзала, жалуется на то, что это не город, а какой-то лабиринт. Но и видный ученый может полагать, что видит традиционные европейские лабиринты в завитках, украшающих древнюю гробницу. Фирмы-гиганты тратят целые состояния на то, чтобы уберечь названия своих фирменных брендов — таких как «Скотч», «Ксерокс» или «Памперс» — от потери заглавной буквы и распространения на целую группу товаров этого же типа. С лабиринтами — да и с путаницами тоже — фактически произошло то же самое. Скрытая в них идея порядка в хаосе умиротворяет. Называя что-либо лабиринтом, можно чувствовать себя уверенным в том, что где-то там, внутри него, на самом-то деле скрывается решение проблемы. Надежда на то, что решение найдется, подразумевается, — в конце концов, ведь все мы живем надеждой.

Сады с узловыми клумбами и кустами, как мы уже увидели, тоже часто называют лабиринтами — равно как и многие другие садовые конструкции. Фактически, лабиринтом называют любую часть сада, в которой есть хотя бы слабый намек на тропинки — например, цветочные клумбы, выложенные концентрическими кругами, которые были так популярны в XIX веке. Хорошо сохранившийся образец такой клумбы с посаженным посередине деревом магнолии, был создан, вероятнее всего, в 1840-х годах и находится во дворе дома Уильяма Фолкнера — в Оксфорде, штат Миссисипи. Здешние жители рассказывают, что «лабиринт» весь порос травой, когда Фолкнеры купили дом в период первого успеха писателя. Миссис Фолкнер уговаривала мужа привести лабиринт в порядок, но он отказался, заметив: «Этот сад погубят лишь новые деньги».

Обыкновенные спирали тоже часто принимают за лабиринты. Современный американский скульптор Ричард Серра создал внушительных размеров металлические конструкции, которые другие люди (но не он сам) называли лабиринтами. Его работа 2003 года под названием «Мертвая зона» представляет собой стену из стали высотой в 13 футов, которая заворачивается вовнутрь, образуя три круга. Свернув стальной лист в спираль, скульптор сплющил конструкцию с боков и получил четыре крутых поворота. Естественным образом окисленные стены кверху немного заворачиваются, и создается иллюзия, будто на каждом повороте они меняют направление наклона — кренятся то влево, то вправо. Все произведение целиком занимает площадь 54 на 32 фута, и во время его презентации в Манхэттене, в художественной галерее размером с промышленный склад, некоторые особо робкие посетители толпились у входа и не решались войти внутрь — им казалось, что уж слишком угрожающе нависают стены.

Типичный лабиринт «под старину» в складном тканевом варианте можно встретить на костюмированных «ярмарках Возрождения» по всей Америке, но на самом деле конечно же никакой это не лабиринт, а всего-навсего хитро переплетенные друг с другом тропинки — чем-то напоминающие игру в «лису и гусей», — которые ведут от входа на одной стороне аттракциона до выхода на другой стороне. Круги на полях — геометрические узоры, появившиеся (возможно, не таким уж и мистическим образом) на фермерских полях по всему миру, — тоже путали с лабиринтами. Но вообще-то, даже если таинственные круги — подделка, своим видом они обязаны скорее узловым садам и так называемым колдовским знакам, которые хозяева рисовали над входом в амбар, чтобы отогнать беду, чем лабиринтам.

Многие антропологи отстаивают точку зрения, что никакого беспорядка и случайного совпадения здесь нет.

Просто есть нечто такое — возможно, какое-то врожденное качество, — что заставляет немецкого фермера-эмигранта XIX века, и древнего римлянина, и женщину из Тамил-Наду в Южной Индии размещать отдаленно напоминающие друг друга геометрические символы у порогов своих домов, чтобы противостоять угрозе, которую они сами не в состоянии описать. Основные элементы примитивного узора у всех похожи: спирали, концентрические круги, точки, зигзаги — видимо, все человечество прибегает к помощи одних и тех же символов. Это позволяет Джозефу Кэмпбеллу отыскать универсальные символы на гробнице на Гебридских островах, к северо-востоку от Австралии, и увидеть там изображения без входа и тропинок, которые все равно парадоксальным образом похожи на лабиринты в Шартре, Реймсе (с его «башнями» по углам) и Саффрон-Уолдене. Кэмпбелл называет их символами «путешествия мертвых». Они напоминают еще и вырезанные на кельтских крестах узоры, геометрические рисунки на полях «Келлской книги», исламскую керамическую плитку и те самые тамильские «чакра-въюха», которые выкладывали на пороге. Тысячу лет назад на Карибах существовала культура индейцев-таино, и у них в ходу были глиняные кругляши размером примерно с серебряный доллар, с глубоким тиснением прерывающихся концентрических кругов, — возможно, эти кругляши использовались для того, чтобы делать временные татуировки. Впрочем, все эти узоры отражают скорее идею лабиринта, чем сам лабиринт. Возможно, и они тоже — «дорога смерти»?

Карл Юнг обнаружил такой же общий знаменатель в мандале — еще одном символическом изображении, которое часто путают с лабиринтом. «Мандала» на санскрите означает всего-навсего «круг», но со временем это слово приобрело религиозные и духовные коннотации. Круг, часто разделенный на четверти, с фигурой в центре — распространенная форма искусства в тибетском буддизме и привычное зрелище в Тибете, Непале, Бутане и Северной Индии. Очень похожие узоры — спирали, змейки и концентрические круги — встречаются и в священных песочных картинах племени навахо, и в творчестве мистиков XII (Хильдегарда Бингенская) и XIX–XX (Хильма аф Клинт)[56] веков, а кроме того в так называемых духовных рисунках шейкеров-утопистов. В круговом танце турецких дервишей тоже можно разглядеть проявление мандалы, а также есть оно (если взглянуть на вещи шире) и в некоторых цветных витражах в христианских церквах. Юнг велел некоторым своим пациентам — преимущественно шизофреникам — рисовать мандалу в терапевтических целях, и сам он тоже ее рисовал. Изучая получившиеся рисунки, он видел в них узоры, такие же древние, как человеческая мысль, а может, и еще древнее. Было в этих рисунках нечто такое, что, казалось, выпрыгивает прямо из той части человеческого «я», которую Юнг называл «коллективным бессознательным». И что же все это могло означать?

Обнаружить общие черты у лабиринтов (особенно средневековых христианских) и мандалы совсем не сложно. Эти общие черты так и бросаются в глаза: круг, спирали (а что же еще такое лабиринт, как не комбинация из круга и спиралей?), привлекательный предмет в центре (круглый или прямоугольный), разделение идеального круга на земные четверти — попытка наделить божественное человеческими чертами? Юнг пишет:

Мы приходим к заключению, что в распоряжении каждого индивидуума наверняка присутствует транссознательный элемент, способный производить такие же или очень похожие символы во все времена и во всех местах… Знание общих истоков этих бессознательно производимых нами символов полностью для нас потеряно. Чтобы вновь его обрести, мы должны читать старые тексты и исследовать старые культуры.

Вот такое домашнее задание от Юнга!

Но лабиринт так долго остается привлекательным, в частности, как раз из-за того, что не требует изучения старых текстов и традиций. Его сложность в действительности очень проста. Он так же элементарен, как и любая другая тропа, а тропа — это одна из первых пометок, оставленных человеком на земле. Его дизайн — одно из первых художественных творений человека, ведь форму лабиринта невозможно было подсмотреть в дикой природе. Не круг, и не квадрат, и не зигзаг — чистый порыв воображения. Идущий ступает по тропе, не украшенной ничем таким, о чем следовало бы прочитать в древних текстах.

Впрочем, можно сделать так, чтобы лабиринт казался сложным. Патрик Конти пытался доказать, что в основе лабиринта лежат практически те же принципы, что и в основе квантовой физики. Он видит параллели между нитью Ариадны и физической теорией струн, но глава, посвященная теории струн в «Краткой истории времени» Стивена Хокинга, стала тем самым местом, на котором читатели перестали понимать, о чем он вообще говорит. Впрочем, Конти предлагает и куда более простое объяснение. Он приводит слова тантрического мастера по имени Чогьям Трунгпа, который на вопрос «Что такое лабиринт?» ответил: «Божественные каракули».

Что ж, смешно. Можно хихикнуть в кулак, а можно и вовсе расхохотаться, но только все равно этот ответ — неверный. Ничего божественного в лабиринте нет. Лабиринт может быть путешествием по жизни, путешествием в священный город в этом мире или в том, который еще только придет. Он может следовать извилинам мозга, или кишечника, или родовых путей. Он может стать системой расчета календаря. Может быть танцем или подписью великого архитектора. Может быть следом города — этого самого человеческого из всего, когда-либо созданного. В фильме «Кабельщик» главный герой в исполнении Джима Керри говорит даже: «Женщины — лабиринт, мой друг». Какую бы форму он ни принимал, лабиринт остается явлением исключительно человеческим. А если лабиринт — молитва, то что может быть более человечным, чем это? Боги ведь не молятся.

Джозеф Кэмпбелл в «Мистическом образе» интерпретирует лабиринты на мегалитических надгробиях как изображения путешествия, которое происходит с нами после смерти. И возможно, он прав. В качестве доказательства он приводит путешествие души, изображенное на стенах и потолках египетских гробниц.

Маргерит Янг представила себе грот в центре лабиринта «Новой Гармонии» и увидела «дом, в котором хорошо умирать». В XX веке никто не думал о лабиринтах так много, как скульптор Майкл Эйртон. Он рисовал их, писал о них и даже построил замечательный лесной лабиринт. Он писал: «Жизнь каждого человека — лабиринт, в центре которого — его смерть». Но большинство все-таки полагают, что лабиринт — это путешествие по жизни, а не после нее. Возможно, конечная цель — смерть, но дорога к ней — это сама жизнь.

Несмотря на то что лабиринт довольно рано появился на нескольких могильных плитах и в головах некоторых антропологов, помешанных на мифах о загробной жизни, лабиринты традиционно принадлежат живым, а не мертвым. Они — в той части собора, куда приходят люди, а не в той, где обретаются священники. Церковные чудеса всегда существовали отдельно: в пределах видимости, но все же довольно далеко. Лабиринты же — это всего лишь места (или «инструменты», если воспользоваться словом Лорен Артресс) для того, чтобы сделать что-нибудь, будь то поиск душевного спокойствия, или победа в состязаниях, или соблазнение незнакомки. Это поле, на котором развивается действие, где даже тихое размышление и медитация сопровождаются ритмичным движением или медленным танцем.

«Сделать что-нибудь» — это главная человеческая потребность. Люди, которых пугает перспектива сидеть в одиночестве в темном храме, обнаруживают, что можно пройти по лабиринту. Когда был разрушен Всемирный торговый центр, люди захотели «сделать что-нибудь», и запасы банка крови немедленно пополнились — примерно такое же страстное желание «сделать что-нибудь» позвало их в тот день в лабиринты. Волонтер из собора Святого Иоанна в Ноксвилле, штат Теннесси, где Марти Кермин построил открытый лабиринт, так описала этот день. В церкви проходила конференция женщин, и тут кто-то принес весть о том, что произошло в Манхэттене, Пентагоне и в воздухе над западной Пенсильванией.

Я никогда в жизни не видела ничего более удивительного. Участницы конференции, большинство из которых никогда в жизни не видели лабиринта, были им словно загипнотизированы. Женщины медленно начали идти по дорожке лабиринта, и люди, проходящие мимо по улице, входили и присоединялись к ним. Собрания прервались, работа прервалась, учеба прервалась — все были охвачены потребностью сделать что-нибудь, чтобы попытаться разобраться в том, в чем разобраться было невозможно. Так продолжалось целый день: строгие сорочки и деловые костюмы, рваные джинсы и босые ноги; всякий возраст, цвет, пол, религия — все шли в надежде обрести облегчение, раскачивались, касались друг друга и искали прикосновений.

Они шли.

То же самое происходило и на других лабиринтах страны — люди шли, и шли, и шли. Во дворе церкви Святой Троицы, откуда видны были руины Всемирного торгового центра, очистили от пепла и мусора лабиринт, построенный Дэвидом Толцманом, — как только людям разрешили вернуться в ранее оцепленную зону. И всего в нескольких десятках ярдов от могилы Александра Гамильтона на кладбище при этой церкви, в клубах дыма, которым все еще был полон воздух, в обеденный перерыв рабочие пошли по древней тропе, нарисованной на грязном полотнище. Так можно было сделать хоть что-нибудь — что-нибудь такое, чтобы хоть ненадолго отвлечься от зияющей дыры в привычной линии нью-йоркского горизонта.

На деревянном потолке комнаты в построенной в xv веке части герцогского дворца в Мантуе нарисован квадратный лабиринт в римском стиле, примечательный тем, что вдоль его пути снова и снова повторяются слова: Forse che si, forse che no. («Может — да, может — нет»). Габриеле Д’Аннунцио использовал эту фразу в названии своего романа, действие которого разворачивается во дворце. Некоторые считают, что эти слова и рисунок имеют отношение к истории о том, как один из герцогов попал в плен к туркам; а может быть, слова эти передают мысли другого герцога, который пытался решить, следует ли его войску предпринять стратегически необходимое отступление в важном сражении. А возможно, это всего-навсего архитектурный эквивалент гадания на ромашке: «любит — не любит». Фраза Forse che si, forse che no по дороге к центру повторяется десять раз, и наконец, с последним Forse che si, путник достигает цели. Лабиринты редко наделяют словами, но, как и финальные слова Молли Блум в еще одном нетрадиционном лабиринте — романе Джеймса Джойса «Улисс», этот завершает свой путь жизнеутверждающим «Да!». И кто знает, возможно, это шлют нам свое молчаливое послание все лабиринты мира.

Приложение. Как нарисовать лабиринт

Чтобы изобразить критский лабиринт, сначала нарисуйте на листе бумаги так называемый «рисунок сеятеля»: крест с лучами одинаковой длины, четыре точки и столько Г-образных углов, сколько сочтете необходимым. Затем, двигаясь вокруг «рисунка сеятеля» либо по часовой, либо против часовой стрелки, соедините точки и линии изогнутыми линиями, как показано на рисунке.

Самый простой возможный лабиринт:

Классический семикруговой лабиринт:

Благодарности

Мало кто из авторов, принимаясь за написание книги, сразу знает наперед все, что в ней напишет. Я уж точно не из таких. Для меня создание этой книги было настоящей учебой. У меня было множество замечательных учителей, которые не давали мне расслабиться и щедро делились всем, что знают, и, возможно, я обязан им даже больше, чем могу себе представить. Члены Общества лабиринтов отвечали мне на все без исключения вопросы и от души говорили на свою любимую тему. Я хочу особенно поблагодарить Алекса и Джоан Чемпион, а также Джеффа и Кимберли Соуард. Склон холма семьи Чемпион в округе Мендосино, штат Калифорния, следует оберегать как настоящее национальное достояние. А путешествуя по британским лабиринтам в компании Соуардов, я получил не только багаж необходимых знаний, но и массу удовольствия.

Сегодня невозможно писать о лабиринтах, не опираясь на несколько бесценных публикаций, таких как первая книга на эту тему — «Путаницы и лабиринты» У.Х. Мэтьюза, энциклопедия «Сквозь лабиринт» Германа Керна и ежегодник «Каэрдройя: Журнал о путаницах и лабиринтах». Также я нашел исключительно информативной временами немного странную книгу Найджела Пенника «Путаницы и лабиринты». Полный список книг, использованных мною в работе, приведен на страницах 320–323.

А вот люди, которые всегда готовы были ответить на все мои вопросы и ни разу не вышли из себя. Они забрасывали меня идеями, отправляя то в одном направлении, то в другом, и в конечном итоге помогли мне даже больше, чем я смел рассчитывать: Нонни Болсер, Хелен Баролини, Полли Берендс, Луиза Браун, Грэм Бергесс, Дэриан Корк, Росс Ферлито, Дэвид и Кэрол Хаус, Джудит Джойс, Мэри Кэтрин Келли, Дэвид Кинг, Джон Крафт, Джудит Кролл, Рафил Кролл-Зэйди, доктор Бернис Курчин, Бенджамин Маккалоу, Кэтрин Маккалоу, Энн Макфарлейн, Барбара Макмэннус, Фрэнк Медденс, Джим и Джули Монсон, Дженет Мерфи, Мьюриел Олссон, Синди Павлинач, преподобный Окки Постма, Дэн Рейвен, Люси Розенталь, Т. Дж. Розенталь, Кимберли Лоуелл Соуард, Ли Энн Шрайбер, Кирси и Юкка Сеппала, Дик Шеридан, Уилл Шортц, Айрин Школьник, Бет и Рей Смит, Сью Смит, У.Д. Снодграсс, Гэби Спейер, Барбара Томпсон и Антуан Верей.

Отдельно я хотел бы поблагодарить Эрве Коффиньяль и Патрисию О’Нил из Нормандии, а также Мэри Клемми из Лондона. Я очень благодарен Уильяму Байеру, позволившему мне воспользоваться своими экземплярами документов Густава Палма на получение патента на зеркальный лабиринт, а также Линн Филдер, позволившей мне процитировать ее неопубликованный очерк «Внутрь лабиринта». Я также выражаю признательность Сью Эрпф ван де Бовенкамп за разрешение посетить лабиринт Майкла Эйрто-на в Арквиле.

Люди, которые высидели мои невероятно длинные интервью, — это Ричард Эбботт, Лорен Артресс, маркиз Батский, Дори Бонтински, Эриейн Бёрджесс, Алекс Чемпион, Хелен Керри, Мэри Джейн Де Уиз, Роберт Ферре, Эдриан Фишер, Дон Франц, Дора Гэллахер, Роберт Голдсак, Марти Кермин, Элан Март, Терри Поуп, Уорри Прайс, Джефф Соуард, Реймонд В. Шеферд и Дэвид Толцман.

В следующих незаменимых библиотеках я нашел все книги, которые в других библиотеках упорно не давались мне в руки: Публичная библиотека Хастингсон-Хадсона, библиотека Моргана, библиотека Нью-Йоркского ботанического сада, Нью-Йоркская публичная библиотека, библиотека Нью-Йоркского Университета и библиотечная система округа Уэстчестер.

Следующие заведения предоставили мне крайне полезную информацию: Музей барона Жерара (Байё, Франция), Комитет по охране природы Бэттери, Центр охраны и развития Кэтскилла, Четсуорт-Хаус, мэрия Честерфилда (Англия), Фонд Колониального Вильямсбурга, попечительство Исторического общества Хастингсон-Хадсона, Общество лабиринтов, Лабиринтос, Лондонский музей транспорта, Лонглит-Хаус, Музей черной магии (Боскасл, Англия), Национальный музей американских индейцев, Государственный исторический музей «Новой Гармонии» (Индиана), вечерний институт «Новой Гармонии», Деревня Старая Экономия (Комиссия по истории и музеям Пенсильвании), Университет штата Миссисипи и Проект всемирного лабиринта «Веридитас».

Два редактора сыграли особенно важную роль в создании этой книги. Кэтлин Кирнан работала со мной на начальном этапе, а Элис фон Страален довела работу до конца, удивляя меня своей редкой способностью сочетать чувство ответственности с юмором.

И конечно же в отдельную категорию я определю Фрэн Маккалоу, без которой этой книги могло и вовсе не быть.

Есть что-то излишне официальное и даже подхалимское в том, как звучит слово «благодарности», а мне бы не хотелось вкладывать в него этот смысл. На самом деле я хотел бы сказать вам всем просто: «Спасибо!»

Автор выражает глубокую признательность за возможность перепечатать фрагмент стихотворения Уэнделла Берри «Манифест: Национально-освободительный фронт сумасшедшего фермера» из сборника «Избранные стихотворения: 1957–1982». Копирайт Уэнделл Берри. Публикуется с разрешения автора.

Библиография

Abbott Robert. Super Mazes. Rocklin, Calif., 1997.

Artress Lauren. Walking a Sacred Path. New York, 1995.

Attali Jacques. The Labyrinth in Culture and Society. Berkeley, Calif., 1999. Avery Catherine B., ed. The New Century Classical Handbook. New York, 1962.

Ayrtin Michael. The Maze Maker. New York, 1967.

The Minotaur. London, 1970.

The Rudiments of Paradise. New Yourk, 1971.

Barnes Julian. Letter from London. The New Yorker, September 30, 1991. Bayer William. Mirror Maze. New York, 1996.

Benson Herbert. Timeless Healing. New York, 1996.

Berry Wendell The Country of Marriage. New York, 1973.

Bord Janet. Mazes and Labyrinths of the World. New York, 1975.

Borges Jorge Luis. Labyrinths. New York, 1964. (Русское издание: Борхес Хорхе Луис. Собр. соч.: В 4 т. СПб, 2005.)

Brion Marcel. Pompeii and Herculaneum. Translated by John Rosenberg. New York, 1960.

Burgess Graham. Labyrinths and Mazes. Whitechurch, England, 2002.

Campbell Joseph. The Hero with a Thousand Faces. Princeton, 1974. (Русское издание: Кэмпбелл Джозеф. Герой с тысячью лицами. М., 1997.)

The Mythic Image. Princeton, 1974.

Catullus. Poems. Cambridge, England, 1913.)Русское издание: Катулл. Книга стихотворений. М., 1986.)

Champion Alex. Earth Mazes. Philo, Calif., 1990.

Essays on Labyrinths. Philo, Calif., 2001.

My Involvement with Labyrinths. Philo, Calif., 2000.

Charpentier Louis. The Mysteries of Chartres Cathedral. Haverhill, England, 1972.

Conty Patrick. The Genesis and Geometry of the Labyrinth. Rochester, Vt., 2002.

Cowell F.R. The Garden as a Fine Art. Boston, 1978.

Cruttwell Robert W. Virgi's Mind at Work. Oxford, England, 1947.

Davill Timothy, et al. The Cerne Giant. Bournemouth, England, 1999.

De Bay Philip and James Bottom. Garden Mania. New York, 2000.

De Wald Terry. The Papago Indians and Their Basketry. Tucson, 1979.

Doob Penelope Reed. The Idea of the Labyrinth. Ithaca, 1990.

Eliot T.S. The Complete Poems and Plays, 1909–1950. New York, 1952. (Русское издание: Элиот Томас Стернз. Полые люди. М., 2000.)

Evans Arthur. The Palace of Minos at Knossos. Vol. III. London, 1930.

Ferre Robert. Constructing the Chartres Labyrinth. St. Louis, 2001.

Field Robert. Mazes. Norfolk, England, 1999.

Fisher Adrian, Randoll Coate and Graham Burgess. A Celebration of Mazes. St. Albans, England, 1984.

Fisher Adrian and Diana Kingham. Mazes. Princes Risborough, England, 2000.

Frazerjames. The Golden Bough. New York, 1996. (Русское издание: Фрэзер Джеймс Джордж. Золотая ветвь. М., 2006.)

Gide Andre. Two Legends: Oedipus and Theseus. New York, 1950. (Русское издание: Жид Андре. Собр. соч.: В 7 т. Т. 3. М., 2002.)

Goode Patrick and Michael Lanchaster. The Oxford Companion to Gardens. Oxford, England, 1986.

Gould Veronica Franklin. The Watts Chapel. Farnham, England, 1993.

Graves Robert. The Greek Myths. New York, 1955.

Gregory of Tours. The History of the Franks. New York, 1974. (Русское издание: Григорий Турский. История франков. М., 1987.)

Hadingham Evan. Circles and Standing Stones. New York, 1976.

Harris Neal Therapy Utilizing Finger Labyrinths. Caredroia 32 (2001).

Harvey P. D. A. Mappa Mundi. London, 1996.

Herodotus. The History. New York, 1873. (Русское издание: Геродот. История. М., 2004.)

Hichin Francis. Earth Magic. New York, 1977.

Hinds William Alfred. American Communities. New York, 1961.

Homer. The Iliad. New York, 1975. (Русское издание: Гомер. Илиада. М., 2006.)

Jackson J.B. The Necessity of Ruins. Amherst, Mass., 1980.

James John. Chartres: The Masons Who Built a Legend. London, 1985.

Jung Karl Mandala Symbolism. Princeton, 1972. (Русское издание: Юнг Карл Густав. Человек и его символы. М., 2006.)

Кет Hermann. Image of the World and Sacred Realm: Labyrinth Cities and City Labyrinths. Daidalus (Berlin), March 1982.

Through the Labyrinth. Munich, 2000.

Kraft John. The Goddess in the Labyrinth, Abo, Sweden, 1985.

Laishley Lilan. The Harmonist Labyrinths. Caerdroia 32 (2001).

Lapatin Kenneth. Mysteries of the Snake Goddess. Boston, 2002.

Ling Roger. Ancient Mosaics. Princeton, 1998.

Lippard Lucy R Overplay: Contemporary Art and Art of Prehistory. New York, 1983.

Lockridge Ross E. The Labyrinth, New Harmony, Ind., 1941.

Lonegren Sig. Labyrinths: Ancient Myths and Modern Uses. New York, 2001.

Macaulay Rose. The Pleasure of Ruins. London, 1953.

MacGillivrayJ. Alexander. Minotaur: Sir Arthur Evans and the Archaeology of the Minoan Myth. London, 2001.

Martineau John. Mazes and Labyrinths in Great Britain. Powys, Wales, 1996.

Mattews W.H. Mazes and Labyrinths: Their History and Development. New York, 1970.

McMahon Bernard. The American Gardener’s Calendar. Philadelphia, 1806.

Meehan Aidan. Maze Patterns. London, 1993.

Miller Malcolm. Chartres Cathedral. New York, 1996.

Mitchell John. Megalithomania. Ithaca, 1982.

Nelson Thomas Allen. Kubrick: Inside a Film Artist’s Maze. Bloomington, Ind., 2000.

Nyenhuis Jacob E. Myth and the Creative Process: Michael Ayrton and the Myth оо Daedalus the Maze Maker. Detroit, 2003.

Pennick Nigel Mazes and Labyrinths. London, 1998.

Pliny the Elder. Natural History. Cambridge, England, 1962. (Русское издание: Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. М., 1994.)

Plutarch. The Rise and Fall of Athens. New York, 1960. (Русское издание: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3 т. М., 2001.)

Рurсе Jill The Mystic Spiral. London, 1997.

Renfrew Colin. Before Civilization. New York, 1973.

Rogers. Elizabeth Barlow. Landscape Design. New York, 2002.

The Royal Commission on the Ancient and Historical Monuments of Scotland. Argyll. Vol. 6. Edinburgh, 1999.

Rudofsky Bernard. Streets for People. Garden City, 1964.

Sands Helen Raphael. The Healing Labyrinth. Hauppauge, New York, 2001.

Saward Jeff. Ancient Labyrinths of the World. Thundersley, Sussexx, England, 1999.

Magical Paths. London, 2002.

Schaefers Fons. A catalogue of Labyrinths and Mazes in the Netherlands. Caerdroia 32 (2001).

Schneider Michael S. A Beginner’s Guide to Constructing the Universe. New York, 1995.

Shchimmel Annemarie. The Mystery of Numbers. New York, 1993.

Shields Carol Larry’s Party. New York, 1997.

Simpspn Otto von. The Gothis Cathedral. Princeton, 1956.

Spim Anne Whiston. The Language of Landscape. New Haven, 1998.

Thacker Christopher. The History of Gardens. Berkeley, 1979.

The Long Labyrinth of Darkness: The Landscape Garden and the Maze. Daidalos (Berlin), March 1982.

Virgil. The Aeneid. New York, 1983. (Русское издание: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М., 2007.)

Walker Jearl. «The Amateur Scientist.» Scientific American, June 1986.

Waters Frank. The Book of the Hopi. New York, 1963.

Watts Mary. The World in the Pattern. London, 1904.

Weschler Lawrence. Robert Irwin Getty Garden. Los Angeles, 2002.

West Melissa Gayle. Exploring the Labyrinth. New York, 2000.

Whalley Robin and Anne Jennings. Knot Gardens and Parterres. London, 1998.

Wright Craig. The Maze and the Warrior. Cambridge, Mass., 2001.

Young Marguerite. Angel in the Forest. New York, 1966.

Об авторе

Дэвид Уиллис Маккалоу — автор социального исследования «Бруклин — как он стал таким» и сборника интервью с писателями «Люди, книги и люди книги». Также он опубликовал два детективных романа — «Подумай о смерти» и «Место без места» и составил целый ряд антологий — от «Великих сыщиков» до «Американского детства» и до вышедших совсем недавно «Войн ирландских королей». На протяжении многих лет он был членом редакционного совета клуба «Книга месяца». Маккалоу живет в Хастингсон-Хадсоне, штат Нью-Йорк.

Примечания

1

Перевод А. Сергеева. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — Прим. ред.)

2

Уэнделл Берри (р. 1934) — американский поэт, автор экономической и культурологической публицистики, фермер.

3

См.: Приложение. Как нарисовать лабиринт.

4

В переводе М. Бородицкой две последние строки 67-й строфы главы v поэмы «Троил и Крессида» звучат так:

Бедняга, так ли он еще восплачет,

Когда его Фортуна околпачит!

5

Из стихотворения «Начитывая листья Сивиллы». Перевод В. Симанкова.

6

Перевод С. Маркиша.

7

«Свадьба Пелея и Фетиды». Перевод С. Шервинского.

8

Геродот. История. Перевод Г.А. Стратановского.

9

Из комментариев Боккаччо к «Божественной комедии».

10

Эшер Морис Корнелис (1898–1972) — нидерландский художник-график, в своих работах исследовал отображение понятий бесконечности и симметрии: элементы его литографий перетекают друг в друга, перепутываются и вводят зрителя в заблуждение.

11

Тит., 1: 12.

12

Перевод Н. Гнедина.

13

Р. Грейвс. Мифы Древней Греции. Перевод К. Лукьяненко.

14

Перевод С. Шервинского.

15

Здесь и далее цитируется в переводе С. Ошерова под редакцией Ф. Петровского.

16

Цитаты из «Жизни двенадцати Цезарей» Светония даются в переводе М. Гаспарова; имеется в виду римская система измерений, в которой указанный рост равен 59 см, вес — 5 кг 570 г.

17

Измерить шартрский лабиринт — задача не из легких: согласно утверждению немецкого составителя каталога лабиринтов Германа Керна, рисунок на полу собора не такой круглый, как кажется, — в длину он немного больше, чем в ширину. К тому же 112 зубцов, образующих необычно зазубренный внешний край изображения, могут вызывать небольшие расхождения в результатах измерений диаметра. Керн приводит данные, полученные разными исследователями (12,3, 12,5 и 13 метров), и пишет, что один из обмерщиков обнаружил, что с востока на запад (то есть сверху донизу) диаметр лабиринта составляет 12,6 метра, а с севера на юг — 12,3 метра. Сам Керн остановился на версии 13 метров (42,65 фута). Роберт Ферре, американский дизайнер и строитель лабиринтов, считает, что представление Керна об эллиптической форме шартрского лабиринта связано с тем, что он не измерял изображение как таковое, но пользовался для своих вычислений исключительно фотографиями, возможно искажающими форму лабиринта. Ферре приводит свои собственные измерения, сделанные непосредственно на месте, а также расчеты австралийского архитектора и шартрского ученого Джона Джеймса, из которых следует, что диаметр лабиринта равен 42 футам и 3 3/8 дюйма с погрешностью 1 процент. (Прим. авт.)

18

Ис. Нав. 5:16.

19

Уильям Моррис (1834–1896) — английский художник-прерафаэлит, поэт и декоратор, один из создателей «Английского движения искусства и ремесел»; «Кельтское возрождение», или «Ирландское литературное возрождение», — литературное и общественно-политическое движение рубежа XIX–XX веков.

20

Шейкеры — радикальное течение в американском протестантизме XVIII века, отрицающее церковные ритуалы и делающее упор на внерациональные экстатические практики (отсюда название — буквально «трясуны»).

21

В своей работе «О книге Бытия, буквально». (Книга IV, глава 5) Августин цитирует Библию (Прем. 11:21).

22

Григорий Турский. История франков. Перевод В. Савуковой.

23

Боэций. Утешение философией. Перевод В. Уколовой и М. Цейтлина.

24

Перевод О. Румера.

25

Псалом 89.

26

Псалом 113.

27

Откр. 21:2.

28

Гал. 4: 26.

29

Перевод М. Визеля.

30

Малая лига— бейсбольная лига для мальчиков и девочек 8-12 лет.

31

Перевод М. Лозинского.

32

Ошибка или шутка автора: слово gyros (γύρος) — греческое, а не латинское.

33

Гэллоуз (gallows) в переводе с английского — «виселица».

34

Дидим (греч. «близнец») — другое имя или прозвище апостола Фомы

35

Перевод М. Визеля.

36

Перевод М. Салье.

37

«Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта. И измерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий; длина и широта и высота его равны» (Откр. 21: 16).

38

Дольмены — древнейшие сооружения из очень больших камней. Встречаются в разных местах. В простейшем варианте — один камень, поставленный на несколько других. В наиболее совершенном — закрытый «ящик», состоящий из пяти-шести камней (кавказские дольмены). Наиболее популярный вариант, однако, — три камня, поставленные в форме буквы «П». (Именно из таких дольменов состоит Стоунхендж.)

39

Кони-Айленд — южная оконечность Бруклина, на которой в 1880-х годах был разбит первый в мире комплекс парков развлечений с аттракционами и т. д. Состоял собственно из трех парков, принадлежащих разным владельцам: «Луна-парк», «Дримленд» и «Стиплчейз».

40

Альгамбра (от арабского «аль-хамра» — красная) — архитектурный ансамбль XIII–XVI веков в Гранаде. Яркий образец изощренной позднемавританской архитектуры.

41

«Движение искусств и ремесел» — художественное течение, распространенное в Великобритании и Америке в конце xix века. Его участники ратовали за возвращение к ручным видам ремесел и особое внимание уделяли текстурам материалов, с которыми работают. Самыми ценными произведениями они считали предметы, украшающие быт человека, поэтому главным направлением деятельности Движения было создание обоев, тканей и других деталей интерьера.

42

«Или пренебрегаешь богатство благости, кротости и долготерпения Божия, не разумея, что благость Божия ведет тебя к покаянию»? (Рим. 2:4).

43

Перевод Н. Гумилева.

44

Аббатиса, теолог и первая женщина-композитор в европейской истории Хильдегарда Бингенская (1098–1179) употребляла это слово в несколько другой форме: Viriditas.

45

Грэм Уильям Франклин (Билли) (р. 1918) — влиятельный американский телепроповедник и общественный деятель. «Крестовыми походами» Грэм называл организуемые им с 1947 года массовые мероприятия (на стадионах, в парках и т. д.) с пением гимнов, проповедями, беседами с паствой.

46

Американский поэт Э.Э. Каммингс (1894–1962) принципиально не использовал заглавных букв.

47

Мф. 7: 14.

48

Скорее всего, речь идет о биохимике Кари Муллисе (p. 1944, Нобелевская премия 1993 года), создателе полимеразной цепной реакции. Этот ученый известен своим экстравагантным поведением.

49

Фильм Найта Шьямалана 2002 года с Малом Гибсоном в главной роли.

50

О’Киф Джорджия (1887–1986) — американская художница, специализировавшаяся на отвлеченно-абстрактных пейзажах и натюрмортах.

51

Оригинальное написание — Minotour — каламбурно сложено из слов Minotaur («Минотавр») и «тур» — обычная часть в названиях турфирм.

52

Сондхайм Стивен — американский композитор и либреттист мюзиклов.

53

«Удивительный кукурузный лабиринт» (англ.).

54

Гори Эдвард (1925–2000) — американский писатель и художник, снискавший славу своими ироничными иллюстрированными книгами на тему смерти.

55

Сир. 42: 25.

56

Клинт Хильма аф (1862–1944) — шведская художница-мистик, одна из пионеров абстрактной живописи.

Content

Дэвид Уиллис Маккалоу
ВЕЧНАЯ ТАЙНА ЛАБИРИНТА

Введение

Один. Образ

Два. Миф

Три. Город

Четыре. Церковь

Пять. Поле

Шесть. Сад

Семь. Девятнадцатый век

Восемь. Движение

Девять. Загадка

Десять. Цель

Приложение. Как нарисовать лабиринт

Благодарности

Библиография

Об авторе

Примечания