Александр Савельев

Аркан для букмекера

Часть I

Гандикап

Гандикап — преимущество, которое дается слабому сопернику для уравнивания шансов в бегах и скачках.

Энциклопедия конного спорта

Имеет смысл лишь в том случае, если слабость участника — не искусно созданная видимость таковой. — Прим. автора.

РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

Лидия Градолюбова уже собралась уходить, когда раздался телефонный звонок. Журналистка помедлила, прежде чем взять трубку. После того как проведенным ею расследованием махинаций строительной пирамиды «Росомаха» заинтересовалась прокуратура, Градолюбовой угрожали по телефону. Но, возможно, это нужный звонок.

— Да. Слушаю вас, — ответила она нетерпеливо.

— Наконец-то. Три раза звонил, все не мог дозвониться.

Голос незнакомого мужчины слегка вибрировал от волнения.

— Кто вы? Представьтесь, пожалуйста.

— Моя фамилия вам ничего не скажет. Я директор ипподрома.

— Чем могу быть полезной?

— У меня к вам не совсем обычная просьба. Вы не могли бы организовать мне встречу с Натальей Ольховцевой? У нас появились проблемы.

— А вы не переоцениваете мои возможности?

— Обижаете, Лидия Михайловна. Конечно, мы теперь не те, что до перестройки, но по-прежнему владеем необходимой информацией. И всегда достоверной. Нам известно, что Наталья Евгеньевна — ваша школьная подруга и вы регулярно встречаетесь.

— Почему вы не обратились в милицию? Написали бы заявление, как положено, и делу дали бы законный ход.

— Дела-то, в сущности, никакого нет. Сплошной туман.

— Ну хорошо, я передам вашу просьбу.

— Желательно, чтобы она провела расследование неофициально, в частном порядке. Я не хочу лишнего шума. Подпишем контракт, обговорим все условия. Вот мои телефоны…

В тот же день Градолюбова передала подруге просьбу директора ипподрома. Наталья Евгеньевна созвонилась с ним, и директор пригласил ее приехать на ипподром в воскресенье, к началу бегов.

В субботу ночью на Москву обрушился страшной силы ураган. Суббота — шестой по счету, дьявольский, день недели. По единодушному мнению толкователей инфернальных явлений, бушевавший в ту ночь ураган был вызван темными силами. Ничего подобного в Москве не видели. Три часа от раскатов грома дребезжали и лопались стекла в окнах, и все это время, не переставая, хлестал крупный косой дождь. Под утро все стихло, и москвичи увидели последствия разбушевавшейся стихии: груды искореженного железа, сорванного с крыш, вывернутые с корнем деревья, поваленные рекламные щиты. С колокольни и куполов Новодевичьего монастыря снесло шесть крестов, заметьте, снова число магическое, что, несомненно, указывало на козни нечистой силы.

Немало чертовщины оказалось и в криминальной хронике минувшей ночи. По Москве поползли слухи о серии жестоких убийств, совершенных при загадочных обстоятельствах в разных концах города, но особенно много шума наделало ритуальное убийство старшего ветеринарного врача на Московском ипподроме, сообщение о котором прошло даже в утренних теленовостях.

Но бега есть бега. Несмотря на повреждения ипподромных строений, скачки состоялись как обычно, в воскресенье. Заезды проходили вяло, без огонька. Видимо, сказывалось напряжение тревожной ночи.

В директорской ложе, кроме нескольких заслуженных пенсионеров и редактора коневодческого журнала — обычных посетителей, появились новые люди. Самым заметным среди них был Игорь Николаевич Кривцов — важный клерк из департамента, курирующего ипподромы. Одетый в светло-серый, тонкой шерсти костюм от Зайцева и ослепительной белизны рубашку, он больше походил на брачного афериста, чем на государственного чиновника. Это впечатление усиливало холеное лицо со следами порока, заметными, однако, лишь опытным физиономистам. В свои пятьдесят два года он еще кружил головы девицам из фитнесс-клубов.

Кривцов держался особняком, не допуская фамильярного обращения. Лишь начальник конной части Степного конного завода, начкон — резковатый, невоздержанный на язык чернявый коротышка — по каким-то необъяснимым причинам мог запросто подойти к нему и завести разговор, хотя, справедливости ради надо сказать, был предельно тактичен и соблюдал необходимую дистанцию. И сегодня начкон подошел к Кривцову лишь перед третьим заездом, хотя его подмывало сделать это гораздо раньше. Спросил, указывая на рысака, пробегающего перед ложей:

— Игорь Николаевич, что вы скажете о шестом номере? По-моему, у него все шансы выиграть дерби в будущем году…

Он щелкнул секундомером и повернул его циферблатом к Кривцову. Премерзкий тип этот начкон. Наглый. Разговаривает нарочито громко, давая понять окружающим, что считает их полнейшим дерьмом.

— Вчера разговаривал с его наездником. — Начкон понизил голос. — Можно на этой лошади неплохо наварить. Заезд купленный. Не хотите сыграть? Я дам пару выигрышных комбинаций.

— Вы же знаете, я не любитель азартных игр.

— Зря. Хорошие деньги можно взять. Ну да ладно, как говорится, хозяин — барин. — Начкон перешел на шепот. — Игорь Николаевич, бывший начальник главка прилично кинул меня. Обещал помочь с приватизацией конного завода и до сих пор тянет. Нужную сумму за покупку в Швеции лошадей завод уплатил, деньги немалые. Один жеребец без яиц, другой этой весной пал: оба бракованные. И он это прекрасно знал. Как вы считаете, стоит на него надавить?

«Да уж. Аферу Решетников провернул классно, хотя и наследил», — подумал не без зависти Кривцов, но предпочел уклониться от обсуждения скользкой темы и успокоил начальника конной части:

— Думаю, вам не стоит обострять с ним отношения. Хоть он сейчас всего лишь заведующий сектором, но по-прежнему имеет большое влияние в министерстве. Мужик он обязательный. Раз обещал, значит, сделает. Вероятно, много других, более неотложных дел.

Но начкон продолжал гнуть свое:

— А вы не могли бы помочь мне с приватизацией? — Начкон зыркнул по сторонам. — У меня против Решетникова такие бумаги! Бомба, а не бумаги. Вы человек практичный, придумаете, как повыгодней ими распорядиться.

— Нет. Такие игры не для меня. Тем более что теперь наши интересы практически не пересекаются.

— Ой ли? А что вы думаете об убийстве в ветлазарете?

— И не напоминайте. Дикость какая-то. Культ сатаны, перевернутая пятиконечная звезда, намалеванная на стене… Человеческий череп с зажженной свечой, куриные кости и прочая магическая чушь. И все это на рубеже третьего тысячелетия.

— Вы это серьезно? Вы действительно верите во всю эту чепуху, навороченную журналистами? Ритуальное… заказное! И не обошлось без участия Решетникова. Ольховцева в два счета докопалась бы до истины. Кстати, я ее видел сегодня здесь с директором ипподрома. Не знаете, какие у них могут быть дела?

— Ольховцева. Ольховцева… Знакомая фамилия. — Кривцов наморщил лоб, вспоминая. — Это она, кажется, раскрыла аферу со строительством стипльчезного круга на «Планерной»?

— Это давно было. А совсем недавно она разоблачила мошенников в казино «Черная роза». В газетах писали. Они что-то нахимичили с колесом рулетки. Могли останавливать его там, где им нужно. А что, возьму и подвалю к ней с кляузой на Решетникова, раз вы не хотите мне помочь.

— Не советую. Ни к чему выносить сор из избы. Лучше решить эту проблему полюбовно.

«А насчет ветеринарного врача он, пожалуй, прав. Здесь не обошлось без Решетникова», — подумал Игорь Николаевич.

Кто-кто, а он лучше других знал, какую опасность представлял покойный для Решетникова. Бегал по инстанциям. Суетился. Пытался доказать преступный умысел Решетникова в покупке за рубежом заведомо непригодных лошадей. Но доказательств у него было маловато. А кое-чего он вовсе не знал: сколько Решетников наварил на продаже за границу племенных лошадей по бросовым ценам. Но, конечно, Кривцов не собирался делиться с начконом своими сведениями.

— Завтра выводка. Решетников обязательно будет. Очень удобный случай поговорить с ним…

Но начкон не успел ответить. Подошла девица — вся как по заказу: грудь, бедра, ноги…

— Извините, что прерываю ваш разговор. Буквально несколько слов мужу. Игорь, я, пожалуй, поеду. Что-то голова разболелась. В котором часу тебя ждать?

— Часиков в семь — в начале восьмого. Ключи от машины дать?

— Не надо. Я на такси. Не стой на сквозняке. Опять надует в поясницу. Горе ты мое…

Дамочка зябко поежилась, плотней закуталась в ажурный пуховый платок и подставила щеку для поцелуя. Кривцов чмокнул. Она смахнула тыльной стороной ладони чмок и вышла из ложи, оставив после себя нежный аромат духов «Клима».

— Какая очаровательная у вас жена. А как заботится о вас…

— Да, да. Вы правы. С женой мне очень повезло.

«Бабе уже за тридцать, а все никак не уймется, — подумал с досадой Кривцов. — Взял сучку с панели, теперь приходится закрывать глаза на ее закидоны».

Но пока серьезных причин для беспокойства у него не было. Хозяин в доме он. Что же касается любви, то в эту муру он не верил. Уложить в койку — вот, в сущности, все его отношения с женским полом. О нынешнем любовнике жены он знал почти все. Так себе человечек, букашка. Возможно, с какими-то только женщинам известными достоинствами. Ну и на здоровье. Чего-чего, а красивых бабенок в Москве хватает.

— Игорь Николаевич, вас к внутреннему телефону.

Кривцов извинился и ушел в глубину ложи, к аппарату.

— Слушаю.

— Игорь Николаевич, у нас проблемы.

Голос знакомый. Очередной накат. Рэкет, мать вашу в душу. Чтоб вы все околели.

— Много народу?

— Трудно пока сказать. Думаю, не больше, чем обычно.

— Постарайся выяснить все поточней. Пробегись по секторам, предупреди всех, кого надо. Высвети всех. Чтоб ни один не ушел. Начнем, как обычно, после объявления по ипподрому.

«Поганцы. Никак не успокоятся». Кривцов огляделся, стараясь не привлекать внимания. Набрал номер опорного пункта милиции на ипподроме.

— Это ты, Виктор? Надо помочь мужикам.

— Опять рэкет?

— Так точно.

— Сколько народу?

— Точно не знаю. Думаю, как обычно — человек тридцать, не больше.

— Делай объявление по ипподрому. Минут через пятнадцать начнем.

Кто бы подумал, глядя со стороны, что Кривцов — главный букмекер на ипподроме. Надменное, самодовольное лицо и замашки клерка из банка. Регулярно кто-нибудь пытался обложить его данью. Разбежались… Рылом не вышли! Все дело в надежности крыши.

Теперь вроде все. Теперь можно посмотреть, кто эти прохвосты. Кривцов вернулся к обтянутым бархатом перилам. Начкон тут как тут. Поинтересовался:

— У вас неприятности?

— С чего вы взяли?

— Не знаю. Мне так показалось. Видите мужика внизу, возле калитки на скаковую дорожку?

— Ну и что?

— Все время наблюдает за вами. Вы с ним не знакомы?

— Первый раз вижу. Мало ли здесь ротозеев?

«Ну и глазастый жидок. Все видит, все подмечает. Я этого мужика приметил, как только он там появился. Кто-то из давних знакомых. Что ему от меня надо? Кто это? Вспомнить никак не могу. Да и зрение уже не то».

Очередная головоломка. И надо же? Натолкнулся на взгляд в упор, на ухмылку, заставившую вздрогнуть. Мужик помахал рукой. Кривцов отвернулся, будто не видел. Но теперь узнал. Синебродов Володька. Пацанами жили в одном доме. Первый раз его посадили лет тридцать назад по подозрению в квартирной краже. Взяли ночью тепленького из постели, отвезли в отделение милиции и оставили одного в боксе. В соседний подсадили Игоря. Конечно, сделали глупость. Выведать ничего не выведал, а засветиться — засветился. Володька, хотя и пацан, но и тогда дураком не был. Понял: Кривцов — наседка.

«Зачем я ему понадобился? Может быть, он имеет отношение к сегодняшнему накату? Вполне возможно. Впрочем, проверим. Пожалуй, встречусь с ним, или нет… Сделаю по-другому».

— Уважаемые посетители ипподрома, школа верховой езды проводит дополнительный набор подростков…

Это объявление — условный сигнал для букмекерской команды и тех, кто ее прикрывает: «тихарей», вышколенных качков. Да и сами букмекеры неплохо махали кулаками. Сразу же объявили: «Лошадей на старт», и зрители потянулись поближе к призовой дорожке. Когда прозвенел стартовый колокол, стали глушить рэкетиров, начали одновременно во всех секторах ипподрома по тщательно продуманной и неоднократно опробованной схеме. Тех, кто пытался скрыться, «делая ноги», доставали громилы, расположившиеся у выходов и в проходах трибун. В пять минут все закончили.

Рэкетиров привели в опорный пункт милиции, рассортировали, переписали паспортные данные, а на семерых, наиболее ушлых, оформили протоколы изъятия. У одних «изъяли» наркотики, у других — холодное оружие, у третьих — фальшивые печати и поддельные документы. Недостатка в таких вещественных доказательствах у местной милиции не было. Все оформили надлежащим образом и заверили необходимыми подписями понятых.

Как выяснилось, начинающие удальцы нагрянули из Подмосковья. Кто-то им свистнул, что ипподромные букмекеры не обложены данью. Пытались разнюхать, толком ничего не узнали, приняли треп за чистую монету. Но букмекеров прикрывал уголовный розыск.

Удальцов для порядка побили, выгребли из карманов все ценное и отпустили, предупредив их главаря Борю Резаного: «Появишься здесь еще раз, протоколы изъятия уйдут в ваш местный РОВД со всеми вещественными доказательствами».

Когда на ипподроме прозвучало сообщение о наборе в школу верховой езды, Кривцов вышел из глубины ложи понаблюдать за Синебродовым: какова его реакция на задержание рэкетиров? Никакой. Ни сам он, ни его окружение не проявили ни малейших признаков беспокойства. Хотя у них два мобильных телефона. Впрочем, Игорь Николаевич не торопился с окончательными выводами. Знал Володьку как матерого уголовника. Не исключал, что тот мог понтануться. В детстве он это делал блестяще. Водил за нос не только его, тогда еще только начинающего стукача, но и опытных бригадмильцев. С тех пор много воды утекло.

Детские эпизодические грешки Кривцова превратились в систематическое пособничество уголовке. И хотя он не состоял в штате, имел неплохую выгоду, обеспечивая надежное прикрытие своим противозаконным делишкам: сначала спекуляции чем придется, затем торговле водкой из-под полы на номерном заводе, а теперь вот букмекерству на ипподроме.

Все ипподромы — своего рода клоака. Сюда стекается весь сброд, отбросы общества. И где, как не здесь, заводить бредень? Звезды так и сыпались на погоны милицейских чинов.

В начале восьмидесятых милиционеры в форме исчезли с трибун Московского ипподрома. Но это лишь видимость. Его наводнили «тихари» — менты в штатском. Мозолили глаза три заштатных «тихушника». Всякий, кто приходил на ипподром хотя бы во второй раз, выкупал их без труда. Время от времени они брали кого-нибудь за распитие или другие подобные преступления, поднимая при этом невообразимый шум. Настоящие же «тихари» работали аккуратно, толкались в местах наибольшего скопления тотошников: у касс, у стендов с программками, возле буфетов. Неплохо подыгрывали им стукачи из подстраховки букмекеров, причем дело было поставлено так, что многие из них не догадывались о принадлежности к одному клану и постукивали друг на друга.

Виктор Иванович Шацкий — начальник опорного пункта милиции на ипподроме — пришел сюда лейтенантом два с половиной года назад, и уже майор, отмечен правительственной наградой. Только в этом году он взял на ипподроме пятерых, бывших за федеральным розыском, и троих, совершивших побег из мест заключения. А мелкой рыбешки и не сосчитать. Плюс к этому — семь стволов огнестрельного оружия и около килограмма пластиковой взрывчатки.

От намерения поговорить с Синебродовым Кривцов не отказался, но решил сначала осуществить задуманное мероприятие.

Понаблюдав за ним с полчаса, он снова позвонил в опорный пункт:

— Виктор, здесь, возле калитки на скаковую дорожку вертится подозрительный тип. По-моему, я его видел на твоем стенде.

— Он один?

— Их четверо. Главный у них тот, что в адидасовской куртке. Другой, рядом с ним, в кожаном плаще. Еще двое чуть сзади. Все коротко стрижены. По виду — крутая компания. Будь осторожен.

— Не боись. Разберемся.

Когда Шацкий со своими людьми появился на пятачке под директорской ложей, Кривцов исчез в ее глубине, хотя очень хотелось видеть все собственными глазами, и сделал это своевременно, так как первой реакцией Синебродова на появление представителей власти был взгляд в сторону ложи. Взгляд насмешливый, если не сказать уничтожающий.

— Добрый день.

Шацкий козырнул Синебродову. Двое других милиционеров, тоже в форме, встали чуть позади своего начальника.

— Позвольте взглянуть на ваши документы.

— В чем, собственно, дело? Ввели чрезвычайное положение?

— Вы шутник. Дело в том, что постановлением ГУВД Москвы ипподром отнесен к объектам повышенного внимания. Сотрудники милиции вправе проверять документы у каждого посетителя.

— Какое дальновидное решение. Удостоверение личности вас устроит?

— Вполне.

— В таком случае извольте.

— Синебродов Владимир Александрович. Помощник депутата Государственной Думы.

Шацкий несколько раз внимательно прочитал записи, придирчиво изучил печать и скрытые, известные лишь в компетентных органах кодовые знаки, подтверждающие подлинность документов, и вернул удостоверение владельцу.

— Еще есть вопросы?

— Этот человек с вами?

— Да. Это мой референт. А эти двое — мои консультанты.

Так же внимательно Шацкий проверил и их документы. Все оказалось в порядке.

— Теперь у меня вопрос к вам. Позволите? — обратился к Шацкому Синебродов.

— Слушаю вас.

— Фамилия важного господина в директорской ложе Кривцов?

— Вы знакомы с Игорем Николаевичем?

— Значит, Кривцов. Не могли бы вы испросить у него для меня непродолжительную аудиенцию?

Шацкий изучающе посмотрел на Синебродова, понимая, что тот ерничает, и, не лишенный чувства юмора, не увидел ничего непристойного ни в форме, ни в содержании просьбы.

— Попробую.

Он улыбнулся.

— Хотя вы могли бы с таким же успехом поручить это своему референту.

Вскоре на боковой лестнице, ведущей из директорской ложи, появился Кривцов. Он весь светился, изображая неподдельную радость. Поговорить с Володькой он и сам был не прочь, но не так стремно, как это вышло. Он совсем не хотел афишировать своих отношений с Шацким, а собирался изобразить этакого сухаря-управленца, вызвать Синебродова на откровенность, прощупать его и по возможности извлечь максимум пользы. Кем бы он ни представился Шацкому, он уголовник матерый и закоренелый, таким был и остался. Уголовник, выбравший свой удел не по глупости или недоразумению, а сознательно, прекрасно понимая, на что идет.

— Очень рад тебя видеть в добром здравии, преуспевающим и с гордо поднятой головой. Только напрасно ты разыграл эту комедию с милиционером.

— Ну что ты! Как можно? Я не посмел. В тебе столько фанаберии, барского лоска. Не подступишься.

— Брось, брось прибедняться. Смотри, какая массивная цепь у тебя. Небось из чистого золота? Как забрел на ипподром? Раньше я вроде тебя здесь ни разу не видел.

— Нужда заставила. Необходимость увидеть тебя.

— Ты это серьезно?

— Разве я похож на Жванецкого?

Разговаривали они негромко и все же привлекли внимание тотошников. Это ипподром. Здесь любое слово может открыть дверь к выигрышу. Двое любопытных подошли совсем близко. Их осадил телохранитель Синебродова:

— Вам чего, ребята?

— Ничего, а в чем дело?

— Видите, люди разговаривают? Зачем мешать?

— Тоже мне, деловые.

— Гуляйте, ребятки. Гуляйте.

— Интересно. И что же у тебя за дело ко мне? — спросил Кривцов, краем глаза наблюдая за работой людей Володьки, и подумал: «А не дурак ли я, что подошел к нему? Это тебе не тотошники, вечно озабоченные бредовыми идеями. Эти возьмут в оборот — не сорвешься».

— Ты все так же, стучишь? — в лоб спросил Синебродов.

Кривцов опешил.

— Я что-то тебя не пойму. Специально позвал меня, чтобы наговорить гадостей?

— Если бы только! Просьба у меня. Пустяковая. Окажи услугу, сведи с кем-нибудь из Управления исполнения наказаний.

— Ну ты даешь! Откуда у меня такие знакомства? Я обыкновенный клерк из департамента сельского хозяйства.

— Ты ведь меня немного знаешь. Подумай сам, стал бы я, не располагая достоверной информацией, попусту беспокоить такого важного господина?

— Приятно было пообщаться с тобой. Извини. Я здесь по делам службы.

Игорь Николаевич повернулся, собираясь уйти, но вдруг обнаружил, что надежно зажат со всех сторон. Люди Синебродова расположились так предусмотрительно, использовав скамейку в качестве естественного заслона, что уйти, не заставив их убраться с дороги, было невозможно. А попытаться это сделать силой — скандал. Кривцов растерянно огляделся в надежде, что люди Шацкого придут ему на помощь, но, как назло, никого из них поблизости не было.

«И надо же так дешево купиться, — подумал с раздражением Игорь Николаевич. — Прищучили, как последнего вахлака. Спокойно. Возьми себя в руки. Не будут же они меня убивать у всех на глазах».

Однако, несмотря на эти, казалось бы, здравые мысли, Кривцов не на шутку перепугался. Это мгновенно заметил Синебродов.

— Никто тебя не задерживает, — сказал он. — Можешь идти в свою ложу. Но раз уж ты заикнулся о работе, то, думаю, тебя заинтересуют свежие новости о текущих вопросах Аграрного комитета Государственной Думы. Один из них непосредственно касается твоей работы. Иди. Я тебя не держу.

Такого поворота Игорь Николаевич не ожидал. Он насторожился и стал судорожно соображать, как сохранить остатки сильно подпорченного достоинства. Конечно, он сразу догадался, что речь идет о последней афере Решетникова, и очень захотел узнать все, что известно Синебродову. В то же время его не устраивала роль, отведенная ему в ходе разговора. Все это время он шел на поводу у Володьки, а необходимо было взять инициативу в свои руки.

— Ладно, черт с тобой. Ты нашел мое слабое место: интересы работы для меня превыше всего. Можешь оскорблять меня сколько тебе заблагорассудится. Я останусь и послушаю тебя.

— А я и не сомневался в этом.

— Не знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, но я живу исключительно на зарплату. Не буду от тебя скрывать, работа у меня не самая никудышная, поэтому все, что имеет к ней отношение, мне небезразлично.

— Прямо-таки херувим.

— Не вижу в этом ничего предосудительного.

— Что уж более предосудительно, чем хищение в особо крупных размерах?

Теперь пришло время торжествовать Кривцову. Он был почти чист в этом деле. Более того, собирался на нем поиметь неплохие деньги. Его вина, учитывая связи и исключительную информированность, не тянула даже на служебное несоответствие. Выудить сейчас из Синебродова всю информацию он посчитал нелишним. Поэтому тут же изменил тональность разговора.

— Скажешь тоже, хищение в особо крупных размерах. — Он улыбнулся, являя простодушие недалекого управленца. — Дыроколы, что ли, красть? У нас в департаменте компьютеры-то не у всех.

«А он не так глуп, как хотелось бы», — подумал Синебродов и сделал заход с другого бока.

— Игорь, я прошу тебя об услуге небескорыстно. Плачу хорошие деньги. Причем независимо от того, согласится твой человек помочь или нет. Поговорю с ним, и все.

— Володя, говорю тебе честно. Не знаю я никого в МВД.

— А Липатников Павел Михайлович? Разве ты не знаком с ним?

Объявили результат очередного заезда. Судейская коллегия решила, что прибежавшая первой лошадь прошла финишный стол галопом. Победу ей не засчитали, что вызвало бурю негодования на трибунах. Под судейской ложей собралась толпа. Тотошники, возмущенные нечестным судейством, выкрикивали:

— Жулье! Требуем копию фотофиниша! Козлы! Копию фотофиниша! Жулики!

«Орите, орите, — подумал со злорадством Кривцов. — Хоть до хрипоты. Все равно без толку. Как ипподромный босс решил, так и будет… Решетников, гад, скользкий, как угорь. На ипподроме не появляется, не хочет засвечивать свои отношения с ипподромным воротилой. А они повязаны. Факт. И крепко. Племянник Решетникова — наездник, гребет почти все призы. Но как крепко они повязаны? Вот в чем главный сейчас для меня вопрос».

Несмотря на гвалт и толчею на пятачке под судейской ложей, тотошники продолжали следить за Кривцовым и его визави, выжидая свой шанс. Для этого у них были причины: Кривцова знали как человека, хорошо информированного во всех вопросах, касающихся бегов, внешний же вид Синебродова говорил сам за себя.

Происходящее вокруг мало интересовало помощника депутата, его даже не захватил азарт предфинишной борьбы. Совсем по-другому воспринимал это Игорь Николаевич: он не оставлял без внимания ни одного взгляда в свою сторону, ни одного слова в свой адрес. И все же при всей своей осмотрительности не заметил на противоположной стороне ипподромного круга неприметного с виду человека, наблюдавшего за каждым его движением в мощный фотообъектив.

Этим человеком был его бывший начальник, Решетников Петр Егорович, чутьем угадавший темные мысли Кривцова, хотя ничего явного, подтверждающего подозрения, в его действиях он пока не находил.

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Директор ипподрома встретил Ольховцеву у служебного входа и провел в кабинет, расположенный на верхнем этаже административного здания. Кабинет, тесно уставленный громоздкой мебелью довоенного образца, напомнил Ольховцевой кабинет ее дяди, известного адвоката, открывшего перед ней, тогда беспечной девчонкой, заманчивую суть криминалистической науки.

Ольховцева удобно устроилась в кресле и положила перед собой записную книжку.

— Уже почти месяц наша администрация в панике, — начал без предисловий директор ипподрома. — Участились закидки, причину которых никто не может понять. Все они напрямую связаны с тотализатором.

— Закидка — это сбой лошади на дистанции?

— Да. Лошади должны бежать рысью, но вдруг вскидываются на галоп. Причем в подавляющем большинстве случаев наездники вне подозрений.

— На чем основывается такая уверенность?

— Грань действительно очень зыбкая. Бег рысью можно сравнить с неустойчивым равновесием. Достаточно легкого воздействия со стороны: громкого окрика или внезапно мелькнувшей тени, чтобы напугать лошадь и заставить сбоить. Для особенно возбудимых есть шоры, сужающие обзор, чехлы на уши и другие меры предосторожности. Все заезды записываются на видеопленку. Так что при желании можно детально рассмотреть поведение наездника и все, что происходило вокруг.

— Я, конечно, не знаю всех тонкостей жульничества наездников, но полагаю, есть среди них виртуозы, способные обвести вокруг пальца самых строгих судей, зрителей и бдительное око видеокамер.

— Вы правы. Лукавить не стану, таких артистов у нас хватает. Но существуют непреложные условия, при которых жульничество исключено. Прежде всего в главных и именных призах: результат, показанный в этих заездах, заносится в послужной список, аттестуя класс лошади. Чем больше наездник выявил высококлассных лошадей, тем выше оценивается его мастерство. Второй момент. Бригадиры тренотделений каждый месяц сдают в производственный отдел графики работы с лошадьми, так называемые рапортички. В них по дням расписаны результаты, на которые должен выйти рысак в процессе тренировок. Указывается итоговая резвость — конкретное время, плюс-минус пара секунд. Кровь из носа, а уложись в составленный тобой же график. Не сумел — значит, грош тебе цена как наезднику. Теперь представьте: конец месяца, заезд — последний шанс показать заявленное в рапортичке время. И вдруг лошадь на дистанции скачет. Преднамеренный умысел исключается. Ни один наездник не будет рисковать благополучием, уверенностью в завтрашнем дне. Они же не дураки. А большинство сбоев, вызвавших наши подозрения, приходится именно на такие заезды, самые ответственные для наездников…

Директор рассказал еще много интересного, приоткрыв перед Ольховцевой дверь в сложную, противоречивую жизнь ипподрома.

Наталья Евгеньевна обладала поразительной способностью слушать, точнее, внимать с таким простодушием и подкупающей непосредственностью, что собеседнику начинало казаться, будто он рассказывает невесть какую увлекательную историю. Ее большие карие глаза смотрели в упор и отражали мельчайшие переживания и полную сопричастность. Директор ипподрома, сам не заметив того, вскоре попал под обаяние гостьи и разоткровенничался с работником правоохранительных органов.

Выглядела Ольховцева гораздо моложе своих лет. Легкий светло-серый костюм строгого покроя сидел на ней в меру свободно, не стесняя движений, и в то же время подчеркивал изящество фигуры. Она казалась хрупкой и беззащитной, но держалась подчеркнуто независимо, что соответствовало ее образу мыслей. Как многие современные женщины, она уделяла немало времени фигуре, осанке, цвету лица и эластичности кожи. Обнаруженные морщинки вокруг глаз или лишние граммы веса расстраивали ее иногда, но она особенно не сокрушалась, а начинала активно приводить себя в порядок. Пила она только чистую кипяченую воду, не признавала ни чая, ни кофе. К пище была менее придирчива, ограничивала себя лишь в мучном и жирном.

С годами ее взгляд оставался располагающим и открытым, хотя и стал строже. Она не витала в облаках, свободно ориентировалась в современной жизни и не строила иллюзий.

Наталья Евгеньевна изредка прерывала директора ипподрома неожиданными вопросами и делала пометки в записной книжке.

— Недавно прочитала в спортивном журнале, что за рысистую лошадь Мак Лобелла, если не изменяет мне память, уплатили восемь миллионов долларов. С ценой журналисты ничего не напутали? — спросила она.

— Нет. Примерно такова средняя цена рысистой лошади хорошего класса. Кстати, наш Сорренто достойно противостоял ему в бегах Большого европейского круга. Ну а наибольшую сумму — сорок миллионов долларов выложили за Шарифа Лансера, чистокровного скакуна.

— Фантастика. Никогда не думала, что лошади могут стоить так дорого.

— Породистые лошади. Хочу особо обратить ваше внимание. Лошади, которых вы видите в повседневной жизни, стоят несоизмеримо дешевле.

С ударами стартового колокола директор подходил к окну, из него ипподром был виден как на ладони, и наблюдал за ходом борьбы на призовой дорожке. Пока что заезды проходили без неожиданностей.

С не меньшим интересом следила за перипетиями соревнований и Ольховцева. Случайно она заметила внизу, перед директорской ложей Синебродова, мужа школьной подруги. Увидев знакомое лицо, почувствовала себя увереннее и спокойнее, хотя понимала, что он и не подозревает о ее присутствии на ипподроме. «Очень кстати, что он бывает здесь, — подумала Наталья Евгеньевна, — при случае расспрошу его о разных сторонах ипподромной жизни».

Проблема неоправданных сбоев волновала не только директора ипподрома. Она переполошила и ипподромное жулье, мешая влиять на результаты заездов, и букмекеров, которым темные заезды были выгодны, но грозили обострением отношений с теневым ипподромным боссом. А это весьма и весьма существенный аргумент, гораздо весомей, чем грошовая выгода от полученных ставок.

Суматоха, вызванная стихийными сбоями фаворитов в призах, непосредственно не затрагивала финансовые интересы Кривцова, но могла создать лишние трудности в осуществлении его планов. Он задумал раскрутить Решетникова на все его миллионы, упрятанные в каком-то европейском банке, и готовился к прыжку. Он давно бы уже приступил к осуществлению задуманного плана, если бы не одно «но». Кривцов не знал, как близко связан его бывший начальник с ипподромным боссом. К убийству старшего ветеринарного врача Решетников, безусловно, причастен. В этом Кривцов нисколько не сомневался. Но одно дело — заказать убийство и заплатить за него, не вдаваясь в подробности, и совсем другое — действовать совместно с теневым хозяином ипподрома в целях обоюдной безопасности.

Синебродов, возможно сам того не подозревая, коснулся наиболее актуальной для Кривцова проблемы.

— А Липатников Павел Михайлович? Разве ты не знаком с ним? — спросил помощник депутата Государственной Думы с прежней невозмутимостью, хотя ему уже изрядно надоело толочь воду в ступе.

— Кто это? Понятия не имею.

— Ну и память у тебя. Никуда не годится. Как только ты ухитряешься помнить… — Синебродов сделал паузу. Кривцов напрягся, ожидая очередного коварного удара. И не ошибся. — Шестизначные цифры кода и девятизначный номер своего нового счета в «Собинбанке»?

«Вот оно, нынешнее ворье. Вместо отмычки и кистеня — информационные центры с компьютерной техникой последнего поколения, неограниченным банком данных и штатом дипломированных специалистов. Не удивлюсь, если ему известно, что я ел сегодня на завтрак», — подумал Игорь Николаевич со смешанным чувством зависти, восхищения и сознанием собственного бессилия.

— Жизнь заставит, еще и не то запомнишь, — уже без прежней спеси сказал он.

— Ладно, я освежу твою память. Помнишь, когда мы встречались с тобой в последний раз? Примерно двадцать лет назад. Я тогда только освободился. Приехал в Москву, меня не прописали. Жил на птичьих правах. Забрел как-то в наш двор и встретил тебя. Ты гремел на всю Кутузовку. Как же? Игорь-катала. Я сдуру и предложил тебе партию в картишки. Во что, не помнишь? В терц или третья-ми?

— Смутно.

— Не важно. Одним словом, ты согласился. Еще бы не согласиться. Авторитет, катала, и вдруг отказывается общипать в карты какого-то жмурика. Вокруг ребятишки крутые, как сейчас говорят. Что они могут о тебе подумать? Нужно держать удар. Ты обязан быть в гуще уголовной жизни. Иначе откуда ты сможешь черпать ценную информацию для уголовки? Раскинули мы с тобой картишки, и тут, как из-под земли, наш участковый. Павел Михайлович Липатников. Запыхался, бедный. Откуда-то издалека прибежал. Я, понятное дело, ноги: у меня подписка о немедленном выезде. Игра не получилась, и ты сохранил лицо. Хорошо ты его настропалил. До сих пор не пойму, как ты ему дал маяк.

Кривцов криво усмехнулся: «Надо уметь кошек есть. Сколько я вашего брата облапошил. На то и голова, чтобы думать. Ну и память у Володьки!»

— И это все, что ты хотел мне сказать?

— Еще чуть-чуть потерпи. Этот Липатников вскоре ушел на ипподром, и ты тоже туда подался. Через год Липатников капитан, через два — майор. И началось его триумфальное восхождение. Отношений вы не порвали, дружите семьями, ходите друг к другу в гости. Сейчас он в МВД, в Управлении исполнения наказаний. Продолжать дальше? Или ты все-таки поможешь мне в моем деле?

Информированность Синебродова поразила Кривцова.

Во время разговора референт Володьки не проявлял к нему видимого интереса, демонстративно повернулся спиной, но стоял рядом и все прекрасно слышал. Эти примочки Кривцову были известны и подтверждали его предположение о том, что друг детства не порвал с прошлым и продолжает соблюдать воровской закон: не оставаться с глазу на глаз с милиционером или пособником милиции, чтобы не быть заподозренным в доносительстве. Кривцов мнил себя великим психологом и ни на секунду не сомневался в истинности своих тонко выверенных умозаключений.

— Липатников — принципиальный мужик, против закона не пойдет, — все еще продолжал упорствовать он.

— Это уже другой разговор. Сведешь меня с ним? Дальше мои проблемы.

— Ты сам видел бумаги в Аграрном комитете Думы?

— Да.

— И что в них?

— Если коротко — ориентировка. Направление, где искать.

— Что искать?

— Так, пустячок. В общей сложности, как я понял, что-то около двенадцати миллионов долларов.

— Приличные деньги.

— Да, подходящие.

— И ты говоришь, я их умыкнул?

— Не совсем так. Но рыло у тебя в пуху.

— Конкретней можешь?

— Ты ездил в Швецию покупать лошадей?

— Ну и что?

— Вот и все. Остальное тебе лучше известно.

— И этим ты хотел меня придавить?

— Не только. Есть любопытные подробности, подтверждающие аферу, но сейчас я всего не упомню.

— Обещаешь вспомнить, если я сведу тебя с Липатниковым?

— Ну, ты за горло меня берешь. Помнишь Алика Говорова из четвертого подъезда? Он постарше нас с тобой был. Освободился по амнистии. Приехал духарной такой. Ходил — не подступишься. И вдруг исчез. Помнишь? Только в конце лета нашли. На «Филях». Выудили из Москвы-реки.

Будто ушат ледяной воды вылили на Кривцова. Еще бы не помнить Алика Говорова! Он и сейчас еще по ночам снится. Труп выловили обезображенным. Отрезаны уши, нос. На спине ножом вырезано «дятел». Стучал в зоне. Думал, грехи останутся там, а они настигли его и на воле. После этого случая Кривцов пуще всего боялся попасть в тюрьму. Этот страх висел над ним, как кувалда. Володька ударил в самую больную точку.

— Ну и гад же ты! Неужели способен убить человека?

— Страшно? Тут ты неоригинален. Грешить надо меньше.

— Кого ты собираешься вытащить из тюряги? Дружка-подельника? Я его знаю?

— Успокойся. Пацана из малолетки. Ни за что сидит. Ну, договорились?

К пятому заезду погода резко испортилась. Утихший было к утру, снова подул сильный ветер. Небо затянули низкие облака. На флагштоке возле табло, будто кнут пастуха, защелкало трехцветное полотнище. Моду вывешивать в беговые дни российский флаг ввел новый директор, но праздничности это не прибавляло.

Анатолий Михалкин, наездник I категории, скучал в падоке. Немногим меньше месяца назад его лишили езды за фальшь-пейс, и он от нечего делать наваривал в тотализаторе. Ипподромная мелюзга не решалась подходить к нему. В их глазах он был кудесник, недосягаемая величина. Издали ловили взгляд, готовые услужить, разбиться в лепешку ради возможности подойти к нему хотя бы раз в месяц и спросить:

— Кого сыграть, Анатолий Иванович?

Маэстро, казалось, никого не замечал, не интересовался происходящим вокруг, скучал и с отсутствующим видом смотрел на проминочную дорожку. В действительности от него не ускользала ни одна мелочь на ипподроме: ни настроение на трибунах, ни реплики коллег на кругу, ни нервная суета начальника производственного отдела, который челноком мотался между падоком и директорской ложей.

— Хочешь выиграть немного денег? — послышался голос.

Михалкин огляделся. Поблизости — никого.

«Не мешало бы», — подумал он.

— Сегодня у тебя такой шанс будет. Не упусти.

«Что за чертовщина? Наверное, все этот ураган проклятый. Всю ночь не давал заснуть. Нервы никуда не годятся».

— Толя, сыграй в шестом заезде третьего, первого и шестого. Поставь в этом порядке, — сказал ему шепотом наездник из смежного тренотделения, притормозивший возле него качалку. — Понял?

— Понял, понял? Откуда ты взялся? Еще полминуты назад тебя здесь не было.

— Смотри не опоздай. Скоро закроют кассы.

Тотошники встали в стойку. Ясное дело, они не услышали ни слова, но рассчитывали сориентироваться по реакции маэстро. Но тот не шелохнулся.

— Думаешь, он что-нибудь сказал Михалкину?

— Не сомневайся. Деньги они варят вместе.

— Вот бы узнать их разблюдовку.

— Пожалуй, рискну.

— Сходи. Но, думаю, тухлый номер.

Прежде чем послать своего человека в кассу, Михалкин выждал удобный момент, а заодно и взвесил подсказанный вариант. Темная комбинация, которую ему предложили сыграть, могла оказаться выигрышной только в том случае, если на ипподроме затишье и играют фаворитов. Идеальным флюгером в этом плане был начальник производственного отдела, черпавший сведения из рапортичек наездников и игравший только наверняка. Судя по тому, как он беззаботно флиртовал с новым замом главного бухгалтера, события развивались именно так, что подтверждало и поведение тотошников. Уткнувшись в программки, они вымучивали стопроцентные комбинации. Ипподромные жучки, тоже, видимо, не зная ничего определенного, подозрительно приглядывали друг за другом.

«Самое время запускать гонца», — решил Михалкин и крикнул своего человека:

— Коля, принеси-ка пару бутербродов и пива.

Тот мигом слетал в служебный буфет. Вместе с деньгами наездник передал ему бумажку с цифрами комбинации. В специальном инструктаже он не нуждался. Прекрасно знал, что делать дальше.

Тотошники взяли его на прицел, готовые кинуться следом за ним в кассы, но ничего такого не произошло. Человек Михалкина вернулся на свое прежнее место — к судейской вышке. Сам наездник с видимым удовольствием припал к банке пива. А время бежало, приближался старт. Один из жучков все же отважился подойти.

— Приятного аппетита, Анатолий Иванович. Скоро опять на дорожку?

— А… Это ты, Макс. Как успехи? Хороший сегодня улов?

— Не очень. Бегут одни фонари. Выдача — ноль целых, хрен десятых. Только-только свои возвращаю. Подсказали бы что-нибудь стоящее. Я в долгу не останусь.

— Вообще-то ты знаешь, я не по этой части. Все больше духовной пищей интересуюсь. А ты и вправду можешь поставить, не поднимая шума?

— Обижаешь, Анатолий Иванович.

— Вот тебе пять червонцев. Сыграй на все в «Тройном экспрессе» 2–5–7. И чтобы ни одна душа не видела. Да перестань ты насвистывать, деньги водиться не будут.

— Ерунда все это. Нечистую силу опасайся, но и сам не фраернись.

«Давай, давай да штанишки не обмарай».

Макс «огородами», петляя, стараясь запутать тотошников, бросился в кассовый зал, но ипподромные игроки — ушлые ребятишки, «понесли» его на руках, передавая друг другу взглядами, жестами, кивками.

Минуты через три, никем не замеченный, исчез человек Михалкина. Он передал знакомой в кассе крупную сумму и бумажку с цифрами комбинации, на которую надо поставить все деньги.

Вскоре ипподром загудел. Возле касс началась давка. Обезумевшие от верной удачи люди, оскорбляя и отталкивая друг друга, торопились поставить все, что имелось у них, на беспроигрышную комбинацию.

На информационном табло, будто на счетчике такси, с фантастической быстротой замелькали цифры, показывающие количество поставивших на вторую, пятую и седьмую лошадей. Убедившись, что деза прошла, Михалкин, насвистывая, пошел к себе в тренотделение.

Между тем горячка у касс тотализатора достигла наивысшей точки. Щуплые пенсионеры, бренча медальками на замызганных пиджачках, отчаянно работали острыми локотками, тянули цыплячьи шеи, высматривая знакомых возле желанных окошек. Их бесцеремонно отталкивали насупленные молчуны с пропитыми харями и для убедительности совали под нос волосатые кулачищи. Горластые бабенки кричали через головы знакомым кассирам, на пальцах показывая свои варианты. Не удержались от соблазна поставить на верную комбинацию даже милиционеры из ипподромной команды. Такое коллективное помрачение ума, массовый психоз стали возможны потому, что сочетание цифр Михалкин взял не с потолка, а выбрал с глубоким пониманием дела. Профессионал. Что еще скажешь? Но главное, что предопределило успех запущенной утки, это — желание тотошников поверить именно в такой расклад.

Сам наездник всего этого не видел, но легко мог представить. Ипподромные игроки не вызывали у него сочувствия, потому что он знал первопричину их неизлечимого недуга. Жажда легких денег, мгновенного обогащения привела сюда этих людей. Они добровольно выбрали эту цель, достижимую, как им казалось, без труда, знаний и даже риска.

Уже покидая ипподромный круг, Михалкин заметил Решетникова, бывающего на ипподроме лишь по большим праздникам.

«А этот прохвост что здесь вынюхивает? — удивился наездник, увидев у него фотоаппарат с мощным объективом. — И к чему весь этот маскарад? Задрипанный вид, набитая хламом авоська».

Непосредственно, я тебе — ты мне, их интересы не соприкасались, но племянник Решетникова Паша, наездник из смежного тренотделения, бездарь и хапуга, имевший лучших лошадей на ипподроме благодаря родству с пройдохой из главка, был у Михалкина костью в горле. Естественно, что и к его протеже он питал недобрые чувства.

Объявили: «Лошадей к старту».

Участники заезда потянулись к стартовой машине, перестраиваясь на ходу по номерам и вытягиваясь в две цепочки. Стартовая машина перегородила крыльями дорожку и, набирая ход, понеслась вдоль трибун. Вплотную за ней, касаясь мордами металлических крыльев, рванулись лошади под нервные крики наездников. Стартовое волнение передалось и Михалкину. Мысленно он был на беговой дорожке, в гуще стартующих, и вместе с ними глотал гарь выхлопных газов вперемешку с мелкой бетонной пылью.

Вопреки ожиданиям игроков, уверенных, что их верные лошади побегут от «места до места», обеспечив себе превосходство на старте, заезд складывался по другому сценарию, более зрелищно и напряженно.

Борьба за бровку — наиболее выгодное место на дорожке, началась с ударами стартового гонга. Одновременно к ней устремились все три запряжки, разбитые в тотализаторе почти до нуля. Однако уже на выходе из первого поворота лидерство захватил шестой номер, которого и близко не было в расчетах играющих. Третий номер бежал вторым колесом. Тут же держался первый номер.

То, что творилось на призовой дорожке, представлялось большинству играющих полным абсурдом.

— Куда ты лезешь, дурень? Тебя и на полкруга не хватит, — кричали они шестому номеру, будто он мог услышать.

— Гляди, гляди. Третий и первый зажали второй номер в коробочку.

— Ничего страшного. На финише все решится.

Темп бега диктовали наездники, решившие сделать деньги, и бежали в договоренную между собой резвость. Игроки были правы. Все решится на последней четверти дистанции, перед трибунами, на глазах одураченных зрителей.

— Дедушка, дедушка, смотри, лошадка засмеялась.

Рысак, бежавший под вторым номером, вдруг закинулся, широко оскалил рот и, жадно глотая воздух, поскакал галопом.

— Нет, Леночка. Она не смеется. Она сердится, потому что не может угнаться за остальными. Силенок ей не хватает.

— Дедушка, сфотографируй ее, сфотографируй. Придем домой, покажем маме.

Но дедушке было не до этого. В объективе он держал Кривцова и стоящего рядом с ним Синебродова, стараясь сделать снимок почетче.

Позади остались три четверти, а ясности не было. К последнему повороту лошади подошли плотной группой. Бег по-прежнему вел шестой номер — рослый костистый трехлеток с мощной мускулистой грудью. Вплотную за ним держалась низкорослая кобыленка, судя по сбалансированному ходу и ровному дыханию, имевшая в запасе немало сил. С поля их продолжали атаковать соперники, но опытный глаз видел: силы у них на исходе.

Под недоуменные крики кавалькада вылетела из последнего поворота и стала разворачиваться веером. Впечатляющее зрелище! Разметанные ветром гривы, кричащие глаза лошадей и четкий, без единого сбоя, чеканный перестук копыт.

Пятый номер, поджарый жеребец с мощной подсушенной мускулатурой, заметно увеличив скорость, стал выходить на удобную для решающего броска позицию, но вдруг закинулся и, оскалив зубы, поскакал галопом.

— Этого не должно быть. У лошади безупречный, прекрасно сбалансированный ход, — обратил внимание Ольховцевой директор ипподрома. — Вот вам наглядный пример сбоя, о котором я говорил.

Второй номер, по мысли игроков, имеющий хорошие шансы на победу в заезде, выдвинулся из общей массы лошадей и тоже попытался разрушить лидерство нацеленной на выигрыш троицы. Трибуны откликнулись криком одобрения:

— Давай, родимый! Нажми чуток, осталось немного!

Он уже захватил третьего, приближался к первому номеру, бежавшему вторым. Казалось, еще немного усилий — и он выйдет в лидеры. Но не тут-то было. Наездник, выступавший под третьим номером, улучив момент, когда настырный соперник оказался на мгновение закрытым от трибун и судейской ложи соседней запряжкой, «неосторожным» движением хлыста коснулся паха его лошади. «Коснулся» — сказано не совсем точно: ожег молниеносным ударом. Рысак, разгоряченный борьбой, вскинулся на дыбы и под гул разочарования трибун запрыгал галопом.

Эти две с небольшим минуты, которые длился заезд, зрители, а точнее, игроки, поставившие на комбинацию, подброшенную Михалкиным, находились в каком-то тумане. Построив модель предстоящей борьбы в заезде, они словно заперли себя в клетку ошибочных предубеждений и не видели ничего, что не вписывалось в эту схему. Это напоминало массовый гипноз, фокусы сатаны, кстати, кое-кто потом так и расценил шестой заезд. «Чуть-чуть не хватило выносливости второму номеру, пятому и седьмому наездникам — мастерства, и, не сбейся с рыси на финише второй номер, деньги были бы в кармане». Но когда ударил финишный гонг, люди вдруг прозрели, и всем стало ясно — сыграли они туфту.

Третий, первый, шестой пришли к финишу в этом порядке. Пришли, четко обозначив интервалы между собой, чтобы у судей не появилось соблазна поменять их местами. Порядок распределения мест в заезде зафиксировали фоторепортеры и фотофиниш. Блестяще разыгранный спектакль. Высочайший уровень. Даже начальник производства не побежал в судейскую требовать отмены результата заезда.

— Как говорится, без комментариев. Вы все видели своими глазами. Два сбоя, и оба не объяснимые ни логикой борьбы в призу, ни уровнем подготовки. Слово за вами, Наталья Евгеньевна, — подытожил картину мошенничества директор ипподрома.

— Ну и задачку вы мне задали! Не знаю, с какого бока подступиться. Давайте начнем с ветеринарной службы. Распорядитесь, чтобы у этих лошадей, пятого номера и второго, срочно взяли кровь и сделали анализ на количество содержания адреналина. И еще. Предупредите бухгалтерию, чтобы все крупные выигрыши в этом заезде выдавали только после предъявления удостоверения личностей. Список этих людей должен быть у меня. Кроме того, я возьму видеозапись заезда, может быть, увижу что-нибудь интересное.

Наталья Евгеньевна подошла к окну посмотреть, не ушел ли Синебродов? Его на прежнем месте не оказалось. Ею овладело странное чувство: то ли огорчения, то ли обиды, и невольно вспомнилось далекое прошлое, когда они с Градолюбовой, обе девятиклассницы, были неравнодушны к Володьке. И вдруг он исчез неизвестно куда…

Ольховцева вскоре поступила в университет на юрфак, увлеклась сыском и вся погрузилась в изучение криминалистической науки. Она попробовала себя во всех качествах универсального сыщика: в оперативно-розыскной работе, дознании и эксперта, но выбрала биологическую стезю в криминалистике, знала все последние достижения в этой области, имела собственные открытия и успешно использовала их в практической работе.

Мужчины незаметно отошли в ее жизни на второй план, приобрели, если можно так выразиться, вспомогательное значение, обеспечивая нормальную жизнедеятельность организма. И не более того. Ее это вполне устраивало, во всяком случае до тех пор, пока не объявится некий особенный экземпляр, способный разрушить укоренившиеся привычки.

Синебродова она встретила снова уже в качестве мужа Градолюбовой, и никаких иных, кроме дружеских, чувств он уже в ней не вызвал. Тем не менее сейчас, не найдя его там, где хотела увидеть, Ольховцева ощутила легкую горечь…

Когда на информационном табло появились Цифры выигрышных комбинаций, к Кривцову подошел начкон Степного конного завода и, тряхнув перед ним стопкой тотализаторных билетов, сказал, неприятно ощерившись:

— Зря вы, Игорь Николаевич, отказались от моего предложения. Могли бы дуриком срубить хорошие деньги.

Выдача на каждый выигрышный билет получилась приличной, но повезло немногим. Через некоторое время в конюшню к Михалкину принесли спортивную сумку, полную денег. Он отрядил гонца за спиртным, кликнул дружков-подельников и закатил пьянку.

— Вот почему я тебя уважаю, Толя, ты не жлоб. Любишь посидеть в теплой компании и не дерешь нос, как эти французы пархатые, якобы мастера международного класса.

— Ты не прав. Не все среди них падлы. Взять хотя бы Пашу, соседа твоего по конюшне.

— Сравнил тоже. У Паши лучшие в стране лошади. Все пенки с конных заводов. С таким товаром и я бы стал душа нараспашку.

— Я слышал, Решетников кем-то ему доводится.

— Об этом все знают. Иначе с какой стати направлять к нему лучший товар?

— Сегодня я его на кругу видел. Одет странно.

— Наверное, ошибся. Его сюда калачом не заманишь. Приезжает только на выводку.

— Правду болтают, что купленный в Швеции производитель без яиц? Как его?..

— Яйца у него на месте, а вот семенные канаты действительно закупорены.

— И что же наши смотрели, когда покупали?

— Смотрели, да, видно, ничего не увидели.

— Или не захотели увидеть.

— А какой понт? Неустойку все равно заплатят.

— Подставляй карман шире. Поезд ушел. Проморгали коннозаводчики. Истек срок.

— Ладно дуру-то гнать. Такие уж у нас дураки, дадут себя облапошить. Ишаку ясно, кто-то прилично наварил на этом.

— Хватит, мужики, все о работе да о работе. Давайте о бабах. Днем в конюшню ко мне прибегал жучок, выдал прикол — чуть не подох со смеху. Рассказал, на букмекеров накатал рэкет и, не поверите, пять баб среди них. Говорит, машут ногами не хуже Чака Норриса.

— А еще чем машут, не рассказал? Этим нынче никого не удивишь. Сейчас бы Таньку сюда. Вот баба! Пожиже развести, на всех хватило бы. Скажи, Толик?

— Это какая Танька? Из конторы, что ли?

— Ты ее не знаешь. Когда-то у Анатолия Ивановича работала. Ой и хороша штучка. Налей, Толя, еще по полстаканчика.

В дверь каптерки постучали, и, не дожидаясь разрешения, на пороге появился ипподромный кузнец — мастер золотые руки. Обязательный, уважительный парень лет за тридцать.

— А… Валера. Проходи. Выпьешь с устатку?

— Спасибо, Анатолий Иванович. Оглоблю для призовой качалки я наладил. Посмотрите? Может, что не так?

— Я тебе верю. Ты — мужик добросовестный. Столько хватит? — Михалкин, не глядя, достал из тумбочки две бумажки и протянул кузнецу. Попались две сотенные.

— Даже больше, чем я рассчитывал. Спасибо. Всегда к вашим услугам.

— Может, все-таки выпьешь?

— Нет, я побежал. Дел еще по горло.

Когда за Валерием закрылась дверь, наездники возобновили разговор.

— Говорят, и другой купленный за бугром жеребец тоже никуда не годится…

— На прошлой неделе пал. Подох на кобыле. Чересчур горяч оказался. Разрыв аорты.

— Это было ясно, когда он еще в карантине стоял. Ветеринарный врач составил акт и отослал в управление.

— И что?

— Ничего. Ни ответа, ни привета.

— Это не его вчера грохнули в ветлазарете?

— Его. Но там другое дело. Говорят, его сатанисты уделали.

— Мужики, не в курсе, сколько всего отстегнули за лошадей?

— Огромные деньги. Нам с тобой и не снились.

— Вы будто вчера родились. Я сам ездил за лошадьми вместе с Кривцовым. Он оформлял бумаги, а я сопровождал лошадей в коневозке. Шведка ему открытым текстом сказала: лошади непригодны для производства. Вроде даже какую-то бумагу дала.

— Завязывай, Толик. Ты лишку перебрал. Несешь какую-то лабуду: чего-то слышал, кого-то видел. Это их дело, там наверху. А наше — сопеть в тряпочку. Получил дрова и делай из них элиту.

— Правильно говоришь. Вот у меня где эта работа. Давай лучше о бабах. Скажи честно, Анатолий Иванович, ты оприходовал ту шведку? С твоей правилой это — плевое дело.

— Сказанул тоже, как в лужу… Эта дамочка из конторы.

— А что, в конторе им зашивают во избежание несанкционированных случек?

— Толя, сколько у тебя, если перевести в дюймы?

— Думаю, пятнадцать будет.

— Ничего себе.

— Но это в возбужденном состоянии.

Гул трибун не долетал сюда. На водилке, видной из окна, ходили по кругу лошади. Время от времени какая-нибудь вскидывалась, шумно фыркала и трясла головой, будто стряхивала туманящий глаза сон. Из глубины конюшни слышалось бряцание удил, а временами — цоканье подков по бетонному полу. Наездники галдели, не слушая друг друга. Все были изрядно навеселе. Михалкина тоже развезло, и он витал где-то далеко. Какой была бы его жизнь в прошлом веке? Или через сто лет? Другой, кроме той, что сейчас, он не хотел. В ней ему было уютно, удобно, и казалось, она будет длиться вечно.

Между тем бега закончились, ипподром опустел. В сквере, недалеко от только что построенного подземного перехода, сидел на скамейке Боря Резаный с двумя дружками и поджидал кого-нибудь из команды букмекеров. Хотел потрясти, чтобы узнать их коновода. Выходов с ипподрома много, мог не дождаться, но ему повезло: одного он поймал и вытряс из него все, что было возможно.

ЗАГОВОР

Антонину Кривцову, жену Игоря Николаевича, лишили девственности в четырнадцать лет. Пообещали модные импортные сапоги и, конечно же, обманули. С той поры она возненавидела мужчин и при всяком удобном случае мстила им, получая от этого садистское наслаждение.

Года три ее пилили одноклассники за разные мелкие безделушки. За это время ей удалось перессорить всех мальчишек в классе. Да что там перессорить, спровоцировать несколько жестоких драк, закончившихся тяжелейшими увечьями. В десятом классе она подхватила триппер и заразила весь класс. Со злорадной улыбкой наблюдала за страданиями ребят, вынужденных скрывать друг от друга, родителей, врачей венерического диспансера источник заражения, выгораживая ее.

В семнадцать Антонина сказала себе: «Все. Глупости в сторону. Теперь буду давать только за наличные. Причем деньги — вперед».

Она поступила на карандашную фабрику и начала самостоятельную жизнь. В картонажном цехе, куда ее определили, как и в остальных цехах, работали в основном женщины, и, как водится в таких коллективах, ее половое воспитание проходило по ускоренной программе, можно сказать, на уровне новейших технологий.

Антонина не отличалась большими способностями к наукам, тем не менее курс развратного ликбеза освоила с блеском, черпая познания не только из собственного опыта, но и из опыта подруг. Ей было уже двадцать пять, когда в поле ее зрения попал Кривцов. К этому времени она была уже магистром в искусстве обольщения. Знала больше, чем интердевочки, готовилась в элитные путаны. Больших усилий ей не понадобилось, чтобы соблазнить и женить на себе зацикленного на делах холостяка, к тому же на девятнадцать лет ее старше.

Разговаривая сегодня с мужем в директорской ложе, Антонина не обманывала. У нее действительно побаливала голова, по-видимому, от ночной бури.

На выходе с ипподрома она столкнулась с Николаем Рогалевым, очередным любовником. Он предложил проводить. Поломавшись, она согласилась. От прежних ее любовников этот мало чем отличался. Просто она не выносила однообразия.

— Куда поедем? — спросила она. — К нам на дачу или к Катерине?

— Поехали к твоей сестре, на Бронную.

— Слышал, шеф? На Бронную.

Как и предполагал Николай, Катерины дома не оказалось. Она работала костюмером в театре и по выходным обслуживала дневные детские спектакли. На стол выложили из холодильника все самое вкусное, немного выпили и улеглись в кровать.

Раскочегарив партнера своими потаскушьими штучками и доведя до изнеможения, Антонина, удовлетворенная и обмякшая, прыгнула нагишом на стол, встала в позу кариатиды и спросила:

— Ну как я? Похожа на Клаву Шиффер?

Фигура у нее была недурна: длинные точеные ноги, в меру широкие бедра, грудь — шестой размер. А талия! Вообще — блеск. Немного, правда, удлиненная, но тонкая, как у Гурченко в «Карнавальной ночи». Мордашку можно назвать смазливой, если бы не глаза, особенно в тот момент, когда Антонина смотрела в упор, — светло-голубые, они превращались в колючие льдышки, буравя как бор-машинка.

— Ну, чего ты молчишь? Похожа?

— А кто это?

— Эх ты, деревенщина. Клава Шиффер — всемирно известная супермодель. Я — ее точная копия.

— По-моему, ты немного переоцениваешь себя. На «Мисс Калуга», может, потянешь. Да и то при условии, если в жюри будут калужане, а из претенденток — одна ты.

Шутливый разговор, как его и воспринимал Николай, задел Антонину. Она не терпела никаких возражений со стороны мужчин, тем более в оценке своих внешних данных, привыкла считать себя королевой и была ею в постели. Будь на месте Николая кто-то другой, Антонина, не раздумывая, тут же дала бы ему отбой, доиграла бы до конца роль любящей подруги, никак не проявляя недовольства, а расставшись, обрубила бы все отношения. Но Николай — особый случай: с ним она связывала определенные планы, прощупывала его и подкрадывалась, как рысь.

Вернувшись из ванной, Антонина уселась за стол, уставленный разнообразной вкуснятиной, включила телевизор и забалдела, наслаждаясь красивой жизнью. Николай поддержал компанию, но не в столь благодушном настроении. У него были проблемы, можно сказать, жизненно важные, и он пока не мог разрешить их. Все не подворачивался случай.

— Тоня, попробуй рыбу из этой банки, — предложил он подруге, наколов на вилку кусочек. Знал, что Антонина обожает такие знаки внимания. — Это тунец? Или касатка?

— Это не рыба. Мидии в соусе. А что в той тарелке? Дай-ка попробовать.

— Смотри, как мы с тобой мило воркуем. Не пора ли подумать о совместной жизни?

— Ты это сейчас придумал или это домашняя заготовка?

— Я серьезно. Чем мы с тобой не пара? Жена — Клавдия Шиффер. Муж — Брюс Уиллис.

Он уже не раз заводил подобные разговоры, но Антонина постоянно уходила от прямого ответа.

— Сходство поразительное, с небольшой разницей. Оба они — миллионеры. А мы с тобой — нищие, подъедаем крохи с чужого стола.

Отбарабанив срочную службу в спецназе при Генеральном штабе, Николай приобрел все необходимые качества супермена. Умел драться, стрелять с обеих рук из любого положения, водил все марки автомашин. Как многие молодые люди с такой физической подготовкой, он искал кратчайший путь к успеху и готов был даже пойти на преступление. Не имея ни образования, ни специальности, ждал случая, подбросившего бы ему нужный начальный капиталец, чтобы стать бизнесменом, владельцем какого-нибудь доходного дельца. А пока без особого рвения подрабатывал рэкетом, расценивая этот промысел как временный и ненадежный.

Обнаружив в себе талант женского угодника, он с некоторых пор переключил все внимание на слабый пол и стал подыскивать женщину с капиталом, достаточным, чтобы открыть собственное дело. Познакомился с Тонькой. По его расчетам, у нее водились деньжата. Ее мужа он не принимал в расчет. Считал пронырливым начальником и не более того.

«Неужели, наконец, клюнула? — подумал, ликуя, Николай. — Теперь осторожненько, осторожненько, чтобы не сорвалась с крючка. Чуть отпустить, потом резко подсечь».

— Так уж и нищие. Кое-что мне время от времени перепадает. Хватит на первое время, чтобы не менять привычный уклад жизни. А там, глядишь, подфартит, сорву крупный куш, и заживем мы с тобой, как у Христа за пазухой.

— Все это — сказки. Мы с тобой взрослые люди и прекрасно понимаем, что всю манну небесную уже съели.

— Самой-то тебе не противно прыгать на задних лапках перед своим старпером?

— Он еще даст фору многим молодым вроде тебя.

— Но в постели-то он мне не соперник?

— Как сказать. В чем-то, может, уступает. Но все равно тебе до него далеко. Он в отличие от тебя не нуждается ни в чьих советах. Знает, где и как добыть деньги. С ним я как за каменной стеной.

Антонина специально заводила Николая, снова и снова прикидывая, созрел ли он для главного разговора. В последнее время у нее появились сомнения в искренности мужа. Она заподозрила его в двойной жизни, не той, что на ипподроме, о которой она все знала, а другой, неизвестной ей. Она точно выяснила, что муж завел собственный счет в банке и ни словом не обмолвился с ней. Хотя он по-прежнему позволял ей жить на широкую ногу, разрешая тратить деньги с общего счета, она понимала — продолжаться это будет лишь до тех пор, пока ее траты укладываются в отведенную смету. А если перестанут укладываться? Пока не поздно, она хотела освободиться от опеки мужа, сохранив все, что удалось урвать. Попутно у нее родился план путем шантажа выбить крупную сумму денег из Решетникова, начальника мужа. Случайно ей попались на глаза бумаги, подобранные мужем со знанием дела. Бумаги — бомба, если умело ими воспользоваться. Муж пока не решался, чего-то боялся. А время-то бежит. Можно и не успеть.

Николай Рогалев всего этого не знал, как и того, что Антонине известно о его участии в рэкете. Он пер напролом, полагая, что это он подбивает Антонину порвать с мужем.

Положив руку Антонине повыше колена, продолжал уговоры:

— Ну еще лет пять от силы он потопчет тебя. А потом что? На панель, если приспичит?

— А куда деваться? Придется. В крайнем случае машинку куплю. Сейчас их большой выбор. Все размеры. Лучше уж онанизм. Как ты вообще представляешь мой развод с мужем?

— Есть много способов, начиная от общеизвестного — через суд с разделом имущества, кончая более простым — через морг, без судебных исполнителей.

— Ты что ж, предлагаешь мне зарезать мужа?

— Необязательно. Можно иначе.

— А именно?

— Отравить мышьяком, к примеру.

— Фу, как пошло и примитивно.

Пальцы Николая легли на промежность и стали теребить, перебирая, волосы.

— В самом деле? — спросил Николай, нахально глядя в глаза Антонины. Они у нее поплыли, подернулись пеленой, по телу пробежала дрожь. Ее возбуждение передалось Николаю. Он заерзал на стуле.

— Ну тебя! — Антонина оттолкнула от себя Николая. — Других вариантов, кроме мышьяка, нет?

— А чем этот плох? Мышьяк обладает неоценимым свойством. Он не выводится из организма, а накапливается в нем. Можно методично, изо дня в день давать безобидные дозы, никак не влияющие на самочувствие. До поры до времени — пока в организме не наберется смертельная доза. Идеальное средство для башковитых отравителей. На таких делах поломали рога многие известные криминалисты.

Для Антонины это не было откровением. Муж коллекционировал книги по криминалистике, и из них она знала о мышьяке все.

— Ну, ты — умник. Муж умирает от отравления мышьяком, как ты предлагаешь, накопившегося за какое-то время в организме, а у жены нет его и следов.

— Можешь и ты принять какую-то дозу, чтобы нашли и у тебя при надобности. Но запомни: главный показатель — результат анализа содержимого желудка, а там мышьяка может и не быть. И потом, кто будет проводить в наше время серьезную экспертизу, чтобы выяснить причину смерти какого-то клерка? Умер Максим, ну и хрен с ним.

— Звучит убедительно, но все равно, думаю, это — не вариант. Будут подозрения, следствие, допросы. Ведь я как прямая наследница — наиболее заинтересованное лицо в смерти мужа. Нет. Такой вариант не годится. Да, кстати. Откуда ты знаешь все эти тонкости о мышьяке? Ты что, уже кого-то травил?

— А как же? Отца своего зарезал, мать свою убил, а младшую сестренку стрихнином отравил.

Николай опять потянулся к лобку. Будь он немного проницательнее, то понял бы, что Антонина притворяется, разыгрывает простушку. Недаром дружки-приятели прозвали его Самосвалом за тугодумие и привычку переть напролом.

— Нет, серьезно, откуда ты столько знаешь о ядах?

— И я серьезно.

Стараясь разохотить подругу, он возбуждался быстрее ее и, обуреваемый страстью, в отличие от нее, умевшей сохранять голову холодной, терял нить разговора. Он уже забыл, ради чего завел разговор, и был поглощен единственным желанием: распластать Антонину на ковре, непременно на чем-то жестком, чтоб ни одно ее трепыхание не пропало. Тонька обладала редкой, если не уникальной, способностью обхватывать член влагалищем по всей длине и делать сложные манипуляции, приближая или отдаляя оргазм, держа партнера на грани эякуляции, а значит, на грани блаженства, в непосредственной близости с ним. Николай спал и с Катериной, Тонькиной сестрой, но она была совсем другой.

Николай ухмыльнулся.

— Я же тебе говорил, что служил в спецназе. Чему нас там только не обучали. Вот к примеру, слышала ты когда-нибудь о «теории конспирации»?

— Видно, плохо ты ее освоил, раз предлагаешь травить мужа мышьяком. Или специально хочешь меня подставить?

— Можно алкалоидным ядом. Самое современное средство. Никакая экспертиза не обнаружит. Диагноз — на выбор: смерть от сердечной недостаточности, кровоизлияние в мозг или паралич дыхательных путей.

— Это уже получше. А достать можешь?

— Если очень постараться.

— Ты постарайся.

Николай уже не мог сдерживать распирающие его чувства. Он обезумел от похоти. Антонина продолжала играть с ним, лишая последних остатков здравомыслия.

— А знаешь, я тебе не верю. Я отравлю мужа, ты на мне женишься, а потом избавишься и от меня.

— Ты в своем уме? Где я найду другую такую? Ты — талант, Клеопатра новой России.

Он мог, конечно, попытаться завладеть ею силой, но не решался, зная характер Антонины, ее своенравное сумасбродство.

— Все равно я тебе не верю. Вот если бы ты сам убрал Игоря. Тогда — другое дело. Тогда я поверила бы в твою искренность.

— Могу и я. Делов-то.

— Ты его убираешь, а я снимаю это на пленку. Тогда я знала бы наверняка — ты меня не обманешь.

— Можно и так. Я на все согласен, лишь бы нам быть вместе.

— Ловлю на слове. Потом не говори, что я тебя заставила.

— Ну и зануда же ты. Ложись скорей. Терпежу нету.

Отпрыгав в очередной раз знойную ламбаду, они затихли в изнеможении, уставившись в потолок, занятые каждый своими мыслями.

— Знаешь, Коля? Забудь все, о чем мы сейчас говорили. Глупости это. Влипнем в историю. Ничего из этой затеи не выйдет.

Николай не стал возражать, понимая, что это очередной маневр. По опыту знал: она еще вернется к этому разговору.

Вскоре они ушли, не желая, чтобы их застала Катерина. Не хотелось говорить с ней, выслушивать жалобы и разную театральную чепуху.

Вечер еще не наступил. По Бронной гулял холодный ветер, порывами поднимал пыль и швырял в лицо остатки листвы с деревьев. Стараясь согреться, Антонина прижалась к Николаю. Со стороны они выглядели красивой влюбленной парой. Но если бы кто-то сумел проникнуть в их мысли! И сколько таких с виду благополучных пар встречаем мы за день? Альянс бандита и проститутки. Что может точнее передать состояние нашего общества, в котором насилие и продажность становятся нормой? Государственный чиновник продается тому, кто больше заплатит. Милиционер — уголовнику. Прокуратура — мафии. Тоньку тоже нельзя с полным основанием отнести к продажным девкам: на панель она не ходит, не служит в борделе. Но готовность отдаться любому для достижения цели роднит ее в одинаковой мере как с подзаборной шлюхой, так и с представителем власти, выбравшим своим идолом деньги.

Катерина, старше Антонины на два года, относилась к женской чести гораздо серьезней сестры и лишилась ее значительно позже — в восемнадцать лет, по любви, хотя, как потом выяснилось, только с ее стороны. Тогда же началось и ее увлечение театром.

После окончания школы, не уверенная в своих способностях, она не отважилась сразу поступить в театральный вуз, решила прежде разузнать все изнутри, поэтому и пошла в костюмеры. Вскоре поняла, что сцена не для нее, но в театре осталась, надеясь хотя бы выйти замуж за актера. Однако судьба не улыбнулась ей. Катерина не умела притворяться, скрывать чувства, как это делала сестра, распаляя мужчин неприступностью, шаг за шагом сокрушаемой ими. Она искренне верила пылким уверениям в любви и отдавалась понравившемуся мужчине без остатка. Как правило, вскоре наступало похмелье и от восторженной увлеченности не оставалось и следа.

Какими непохожими оказались сестры! Антонина, столкнувшись в юном возрасте с подлостью, озлобилась, окаменела, сохранив на всю жизнь недоверие к людям, граничащее с ненавистью. Катерина же не только не растеряла доброты, но была готова, забыв все прежние обиды, бежать за любимым по первому зову и быть его кроткой рабой.

У Катерины были пышные упругие груди, округлый полный зад. Она близоруко щурилась, когда разговаривала с мужчинами, при этом мягкие пухлые губы непроизвольно складывались в наивную улыбку. Светло-серые, слегка раскосые глаза туманились пеленой, сквозь которую струился мягкий спокойный свет, обволакивающий собеседника нежностью и томной ленью.

Катерина любила вкусно и плотно поесть, выпить хорошего марочного вина, любила, когда ей дарят цветы и, засыпая, любила, чтобы ее обнимала тяжелая мужская рука.

Она почти не ревновала Николая к сестре, понимала, что рано или поздно та его бросит как надоевшую игрушку ради другого любовника с какими-то другими достоинствами и новыми причудами, и довольствовалась тем, что ей перепадало. А перепадало ей не так уж и мало: Николай был крепким парнем, его хватало на обеих сестер.

…Прибежав домой в перерыве между спектаклями перекусить, Катерина по резкому запаху духов догадалась, что Антонина здесь и не одна. Решив подурачиться, она бесшумно, на цыпочках прошла по коридору, но, услышав за дверью разговор, остановилась заинтригованная. После услышанного у нее пропала всякая охота к шуткам, а тем более — к еде, и она так же бесшумно, как и появилась, вышла.

Цинизм, с каким обсуждалось убийство Игоря Николаевича, поразил Катерину, но особенно ее удивила реакция Николая на предложение сестры, его уступчивость и простодушие.

«Неужели он не видит Тонькиного двоедушия? — недоумевала она, страдая. — Дураку ясно, что она пытается его использовать и подставить».

Судьба Игоря Николаевича в данном случае ее не волновала. Катя недолюбливала его за высокомерное отношение к ней. А она не пустое место. Она жила, страдала и радовалась, довольствуясь теми немногими крохами, которые доставались ей после более хитрых, наглых и бессердечных людей.

Первым ее желанием было предупредить Николая, открыть ему глаза на возможную подлость сестры. Но, поразмыслив, Катерина решила не делать этого: пришлось бы признаться в том, что она подслушивала.

Не придумав ничего лучше, она решила предостеречь Игоря Николаевича. Пусть сам позаботится о своей безопасности и примет необходимые меры. Едва ли он станет дожидаться, пока Антонина начнет действовать. Нанесет упреждающий удар и, учитывая его хватку, сделает это наверняка и без пощады. Об участии в планах сестры ее любовника говорить ему необязательно. Достаточно намекнуть о существовании некоего лица мужского пола. Это лишь подхлестнет и заставит его шевелиться.

Катерина немного успокоилась. Где-то в глубине души шевельнулась надежда заполучить наконец Николая, покончить с унизительным притворством, пожить открыто в любви и согласии назло всем завистникам и недоброжелателям. Думать о сестре, о том, что ее ожидает, не хотелось. Катерина гнала мрачные мысли, полагаясь на справедливость Всевышнего.

РОКОВОЕ ПРОРОЧЕСТВО

Встреча с Володькой на ипподроме оставила у Кривцова двоякое впечатление. С одной стороны, всколыхнула прошлое, напомнив детство с его радостями и печалями, с другой — заставила позавидовать однокашнику, которого Кривцов привык считать ниже себя в умении приспосабливаться к жизни. Однако он был практичным человеком и моментально прокрутил вариант наката на Решетникова, доставивший упоительное наслаждение. «Нужно пристегнуть к этому Володьку и одним выстрелом убить сразу двух зайцев: Решетникова и его крышу. Синебродов будет покруче Устрицы, ипподромного босса».

Мать постоянно твердила:

— Пока, сынок, мы живем среди нищих, нищими и останемся. Нищета заразна, как корь или туберкулез. Деньги идут только к деньгам.

Тогда они жили в бараке на окраине Москвы. Мать спекулировала. Деньги доставались трудно. Задавшись целью вывести сына в люди, она, отрывая от себя, тратила все на него. Но, видно, не в коня был корм. Способностей к учебе у сына не оказалось. Труд вызывал в нем органическое отвращение. Доносчиком Игорь стал еще в школе. Так зарабатывал «тройки», не утруждая себя зубрежкой. Аппетит рос. Быстро понял свою выгоду от сотрудничества с милицией.

Примерно тогда же определился и жизненный путь Володьки.

В седьмом классе его исключили из школы. Учитель физики, дряхлый старик, ошибся графой в классном журнале и поставил ему «пятерку» вместо другого ученика. Обнаружив оплошность, учитель обвинил Володьку, что он сам поставил себе оценку. Вовка отрицал и упорно стоял на своем. Дело дошло до директора школы. Созвали педсовет, и его исключили.

— Видишь, Игорек, что значит в жизни принципиальность? — поучала мать. — «Признайся Володька — и его бы не исключили» — так сказала ваш классный руководитель. Нужно быть гибким. Жить, приспосабливаясь к обстоятельствам, и в первую очередь думать о своей выгоде. Он, уж точно, не выберется из барака. Всю жизнь будет жрать свою принципиальность.

Но пророчество матери, как Игорь Николаевич убедился сегодня после встречи с Синебродовым на ипподроме, не сбылось.

С ипподрома Кривцов поехал на кладбище, к матери. При жизни он не сумел достойно отблагодарить ее за самопожертвование, сделал это после смерти. Поставил резное надгробие из белого мрамора, литую ограду по эскизам небезызвестного художника. Содержал могилу в идеальном порядке. Регулярно приезжал, платил смотрителю за уход.

Сегодня он приехал попозже, задержался дольше обычного. Сменил в вазе воду, поставил свежие цветы и присел на скамейку. Он любил бывать здесь в это время суток. День еще не угас, но солнце уже катилось к закату. В такие минуты в голову приходили грустные, возвышенно-печальные мысли — о жизни и бессмертии души. Забывшись, Игорь Николаевич не заметил, как подошел кладбищенский смотритель.

— Вы видели, как я подправил оградку? Ребята немного задели, когда хоронили рядом. Укрепил бетончиком.

— Спасибо. Честно говоря, не заметил. Большое спасибо.

Кривцов достал бумажник и, отвернувшись от смотрителя, вынул полсотни.

— Столько достаточно?

— Вполне. Буду рад и впредь присматривать за могилкой.

«Он что, покойников жрет?» — подумал Игорь Николаевич, в который раз с удивлением вглядываясь в огромную красную морду верзилы — молодого парня ростом выше двух метров.

— Ничего такого. Сегодня, к примеру, парную телятину с хреном, белужий бок с лимончиком, а на десерт — персики из-под Бахчисарая.

— Простите, что вы сказали?

Кладбищенский смотритель обернулся:

— Вы не беспокойтесь. За могилкой я присмотрю.

Кривцову почудилась ухмылка на его харе.

— Сынок, подай старухе на пропитание.

— Бог подаст.

— Видать, богатый, а такой жадный. Господь всем велел делиться.

— Ходи, ходи, бабка. Сегодня не до тебя. День выдался не самый легкий.

— Вот ты пятерку для меня пожалел, а не знаешь того, что стоишь на краю гомола.

— На краю чего?

— Гомола, сынок, гомола.

— Возьми деньги и скажи толком, если что знаешь.

— А как же не знать? Мы — божьи люди. Господь от нас ничего не скрывает. Погляди на маковку храма. Чего видишь?

— Крест золоченый.

— А еще что?

— Вроде свет какой-то вокруг креста.

— Во-во. Это тебе знак Господний. Велит не обижать сирых, помогать калекам и старым людям. Если хочешь спастись, потуши лампаду перед образиной в женском обличье, мети пол от порога к двери и не веником, а скребницей щетинной. От друзей откупись, в дом не пускай и молись, молись. Проси прощенья у Господа.

Прогремел гром, затихая раскатами. Пораженный небывалым видением, Игорь Николаевич долго не мог оторвать глаз от креста. Ничего подобного ему прежде не приходилось видеть. Крест на куполе колокольни светился голубоватым пламенем, видный в мельчайших деталях на фоне грозовой тучи, наползающей из-за церкви.

— И часто здесь такое бывает, бабка? — полюбопытствовал Кривцов, оторвав наконец взгляд от магнетически притягивающего видения.

Рядом никого не было. Игорь Николаевич поискал глазами между могил, деревьев, частокола оград. Старуха будто испарилась или улетела на помеле.

Гром погремел, погремел и стих в отдалении. Не пролилось ни капли. Игорь Николаевич сидел в оцепенении, пытаясь собраться с мыслями, парализованный страхом. Спустя какое-то время он снова поднял глаза к маковке колокольни, но увидел уже совсем иную картину. В лучах заходящего солнца позолота на кресте тускло отсвечивала ровным спокойным светом. Не было никаких загадочных сполохов. Церковь медленно погружалась в тень, навевая покой и умиротворение.

Под впечатлением странного наваждения Игорь Николаевич уехал домой, но еще долго не мог избавиться от него, все пытался разгадать пророческий смысл.

Антонина еще не пришла. Кривцов выпил две рюмки коньяку, перекусил на скорую руку и сел к телевизору.

С огромной фотографии нахально смотрела на него жена. То ли улыбалась, то ли ехидно посмеивалась. Красивое, порочное лицо Антонины не вызывало сейчас эротических желаний. Другое дело — в первые годы их брака. Жена оказалась удобной во всех отношениях. Холодок отчуждения появился позже. Игорь Николаевич чувствовал: что-то изменилось в настроении жены, появились сугубо личные интересы, мешающие совместной жизни.

Раздался телефонный звонок. Кривцов снял трубку.

— Игорь Николаевич? Игоря Николаевича можно?

— Слушаю.

— Здравствуйте. Извините за беспокойство. Это — Валера, кузнец с ипподрома. Там не осмелился подойти. Решил позвонить.

— Вообще-то я не в восторге от этого вашего решения. Но раз уж позвонили… Что у вас?

— У меня к вам просьба…

Днем, подойдя к двери каптерки наездника I категории Михалкина, Валерий услышал разговор, заинтересовавший его, поэтому постучался не сразу. С некоторых пор он не спешил входить в конурки наездников. Прежде чем постучаться, слушал, что происходило внутри. Таким образом он узнал немало ипподромных тайн. Пока ему не удалось выгодно воспользоваться украденной информацией. Сейчас он пытался сделать это в очередной раз.

— У меня к вам просьба. Не могли бы вы помочь устроить племянницу кассиром на ипподром?

Работа прибыльная. Получить простому смертному ее практически невозможно: очень много желающих.

— Вы обратились не по адресу. Это — не в моей компетенции. Сходите в отдел кадров, поговорите с директором ипподрома. Вы — прекрасный специалист. Думаю, он вам не откажет.

— Никто слушать меня не станет. Другое дело, если похлопочете вы. У вас такой авторитет.

— Спасибо, конечно. Но, насколько я знаю, место кассира в кассе тотализатора никогда не пустует. Чтобы получить эту должность, нужны очень и очень убедительные аргументы. К сожалению, у меня таковых нет.

— Вас уважают не только служащие конторы, но и на трибунах. Мне это хорошо известно. Я разговаривал со многими, кто давно ходит. Все в один голос: Кривцову это — пара пустяков.

Игорь Николаевич насторожился. При чем здесь трибуны? Не дурак же он, чтобы ни с того ни с сего обращаться ко мне с такой просьбой. Не иначе как что-то пронюхал.

— Ваши друзья, Валерий, неверно вас информировали. Я могу очень немногое, да и то в пределах нашего управления. А интересно, за что же так уважают меня ваши приятели на трибунах?

Возникла пауза. Видимо, кузнец еще не решился выложить все до конца.

— Вот давеча побежал я на трибуны. Хотел поставить на одну лошадку. Прибежал, а кассы уже закрыты. Я к букмекеру. Он тоже не принимает. Тут мне и посоветовал мой знакомый: скажи, дескать, Игорь Николаевич послал. Принял. Покосился, правда, но деньги взял. Сразу-то я не сообразил, только потом догадался, кого мой знакомый имел в виду.

«Наврал, конечно, но соображает неплохо».

— А почему вы решили, что ваш знакомый имел в виду именно меня?

— Я потом у него уточнил. Он на ипподром давно ходит: уже лет двадцать пять. Знает все ходы и выходы.

Кривцов тут же прикинул. На ипподроме действительно есть люди, которые помнят, как он начинал «деятельность», ссужая под проценты тотошников деньгами, и догадываются о его причастности к букмекерским делам. Но какая там у него роль, знают всего два-три человека. Значит, и кузнец ничего толком не знает.

— Конечно, я поступил не лучшим образом, — продолжал Валерий, — но на что не пойдешь ради верного выигрыша? Сегодня, слышал, рэкетиры пытались наехать на букмекеров. Я как раз в это время проходил возле крытого манежа и видел там одного человека. Он наблюдал за вами через мощный фотообъектив.

— За мной?

— Думаю, что за вами.

— Почему?

— Я проходил у него за спиной. Он наблюдал за директорской ложей. В тот момент лишь вы и начкон беседовали у перил ложи.

— Интересно. Очень интересно.

— И я тоже подумал, что вам будет это интересно.

— Кто же этот человек? Вы его знаете?

— Да, но не так хорошо, как вы, Игорь Николаевич. Так похлопочете за племянницу?

— Попробовать могу, но никаких гарантий.

— Другого мне и не надо. Ваше слово — алмаз. Директор вам не откажет. Здесь я спокоен.

— Попробую. Так кто этот человек?

— Петр Егорович из главка.

— Решетников? Мой бывший начальник?

— Он самый. И я удивился. Никогда раньше не видел его на ипподроме. Только на выводках. А тут с внучкой и фотоаппаратом. Да и одет как-то странно, будто за грибами собрался.

— Думаю, ты ошибся. Зачем Петру Егорычу подглядывать за мной? Факт, что ошибся.

Сам того не заметив, Кривцов перешел на «ты». Однако кузнец тут же обратил на это внимание и понял: догадка его верна. Решетников следил именно за Кривцовым.

Днем, когда он увидел Решетникова на кругу с фотоаппаратом, то не придал этому никакого значения. Лишь позже, услышав под дверью Михалкина об афере с покупкой за бугром заведомо бракованных лошадей, понял: Кривцов и Решетников — два паука в одной банке. В принципе ему было безразлично, на чьей стороне быть в данном случае, хотя, был бы выбор, он, не раздумывая, встал бы на сторону Решетникова: тот похитрей. Но пока он не мог сообщить Решетникову ничего интересного о Кривцове. Все, что он знал о нем, было известно всем. Поэтому и решил поговорить с Игорем Николаевичем. Глядишь, что-то обломится.

— Конечно же, вы ошиблись.

Кривцов уже овладел собой. И вновь обозначил дистанцию.

— Что ж, попытаюсь помочь вашей племяннице. Надеюсь, и вы не откажете в моей просьбе. Услуга, как говорится, за услугу. Мне нужна решетка для камина на дачу. Красивая, кованая. И пара кочережек. Откуете?

— Нет проблем. И решетку, и кочережки. А если нужно, и кое-какими секретами могу поделиться. Я бываю у всех наездников. Иногда удается узнать что-то интересное, очень интересное. А как воспользоваться этим, не знаю.

— Охотно вам помогу и в этом. Решетку, вы понимаете, надо сделать с душой. Чтобы глаз радовала. Вы это умеете. Я знаю. Желаю удачи. Звоните.

Положив трубку, Игорь Николаевич задумался. Объект интереса Решетникова кузнец угадал точно, не узнал лишь причину. Да и не мог узнать. Своими планами Кривцов не делился даже с женой. Едва ли и Решетников догадывается о них, хотя основания для подозрений у него есть: Кривцов, как человек наиболее информированный о зарубежных покупках, имеет доступ ко всем документам. Но для того чтобы подозревать в чем-то именно его, у Решетникова должны быть веские причины. Синебродов обмолвился об Аграрном комитете Думы. Вполне вероятно, там у Решетникова есть глаза и уши. Но если я правильно сориентировался, оттуда прямой угрозы нет. Иначе он давно парился бы в Лефортово. Но с чего он задергался? Перестраховывается… Лишний раз проверяет мою лояльность. Если все обстоит именно так, то встреча сегодня на ипподроме с помощником депутата Государственной Думы очень некстати. Паниковать Кривцов не стал. Решил посмотреть, как будут развиваться события, а пока еще раз взглянуть на собранный против Решетникова компромат.

Прежде чем открыть тайник, устроенный в подоконнике, Игорь Николаевич тщательно задернул штору. Все бы хорошо, квартира — загляденье, если бы не девятиэтажный дом напротив, метрах в пятидесяти. По вечерам, когда включали в комнатах свет, интерьер просматривался оттуда в мельчайших подробностях. Задергивая штору, он едва не уронил горшок с цветком. Выругался, помянув недобрым словом жену. Как он называется? Никак не мог вспомнить. Андрон… Нет. Филон… А… Филодендрон. Довольный, что удалось вспомнить название цветка, Кривцов вынул бумаги и стал их бегло просматривать. Вот он, его камень за пазухой. Целая папка. Не все равнозначные. Некоторые можно представить как примеры головотяпства российских чиновников, если бы не финансовые документы, изобличающие Решетникова в преступном сговоре с владельцами зарубежных конных заводов.

Перелистывая бумаги, Игорь Николаевич обратил внимание на некоторый беспорядок.

«Неужели Тонька рылась в них? Этого еще не хватало. Надо убрать бумаги в другое место. Впрочем, не все. Кое-какие оставлю. Пусть порезвится в свое удовольствие. Хорошо, что вовремя заметил. Ее глупость могла бы мне дорого стоить».

Снова зазвонил телефон. Игорь Николаевич вздрогнул.

— Господин Кривцов?

— Да. Слушаю вас.

— Наконец, падла, я тебя достал. Не вздумай бросать трубку. Приеду к тебе и за яйца выволоку из постели.

Игорь Николаевич подключил магнитофон.

— Молодой человек, вы не ошиблись номером?

— Ты — Кривцов?

— Допустим.

— Чего же тогда мне мозги морочишь? Крутишь левый бизнес и не хочешь ни с кем делиться. Думаешь, самый хитрый? Налоги в казну не платишь, данью не обложен. Не жирно ли?

— Я слушаю, слушаю. Вы меня так напугали, что боюсь положить трубку.

— Хорохоришься? Погляжу, как ты запоешь с горячим утюгом на брюхе.

— Размялись? Теперь извольте объяснить: кто вы и что вам угодно?

— Мы — вольные стрелки. Понял? А нужно нам — денег.

— За какие услуги?

— За содействие вашему бизнесу.

— Каким образом вы собираетесь содействовать?

— Обеспечим крышу.

— В этом мы не нуждаемся. Крыша у нас не протекает. Из какой вы конторы? «Икопал»? «Ондулин»? Могу поспрашивать у знакомых.

— Рэкет. Так тебе будет понятней? Из ближнего зарубежья.

— С этого нужно было начинать. А то говорите загадками. Значит, из ближнего зарубежья? А может быть, из дальнего Подмосковья?

— Хотя бы. Думаешь, от этого тебе будет легче?

— Из Заречинского поселка?

На том конце провода вышла заминка.

— Что вы умолкли? Попал в точку?

По-прежнему тишина.

— Подождите, не кладите трубку. У меня к вам деловое предложение.

— Что за предложение?

— Разговор уже не телефонный. Могу предложить вариант. Если сам не можешь решать, дай трубку тому, кто может.

— Ты говори, говори.

— Значит, ты — Боря Резаный. Если есть интерес и люди, можем встретиться. Скажи, где и когда.

— Надо подумать. Позвоню завтра в это же время. Если задумал какую-то подлость, знай: тебе же и отрыгнется.

— Правильно.

Всегда надо думать, прежде чем затевать дело. План дерзкого предприятия родился внезапно. Моментально взвесив все «за» и «против», Игорь Николаевич остался доволен. Если все получится так, как задумал, то можно будет вплотную заняться Решетниковым.

«Володька задаром работать не станет. Потребует деньги вперед. И принесет мне их этот щенок».

Кривцову, привыкшему загребать жар чужими руками, даже нравилось рисковать. Он неплохо разбирался в психологии нынешних крутых молокососов и играючи балансировал на острие ножа, имея такую надежную подстраховку, как уголовный розыск. Задумав же въехать в рай на горбу Синебродова, он, еще не сознавая этого, приблизился к опасной черте, за которой существовал неизвестный и чуждый ему мир, где таким, как он, места нет или в лучшем случае — возле параши.

Собираясь предложить другу детства поработать за хорошие деньги, Кривцов безоговорочно верил тому, что все люди одинаково падки на поживу, и даже не подозревал, к каким ужасающим последствиям приведет это непростительное роковое заблуждение. Наверняка зная, чем дышит Володька, какими глазами смотрит на мир, Игорь Николаевич не поступил бы так опрометчиво.

«ОДИССЕЯ» ВОРА В ЗАКОНЕ

Анализ крови, взятый у лошадей, вызвавших подозрение директора ипподрома, дал неожиданный результат. Количество адреналина у пятого номера, сделавшего проскачку на выходе из последнего поворота, значительно превышало этот же показатель у другой лошади, засбоившей недалеко от финишной черты.

Ольховцева тщательно осмотрела лошадей, обратив особое внимание на наиболее чувствительные участки тела: пах и низ живота. Никаких видимых отметин, свидетельствующих о воздействии извне, она не обнаружила.

Ничего необычного она не увидела и на видеозаписи заезда. Некоторые сомнения вызвало поведение наездника, ехавшего рядом со вторым номером в момент сбоя, но пленка не зафиксировала доказательства чего-то недозволенного в его поведении, лишь позволила предположить такое.

Присутствие Ольховцевой на ипподроме не ограничилось ни одним днем, ни даже неделей. Ее видели на хоздворе, проминочных и призовых дорожках, в тренотделениях и административном здании с неизменным кейсом, в котором находилась аппаратура, позволяющая проводить более тонкие анализы, чем оборудование ветеринарной лаборатории. Общительная, доброжелательная женщина без особых усилий расположила к себе подавляющее большинство работников ипподрома, к ней вскоре привыкли и воспринимали как нечто само собой разумеющееся.

Не осталась она без внимания и ипподромного жулья. Так как ее интересы не расходились с интересами ипподромного босса, что он выяснил в первый же день, препятствий в работе ей не чинили, но постоянно держали под наблюдением.

Поговорить с Синебродовым Ольховцевой никак не удавалось. И хотя она появлялась в доме Градолюбовой довольно часто, застать его никак не могла. Школьная подруга объясняла это тем, что в последнее время у Владимира появились дела, о которых он не хотел распространяться. В голосе подруги Ольховцева уловила тревогу, опасение, как бы с ним снова не случилось того, что уже произошло когда-то давным-давно. Володька куда-то исчез. Лишь значительно позже они узнали, куда именно.

Его арестовали за месяц до выпускных экзаменов, арестовали по подозрению в квартирной краже. И хотя прямых улик не было, осудили на три года исправительно-трудовых лагерей.

Воровать Володька стал не ради денег — увлекла романтика воровской жизни. Нравилось сорить деньгами, шиковать перед девчонками, но главное заключалось в том, что, преступая закон, он выражал этим презрение к лицемерной благопристойности общества, трусливой терпимости обывателей. Ребячество? Игра в казаки-разбойники? Возможно, но по правилам взрослых. Конечно, подруги даже не подозревали об этой второй, тщательно скрываемой от посторонних глаз жизни Синебродова.

Специальных институтов, где готовят воров в законе, пока не открыли. Не было таковых и в то время. Это звание подтверждается не дипломом, не бумажкой с печатью, а определенным складом характера, образом жизни, выбранным добровольно раз и навсегда, жизни, в которой стойкость перед невзгодами, готовность к физическим и душевным страданиям имеют первостепенное значение.

В тюрьме Володька оказался перед выбором: или его топчут, причем даже те, кто не годится ему в подметки, или он имеет право голоса. Он выбрал второе, хотя отлично понимал, что за эту привилегию придется платить дорогой ценой: здоровьем, более строгим режимом содержания, а то и самой жизнью.

Воспитатели в корпусе для малолетних преступников, где Володька находился во время следствия, сочли его чересчур ранним, развитым не по возрасту и потому опасным для малолеток. После суда его посадили в камеру к взрослым, хотя ему еще не исполнилось восемнадцати лет. Там на него обратили внимание двое залетных воров — Шнобель и Сибиряк, уже достаточно известных в воровском мире. Пацан понравился им прямотой, умением ладить с людьми, мальчишеской восторженностью, но особенно — проницательным не по годам, цепким умом и чувством собственного достоинства.

В лагерях жилось трудно: голод, каторжный труд, резня, произвол администрации. Множество мастей — сообществ заключенных, каждое со своей верой, осложняло и без того нелегкую жизнь.

Большинство заключенных стремилось в воровские зоны, места заключения, где верховодили воры. И хотя их там половинили — облагали данью и заставляли подчиняться суровым воровским законам, все внутренние конфликты воры разрешали в строгом соответствии с неписаными лагерными правилами, а значит, по справедливости. Там не было беспредела, крысятничества и неоправданного мордобоя.

С наставниками Синебродову повезло. Они оказались благородными жуликами, и это не выдумка Шейнина: такие воры-романтики еще встречались в то время. Попирая нормы общепринятой морали, они не стали нравственными уродами, не превратились в животных, а остались нормальными людьми с нормальными человеческими чувствами. Они были тверды в убеждениях и могли пострадать за идею, к тому же остры на язык, неплохо воспитаны, понимали толк в пище и умели со вкусом одеться. Володька боготворил их, но это обожание не было холуйским, унизительным пресмыканием слабого перед сильным. Он хотел походить на этих людей и готов был разбиться за них в лепешку.

В придачу к хорошим мозгам у Володьки оказались еще и проворные руки. Через неделю он уже обыгрывал в карты полкамеры, пуская в ход шулерские приемы, блестяще усвоенные от своих наставников. Тогда же он и получил свою кличку — Филин, за острое зрение.

Как всякий пацан, он не думал о завтрашнем дне, хотя ничего хорошего будущее ему не сулило. До восемнадцати оставалось еще полгода. Значит — в колонию для малолетних, а там бесчинствовали активисты — масть, несовместимая с воровской.

«Что будет, то будет», — успокаивал себя Володька, не зная, как это выглядит в жизни. Но вскоре ему довелось это узнать.

Когда камеру повели мыться, Яша Коценый из Гусь-Хрустального, заглянув в предбаннике в щель, увидел среди моющихся знакомые морды. Это были польские воры, кстати, не имеющие никакого отношения к Польше. Они бесчинствовали в лагерях, особенно жестоко в Воркуте, Норильске, на Колыме, по уши плавали в воровской крови. Воры отвечали им взаимностью.

— Блатные, транзит польских воров!

В предбаннике будто взорвалась пятисотваттная лампа. Мужики напряглись. Воры кинулись к щели в двери.

— Ну-ка, дай глянуть.

— Кто там?

— Барин. Чита. Стас Шестипалый. Я их по Норильску знаю.

Появились заточки, сделанные из супинаторов, заостренные штыри, обломки лезвий. Навалились на дверь в банный зал. Она затрещала.

— Шевелитесь, ворики. Шевелитесь, пока менты не налетели. Эти суки пустые не ездят. У каждого сидор с награбленными тряпками и хорошие бабки.

У Володьки засосало под ложечкой. Это уже не дворовая драка. Здесь пахнет большой кровью. Он встал рядом с Сибиряком и Шнобелем, готовый стоять до конца. Было страшно, но гораздо страшней, если кто-то это заметит.

Сибиряк подозвал одного из заключенных и шепотом сказал ему:

— Присмотри за пацаном. В таких передрягах он еще не был. Чтоб ни один волос не упал. Головой отвечаешь.

Володька это услышал и едва не подпрыгнул от счастья. Что там нож в бок? За Сибиряка он хоть сейчас на плаху.

— Пошевеливайтесь, ребятки. Ты и ты, двое амбалов. Давайте вместе. Раз, два. Раз, два. Ты, Вельветовый! Чего хавло раскрыл… Ну-ка, навались. Подсоби мужикам. Видишь, надрываются люди.

Железная дверь трещала, но держалась.

— Тряхнуть их не мешало бы.

— Особо губы-то не раскатывай. Барин с Шахназаром в Красноярске на пересылке вдвоем от семерых отмахивались. У каждого по нескольку четвертаков срока. Терять нечего.

— То — в Красноярске, а здесь они голые. Одним тазиком на троих шибко не разгуляешься.

Дверь подалась: вот-вот слетит с петель.

— А ну по углам! Лицом к стене! Руки за спину! По карцеру соскучились?!

В предбанник вломились надзиратели, заработали сапогами и кулачищами.

— Полегче, ты. Полегче! Руку вывернешь.

— Поговори у меня. Как фамилия? После бани будет на тебя рапорт. И на тебя тоже. И на тебя. По десять суток вам обеспечено.

На этот раз пронесло. Володька даже не угодил в карцер. После обеда в камеру подбросили новеньких. Те, кто уже знал Филина, в карты с ним не садились. Вновь прибывшие клюнули. К четырем, к вечерней поверке, он двоих обыграл. Хороший костюм. Рубашки. Несколько тысяч рублей. Очень кстати. На дежурство заступал прикормленный надзиратель. За деньги и приличные тряпки таскал чай, кодеин, желудочные капли на опии. Поверка прошла, но на дежурство заступил другой надзиратель. Шнобель принялся его уговаривать. Безрезультатно. Хотя не совсем: шепнул, что в камере дятел.

На следующий день утром после завтрака, как обычно, кормушка откинулась — в квадратном окошке появилось лицо медсестры.

— Больные есть? Записываться к врачу кто будет?

— Сестричка, от сухости ничего нет?

— Могу предложить диету: суток пятнадцать в карцере. Подходит?

— Меня к кожнику запишите.

— Что у вас?

— Кожи не хватает. Когда глаза закрываю — очко открывается. Соседи по нарам обижаются.

— Отойдите от окошка. Мешаете работать.

— Вы сегодня — само очарование. Эта прическа вам очень к лицу. Бессонница меня замучила. Третью ночь не могу уснуть. Не дадите чего-нибудь из снотворного? Совсем извелся.

— Читайте на ночь правила внутреннего распорядка.

— Запишите меня к стоматологу.

— Как фамилия? Записала. Еще есть кто?

Филин подсел к Шнобелю.

— Мужик этот что-то зачастил к зубнику. Раза по три на неделе записывается. А сушки хрумкает, аж скулы трещат.

— Сибиряк, слышишь, что пацан говорит? Фраерок этот зачастил в больничку.

— Может быть, бегает сеансу набраться?

— Не похож вроде на задроченного. Надо бы пощупать.

— Желающих к врачу больше нет? Потом не стучите. Лечить будет уже корпусной.

Кормушка закрылась.

— Сибиряк, поговори с мужиком. Меня тоже что-то сомнение взяло.

— Поставь кого-нибудь к волчку.

Шнобель шепнул что-то на ухо одному из заключенных. Тот подошел к двери и затылком загородил глазок, через который надзиратель наблюдает за происходящим в камере.

— Парень, ты откуда? — поинтересовался Сибиряк у парня, вызвавшего подозрения. — Не из Лопасни? Морда у тебя уж очень знакомая.

— Нет. Я из Лосинки. А что?

— Сколько дали?

— Трешник.

— За что?

— Нахулиганничал по пьянке.

— В карты играешь?

— На интерес — нет.

— Давай тогда в шашки. Без интереса. Ты всех в камере чешешь. Убьем время, а заодно, может, чему поучусь у тебя. Браток, сваргань-ка нам кипяточку по кружечке. Сахару тебе сколько?

— Три куска.

— И сухариков не забудь. Какие больше любишь, ванильные или с изюмом?

— Без разницы.

— Ну, ходи.

Шнобель зашел парню за спину, держа наготове скрученное полотенце.

— А ты здорово играешь. Учился в Доме пионеров?

— He-а. У меня брательник перворазрядник.

— Сухарики не очень твердые.

— Нормальные. Ваш ход. Есть обязательно. За фук не берем. Как я вас? Еще ход, и у меня дамка.

— Сухариков еще подсыпать? Тебе они, видать, пришлись по вкусу.

— Нормально. Не откажусь.

— А как же зубы? Болеть перестали?

Парень понял, что дал маху.

— А чего зубы? Зубы как зубы. Были две дырки — заделал. Сегодня пойду третью пломбу ставить.

— Ну-ка, открой пасть.

— Чего вы, в самом деле?

— Шнобель, помоги ему.

Шнобель ловко накинул полотенце парню на шею и перекрутил его.

— Сухарики хрум-хрум, а в… ме-ке-ке?

— Да честно я говорю. Зачем мне без надобности к зубнику бегать?

— Во-во. И я так же подумал. Зубы у тебя, как у молодого жеребца. Сахару три куска, а как платить — жопа узка? К кому бегаешь?

— Да говорю же я.

— Шнобель, освежи ему память.

Шнобель перекрутил полотенце сильней. Парень захрипел.

— К куму. Он обещал оставить при тюрьме в обслуге.

— Чего ему надо знать?

— Как идет подогрев к «крытникам» и у кого общаковые деньги.

— Губа у него не дура. На надзирателя ты стукнул?

— Я.

— Чего ему еще болтал?

— Больше ничего. Клянусь.

— Дятлы еще в камере есть?

— Нет.

— А рядом в камерах?

— Не знаю.

— А ну, отойди от глазка.

В двери загромыхал ключ.

— Начальник, дай бумагу и ручку. Буду кассацию писать.

— Завтра на утренней поверке. Еще раз увижу у глазка, выдерну искать пятый угол.

Два дня спустя Филина вызвали с вещами. Других вариантов не было — на этап. Прощай, спокойная сытая жизнь в камере. Прощайте, Сибиряк и Шнобель. Впереди — неизвестность: новые люди, новые места заключения. Воры снабдили всем необходимым на первое время: куревом, сахаром, сухарями, деньжатами, в чистую холстинку завернули шмоток сала. Прощаясь, Филин едва не заплакал.

Володя Синебродов еще не мог знать, что Сибиряка больше не увидит: пять лет спустя его в упор расстреляют при попытке к бегству. А со Шнобелем еще встретится, но уже немолодым человеком.

На этап собрали человек сорок пять и стали готовить к отправке. Шмон, проверка по формулярам, выдача сухого пайка в дорогу, судя по количеству, неблизкую. Полдня гоняли по этажам, то заставляя шевелиться в бешеном темпе, то ненадолго оставляя в покое где-нибудь в гулком склепе без окон и вентиляции. В один из таких «антрактов» кто-то из этапа обнаружил по соседству женщин. От них отделяла лишь дверь, гуляющая в коробке. Долбанешь от души — вылетит вместе с коробкой.

— Мужики, когда еще такой фарт подвернется? Нет никого, кто может ковырнуть замочек?

— Ломай, пока менты не налетели. Замки здесь туфтовые. Не видишь, дверь еле держится.

Долгих уговоров не понадобилось. Одно дело лезть на ножи, как это было в предбаннике, и совсем другое — бабам в промежность. Дверь затрещала, заухала и рухнула вместе с косяком.

В первый миг женщины испугались и завизжали от неожиданности, но, сообразив выгоду, поспешили воспользоваться случаем. В то время каждые два года объявлялась амнистия мамкам — матерям, кормящим грудью, и беременным, независимо от тяжести преступления и срока наказания.

К Филину подлетела девица лет девятнадцати, чернявая, с большими упругими грудями. Голубые глаза чуть косили и обжигали откровенной похотью. Силой она усадила подростка на пол, прижалась и нервно зашептала, слегка шепелявя:

— Ритой меня зовут. Ритой. Я из Теплого переулка возле парка Горького. Знаешь? Работала на текстильной фабрике. А тебя как?

Одной рукой она схватила руку Филина и запихнула себе под юбку, другую запустила ему в ширинку.

— Унесла сдуру бобину ниток. Дали двенадцать лет за кражу. Ты неживой, что ль? Давай же? Давай.

Ее горячие мягкие пальцы мяли, теребили, гладили. Филину было щекотно и немножко стыдно. Он смотрел девице в глаза и видел, как они мутнеют, теряют осмысленное выражение и молят, молят о соучастии.

Вокруг уже пыхтели, дергались, сверкали оголенными ляжками. Рита, торопя события, впилась губами в губы Филина, раскочегарилась, изнемогая мелкой дрожью. Наконец пробрало и Филина. Мгновенно почувствовав это, она опрокинулась на спину, притянула к себе пацана и вцепилась в него мертвой хваткой.

Филин не видел, как вбежали надзиратели и кинулись растаскивать арестантов. Но сделать это оказалось непросто. Некоторые пары склещились так прочно, что разодрать их удавалось лишь ледяной струей из брандспойта.

— Пиши. Слышишь? Я люблю тебя. Теплый переулок, 17. Обязательно пиши. Я тебя буду помнить.

А вечером Филин уже трясся на верхней полке столыпинского вагона.

Филин пытался угадать дорогу, по которой погнали этап. Если по Ярославской, значит, в Вологду, Киров, Пермь. Там находились в основном лагеря для взрослых, но это его не пугало. Лишь бы не в малолетку. Но поезд свернул на Казанскую железную дорогу.

В набитых битком клетушках вагона духотища выжимала последние соки. Этапники уминали сухой паек. Воняло селедкой, дегтем от сапог конвоиров и тошнотворной кислятиной опрелых тел.

— Ребя, когда в вагон набивают столько народу — мне жарко, а когда мне жарко — я потею, а когда потею — то воняю.

— Ха-ха-ха.

— Закрой хавло. И так дышать нечем.

— Во народ. Их набили, как сельдей в бочку, а они ржут, как жеребцы.

— Начальник, куда нас? В Бирск или в Арзамас?

— Привезут — узнаешь.

— А может, в Верхотуру?

— Гражданин начальник, открой дверь в тамбур, проветри сквознячком.

— Не положено. Кончай разговоры.

В Арзамасе, Бирске и особенно в Верхотурье находились самые паскудные, по мнению пацанов, колонии для малолетних. В них бесчинствовали активисты — масть в пику воровской.

За посул досрочного освобождения наиболее предприимчивые пацаны помогали администрации перевоспитывать себе подобных, особенно тех, кто придерживался воровской идеи. В выборе мер перевоспитания особенно не церемонились. Непокорных зверски истязали, калечили, а самых настырных делали педерастами.

Под утро в вагон подсадили пополнение.

— Что за станция?

— Арзамас. Пацаны, пожрать у кого есть? За полмесяца в карцере оголодали.

— Откуда вы?

— Из малолетки.

— Залезай сюда. Вот хлеб, сала немного. Спроси у начальника кипяточку.

— Рассказывай, чего там у вас было.

— Шуганули активистов. Начали в клубе, когда повели в кино. С десяток грохнули и еще с полсотни поуродовали. Обнаглели совсем, твари. Никакого житья не стало. Муштра, как в казарме. В столовую и в промзону — с песней и чтоб идти обязательно в ногу. Кто сбился, вечером в сушилку на толковище. Отделают так, суки, неделю ни вздохнуть, ни передохнуть.

— А за что они так усердствуют?

— Раз в полгода приезжает комиссия. Кого начальство представит — досрочно освобождают. Но не больше двух-трех. Начальство и их дурит. Вот уж если не повезет, так не повезет. Сначала попал в Верхотуру. Там еще похлеще, чем в Арзамасе. Пацанов, что помельче, заталкивают в тумбочки и сбрасывают с третьего этажа, а кто покрупней — в фанерные ящики из-под макарон.

— Всех так?

— Нет. Только воров и тех, кто придерживается воровской идеи. Если тумбочки и коробочки не помогают, тащат после отбоя на сборище и опускают на глазах всей кодлы.

— А чего они хотят от воров?

— Так их гнут. Заставляют кричать: «Смерть ворам, привет активистам». Тех, кого согнули, ворами катить уже нельзя.

— Но и этим падлам нельзя появляться в воровских зонах.

— Для них сучья хватает. И в мужицкие могут поехать, особенно в местные. Воров там почти не бывает. И таких лагерей навалом вокруг всякого мало-мальски приличного города.

Филин лежал, упершись взглядом в потолок, и под заунывный стук колес пытался заглянуть немного вперед. Думал о Сибиряке, Шнобеле. Хотелось снова увидеть их, почувствовать себя человеком. Впереди еще два с половиной года срока, из них полгода до совершеннолетия. Куда забросит его судьба? Какие приготовит ему сюрпризы?

В Свердловске сделали недолгую остановку. Кого-то выгрузили на пересылку. Кого-то подсадили. И снова в путь. За окном мелькали названия станций: Серов, Нижний Тагил…

«Значит, в Верхотуру, — подумал Филин. — А все-таки, может быть, к взрослым? Лагерей здесь хватает». Но когда воронок, в который пересадили этап из столыпинского вагона, остановился перед воротами белокаменного монастыря, исчезли последние надежды.

Этап из Москвы пришел в Верхотурье.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ НЕБЫТИЯ

Среди преступных корпораций планеты воровской мир России занимает особое место и не имеет аналогов в других странах, за исключением, может быть, итальянской «Коза Ностры». И там, и в России предательство, сотрудничество со службами правопорядка, считаются самым страшным грехом, караются беспощадно, в расчет не принимаются никакие оправдания. Чего не скажешь о гангстерских образованиях США, азиатских стран и Ближнего Востока. Там хотя подобное сотрудничество и не одобряется, но может быть оправдано требованиями конкуренции. Поэтому преступный мир в этих странах более разрознен и закрыт для посторонних, если даже они — собратья по ремеслу. Предательство нередко остается неотмщенным и разъедает преступный мир, делая его сборищем подонков без чести и совести.

Воровской мир России имеет свой кодекс чести — перечень запретов, подлянок, несоблюдение которых для вора недопустимо. Можно быть непревзойденным в воровском ремесле, жуликом высшей пробы, а вором, как теперь говорят, в законе, никогда не стать, остаться на всю жизнь фраером, если кишка тонка и нет должной стойкости для соблюдения воровских подлянок, особенно в местах заключения. А именно там воры сдают главный экзамен.

К примеру, вору нельзя работать в жилой зоне, но именно там наиболее удобные и выгодные должности: в столовой, клубе, библиотеке, санчасти и прочее в том же духе. Нельзя торговать наркотиками, а в лагерях это — золотое дно. Но если к соблюдению ворами этих подлянок лагерная администрация относится спокойно, то к табу работать в запретной зоне проявляет крайнюю нетерпимость.

Во все времена заключенные сами себя огораживали забором, опутывали колючей проволокой, содержали в надлежащем порядке предупредительную полосу: летом вскапывали и рыхлили землю, зимой очищали от снега. Ворам это делать категорически нельзя. А соблазн заставить у лагерного начальства велик и средства принуждения безграничны. Причем у каждого кума — старшего оперуполномоченного — свои излюбленные методы. Так сказать, фирменное блюдо.

Где-то упрямцев травят специально натасканными собаками, где-то — озверевшими от безделья охранниками. Кто-то морит их стужей или жарой, голодом, жаждой, непосильной работой, бессрочным содержанием в карцере с регулярным избиением до потери пульса. И везде толкают на преступление, вынуждая выйти из себя, взорваться, а добившись этого, судят и добавляют срок. В ход идут любые подручные средства: от словесных оскорблений до организации побегов. Поизмывавшись над вором в полное удовольствие, его отправляют в другое место с более строгим режимом, и мытарства начинаются по новому кругу. И так до упора: до лагерного погоста или освобождения. Сейчас проще, сейчас можно купить почти каждого начальника лагеря, а в годы молодости Филина лагерное начальство побаивалось идти на контакты с заключенными, хотя и тогда не упускало своей выгоды.

В глуши, в отдаленных от цивилизации лагерях нередко под видом воров запускали в мужицкие зоны так называемых ссученных, бывших воровских авторитетов, работающих на администрацию. Они начинали грабить, мордовать — одним словом, беспредельничать, подрывая авторитет воров. Ибо только воры могли сплотить основную массу заключенных и организовать их на массовый протест против произвола лагерного начальства. Были другие варианты по размыванию воровской сплоченности, например, такие, как неоправданное лишение воровского звания на основании ложного обвинения через подброшенную кумом дезинформацию. Все это еще как-то оправдывалось идеологической целью, но чаще под это маскировались самые низменные, меркантильные интересы: экспроприация воровских общаковых денег, провоцирование беспорядков в местах заключения с целью выявить и убрать из зоны всех недовольных жульничеством лагерного начальства, заставляющего зеков работать за пайку и лагерную одежду, а остальные заработанные заключенными деньги присваивались в доле с работодателями.

Подобная практика широко применялась не только в лагерях одного управления, но и за его пределами с помощью тех же действующих лиц — матерых уголовников, некогда гремевших в воровском мире, пока их не доставали воры и не замуровывали где-нибудь в опалубке бетонной сваи или под шпалами строящейся железнодорожной ветки.

Борьба за чистоту рядов в воровском мире России продиктована жизненной необходимостью. Теряя авторитет, воры теряют власть в преступном мире, а это уже чревато огромными материальными потерями. Поэтому оперативность информации и ее достоверность в условиях протяженности территории и отдаленности большинства мест заключения от коммуникационных потоков приобретает неоценимое значение.

Беспроволочный телеграф в уголовном мире России всегда работал без нареканий. Но это было бы невозможно без ходячих банков данных, статистических гениев из числа воров с феноменальной памятью и незаурядными умственными способностями. Они хранят колоссальное количество информации из жизни воровского мира: помнят все скандальные эпизоды, междоусобные конфликты, клички и имена их участников, решения сходок и многое другое, на чем покоится столь долговечная незыблемость воровской идеи. И в числе таких людей был Филин.

Четыре ходки он катил вором, выражаясь воровским жаргоном, канал в полный рост. Изъездил полстраны. Отбывал срок в БУРах и закрытых тюрьмах, на штрафниках и в лагерях особо строгого режима. Валил лес, возводил стройки коммунизма, мерз в карьерах и рудниках, долбил мерзлоту за полярным кругом.

Капитала не сколотил, подорвал здоровье, но сохранил умение радоваться жизни и воспринимать ее как великое благо, дарованное свыше.

Когда Филину стукнуло сорок пять, он завязал с воровством. На завод не пошел, а стал промышлять игрой в карты. Не зарывать же в землю такой талант.

Он предпочитал коммерческие игры, в которых требовались хорошие умственные способности, знание психологии, умение владеть собой и многие другие качества, присущие незаурядным людям. Во Владимирской крытой тюрьме в руки ему случайно попал учебник для вузов «Теория вероятностей». Сначала он, конечно, там ничего не понял, но, прочитав в предисловии, что своим возникновением теория обязана страсти Лейбница к азартным играм, занялся ее глубоким изучением. Пришлось самостоятельно проштудировать основы высшей математики, благо что времени для этого у него было достаточно — три года крытой тюрьмы. Попутно изучал и другие теории математического анализа, имеющие отношение к случайным числам.

Играл в терц, подкидного дурака, покер. Попав как-то на чемпионат по бриджу, обыграл в подкидного Анатолия Карпова и калмыцкого президента Илюмжинова, который в подкидного был сильнее Карпова. Ну а самыми удобными соперниками в картежных играх Филин считал знаменитостей из мира искусства, переносивших свой успех и на карточные столы, что было их глубочайшим заблуждением.

Играл Филин обычно в казино, реже — в номерах гостиниц. Как правило, избегал случайных партнеров и имел безукоризненную репутацию.

Несколько дней назад в казино «Козырной марьяж» на Якиманке неожиданно встретил Шнобеля. Он постарел, стал солидней и респектабельней, но остался прежним шутником и подковырщиком.

— Вот это встреча! Давно ничего о тебе не слышал. И вдруг здрасьте-подвинься. Филин — собственной персоной. Прикинут, как денди. Ухожен. Выхолен. Не иначе — депутат Государственной Думы.

— Так уж и вдруг? Специально небось искал? Выкладывай, что у тебя.

— Разбежался. Поедем отсюда. Здесь шумновато. Посидим, вспомним общих знакомых, а заодно и о делах поговорим.

Квартиру Лидии Михайловны Градолюбовой Филин считал своим основным домом. В юридическом браке они не состояли, хотя их фактический брак был значительно крепче. Лидия Градолюбова — дочь известного спортсмена — знала Володю Синебродова еще мальчишкой. Когда его посадили, она вышла замуж, но вскоре развелась и, встретив после освобождения, сошлась с ним и осталась верна на всю жизнь. Их альянс выглядел довольно странно: она — журналист в популярном журнале, он — авторитет криминального мира. Однако странным их брак представлялся лишь тем, кто не знал их близко. Этих людей связывала любовь, не показная с сюсюканьем и прилюдными изъявлениями нежности, а настоящая — с готовностью к самоотречению, телепатией и сопереживанием к боли любимого человека.

Но у Филина была и собственная квартира в хорошем доме на Бережковской набережной. Там он бывал редко, когда накатывала тоска или нужно было встретиться с кем-то из старых знакомых без посторонних глаз и ушей. Туда он и повез Шнобеля.

— Богато живешь, портками окна занавешиваешь, — сказал Шнобель, с любопытством разглядывая рациональный интерьер. В квартире было чисто, уютно, ничего лишнего. Единственное, что несколько удивило его, это — добротная входная дверь, по прочности не уступающая банковской. И хотя больших ценностей в квартире не было, Филин постарался, чтобы какой-нибудь хмырь не наведался к нему по ошибке. А все остальное как в тысячах других домов, без претензий на оригинальность и изысканность вкуса.

— Раздевайся. Вот ванная. Сортир. Тапочки. Чувствуй себя, как дома.

— Как скажешь. Остановился на одной хате в Марьиной роще. Но уж больно шебутная компания. Ты не волнуйся. Я ненадолго. Дня через два смотаюсь.

Пока Шнобель приводил себя в порядок, Филин приготовил выпить и закусить.

— Ну-ка, хлестанись. Какую употребляешь заразу?

Шнобель сел за стол и плотоядно потер ладони.

— В основном водку.

— А хочешь виски, бренди?

— Не-е, уволь. Уж лучше водочки. Импортное пойло на дух не переношу. Такое впечатление, что они его гонят из ишачьей мочи.

Филин налил по рюмке, придвинул тарелку с бутербродами. Торопить события не стал. Знал: Шнобеля привело не праздное любопытство. Созреет — все выложит сам.

— В гриль я запихнул курицу. Скоро будет готова. На водку особенно не налегай. Закусим по-человечески.

— Раньше ты гурманом не был.

— То раньше. На хозяйских харчах особенно не разгуляешься.

— Мои ручные бизнесмены тоже любят вкусно пожрать. Попросили подыскать в Москве авторитетных поручителей. Открывают совместное акционерное общество, а для того чтобы получить лицензию, нужно кому-то замолвить за них словечко. Дескать, люди они хорошие, обувать никого не станут. Желательно, чтобы это были известные деятели культуры. Человечка два-три.

— Я в этих делах — ни уха ни рыла.

— Все уже хоккей. Я нашел. Позвонил вчера Градолюбовой. Знаешь такую? Ведет криминал в еженедельном молодежном журнале. «Здрасьте, — говорю, — я — Шнобель». — «Здрасьте, — отвечает. — Чем могу?» — «Познакомьте с Беллой Ахмадулиной. С детства влюблен в ее стихи. У меня к ней деловое предложение. Хочу помочь с изданием последних произведений». — «Попробую. Перезвоните минут через десять». В общем, договорились. До Ахмадулиной она не дозвонилась, предложила другую поэтессу, не менее известную. Она пригласила приехать. Я с порога: «Там вдали за буераком ротный ставил меня раком». Решил похамить. Думал, это ее стихи. А она мне: «А вы, оказывается, еще и знаток фронтовой поэзии, — улыбается грустно. — Должна огорчить. Поэтессы, которую вы пытались цитировать, уже нет в живых. Мне сказали, у вас деловое предложение ко мне. Какие вы принесли аргументы? Выкладывайте все на стол». Я тут же отрядил двоих из машины в магазин. Принесли две бутылки «Абсолюта», закуску. «Вот теперь — другое дело, — говорит, — можно и о делах». Я коротко изложил суть. Она кому-то позвонила. И все. Такое впечатление, не очень-то ей по душе эта нынешняя демократия.

— А кому она по душе? Только тем, кто у корыта бесконтрольно хлебает. Нормальные люди остались. Сколько угодно. Не стали приспосабливаться, терять лицо. Живут по совести, хотя и бедствуют. А если копнуть глубже…

— Ты не подумай ничего плохого. Поручительство — это пустая формальность, ни к чему не обязывает. Я перестал бы себя уважать, если бы вздумал подставить этих людей.

— Да все ясно. Если копать глубже, то тех, кого знали до Горбатого, я имею в виду деятелей искусства, знали заслуженно, во всяком случае подавляющее большинство из них. Творили они для народа, на благо страны, в которой жили. А главное, верили в то, что создавали, искренне верили, не кривили душой и не лицемерили. Юлия Друнина, над буераками которой ты иронизировал, покончила с собой, когда стали поливать грязью ее веру, ради которой она девчонкой ушла добровольно на фронт. Много ли найдется среди нынешних умников, кто станет ради убеждений рисковать жизнью? Да и убеждений-то у большинства никаких нет. Одни позывы двенадцатиперстной кишки, заботы, как поплотнее ее набить.

— Я — не поклонник Корана, но некоторые его изречения бывают к месту. «Если собака убежала от своего хозяина к тебе, гони палкой ее прочь: ибо она предаст и тебя».

— Дело прошлое, почему ты позвонил именно Градолюбовой?

— Честно? Нравится, как она пишет. Удивительно точно понимает тонкости нашей жизни. Всегда хотелось поговорить с ней, поинтересоваться, откуда она все это знает.

«Темнит что-то. Наверняка знает больше, чем говорит. Да бог с ним. В конце концов, это его личное дело».

Иногда Филин интересовался тем, что пишет его жена. Даже делал поправки. А вообще Лидия Михайловна прекрасно владела предметом, конечно, не без помощи Филина, хотя, следуя старым привычкам, он никогда не переступал дозволенную черту. И это отнюдь не было патологией, присущей большинству уголовников. По собственному опыту он знал, как въедлив червь недоверия. Вполне могло случиться, что кто-то из тех, кого коснулись они в разговоре с Градолюбовой, прокололся бы при странных, загадочных обстоятельствах. Лучший способ избавиться от подозрений — не болтать лишнего, ни с кем и ни под каким видом.

— Вроде горелым запахло… Ничего не чувствуешь?

Филин вышел на кухню, и вскоре на столе появилась аппетитно поджаренная курица с зеленью и свежими овощами.

— По такому случаю не грех увеличить дозу. Достань-ка емкости повместительнее. Фужеры подойдут. Вот это другое дело. Ну, давай за тех, кто там.

Чем придирчивее Шнобель присматривался к Филину, его жилищу, поведению, манере разговора, тем более укреплялся в намерении пристегнуть его к намеченному делу. А задачка предстояла нелегкая. Требовались не просто хорошие мозги, а мозги определенного свойства, специально натренированные в суровых условиях особо строгого режима.

Фужер, почти доверху полный «Смирновской», ударил Шнобелю в голову, но не настолько, чтобы сдали тормоза. Филин, хотя и проверенный малый, но въевшиеся привычки были сильнее личных симпатий — того требовали интересы предстоящего дела.

— Куда ты поехал тогда из Москвы, когда был малолеткой?

Филин мог бы и обидеться от такой перестраховки Шнобеля, но не стал заводиться, понял: дело предстоит серьезное.

— В Верхотуру.

— В сучью колонию?

— А куда денешься?

— И как же ты выкрутился?

— Вскрыл вены на киче. Меня тормознули. Заварганил язву касторовым семенем. А через полмесяца в колонии шум. Ментов из зоны повыгоняли. Активистов, кого заловили, уделали. В общем, уехал оттуда в Каргополь с довеском.

— За бугор не собираешься намыливаться?

— Что я там оставил? Съездил недавно в Италию ради любопытства. Прокатился по Европе. Для кого-то это может и кайф, а по мне — ничего лучше Москвы нет. Здесь я родился, здесь и умру.

— На днях не видел по телевизору — выступал какой-то важный мент? Говорит, у наших журналистов проклюнулся патриотизм. Перестали, дескать, бомбить своих бизнесменов, переключились на импортных, чтобы наши пока раскрутились, а то скоро некого будет бомбить. Как тебе это нравится?

— Ишак. Наверное, мнит себя большим специалистом.

— Во-во. А для него, что наш блатной, что ихний гангстер — все едино, одинаково темная ночь. Небось спит и видит бабки, что получают американские легавые. Весь его патриотизм в бабках.

— Болтал о российском менталитете?

— Точно. Откуда ты знаешь?

— Фантазия у них — не ахти. Съездил за казенный счет в Штаты, там его натаскивали на черномазых качках-дебилах. У нас последний фраер, который хоть раз побывал у хозяина, смышленее их и рукастей. Это — не их быдло, у которых тюряги, как санатории.

— В этом ты прав. Сейчас многие у нас пошли на дело от нужды, от худой жизни. А был бы понт, горбили в свое удовольствие, рожали детей, набивали кубышку. А за так — дураков нет. Горбить, чтобы пухли рыла у всяких там Гайдаров, Явлинских, Черномырдиных?

— Вот и весь российский менталитет. Лучше бомбить этих самых Гайдаров… чем горбатить на них. Сегодня долбанешь такого пузана, через неделю можно по новой: опять натащит из народных закромов.

— Что верно, то верно. Не лучшие времена. Блатуют бывшие менты, кагэбисты и прочие гуси-страусы в генеральских лампасах. А почему так? На свободе до него дотянуться трудновато: телохранителей свора, бронированные «мерседесы», домины, как средневековые замки. Понимают, псы, что их праздник только до пересылки. Попал на нары — все. Отблатовался. Будет чистить сортиры. Вот и откупаются любой ценой. Ментов портят, развращают сумасшедшими деньжищами.

— Им проще договориться между собой. Порода одна.

— В том-то и дело. В армии дедам носки стирали, сейчас блатуют. Им никогда не понять, что блатной потому и блатной, что всегда одним цветом. Силой его не переиначить. А у этих другой закон: кто кого сгреб, тот того и оприходовал. И всех людей мерят на свой аршин. В армии их когда-то с говном мешали, думают — это норма.

— Куда катимся? Уйдут последние старики, с ними уйдут и воровские традиции.

Филин достал сигарету и закурил. Курил он только «Золотое руно». Пахнуло ароматным дымом.

— Я одного не пойму, — сказал он. — Неужели тем, кто делает погоду в стране, неясно, что их система выхолащивает из людей остатки чувства собственного достоинства? Конечно, оскотиненным быдлом управлять легче. Так и будем смотреть, завидуя, на всю эту заморскую шелупонь. Неужели соображения личной выгоды могут стоять выше престижа нации?

— Я вот вспоминаю свое детство. Большинство жило плохо. Заплатка на заплатке. Но гордость, уважение к себе не теряли. Не унижались ради корысти, не зеленели от зависти. Все занимались своим делом. Терпели. Ругали начальство. Надеялись на лучшие времена и чувствовали себя частицей великого народа. И что очень важно, начальники особенно не изгалялись, не глумились так откровенно, прекрасно понимая, что гордого человека нельзя попирать, он страшен в своем гневе.

— Да и менты знали границу, за которую переступать нельзя. Садисты среди них всегда были, но тогда их презирали даже свои. За людей не считали. Понимали: большой храбрости не надо, чтобы измываться над подневольным.

— Эх, Филин, хорошо сидим. Давно ни с кем так душевно не разговаривал. Не знаю, как тебе, а мне жаль, что кончается воровская идея. Хорошего было немного, но вспоминать не противно. Чем только нас не курочили: голодухой, стужей, наручниками, каторжной работой, а идею не вытравили. Много ли сегодня таких найдется? Давай еще по полстаканчика.

Филин заварил кофе. Принес початую бутылку коньяка. Растревоженное разговором, нахлынуло прошлое. Но давать волю чувствам Филин не стал: среди блатных это не принято.

— Филин, включи телевизор. Может, есть что интересное? Чуть-чуть погромче. Оставь так. Ты Жженого хорошо знаешь?

— Был с ним в Свердловске на пересылке. Видел раз на прогулке во Владимирской крытой тюрьме. Считай, лет семнадцать назад. Он еще живой?

— А почему ты это спросил? В полный рост канает.

— У него свищ в правом легком, все время течет. Вонища, как от покойника.

— Неплохо.

— А в чем дело?

— Подозрения есть. Помнишь прокол со сходня-ком в Матросской тишине? В Макеевке и на «Аэропорте» в ресторане?

— И что?

— Блатные на него грешат. Ничего такого о нем не слышал? Сам понимаешь, разговор между нами.

— Один скользкий момент был. На спецу в Ивделе. Он ведь оттуда досрочно выскочил? Кентовали они с Воропаем из Бийска. Тот косил паралич обеих ног. Все комиссии прошел, собирались уже актировать. И вдруг — осечка. Грешили на Жженого, но он отбрехался. Дескать, нашелся ушлый лепила, расколол Воропая. Он что, на всех трех сходняках был?

— Нет. В том-то и дело. Но на двух других были его дружки, оба — чурки.

— Может, они? Я чуркам никогда до конца не верил. Ни им, ни прибалтам. Для верующих черных все остальные — гяуры. Их можно подставлять, накалывать, мочить. Аллах только спасибо скажет. Ну а прибалты больно хлипкие на расправу и уж очень хитрожопые. На хвост им наступят — родную мать продадут.

— Может, и чурки. Но вряд ли. Они тут на птичьих правах. Знают мало. Жженый — другое дело. Тот почти везде вхож. Мы приставили к нему пару человечков. Неделю за ним ходили. Хитрый пес. Ничего такого не заметили. Но нутром чую: он, падла. Пощупаешь его? Мы тут поговорили между собой, лучше тебя это никто не провернет. К тому же я почти на сто процентов уверен: он что-то заподозрил.

— Кто еще, кроме тебя, обо мне будет знать?

— Один человек. Я ему верю, как себе. Будет прокол у тебя, я отвечу.

— Могу попробовать, но есть условие.

— Все, что скажешь. Мы собирались поставить ему «жучки» на хату и в тачке. Не получилось. «Жучки» — высший класс, последнее слово электроники. На вооружении у спецслужб.

— Годится. Значит, даешь мне «жучки» и, если есть, план его дома. Кстати, где он у него?

— В Жаворонках по Белорусской дороге. Какой планируешь срок?

— Думаю, недели за три управлюсь.

— Отлично. Мы тут запустили ему фуфло: будто бы готовится скок на финансовую контору. Не клюнул, змей. А может быть, с ним еще кто-то из блатных в паре?

— Пяток мордоворотов подбросишь, если понадобится?

— Нет проблем. Ты только не засветись. Чует мое сердце, рыло у него в пуху.

На следующий же день Филин приступил к делу. Жженый действительно почувствовал что-то неладное. Машину без присмотра не оставлял, увеличил охрану в доме и оснастил ее новейшими «игрушками» наружного и внутреннего наблюдения. Три дня люди Филина ходили за Жженым, снимали людей, с которыми он встречался, выявляли забегаловки и притоны, где он бывает. И хотя ничего подозрительного не заметили, пришли к тому же выводу, что и Шнобель: уж очень осторожен, будто на нем дюжина тяжких «висяков» или сдернул из мест заключения. Но ни того ни другого за ним не было. Все это взвесив, Филин понял: просто так, с кондачка к нему не подобраться. Нужно основательно подготовиться.

В доме Жженого ниже нулевого уровня располагалась бильярдная с баром и сауной. Вентиляционная труба оттуда выходила в сад. Через нее-то Филин и решил попасть в дом. Для этого ему понадобился пацан, известный среди домушников, гибкий, как поролоновый, ловкостью не уступающий Гудини. Мог не только пролезть в любую щель, но освободиться от наручников и выбраться из запертого на замок сундука. Недавно его посадили. Срок он отбывал в Можайской малолетней колонии. Филин решил попробовать его досрочно освободить, для чего и поехал на ипподром. Знал, что приятель Кривцова занимает большой пост в МВД.

ПРЕЛЮДИЯ К АФЕРЕ

Между тем Игорь Николаевич Кривцов приступил к осуществлению намеченного плана. Боря Резаный позвонил вечером на следующий день после неудачного наката на ипподроме. Они встретились в баре «Билли Бомс», и Кривцов предложил ему поучаствовать в деле, ознакомив с финансовыми документами и предписанием налоговой полиции, проводившей ревизию в автосалоне «Ригонда». Дебет с кредитом не сходился. Разница составляла сумму, которая показалась Резаному фантастической. Такие деньги он видел только в кино.

Боря Резаный лихорадочно переводил доллары в рубли. Морщил от напряжения лоб. Подсчитывал, сколько придется на каждого, если задействовать только тех из братвы, кого можно будет слегка обуть. Кривцов все это читал на его лице. Но даже не улыбнулся, сохраняя серьезность под стать моменту.

— Деньги нужно потребовать незамедлительно. Только наличными. И никаких отсрочек. Крайний срок — через день после визита.

— Неплохо бы предоплату для поднятия тонуса моим пацанам.

— Никаких торгов. Как потопаешь, так и полопаешь. И ни грамма спиртного. Одеться всем поприличней. Надо выглядеть солидно.

На другой день, как было условлено, Резаный подъехал к станции метро «Новокузнецкая». Там его поджидал Кривцов. Светиться лишний раз он не стал, послал своего человека, и тот привел Резаного к нему в машину.

Игорь Николаевич достал из дипломата копии документов, показал туфтовому рэкетиру, убрал обратно и передал вместе с кейсом.

— Так будет солидней, — пояснил он. — Скажи своим, чтобы меньше говорили, а больше слушали. Пугать пока никого не надо. Вариантов у владельцев автосалона нет. И это четко должны понимать твои парни.

В дипломате, которым Кривцов снабдил Резаного, находился искусно вмонтированный микрофон. Такие фокусы Боря видел в американском кино, однако не мог и представить, что подобное существует в реальности и уж тем более что такое возможно в его жизни. На дело он ехал в приподнятом настроении. Помня прокол на ипподроме, он, прежде чем согласиться на предложение Кривцова, посоветовался с дядей Геной, авторитетным уголовником из Жаворонков. Дядя Гена не только согласился помочь советом, но и поехал на место — в автосалон, а заодно и взглянуть на босса букмекеров. Вел себя крайне осторожно и осмотрительно: не только не вышел из машины, даже не опустил стекло со своей стороны.

— О чем был у вас разговор? — спросил он Борю, когда тот появился с кейсом.

— Все по делу.

— Что это за фрукт? Что ты о нем думаешь?

— По-моему, мужик деловой.

— Я не о том. Кто за ним стоит? Блатные, качки, а может, афганцы?

— Этого не могу сказать. Знаю одно: крыша у него надежная. Не суетится, не дергается. Спокоен за спину. И сам, видать, не дурак.

— Ладно, работайте сегодня, как наметили. Потом поглядим. Попробую прояснить, кто его прикрывает.

Точно следуя указаниям Кривцова, люди Резаного перед обедом вошли в автосалон. Через двадцать минут вышли. В машине они заговорили наперебой.

— Вот уж не думал, что в природе бывают такие лохи. Сломались сразу же, как мы появились. А когда показали бумаги, наверное, обделались от страха. Прибалты они, оказывается. Молоток мужичок. Подготовил накат в лучшем виде.

Слышавший разговор Кривцов расплылся в довольной ухмылке.

— Погоди ноги-то драть, — умерил их пыл пахан. — Когда бабки будут в кармане, тогда и радуйся.

— Отстегнут завтра. Всю сумму. Даже не попросили скостить. Такие деньжищи. Жаль, если уплывут мимо.

— Знаешь, что фраеров губит? Вот-вот. Сначала ты доживи до завтра.

— Считайте, что дело сделано. Осталось лишь погрузить бабки.

Но погрузить деньги Резаному не удалось. Когда он выходил из салона, весело помахивая кейсом с деньгами, на «пятачке» у выставленных для продажи машин возникла суматоха. Пятеро из числа зевак кинулись на рэкетиров. Минуту спустя люди Резаного, не успев сообразить, что произошло, лежали на асфальте лицом вниз со скрученными назад руками.

В этот раз консультанта Резаного — пахана из Жаворонков — с ними не было.

В неразберихе двоим удалось скрыться. Одним из них оказался Боря Резаный. Игорь Николаевич узнал об этом от Шацкого.

— Хорошо еще, что деньги на месте. А то могли бы уплыть вместе с ним, — невесело заметил Кривцов.

— Не могли. За кейсом зорко следили. Придется тебе, пока Резаного не упакуем, некоторое время поостеречься.

— Придется. Поживу на даче. Ничего не поделаешь.

Дельце, которое так удачно провернул Кривцов вместе с Шацким и его приятелями из налоговой полиции, добавило ему еще больше уверенности. Он снова почувствовал себя молодым рисковым хитрованом, который, балансируя на краю пропасти, испытывал огромное наслаждение от игры в жмурки со смертью. Он поймал свой кураж, ту необъяснимую решительность, которая в картежной игре приносит успех даже с плохой картой.

Последним сомнениям пришел конец. Кривцов решился дать ход собранным на Решетникова бумагам. Некоторые опасения вызывала беспричинная подозрительность, если верить ипподромному кузнецу, появившаяся у экс-начальника главка. Новые обстоятельства требовали детального изучения.

Высадив Шацкого у главного входа на ипподром, Игорь Николаевич свернул на Скаковую улицу и въехал на территорию ипподрома через служебный вход. Наездник I категории Анатолий Иванович Михалкин вызывал у него наибольшее доверие. Поэтому Кривцов отправился именно к нему и, зная его слабость к спиртному, прихватил с собой бутылку коньяка. Было начало третьего — время, когда наездники обычно заканчивают работу на кругу. Михалкин уже переоделся. Игоря Николаевича он встретил радушно:

— Заходите, заходите. Чем обязан такой честью?

— Проезжал мимо, решил навестить. Ты на сегодня уже освободился?

— В основном. Дождусь, когда закончится вечернее кормление, и поеду.

— Не против немного с устатку?

— Можно. Думаю, не повредит.

— Народ у тебя не болтливый?

— Нормальный. В чужие дела не лезут. А вы что же? Один не буду. Я же не алкоголик, чтобы пить в одиночку.

— Только чисто символически. Ты же знаешь, у меня сердчишко пошаливает. И потом, я за рулем.

— За что выпьем?

— За успех безнадежного дела. Не возражаешь?

— За успех так за успех.

В каморке наездника было прибрано, но пахло чем-то прокисшим. Вполголоса бубнил репродуктор. Под кроватью возилась с щенками недавно ощенившаяся дворняга.

— Хороший коньяк. Видать, не из палатки.

— На здоровье грех экономить, тем более на своем. Потом дороже станет. У тебя как со здоровьем?

— Нормально. Пока не жалуюсь. А что?

— Ассоциация собирается снова делать закупки за рубежом. Командировка планируется в конце зимы. Ты как, поехал бы? Я человек старомодный, к новым людям привыкаю долго. Предпочитаю старых знакомых.

— С огромным удовольствием. Вас, кажется, ни разу не подводил.

— Поэтому и зашел к тебе. Прошлогодние покупки оказались неудачными. Ты, наверное, в курсе? Оба жеребца пали. Что ты об этом думаешь?

— А что я могу думать? Я — мелкая сошка. Как все, так и я.

— И все-таки?

— Да вы сами все лучше меня знаете. Кому-то было выгодно покупать негодный товар. Решетников был в курсе с самого начала. Ему докладывали, когда лошади стояли в карантине. Звонили, бумагу посылали. Рекламацию не выставил. Значит, так было нужно.

— У него веские доводы. С этим конным заводом у нас давнее партнерство. Товар сравнительно недорогой. Большинство прежних покупок не вызывало нареканий. Случайности в нашем деле возможны любые. Не с железками ведь дело имеем.

— Вы что, серьезно? А как же заключение комиссии ветеринарных врачей? А шведка, которая вас предостерегала?

— Они — живые люди со своими слабостями и причудами. Насколько мне известно, покойный председатель комиссии был не в ладах с начальником управления. Это все знали. Наверняка и у шведки имелись какие-то личные соображения.

Из-под кровати высунула морду дворняга и лизнула Кривцову пальцы — деранула, будто наждачной бумагой. Игорь Николаевич вздрогнул от неожиданности и отдернул руку. Михалкин перевел дух, промочил горло очередной порцией коньяка и продолжал:

— Здесь начкон Степного конного завода, того самого, где пал второй из купленных в Швеции жеребцов. Живет в гостинице «Бега». Мужик рисковый, никого не боится. Кстати, заядлый тотошник и не дурак выпить. Раньше его прикрывал отец — партийная шишка областная. Теперь — уж не знаю кто, но характер у него не изменился. Разговор у нас был как раз об этом. Так вот, он где угодно готов подтвердить, что жеребец был негоден для племенной работы и Решетников знал об этом еще тогда, когда можно было выставить рекламацию. Вы можете поговорить с ним. Он рвет и мечет. Решетников уговорил его выложить за жеребца крупную сумму, пообещал помочь с приватизацией конного завода, но обещание не выполнил и, по-видимому, не собирается. Начкон грозится обратиться в прокуратуру и предъявить необходимые доказательства вины Решетникова. Злой, как с цепи сорвался. Мы вчера с ним дотемна просидели.

— Анатолий Иванович, к вам можно?

— Заходи, кто там? А, Валерик… Я тебя ждал раньше.

— Не мог. У Кочеткова два жеребца расковались. Зачем звали, Анатолий Иванович?

— Посмотри колесо у призовой качалки. Что-то болтается.

— Очень срочно?

— Желательно не тянуть. Посмотри и скажешь, сколько это будет стоить.

— Смотрю, вы нарасхват, Валерий. О моей просьбе не забыли?

— Решетку для камина и кочережки?

— Надо же, помните.

— У меня правило: куй железо, не отходя от кассы.

— И как успехи?

— Кочережки готовы. Детали решетки отковал. Осталось собрать.

— Хотелось бы посмотреть. Не возражаете?

— Ради бога. Когда зайдете?

— Думаю, минут через сорок.

— Хорошо, буду вас ждать.

Дворняга опять выглянула из-под кровати и, оскалив зубы, зарычала на кузнеца. Он в испуге шарахнулся от нее.

— Ты что, дура, баранины обожралась?

— Это — свои. Свои, — успокоил собаку наездник.

«Все свои по спине разбежались», — хмыкнул Кривцов.

— Качалка в тамбуре. Старший конюх покажет. Когда посмотришь, загляни ко мне.

Кузнец вышел. Выждав с минуту, Михалкин заметил:

— С червоточиной вьюнош. Добром не кончит.

— Хочу на лошадок твоих взглянуть. Не покажешь?

Наездник посмотрел на часы.

— Пойдемте. Сейчас самое время. Кормление закончили.

В конюшне было почти темно. Дежурная лампочка тускнела в конце прохода. Слабый свет сочился из квадратных окошек, прорубленных под потолком. Пылинки соломы, вихрящиеся в мутноватых пучках света, искрились, словно блестки на сказочной декорации. Время от времени из глубины слышались то протяжный вздох, то какие-то неясные звуки, похожие на бормотание во сне или непроизвольный шепот в глубоком раздумье. Отовсюду ползли смутные шорохи, мерещилась возня невидимых существ: может, гномов, а может быть, это овеществлялись переживания лошадей, их воспоминания о прошлых жизнях.

Людям нервным, легковозбудимым, подверженным стрессам, полезно хотя бы раз в месяц бывать на конюшне. Из всех домашних животных лошадь наиболее благотворно влияет на психику человека, оживляя воображение, забытые, роднящие с природой, инстинкты. Ни одно другое животное не способно так полно выразить всю гамму переживаний, свойственных живым существам, в том числе человеку, причем отразить их не только выражением глаз, но и мимикой, оттенками поведения и безграничным многообразием движений тела. Но главное, что поражает человека при общении с лошадью, это очевидная готовность сильного грациозного животного повиноваться ему, готовность быть верным и податливым при единственном и непреложном условии: ответном уважении к достоинству, отношении, как к существу одной с ним крови, роднящей все одушевленное на Земле.

Кривцов переходил от денника к деннику, любуясь лошадьми в их естественной, непоказной красоте. Он готов был разрыдаться от умиления. В непринужденном повороте головы, пронзительном взгляде, брошенном мимолетом, в изящном изгибе надбровных дуг было во много раз больше смысла, чем во всех его трепыханиях и поисках легких денег. В этот момент он отдыхал душой, свободный от грязных мыслей и низких желаний.

«А он в принципе неплохой мужик», — подумал Михалкин, безошибочно угадав душевное состояние Кривцова. Сам он тоже любил лошадей, но более буднично. Ему стало совестно за то, что он когда-то спал с Тонькой, женой Кривцова, — распущенной и аппетитной бабенкой, но, вспомнив, что это было еще до ее замужества, не стал особенно убиваться.

— Это что за диво? Я раньше ее у тебя не видел, — поинтересовался Игорь Николаевич, остановившись у предпоследнего денника.

Из таблички над дверью следовало: мать этой кобылы — Рута, отец — Исдор. А зовут ее Рутис Дэзи.

— Дашка-то? Недавно привезли с завода. Скоро буду выезжать.

Большинство лошадей на ипподроме имели мудреные клички. Чтобы не ломать язык, наездники и конюхи между собой называли всех Машками, Дашками и Ваньками.

Темно-гнедая ладная кобылка доверчиво подошла к двери и, приблизив вплотную к металлическим прутьям голову, потянулась губами к лицу Кривцова. Губы вытянулись в трубочку и слегка затрепетали, словно в страстном поцелуе. Приятно удивленный такими знаками внимания, Игорь Николаевич ласково погладил лошадь по гриве, умилившись еще более. В ответ кобылка тихо заржала и снова потянулась губами к его лицу.

— Начкон Степного конного завода живет на шестом этаже, в номере напротив лифта. Если надумаете пойти, то это лучше сделать сейчас. Вечером он опять будет гудеть. Пьяный он нехороший.

— С соседом по тренотделению ты откровенен?

— Так себе.

— Не советую. Они с Решетниковым — родственники.

— Мне-то что? Я в его дела не лезу.

— В минувшее воскресенье ты был на бегах?

— Был.

— Да, да. Вспомнил. Я видел тебя в падоке. Ты ушел, если мне память не изменяет, перед шестым заездом?

— Точно. Ну и глазастый же вы, Игорь Николаевич!

— Не встретил Решетникова возле крытого манежа?

— Видел. Он был с девочкой лет семи. Кого-то снимал. Я еще удивился. На ипподроме он редко бывает.

— Спасибо, что показал лошадей. Как будто сходил на физиотерапию. Впечатлений теперь недели на две хватит. В общем, если я правильно тебя понял, ты не против поехать со мной в загранкомандировку?

— Поеду. Чего не поехать?

— Загранпаспорт у тебя в порядке?

— Нет. Кончился срок. Нужен новый.

— Дня через два я тебе позвоню. У меня свои люди в ОВИРе. Буду себе оформлять, сделаю и тебе. Приготовь к этому времени четыре фотографии, заполни два бланка заявлений и заверь их в отделе кадров. Не забудь это сделать. А то не успеем к сроку.

От Михалкина Кривцов заскочил в административный корпус. Возле лифта столкнулся с Ольховцевой. Женщина вежливо поздоровалась, хотя они не были знакомы, и Игорь Николаевич, неравнодушный к женской красоте, проводил ее восхищенным взглядом, непроизвольно сравнивая с женой. Сравнение оказалось не в пользу Антонины.

Директору ипподрома не терпелось узнать, как продвигается расследование, и, придумав предлог, он пригласил Наталью Евгеньевну к себе в кабинет. Она не стала вдаваться в подробности, отделалась туманными заверениями, что некоторые успехи уже наметились. Выясняя личности всех, кто крупно выиграл в пресловутом заезде, она натолкнулась на любопытную компанию игроков. Внешне она мало чем отличалась от других, похожих компаний — их множество на ипподроме, но, понаблюдав за ней в очередной беговой день, она обнаружила некоторые странности в поведении. Обычно каждая такая компания постоянно располагается на одном и том же месте трибун. Соседи хорошо знакомы между собой и, как правило, не скрывают друг от друга, на кого ставят.

Компания, заинтересовавшая Ольховцеву, также не скрывала свою игру от соседей, за исключением одного заезда, который снова оказался «темным», и снова они крупно выиграли. Заподозрить их в каких-то махинациях было невозможно: во время заезда все они находились на виду. Но факт есть факт, и он требовал скрупулезной проверки…

После первой крупной удачи в криминальном бизнесе, а это был благополучно завершенный этап подпольной торговли водкой на номерном заводе, Кривцов взял за правило после каждого своего успеха делиться радостью с матерью. Он приезжал на могилу, привозил дорогие цветы и примерно с полчаса разговаривал с ней, как если бы она сидела напротив. Остался верен своему правилу и на этот раз, успешно провернув накат на автосалон.

Сразу же за воротами кладбища его внимание привлек сверкающий никелем агрегат. Надраенные до зеркального блеска ноги-трубы возвышались по углам четырехугольной ямы. На них крепился массивный помост с рольгангом и ремнями. На случай дождя яма и агрегат были укрыты полиэтиленовой пленкой.

Кривцову не понадобилось больших усилий, чтобы разгадать назначение впечатляющего устройства. Размах и пышность предстоящих похорон — а эта машина предназначалась именно для этой цели — поразили Игоря Николаевича. Поразили и вызвали желчную зависть, моментально перечеркнув радость, еще минуту назад переполнявшую его, и начисто смазали те возвышенные ожидания душевного очищения, ради которого он приходил сюда. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, кого именно собираются здесь хоронить. Достаточно было взглянуть на соседние могилы с аляповатыми глыбами надгробий и коваными оградами. И это обстоятельство особенно больно ранило его самолюбие. Опять кто-то преуспел больше него, опять он почувствовал себя жалкой мошкой.

Обозревая подходы к могиле, неподалеку крутился молодой парень с характерной внешностью, в строгом костюме, при галстуке, выглядевший нелепо, несмотря на фирменную одежду. Возле катафалка, солидностью не уступающего похоронному агрегату, маялся в ожидании начала процедуры знакомый Кривцову могильный смотритель, всегда раздражающий его огромной розовой мордой.

Проходя мимо могилы, Игорь Николаевич не удержался, чтобы не заглянуть под пленку. Просторная яма, обтянутая по бокам черным крепом, показалась Кривцову входом в преисподнюю. Дно ямы устилал толстый слой просеянного чистейшего песка. В глазах у Игоря Николаевича зарябило, поплыли круги и вспыхнули искры. Он пошатнулся, но на ногах устоял. Внутри ямы ему померещился зыбкий расплывчатый силуэт, похожий на огромного мохнатого паука и одновременно на человечка, густо обросшего шерстью. Глаза у Игоря Николаевича замылились, он тужился, но разглядеть все в деталях никак не мог.

— Ты что, мужик, никогда не видел, как хоронят настоящих людей?

— Смотря кого считать настоящими.

— Ты на меня посмотри. Видишь меня?

Кривцов напряг зрение, но толком ничего не увидел. Единственное, в чем он был уверен, так это что на разговаривающем с ним существе не было никакой одежды.

— Кто ты? И почему ты голый?

— Все люди рождаются голыми. Голые лежат в морге. Голыми и прибывают на суд Божий.

— Зачем же тогда эти пышные похороны?

— Мужчина, проходите. Не стойте у могилы. Это вам не кино.

— Да пошел ты…

— Мужчина, не надо выступать. Пощадите мое терпение. В рулетке очень редко выпадает подряд один и тот же номер.

Пошатываясь, Кривцов отошел. Перед глазами, незаметно замедляясь, вращалось огромное колесо рулетки. Вместо шарика там прыгала ссохшаяся человеческая голова, хитровато подмигивая плутовскими глазами. Схватившись за сердце, Игорь Николаевич ждал, какой же номер выпадет ему.

С кладбища он уехал взвинченный до предела и только в машине вспомнил, что надо предупредить жену. Разыскал ее по телефону и сказал, чтобы, не заезжая домой, ехала на дачу. Вдаваться в подробности не стал, пообещав все объяснить при встрече.

УБИЙСТВО НА КРЫМСКОМ МОСТУ

Едва машина мужа въехала во двор, Антонина выбежала на веранду, сгорая от любопытства и не на шутку обеспокоенная.

— Что случилось? С тобой все в порядке? Объясни же наконец, что все это значит.

— Может, дашь хотя бы умыться с дороги? Приготовь что-нибудь перекусить. Поговорим за столом.

Сбитая с толку невозмутимостью мужа, Антонина пошла на кухню и загремела посудой. Смутные, противоречивые чувства раздирали ее в этот, она не ошиблась, ответственный момент их совместной жизни. Безошибочно угадав приближение развязки их запутанных и в то же время весьма для нее удобных отношений, она обрадовалась и одновременно испугалась. Плохое предчувствие, столь неуместное в ее радужных планах, окончательно выбило из колеи. Она уже не знала, как следует себя вести с мужем: то ли продолжать притворяться, изображая любящую жену, то ли закатить истерику, разыграв возмущение оскорбленной затворницы, и потребовать полного доверия, включая и возможность пользоваться его личным банковским счетом, а не только теми крохами, которыми он от нее откупается.

Однако когда Игорь Николаевич вышел к столу, то не увидел и тени волнения на лице жены. Она выглядела, как всегда, безукоризненно прибранной, достаточно привлекательной и очень домашней.

— Ну так в чем дело? Я слушаю.

— В общем-то, ничего страшного. Недельку-другую поживешь на даче. Появится необходимость взять что-нибудь из квартиры, съездим вместе.

— Я ничего не понимаю. Зачем все эти меры предосторожности?

— Тебе и не надо ничего понимать. Делай, что тебе говорят, и все.

— Так же нельзя. Мы с тобой не чужие. Объясни все толком.

— Сегодня днем мне позвонил какой-то маньяк и потребовал деньги. Довольно приличную сумму. Угрожал, если я откажусь.

— За что ты должен ему платить?

— Ни за что. Просто ему так захотелось.

— Конечно, ты можешь считать меня круглой дурой, но, по-моему, в каждом случае вымогательства есть конкретная причина. Твои ипподромные дела?

— Ты прямо-таки профессор по этой части.

— Иронизировать можешь, сколько тебе угодно. Не хочешь говорить правду — не надо. Только не изображай передо мной простачка, который испугался какого-то придурка. Хорошо хоть предупредил. И на том спасибо. И когда примерно надо ждать окончания блокады?

— Я же сказал. Недели две, не больше. От силы — три.

— Или четыре. Липатников об этом знает?

— Пока нет.

— А Шацкий?

Кривцова насторожила не столько дотошность жены, сколько выверенность вопросов, методично бьющих в одну точку и в результате его ответов отсекающих все лишнее, наговоренное им специально для того, чтобы скрыть правду.

Эту деталь он отметил автоматически, не придавая ей особого значения. Он никогда не стоял перед выбором: личное благополучие или безопасность жены? Свои интересы всегда были ему дороже. На кладбище у него, видно, подскочило давление. Сердце продолжало учащенно стучать.

— Извини. Немного отвлекся. Что ты спросила?

— Шацкому известно о твоих осложнениях?

— В общих чертах.

Рассеянность мужа и уклончивость ответов еще больше встревожили Антонину. Разве поймешь этих мужиков? А вдруг он завел кого-то на стороне? Напускает туману на ясный день. Пытается запугать, а потом ошарашит. Дескать, так и так. Нам нужно расстаться в интересах твоей безопасности. И не даст ни гроша. Лишь то, что успела урвать.

— Извини, что лезу не в свое дело, — изменила она угол атаки. — Сунулась недавно за побрякушками в подоконник и случайно наткнулась на твои бумаги. Женское любопытство. Не удержалась, чтобы не заглянуть в них.

Антонина подсела ближе к мужу.

Едва уловимый запах женского пота, свойственный только ей, всегда узнаваемый Игорем Николаевичем и всегда вызывавший похоть, подействовал и на этот раз. Никакие импортные духи и дезодоранты не могли перебить этот едкий, распаляющий Кривцова запах. Он жил в нем, упрятанный в подсознание, и достаточно было легкого напоминания, чтобы сработал условный сигнал, оживив целый мир образов и воспоминаний. Он, как родинка возле соска или пушистый завиток на лобке, был для Игоря Николаевича сокровенной сексуальной подробностью, действующей как приманка на самца, безотказно, хотя Антонина об этом и не подозревала.

Кривцов обнял жену и притянул к себе.

— И что же ты там углядела? — спросил он.

— Почти ничего. Какой-то компромат. Но первое, что сразу пришло мне в голову: бумаги вскоре могут прокиснуть.

— И что ты предлагаешь?

— Пустить в ход. Попытать счастья. Чем черт не шутит? Не обязательно самому лезть на рожон. Можно через кого-нибудь.

— И ты знаешь таких людей?

— Пока я предлагаю принять решение. А все детали после хорошенько обмозговать.

Еще минут пять они разговаривали на эту тему. Ничего нового для себя Кривцов не узнал. Алчность жены его не удивила, как и то, что она рылась в бумагах. Но все же кое-что полезное разговор дал: сама того не желая, жена подтвердила, что ее очередной хахаль — пустое место, всего лишь любитель мелкой халявы. В противном случае не было бы этого разговора.

— Игорь, а ведь нам с тобой хорошо. Просто мы редко бываем вместе. Ты все еще любишь меня?

— А ты?

Антонина вытянула трубочкой губы и поцеловала мужа в шею. Игорю Николаевичу почему-то сразу вспомнилось похожее движение молоденькой кобылки из конюшни Михалкина, но не в оскорбительном, унижающем жену сравнении, а приятно удивив искренностью порыва. Да, жена не лукавила. В этот момент она действительно хотела мужа и готова была доставить ему удовольствие.

Наверное, в Антонине скрывался недюжинный талант актрисы. Ей не требовалось большого труда, чтобы перевоплотиться, вжиться в роль. И это получалось у нее так естественно и органично, что роль как бы становилась нормальным ее состоянием, не требуя особого напряжения и каких-то дополнительных усилий. Ее половое влечение не было страстью «вообще», безадресной, слепой, острой похотью. Набор ее средств обольщения можно было сравнить с роскошным комплексом косметических или гримерных принадлежностей, какими владеют лишь немногие, наиболее удачливые «звезды». И весь этот сложнейший механизм не только позволял комфортно жить в образе выбранной роли, но доставлял ей максимум удовольствия, хотя, бесспорно, и партнер не оставался внакладе.

Антонина повернулась спиной к мужу и попросила расстегнуть бусы. Пока он возился с застежкой, она обняла его левой рукой за шею, а правой коснулась члена. Запах пота, едва уловимый в аромате «Клима», снова подействовал на Кривцова так, словно клитор коснулся его подбородка. Он стал торопливо срывать одежду, комкая ее и бросая на пол. Жена сопротивлялась и уступала, шептала, обжигая близким дыханием, обволакивая Кривцова собой, своим желанием, плотью. Она входила в него, проникала в помыслы, становилась неотъемлемой его частью.

Умением жить, просто радоваться жизни природа одарила Антонину щедро. В этот миг для нее существовали только муж, она и нетерпение разгоряченной плоти. Игорь же Николаевич, барахтаясь в пучине блаженства, мог еще думать о шведке — поджарой, пикантно развязной шлюхе, о кличке для лошади и о начконе Степного конного завода.

«Как ее? Крис… Действительно, повадки и облик крысы. Навязывалась в компаньоны. Мечтает съесть брата, владеющего заводом по праву первонаследника. Губа не дура».

— Игорь, где ты? Слышишь меня? Игорь?

— Нет, сокровище мое. Я на небесах.

— Обними меня посильней. Еще сильней. Чтобы мне стало больно. Игорь, как же мне хорошо сейчас.

Ее бормотание то затихало, то становилось громче, обжигая горячим дыханием. Губы ни на мгновенье не оставались в покое: нежно ласкали, впивались, не причиняя боли. Прохладные влажные ладони были повсюду, разглаживали кожу и собирали в складки…

— Не уходи, Игорь. Куда ты уходишь? Я тебя умоляю. Я умоляю… Ой, я сейчас умру. Я умираю…

Обессиленные и довольные друг другом, они наконец затихли. Минуты три спустя Игорь Николаевич достал записную книжку и оживил в памяти суммы, уплывшие к Решетникову. Впечатляло.

— Что ты ищешь?

— Так. Ерунда.

Антонина обняла мужа за шею и страстно поцеловала в губы. «Нет, переделать его невозможно. Я всегда останусь для него шлюхой. Сам виноват. Пусть на себя и пеняет».

На следующий день, утром ипподром «стоял на ушах», ошеломленный еще одним зверским убийством. Начальника производственной части Степного конного завода, в обиходе — начкона, накануне вечером сбросили с Крымского моста. Труп удалось выловить только под утро. Выяснить мотив преступления пока не удалось.

Кривцов узнал эту новость от Шацкого. Начальник ипподромной милиции знал об убийстве больше других, но и его информация была крайне скудной.

Двое свидетелей, оказавшихся поблизости в момент убийства, видели мужчину, стоявшего на середине моста и облокотившегося на перила. Откуда появился убийца, они не видели, могли лишь предположить, что из машины. Это был молодой человек крепкого телосложения, хорошо одетый. Он подошел сзади, обхватил начкона за ноги, приподнял и сбросил в воду. Все произошло молниеносно, в считанные секунды. Прыгнул в машину и как испарился. Очевидцы происшествия тут же сообщили ближайшему милиционеру. Все остальное пошло по установленному порядку.

— Мужичишка он был скверный. Несколько раз ко мне обращалась администратор гостиницы, просила его урезонить. Но не думаю, что все дело в его закидонах. Он и раньше останавливался в этой гостинице, и раньше «выступал» по пьянке. Ты сам-то что думаешь? Ничего нового не добавишь? Бываешь в конюшнях, разговариваешь с обслугой. Может быть, что-нибудь слышал?

— Понятия не имею…

Кривцов думал сейчас о другом. Пытался вспомнить, не видел ли кто его в гостинице с начконом или как он заходил к нему в номер? Вроде нет. В номере он был один. Пока Кривцов был у него, никто не заходил. И когда выходил от него, тоже никого не встретил. Однако наверняка есть люди, которые могут предположить вероятность его визита. Но сейчас это не так важно. Об этом думать пока рано.

— Понятия не имею. Время такое… Сейчас не так посмотрел — и можешь получить нож в живот. Причин сколько угодно. Ты же сам говоришь, что по пьянке он был нехороший.

Однако Игорь Николаевич был не настолько наивен, чтобы поверить в собственную байку. Здесь он почувствовал руку Решетникова. «Его щупальца». Определенно его. Но откуда он узнал об угрозе начкона? Интересно, кто будет следующим: Михалкин или…

Чем глубже Кривцов окунался в подробности подготовки шантажа своего начальника, тем более убеждался в необходимости привлечь к этому делу Филина. Работа предстоит тонкая и в то же время чреватая опасностями, потребует людей соответствующего склада и, конечно же, оснащения современными техническими средствами. Самодеятельность здесь не годилась. Филин — профессионал, имеет связи в преступном мире. «Нет, без него никак не обойтись. Фортуна специально свела нас вместе. Не буду перечить судьбе. На этот раз постараюсь быть честным. Открою ему все свои карты. Вместе обсудим. Навар пополам, за вычетом затрат на исполнителей и другие непредвиденные расходы. Миллиона по полтора долларов на каждого, думаю, получится. Не так уж плохо. Должен согласиться».

Однако прежде чем отправиться к Филину с предложением, Кривцов решил увеличить свои шансы и попытаться уговорить Липатникова помочь с освобождением пацана из колонии. На худой конец — сведу их вместе. Пусть Филин сам поговорит.

Созвонившись с Липатниковым, Кривцов поехал к нему в департамент. Секретарь в приемной, смазливая блондинка в лейтенантских погонах, знала Кривцова. При его появлении приветливо улыбнулась и без лишних формальностей впустила в кабинет. Липатников сидел за столом, читал какие-то бумаги. Жестом показал Кривцову на кресло и попросил несколько минут подождать. Закончив чтение, он кому-то позвонил и, лишь положив трубку, поздоровался с Кривцовым за руку.

— Давненько мы с тобой не виделись. Какие новости на семейном фронте? Как Антонина? Жена все подбивает поехать к вам на дачу. Напрашивается на шашлыки. Ты как, не против?

— Какой разговор! В любое время. Всегда рады.

Кривцов достал из внутреннего кармана пиджака заранее приготовленную бумагу и положил перед Липатниковым. «Говорить у тебя можно свободно? Кабинет не прослушивается?»

Липатников приложил к губам палец.

Еще какое-то время они разговаривали ни о чем. Затем Кривцов изложил «существо» дела, объясняющее службе подслушивания причину его появления здесь.

— Начальник ипподромной милиции тебе не звонил? Впрочем, это, конечно, не телефонный разговор. Ему понадобилась информация на некоего помощника депутата Государственной Думы. Дело не терпит отлагательства, поэтому он не стал обращаться официально. Попросил меня съездить к тебе. Поможешь? Справка нужна ему для оперативной работы.

— Напиши данные. Вот бумага.

Кривцов написал: «Синебродов Владимир Александрович. Русский. Родился в Москве…»

— Ты уже завтракал?

— Не успел.

— И я с утра ничего не ел. Может, где-нибудь перекусим? Может, в нашем служебном буфете? Вот и отлично. А тем временем наши девушки подготовят нужную бумагу.

Форму Липатников надевал лишь в исключительных случаях. Обычно же ходил в штатском.

— Леночка, я на полчасика отлучусь. Вот тебе бумага. Постарайся, — пожалуйста, чтобы к моему возвращению подготовили формуляр на этого человека.

Сравнивая атмосферу данного присутственного места с той, которая здесь царила лет десять тому назад, Кривцов увидел существенные перемены. Сразу же бросилось в глаза то, что из бесконечных, обычно пустынных коридоров исчезла гипнотизирующая тишина. Теперь в коридорах власти было полно народу, дурно воспитанного и не вполне чистоплотного. Сотрудники громко разговаривали между собой, обменивались на бегу репликами, а нередко и скабрезными шуточками. Исчезло прежнее таинство власти, она стала приземленной и вульгарной.

— Что у тебя за дело ко мне? — спросил Липатников в машине Кривцова.

— Может быть, в самом деле смотаем куда-нибудь перекусить?

— Поехали на Кропоткинскую. Там нас неплохо обслужат. Так я слушаю тебя. Какие проблемы?

Прежде чем начинать разговор, Игорь Николаевич никак не мог решить: включать ли записывающее устройство? Вмонтированное дополнительным блоком в серийный автомагнитофон, оно включалось автоматически при нажатии на кнопку «воспроизведение». Одновременно звучала музыка и шла запись разговора. Об этой его «игрушке» не подозревала даже Антонина.

Отбросив колебания, Кривцов включил магнитофон.

Неторопливая мелодия блюза плавно влилась в ритмичный перестук мотора. Он слегка приглушил звук.

— Один человек попросил меня свести его с тобой. Говорит, его пацан сидит ни за что. Хочет поговорить на предмет досрочного освобождения.

— В какой колонии?

— В Можайске.

— И что это за человек?

— Ты его знаешь — Филин. Мы выросли вместе.

— Это не тот Филин, у которого я брал подписки о немедленном выезде, будучи участковым?

— Он самый. Значит, ты его помнишь?

— Он тогда, кажется, в ворах ходил. А что сейчас?

— Помощник депутата Государственной Думы.

— Это ты ему рассказал о моих возможностях?

— Ну что ты? Его осведомленности мог бы позавидовать пресс-атташе вашего ведомства.

— В общем, если я тебя правильно понял, ты предлагаешь мне сделку с криминальным авторитетом?

— Пока я тебе ничего не предлагаю. Просто передал просьбу.

— Ты хоть соображаешь, какая это для меня петля? Ты, случаем, не работаешь на службу внутренней безопасности?

— Тебе решать, как поступить. Но если ты хочешь знать мое мнение: я не вижу в этом ничего особенного.

— Если бы я тебя не знал так хорошо, то заподозрил бы во всех тяжких. Неужели ты не понимаешь, что стоит дать ему палец, и он откусит всю руку?

— Ты прав, прав. Все твои опасения резонны, если бы это был не Филин. Он человек чести. Как ни высокопарно звучит это в отношении людей такого сорта, но его слово стоит многого.

— Игорь, ты умный мужик, но порой несешь такую ахинею, уши вянут. Какая честь? Какое слово? Кто сейчас в это верит?

Кривцов верил. Как ни омерзительна была его жизнь, ни низменны воззрения и средства самоутверждения, романтические идеалы остались в нем, правда, как категория умозрительная, но от этого не менее притягательная. Дух улицы его детства с культом героизма, преобладавшим в нем, так глубоко въелся в Кривцова, что никакие нынешние мерзости не смогли вытравить его. Что-то вроде татуировки, коряво наколотой ржавой иглой.

Липатников родился на десять лет позже. Улица его детства исповедовала совсем иную веру. Погоду определял культ грубой силы, причем индивидуальные физические данные в нем практически ничего не значили. Уличную идеологию диктовала жестокая кровожадная стая. Для выбора было всего лишь два варианта: или ты в ней, или тебя топчут. Липатников нашел третий выход: приспособился к ситуации. Он одновременно был в стае и вне ее, играл ту роль, которая была выгодна ему в данный момент, только играл, четко определив для себя грань, за которую нельзя переступать.

Даже пацаном, выбрав стукачество как наиболее короткий путь к успеху, Кривцов рисковал больше Липатникова. Можно сказать, ходил по острию ножа и делал это сознательно с каким-то бесшабашным отчаянием. Липатникову подобное не могло даже прийти в голову. Он только играл роль, делая вид, что живет интересами улицы. В действительности же руководствовался исключительно соображениями личной выгоды. И со временем так насобачился в этой игре, что впору бы идти в театральный вуз, но он предпочел милицейскую школу.

Этот выбор он сделал сознательно, как человек практического склада ума, реально оценивающий свои возможности. Мохнатой руки, способной облегчить продвижение к цели, у него не было, поэтому он рассчитывал только на себя, заблаговременно сформировав в себе необходимые физические и образовательные кондиции. Не обремененный моральными принципами, он комфортно чувствовал себя в любой ситуации: будь это застолье с девицами легкого поведения или поминки по погибшему в перестрелке товарищу.

Липатников великолепно ладил с людьми, особенно с теми, от которых зависел. Во многом этому способствовала его внешность. В его облике не было ничего запоминающегося, чего-то такого, что сразу бы врезалось в память. Рост 172 см. Среднее телосложение. Круглое, располагающее лицо. Слегка вздернутый нос. Глаза неопределенного цвета: не то карие, не то серо-зеленые. Среднестатистическими были и его интересы. Читать он старался поменьше, чтобы не забивать голову ненужной информацией, не вступал в споры, дабы не наживать врагов. Никогда и не перед кем не пытался показать свое превосходство.

Отвечая на вопрос: «Почему выбрал работу в милиции?» — он был подкупающе откровенен: «Эта работа ничем не хуже любой другой. Кому-то нужно и грязь расчищать, вывозить социальные отходы». Столь же доходчиво он понимал и смысл жизни: обеспечить достойную старость, вывести в люди детей. И никому не приходило в голову заподозрить его в патологической зависти ко всем, преуспевшим в жизни больше него, в дьявольском честолюбии. Скрытность его была далеко не среднестатистической.

Работа в Управлении исполнения наказаний позволила Липатникову заглянуть в такие глубины людских пороков, рядом с которыми «подвиги» Кривцова выглядели детскими шалостями. В числе его «клиентов», штатных осведомителей, были два-три профессионала высочайшего класса, работающих не только за деньги, а точнее, не столько за деньги, а по какой-то болезненной необходимости. Они большую часть своей жизни сознательно провели на тюремных нарах, имея возможность в любой момент выйти на свободу. Но нормальная жизнь за воротами тюрьмы представлялась им скучной и однообразной. Их тянуло в вонючую, прокуренную духотищу камер, тянуло играть в русскую рулетку, и этот уродливо выработанный адреналин был всем, что поддерживало их интерес к жизни. На Липатникова работали также и обычные уголовники, но эти предпочитали работать на воле. Властям приходилось закрывать глаза на их криминальную практику, она служила надежным прикрытием, и, кроме того, властям приходилось поддерживать их авторитет в преступном мире, умело распространяя о них всякого рода легенды и небылицы.

Поэтому-то Липатникова так покоробило простодушие Кривцова… Какая честь? Какое слово? Кто сейчас в это верит?

— Хорошо, не хочешь помочь Филину — не надо. Но встретиться-то с ним ты можешь? Без свидетелей, поговорите с глазу на глаз. Пощупаешь его, узнаешь, чем дышит. А захочешь помочь, можно через меня. Необязательно тебе самому обо всем договариваться с ним. Я хочу, чтобы ты меня правильно понял. Филин — далеко не дурак. Его можно неплохо использовать.

Предложение Кривцова не могло не заинтересовать сотрудника МВД, наделенного полномочиями. Досрочное освобождение практиковалось практически во всех местах заключения, кроме нескольких подразделений особо строгого режима, и в большинстве случаев возлагалось на местную администрацию. К сотрудникам управления такие предложения почти не поступали, считались весьма и весьма заманчивыми, так как давали легкие деньги. Если бы предложение не исходило от Филина, Липатников принял бы его, не колеблясь. Но это был не тот случай.

— Обещать сейчас ничего не буду. Нужно подумать. Договорись с ним о встрече где-нибудь в людном месте: казино, модном баре. Я понаблюдаю за ним со стороны. Возможно, и подойду.

— Завтра вечером тебя устроит?

— После восьми. Полагаю, твое посредничество небескорыстно?

— Конкретно разговора об этом не было.

— Но сам ты как оцениваешь такую услугу?

— Наверное, есть такса. Он знает.

— Ну ладно, ладно. Это — твое дело. Можешь намекнуть ему, чтобы приготовил пятьдесят тысяч зеленых.

ВАЖНАЯ ШИШКА

Круглосуточная слежка за Жженым по-прежнему не давала никаких результатов. Предельно осторожный, он теперь редко покидал дом-крепость, а если это случалось, то постоянно проверял, нет ли за ним «хвоста». Ежедневно Филин получал подробный отчет о визуальном наблюдении, но это пока ни на шаг не приблизило его к цели. Нужны были записи телефонных разговоров Жженого, и неплохо было бы знать, что происходит внутри дома: иногда его посещали гости.

Последний отчет о выезде Жженого в Москву наконец-то оказался непустопорожним.

— Куда, ты говоришь, он ездил?

— К автосалону «Ригонда». Что-то вынюхивал. Осторожный, змей. Из машины не выходил. Их там было пятеро и еще на двух машинах — восемь человек.

— Давай, давай. Не тяни. Зачем он туда ездил?

— Я так понял, готовят накат на автосалон. Но такое впечатление: музыку заказывает не он.

— Так, так.

— В машине с ним был щенок из Можайска. Судя по всему, он у них коноводит. А Жженый вроде консультанта.

— Дальше, дальше.

— Щенок этот с кем-то встречался у метро «Новокузнецкая». Тип тот также из машины не выходил, разговаривали они в машине. Морда одного мне показалась знакомой. Я после проверил по номеру его «Волги». Все сошлось. И кто это, как ты думаешь?

— Ну что ты из меня жилы тянешь?

— Твой знакомый фраер с ипподрома.

— Это уже интересно.

— С Жженым он встречался?

— Нет. Похоже, они незнакомы.

— Это еще неизвестно. Расскажи поподробней, что там было дальше.

Человек Филина рассказал.

— Узнайте все об этом парне. Откуда? Чем занимается? Если появится возможность, сядьте ему на хвост. И самое главное: постарайтесь выяснить, знаком ли Жженый с моим ипподромным приятелем. Если знаком, то он у меня в сумке.

Вскоре Филин получил подробный отчет о неудавшемся накате на автосалон «Ригонда».

— Если я что-то понимаю в футболе, то это — очередной финт Игоря Николаевича. Так, кажется, его отчество? Неплохо бы узнать: обул он можайских парней или лишь настучал. Ты говоришь, Резаному удалось сдернуть? Не мешало бы его найти. В любом случае он объявится у Жженого. Теперь менты обложат его наглухо, деваться ему больше некуда. А для босса ипподромных букмекеров он — ходячая гильотина.

Не прошло и пяти дней после встречи на ипподроме, как Кривцов разыскал Филина и назначил ему встречу в казино «Козырной марьяж» на Якиманке. Они встретились в половине девятого.

— Какие дела с моей просьбой?

— Разговор у меня был. Но я тебя предупреждал, он — мужик принципиальный, против закона не пойдет.

— И на том спасибо. Мог бы сказать это по телефону, а не гонять через всю Москву. Буду искать другие подходы.

Филин уже искал и, кажется, был близок к цели.

— Ты, Филин, не кипятись. Здесь не вышло, поищем в другом месте. Пятьдесят тысяч долларов потянешь?

— При условии, что процедура не затянется больше недели.

— Сложно. Но, думаю, реально. Половину вперед.

— Как скажешь. Но учти, спрашивать буду с тебя.

— Ко мне домой завтра сможешь подвезти?

— Вечером устроит?

— Вполне. В котором часу?

— В семь буду у тебя. Давай телефон и адрес.

— Вот визитка. Там адрес и телефон.

— Так что, я не понял, время пошло? Завтра какое у нас число?

Кривцов назвал и уточнил:

— Еще немного повремени. Считай, проблема еще в стадии переговоров. Полагаю, успешных.

— И долго собираешься временить?

— Час-полтора. А пока партию в терц? По мелочи. Давно хотелось посмотреть, какой ты катала.

— Значит, твой человек уже здесь? Хочет понюхать, что я за овощ. А не проще было заглянуть в формуляр?

— Сдавай карты. Всякое серьезное дело требует серьезного подхода.

Кривцов снова и снова обшаривал зал глазами, Липатникова не было. Впрочем, он мог и не узнать его. Работа с осведомителями научила его мастерски менять облик. Даже близкие знакомые не узнавали.

— Филин, ты женат?

— Играй. Я же тебя не спрашиваю о твоей личной жизни. Запишу терц от вальта бубнового.

— Не годится. Пишу от дамы пик. И зря не спрашиваешь. Я по старой дружбе охотно удовлетворю твое любопытство.

— И какова будет такса по старой дружбе? Терц.

— Обижаешь. Все тот же валет бубновый?

— Он самый.

— Не годится. Пишу пятьдесят от дамы.

— Пятерик выловил?

— Считай, что так. Я же тебе говорю: ты меня недооцениваешь.

— Где у тебя дача? Терц.

— В Катуаре. А что? Хочешь в гости приехать? Приезжай. Встречу по высшему разряду.

— А что же я тебя так часто вижу в Жаворонках?

Филин блефовал и потому, что блефовал правдоподобно, попал почти в яблочко. Катуар и Жаворонки примерно на одном расстоянии от Москвы, но на разных железных дорогах. Частенько из-за пробок Кривцов делал крюк по Рублевскому шоссе, через Жаворонки. Он с подозрением посмотрел на Филина:

— Ты следишь за мной?

— Твой ход.

— Все тот же валет бубновый?

— Он самый. На сколько ты обул пацанов из Можайска?

Это был очень ответственный момент в разговоре, можно сказать, кульминационный. Если Кривцов знаком с Жженым, то непременно обнаружит связь между накатом на автосалон и Жаворонками и чем-то выдаст себя. Филин на это рассчитывал.

— Вот за что ты мне нравишься, Филин, — за прямоту. Другой стал бы крутить, подбираться издалека, а ты — в лоб.

— Бейся или сбрасывай карту.

— Эти молокососы сами хотели меня нагреть, а мозгов нет. Особенно не переживай.

— Мне-то что? Топор за тобой ходит. Бегать тебе придется.

— Не придется.

— Откуда ты узнал, что они собирались тебя обуть?

Кривцов непроизвольно покосился на кейс. Филин перехватил его взгляд.

— У тебя что, магнитофон в дипломате?

Проницательность Филина вызывала у Кривцова почти мистический страх. Он готов был уже поверить в его сверхъестественные способности, в умение читать чужие мысли. Однако был не настолько глуп, чтобы под наплывом чувств потерять контроль над собой и отвечать откровенно на все вопросы.

— Не только магнитофон, целый музыкальный комбайн, — ответил он в шутливом тоне.

— Запиши сто королей. Не возражаешь?

— Ты их из-под ногтя достаешь?

— Считай, что так.

Ставки были невелики. Филин играл в свое удовольствие, не думая о выигрыше. Кривцова же подстегивало самолюбие, и он непременно хотел обыграть Филина. Так они коротали время, оценивая мыслительные способности друг друга, озадаченные каждый своей целью, пока еще не противоречащей одна другой. Кривцов чаще, чем следовало, поглядывал на часы. Минуло девять, а Липатников не появился.

— Ждал одного человека — не приехал. Теперь уж, наверное, и не приедет.

— Наш общий знакомый?

— Окончательный ответ я дам тебе завтра. Думаю, он будет утвердительный. Я уверен в этом почти на сто процентов…

Кривцов не лукавил. Он действительно верил, что Липатников согласится. И в этом его убеждало то обстоятельство, что он назвал сумму. Иначе зачем такая определенность?

— Если не возражаешь, поедем отсюда. У меня есть к тебе деловое предложение. Разговор, как ты понимаешь, конфиденциальный. Я немного проиграл тебе, плачу за столик. Посидим в спокойной обстановке. Кое-что обсудим.

Филин все надеялся, что Игорь Николаевич проколется, ненароком сболтнет что-нибудь лишнее, обмолвится о Жженом. Вечер свободный. Решил поехать. В машине Кривцов включил магнитофон и слегка приглушил звук.

— Я долго колебался, прежде чем решился поговорить с тобой. Хочу предложить тебе поучаствовать в одном деле, верном на двести процентов. Предвижу резонный вопрос: зачем, если дело такое выгодное, привлекать к нему кого-то еще? Отвечаю: один я его не потяну.

— А что твои друзья менты? Не клюнули?

— Зря ты так, Володя. Я к тебе со всей душой. Ведь мы с тобой пацанами знали друг друга. Я тебе верю, как самому себе. Даже больше. Понимаешь?

— На карнавале, под сенью ночи, вы мне шептали: «Люблю вас очень».

— Тебе все шуточки, а я серьезно. Помнишь, как ты отмазал меня в «Шестиграннике»? На меня поперли трое, кажется, с Разгуляя. Один из них — с ножом. До сих пор ума не приложу, что ты им сказал? Побурчали, побурчали и отошли. Помнишь? По гроб тебе буду благодарен.

— Как же, как же не помнить? Только вот запамятовал, это было до того, как тебя подсадили ко мне в 89-м отделении милиции, или уже после?

— Вот всегда ты так. Все настроение испортишь. К тебе как к человеку, а ты…

«Или он полный кретин, или только прикидывается? Нормальный человек разве может предложить мне, который знает его как профессионального дятла, что-то криминальное? Кому рассказать, не поверят. Впрочем, пусть поболтает. Как говорится, на хитрую жопу есть…»

— Дело-то хоть стоящее?

— Миллиона по полтора долларов выйдет, не считая накладных расходов. Как, по-твоему, стоящее?

Филин присвистнул:

— Широко шагаешь, портки порвешь.

— Я к этому делу два года шел. Капкан волчий — не соскочит. Или уплатить по счету, который мы предъявим, или тюрьма с полной конфискацией.

— Если я что-то смыслю в высокой моде, то речь идет о кляузе, которая гуляет по кабинетам Аграрного комитета Думы?

— Верно. Соображаешь неплохо. Вот взгляни. Это копии. Половины этих бумажек хватит, чтобы упрятать любого надолго. Ну, как?

Филину было достаточно беглого взгляда, чтобы оценить убойную силу документов, но он сейчас думал не об этом.

— Володя, ты меня не слушаешь? Где ты витаешь?

— А… Это все ты со своими бумажками?

— Что скажешь? Неплохо я поработал? Теперь твоя очередь. Подключайся. Думаю, не обломаешься. А деньжищи какие! Я не жмот. Поделим по-братски.

Филину вдруг жгуче захотелось врезать Кривцову по гладкой, самодовольной харе, врезать от всей души в самый пятак, чтобы запах хлынувшей в нос крови оглушил его, вогнал в транс, сделал жалким пришибленным дебилом.

«Погань. Он, у которого нет за душой ничего святого, который живет исключительно ради своей кишки, который только и делал всю жизнь, что изворачивался, продавал, предавал, хочет, чтобы я считал его равным себе. Сволота. Он даже не знает свой болевой порог, не знает, сколько может терпеть физические и душевные муки, потому что оставлял это удовольствие другим. А если мы залетим? Я должен буду в первую очередь выгораживать его, не думая о своей участи. А когда наступят ему на хвост? Даже подумать противно. Дескать, извини, друг. Я не знал, что будет так больно».

— Послушай, ты, деятель сельского хозяйства. Ты — мент и останешься им навсегда. Понимаешь? А вор менту не товарищ. Не может быть у нас с тобой никаких дел, кроме тех, о которых договорились. И все. Моли Бога, что ты лично передо мной чист.

— Ты что, Володя? Я что-то не так сказал? Извини. Но такие деньжищи!.. Неужели тебя не впечатляет сумма?

— Все. Разговор окончен. Жду твоего звонка. Крайний срок десять дней. Понял? Останови машину.

Филин вышел, оставив дверь открытой. Игорь Николаевич опешил. Несколько минут он сидел неподвижно, пытаясь упорядочить мысли и понять, чем не угодил Филину, но, так и не сумев найти сколько-нибудь приемлемое объяснение, поехал к Липатникову.

— Кажется, сейчас я сморозил большую глупость, — выпалил он с порога. — Доверился Филину, рассказал то, чего было нельзя.

— Поконкретней не можешь? Без эмоций.

Кривцов коротко рассказал о своем предложении Филину. Выложил копии бумаг и вопросительно посмотрел на Липатникова.

— Игорь, я тебя не узнаю. Ты столько лет ходишь по острию ножа и вдруг запаниковал из-за какого-то Филина. Был Филин, да весь вышел.

— Филин есть Филин и всегда им останется.

САМОУБИЙЦА

Выходя с ипподрома, Ольховцева сразу обратила внимание на двух мужчин, копавшихся в моторе стареньких «Жигулей». Оттуда, где они стояли, просматривались все выходы с ипподрома. Именно это обстоятельство насторожило Наталью Евгеньевну. При ее появлении мужчины оживились и принялись еще жарче обсуждать причину неисправности в двигателе.

Джип Ольховцевой стоял неподалеку и мог быть предметом их интереса, но причиной их появления здесь могло оказаться и расследование неординарной аферы на ипподроме. Она решила это проверить.

Наталья Евгеньевна выехала на Беговую улицу, свернула на Ленинградский проспект, направилась к центру. «Жигуль» ехал за ней в пределах видимости.

Избавиться от преследователей в этот вечерний час и при таком оживленном движении достаточно сложно. Ольховцева и не пыталась. Не спешила она и беспокоить коллег из Федерального центра биологических исследований, компактную группу единомышленников, готовых прийти на помощь по первому зову, убежденных, как и она, что успех в борьбе с преступностью способны обеспечить не костодробители, выбивающие признания любой ценой, нередко из невиновных, а высоконравственные, разносторонне образованные криминалисты. Прекрасно осознавая всю сложность криминогенной обстановки и высокий профессиональный уровень преступников, они, помимо обширных научных познаний, в совершенстве владели приемами рукопашных единоборств, стреляли из всех видов стрелкового оружия, водили любые марки автомашин.

Ольховцева, признающая риск в работе сыщика лишь как неизбежность, не торопила события, анализируя поведение преследователей и обдумывая ход дальнейших действий. На случай крайней опасности в ее арсенале имелось достаточно эффективных средств самозащиты, хитроумных, безотказных технических новинок из разработок спецслужб, вмонтированных в пуговицы, сумочку, заколку для волос…

Покружив четверть часа в центре, Ольховцева свернула на Бульварное кольцо, миновала Арбатскую площадь и остановилась в Малом Власьевском переулке около салона высокой моды.

Стемнело. В безлюдном переулке тускло теплились фонари. Из черных дыр подворотен тянуло сыростью и запахом тлена.

Наталья Евгеньевна зашла в магазин, обменялась парой дежурных фраз с продавцом и вышла, готовая к любым неожиданностям, и все-таки внутренне вздрогнула, услышав за спиной мужской голос:

— Без шуток, мадам. Разрешите вашу сумочку.

Из темноты появился второй субъект. Направил на Ольховцеву пистолет. Бегло взглянув, она поняла, что это — пугач, детская игрушка, рассчитанная на слабонервных. Застиранный ворот рубашки, галстук, давно вышедший из моды, заношенные ботинки в дополнение к ветхому «жигуленку» позволили ей составить полное представление о статусе нападавших.

— Вы грабители?

Вопрос был явно провокационный.

Тип с пистолетом подошел и грубо вырвал из рук сумочку.

— Аккуратней. Денег там почти нет. Не рассыпьте косметику.

Но грубиян не внял ее просьбе, открыл сумочку, и в тот же миг ему в лицо ударила струя газа. Лицо его исказилось от ужаса, он судорожно схватился рукой за горло и стал медленно оседать.

Ольховцева обернулась к его коллеге.

— Без глупостей, — предупредила она. — А то у меня и для вас найдутся не менее эффектные сюрпризы.

Предупреждение прозвучало властно и холодно.

— Идите помогите ему, а то простудится, — добавила она уже мягче.

Напарник пострадавшего послушно пошел.

— Теперь верните мне сумочку вместе с вашими документами.

Обе коричневые книжечки оказались давно просроченными удостоверениями служащих НИИ «Фазотрон».

— Итак, я слушаю вас. Что вы хотели найти в моей сумочке?

— Узнать, кто вы и что вам удалось разнюхать на ипподроме.

— Узнали?

— Частично. Но лучше бы мы с вами не связывались.

— Наконец-то хоть одна здравая мысль.

— Что вы сделали с ним?

— У вашего коллеги временный паралич. Через пятнадцать минут он будет в норме. Желаю успеха в тотализаторе.

Откуда-то из глубины дворов донеслись скорбные звуки «Реквиема» Бетховена. Ольховцева зябко поежилась и с грустью подумала о бренности бытия.

Едва ли кто может с полной уверенностью сказать, когда и при каких обстоятельствах впервые подумал о неизбежности смерти, а ведь это — один из наиболее важных моментов для понимания сущности человека и предсказания его судьбы. Как это ни странно, Кривцов мог. Впервые такая мысль посетила его в пятом классе. Стояла поздняя осень. У пацана в их доме повесился отец. Кривцову и раньше доводилось видеть мертвецов, скончавшихся при самых различных обстоятельствах, в том числе и самоубийц. Но эта смерть поразила его будничностью и ужасающей очевидностью.

В то время тех, кто умер дома, не отправляли в морги. Гроб с покойником ставили в комнате или в прихожей, и все желающие могли проститься. Игорь пошел ради любопытства и потом всю жизнь жалел. Искусанная до крови нижняя губа и фиолетовый след от веревки так красноречиво поведали ему о предсмертных мучениях покойного, что он почти физически ощутил их, словно на столе в гробу лежал он сам, будто это он, задыхаясь, впивался зубами в нижнюю губу, хрипел, давясь липкой густой пеной и, скоротечно теряя силы, погружался в беззвучную тишину. Это видение потом многократно посещало Кривцова. С годами ощущения притупились, поблекли и отступили на второй план. Но подсознательно он продолжал чувствовать магическую нерасторжимую связь той, чужой, смерти, так поразившей его в детстве, с собственной судьбой. И эти ощущения не обманули его, они оказались пророческими.

Липатников сидел на совещании у заместителя министра, когда ему сообщили о самоубийстве одного из его осведомителей. Совещание затянулось: началось засветло, а уже давно стемнело, поэтому любой на его месте вздохнул бы с облегчением, покидая кабинет замминистра, если бы не причина, позволившая это сделать — повесился Кривцов.

Труп обнаружила женщина из девятиэтажного дома напротив. Поливая цветы на подоконнике, она взглянула на улицу и увидела в освещенном квадрате окна мужчину, застывшего в неестественной позе. Она тут же позвонила в милицию. Кривцова в районном отделении знали, поэтому не стали ломать входную дверь. Дождались прихода жены, которая тут же позвонила Липатникову с просьбой срочно приехать.

Труп был еще теплый. На кухне горели две газовые конфорки. Вовсю работали батареи парового отопления. Все окна были плотно закрыты. Осмотр места происшествия не дал оснований усомниться в самоубийстве. Отсутствие следов насилия на теле покойного, расположение странгуляционной борозды и узла петли на шее исключали факт насильственной смерти. В замках на входной двери не было следов повреждения. Все предметы интерьера и вещи оставались на обычных местах. Не тронуты деньги и ценности. В квартире царил идеальный порядок. Складывалось впечатление, что самоубийство — не сиюминутная вспышка, аффектированное помрачение рассудка, а заранее продуманный и хладнокровно осуществленный шаг, хотя и отсутствовала предсмертная записка.

Единственными следами, обнаруженными криминалистами, были три отпечатка пальцев на полированной крышке стола под скатертью. Как выяснилось впоследствии, они не принадлежали никому из зарегистрированных в картотеке лиц и могли быть оставлены гораздо раньше кем-то из знакомых Кривцовых.

В комнате горел свет, поэтому можно было относительно точно назвать время самоубийства: поздние сумерки или наступление темноты. Случай, можно сказать, хрестоматийный.

— Теперь мне понятно, почему Игорь ходил последние дни такой мрачный. Его что-то угнетало, не давало покоя, — призналась Антонина Липатникову, когда он приехал.

— Я видел его вчера и не заметил ничего необычного.

— Он умел скрывать чувства. Не любил выпячивать свои проблемы. Терпеть не мог, когда кто-то его жалел.

— Были на то причины?

— Наверное. Иначе чем объяснить его полнейшее безразличие к жизни и мрачно-мистическую меланхолию? В последнее время он перестал мною интересоваться. Мы даже спали на разных кроватях. А на меня еще юнцы заглядываются.

— Где ты его похоронишь?

— Рядом с матерью. Где же еще? Мы, кстати, в последнее время несколько раз говорили об этом.

— Даже так? Никогда не подумал бы. Никак не укладывается в голове. Никак.

Самоубийство Кривцова не удивило никого из его знакомых, хотя никто из них не мог сколько-нибудь вразумительно объяснить его причину. Лишь Шацкий, начальник ипподромной милиции, не поверил, не захотел поверить.

«Это дело рук Бори Резаного, говнюка рэкетира. Больше некому. Хотя нет. Могла и его жена из-за денег. Алчная дамочка. Но с ней разговор особый. В тюрягу сажать не буду, если действительно это она. Бабенка аппетитная и при деньгах. Неплохо бы подъехать. Упакую Резаного — будет повод для этого».

Шацкий добился разрешения на вскрытие трупа, В желудке оказалось достаточное количество непереваренной пищи, в крови — следы алкоголя. Хотя, как следовало из протокола осмотра квартиры Кривцова, на кухне и в столовой не обнаружено ничего, что указывало бы на застолье. Конечно, можно предположить, что покойный перед тем, как влезть в петлю, плотно поел, выпив рюмочку для аппетита, тщательно убрал за собой и вымыл посуду. Можно, конечно. И наверное, такие педанты существуют в природе, но уж слишком неправдоподобно это для наших нравов.

Кроме того, в левом полушарии головного мозга обнаружено аномальное отечное образование при отсутствии наружного повреждения, что косвенно свидетельствовало об отравлении алкалоидным ядом.

Это уже кое-что. На основании заключения судебно-медицинской экспертизы можно возбуждать уголовное дело. И возбудили. Неважно, что это «глухарь». Тем весомей будет успех Шацкого, когда он притащит за шиворот в МУР Борю Резаного. Будет очень кстати. Тем более что объявился какой-то умник с лохматой рукой в министерстве, который метит на место Шацкого и пытается съесть его. Раскатал губы. Подавится.

На Катерину внезапная кончина Игоря Николаевича не произвела никакого впечатления. Она даже не поехала на похороны. Но спустя два дня вдруг запаниковала, испугавшись за Рогалева.

Не придумав ничего лучшего, она решила поговорить с сестрой начистоту, выложить все, что узнала, случайно подслушав разговор, предостеречь от поспешных решений, а если потребуется, и припугнуть. Настроенная решительно, Катерина позвонила Антонине и попросила срочно приехать.

По интонации, волнению, неумело скрываемому Катериной, Антонина догадалась, о чем намерена поговорить сестра, и, предвидя неприятный разговор, прихватила бутылку «Мартини», зная слабость сестры к хорошим импортным винам.

— Чем моя красавица так встревожена? Кто нас обидел? — с порога спросила Антонина, пытаясь под шутливостью тона скрыть беспокойство.

— Раздевайся и проходи в комнату.

— Приготовь что-нибудь легонькое на закуску. Я принесла бутылочку вина.

— По какому поводу?

— А без всякого. Мы же с тобой родные сестры и так редко бываем вместе.

«Сладко поет», — подумала с раздражением Катерина и, стараясь казаться безразличной, поинтересовалась:

— Николая ты еще не бросила?

— А как ты догадалась, что собираюсь это сделать?

— Черт нашептал.

— Какие у тебя прозорливые знакомые. А не может он тебе нашептать, на сколько пунктов подскочат акции «Газпрома» после возвращения Вяхирева из Англии?

— У тебя только одно на уме, будто ничего другого, кроме денег, в жизни не существует.

— А что еще может быть более интересного в жизни, чем деньги и мужчины? Что покраснела? Скажешь, я не права? Давай наливай. По полной. Первую побольше, чтоб забрало.

Вскоре глаза у сестер заблестели. Катерина неожиданно быстро опьянела.

— Тебе Игоря Николаевича жалко? — спросила она.

— Не знаю, что и ответить. Мне он был небезразличен.

— Наверное, страшно увидеть близкого человека в петле?

— Я толком ничего сразу не поняла. Такая суматоха была. Милиция, понятые. Соседи. Все плыло перед глазами. Единственное, что врезалось в память, это момент, когда перерезали веревку. Нож тупой. Представляешь? Они пилят, пилят, как по живому. Хорошо еще, что входную дверь не сломали. А то бы пришлось попрыгать. Одной. Без мужика.

— И долго он там висел один?

— Я думаю, часа два. Хорошо, что Липатников меня быстро нашел, а то могло бы получиться гораздо хуже. Я как раз собиралась в театр, а туда сейчас, сама знаешь, не дозвониться.

— Ты что, в тот день не ходила на работу?

Антонина из-под ресниц подозрительно посмотрела на Катерину.

— С чего ты взяла?

— Начало спектаклей в семь, ты заканчиваешь в половине восьмого.

— Я отпросилась пораньше. Давай еще по одной. А то мне что-то не по себе. Так о чем ты хотела поговорить со мной?

— О разном. В основном о жизни. Какие у тебя виды на Николая?

— Никаких. Он всего лишь эпизод, один из многих.

— Тебя к следователю не вызывали?

— С какой стати?

— У Игоря Николаевича, ты это отлично знаешь, были приятели милиционеры. А они — любители покопаться в чужом белье.

— Муж покончил жизнь самоубийством. Это официально запротоколировано в присутствии понятых. Я что-то не пойму тебя. В чем, собственно, дело?

Катерина решала: стоит ли говорить сестре о звонке из милиции? В день похорон ей позвонил какой-то чин, невнятно отрекомендовался и, сказав, что этот разговор — пустая формальность, попытался выяснить мотивы самоубийства. Дескать, не слышала ли она о каких-то серьезных проблемах на работе, не было ли у Игоря Николаевича проблем со здоровьем, и прочее в том же духе. Потом стал расспрашивать очень дотошно о его привычках: насколько он был педантичен, любил ли порядок в доме, не мерзляк ли? А под конец разговора задал уж совсем дурацкий вопрос: задергивал ли Игорь Николаевич обычно шторы на окнах перед тем, как включить свет в комнате? И хотя в этой телефонной беседе ни разу не было названо имя сестры, Катерина сделала вывод, что большая часть вопросов имела цель выяснить именно ее роль в самоубийстве. В противном случае все это можно было узнать от нее самой. Или он не хотел преждевременно спугнуть Антонину, или проверял правдивость ее слов. И то и другое свидетельствовало о подозрениях против нее. В этом Катерина ни секунды не сомневалась.

— В какой ты собиралась театр?

— В Вахтанговский, на «Три возраста Казановы».

— Ты же плевалась на этот спектакль.

— Хорошо. Я не собиралась ни в какой театр. Но тебе-то какое до всего этого дело?

— Какое, какое… Я люблю Николая. Слышишь? Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.

Выкрикнув это, Катерина расплакалась и бросилась на диван, уткнувшись в подушку.

— Глупенькая. Он не стоит того, чтобы так убиваться. Бандит, по которому давно тюрьма плачет.

— Он не бандит. Это ты хочешь, чтобы его таким считали.

— Правильно. Он даже не бандит. Он пустое место, жалкий прощелыга. Всю жизнь окучивается возле денежных баб.

— Неправда. Зачем ты тогда заставляла его убить Игоря Николаевича? Зачем?

— Ты в своем уме? Что ты говоришь?

— Думаешь, я круглая дура? Думаешь, ничего не знаю? Ты предлагала убить Игоря Николаевича, снять все на пленку, чтобы Николай после этого тебя не бросил. Предлагала? Скажи, предлагала?

Антонина опешила. Она не могла понять, каким образом их разговор с Николаем наедине стал известен сестре? Неужели он проболтался? А может быть, в тот день, когда они с Николаем занимались любовью в ее квартире, она неслышно вошла, подслушала весь разговор и так же бесшумно вышла?

— Ну и фантазии у тебя, Катерина. Может быть, ты еще скажешь, зачем мне все это нужно?

— Ничего я тебе больше не скажу. Ничего. Я не полоумная, не надейся. Я сама все слышала.

Выпалив это, Катерина пожалела. Но, как говорится, слово — не воробей… Она как-то сразу обмякла и расхотела продолжать разговор.

Антонина не настаивала. В ее планы не входило конфликтовать с сестрой. Выведать все, что интересовало, она рассчитывала иным путем: притворным участием и беспардонной лестью. Она подсела к ней на диван, обняла за плечи и, прижавшись, вытерла с ее щек слезы.

— Какая же я эгоистка. Моя сладкая девочка так переживает, а мне невдомек. Мужики, деньги. Да пропади они пропадом. Катенька, я тебе обещаю, Христом-Богом клянусь, заброшу все дела и все сделаю, чтобы ты наконец счастливо вышла замуж. Веришь мне? Обязательно сделаю так. Обязательно.

Она плеснула себе и сестре еще вина, выпила, не проронив ни слова, и в порыве нахлынувшей нежности тоже расплакалась.

— А помнишь, как нам было хорошо вместе, когда мы жили в Теплом переулке? Мама весь день на работе. Мы с тобой — две крохи — одни, предоставленные самим себе. Ходили в Парк Горького, клянчили у теток-контролеров, чтобы пропустили покататься на карусели. Я представляю, какие мы были милашки. От горшка два вершка, в одинаковых платьицах с рюшками, в чистых носочках. А какие вкусные были бублики, которыми нас угощали совсем чужие люди. Ой и хорошо же было тогда!

Сестры устроились на диване с ногами, согрелись теплом друг друга и стали вспоминать детство. Бутылка незаметно иссякла, за окном стемнело. Катерина размякла и, уронив голову сестре на плечо, задремала, время от времени нервно вздрагивая, причмокивая во сне. Глядя на нее почти с любовью, Антонина машинально теребила ее локон и думала: «Какая же ты наивная и доверчивая, как легко влезть тебе в душу. Значит, и заставить тебя молчать тоже будет нетрудно».

…Николай Рогалев все свободное время проводил у Антонины. Они уже изрядно надоели друг другу, но делали вид, что у них все в порядке. Особенно Николай, изображавший из себя Ромео. В антрактах между признаниями в любви он живо рисовал перспективы их будущей совместной жизни и все нахальней домогался денег, как он объяснял, на раскрутку.

— Вложим, как ты скажешь, на полное твое усмотрение. Хочешь в производство туфтового стирального порошка, а хочешь — фуфлыжного машинного масла? Все в наших руках. Все нужные люди — мои друзья. Триста процентов прибыли. Через полгода все вложения окупятся.

Антонина реагировала дипломатично: ни «да», ни «нет», и пока ей удавалось держать Николая в узде, но после встречи с Шацким она насторожилась.

Имущество и деньги, доставшиеся ей по наследству, располагали смотреть на жизнь с оптимизмом. Купаться в роскоши она не собиралась, а пожить в свое удовольствие имела полное право. В отличие от Липатникова, проявившего практическое участие, в расспросах Шацкого Антонина уловила скрытую враждебность, хотя и не могла объяснить, чем она вызвана. После же разговора с Катериной она запаниковала. Не дай бог, кому-то станет известно о подозрениях сестры. Не дай бог.

«Все упирается в Николая. Я бы с радостью сбагрила его Катерине. Еще приплатила бы. Да только она ему по фигу. Нужна лишь в постели».

Чем обстоятельнее Антонина вникала в возникшую проблему, тем упорнее склонялась к мысли, что сама по себе она не решится и избавиться от нее цивилизованным способом не удастся. Она, как беременность, не рассосется, а дожидаться, когда появится плод, зная наверняка, каким ужасным он окажется, она не собиралась.

— Надо что-то делать, и как можно быстрей, — сказала Антонина Рогалеву после того, как вкратце пересказала ему свой неприятный разговор с Катериной. Как никогда раньше, Антонина поняла, что развязать этот узел не удастся. Придется рубить. «А это и лучше. Одним ударом двух зайцев».

— Что ты имеешь в виду?

— То же, что и ты. Катерину надо убрать, чтобы не путалась под ногами.

— Как скажешь.

— Вот и займись этим. Только, когда соберешься, предупреди, чтобы я позаботилась об алиби. И ты не упусти этот момент.

НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ УБИЙСТВО

Катерина вцепилась руками в подушку, закричала и проснулась, разбуженная собственным криком. По лицу, груди, ногам стекал струйками пот. Она села на кровати и, натянув до подбородка одеяло, сидела некоторое время неподвижно, со страхом вслушиваясь в ночные шорохи. Включила ночник. Часы показывали половину третьего.

Обычно Катерине снились одни и те же сны. Пять-шесть ситуаций, чередуясь в непредсказуемой последовательности, повторялись в зависимости от настроения перед сном. В снах не было определенных действующих лиц, глобальных проблем, строгих законов, управляющих событиями, а какая-то тусклая бытовщина с мелкими, незначительными заботами, но почему-то всегда очень волнующими, требующими немалых физических и душевных сил для решения их в согласии с мировоззрением и моральными принципами Катерины. Эти волнения затрагивали разнообразные струны ее души: женскую честь, самолюбие, гордость, чувство собственного достоинства. Пожелав, она могла прервать сон и проснуться. И в этом была своеобразная прелесть.

То, что приснилось ей в эту ночь, больше напоминало кошмар из фильма ужасов: молодые люди с характерной внешностью нынешних уголовников затеяли с ней дикую безжалостную игру. Они окружили ее плотным кольцом и, подталкивая по кругу, стали сдирать одежду — вещь за вещью, без суеты, в сопровождении похабных шуток. Катерина пыталась разорвать ненавистный круг, кусалась, царапалась, бросалась в отчаянии на плотную мускулистую стену, но всякий раз ее выталкивали на середину, лишая очередной принадлежности туалета. И самое ужасное, что было в этом ночном кошмаре, — она не могла заставить себя проснуться. Наконец, обессиленная и раздавленная беспомощностью, она упала на пол, сжалась в комок, подтянула ноги к груди, стараясь хотя бы так прикрыть наготу, и зарыдала в голос. Сзади кто-то ласково коснулся шеи, накинул петлю и стал медленно затягивать, интересуясь: не беспокоит ли? Пытаясь облегчить дыхание, Катерина закричала что было мочи и проснулась. Укутанная по подбородок одеялом, Катерина сидела на кровати, вслушиваясь с тревогой в странные звуки, доносившиеся из глубины квартиры.

«Мамочка, что это? Кто там скребется? И, как назло, телефон отключен. Пойду посмотрю. Будь что будет. От неизвестности еще страшней. Где вторая тапочка? Нигде нет. Все один к одному. На кухне никого нет. В этой комнате — тоже. Может быть, померещилось? Нет. Вот опять началось. Где это? Вроде на кухне. Ой, как ты меня напугал. Глупенький, залетел погреться? Иди сюда, иди, не бойся».

В форточку залетел голубь и застрял между рамами. Катя выпустила его и вернулась в кровать. Спать уже расхотелось, и она задумалась, просто так — ни о чем. Взгляд скользнул по ковру, книжной полке и задержался на фотографии матери в рамке. Единственно близкий человек. Никого родней. Почему так рано ушла? Они похожи как две капли воды. Все знакомые думают, на этой фотографии Катерина. Несчастной была мать, всю жизнь любила какой-то призрак. Теперь вот и дочь мучится тем же недугом. Незаметно она забылась и снова уснула, сны больше не снились, на душе стало спокойней.

Праздных, пустых снов не существует. Все они вещие, нужно только уметь толковать их. Ночной кошмар Катерины был предвестием судьбы. Именно в эту ночь Рогалев собирался убрать ее, но не успел. Накануне вечером его взяли с поличным на оптовом рынке при попытке вымогательства.

«Ох, не ходи по льду, да лед провалится. Ой, не люби вора, да вор завалится».

Рогалеву заломили за спину руки, защелкнули наручники и бросили лицом в грязь. Подошел омоновец в капюшоне с прорезями для глаз, пнул сапогом по ребрам и глубже вдавил лицо в вонючую жижу.

— Капюшоны как у средневековых палачей.

— Хари скрывают. Храбрые, когда их в пять раз больше и когда закуют в наручники.

— Поговори еще! Благодари Бога, что живой остался.

— Куда их?

— В изолятор предварительного заключения.

А там уж битком.

— Стучи, пусть отведут в сортир.

— Открывай, начальник! Терпежу нет.

Рогалева выдернули, и трое молодцов отделали по полной программе. Следов побоев почти не осталось, а грудь болела — не продохнуть.

Вина Рогалева была столь очевидна, что следователи не стали особо усердствовать. Себе дороже, даже если выбьют еще имена. Доказывай после и их виновность. Повесили еще пару дел и отвезли в тюрьму.

— Рогалева в какой бокс?

— Посади в третий. Там ему будет уютно.

Дверь закрыли за ним с трудом. Пришлось чуть-чуть подобрать брюхо. Ни света, ни воздуха. Того и гляди задохнешься от собственной вони. Вдвойне обиднее оттого, что взяли тогда, когда уже почти все на мази — Тонька почти согласилась дать деньги на раскрутку. Как у того цыгана, который приучил лошадь не есть. Почти приучил, а она возьми и подохни от истощения.

— Живой еще? Выходи.

Психологическая обработка только начиналась.

— Раздевайся. Вещи сюда. Догола. Догола. Чего застеснялся, как баба?

На шмоне мордоворот. С такой харей ему бревна катать на лесобирже, а он яйца катает в штанах.

— Открой рот. Пошире. Раздвинь жопу руками. Присядь. Еще раз. А очко-то у тебя заезженное. Видать, заезжали не раз!

Вмазать по роже? А толку? Налетит свора и отутюжит, как давеча.

Камеру Рогалеву подобрали не самую душную, полную и заразную. Двухъярусные нары трещали под тяжестью тел. В голубоватом от табачного дыма сумраке чуть теплилась лампочка, покрытая пылью.

— А вот и пополнение к нам.

— Упакован нормально. Видать, крутой малый.

— Ну-ка, там, наверху. Подвиньтесь чуток. Дайте человеку место.

— Что в камере за народ?

— Разный. Главным образом бомжи и прочая шушера. В картишки ты шпилешь? Есть парочка фраеров, их можно обуть прилично.

— А что же сам?

— Я не тащу. Вот, если хочешь, шмотки тебе на раскрутку.

Рогалев, дурень, клюнул, тут же его и причесали. Раздели аж до трусов. Дали на сменку вонючие рваные тряпки.

Был крутой Рогалев, да весь испарился.

Утром, как обычно, поверка. Пришел корпусной со сворой.

— Кто сегодня дежурный по камере?

— Новенький, что вчера привели. Выходи, Рогалев, твоя очередь.

Корпусной записал и ушел.

— Вот тебе швабра, ведро. Приступай, милый.

Рогалев взбеленился.

— Зря выступаешь.

— Да пошел ты…

— Ты что же, блатней остальных? Бить будешь?

Рогалев усмехнулся, посмотрел сверху вниз на щуплого мужичонку. Тот отошел.

Ночью, после отбоя, когда Рогалев уснул, на него навалились оравой и отделали за милую душу.

Утром повторилась вчерашняя история. Подошел все тот же мужичонка с ведром и шваброй.

— Да пошел ты…

Упорствовать снова не стали.

Наученный опытом, Рогалев всю ночь не сомкнул глаз. Под утро лишь слегка задремал, и снова его избили, теперь для надежности поддавив полотенцем и избили похлеще. Дали день отлежаться, а утром все та же проблема.

— Ты особо не переживай. Такое дело твое фраерское. Ты не лучше других. Все пашут. И тебе придется.

Тюряга. Что скажешь? Спецназ, десантуру, ОМОН — здесь кого хошь обломают. Это только в кино бывают «звери»-певцовы.

Рогалев чувствовал себя полным дерьмом. И ладно бы, если только душевные муки. С каждым днем все больше хотелось есть. Хотя бы сечки нажраться от пуза. Стал заглядывать даже в чужие миски. Коля, голубь, что же это с тобой? Вчера ложкой икру ел, ананасами закусывал водку. А теперь и тюремной бурде рад.

— А ну, мужики, налетай. Сегодня будем гулять.

Кому-то принесли передачу.

— А ты куда прешь, куда тянешь лапы?

Шваброй ему по шее. А что скажешь против? Не приглянулся Рогалев хозяину передачи. И все тут. Иди жалуйся корпусному.

Дальше терпеть он не мог. При первой же возможности нагрубил надзирателю, и его перевели в карцер.

Вот уж где благодать! Один. Сам себе барин. Кормежка раз в день. Без прогулки. Лежать и сидеть только после отбоя.

Сколько ты весил, когда посадили? Около ста килограммов. Теперь — не будет и четырех пудов. Кожа да кости. Из-под двери несло ледяным сквозняком. Пробирало насквозь в жидкой одежке.

«А там по пятницам пойдут свидания и слезы горькие моих родных…»

Сосед за стеной гундел блатные песни.

«Таганка, зачем сгубила ты меня? Таганка, я твой бессменный арестант…»

Рогалеву тоже захотелось повыть, но блатных песен он не знал. Вспомнились слышанные в детстве на их деревенском подворье под Подольском.

«Ой ты, степь да степь. Степь широкая. Там в степи глухой замерзал ямщик…»

Такие песни пели у них под самогон или дешевую водку, всегда с одинаково просветленными лицами, соскребая с души все маркое и нехорошее, привнесенное мелкими бытовыми заботами, очищаясь, словно на исповеди.

«Живет моя отрада в высоком терему. А в терем тот высокий нет ходу никому…»

Из-под двери потянуло запахом йода. Кто-то вскрыл себе вены. Прибежала медсестра. Разговаривает с надзирателем. Пережидает, когда свернется кровь на ране.

«Хотел порешить Катьку. За что? Чем она мне навредила? Каким же я был дураком. Потерял таких двух баб. Но особенно Тоньку. Польстился на деньги. Да что они значат в жизни? Все, если отсюда выйду, буду верен ей до конца. Женюсь, если она не против, и сделаю все, как скажет».

Ему хотелось надеяться, что и она останется верной ему. Надейся. Кто запретит? Будет что-то вроде клюки, помогающей хромому ковылять по жизни.

ПОЗНАКОМЬ МЕНЯ С БАНДИТОМ

Беспорядочная жизнь Антонины, похожая на деревенское лоскутное одеяло, в сущности, таковой и была: пестрой и малозначимой. Привыкшая жить по настроению, она не умела долго предаваться одному чувству, будь то ненависть, любовь или скорбь. Похоронив мужа, она похоронила вместе с ним и множество условностей, которым вынуждена была следовать как жена ответственного чиновника.

Прежде она избегала встречаться со знакомыми на ипподроме, чтобы не вызывать нежелательных сплетен и пересудов, бросающих тень на мужа, хотя ее постоянно тянуло туда. Только там она была по-настоящему счастлива, жила в свое удовольствие, не обремененная условностями и завистью, поселившейся в ней после близкого знакомства с бытом и нравами власть имущих. Теперь табу снято и она вольная птица.

В очередной беговой день она отправилась на ипподром, не на трибуны и не в директорскую ложу, показную его часть, а на задворки, в самое чрево, где клокочут страсти во всей их неприглядности. Поехала к Михалкину и, как человек практичный, собиралась попутно, перед тем как пустить в ход бумаги мужа, пощупать почву. Поехала на метро, предусмотрительно оставив машину в гараже.

Распорядок она не забыла, поэтому появилась именно в тот момент, когда бригадир тренотделения, закончив работу, отдыхал в своей каморке, попивая пивко. Появление Антонины приятно удивило его.

— Вот не ожидал. Сюрприз. Ты даже не представляешь, как рад я тебя видеть.

Но, вспомнив вдруг о смерти Игоря Николаевича, сменил тон и с подобающей миной выразил соболезнования.

— Да ладно тебе тоску нагонять. Все там будем. Расскажи лучше, что нового у вас? Какие проблемы?

— Проблем хватает. Только успевай поворачиваться. От них уже воротит.

— Что это ты лошадиную мочу дуешь? Не хочешь чего-нибудь покрепче?

— С тобой — с огромным удовольствием. А ты изменилась.

— В лучшую сторону?

— Стала вся из себя, к тебе не подступишься.

— А ты что хотел? Это мой огромный чемодан, кому хочу тому и дам.

«Еще больше обнаглела. Но ап-петитная!»

— Ты не развелся?

— Пока нет. А что?

— Жаль. А то могли бы тряхнуть стариной.

— Жена в таких делах — не помеха.

— Не скажи. Какая жена, а то может и без яиц оставить.

— Типун тебе на язык. Отобьешь всю охоту.

— Так уж и отобью.

Она кокетливо взглянула на него и вызывающе поправила теснящий лифчик.

— Как водочка? Цапанула слегка? Давай еще по одной.

— За что выпьем?

— За успех безнадежного дела.

— Вот так же шутил твой покойный муж.

— Частенько он у тебя бывал?

— Раза два в месяц. Вот и намедни заходил, принес бутылку коньяка. Мы посидели с ним, выпили. Насчет Решетникова расспрашивал. Ты ведь с ним знакома?

— Еще бы. Наш начальник.

— Небось много чего такого про него известно?

— Ты прав. Одно дело делали.

— А может быть, твой муж за это и пострадал?

— О чем это ты?

— Так, ни о чем. Лясы точу.

— Нет уж, раз заикнулся, то говори. Я должна все знать.

— Разве он тебе не рассказывал, как долбанули начкона Степного конного завода? Беднягу сбросили с Крымского моста. Накануне он много лишнего болтал про Решетникова, поливал его грязью, грозился посадить.

— Ну и что? Игорь Николаевич-то здесь при чем?

— А то, что твой муж был у него как раз накануне убийства, интересовался подробностями смерти жеребца, купленного этой зимой в Швеции. Дело это темное. Судя по всему, кто-то наварил на этом хорошие деньги.

— Откуда ты знаешь?

— Что именно?

— Что Игорь Николаевич был у начкона накануне убийства?

— Я сам посоветовал сходить к нему, когда мы здесь с ним сидели. Он тоже интересовался насчет Решетникова. Думаю, неспроста. Не тот человек Игорь Николаевич, чтобы вести праздные разговоры.

— Ничего не поняла. Ты ясней можешь, без всяких загадок?

— Если ничего не поняла, то и не поймешь. Начкон рыл под Решетникова и сыграл в ящик. Не исключено, что и твой муж…

— Ах вот оно что… Только сейчас дошло. Игорь Николаевич покончил жизнь самоубийством. Это официально известно. Ясно? Самоубийство.

— Что ты на меня-то рычишь? Это не я придумал, так думают многие на ипподроме. Тебе не хуже меня известны порядки. Чистоделы здесь — еще те. Могут и самоубийство подстроить, и несчастный случай, а то и острую сердечную недостаточность. Все зависит от интереса и таксы. А, по всему видать, интерес здесь приличный.

— Все равно ты меня не убедил. Приезжала следственная бригада. Работали эксперты. Так что оставь эти домыслы при себе.

— Лично мне все это без разницы. Игорь Николаевич ко мне относился нормально. Мужик он не вредный. Да и против тебя я ничего не имею. Просто советую, будь аккуратней, лишнего не болтай, тем более с незнакомыми людьми.

— И ты на меня не обижайся. Издергали меня в последнее время. Не у тебя одного подозрения. Но я точно знаю: из жизни он ушел добровольно, хотя и не знаю почему. Но все равно тебе спасибо за предостережение. Приму к сведению обязательно.

— Ты по делу приехала или просто так, проведать старых знакомых?

— Какие теперь у одинокой вдовы могут быть дела? Боюсь, и сюда скоро не будут пускать.

«Что-то темнит. Неспроста она тут появилась. А впрочем, это ее личное дело. Надо попробовать подъехать к ней по старой дружбе».

За разговорами незаметно выдули почти всю бутылку.

— Выпить еще хочешь? — спросила Антонина.

— А почему бы и нет? Гулять так гулять.

Анатолий Иванович обнял Антонину повыше талии и запустил руку под блузку.

Она не отстранилась и, скосив на него повлажневший взгляд, предложила:

— Пошли кого-нибудь за бутылкой коньяка. Денег дать?

— Какие деньги? Ты что? Ты у меня в гостях, а желание гостя для меня закон. Леха! Красивый! Зайди на минутку.

— Чего, Анатолий Иванович?

В дверях появился рослый симпатичный парень. Оценивающе окинул взглядом Антонину с ног до головы и одобрительно хмыкнул. Антонина ничуть не смутилась, даже не шевельнулась, оставив лежать руку Михалкина под блузкой.

— Сходи к Гоге, возьми пару бутылок коньяка. Скажи, для меня, а то туфту всучит. И мигом обратно.

— Давно он у тебя работает? — поинтересовалась Антонина, когда стихли за дверью шаги первого помощника Михалкина.

— Второй год.

— Симпатичный.

— Других не держим.

— Однако внешность нередко бывает обманчивой.

— Это не тот случай.

— Откуда ты знаешь?

— Бригадир все должен знать. Иначе его вмиг съедят с потрохами.

— Я имею в виду мужское достоинство.

— А… ты об этом? У голодной куме — одно на уме. По этой части он и мне не уступит.

Михалкин завалил Антонину на топчан и полез шарить под юбкой. Антонина мягко его отстранила:

— Обожди немного. Я еще не дозрела. Да и твой помощник сейчас вернется.

Как ни в чем не бывало она оправила юбку, взбила прическу и пересела на стул.

— Послушай, Анатолий Иванович, ты можешь познакомить меня с бандитом?

— Не понял. С кем познакомить?

— С бандитом. Только чтоб настоящий был. С шестисотым «Мерседесом», с массивной золотой цепью, с крестом и, конечно же, с двухэтажным коттеджем по Рублевскому шоссе.

— Почему именно с бандитом?

— А как же? Это сейчас самые надежные ребята. Страсть как хочу иметь своего бандита. Боюсь только, не успею — всех разберут.

— Ты это серьезно?

— А разве такими вещами шутят?

И хотя Михалкин до конца еще не был уверен в серьезности намерений Антонины, мгновенно прокрутил в голове многообещающий план. Хорошие наездники соображают быстро, а Михалкин был вторым на ипподроме по числу побед в именных призах. Причем при хроническом гандикапе — форе, которую приходилось давать, получая с заводов второсортный товар, Анатолий Иванович мог и хотел быть первым. А нужен для этого сущий пустяк — избавиться от гандикапа.

Паша-пупырь — главный его конкурент — потому и первый, что состоит в родстве с Решетниковым. Их опекает уголовный авторитет, делает погоду на ипподроме. Съесть Пашу можно, лишь устранив его влиятельного родственника вместе с подручным авторитетом. И человек, который мог это сделать, у Михалкина на примете был. Матерый уголовник, похлеще Пашиного, давно положил глаз на ипподромный бизнес и охотно взял бы его под контроль. Антонина, в этом Михалкин был уверен, могла бы ему в этом помочь.

«Кривцов был ушлый мужик. Наверняка собрал коллекцию компромата на своего начальника. И Тонька — баба не промах. Мимо рта ложку не пронесет. А что? Возьму и сведу их вместе. Жаль, конечно, терять такую мочалку. Баба она аппетитная. Но интересы дела важней».

— Ну познакомлю я тебя с бандитом — и что? Мне-то какой от этого прок? Ты меня опять бросишь.

— Ну что ты! Таких мужиков не бросают. Такие мужики всегда нарасхват.

«А ведь она не лукавит. Вот я дурак. Мог бы пилить ее на пару с Кривцовым. Наверняка она ему изменяла. Такие бабы верными женами не бывают».

— Извини, Анатолий Иванович, немного задержался. Забежал в магазин. Взял сырку, колбаски, пару лимончиков.

— За что и ценю тебя. Все без слов понимаешь.

— Анатолий Иванович, пригласите молодого человека в нашу компанию. Веселей будет.

— Ты как, не против?

— Можно.

— Кто в конюшне остался?

— Один Петрович. И он уже уходит.

— Запри за ним дверь и приходи. Можешь прихватить из машины музыку.

Тонька проворно привела в порядок стол, нарезала закуску, ополоснула стаканы и скинула пиджак.

— Душно у тебя здесь. Дышать нечем.

— Змеям везде душно.

— Да, я змея, но, согласись, кр-расивая.

— Что верно, то верно. Этого у тебя не отнимешь.

— Ты как будто чем недоволен? А вот и молодой человек. Проходите к столу. Садитесь. Меня зовут Тоня. А вас?

— Алексей.

— Очень приятно. Вот и познакомились. Ну, давайте, мужички, за знакомство. Вы, Алексей, себе побольше налейте. Мы с Анатолием Ивановичем — уже. Должны с нами сравняться.

Выпили еще и еще… Незаметно стены тесной каморки раздвинулись, вместо тусклой, засиженной мухами сорокаваттки загорелась роскошная люстра, улетучились застоявшиеся запахи прокисшей одежды, отволглой кожи, и воздух наполнился приторным ароматом французских духов вперемешку с резким, распаляющим похоть, женским потом.

Глаза у Антонины поплыли, зрачки сузились. Она громко невпопад смеялась и близоруко щурилась, не мигая глядела в упор, уже не заботясь о том, чтобы произвести впечатление на мужчин; была уверена, что они дозрели, от нее без ума и вот-вот потеряют контроль над собой, но этого ей было мало, и она продолжала распалять их, доводя до исступления.

Еще в начале пьянки она невзначай ощупала член Алексея, проверяя, насколько его мужское достоинство соответствует рекомендациям Михалкина. Осталась довольна, однако для верности проверила еще несколько раз.

Вполсилы работал магнитофон. Мужчины о чем-то бессвязно галдели, перебивая друг друга и все больше злобясь. Антонина молча наблюдала за ними, время от времени подливая им коньяк. Все трое были уже изрядно навеселе, но едва ли это осознавали, озабоченные каждый своей целью.

— Ксюша, Ксюша, дай тебя послушать. И никому уж больше не давай, — промурлыкала Антонина, пародируя песенку из магнитофона, встала со стула, требуя внимания, и вихляющей походкой супермодели прошла к двери.

Мужчины оборвали на полуслове разговор и оторопело уставились на нее. Отвернувшись от них, она что-то поколдовала со своим туалетом, выпрямилась и резко обернулась.

— Оп-па, — объявила она голосом цирковой фокусницы, и… юбка соскользнула к ее ногам. Антонина осталась в полупрозрачных трусиках ослепительной белизны и ажурных чулках с широкими кружевными резинками. Из-под трусиков курчавились прядки темно-каштановых волос.

— А не пора ли нам, мальчики, заняться сексом?

Мужчины еще более ошалели. Леха так и примерз к стулу. Антонина распахнула дверь. Анатолий Иванович торопливо вскочил, стремясь первым овладеть ею.

— Не здесь, не здесь, мои драгоценные. В деннике. Свободные у тебя имеются, Анатолий Иванович?

Лошади, разбуженные в неурочный час, задвигались, зацокали подковами на бетонном полу, заволновались и насторожились. Антонина вошла в первый же свободный денник, сгребла в угол свежую пахучую стружку и плюхнулась на спину, раздвинув призывно ноги, согнутые в коленях.

— Леша, принесите, пожалуйста, бутылку и не забудьте стаканы, — прошептала она альковным шепотом, определив таким образом, кто первый на нее влезет.

Жеребцы в ближайших денниках, растревоженные запахом женской плоти, забили копытами, заржали и полезли на перегородки. Их волнение передалось соседям. Вскоре все лошади в конюшне забились в любовной истерике. Этот концерт Антонине уже приходилось слышать. Он возбуждал ее еще больше.

— Ну, чего ты стоишь? Смелей же. Или я не в твоем вкусе? — ободрила она Алексея, когда Михалкин кончил.

— А ты не уходи. Посиди рядом, — удерживала она Анатолия Ивановича, уже извиваясь под Алексеем.

— Ой, мужики, до чего же мне хорошо с вами. Сейчас и помереть не жалко…

— Лучше тебя у меня никого не было, — нашептывала она на ухо то одному, то другому.

— Мужики, отдерите меня так, чтобы я не могла таскать ноги. Ну, еще по разочку…

И это были не только слова. Обессилев, она прикладывалась к бутылке, некоторое время лежала трупом и снова принималась за дело с удвоенной яростью.

Мужчины уже с трудом справлялись с Антониной, а ей все было мало. Все хорошо понимали: это скотство, избегали смотреть друг другу в глаза, но какие-то непонятные силы, неподвластные рассудку и воле, снова и снова толкали их в бездну блаженства.

И все-таки первой образумилась Антонина. Оборвав на полпути адскую скачку, она грубо столкнула с себя Алексея, вытянулась в изнеможении и лежала некоторое время неподвижно, уставившись в потолок. Наконец собралась с силами, с трудом поднялась и медленно, едва передвигая ноги, побрела к выходу, пошатываясь и опираясь руками о стену. Прядь растрепанных волос наполовину закрывала лицо, чулок на одной ноге сполз ниже колена и волочился по полу. На лобке, почти до пупка, и между ног белели клочья пены: следы контрацептива.

Она вышла в тамбур и встала, широко расставив ноги над решеткой в полу, где моют лошадей. Михалкин взял шланг, включил воду и направил на нее струю.

Стыдно не было никому, но отчуждение между ними было уже столь велико, что грозило перейти в ненависть.

Понадобилось примерно еще полчаса, чтобы к ним вернулся человеческий облик. Они еще выпили на дорожку и опять замолчали, не зная, о чем говорить, предоставив отдуваться за них приемнику.

— Ну вот, опять добавили головной боли.

— Ты о чем?

— Не слышал, что ли? Амнистию объявили.

— Нищему пожар не страшен.

— Ну я пойду, Анатолий Иванович?

— Давай, дуй. Смотри, завтра не опаздывай. Чтобы к половине седьмого был как штык. Да и нам пора, Антонина. А то, боюсь, не успею на последнюю электричку.

— До машины меня проводишь?

— Какой разговор? Конечно.

На остановке такси Антонина напомнила о своей просьбе.

— На тебя можно рассчитывать или ты только трепался?

— В чем именно?

— Ты обещал познакомить с бандитом.

— А почему не с самим президентом Соединенных Штатов? Ладно, ладно, не зыркай на меня так. Здесь одного моего желания мало. Понимаешь? Необходимо согласие двух сторон.

— Только непременно, чтобы был настоящий, а не жмурик какой-то. Номер моего телефона помнишь? Звони в любое время.

Часть II

Кроссинг

Кроссинг — резкое пересечение движения рядом идущего соперника. Запрещенный прием в бегах и скачках.

Энциклопедия конного спорта

Исполненный на высоком профессиональном уровне может привести к успеху. — Прим. автора.

АМНИСТИЯ — КОМУ УДАЧА, КОМУ БЕДА

Разрушения, оставленные июньским ураганом, были, как выяснилось вскоре, лишь видимыми проявлениями разгула темных сил. Скрытые, глубинные последствия оказались значительно серьезнее: Москву захлестнула волна самоубийств. Всплеск массовой безысходности, если это касалось стариков, объясняли финансовым кризисом, когда же накладывали на себя руки молодые — наркотиками. Во всех остальных случаях, как правило, вразумительных объяснений не было. За причину выдавалась всякая чепуха, наподобие той, которую придумала вдова Кривцова, объясняя самоубийство супруга.

Антонине Кривцовой наконец-то по-настоящему повезло. В ее полную собственность перешли банковские счета мужа и вся недвижимость. Но этого ей показалось мало, и она активно занялась поисками человека, способного реализовать денежные документы, доставшиеся в наследство. Николай Рогалев на эту роль не тянул и очень кстати внезапно куда-то исчез. Ей нужен был настоящий бандит — авторитет, урка, которых показывают в «Криминале». Несколько подходящих кандидатур она уже присмотрела в казино на Якиманской набережной, но позвонил Михалкин и попросил ее приехать.

Она приехала на ипподром к концу рабочего дня. Михалкин пил пиво. Он еще не отошел от очередной попойки и выглядел неважно, хотя и бодрился.

Тонька, разгоряченная быстрой ходьбой, плюхнулась на стул, высоко подбросив подол привычным размашистым движением, бесцеремонно взяла у наездника банку с пивом и отпила несколько глотков. Здоровый румянец во всю щеку выгодно скрадывал макияж, сделанный обстоятельно и со знанием дела. Озорные глаза оживленно блестели, словно подтаявшие льдинки, но не буравили шильцами, как в минуты досады и раздражения, а подтрунивали, располагая к доверию. Михалкин смотрел на нее и удивлялся ее железному здоровью. Всего трое суток назад она, едва волоча ноги, дотащилась до каморки, а сейчас как с гуся вода.

«Она обслужит роту солдат, встанет, отряхнется и хоть бы хны», — подумал он с чувством зависти и неприязни. Однако, вспомнив подробности пьяной оргии, непроизвольно сглотнул слюну.

— Ну и кто он, этот твой человек? — спросила Антонина, стараясь быть насмешливой.

Она сгорала от любопытства.

— Бандит. Ты ведь бандита хотела?

— Настоящий бандит?

— Не знаю, настоящий или игрушечный. Это ты сама выяснишь. А то, что он не дурак, я тебе гарантирую.

— И в чем же выражается его ум?

— В умении безбедно жить при любой власти.

— Конкретней не можешь?

— У него двухэтажный домина в Жаворонках. Охрана, иномарка новейшей модели и все остальное, что полагается людям, имеющим вес в нынешней жизни.

— Чем он занимается?

— Как я понял, крутит левый бизнес. Что именно — не знаю, не хочу знать и тебе не советую интересоваться.

«Судя по характеристике, то, что надо. А вдруг он обует меня? Не только бумаг, но и головы можно лишиться. Смотри, Тонечка, не оплошай. А чего это ко мне Михалкин не лезет? Я уж здесь почти полчаса, а он даже не лапает. Что бы это могло значить? Обычно у него при моем появлении отваливается нижняя губа, слюнями исходит. А тут — ноль внимания».

Тонька достала из сумочки зеркальце и придирчиво рассмотрела лицо.

«Шик модерн. Хоть сейчас на Тверскую».

— Твой человек появится в шесть? Я не ошиблась?

— Не ошиблась.

— Значит, у нас в запасе еще минут сорок. Может быть, займемся любовью?

Михалкин поперхнулся пивом.

— Как-нибудь в другой раз. Я сейчас не в форме. Много было работы.

— Ты кого-то боишься? Неужели того типа, с которым хочешь меня познакомить?

— Никого и ничего я не боюсь, даже поймать на тебе какую-нибудь заразу. Успокоилась? Перетрудился. Силов нет.

— Как знаешь. Мое дело предложить…

«Точно боится. Серьезный, видно, бандит. Может быть, отказаться, пока не поздно? Нет, надо на него взглянуть. Когда еще подвернется такой случай?»

Все-таки она решила выяснить все до конца и круто изменила угол атаки.

— Скоро Большие призы. Тебе что-нибудь светит? Или опять будешь только вторым номером?

— Второй в Главном призе — тоже неплохо.

— Первым Паша?

— Ничего не попишешь. Таких родственников, как у него, у меня нет.

— А тот человек, с которым собираешься меня познакомить, имеет какое-то отношение к ипподрому?

— По-моему, нет. А жаль.

— Ты не боишься опять потерять меня? Я увлекусь твоим протеже, а ты снова окажешься ни при чем.

— Не рви душу. Без того тошно.

— У тебя что же, свой интерес в этом знакомстве?

— Никакого своего интереса у меня нет. Ты просила — я сделал. Чем ты еще недовольна?

Михалкин темнил. Он догадывался, что за тип этот Геннадий Юрьевич Лунев, сосед по даче, с которым он собирался познакомить Тоньку. Видел, что за гости наведываются к нему в роскошных джипах, как он насторожен и нелюдим. Хотя прямого разговора между ними не было, наездник понял, что его деловой сосед не прочь прибрать к рукам ипподром, в состоянии крутить этот бизнес, лишь не знает, с какого бока к нему подступиться. Поэтому шальная просьба Тоньки познакомить ее с бандитом заставила Михалкина иначе взглянуть на свои проблемы и попытаться решить их с помощью дачного соседа. Так родилась идея познакомить его с Антониной. Лунев согласился…

Амнистия, объявленная Государственной Думой, явилась для москвичей и жителей Подмосковья продолжением напастей, свалившихся с июньским ураганом. Опять, как и в первые годы перестройки, люди стали собачиться в очередях и общественном транспорте, взрываться по всякому поводу и готовы были вцепиться друг другу в горло. Враждебность приобрела характер массового психоза и распространялась со скоростью эпидемии, породив множество бессмысленных преступлений, жестоких и циничных.

В этой накаленной до предела атмосфере всеобщей озлобленности надеялся выжить Боря Резаный, вырванный из привычной среды обитания, обложенный Шацким, как загнанный зверь. Дважды он пытался встретиться с дружками и дважды едва унес ноги от оперативников. Истратив последние деньги, он превратился в обыкновенного бомжа, не способного ни украсть, ни заработать на пропитание, и, не придумав ничего лучше, решил обратиться за помощью к дяде Гене.

На краю унылого поля темнел бесформенной глыбой массивный нескладный дом матерого уголовника. Давно стемнело. Из нескольких окон, плотно задернутых шторами, словно из прорезей в башне танка, полосками пробивался свет. Нажимая кнопку звонка, Резаный невольно поежился, будто звонил в дверь преисподней.

Дядя Гена впустил его.

— «Хвоста» за тобой нет?

— Нет. Я аккуратно.

Цепкий взгляд пахана ощупывал нежданного гостя с головы до пят, как на шмоне в тюремном отстойнике.

— Чем это от тебя так несет?

Резаный смутился.

— Пришлось до вас на попутке добираться, — соврал он.

Никто толком не мог сказать, куда исчез кейс с баксами. Слухи ходили самые невероятные. Впуская в дом Резаного, дядя Гена рассчитывал узнать это из первых рук.

Он провел Резаного вниз, в бильярдную. Там было вдоволь выпивки и еды. У Резаного аж голова закружилась от такого изобилия. Дождавшись, когда пацан утолит голод, дядя Гена похвалил его:

— А ты, Боря, молодец. Ловко охмурил фраеров. И правильно сделал. Пусть подергаются. В другой раз не будут хавлом щелкать.

Резаный удивленно вытаращился и, чтобы потрафить хозяину дома, угодливо ощерился.

— И как собираешься распорядиться суммой?

Пацан натужился, силясь понять, о чем идет речь.

— О чем вы, дядя Гена?

— Мне-то мозги не пудри. Я на эти деньги не зарюсь.

— Я в самом деле ничего не знаю. О какой сумме вы говорите?

— О той, что взяли в автосалоне.

— Не взяли мы там ничего. Дипломат с баксами пришлось спустить менту под ноги. Иначе я не сдернул бы.

— Твои мужики говорят другое.

— Болтать можно все что угодно. Кто это треплет? Я ему язык вырву.

— Смотри, Боря, если темнишь. Порядки тебе известны. Если взял сумму, должен отстегнуть в воровской общак.

— Говорю же вам, ничего я там не взял.

— Что же тогда менты за тобой бегают?

— Откуда мне знать? Может быть, я для них ненужный свидетель. Букмекер, падла, все и подстроил. Только теперь вспомнил того человека в машине. Мент с ипподрома. То-то, смотрю, морда знакомая. Дядя Гена, вот тебе крест, Кривцов этот на ментов работает.

— Кто этот Кривцов?

— Букмекер с ипподрома.

— Ты же первый хотел его обуть. Теперь соплями исходишь. Раньше нужно было думать. Я тебя предупреждал.

— Теперь мне без разницы. Достану гада из-под земли. Грохну, как пить дать, чего бы мне это ни стоило. Помогите, дядя Гена, на него выйти, узнайте, где он обитает. Я сейчас на мели. Пустой, как барабан. Иначе сам все устроил бы. Выручите, дайте баксов пятьсот. Через месяц верну штуку. Век свободы не видать. Месячишко перекантуюсь. Потом опять раскручусь.

— Насчет адреса не обещаю, а деньжатами помогу. Пей пока, ешь. Я сейчас вернусь.

Уголовник поднялся наверх и позвонил Михалкину.

— Не помешал, Анатолий Иванович? Перед тем как ехать на свидание, решил уточнить. Не передумала ваша знакомая? А то прокачусь впустую до ресторана. Уже не тот возраст.

— Мне она ничего не говорила.

— Ну и ладно. Как, вы сказали, ее фамилия?

— Кривцова.

— По мужу?

— Покойному мужу.

— Случайно, не знаете, отчего он скончался?

— Самоубийство. Хотя есть и другое мнение.

— Какое несчастье. Я тут навел справки. Заслуженный был человек. Обязательно приеду. Так и передайте вдове. Пусть не стесняется, если есть просьбы. Постараюсь помочь по мере возможностей.

Так вот почему менты гоняются за щенком! Не все чисто с самоубийством клиента. Как тесен мир! Видно, кто-то неплохо сработал и пустил ментов по ложному следу. Впрочем, в любом случае мне светиться рядом с щенком ни к чему. Надо отшить, а то не отвяжется. Он из такой породы: где обедают, туда и ужинать идут.

Спустя десять минут дядя Гена вернулся в бильярдную в сопровождении двух молодых людей.

— Вот тебе бабки. Как ты просил: пять сотен. Поедешь с парнями на хату. Поживешь пару недель в Москве. Особенно там не выступай. Через два дня позвони.

«Если, конечно, сумеешь дозвониться из морга».

На следующий день труп Резаного нашли в Телеграфном переулке, в центре Москвы. Картина смерти не вызывала ни малейших сомнений. Молодой человек перебрал лишнего, потерял равновесие и ударился головой об угол тротуара. Смерть наступила мгновенно. Вмятина на черепной коробке точно соответствовала профилю ребра бордюрного камня.

Как и подобает важной персоне, Лунев появился в ресторане на несколько минут позже назначенного времени. Михалкин представил его Антонине и, выждав ради приличия четверть часа, уехал.

Тонька ожидала увидеть обезьяноподобного громилу с квадратной челюстью, а пришел тщедушный человечек, внешне ничем не примечательный, больше похожий на колхозного счетовода из доперестроечных фильмов, чем на бандита.

«Фатоватый ханурик. Неужто на свежатину потянуло? Михалкин уверяет в обратном. Попробую. Черт с ним. Где наша не пропадала?»

— Анатолий Иванович уверил меня, что вы можете все. Это так?

Лунев никак не отреагировал на комплимент.

— У меня к вам довольно щекотливая просьба.

— Показывайте, что там у вас.

— Так сразу? Могли бы для приличия поболтать ни о чем, пощупать друг друга.

— Показывайте, показывайте. Ведь вы для этого добивались со мной знакомства?

Поколебавшись секунду, Антонина дала прочитать одну из бумажек. Естественно, ксерокопию.

Лунев внимательно прочитал и вернул. Ни единого слова. Она достала еще одну. Та же реакция. Тонька заволновалась. Огляделась по сторонам. Несколько молодых людей крепкого телосложения за соседним столиком показались ей подозрительными.

«Сейчас его подручные затолкают в машину, отвезут неизвестно куда и начнут выбивать из меня все, что я знаю, пытая раскаленным утюгом и электрическим током».

По спине пробежали мурашки.

— Возьметесь реализовать?

— Попробовать можно. Если, конечно, у вас есть еще более весомые аргументы.

Неопределенность ответа вывела Антонину из себя.

— Если бы мне нужно было попробовать, я не стала бы тратить время на пустые разговоры с малоприятным скользким субъектом.

Этого ей не надо было говорить. Люди такой породы никогда не прощают обид. Лунев посмотрел на нее в упор. Тяжелый, уничтожающий взгляд. И… улыбнулся. Улыбнулся какой-то странной улыбкой, от которой Тоньке стало не по себе. Она ощутила себя пустым местом, пылинкой, которую можно легко стряхнуть, и никто этого даже не заметит.

Напуганная до смерти, она уже жалела, что ввязалась в авантюру, и мучительно искала возможность выйти из игры, не начав ее.

— Если бумаги представляют для вас интерес, я могу их продать вам.

— Отчего вдруг? Что вас так испугало?

«Видеть харю твою не могу. Сволочь. Ему человека убить — что плюнуть. Прав был Игорь, предупреждал, чтобы не лезла в мужские игры».

— Какая вам от меня помощь? Буду только обузой. Вы покупаете бумаги и сами все проворачиваете. Много я с вас не возьму.

«Дура, то, что знаешь, я давно забыл. Мне и бумаги-то теперь твои не нужны. Важен сам факт их существования. А деньги я выбью и без них. Только и ты уж теперь не сорвешься. А пока потрясись от страха, поживи в неизвестности. Сколько? Я сам еще этого не знаю».

— Давайте не будем пороть горячку. Присмотримся получше друг к другу. Ваше предложение заманчиво, и скорее всего я его приму. Дайте мне пару дней все обдумать. Тогда и вернемся к этому разговору. А пока приглашаю вас в гости. В Жаворонках у меня дом. Рядом сосновый бор, пруд. Поживете, подышите свежим воздухом.

«Перед смертью. Дожидайся. Так и полезла я добровольно в петлю. Буду кусаться, царапаться, пока хватит сил».

Как нередко бывает в такие минуты, животный страх перешел в противоположное чувство, в бесшабашность, в пофигизм.

— А знаете, я, кажется, догадываюсь, почему вы так упорно уходите от прямых ответов, не хотите конкретного разговора…

В глазах Лунева появилось неподдельное любопытство.

— Вы поняли, что реализовать мое предложение вам не под силу. И ходите вокруг да около. Признаться в этом стесняетесь. Скажите, ведь я права?

— Что я могу вам ответить? Поразительная проницательность.

— Вы не переживайте особенно. Кому, как говорится, лимоны. Кому лимонные ящики.

— Вы что ж, на попятный?

— С чего вы взяли? Ни в коем случае. У меня к вам конкретное предложение. Если доводите до конца, я полностью доверяюсь вам и во всем на вас полагаюсь. В том числе и с бумагами. Если нет — ищу другого человека. У меня уже кое-кто на примете есть. Согласны?

— Выбора вы мне не оставляете.

— Скажу сразу — дело непростое, под стать мероприятию, которое мы затеваем. В общем, так. Послезавтра на ипподроме Большие призы. У наездника Михалкина Анатолия Ивановича — нашего общего знакомого — есть хорошая лошадь, вторая по резвости. Первая — у его соседа по тренотделению. Сумеете эту лошадь убрать — продолжим разговор о бумагах. Вот такие мои условия.

«Какая же я молодец! Надо же такое придумать! Если этот ханурик согласится на мое предложение, то ему придется лоб в лоб столкнуться с ипподромным заправилой. И все сразу станет ясно: кто есть ху».

Подумав, Антонина пожалела Лунева и решила облегчить ему задачу. Пусть поверит в ее искренность, а заодно узнает и уровень осведомленности в ипподромных делах.

— Уже сейчас никого из посторонних не пускают в конюшни. Туда вхожи лишь ветеринарные врачи и кузнец. Вот название лекарства. — Она достала из сумочки ручку и написала на бумажной салфетке латинское слово в русской транскрипции. — Достаточно одной таблетки, чтобы выключить лошадь как минимум, на три дня. Причем никто не сможет точно поставить диагноз.

Лунев взял салфетку, в задумчивости потеребил в руках и, опять не сказав ни «да», ни «нет», убрал во внутренний карман пиджака.

От его согласия Тоньке не стало легче, а если бы она узнала обстоятельства убийства начкона, которые удалось раскопать Ольховцевой, то вообще бы очень забеспокоилась.

Помощники Натальи Евгеньевны установили личность каждого из всей компании, взятой на заметку в связи с аферой на ипподроме. Все они сейчас безработные, когда-то работали на «Фазотроне». Но самое интересное, что удалось узнать, — начкон Степного конного завода был с ними связан.

Заезд, ставший вводным для Ольховцевой в расследовании на ипподроме, был, как разузнала она, купленный, то есть некто заплатил ипподромному боссу за строго определенное, известное заранее распределение призовых мест в нем. Однако результат, зарегистрированный судейской бригадой, отличался от того, за который было уплачено. И именно пятый номер, сбоивший на выходе из последнего поворота, смешал все карты, сделав заезд до такой степени «темным», что выигравшими в нем оказались всего несколько человек. Заинтересованным лицам не составило большого труда выявить их всех. И лишь начкон Степного конного завода имел связи с конюшней и мог знать, какой конкретно результат куплен. Дальнейшее — уже из области догадок. Возможно, что он поплатился жизнью за излишнюю осведомленность об ипподромной кухне.

Раскручивая аферу, Ольховцева то и дело ловила себя на мысли, что пытается вспомнить, в связи с чем «Фазотрон» уже когда-то фигурировал в криминальной хронике. Наконец ей удалось отыскать в центральном архиве дело более чем десятилетней давности о неумышленных тяжких телесных повреждениях, полученных на работе сотрудником этого научно-исследовательского института. Как следовало из материалов дела, он, проходя мимо промышленной установки, посмотрел на нее в тот момент, когда оператор, не подозревая, что кто-то находится в опасной зоне, включил генератор импульсов ультразвука. Бедняге выбило глаз. От установки он находился на расстоянии немногим меньше девяти метров.

МЕРТВАЯ ХВАТКА

О смерти туфтового рэкетира начальник ипподромной милиции Шацкий узнал из оперативной сводки. Поехал в морг взглянуть на труп. Увидев одежду, жалкие вещи, обнаруженные в карманах, он вдруг отчетливо понял, как глубоко заблуждался, подозревая покойного в убийстве Кривцова. Об этом красноречивее всего говорил внешний вид покойника и особенно запах, исходивший от него, запах подвалов, вокзальных залов ожидания, свойственный всем бездомным бродягам и нищим. Не мог этот человек совершить такое хитроумное убийство. Птица не того полета. Но Шацкого уже захватил азарт охоты. Поэтому он не отказался от намерения продолжить неофициальное расследование, но не затем, чтобы найти и покарать убийцу, а с единственной целью прижать Антонину к стенке и добиться благосклонности богатенькой вдовы. Теперь он уже не сомневался в том, что убийство Кривцова — дело рук кого-то из ее любовников. Его — за решетку, а ее, как соучастницу преступления, — в койку с половиной банковского счета Игоря. Он не обидится. Ему теперь все до фени. А любовника вычислить будет несложно. Через алиби, психологию, доступ к алкалоидным ядам. Следов взлома на входной двери нет, нет следов насилия на теле покойного. Значит, кто-то его впустил. Или сам открыл, имея ключи. Вот и весь ребус. Мужик — не иголка, его в сене не спрячешь. Доказательства будут. Не проблема. Не признается по-хорошему — придется заставить.

Разговор с Луневым состоялся в пятницу, а в воскресенье Антонина поехала на ипподром. Что толку паниковать? Если убежать от бандита не удастся, то хоть согреется. Решила крупно поставить на Михалкина в Главном призе. В директорскую ложу она не пошла, а предпочла смешаться с толпой и следить за событиями с последнего яруса трибун, с высоты птичьего полета.

Необычно голубое для этой поры небо прибавило праздничности ипподрому. На проминочных дорожках крутили карусель наездники, надевшие по случаю Больших призов парадные камзолы и пересевшие в облегченные качалки, не уступающие по красоте линий запряженным в них рысакам. Праздник ощущался и в самой атмосфере ипподрома, наэлектризованной ожиданием волнующего зрелища. Приглушенно пульсирующий гомон трибун напоминал шум морского прибоя и по мере приближения главного заезда нарастал, делался рваным и нервозным. Пагубная страсть многих тысяч ипподромных игроков, взвинченных ожиданием больших денег, прорывалась то там, то здесь истеричными, истошными воплями.

С последнего яруса прекрасно просматривались круг и задворки ипподрома — производственные строения. Возле выезда на дорожки, как всегда, толпился ипподромный народ: конюхи, разнорабочие, ветеринарные врачи… Среди них толкались «жучки», выспрашивающие верную лошадь. Особняком, с другой стороны выезда, стояла группа молодых людей с характерной внешностью нынешних хозяев жизни. Тут же, на скамейке, скучал в одиночестве ипподромный босс и от нечего делать листал программку.

Все это Антонина великолепно видела в полевой бинокль, взятый специально, чтобы выяснить, какие люди вьются возле Лунева. Она обшарила все закоулки. Его нигде не было.

Несмотря на темные очки, ее узнали знакомые мужа. Трое подошли выразить соболезнование. Один из них предостерег:

— Кажется, за вами следят. Женщина в бежевом берете. Полной уверенности нет, но, по-моему, я не ошибаюсь.

Антонина решила проверить. Спустилась в кассовый зал. В буфете купила шоколадный батончик. Пуховый бежевый берет шел за ней по пятам.

«Ты хотела его обхитрить, а сама давно уже на крючке. Сейчас очень пригодился бы Рогалев. Все они — сволочи. Когда нужно, никого рядом нет. Только о себе думают».

Главный приз разыгрывался в пятом заезде. Когда дали старт четвертому и возле окошек касс никого не осталось, она сделала крупную ставку на лошадь Михалкина в наиболее денежных разрядах и, не привлекая к себе внимания, вернулась под козырек трибун.

О внезапном недомогании лучшей лошади основного своего соперника Михалкин догадался по суете, начавшейся со вчерашнего вечера в смежном тренотделении. Тонька рассказала ему о своем условии Луневу. Он тут же все понял. Как человек бывалый и достаточно осторожный, он ни словом не обмолвился о догадке и повел себя так, словно ничего не случилось. Азартный игрок, он тем не менее ни рубля не поставил на свою победу, хотя мог наварить хорошие деньги. Шут с ними, с деньгами. Жизнь дороже. Беготня в конюшне соседа продолжалась до сегодняшнего утра и чем закончилась, он не знал, но если в ход пошел препарат, названный Тонькой, то «приговор обжалованию не подлежит».

На электронном табло перед трибунами отражалась игра в тотализаторе. Играли в основном Пашину лошадь. Михалкин котировался на четвертое место — именно то, что требовалось для больших денег. Антонина то и дело поглядывала на часы и торопила время. Неожиданно она увидела Рогалева. Он стоял, прислонившись спиной к балюстраде, и рыскал взглядом по трибунам.

«Легок на помине. Подойти или нет? Пуховый берет куда-то исчез. Может быть, это и не слежка вовсе. Пока повременю. Но не надо терять его из виду на всякий случай. Интересно, где он все это время пропадал?»

Рогалева освободили по амнистии. Три дня он отъедался, пытаясь вернуть себе прежний вид крутого плейбоя, но, не дождавшись желаемого результата, позвонил Тоньке. Дома ее не оказалось, и он отправился на ипподром.

Судья-информатор объявил: «Лошадей к старту».

Участники заезда, выстраиваясь в две цепочки, потянулись к исходной позиции.

Игроки кинулись к перилам и возбужденно загудели, поедая воспаленными глазами наездников, не упуская ни одного их движения, выискивая в поведении каждого какой-то многозначительный знак.

Стартовая машина раскинула крылья во всю ширину дорожки и, набирая скорость, понеслась, открывая простор стартующим.

— Чего это Паша так вяло принял старт?

— А зачем ему пупок рвать? Его лошади все равно здесь нет равных.

— Смотри, смотри. Его обходят все кому не лень.

— Погоди ноги драть… Это — тактика, дурья башка. Борьба только начинается.

— А по-моему, все — мимо денег.

Михалкин, стартовавший под третьим номером, встал за лидером и поехал в удобную для себя резвость. Сбоку его подстраховывал первый помощник, не давая соперникам зажать бригадира «в коробочку».

Трибуны заволновались. Позади осталась первая четверть дистанции, а фаворит тащился в хвосте кавалькады, не делая даже попыток вмешаться в борьбу за приз. Ипподромный босс встал со скамейки и подошел к бровке, поближе к призовой дорожке.

Никто здесь не знал его имени-отчества, за глаза звали Устрицей.

На трибунах поднялся гвалт. Игроки, всерьез обеспокоенные пассивной ездой главного фаворита, никак не могли понять, что происходит.

— Паша, сволочь, что ты делаешь со своей лошадью?

— Не держи ее! Отпусти вожжи!

Прошли половину дистанции — та же картина. Паша безнадежно отстал от лидеров, но держался в основной группе, имитируя отчаянный посыл.

Михалкин уже не сомневался в победе. Ехал, не напрягая лошадь, приберегая силы на финиш, но уже видел — борьбы не будет: его рысак превосходит на голову остальных. Он ликовал: «Неужели действительно Луневу удалось сковырнуть Устрицу? На подходе у меня Рутис Дэзи. Через год ей не будет здесь равных. Глядишь, пойдет классный товар, поступления из-за границы. Эх, и житуха начнется».

Проезжая мимо выезда на дорожки, он незаметно кинул взгляд на ипподромного босса. Тот стоял белый от злости и что-то резко выговаривал своим людям.

Один из них подбежал к бровке призовой дорожки и крикнул, стараясь перекричать дробный перестук копыт:

— Паша, снимайся! Снимайся, сука, пока не поздно!

Но Паша сделал вид, что не расслышал приказа босса. Не сумев справиться с недугом лошади, он догадался о чьих-то кознях и, чтобы не оставаться внакладе, крупно сыграл на Михалкина. Сняться с дистанции в разгар заезда — значило изъять из игры в тотализаторе все поставленные на него деньги, а это не меньше двух третей всех ставок. Тогда бы ничего не стоила победа «темной» лошади Михалкина. А Паша хотел выиграть. И он продолжил езду.

— Ты еще пожалеешь об этом, падла! — донеслось ему вслед.

Еще надо поглядеть, кому придется хуже. Паша криво усмехнулся. «В любом случае Решетников меня прикроет. А вот у тебя, судя по всему, начинаются проблемы».

Тонька, разгоряченная близостью крупного выигрыша, переживала события на призовой дорожке с азартом заядлой тотошницы. Когда Пашин жеребец запрыгал в галопе, не выдержав темпа заезда, она от восторга едва не свалилась за ограждение. Кричала, топала, начисто позабыв о недавнем паническом страхе, охватившем ее при виде бежевого пухового берета.

В бинокль она видела мрачные лица окружения ипподромного босса и суету, возникшую там при появлении кавалькады, мчащейся «мимо денег», видела спокойного, уверенного в себе Михалкина и такого же невозмутимого его первого помощника Алексея.

— У-ух, — послала она им с чувством воздушный поцелуй. Вытянула трубочкой губы, точь-в-точь как Рутис Дэзи из конюшни Михалкина.

Удары финишного колокола потонули в реве негодующих трибун.

Михалкина наградили именными часами, грамотой и памятным вымпелом. Дали денег — жалкий мизер по сравнению с теми, что он мог наварить в тотализаторе.

«Зато на врачах сэкономил. Уйдет в тень Паша — я свое наверстаю».

Возле конюшни его поджидал Валерий — ипподромный кузнец. Он был слегка подшофе, что случалось с ним крайне редко.

— Поздравляю, Анатолий Иванович. Классно вы всех обули.

— Спасибо, Валера. Стараюсь.

— А ведь я знал, что вы сегодня выиграете.

— В самом деле? И сколько поставил?

— Не в этом дело. Я тоже приложил к этому руку.

— Не понял. Каким образом?

Кузнец настороженно огляделся по сторонам. Дверь в конюшню слегка приоткрыта. Что там в глубине? Не видно.

— А как же? Кто подковывал вашего жеребца? То-то и оно. Вбей я всего один гвоздик не туда, куда надо, и все — сливай воду. Шутка.

Он искусственно рассмеялся.

Значит, недомогание Пашиного жеребца — его рук дело. Кузнечик. Жадность его и погубит. Михалкин проводил его задумчивым взглядом.

Антонина угадала пачкой билетов в «экспрессе», и, судя по коэффициенту, появившемуся на табло, таких счастливцев оказалось немного. Если раньше она сомневалась, стоит ли подходить к Рогалеву, то теперь все сомнения исчезли. Она отсортировала выигрышные билеты и, прежде чем отправиться к кассе, разыскала его.

— Здравствуй. Искал меня?

— Наконец-то. Ты что, от меня пряталась?

— С какой стати? Это ты куда-то исчез. У тебя все нормально?

— Относительно. Если не считать финансовых затруднений.

— Это не проблема.

— Приятно слышать. Значит, даешь на раскрутку?

— Поговорим об этом позже. Я немного выиграла. Сейчас пойду получать. А ты присмотри за мной. Сам понимаешь — ипподром. Возможны любые неожиданности.

— Так много выиграла?

— Прилично.

— Давай я пойду получу.

— Присмотри за мной, и все. Не надо никакой самодеятельности, будь проще. Встретимся на автостоянке. Я на машине.

«Все ждала и верила, думала, рожу. А пошла проверилась — с триппером хожу. Дурак. Строил планы. Надеялся. А она — постельный автомат. Как она ко мне, так и я к ней. Возьму, что мне причитается, и будь здорова. Никаких скидок на слабость пола».

— Ну, я пошла. Будь внимательным.

Прежде чем подойти к нужному окну выдачи, она обошла кассовый зал с видом праздной зеваки. Никто даже не обернулся в ее сторону. Рогалев, вошедший через другой вход, присел на скамейку. Антонина выждала еще с минуту и решительно направилась к кассе.

— Хочу получить выигрыш. Вы платите за пятый заезд?

— Давайте, что там у вас.

Билеты по одному пошли в справочный автомат, и по мере появления результата лицо кассира вытягивалось в изумлении. Закончив проверку, она не удержалась и выглянула в окно, чтобы получше рас смотреть предъявительницу. Все до одного билета оказались подлинными.

— Таких денег у меня в кассе нет. Поднимитесь в центральную бухгалтерию. Знаете, где это? Вверх по центральной лестнице и прямо по коридору.

Антонина не успела отойти и двух шагов, как к ней подошли двое парней. Один из них ткнул в бок нож и негромко сказал:

— Пойдешь вместе с нами. И не вздумай дергаться. Если будешь вести себя спокойно и честно ответишь на все вопросы, отделаешься легким испугом. В противном случае… В общем, ты поняла, что будет в противном случае.

Антонина покорно пошла. У выхода из зала к ним подошел Рогалев. Парня, что с ножом, оттащил от Антонины и ударом в пах согнул в три погибели. Другой оказался проворнее. Завязалась драка. Тонька, воспользовавшись моментом, кинулась к выходу и исчезла в толпе.

Отказываться от денег она не собиралась, но теперь действовала более осмотрительно. Поднялась в директорскую ложу и по местному телефону разыскала начальника производственного отдела, многим обязанного покойному мужу. Он через служебный вход провел ее в бухгалтерию, оперативно утряс необходимые формальности и так же, закоулками вывел с ипподрома, проводив до машины. На прощанье Антонина чмокнула его в щеку, подогрев тайную надежду. О Рогалеве она и не вспомнила.

А он тем временем отмахивался в кассовом зале. Отмахивался не совсем верно, выпускал пары, отыгрываясь за последние неудачи. Парни, хотя и крепкие, годились лишь на разборках или при толковищах в тюрягах. Против спецназовца они выглядели пацанами. Все видели нож, выбитый Рогалевым, а это — карт-бланш для него, оправдание любой его зуботычины. Он — пострадавший. Главное — не пустить никому кровь. Кровь родит сострадание. А без нее — полный простор, хоть в рог, хоть по ребрам.

Это тебе в лобешник за кованые сапоги ОМОНа, а это — по печени за просторный бокс в Бутырке. Теперь получи в пятак за швабру и вонь в камере. Вдогонку — по заднице за потные лапищи мордоворота на шмоне. А для согрева — по шее за тухлое тряпье на сменку.

— На пол! Всем на пол! Лежать! Руки за голову!

Налетели менты. Не дали Рогалеву гульнуть от души. Отвели в опорный пункт.

— Фамилия?

— Рогалев.

— Имя, отчество?

— Николай Алексеевич.

Шацкий переписал данные и послал запрос в адресный стол.

— Свидетели утверждают, драку затеяли вы. Вроде не выпимши. В чем дело?

— Не знаю, что и ответить.

— Правду.

— А как вы поступили бы на моем месте? Двое здоровых мужиков, угрожая ножом женщине, у всех на глазах уводят ее из зала.

— Она ваша знакомая?

— Какая разница?

— И все-таки?

— Первый раз вижу, но разве это что-то меняет?

— Меняет, и еще как. Одно дело, если бы вы вступились за вашу знакомую, и совсем другое — за постороннего человека. Вы поступили очень благородно. Где вы научились так хорошо драться?

— Длинная история. В армии. Где же еще?

— Не знаю, что и делать с вами. С одной стороны — хулиганство в общественном месте, с другой — благородный поступок в защиту женщины. Отпустить вас — не так поймут. Может быть, небольшой штраф? Не обеднеете?

— Отлично. Сколько?

— Вот здесь распишитесь.

— И все?

— Все. Вы свободны. Заберите свои вещи.

Рогалев подписал протокол, и его выпустили. Антонины на автостоянке не оказалось. Не было и машины. И Рогалев отправился к ней на квартиру.

На выезде с автостоянки у Антонины неожиданно заглох мотор.

Только этого не хватало. Надо сматываться, пока не прибили. А тут как назло… Неужели аккумулятор?

Она в растерянности огляделась в поисках телефона. Придется вызывать «Ангелов».

— Помощь не требуется?

Рядом остановился джип. Из окна, открытого наполовину, выглядывал Лунев.

«Явился не запылился. Я его высматривала возле конюшен. А он вот он. Здрасьте-подвинься. С бритовкой у горла».

— Мотор не заводится, не пойму почему.

— Пойди посмотри, — велел Лунев своему шоферу.

Тот свое дело знал. Что-то отвернул, где-то поскреб ногтем, постучал, продул — полный порядок.

Антонина ждала, что Лунев предложит подвезти, пользуясь случаем, который сам и подстроил. Она сядет, он ей в лицо платок с хлороформом, отвезет в какой-нибудь подвал и начнет издеваться, требуя выложить все, что ей известно. Но ничего такого не произошло.

— Бензопровод засорился. Можете ехать.

Антонина включила зажигание.

— Поезжайте на Ленинградский проспект. Сверните на Скаковую улицу и подождите меня недалеко от поворота. Я посмотрю, нет ли за вами слежки.

— А разве это не ваши люди за мной следили?

— Если все чисто, вернемся к разговору, начатому в ресторане. Кстати, вы не передумали?

Глупо отказываться, тем более сейчас, когда он выполнил ее условие.

— С какой стати? С вами приятно иметь дело.

Она поехала по указанному маршруту. Пугала легкость, с какой бандит решился пойти против ипподромного босса, пугала и в то же время обнадеживала. Вне всяких сомнений, это был именно тот человек, которого она так упорно искала.

Лунев остановил джип, не доезжая до поворота на Скаковую улицу. Подошел к ее машине.

— Поговорим у вас. Не возражаете?

— Садитесь.

Дверцу со своей стороны Антонина прикрыла, но не захлопнула, оставила приоткрытой — на всякий случай, прекрасно понимая, что все эти меры предосторожности — мертвому припарки.

— Включите приемник. Не так громко. Позвольте несколько вопросов.

— На какой предмет?

— Относительно смерти вашего мужа.

— Без этого никак нельзя?

— Нет. И в этом вы скоро убедитесь. Как он умер?

— Повесился.

— Были причины?

— Значит, были.

— Неприятности на работе? Долги? Может, кто-то его преследовал?

— Мне это неизвестно. В последнее время у нас были натянутые отношения. Он не был со мной откровенным.

— Поймите меня правильно: выяснить все обстоятельства смерти вашего супруга крайне необходимо для успеха задуманного мероприятия. Я хотел бы узнать поподробней.

— Что конкретно вас интересует?

— В какое время это произошло?

— Во второй половине дня, под вечер.

— Как вы узнали о самоубийстве мужа?

— Мне позвонили на работу из милиции.

— Входную дверь открывали вы?

— Да.

— Ключ легко повернулся?

— Как обычно.

— Когда вы вошли в квартиру, что-нибудь показалось вам странным?

— Было жарко. Жарче, чем обычно.

— Свет в квартире горел?

— Не везде.

— Где конкретно?

— В той комнате, где повесился муж, в коридоре и на кухне.

— Что еще показалось вам странным?

— Не пойму, почему это вас интересует. Примерно такие же вопросы задавал мне следователь.

— Вас вызывали в прокуратуру?

— Нет. Лишь позвонили. Больше всего меня поразила идеальная чистота в квартире. Игорь Николаевич никогда не занимался домашними делами. А тут все блестит. Ни одной грязной тарелки. Чистота в мойке, на столах в кухне и в гостиной.

— И у вас ни разу не закрались сомнения, что это — не самоубийство?

— Признаюсь, сомнения были.

— И вы поделились ими со следователем?

— Зачем? Игорь от этого не воскреснет.

— Несомненно, ваш муж не покончил жизнь самоубийством. Его убили. Чтобы это понять, не надо обладать проницательностью Ольховцевой. Идеальная чистота в квартире, не согласующаяся с привычками вашего мужа, подтверждает имитацию самоубийства, стремление убийцы уничтожить следы своего пребывания в квартире. Есть и другие факты, бесспорно указывающие на убийство.

— Простите мое невежество. Кто такая Ольховцева?

— Следователь по особо важным делам. Знаменитая личность.

— Надо же!

— Могу вас уверить, убийство очевидно не только для меня одного.

— Что вы хотите этим сказать?

— Следователь, который позвонил вам, рассуждал примерно так же. Он интересовался у вас, где вы находились во время смерти вашего мужа?

— Нет. Какие у него основания подозревать меня?

— Видимо, есть.

— И очень хорошо. Я в тот день была до конца рабочего дня на месте. Это могут подтвердить десятки людей.

— Думаю, он понимает, что в одиночку осуществить такое убийство вам не под силу. Чисто физически. И полагает, что у вас был сообщник.

— Спасибо. Облагодетельствовали.

— Да-да. Следователь именно так и думает. У вас был сообщник, вместе с которым вы убили мужа. Иначе как объяснить его слежку за вами? Признайтесь, вы убили?

— Да как вы смеете? Он любил меня, а главное — обеспечивал.

— Видимо, недостаточно, раз вы позарились на его деньги.

— Прекратите! Слышите? Прекратите немедленно ваши дурацкие инсинуации. У меня стопроцентное алиби. Я весь день была на работе.

У Лунева был свой человек в опорном пункте милиции на ипподроме. От него он узнал о самодеятельном сыске Шацкого и проблемах, появившихся у него в последнее время. Ручной майор милиции в наше время — приобретение не лишнее. Влиятельный знакомый Лунева в ГУВД Московской области обещал посодействовать в этом деле.

— Ладно, оставим этот неприятный для вас разговор. Фамилия Шацкий вам знакома?

— Да. Если вы имеете в виду начальника ипподромной милиции.

— Так вот, слежку за вами организовал он.

— Как вы об этом узнали? Я думала, за мной следят ваши люди.

— Вы больше не сомневаетесь в самом факте убийства вашего мужа?

— Нет.

— Если не вы, тогда кто мог это сделать?

— Понятия не имею.

— Шацкий уверен, что у вас был сообщник, вместе с которым вы убили мужа. Он пытается его вычислить, и этим объясняется слежка за вами. Если вы действительно заинтересованы в успехе дела, должны постараться как можно скорее стряхнуть его «с хвоста». Присвоение бумаг, собранных мужем для шантажа, в совокупности с материальной выгодой — превосходный мотив для убийства.

— Как я могу заставить его оставить меня в покое?

— Сделать это нетрудно. Надо дать ему человека, которого он ищет. Не важно, виновен он или нет. Главное — он должен быть вашим хорошим знакомым и иметь убедительные причины для убийства. Такой человек у вас есть. Вы знаете, кого я имею в виду.

— Понятия не имею.

— Молодого человека, вступившегося за вас в кассовом зале.

— Значит, все-таки я была права. Вы следили за мной.

— Если быть точным, присматривали.

— Постойте. Выходит, что те люди, которые приставили мне нож в бок, из команды ипподромного босса?

— Скорей всего.

— А вы стояли и наблюдали?

— Вы же не поделились своими планами, не сказали, для чего понадобилось вам убрать лучшую лошадь в главном призе. Сыграли по-крупному. Неплохо наварили. Могли бы быть и более предусмотрительны.

— Вы знаете, зачем я понадобилась им?

— Догадываюсь.

— Наверняка они хотели выяснить, от кого я узнала о болезни Пашиной лошади.

— Не исключено.

— И что, по-вашему, я должна была им ответить?

— Трудно сказать. Все зависело от вашей изворотливости.

— Я назвала бы вас.

— Не самый худший вариант. Но вам потребовалось бы убедить их в этом. А это было бы очень непросто. Поэтому впредь будьте поосмотрительнее. Вы близко знакомы с тем молодым человеком?

— С каким?

— С тем, который выручил вас в кассовом зале.

— Достаточно близко.

— Достаточно для чего?

В этот миг они подумали об одном и том же. Лунев пристально посмотрел Антонине в глаза. Он прочитал в них готовность на подлость.

— Вот видите, мы понимаем друг друга без слов. Где он сейчас может быть?

— В милиции?

— Нет. Его уже выпустили. Куда, как вы думаете, он должен отправиться?

— Скорей всего ко мне домой.

— Не дозвонившись?

— У него есть ключи от квартиры.

— Есть ключи? Да это же в корне меняет дело.

Картина убийства, нарисованная Луневым, так живо стояла перед глазами, что стоило лишь упомянуть о ключах, как воображение дорисовало остальное. Вопрос «предать или не предать?» не стоял перед Антониной. Продать Рогалева с потрохами она решила без колебаний и даже не мучилась угрызениями совести.

— Да, у него есть ключи от моей квартиры. А почему вас это так удивляет? Я дала ему их после смерти мужа.

— Теперь это не имеет значения.

Не мог Шацкий оставить без внимания такую важную улику, как ключи от квартиры. Лунев в этом не сомневался. Скорей всего поэтому и отпустил Рогалева так быстро. Сгорал от нетерпения проверить догадку.

— Будем двигаться дальше к цели?

В голосе Лунева прозвучала насмешка.

— Вам виднее.

— Тогда позвоните домой. Если он там, то пусть подождет. Скажите, что вы уже в дороге.

Рогалев ждал ее, уже изрядно навеселе, взвинченный ее очередным обманом.

— Одного не пойму. Почему этот парень не попался Шацкому на глаза раньше? Сразу же после смерти вашего мужа.

— Он куда-то исчез. Как в воду канул.

— И вы ни разу не виделись?

— Ни разу.

Лунев что-то быстро прикинул и позвонил по мобильнику своему человеку в опорный пункт ипподрома.

— Начальник на месте? Когда, говоришь, собирается уезжать? Так, так… все понял. Если переиграет, сразу же позвони.

Лунев посмотрел на часы.

— Вы поезжайте одна. Я появлюсь у вас чуть позже. Представьте меня как хорошего знакомого вашего мужа. Постарайтесь не раздражать его. Дайте немного денег. В нашем распоряжении не больше часа. У меня появился план. Надо успеть.

Рогалев встретил подругу прохладно, даже не встал со стула.

— Ну, чего ты набычился? Сколько не виделись, а ты будто не рад.

— Чего мне радоваться? Это ты получила все, что хотела. А я — уши от мертвого татарина и бледный вид.

— По тебе этого не скажешь.

— Издеваешься? Давай поговорим по-хорошему. Ты отстегиваешь бабки. Я вкладываю их в хорошее дело, и мы на пару стрижем проценты.

— Разве я против? Сколько нужно на первый случай?

Рогалев немного подумал и назвал совершенно дикую сумму.

— Не многовато?

— В самый раз.

— Ты — главный, тебе видней. Я согласна, но таких денег дома нет.

— Давай сколько есть.

Антонина отсчитала ему третью часть выигрыша.

— Ты смеешься?

— Бери, бери. Это тебе за работу кулаками на ипподроме. А насчет твоего предложения нужно все хорошенько обдумать. Не пори горячку. Поговорим об этом на свежую голову.

— Смотри, Тонька. Ты меня знаешь. Будешь опять тянуть волынку — пеняй на себя. Даю неделю срока.

Подонок. Еще угрожает. Теперь уж точно совесть мучить ее не будет. Совсем обнаглел.

Послышался звонок в дверь.

— Ты кого ждешь? — Рогалев встрепенулся.

— Катерина собиралась зайти. Пойду открою.

Она вернулась в сопровождении немолодого мужчины с проницательными беспокойными глазами, одетого соответственно возрасту и солидному положению.

— Николай, познакомься. Геннадий Юрьевич — сослуживец покойного мужа. Человек опытный, имеет большие связи.

Рогалев невразумительно буркнул.

— Геннадий Юрьевич, Николай предлагает вложить деньги в производство фальшивого стирального порошка или такого же машинного масла. Как вы считаете, стоит?

— Вложение вообще-то неплохое. Все зависит от того, где находится производство, в каком районе Подмосковья.

— Я не нуждаюсь в консультациях. Дело решенное. С Антониной мы все обсудили.

— Я не спешил бы с окончательным решением. Сейчас в Подмосковье налоговая полиция лютует. Многие подпольные производства раскрыты, и эта тенденция в ближайшее время сохранится. Я подождал бы с полгодика. Тонечка, вы не предложите нам с молодым человеком что-нибудь выпить? За столом люди быстрей узнают друг друга. Я пока пойду сполосну руки. Покажите, каким полотенцем вытереть.

В ванной Лунев дал Антонине пузырек с несколькими каплями прозрачной жидкости на дне.

— Плесните ему в чистую рюмку.

От страха у Антонины округлились глаза.

— Абсолютно безвредное средство. Влияет только на настроение.

Он вынул пробку, заткнул горлышко пальцем, опрокинул пузырек и лизнул палец, продемонстрировав безвредность содержимого.

Антонина проворно накрыла на стол, заменила посуду Рогалева на чистую, и к возвращению Лунева из ванной все было готово к продолжению знакомства.

— За что выпьем? — спросил Лунев.

Антонина вспомнила любимый тост покойного мужа:

— За успех безнадежного дела.

— Никуда не годится. А что скажет молодой человек?

— Ничего. Вы оба меня уже достали.

— Тогда скажу я. Давайте выпьем за то, чтобы обыкновенная писчая бумага превратилась в гербовую.

Рогалев ошалело вытаращился на него и моментально выпил. За десять с небольшим минут Лунев узнал о Рогалеве почти все: о рэкете, об аресте и освобождении по амнистии.

После третьей рюмки Рогалева невозможно было узнать. Из недавнего крутого плейбоя он превратился в жалкого дебила, плоско острил и сам же до икоты смеялся.

Взглянув на часы, Лунев доверительно перегнулся через стол и спросил Рогалева:

— Могу я быть с вами откровенным?

— Какой разговор, Геннадий Юрьевич? Давно не встречал такого приятного собеседника.

Через полчаса здесь появится Шацкий. Двое его людей уже торчали в сквере около дома. Лунев вынужден был поторопиться.

— Вкладывая деньги в производство фальшивых товаров, вы рискуете впутаться в сомнительную авантюру. Я предлагаю вам абсолютно верное дело. А прибыль в несколько раз больше.

— Будем клепать фальшивые баксы? — Глаза Рогалева загорелись восторгом.

— Будем. Но не фальшивые.

— Настоящие? Это клево. И что конкретно для этого потребуется от меня?

— Для начала собраться и выслушать меня внимательно. Вы готовы?

— Всегда готов.

— Покойный Игорь Николаевич оставил мне кое-какие бумаги, весьма опасные для одной очень важной персоны. Я уже стар для таких операций и не имею достаточного опыта. Другое дело — вы. У вас связи в соответствующих сферах. Вы человек молодой, вам и карты в руки. Тонечке эти бумаги принадлежат по закону, перешли по наследству, и она вправе рассчитывать на половину выручки от их реализации. Вы согласны взяться за это дело?

— И какова сумма выручки?

— Полагаю, не менее трех миллионов долларов.

— Трех миллионов?! — Рогалев едва не задохнулся от волнения. Глупо хихикнул и нервно потер ладони. — Вы разыгрываете меня. Ну и ладно. Я на вас не в обиде. Признайтесь, разыгрываете?

Тоньке в какой-то момент стало жаль Рогалева. «Господи, какое ничтожество! И я когда-то считала его крутым парнем».

— Тонечка, принесите бумаги. Молодой человек сомневается в искренности ваших намерений.

Антонина в недоумении зыркнула на Лунева. Он тут же ее успокоил:

— Николай наверняка не согласится. А завтра об этом даже не вспомнит.

Поколебавшись несколько мгновений, Антонина принесла ксерокопии. Лунев разложил их перед Рогалевым. В глазах у Николая зарябило, поплыли мутные круги. Он попытался сосредоточиться на бумагах, вникнуть в их смысл.

— Представьте, что этот человек — я. Как бы вы начали разговор по телефону?

Рогалев поскреб пятерней в затылке и, к общему удивлению, бойко заговорил. Лунев внимательно вслушивался в каждое слово и одновременно следил за движением секундной стрелки.

— Впечатляет, — сказал он, когда Рогалев закончил разминку. — Я немного смягчил бы тон, упомянул бы Управление по борьбе с экономическими преступлениями и назвал бы вот эти три документа. Чуть-чуть добавил бы решимости в голосе, и можно приступать к делу. Давайте попробуем еще раз.

Рогалев, ободренный похвалой, расплылся в идиотской улыбке. В руках Лунева, как из рукава фокусника, появился диктофон. С третьей попытки запись первого разговора с Решетниковым была готова. Записи еще двух, усиливающих давление, были сделаны уже со вторых попыток.

Лунев залпом допил остатки своего коньяка, незаметно для окружающих стер с рюмки следы пальцев и стал прощаться. Антонина вышла за ним в переднюю.

— Спустя минут десять выходите вместе с ним. Но не раньше. Проследите, чтобы он не забыл ключи от вашей квартиры. Теперь мы с вами в одной лодке, поэтому на моей совести ваша безопасность. С этого момента рядом с вами всегда будет мой человек. Парень надежный и скромный. Чуть позже некоторые моменты мы с вами согласуем. А пока пусть поработают мои люди.

Антонина попыталась высказать свое мнение, но Лунев постучал по циферблату и поспешно ушел.

Вскоре ушла и она с Николаем. В лифте его совсем развезло. Он лез целоваться, шарил под юбкой, бессвязно бормотал о любви. На воздухе чуть отошел, почти не качался, лишь продолжал смеяться, глупо и невпопад.

На троллейбусной остановке к ним подошел Шацкий. Рядом с ним — двое в милицейской форме.

— Давно вы знакомы с молодым человеком?

— Почти год. А в чем дело?

— Могу я взглянуть на ваши ключи от квартиры?

— Пожалуйста. Но объясните, что происходит?

Лицо Антонины выражало неподдельное удивление.

— У меня все. — Шацкий вернул ей ключи. — Грузите его в машину. А вы пока можете быть свободны.

ЖЖЕНЫЙ

Ставка на мальчишку, освобожденного по амнистии из Можайской малолетней колонии, полностью оправдала себя. Он проник в дом Жженого, установил «жучки», где ему указали, и в тот же день люди Шнобеля «срисовали» ценную информацию. Жженому позвонил важный чин из МВД и поручил высветить Троля — гастролера из Грузии, известного в воровском мире как единственного в своем роде домушника. Троль специализировался на квартирах знаменитостей эстрады, шоу-бизнеса, известных телеведущих — одним словом, тех, у кого водились деньги. В МВД накопилось с десяток таких «висяков», и там рассчитывали, взяв Троля с поличным, навесить на него и все остальные нераскрытые квартирные кражи, поставленные на контроль у большого начальства.

На следующий день Жженый появился в ресторане «Арагви», куда нередко заглядывали блатные. «Совершенно случайно» там оказался Шнобель. С полчаса Жженый выжидал, надеясь, что появится кто-то попроще, но никто не появился, и он подошел.

— Хата есть одна на примете. Антиквариат, валюта, картины. Ну, в общем, полный набор. Нужен знающий человек, вроде Троля. Я слышал, что он в Москве. Ты в курсе?

— Позавчера появился.

— Не поможешь на него выйти? Сам понимаешь, домушники — не мой профиль. Я даже не знаю, где сейчас у них тусовка.

— Почему обязательно Троль? Разве в Москве мало своих чистоделов?

— Не хочу связываться с шантрапой. Выйдет осечка — второго раза не будет.

— У Троля постоянно менты на хвосте. Он шуруется и никому не верит. Наколка твоя должна быть такой, сам понимаешь, чтоб у него слюни потекли.

— Видел, по НТВ показывали, что взяли у Лисовского при шмоне? Так вот, на моей хате — то же самое, только в два раза больше.

— Чтобы разговаривать с Тролем, я должен хотя бы иметь представление — о чем.

— Лужковский дом в центре Москвы. Шестой этаж. Бронированные двери. На балконе и окнах — стальные жалюзи. В подъезде — круглосуточно охранник. Но у меня есть примочка. Стопроцентная. Обговорим ее с Тролем при встрече. Мне нужны оттуда картина и пара бронзовых безделушек. По стоимости — примерно третья часть всего барахла. Это моя доля. Так и передай. Вот мой телефон. Звони в любое время. С тобой, думаю, сами разберемся. Ты не крохобор. Поэтому ничего не предлагаю. Вот так. Внакладе не останешься.

— Попробую. Но ничего не обещаю. Ты пока поищи другие подходы. Завтра позвоню. За что выпьем?

— За продолжение демократических преобразований.

— Ну, что ж. Годится. От них я не похудею.

Все видеозаписи с камер наружного и внутреннего наблюдения в доме Жженого перед тем, как стереть, просматривал начальник охраны, бывший капитан милиции. Прокручивая одну из них, он буквально опешил. Камера запечатлела внутри дома постороннего человека. Изображение появилось всего на несколько секунд, но сомнений не было: это — чужак.

Некоторое время он колебался, стоит ли говорить хозяину. Решил, что стоит, хотя понимал: такая оплошность грозит ему крупными неприятностями.

Жженый трижды просмотрел запись, останавливал несколько раз и подолгу вглядывался в силуэт, видный лишь со спины. Единственный вывод, который он мог сделать, — в дом проник пацан. Он заставил охрану проверить надежность замков на всех окнах и дверях, прочесать дом на «жучки». Результат огорошил его. В трех комнатах, наиболее ходовых, обнаружил подслушивающие устройства новейшей модификации из арсенала спецслужб.

Охранника, дежурившего в тот день, допросили с пристрастием. Но добиться чего-то нового от него не смогли. Поостыв, Жженый оставил своих людей в покое.

Все они неоднократно проверенные люди. Не идиоты. Не будут плевать против ветра.

Покоя не давал пацан. Едва ли ФСБ привлечет для такой цели ребенка. Значит, блатные. А это уже серьезно.

Звонок Шнобеля не застал его врасплох. Он взял свое предложение назад, объяснив тем, что «уголовка каким-то непонятным образом пронюхала о его планах». О чем якобы его предупредил прикормленный мент.

Очередная осечка взбесила Шнобеля. Готовый уже захлопнуть мышеловку, он снова остался ни с чем.

— Ты понимаешь, Филин, в какое положение он нас поставил? Я уже переговорил кое с кем. При случае Жженый обязательно ввернет. Не зря же он залепил байку про уголовку. «Кто-то пронюхал». Падла. А кто, кроме меня, еще знал об этом? Ты понял, какая сука?

— Не кипишуй. Жженый — дятел, и на нем со спокойной совестью можно поставить крест. Мы это с тобой прекрасно знаем. Но некоторые блатные могут нас не понять. Запись телефонного разговора с важным ментом убедит не всех. Сейчас такую слепить нетрудно. Начнутся разборки, толковища. Найдутся такие, кто встанет на его сторону. Он притихнет и постарается тебя убрать. У всех блатных на глазах. Чтоб никаких сомнений.

— Все ты правильно говоришь. Разве я возражаю? Но ты и меня пойми. Сколько же этот гандон может еще беззаконно вешать блатным лапшу на уши? Придумай что-нибудь, Филин.

— Хитрожопый змей. Почему так долго не удается его расколоть? Потому что всегда один. Не доверяет никому. Но и на хитрую жопу есть болт с резьбой. Бабенка у него появилась. У них какие-то дела. Попробую через нее. Он уже у нее был. Появится и еще.

— Давай, Филин. Давай. Терпение у меня на исходе. Замочу его сам. Возьму грех на душу.

— Погоди, я подойду к телефону.

Филин положил в пепельницу сигарету, пыхнув дымом «Золотого руна», и взял трубку. Шнобель уставился в окно.

— Ну, что я тебе говорил? Дело нескольких дней. Знаешь, кто эта бабенка? Жена моего друга детства, того фраера с ипподрома, о котором я тебе рассказывал. Наверняка затевает какую-то игру. Она в ней — пешка. Через нее и подъедем к нему. Ей, наверное, уже сейчас душно. Знаешь, где они? В казино на юго-востоке. Пожалуй, я съезжу.

Антонина проводила безразличным взглядом «козел», на котором Шацкий увозил Рогалева, и уже собиралась вернуться, как рядом припарковалась «девятка».

— Геннадий Юрьевич хочет поговорить с вами. — Шофер протянул ей трубку мобильного телефона.

Тонька уже забыла о существовании телохранителя, но он, оказывается, не забыл о ней.

— Как прошла операция, Тонечка? Все нормально?

— Думаю, вам уже доложили.

— Не хотите слегка развлечься после трудов праведных?

— И эту нервотрепку вы называете праведными трудами?

— Все неприятности уже позади. Забудьте о них. Приглашаю вас на вечеринку. Будет много известных людей. Теплая дружеская обстановка. Отдохнете душой. Так как?

А почему бы и нет? Только стемнело. Впереди еще целый вечер.

— Ничего, если я приеду с подругой?

— Пожалуйста. Красивым женщинам там всегда рады.

— А некрасивым?

— Шучу, конечно. Приезжайте, с кем посчитаете нужным. Шофер знает, куда везти.

Антонина забежала домой, переоделась и позвонила сестре. Она не такая дура, чтобы ехать одной. Во-первых, будет страховка, а во-вторых, так гораздо удобней. Катерина — самый преданный человек, и бандиту не обязательно это знать. Пусть думает, что они — всего лишь подруги.

Сначала Катерина категорически отказалась. Но Тонька уговорила. Заехав за ней и не вдаваясь в подробности, попросила спрятать конверт с бумагами.

Спустя четверть часа сестры мчались неизвестно куда, в сторону кольцевой автомобильной дороги. После получасовой езды «девятка» остановилась возле ярко освещенного, аляповато украшенного входа. После долгой езды по унылым полутемным улицам спальных микрорайонов ослепительно высвеченный квартал ресторанов, ночных клубов и игорных домов показался сестрам Лас-Вегасом. На проезжей части и тротуаре плотно стояли иномарки. Преобладали джипы последних моделей и «мерседесы». А гости все прибывали.

Из подъехавшей перед ними машины вышел Вайнер с дочерью Дарьяловой, огромной, как старинный вокзальный буфет.

— Куда мы попали, Тоня? На съемки телешоу? Посмотри, здесь все модные знаменитости.

— Отлично. Ты не теряйся. Подцепи какого-нибудь пройдоху с хорошо подвешенным языком.

— Мне кажется, здесь можно подцепить только… приключение на свою голову.

Сестры вышли из машины и в замешательстве переглянулись, не зная, что делать дальше. К ним подлетел шустрый молодой человек в сюртуке с бабочкой и, ни о чем не спрашивая, провел в холл. Там их уже поджидал Лунев. На что уж равнодушный к женской красоте, но и он не мог не отметить очаровательную индивидуальность сестер. Эффектных, привлекательных дам здесь хватало, но все они были серийного производства. Эти же выделялись штучным изготовлением и невольно притягивали к себе взгляды.

— Пойдемте, представлю вас виновнику торжества.

— По какому случаю тусовка?

— Акция протеста в поддержку бывшего московского футболиста. У него контракт с зарубежным клубом, по которому ему запрещено играть за нашу сборную. Он требует расторгнуть кабальный договор. Руководство команды противится. Собравшиеся пришли выразить ему солидарность. Одним словом, мероприятие. Для приглашенных — удобный случай гульнуть на дармовщину. Для футболиста — возможность встряхнуться, размяться от утомительного безделья, сбросить лишний жирок, накопившийся в швейцарском банке.

— И как мы должны выражать свою солидарность?

— Как вам заблагорассудится. Понадоблюсь — найдете меня за карточным столом в соседнем зале. Надумаете уехать, не попрощавшись, — в обиде не буду.

В просторном зале собралось много спортсменов, новых русских с кавказской внешностью, игривых мальчуганов и прочих завсегдатаев подобных сборищ. Гостей развлекали стриптизерши и посредственный кордебалет. Желающие могли потанцевать или уединиться за столиком. В общем, беспробудная тоска, как с перепоя или от скотского переедания.

— Тоня, нас снимают. Посмотри, с одеждой у меня все в порядке?

— В чем дело? Что тебя смущает?

— Все на нас смотрят. Платье сзади не завернулось?

— Дурочка. Мы здесь с тобой — примадонны. На кого еще смотреть? На этих мымр? — Тонька кивнула в сторону стойки бара, у которой потягивали коктейли певичка, известная сексуальной всеядностью, и двуполая телеведущая. — На что смотреть? Плоские злобные доски. Это только у Дарьяловой улыбка приклеена намертво. Наверное, не снимает ее и на ночь. А эти улыбаются лишь в телекамеры. Посмотри, сколько в них желчи и злобы.

— Тебе какое до них дело? Каждый живет как может.

— Нет, дорогуша, не каждый. Ты, например. Разве ты такой жизни заслуживаешь? Посмотри на себя в зеркало. Ты — королева. Все эти заводные куклы в подметки тебе не годятся.

Катерина смутилась и слегка покраснела. Легкий румянец еще более оттенил матовую белизну кожи и придал голубым с поволокой глазам еще больше романтической печали. Глядя на полную собственного достоинства молодую женщину, невольно вспоминались русские красавицы с полотен Тропинина, Кустодиева и Константина Васильева. Ее сестра притягивала взгляды французским шармом. Мужчины оборачивались на них.

— Тоня, мне так неловко. Все смотрят на нас.

— Пусть смотрят. Нас от этого не убудет. Ты, главное, не спеши с выбором. Осмотрись. Используй свой шанс на все сто.

Сестер вскоре окружили мужчины. Водоворот тусовки подхватил их. Они потеряли друг друга из виду и беззаботно кинулись в омут безудержного веселья.

Понаблюдав некоторое время за ними, Лунев пошел развеяться покером и попутно, если представится случай, присмотреть очередного клиента. Он был доволен. События развивались в соответствии с его планом.

Лунев считался известной личностью, хотя никто не мог сказать с полной определенностью, чем он занимается. В Козихинском переулке он владел небольшим офисом, в котором размещалась посредническая контора. Круг интересов ее деятельности был достаточно многообразен: обналичивание денег, выбивание долгов, вымогательство и многие другие неафишируемые услуги. Практически контора бралась выполнить любые пожелания клиента. Все зависело от его финансовых возможностей. Поэтому предложение Антонины явилось удачной находкой. Он выбивал деньги, не имея и половины компромата, добытого мужем этой бабенки. Достаточно было лишь информации об участии в противозаконном бизнесе. В успехе Лунев не сомневался. Единственное, в чем он пока не определился, так это с чего начинать давление на Тонькиного клиента. Это он собирался решить после первого же контакта. Все остальное было известно, в том числе и участь вдовы Кривцова.

— Геннадий Юрьевич, не желаете чашечку кофе по-турецки?

— Геннадий Юрьевич, может быть, бокал шампанского?

Нарасхват. Большой человек. А кем был? Пацан-воришка. Ничего слаще морковки не видел. Из уха текло. На ноге шесть пальцев. Девчонки за версту оббегали. Дрочил дни напролет, не вынимая рук из кармана.

— Лунев, говоришь? Залезай на верхние нары.

— За что осужден?

— Подломил с братушками продуктовую палатку.

— Чифирнешь? А может быть, карамель «Гусиные лапки»? Пацан. Что с него взять? Счастье его впереди, а нагнется — сзади.

В малолетку не угодил. Повезло. Поехал в Ивдельлаг, не в самую худшую каталажку. Пригрели воры. Возле них обтесался. Попробовал сладость власти. Идеалисты. Не раскусили тогда и поплатились по самой высокой таксе. Кум мигом разгрыз. Пообещал скостить полсрока.

«А там, на волюшке, поет соловушка. И нежной трелью — окончен путь. Отправят смелого в тюрьму закрытую, чтоб от побега смог отдохнуть».

Если повезет. А то могут отправить в деревянном бушлате. Вышел указ — создать комиссии на местах и с их подачи освобождать исправившихся. Само собой разумеется, воры под указ не попадали. За редким исключением.

— Ну что, ворики, будем копать? Все равно нам ничего не светит.

Китаец из Вологды предложил вести подкоп из промзоны в жилую под крайний барак.

— Менты на обходе щупают штырями землю в запретке. Там углубимся, чтоб не достали. Если понадобится, потолок укрепим рудстойкой. Уходить будем через промзону в выходной день. На выходе менты снимают оцепление. Неплохо бы подсуетиться насчет машины.

— Что скажете, босяки?

— По-моему, очень толково. Особенно тот момент, что подкоп пойдет из промзоны. Не будет проблем с землей. Для понта организуем рядом земляные работы и будем спуливать туда землю. Очень, очень толково.

— Твое мнений, Рябой?

— Я двумя руками «за». Эх, урки, только бы выбраться отсюда. Такие заварганю ксивы! Ни один мент не раскоцает. Жженый, брось-ка гитару.

Рябой пробежался по струнам длинными пальцами и запел приятным баритоном: «Сиреневый туман над нами проплывал. К перрону тихо поезд подходил. Тебя больную, совсем седую наш сын к вагону подводил. Так здравствуй, поседевшая любовь моя. Пусть кружится и падает снежок. На берег Дона. На листья клена. На твой заплаканный платок…»

К приезду депутатской комиссии подкоп был готов. Жженого освободили досрочно, а чтобы блатные не заподозрили, вместе с ним еще двух воров, у которых оставалось по два месяца срока. Жженый оставил хозяину четыре года. Вдобавок кум выдал ему индульгенцию до конца дней, направив соответствующую бумагу в уголовный розыск по месту жительства. Так появился в уголовке особо ценный агент — Лунев Геннадий Юрьевич.

Спустя полторы недели блатные решили уходить. Достали вольные шмотки, позаботились и о машине. Менты встречали их на выходе из подкопа и стреляли в упор через бушлат, чтоб не было шума. Застрелили одиннадцать заключенных, получив повышение в звании и благодарность по министерству «за предотвращение массового побега особо опасных рецидивистов».

— Геннадий Юрьевич, несколько партий в покер. У нас за столом как раз одного не хватает.

— Жженый? Вот так встреча. Какими судьбами?

— Филин? Тысячу лет тебя не видел.

— Что это ты в лице переменился? Неужто так рад нашей встрече?

— Брось ты эти свои штучки. Мы давно уже не пацаны. Играйте без меня. Сегодня что-то нет настроения. Извини, Филин. Я побегу. Назначена деловая встреча.

Недавно обнаруженные в доме «жучки», встреча со Шнобелем в «Арагви» и теперь вот Филин. В случайность таких совпадений Жженый давно не верил. «Недавно на Минском шоссе сибирского авторитета взорвали в «Мерседесе», а чуть раньше другого расстреляли в упор среди бела дня возле ментовской. Сейчас заказать человека что плюнуть. Нет, так просто в руки не дамся. Филин. Вот падла. Лет десять о нем ничего не слышал. Знаю, что отошел. Но со Шнобелем у них давняя дружба. Может, был не прав, что с уголовкой связался? Нет. Сгинул бы давно где-нибудь в «Белом лебеде» или в каком другом централе, как сгинули Сибиряк, Перс, Воропай и тьма-тьмущая других известных на весь Союз авторитетов. Все, баста. Завязываю стучать, пока блатные не раскололи. Нет улик — нет и базара. Побоку ментов, побоку бизнес. Деньги из фраера выбью и на покой. Хорошие деньги. Сейчас — самое время».

Жженый твердо решил порвать с уголовкой, но для этого требовалось согласие большого начальства. Не поставив в известность сестер, он уехал из казино, оставив их развлекаться под присмотром телохранителя.

Забраковав с десяток поклонников, Антонина остановила выбор на рослом блондине приятной наружности. Он представился массажистом футбольной команды.

Она раскраснелась, глаза блестели, но ощущение опасности и сознание собственной вины держали настороже, не давая расслабиться и быть самой собой — очаровательной в своем бесстыдстве шлюхой.

— А вы почему не пьете? Все мне и мне, — спросила Антонина, когда будто невзначай кавалер снова подвел ее к стойке бара.

— Я за рулем. Не хочется раньше времени сыграть в ящик. У меня есть предложение. Давайте уедем отсюда. Я знаю отличное место. Мотель для элиты. Цыгане. Великолепная кухня. При желании можно заночевать там.

— Мы уже так коротко знакомы с вами?

— Пока, к сожалению, нет. Но мне бы очень хотелось.

— А на вас можно положиться?

— В каком смысле?

— Время сейчас непростое.

— Если вы тревожитесь за свою безопасность, то зря. Я гарантирую — место спокойное. Владелец заведения ладит со всеми.

— Предложение стоит обдумать.

Прежде чем ехать, Тонька захотела увидеть Лунева. Если потащит в койку — будет спокойней. В постели все решается проще. Но его нигде не было.

— Пожалуй, поедем. Я согласна.

Она поискала глазами сестру. Катерина сидела возле эстрады рядом с молодым мужчиной.

— Извините, я сейчас. Только ключи передам подруге.

При появлении сестры Катерина смутилась. Страх, что Тонька может отбить любого просто так, по вредности, слишком глубоко поселился в ней.

— Познакомься. Это Евгений, мой новый знакомый. Журналист, работает в молодежном журнале.

— Очень, очень приятно. Катенька, будь осторожна, не доверяйся журналистам.

Она улыбнулась.

— А что вы скажете о моем ухажере?

Антонина помахала рукой массажисту.

— Отлично сложен и… такой умница! Все понимает без слов. К нему прилагается переносный холодильник за сто пятьдесят долларов, но его почему-то не дали. Приглашает в мотель «Посадские палаты». Не слышали о таком?

Журналист смущенно пожал плечами.

— Поеду. Катюш, если завтра к полудню не позвоню, вскрой конверт и сделай все, как я там написала. Желаю приятного вечера. А вам, молодой человек, удачи в промысле Казановы.

КОЗНИ ПОДВЫПИВШЕГО ВОЛАНДА

В дороге Антонина почувствовала себя плохо. Наверное, укачало, а может быть, перебрала лишнего. Она попросила остановить машину и вышла на воздух.

Внизу, в отдалении, словно потревоженный бризом планктон, светился огромный город. То там, то здесь вспыхивали разноцветные точки неоновых реклам. Подобно вспененным бурунам, искрились высотки, высвеченные прожекторами.

А звезд! Такое множество, будто Создатель спьяну потерял чувство меры.

— От головной боли ничего нет?

Массажист порылся в бардачке и дал две таблетки, похожие на аспирин.

Стайка туч пронеслась галопом над городом, смахнула со звезд невидимую пыль, и они засияли еще ярче. Головная боль незаметно ушла. Пахнуло жасмином и прелью перестоявшего сена.

Мелькнувшие тенью тучи напомнили булгаковских черных коней Воланда.

«Наверное, жутко здесь было во время урагана».

— Где мы?

— Скоро будем на месте.

Примерно через четверть часа подъехали к странной постройке, напоминавшей средневековый замок в масштабе «Диснейленда». У входа — швейцар в ливрее, в вестибюле — охрана, на полу — мягкий ковер.

— В верхнем зале свободные места есть?

— Проходите. Сегодня гостей немного.

Притон облюбовала подмосковная братва. Массажист здесь был своим человеком.

Поднялись по винтовой лестнице и, миновав лабиринт узких коридоров, попали в уютное помещение с баром и таинственным полумраком. На возвышении, под пальмой, растущей в кадке, бренчал на гитаре обросший цыган. Шум голосов, звон посуды и пьяные вопли доносились откуда-то из-за стены, но не причиняли особого неудобства.

— Мне абрикосовый сок, салат из свежих овощей и что-нибудь легкое выпить.

Массажист заказал себе мясо с кровью.

Вне всяких сомнений, он нравился Антонине. Они уже не стеснялись друг друга. Обоим не терпелось лечь в койку.

— Вас приглашают в соседний зал, — подлетел рыжий парень. Его лицо светилось улыбкой.

— Кто приглашает?

— Один человек. Не беспокойтесь. Все будет в порядке.

— Придется идти. Надо уважить, раз человек просит.

Прошли в конец коридора. Свернули и попали в помещение значительно больше прежнего.

Стилизованный под древнерусские палаты интерьер не отличался изысканностью вкуса: провинциальная самодеятельность с претензией на старину. Вдоль стен — длинные диваны, похожие на деревянные лавки. В красном углу — иконостас и громоздкие стулья с высокими резными спинками.

Не надо быть физиономистом, чтобы понять, какая публика здесь расслаблялась. Конечно, не те, кто лезет под пули, но и не те, кто под них посылает. Нечто среднее: криминальные клерки, знающие всему цену. Внешне все — вполне приличные люди, будто вместе с плащами и кепками оставили в гардеробе разнузданность и циничность.

Официант в красной рубахе принес сделанный ранее заказ. Грузинское сухое вино оказалось отличного качества. Антонина с удовольствием выпила целый фужер и попросила еще. На нее нашла неуемная веселость, и все стало до фени. В вино подмешали наркотики. Сейчас их пихают во все, даже в жвачку.

— Какие все симпатичные мальчики. Но почему их жарят на растительном масле?

— Чтоб меньше смердели.

— Это неправильно. Они заслужили, чтобы на топленом.

— Хорошо еще, что на растительном, а то могли бы всухую.

Антонина шарахнулась и с опаской посмотрела за спину. Никого.

Суровый Спас с образов строже сдвинул брови. А Богородица… подмигнула.

Антонина мелко перекрестилась.

— Вам нехорошо?

— С чего вы взяли?

— Мне так показалось.

— А насчет масла вы что сказали?

Массажист округлил глаза.

По соседству была открытая наполовину дверь. За ней что-то происходило. Тонька со своего места не могла туда заглянуть и сгорала от любопытства.

— Санек, спой что-нибудь для души.

Санек — известный певец, совсем недавно собиравший на свои концерты полные стадионы, взял гитару и запел что-то неизвестное Тоньке, из тюремного репертуара.

Подошел официант и что-то шепнул массажисту. Он вышел. Пользуясь моментом, Антонина пересела на другой стул и смогла наконец заглянуть в вожделенную дверь. Она так увлеклась увиденным, что не сразу заметила подсевшего к ней человека, а увидев, похолодела от страха. Это был Устрица.

— Не ожидали?

«Как он здесь оказался?»

— Мы разве с вами знакомы?

— Заочно. Я знал вашего покойного мужа. Напрасно вы так испугались. Ну выиграли… Что тут плохого? Ипподромы для этого и существуют. У меня к вам нет никаких претензий.

— В самом деле?

— Уверяю вас. Меня интересуют всего два момента. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности удовлетворить этот интерес?

— Пожалуйста. Только сомневаюсь, что смогу быть чем-нибудь полезной.

«А чего, собственно, я так испугалась? Больших денег у меня при себе нет. Да и вряд ли они сейчас его интересуют. Ему надо другое: выведать, кто выключил Пашину лошадь. Если бы ему понадобилось выбивать из меня признания, он сделал бы это в другом месте. Но как он узнал, что я здесь?»

А все очень просто.

Сразу по окончании пятого заезда Устрица погнал к Паше в конюшню ветеринаров, а к кассам выдачи — своих архаровцев засечь всех, кто крупно наварил на победе Михалкина.

Через полчаса ветеринары имели результаты анализа, а мордовороты засекли бабенку, но она ухитрилась смыться.

— Достаньте из-под земли. Я сам буду с ней разговаривать.

Но он зря волновался. Нашелся доброжелатель и сообщил, где можно найти Тоньку. Этим доброжелателем был человек Лунева.

— Если память меня не подводит, вас зовут Антонина?

— Да.

— А меня… Впрочем, это не важно. Будем знакомы, Тонечка. Позволите мне так называть вас?

— Ради бога.

— Тонечка, не будем кривить душой — вы мне симпатичны. Поэтому для беседы с вами я выбрал людное место, а не какой-то вонючий подвал на заброшенной стройке. У меня к вам всего два вопроса. Всего два. От кого вы узнали, что основной фаворит заезда не в форме? И когда это вам стало известно?

— Догадаться было несложно. Объявили по ипподрому, что лошадь будет подана прямо на старт. А такие объявления без причин не делают. Я до сих пор помню, когда заявили Арта под седлом Сугуевца в скачке на приз Буденного. Помните? Он считался единственным фаворитом и, выиграй ту скачку, стал бы трижды венчанным. Как Анилин. Но Арта записали в скачку хромым. Специально для тотализатора. И чтобы скрыть его хромоту от зрителей, объявили, что он будет подан прямо на старт. Вот ответ на ваш вопрос. Ответ на второй вытекает из ответа на первый.

— Как разминка — неплохо. Попробую поставить вопрос по-другому. С Михалкиным вы близко знакомы?

— А он здесь при чем? Вы прекрасно знаете, что перед важными стартами никого из посторонних близко не подпускают к конюшням. Тем паче наездников. Они все между собой — как волки.

— Значит, вы с кем-то знакомы из Пашиной команды?

— Смеетесь? У вас там свои люди. Давно бы уже сообщили.

— Кто тот парень, который вступился за вас в кассовом зале?

— Мой хороший знакомый. Могу дать его телефон.

— Если нетрудно.

Она написала номер телефона на обрывке салфетки так же размашисто, как недавно писала Луневу латинское название лекарства в русской транскрипции.

Вино, так понравившееся Антонине, все больше лишало ее способности здраво оценивать происходящее. Она уже никого не боялась. Чувствовала небывалый прилив сил. Слушала Устрицу вполуха и отвечала ему, почти не думая.

В комнате, куда наконец ей удалось заглянуть, по-видимому, назревал конфликт. Рослая статная блондинка, судя по внешности из Прибалтики, лежала обнаженная на кушетке и вяло шевелилась под огромной оплывшей тушей. Рядом сидела девица поминиатюрнее в короткой комбинации и чесала борову бок, тщетно пытаясь пробудить в нем желание.

Комната предназначалась для занятий любовью, а точней, для удовлетворения внезапно нахлынувшей похоти. Профессия «уголовник» нервная. Пока добежишь до нумеров, охота пройдет. Поэтому и придумали эту комнату. Приспичило — пожалуйста. Все двадцать четыре удовольствия. Дверь специально оставляли открытой, чтоб и другие могли набираться «сеанса». С потенцией у уголовников проблема.

— Не хочу вас запугивать, но предупредить считаю необходимым. Я нисколько не сомневаюсь в правдивости ваших слов, но мне все же придется это проверить.

— Я очень надеюсь на это. Мне безумно хочется, чтобы вы убедились в моей искренности.

Внезапно ее осенило: «Чем этот тип — не противовес бандиту? Пусть вцепятся друг другу в горло. А я погляжу, что из этого выйдет».

— Вы в самом деле не сердитесь на меня за сегодняшний выигрыш? — спросила она.

— Конечно. Можете в этом не сомневаться. Единственное, что не дает мне покоя: кто мог устроить мне такую пакость?

— По меньшей мере трое: сам наездник, кто-то из ветеринарных врачей и кузнец.

— Если отбросить первых двух, я им полностью доверяю, остается Валерка. Тонечка, я допускаю, что он мог быть исполнителем. Но кто-то должен был его настропалить. Вот в чем загвоздка. Кто он? Не узнав этого, я не смогу спокойно спать.

— Могу я рассчитывать, что все, что сейчас скажу вам, останется между нами?

— Безусловно. Клянусь матерью. Чем вам еще поклясться?

— В клятвах я ничего не понимаю. Вы дали слово. Мне этого достаточно. С Луневым Геннадием Юрьевичем вы знакомы?

— С Луневым? Постойте, постойте. У него ожог на левой щеке возле уха, размером с металлический рубль.

— Значит, знакомы?

— Жженый. Ну и что? Не тяните, Тонечка, не тяните.

— Несколько раз я видела его с ипподромным кузнецом. Кажется, даже за день до злополучного старта. Точно, в пятницу вечером.

— Вы просто прелесть. Жженый. Вот на кого никогда не подумал бы. Очень интересно. Спасибо. Я это проверю.

Разговаривая с ипподромным боссом, Антонина со всевозрастающим интересом следила за развитием событий в комнате интимных свиданий. Процесс там явно не шел. Терпение блондинки в конце концов лопнуло. Она выбралась из-под борова и возмущенно бросила ему в лицо, тщательно выговаривая каждое слово:

— Вот если бы вы более ответственно занимались этим делом, мы смогли бы довести его до логического конца.

Боров не шелохнулся.

— Зря ты соскочила. Я могу еще.

— Могу еще. Могу еще. Вы уже ничего не можете.

Глаза у блондинки возмущенно горели, щеки румянились от негодования.

— Я же говорил: пока не сдрочу — не могу лезть на бабу.

— Для молодых женщин. Исключительно для молодых.

Блондинка показала подруге согнутый указательный палец.

— Только до третьего этажа.

Здесь Тонька уже не выдержала и захохотала в голос. Устрица, видимо удовлетворенный объяснениями Антонины, больше не возвращался к скользкой теме.

Вернулся к столу массажист. Подсели двое из команды ипподромного босса. Разговор оживился.

Полублатные завывания Санька уже всем обрыдли. Кто-то не выдержал и крикнул:

— Эй, кто там поближе? Заткните ему хавло! У меня от этого воя уже в горло ничего не лезет.

Поднялся амбал-метрдотель, выдернул из рук певца гитару и разбил об угол.

— Расчет получите в бухгалтерии, по полной программе, — успокоил он огорчившегося певца. Щелкнул пальцами, и в тот же миг появился оркестрик из шести человек с веселенькой музыкой. Несколько пар выскочили к эстраде и задергались, как на веревочках. Темп музыки нарастал. Шабаш близился к кульминации.

У Тоньки появился непонятный свист в ушах. Их заложило, как при посадке самолета. Она попыталась прочистить уши пальцем, но это не помогло, и она все списала на грузинское сухое вино. По-прежнему ей было безумно весело и все происходящее вокруг вызывало коровий восторг.

За одним из столов она неожиданно увидела телохранителя, приставленного к ней Луневым. Это ей не понравилось.

«Ничего себе. А не дура ли я, что выболтала о бандите?» — подумала она явно с опозданием.

— А вот и Валера — главный виновник торжества. Проходи. Садись. Сколько тебе сегодня стукнуло? Вот видишь? Мы — не ипподромное начальство. Толковых работников ценим.

Устрица усадил ипподромного кузнеца рядом с собой, налил ему полфужера водки, подвинул тарелку с закуской.

— Пей, ешь. Веселись. А чуток погодя будет тебе подарок.

Валерка отчаянно пытался скрыть страх, пробравший его до кишок, хорохорился и от этого выглядел еще более жалким.

В комнате свиданий появились новые люди. Любовные игры возобновились. Массажист с удвоенным рвением принялся обхаживать Тоньку. Она не противилась, бесстыдно флиртуя со всеми сидящими за столом.

— Пойдем потанцуем, — пригласила она массажиста, чтобы сказать с глазу на глаз: — Учти, здесь я не буду. Не хочу, чтобы на меня пялились, как в комнате смеха. Ищи отдельный номер или уезжаем отсюда.

— Все уже на мази. Я обо всем договорился. Пойдем хоть сейчас.

Блондинка из Прибалтики с блудливыми глазами, оказавшись рядом, толкнула массажиста локтем и подняла юбку намного выше колен.

— Пока свободна. А? — кивнула она в сторону комнаты свиданий.

— Только до третьего этажа. Только до третьего этажа, — ошарашила ее Тонька.

Массажист опять ничего не понял. Недавно какое-то масло. А теперь вот третий этаж.

На эстраде появился иллюзионист и стал выделывать с картами такие фортели, от которых уголовники пришли в восторг, очумели, взвыли, требуя повторять их снова и снова. Фокусник взмок от напряжения и начал злиться, но его все не отпускали. Когда же стало невмоготу, он достал из внутреннего кармана белую мышь, накрыл ее цилиндром и тут же снял. Под ней оказался рыжий кот в малиновой феске с кисточкой.

В зале поднялся такой рев, что едва не обрушился потолок. Кот испугался и прыгнул на ближайший стол, опрокинул посуду, бутылки и кинулся в глубину зала. Добежал до стола, за которым сидела Тонька с компанией, схватил с тарелки массажиста недоеденный кусок мяса с кровью, жадно проглотил, помедлил, будто размышляя, и достал из-под хвоста стодолларовую купюру. Массажист с изумлением взял бумажку, придирчиво пошуршал ею, посмотрел на свет, удовлетворенно хмыкнул и быстро убрал в карман. Кот протяжно мяукнул, высоко подпрыгнул на столе и исчез, метнувшись в открытую дверь.

Зал взорвался от восторга.

Ипподромный кузнец быстро захмелел, стал много болтать, обнаглел и вызывающе посматривал в сторону женщин. Особенно будоражила его Тонька.

— Вы и впрямь верите, что кошачьи сто баксов настоящие? — спросил он с вызовом массажиста и ухмыльнулся, скривившись.

— Давайте пари. На бутылку шампанского. Если настоящие, я ставлю.

— На две, самого дорогого.

— Разбейте, Антонина… Не знаю, как вас по батюшке. — Массажист полез в карман, долго там рылся и достал наконец… обертку от «Сникерса».

Ипподромный кузнец засмеялся на весь зал.

— Что я говорил? Лично я не верю в чудеса. Их не бывает в природе. Я верю только в рукастые мозги. Ваш покойный муж… — обратился он к Антонине, — ваш покойный муж заказал мне решетку для камина и кочережки. А взять не успел. Помер. Можете забрать в любое время. Они давно готовы, дожидаются на ипподроме.

— Очень кстати. Муж вам заплатил?

— Не успел. Но с вас я не возьму денег.

— Что так?

— Из уважения к покойному мужу. Шепнете верную лошадку из конюшни Михалкина, и мы будем квиты. Годится?

— Из конюшни Михалкина?

— Вот именно. Только не говорите, что вы с ним незнакомы.

Устрица и его люди навострили уши.

— Анатолий Иванович не играет в такие игры.

— Не рассказывайте мне сказки. Он еще тот темнила. Сегодня я ему говорю: поздравляю, Анатолий Иванович. Классно вы всех обули. Он даже бровью не повел. Обидно. Хотя бы спасибо сказал. Ведь я мог всего один гвоздик вбить не туда, куда нужно. И все. Сливай воду. Не видать ему приза.

— Это вы правильно подметили. Он сильно не прав. А признайтесь, это вы приложили руку к его успеху?

Валерка ошалело выпучил глаза. Люди Устрицы не оставили этот момент без внимания.

— Потанцуем, Антонина… Не знаю, как вас по батюшке.

— В другой раз. Что-то не хочется. Извини. Меня уже укачало.

Валерка пошел по столам, приглашая подряд всех женщин, и везде получил отказ. Тогда, с досады, он подошел к иконостасу, снял самую верхнюю икону, это была Богородица, и закружился, держа икону перед собой на вытянутых руках. Не успев сделать и трех шагов, он вдруг замер, как парализованный. Ни туда ни сюда. Глазами хлопает, рот открывает, как рыба, выброшенная на берег, но сказать ничего не может. К нему подошел метрдотель, грубо вырвал икону и ударил пинком под зад. Но Валерка не шелохнулся. Как стоял столбом, так и остался, будто врос в пол. Метрдотель ударил сильнее. Результат тот же самый. Кто-то кинулся на кухню за топором, вернулся и рубанул возле ног по доскам. Оттуда брызнул фонтан крови до самого потолка. Он опять со всего маху. И снова кровь плотной струей…

Куда-то исчез ипподромный босс, а вместе с ним и его люди.

— Все, Тонечка, кончен бал. Кина больше не будет. Не пора ли и нам на боковую?

— Вы считаете, что пора?

— Именно так. В отдельный номер, как вы велели. Номер, конечно, не люкс, но для занятий любовью вполне годится.

Тонька сбросила туфли, зашвырнула их ногой под потолок и пошла к раковине сполоснуться. Свист в ушах перешел в гул, прерывистый и более плотный. Происходящее виделось словно со стороны, но не вызывало ни малейших сомнений. Густая бархатистая пена приятно ласкала кожу. Глаза пощипывало слегка. Она наклонилась ниже и стала смывать мыльную пену. Смывала тщательно, все боялась открыть глаза, чтобы снова не защипало. Когда же открыла, то сразу не поняла, что за предмет лежал сбоку на раковине. Сизый, огромный, как выставочный баклажан. И шишки какие-то шарообразные на конце. Господи, да это же мужской член. Врубилась она наконец и завопила истошно:

— Уберите это сейчас же! Слышите? Как вам не стыдно?

Массажист расплылся в идиотской улыбке. Реакция всех женщин была примерно такой же. Его любимая шутка. В тюряге он не терял времени зря, вживил в член шарики и был этим очень доволен.

Вскоре Тонька пришла в себя. Ничего подобного ей не приходилось видеть. Было боязно, но женское любопытство оказалось сильнее.

Массажист пристроился сзади. Стал тискать груди, живот, стягивать трусы. Она вяло сопротивлялась. Мелкими шажками отодвигалась, все собиралась с духом, пока не уперлась в стол. Массажист нагнул ее, одной рукой ухватил за талию, а другой закинул на спину подол. Тонька затихла, ожидая с замирающим сердцем, что будет дальше, и опасаясь, как бы он не ошибся адресом. Но то, что случилось дальше, превзошло все ее ожидания.

— Ой! Я сейчас умру.

Она едва не потеряла сознание. Словно тысяча игл впились ей в плоть, будто туда вогнали ежа или даже американского дикобраза. Она дернулась, но было некуда. Двухметровый массажист крепко держал ее за талию и тянул на себя, все больше зверея.

— Ой! Я сейчас умру.

— Дурочка, от этого не умирают.

Тонька чувствовала себя так же, как, наверное, чувствует себя ботинок на колодке, когда его пытаются растянуть, как минимум, на три размера.

Она упала на колени, и это прервало ее страдания. Массажист не отпускал, крепко держал, пытаясь закончить дело. Тонька полезла под стол. Так, она — на коленях, а он — на карачках, добрались до двери. Тонька собрала последние силы, повернулась боком и вытолкнула массажиста в коридор. Мгновенно защелкнула замок и в изнеможении упала на пол.

Но массажист не собирался сдаваться. Несколько раз дернул дверь, но, быстро сообразив, что шуметь ему здесь не позволят, выбежал на улицу и встал под окном. Оно было узкое, одностворчатое, зарешеченное наполовину, с откидной фрамугой. Минуту подумав, он влез на карниз. Стоять на узком выступе было неудобно, но он, с трудом балансируя, все же ухитрился выбить стекло. Острые осколки впились в шею. Как ни старался, вытащить назад голову не мог.

— Тонечка, помоги. Вынь стекла снизу фрамуги. Тонечка, Христом-Богом прошу. Даю слово, приставать к тебе больше не буду.

— И не подумаю. Ха-ха-ха.

Она вытянула трубочкой губы и смачно чмокнула пустоту. Довольная, плюхнулась на кровать и, не раздеваясь, мгновенно уснула.

Проснулась оттого, что кто-то тормошил ее за плечо:

— Вставайте быстрее, быстрее, мадам. Надо сматываться отсюда. Сейчас налетит ОМОН.

Возле кровати стоял телохранитель и пытался надеть ей на ноги туфли.

В окне торчала голова массажиста, повернутая боком. Осколки стекла глубоко впились в шею возле сонной артерии. По стеклу все еще стекала кровь, внизу успевшая уже свернуться, превратиться в темно-бурое месиво.

— Кто его? — спросила Антонина в машине телохранителя.

— Босс ипподрома. Наверное, приревновал. Сам он сейчас дрыхнет без задних ног, не подозревая, что вот-вот нагрянут менты. А ведь там, под трупом, остались его следы.

Тонька с недоверием повернулась к нему.

— Сейчас придет первая электричка. На ней вернетесь в Москву. Дальше я поеду один. Нужно еще поспеть в одно место.

Действительно, через пару минут подошла электричка. Тонька села к окну и тотчас задремала.

— Слышал, что сегодня ночью случилось в «Палатах»?

Она приоткрыла глаза. Двое разговаривали напротив.

— Нет. А в чем дело?

— Мужик один перебрал, снял со стены икону Божьей матери и пошел с ней танцевать. Два шага шагнул, остановился и замер как вкопанный. Слова сказать не может, только глазами хлопает. Будто врос в пол.

— Вранье.

— Один из посетителей сбегал на кухню за топором и стал рубить доску возле ног мужика, ну, того, который с иконой. Хрясь со всего маху, а из доски кровь фонтаном. Он еще раз. Снова кровь. Аж до самого потолка.

— Вранье.

— Не знаю, не знаю. Чудо, конечно, небывалое. Я бы тоже не поверил. Но мне это верный человек рассказывал, не балаболка какой-нибудь.

В тот день Валерка — ипподромный кузнец не появился на работе. Не появился он и на следующий день, и через неделю. Никто не мог сказать, куда он пропал. Как в воду канул.

Исчез с ипподрома и Устрица, прежний босс. Его арестовали по обвинению в убийстве. Пошли слухи, что в милиции на него надавили и он во всем признался, переслал из тюрьмы дружкам маляву, в которой назвал своего преемника. Этим счастливцем оказался человек Лунева.

Получилось, что Антонина Кривцова поставила не на ту лошадку. Противовес из Устрицы не вышел. Зато она уже больше не сомневалась в правильности выбора. Лунев — именно тот человек, который способен выбить деньги из Решетникова.

Загадывать наперед она не любила, но мрачные мысли не оставляли ее в покое.

НАКАТ

Петр Егорович Решетников усиленно готовился к поездке в Англию. «Загранкомандировка» для управленца — самое сладкое слово. Со смертью Кривцова он наконец-то обрел долгожданный покой и душевное равновесие. Можно не опасаться удара в спину. Обрывки разговоров бывшего зама, переданные племянником и ипподромным кузнецом, подтвердили его опасения. Но теперь, слава богу, все это позади. Игорь Николаевич в могиле. Жизнь продолжается.

Почти все уже было готово к отъезду, когда поздним вечером в квартире Решетникова раздался телефонный звонок. Незнакомец перечислил компрометирующие документы, имеющиеся у него, и обрисовал невеселую перспективу в случае их огласки. Никаких конкретных требований не предъявил. Лишь предложил Решетникову обдумать ситуацию и пообещал позвонить через несколько дней.

На другой день Петр Егорович попытался выехать из страны, но неожиданно столкнулся с непредвиденными затруднениями. Пришлось ехать в ОВИР. Там сказали, что необходимо оформить новый заграничный паспорт и на это потребуется не меньше двух месяцев.

Осечка вышла и на ипподроме. Там появился новый босс. С подручными прежнего Решетников принципиально не имел общих дел. Никому, кроме Устрицы, не доверял, а точнее — потому что был жаден, хитрил, ни с кем не хотел делиться. И оказалось — обхитрил сам себя. Остался один, за спиной никого, никакой силовой поддержки.

Через четыре дня ему снова позвонили, тоже поздним вечером и опять против шерсти.

Петр Егорович будто нутром угадал недоброе. Сменился в лице, но взял трубку.

— Алло. Вам кого?

— Добрый вечер, Петр Егорович. Опять мы. Решили вас потревожить.

Голос был тот же, что и в первый раз, глухой, явно измененный, но Решетников сразу узнал его.

— Очень рад. Прямо-таки в восторге от этой вести.

— Признайтесь, неизвестность — не лучший подарок под старость? Ой, как я понимаю вас! Как это тяжело: все время чувствовать занесенный над головой топор и не знать, в какой именно момент он войдет в темечко.

Барственное лицо Решетникова вытянулось и покрылось бурыми пятнами.

Сволочь, еще издевается. Понимает, что крепко схватил за горло. Но не рано ли радуется?

— В наш прошлый разговор я не все понял. Напомните, какие документы попали вам в руки.

— Смею уверить, самые нежелательные для вас. Если в двух словах, то главным образом — финансовые, безоговорочно изобличающие вас в корыстном умысле и напрочь отметающие ссылки на некомпетентность, самую удобную и наиболее распространенную среди государственных чиновников отговорку, оправдывающую воровство. Но оставим пока эту тему. Вернемся к ней позже, на завершающей стадии торга…

Петр Егорович посмотрел на часы. Он хотел засечь время телефонного разговора, чтобы иметь какое-то представление о личности шантажиста. Из криминальной литературы он знал, какой должна быть минимальная продолжительность разговора, чтобы служба слежения смогла определить местонахождение оппонента.

— …Все эти дни мы следили за вами, не оставляли без внимания ни одного вашего шага. И знаете? Не впечатляет. Обратите внимание на продуманность нашей тактики. Мы позволили вам принять максимальные контрмеры. Не скрою, в этом был определенный риск, но он оправдывал цель. Предоставив вам свободу действий, мы выяснили все ваши возможности. И что же в итоге? Абсолютный ноль. Налицо — полная незащищенность.

Решетников не мог не отметить циничную откровенность наглеца. Еще более сник, ниже опустив рыхлые, дряблые плечи, и почувствовал неприятную тошноту.

— Не рано ли торжествуете? — спросил он с каким-то безнадежным вызовом. — Как минимум, у меня есть еще два выхода: покончить с собой или явиться с повинной.

— Не наговаривайте на себя, Петр Егорович. Вы не из этой породы. Для первого варианта вы слабоваты духом, для второго — слишком практичны. Подумайте лучше о другом, о надежных гарантиях для себя, чтобы потом на вас не наехали во второй раз. Следующий разговор скорее всего будет последним.

В трубке послышались частые гудки. Решетников посмотрел на секундную стрелку. Если бы кто-то попытался засечь вымогателя, остался бы на бобах. Он точно уложился в отведенное ему время. Решетников понял: это — конец, он подошел к последней черте. Взглянув в зеркало, он не узнал себя. Ожидание расплаты надломило его, отняло такое количество сил, какое он никогда не тратил на службе.

«Кто виноват? — спрашивал он себя. — Я сам, подонок Кривцов, а может быть, Горбачев, затеявший перестройку?»

Кем был Решетников в прежние времена? Важной персоной, ценным номенклатурным кадром. Кто он теперь? Жалкий клерк, прозябающий в постоянном страхе.

Прекрасное прошлое уже не вернуть. А ведь жизнь улыбалась ему, встречала как сына. Учеба на агронома по путевке колхоза, мечты о переустройстве родного села, незаметно уплывшие куда-то вместе с восторженной юностью. С распределением ему повезло. Попал в министерство и сразу же начал карабкаться вверх. Очень пригодились деревенская хватка, подозрительность, неверие никому и ничему. Молодой специалист, надежда партии, будущее страны. Главное — правильно выбрать дистанцию взаимоотношений и ближе не подпускать никого. В итоге — номенклатурный товарищ. А это не шутка, доверие государства, позволяющее цивилизованно красть. Впрочем, красть — слишком вульгарно, точнее будет — брать свое за умение ориентироваться в министерских дебрях, за знание тонкостей в составлении исходящей бумаги, за понимание и поддержку линии партии. Номенклатурщик — член коллектива, а коллектив непогрешим, даже если кто-то в нем жулик.

И вдруг, в одночасье все — в тартарары. В министерство пришли новые по своей сути люди. Дилетанты и временщики. Молодые, нахрапистые, с неуемными аппетитами. Начали красть без разбора, оттеснив на задний план заслуженных зубров.

Решетников их презирал. Это они довели коневодство до ручки. Раньше лошадей покупали у нас, платили хорошие деньги в валюте. А теперь? Берут лишь на мясо. Кошмар! Породистых лошадей по ценам мясозаготовок.

Презирать можно, даже не вредно, если ты — на коне. А если в безвыходной ситуации и один? Есть отчего впасть в уныние.

Через несколько дней снова звонок. Но это уже не тот человек. Голос другой и не та интонация. «Вот тебе раз! Как же так, господин шантажист? Я уже думал — все, мне конец. Вцепился намертво, не отпустишь. А теперь разберитесь прежде между собой».

Потерявший надежду Петр Егорович даже слегка прослезился.

— Повторите, пожалуйста, перечень документов. Погромче, я плохо расслышал.

В ответ — ничего. Позвонивший продолжал говорить, словно шпарил заранее приготовленный текст. Существенно отличались тональность наезда, другие угрозы и манера подачи. Вне всяких сомнений, это другой человек, гораздо проще и прямолинейнее первого.

— То, что я сейчас услышал от вас, не более чем намерение. Бесполезное сотрясание воздуха. Ваши документы не только не представляют для меня ни малейшей угрозы, но даже и практического интереса. С юридической точки зрения они совершенно безвредны.

Решетников сделал паузу, ожидая ответную реакцию, но опять, как и прежде, ни звука.

— И тем не менее, — продолжал он, — я готов уплатить вам, но за услуги иного рода. Должен вас огорчить: вы не первый, кто пытается меня шантажировать. Несколько дней назад у меня уже состоялся подобный разговор. Меня так же пытались шантажировать, угрожая аналогичным образом. Я хочу положить этому конец. Если вы возьметесь пресечь наглые домогательства любителей легких денег, я готов уплатить вам, щедро вознаградив за такую работу.

Петр Егорович снова умолк. Выдержал паузу. Но опять никакого ответа.

— Обдумайте мое предложение и не тяните с ответом. По-моему, смысл в нем есть. Надумаете — позвоните в ближайшее время. Иначе я вынужден буду обратиться к другим людям.

Положив трубку, Решетников сел в любимое кресло и с наслаждением вытянул ноги. Впервые за эти кошмарные дни он смог наконец вздохнуть с облегчением. Петр Егорович включил настольную лампу, положил перед собой чистый лист бумаги и стал малевать всевозможные рожицы, пытаясь переварить новые обстоятельства и употребить их с максимальной пользой.

Наборы компромата неравноценны. Это очевидно. Значит, попали к вымогателям из разных источников. Ясно и то, что собрать их мог только Кривцов, но зачем поделил на две части? Хотел пустить кого-то по ложному следу, припрятав наиболее ценные бумаги? Вполне вероятно. Отдать их добровольно он не мог никому. Выходит, их взяли силой и скорее всего вместе с жизнью. Если так, то это уже кое-что. Неизвестно еще, что перетянет. Неоспоримые доказательства виновности в убийстве или сомнительные обвинения в должностном правонарушении, требующие длительного и кропотливого разбирательства.

Петр Егорович воспрянул духом. Стал возможен торг. Переговоры, переговоры… Это замечательно.

— Деда, когда мы снова пойдем к лошадкам? Ты обещал.

Решетников вздрогнул. Он не заметил, как в кабинет проскользнула внучка.

— А… Леночка. Хорошая мысль. В это воскресенье и сходим.

— Лошадки будут снова смеяться?

— Смеяться? Ах да… Я же тебе тогда говорил. Это они так сердятся, а не смеются. Ты что, забыла?

— Нет, не забыла. Сердишься ты, а лошадки смеются.

— Ладно, Леночка, ступай к себе. Приготовь что-нибудь куклам на ужин. Мне нужно еще поработать.

Появление внучки мгновенно оживило все подробности последней вылазки на ипподром. Петр Егорович достал пачку фотографий, сделанных в тот день, и разложил перед собой. Две особенно привлекли его внимание. Какой колоритный типаж! Здесь он рядом с Кривцовым, а на этой — в компании ипподромных милиционеров.

Решетников взял лупу и внимательно рассмотрел лицо. Безошибочно угадал решительный, волевой характер этого человека, обостренное чувство собственного достоинства. «Наверное, неглуп, разбирается в подводных течениях нынешней неспокойной жизни. Такого бы в союзники. Надо съездить на ипподром. Может быть, удастся узнать, кто этот человек. У Шацкого с Кривцовым были общие букмекерские дела. Он должен быть в курсе».

В ближайшее воскресенье Решетников появился на ипподроме, но не на задворках, как обычно в последние дни, а в директорской ложе, чем вызвал нездоровое любопытство.

На исходе четвертого заезда в зарослях кустарника у последнего поворота призовой дорожки возникла короткая суматоха. Люди Ольховцевой взяли злоумышленника на месте преступления в момент попытки повлиять на исход заезда.

Верно определив средство дистанционного воздействия на лошадь мощным узконаправленным импульсом ультразвука, Ольховцева легко вычислила наиболее вероятное его местонахождение и нашла способ, как обнаружить хитроумное устройство.

— Только не отдавайте меня ипподромному боссу, — молил перепуганный до смерти неудачливый умелец. — Он из меня ремни нарежет.

Задержание прошло быстро и без шума. Мало кто из присутствующих на ипподроме это заметил. Директор не находил слов благодарности.

Бега между тем продолжались в обычном порядке. Проторчав пять заездов у всех на виду в надежде случайно встретиться с Шацким, Решетников отправился к нему в кабинет.

Начальник ипподромной милиции оказался на месте. Бывший начальник главка начал издалека. Поздравил с очередным повышением. Поговорили об ипподромных новостях и незаметно перешли на криминальную тему. Решетников считался на ипподроме важной персоной, поэтому Шацкий терпеливо поддерживал разговор, ничем не проявляя неудовольствия.

— Кто может сейчас поручиться за свою безопасность? Наверное, никто. Ухожу на работу, а сердце болит. Все ли дома в порядке? Не случилось ли чего?

— Вы правы. Ситуация с преступностью сложная, особенно в спальных районах.

— Не только в спальных. Я живу в центре, и нисколько не лучше. Позавчера в нашем доме обокрали квартиру. Представляете? А в подъезде — охранник и сигнализация. Кстати. Знакомый просил узнать, как быть, что предпринять, чтобы обезопаситься от вымогателей? Кошмар! Позвонили ему домой и потребовали крупную сумму. Ни за что. Просто так. За красивые глазки.

— Пусть обратится в местное отделение милиции.

— Не решается. Опасается, что там могут быть соучастники у вымогателей.

— Тогда пускай в частный сыск.

— О, это совсем уж неизведанная область.

— Есть телефоны доверия в МУРе, ГУВД Москвы, практически во всех высших правоохранительных ведомствах.

— Не знал. Обязательно ему передам. Спасибо за информацию. А вот вы, например, не взялись бы помочь ему частным порядком? Естественно, за плату.

— Заманчивое предложение. Надо обдумать.

— Обдумайте. И когда сможете дать ответ?

— Пусть позвонит мне завтра домой. Вот мой телефон. Лучше всего вечером.

— Если меня не подвело зрение, я недавно видел вас в управлении. В связи с самоубийством Игоря Николаевича Кривцова? Простите меня за нескромность. Не все ясно с констатацией причин смерти?

— Вроде того.

— Убийство?

— Трудно сказать с полной определенностью. Такое подозрение есть.

— А мотивы известны?

— Все пока очень неясно. А вас это интересует в связи с чем?

— Мы долго проработали вместе. В какой-то мере были даже друзьями. Этот человек вам знаком?

Решетников показал Шацкому фотографию.

— Откуда это у вас?

— Взял у фотокорреспондента нашего журнала. Случайно попалась на глаза. Колоритная личность, не правда ли?

— Помню его. Кажется, помощник депутата Государственной Думы. Как его?.. Синебродов Владимир Александрович. Точно, Владимир Александрович.

— Не предполагал, что у Кривцова были такие знакомые.

— Никакой он не помощник депутата Государственной Думы. Обыкновенный жулик. Мне потом подсказал Игорь Николаевич.

— Так я передам наш разговор своему знакомому? Значит, он должен будет позвонить вам домой завтра вечером. В котором часу?

— После девяти.

— Всего наилучшего. Спасибо, что согласились уделить мне время.

Шацкий так и не понял, зачем приходил бывший начальник Кривцова. А Петр Егорович остался доволен визитом. Он выведал все, что хотел, и теперь со спокойной совестью занялся внучкой.

К конюшням пошли напрямик, через ипподромный круг, мимо табло и стипльчезных препятствий. На полдороге неожиданно встретили Антонину Кривцову. Она первая увидела их издалека, но свернуть было некуда, и они повстречались.

— Здравствуйте, Петр Егорович. Выглядите хорошо. Вы не в отпуске?

Решетников пристально посмотрел на нее. Не мог не отметить кричащую сексапильность и бесстыдство вечно озабоченной самки. Помрачнел, подумав, что она может быть причастной к убийству мужа и шантажу. Она это увидела и пожалела его: «Такой милый дядечка. Зачем я затеяла эту травлю? Небось места себе не находит, таблетки глотает горстями. Как бы не умер прежде времени от инфаркта». Но вспомнила о природе происхождения его денег и успокоилась. «Не обеднеет. Хватит на всех. Еще внукам останется».

— Здравствуйте, Тонечка. Здравствуйте. Какая приятная встреча. Вы посещаете школу верховой езды?

— Нет. Приезжала проведать знакомых.

— Сейчас разговаривал с начальником ипподромной милиции. Ведь вы знакомы? И знаете, он сомневается в самом факте самоубийства вашего мужа. Склонен думать, что это убийство. Стали известны новые обстоятельства?

— Ничего. Извините, Петр Егорович, я спешу. Только что объявили по ипподрому номер моей машины. Просили срочно прийти на автостоянку.

— Крепитесь. Желаю успехов. Будут трудности — не стесняйтесь, звоните.

— Очень признательна вам за поддержку. Извините, я побегу. Что такое стряслось там с машиной?

Тонька чмокнула Леночку в щеку и скорей прочь, подальше от нежелательных разговоров.

— Деда, я видела эту тетю по телевизору.

— Этого быть не может. Она не актриса и не телеведущая.

— Видела, видела. Ее показывали вместе с дядей. Тети в трусиках танцевали на сцене, а она с дядей в зале, около столиков.

— Тебе показалось.

— Нет, не показалось. Мама тоже видела. Можешь спросить у нее. Она еще сказала, что эта тетя очень похожа на знаменитую фотомодель.

ШАЦКИЙ

Усадив Рогалева в клетку «козла», Шацкий повез его в сторону ипподрома. На полпути высадил одного из двух сопровождающих милиционеров, круто развернул машину и поехал в противоположную сторону — на окраину Москвы, где у второго милиционера, его «правой руки», был капитальный гараж, приспособленный для оттяга от семейной повинности.

Рогалев в полной отключке горланил песни, что-то орал, не интересуясь, куда и зачем его везут.

Кирпичные, на железобетонных фундаментах, просторные гаражи находились во дворе многоэтажного ведомственного дома и служили владельцам, кроме прямого назначения, кладовками, мастерскими, распивочными и комнатами свиданий, напоминали по прочности бункеры и охранялись своими средствами, настолько эффективными и надежными, что за все время существования гаражей ни одному жулику не удалось здесь поживиться.

Давно стемнело. На жильца дома, приехавшего в милицейской машине, никто не обратил внимания. Рогалева без шума вывели, спустили в подвальное помещение и пристегнули наручниками к балке металлоконструкции. Подкрепившись стаканом водки, Шацкий приступил к допросу:

— Эти ключи от квартиры Кривцовой?

— Кривцовой? Кто такая? Почему не знаю?

— Антонина. Ваша подруга.

— У Тоньки фамилия Кривцова? Ни в жисть не подумал бы. А в чем дело?

— Ключи от ее квартиры?

— Ключи? Какие ключи?

— Вот эти.

— Да. От ее. Она мне их сама дала после смерти мужа.

— Прекрасно. А почему вы решили, что происхождение этих ключей интересует меня в связи со смертью ее мужа?

— Ничего я не решил. Вы спрашиваете — я отвечаю. Ни в жисть. Еще есть вопросы?

— Очень торопишься?

— Неужели? Чего я не видел в этом вонючем подвале? Я чист. Грехов на мне никаких нет. Освобожден по амнистии. Подчистую. Вот так. И не надо мне лапшу вешать.

— Почему в опорном пункте ипподрома вы сказали, что незнакомы с Антониной Кривцовой?

— Я так сказал? Ни в жисть.

— Именно так и сказали.

— Значит, были на это причины.

— Виктор Иванович, по-моему, он еще до конца не врубился, куда попал и что его ожидает. Может быть, отложим разговор с ним до завтра?

— По-видимому, придется. Обработай его для профилактики. Прочисти мозги. Пусть поразмыслит ночью, сообразит, что ожидает его в обозримом будущем.

Помощник Шацкого не нуждался в дополнительных указаниях. Он принадлежал к той категории молодых людей, которые определились в выборе жизненного пути с раннего детства. Пацаном он вошел в преступную группировку, попал на заметку ее главарям и начал с их помощью планомерное вхождение во власть по программе значительно более строгой, чем некогда в пионерских организациях и сейчас — в скаутских. Его определили в спортивную школу рукопашных единоборств, категорически запретили курить и употреблять спиртное, освободили от участия в уличных групповых побоищах и от всех других противоправных действий, всячески поощряли интерес к учебе и требовали неукоснительного соблюдения внешней добропорядочности. Родители не могли нарадоваться на сына, не подозревая о его пожизненной принадлежности к преступной группировке.

По окончании средней школы юноше предложили выбор профессии: организатора производства, экономиста или юриста. Он выбрал учебу в милицейской школе и вскоре с блеском ее окончил.

Шацкий считал помощника своей «правой рукой», поручал ему самые щекотливые задания, полагаясь на него, как на самого себя.

Приняв слова Шацкого как руководство к действию, Данилюк, такова была фамилия любимого помощника, вооружился резиновой дубинкой и стал основательно, со знанием дела, избивать Рога-лева. Он бил по спине, плечам и легким, перемежая с ударами по голове, зная, как они отупляюще действуют на жертву, превращая в безвольное податливое животное.

— На сегодня, думаю, с него хватит. Пусть отлежится, подумает, что к чему, и решит, как себя вести завтра. Ключи от гаража я возьму, чтобы не беспокоить тебя спозаранку. Приеду пораньше и с утречка поработаю с ним. Тебе необязательно приходить. Сегодня ты преподал ему хороший урок. Надеюсь, он станет ему наукой.

Данилюк усмехнулся: «Как же, как же! Знаем, как ты будешь завтра работать. Тебе бы только остаться наедине с ним, уж отведешь душу, садистская морда».

Утром, чуть свет, Шацкий был в гараже и снова накинулся на Рогалева со своими вопросами.

Резиновая дубинка сушила руки. Шацкий вскоре забросил ее и стал работать ногами. Бил долго, с остервенением. Рогалев не сознавался в убийстве. Шацкий дожидался, когда он очнется, и начинал все сначала.

Минувшей ночью сознание Рогалева несколько прояснилось. Он открыл глаза, но ничего не увидел. Все тело ныло от побоев. Где он и как попал сюда, не помнил. Последнее, что сохранилось в памяти, — пустая Тонькина квартира. И все. Полный провал. Поэтому появление утром Шацкого крайне его озадачило. Вскоре он понял, чего от него хотят: признания в убийстве.

«Нет, в тюрягу я больше не пойду. Хватит с меня того, что там натерпелся. Буду терпеть, сколько смогу. Когда-то ему надоест. Он все-таки человек, не скотина».

Шацкий не разделял его оптимизма. Продолжал бить и допрашивать.

— Вариантов у тебя нет. Или ты признаешься в убийстве Игоря Николаевича, или отправляешься к праотцам без покаяния.

Вскоре тело превратилось в сплошной синяк. Рогалев то и дело проваливался в пустоту, а когда сознание прояснялось, молил Бога вступиться и прекратить эту зверскую пытку.

До обеда Шацкий избивал равнодушно, без ненависти и сочувствия, не мучаясь угрызениями совести и не злорадствуя, как если бы выполнял не очень приятную, но крайне необходимую работу. Но постепенно он озверел. Рогалев раздражал его упорством. Было обидно. Он, майор милиции, не может обломать щенка, в сущности, не нюхавшего по-настоящему жизни. Очень обидно. Уперся, и ни в какую.

На следующий день у Шацкого появился спортивный азарт.

Признается к обеду или нет?

На третий день он потерял терпение и бил уже, не думая о конечной цели, забыв, ради чего все это, вкладывая в удары всю злость, выплескивая таким образом все накипевшие обиды.

Когда Рогалеву удавалось немного прийти в себя и в мыслях появлялся просвет, он спрашивал Шацкого:

— Почему вы не верите мне? Я говорю правду. Я не убивал. Почему вы не хотите проверить мое алиби? Почему вы не хотите разобраться в мотивах убийства? Кому оно было выгодно? В конце концов, какие у вас доказательства моей вины? Давайте выкладывайте. Вместе и разберемся.

— Кино насмотрелся, мудак? Это пусть киношные пинкертоны ломают себе мозги и обивают ноги в поисках фактов, доказательств и прочей муры. Алиби, отпечатки пальцев, мотивы, орудия убийства — все это надо судьям. А я раскрою убийство, не выходя из этого подвала. Понял? Ты все выложишь сам, все подробности, как на духу. И мотивы, и орудия убийства, и кто тебе помогал. Я заставлю тебя это сделать.

Три дня Шацкий истязал Рогалева до потери пульса. На четвертый, спустившись в подвал, он обнаружил его без признаков жизни. Несчастный, видимо, умер ночью от внутреннего кровоизлияния.

В первый момент Шацкий от неожиданности опешил. Избивая Рогалева, он постоянно держал в голове мысль о летальном исходе и старался не допустить его. Но вот не усмотрел.

Стоя над бездыханным телом, Шацкий лихорадочно соображал, как незаметно избавиться от трупа.

В дверь гаража постучали.

— Кто там?

— Откройте, Виктор Иванович. Это я. Надо взять пустые канистры.

«Скрыть убийство от него все равно не удастся. Надо его пристегнуть, повязать кровью. Гараж его, он и бил. Нет, пожалуй, не стоит чересчур на него давить. Лучше все сделать по-хорошему, на обоюдных началах. Если не согласится, тогда другое дело».

Но вопреки опасениям Шацкого Данилюк воспринял смерть Рогалева спокойно.

— Нет проблем. Загрузим ночью в багажник и выбросим где-нибудь в глухом закоулке. Главное, не засветиться в дороге.

…Труп Рогалева нашли в противоположном конце Москвы, на откосе кольцевой автомобильной дороги. Лицо было обезображено до неузнаваемости. Кисти на обеих руках были отрублены.

Операция по вывозу трупа прошла гладко, без сучка и задоринки. Довольный Шацкий уже потирал руки, когда ему позвонили и незнакомый голос предложил срочно явиться для объяснений. Дали адрес вблизи Большой Бронной, намекнув, что речь пойдет о ночной находке в районе кольцевой автомобильной дороги.

«Если у них было бы что-нибудь серьезное на меня, не пригласили бы по телефону, а приехали на «воронке». Паниковать, думаю, рано. Скажу одному Данилюку».

Шацкий облачился в форму, нацепил награды и поехал.

По указанному адресу располагался двухэтажный офис. У входа Шацкого встретил охранник в штатском, поинтересовался, к кому он пришел, и проводил до двери кабинета. За ней его ожидал мрачноватый, с виду немолодой мужчина с проницательными, настороженными глазами, модно одетый и гладко выбритый. Судя по интерьеру и набору мебели, офис мог быть присутственным местом закрытого типа.

Хозяин кабинета указал на кресло, подвинул пепельницу и без всяких предисловий включил видеомагнитофон. В правом нижнем углу экрана запрыгали цифры хронометража, как это принято при оперативной съемке. Появилось изображение подвального помещения гаража со всеми подробностями экзекуции Рогалева.

Шацкий смотрел на экран и не верил глазам, механически строил траекторию, пытаясь понять, откуда именно, из какой точки сделана запись, а в голове метрономом стучала одна-единственная мысль: это — срок, даже в том случае, если не будет трупа.

Экран погас. Тут же последовал вопрос:

— Что вы скажете на это?

— А что вы хотите от меня услышать?

— Ваше мнение, комментарий, доводы в свою пользу.

— Здесь не о чем говорить. Фальшивка. Грубо сработанная фальшивка и для меня не представляет ни малейшего интереса.

— Вот как? Может быть, это как-то освежит вашу память?

На стол перед Шацким легли фотографии обезображенного трупа Рогалева.

— Я не понимаю, что вы от меня хотите. Изъяснитесь понятней. К чему демонстрация этих свидетельств разгула преступности? Этот человек имеет какое-то отношение к ипподрому?

«Как я мог так проколоться? Откуда кассета? Кто мог это снять? Неужели кто-то из наших? Кто эта мразь? Как до нее добраться?»

— Этот труп сейчас находится в морге Второй Градской больницы. Можно сказать, еще не остыл. Идентифицировать личность убитого не составит большого труда, несмотря на обезображенное до неузнаваемости лицо и отсутствие кистей рук. А если еще подтолкнуть экспертов в нужном направлении, то это вообще плевое дело. На теле убитого есть шрамы, татуировки, родимые пятна. К тому же группа крови, наконец — зубы. Да что вам рассказывать? Вы все это знаете не хуже меня.

— Это вы верно подметили. Ничего нового я от вас не услышал. Впрочем, я и не ждал другого.

— Вы напрасно упорствуете. Только лишняя трата времени. На кассете — вы, вне всяких сомнений. Изображение идеальное. Компромат на Ковалева, бывшего министра юстиции, был значительно хуже качеством, а результат вам известен.

Шацкий видел, здесь что-то не так, но что именно, никак не мог понять.

— Кто этот человек?

— Один и тот же и на фотографиях, и на видеокассете. Найден сегодня мертвым на откосе кольцевой автомобильной дороги. Рогалев Николай Алексеевич.

— Допустим, мне эта фамилия знакома. И что из того? Что из этого следует? Могу я узнать, кем изготовлена эта фальшивка и с какой целью?

— Разумеется. Имеете полное право. Показанный вам материал — оперативная съемка, сделанная специально для того, чтобы изобличить вас в превышении власти и нанесении тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть. По качеству материала и аппаратуры, на которой он сделан, думаю, очевидно, кто заказчик и исполнитель.

— ФСБ?

— Вот именно. Вы давно у нас на примете. С тех пор как путем шантажа изъяли из актива автосалона «Ригонда» крупную сумму валюты. И даже немного раньше.

— Очень любопытно. Очень. Какие еще грехи вы намерены мне приписать?

— Этих, что я назвал, хватит с избытком, чтобы надолго упечь вас в Нижнетагильский лагерь. Но у нас другая задача.

Не ожидавший такого поворота, Шацкий чуть не подпрыгнул от изумления и весь обратился в слух.

— И какая же ваша задача? Ознакомьте, сделайте милость.

— Сугубо внутриведомственная.

— Вот как? Вы заинтриговали меня.

— Нам известно, что до смерти Кривцова Игоря Николаевича… Надеюсь, не будете отрицать знакомство с ним?

— Не буду.

— Так вот. До его смерти и после вы участвовали в противозаконном букмекерском бизнесе на ипподроме. Власти закрывали на это глаза за услуги определенного рода. Короче говоря, за информацию оперативного характера, которой пользовалась и ФСБ. Мы намерены расширить поле вашей деятельности, включив в нее и внутреннюю хозяйственную жизнь ипподрома. Нам она известна недостаточно. Обстоятельства изменились с арестом прежнего ипподромного воротилы, и появилась возможность внедрить осведомителей, естественно, с вашей помощью, в конюшни, административный корпус, ветеринарную службу. Думаю, нет нужды объяснять вам, для какой цели. Мы хотим выявить в зародыше попытки контрабанды, фальсификации аттестатов на лошадей, продаваемых за границу, других экономических преступлений, наносящих ущерб интересам России. Наладить такую же по эффективности сеть осведомителей внутри ипподрома, как и на трибунах.

— Это потребует немалых дополнительных усилий, людей, материальных затрат, некоторой перестановки в кадрах.

— Что касается штатного расписания, то оно останется прежним. Перестановки кадров возможны любые, на ваше усмотрение. А материальные затраты — придется довольствоваться тем, что есть. Полагаю, подчинив под одно начало все службы ипподрома, можно будет значительно повысить эффективность букмекерского бизнеса и компенсировать за счет этого дополнительные материальные издержки.

Какой ушлый жмурик, не переставал удивляться Шацкий. Все знает, все понимает. Откуда такого взяли?

— Хорошо. Этот вопрос я снимаю. Но у меня есть проблемы личного характера.

— Выкладывайте. Попробуем решить вместе.

— До меня дошли слухи, что я дорабатываю на ипподроме последние дни. Появился желающий на мое место с хорошей поддержкой сверху.

— Считайте, что проблемы больше не существует. Еще есть вопросы?

— С кем я буду контактировать? С вами?

— Все остается по-прежнему. Крыша та же — уголовный розыск. Всю полученную информацию направляйте туда. Мы там выберем, что нам нужно. Завтра встретитесь с главным букмекером и новым ипподромным боссом. Обговорите с ними все, что считаете необходимым, но в их дела не лезьте. Контактируйте лишь в тех случаях, если они обратятся. Обдумайте условия, на которых согласны работать с ними. Не зарывайтесь. Вопрос немаловажный, отнеситесь к нему серьезно.

— Могу полюбопытствовать?

— Можете.

— Что будет с фальшивками?

— Видеокассета, фотоснимки трупа и официальная бумага о его идентификации пополнят ваше досье. Скажите, Кривцов знал или лишь догадывался о планах можайских рэкетиров нагреть его в деле с автосалоном «Ригонда»?

— Об этом лучше спросить его самого.

— Поставлю вопрос иначе. Мог Кривцов каким-то образом это узнать?

«Как же я раньше не подумал об этом? Дипломат с микрофоном и магнитофонные записи. Оттуда я мог бы почерпнуть немало полезной информации».

— Полагаю, что мог бы, если, конечно, ваша информация о причастности его к этому делу соответствует действительности. У него был кейс с вмонтированным микрофоном.

— Решетникова знаете?

— Петра Егоровича?

— Да.

— Он иногда бывает на ипподроме.

— В минувший выходной день вы с ним встречались?

— Это проверка на откровенность?

— Считайте, что так.

— Он заходил ко мне в опорный пункт.

— В связи с чем?

— Понятия не имею. Спрашивал какую-то ерунду, известную сейчас любой бабке, имеющей телевизор. Якобы на его знакомого кто-то наехал и требует деньги и он не знает, куда обратиться за помощью. Я дал ему телефоны доверия.

— И все?

— Показал фотографию одного человека, снятого вместе с Кривцовым. Спросил, не знаю ли я его. Я ему сказал.

— И кто это был?

— Некто Синебродов, помощник депутата Государственной Думы.

— Синебродов, Синебродов… Знакомая фамилия. Не Владимир?

— Владимир Александрович. Точно, Александрович. Вы с ним знакомы?

— Еще бы. Когда-то известный авторитет в уголовном мире. Неоднократно судим. Входил в десятку самых-самых.

— Скажите на милость.

— В какой связи он интересовался Решетниковым?

— Этого я не понял. Надо же! Никогда не подумал бы, что это птица такого полета.

— Возьмите его себе на заметку. Этот человек нас крайне интересует, любая информация о нем.

Покинув офис, Шацкий вздохнул с облегчением, но на душе остался неприятный осадок, прежде всего от неопределенности положения, полной зависимости от какого-то дяди. Сегодня он добрый, отпустил. А завтра?

Шацкий почти не запомнил его лица. Типичная физиономия сотрудника спецслужбы: ничем не примечательная, постная и лживая. Все, что осталось в памяти, это след ожога на левой щеке, возле уха размером с доперестроечный рубль и странный запах, перебивающий лосьон и даже табачный дым, приторный запах гниющего трупа или незаживающей язвы.

Пожелав удачи Шацкому, Лунев — а это он учинил допрос майору милиции — смог наконец расслабиться. Все эти полчаса он сидел как на иголках, ожидая, что вот-вот налетит ОМОН. Слава богу, этого не произошло, и он благодарил родную милицию за то, что там полно дураков.

Жженый отключил телефон и минут сорок сидел неподвижно, пытаясь осмыслить случившееся, осмотреться и подумать, как жить дальше. «Не пора ли прекратить эту сумасшедшую гонку? Сколько человеку надо для безбедной жизни до конца дней? У меня все это есть. Или я собираюсь прожить две жизни? Может быть, хватит играть в прятки со смертью? Денег мне хватит по гроб. Нет лишь покоя и уверенности в завтрашнем дне».

В отличие от большинства новых русских, которым всегда мало денег, Лунев решил остановиться. Получив возможность контролировать ипподром, он понял: это — золотое дно, можно забросить все остальное и жить одним этим бизнесом. Если бы не одно, но очень существенное «но». На «хвосте» у него плотно сидели блатные. Пока, правда, ничего, кроме подозрений, у них нет. Но это пока. Жженый прекрасно знал хватку Шнобеля и особенно Филина. Сейчас нет, а завтра наверняка будет, что-нибудь раскопают. Поэтому единственный выход — немедленно рвать с ментами.

Но одно дело хотеть, и совсем другое — сделать. Менты отпустят только в деревянном бушлате, ногами вперед. Будут спекулировать, пугать утечкой информации, вешать чужих собак. И все-таки выход был, простой, как все гениальное, но крайне рискованный. И Жженый решился. Он надумал совершить незначительную «подлянку», нарушить воровской кодекс чести, но непременно по мелочи, чтобы за это не пришлось платить кровью, а слегка получить «по ушам».

Приняв столь важное решение, Жженый, однако, не спешил бросаться в омут. По многолетней привычке решил отложить осуществление плана на неопределенное время, дать принятому решению отлежаться, потомиться, хорошенько перевариться.

После разговора с Шацким у него появились вопросы к Кривцовой. Ее роль подходила к концу. Приближалось время пожертвовать этой фигурой, но, прежде чем это произойдет, Жженый собирался выжать из нее все, что возможно. Предварительно созвонившись, он отправился к ней домой.

Тонька, убаюканная честностью игры партнера, почти поверила в его искренность, встретила радушно, рассчитывая на взаимность. Лунев это понял и постарался укрепить ее заблуждение.

— Ну что, Тонечка, можете поздравить себя с успешным завершением подготовительного периода. Две-три недели, и наш клиент дозреет. По такому поводу не грех и выпить. Как вы?

— Сейчас все организую.

Она не отказалась бы вступить с ним в более близкие отношения, но он приехал по делу.

— Хорошо у вас, уютно, светло и по-домашнему мирно.

— Спасибо. Приятно это слышать от вас. Вот и приезжайте почаще.

— А что? Возьму и поймаю вас на слове.

— Мне будет очень приятно.

— За вас, за ваше очарование и уют вашего дома.

Начало многообещающее. Тонька приободрилась и демонстративно поправила теснящий лифчик. Но гость на это не клюнул.

— Тонечка, давайте еще разок перелистаем наши бумаги. Копии, копии, конечно.

— А может быть, отложим на время это занятие, займемся другим, более приятным делом?

— Что может быть приятней, чем шелест купюр? Шучу, конечно. Любые сокровища — ничто перед вами. И уж тем более эти паршивые бумажки. И все-таки давайте еще разок взглянем на них.

Антонина принесла, Лунев бегло просмотрел их.

— Вы уверены, это все, что было у мужа?

— По-моему, были еще. Если память не изменяет, финансовые документы. Куда-то исчезли. Куда? Ума не приложу. Всю квартиру перевернула вверх дном.

— Бог с ними, с бумагами. Не беда. Нам вполне хватит этих.

Он слукавил. Теперь узнал и мотив убийства. Несомненно, это недостающие бумаги.

— Дипломат вашего мужа цел?

— Должно быть.

— Позвольте взглянуть.

— Сейчас принесу.

Жженый моментально нашел подслушивающее устройство и портативный магнитофон, скрытые в кейсе. Антонина знала, где хранятся пленки. Лунев все прослушал и выбрал одну. Поставил еще раз прослушать.

«— Какие дела с моей просьбой?

— Разговор у меня был. Но я тебя предупреждал, он — мужик принципиальный, против закона не пойдет».

— Это голос вашего мужа?

— Да.

«— И на том спасибо. Мог бы сказать это по телефону, а не гонять через всю Москву. Буду искать другие подходы.

— Ты, Филин, не кипятись. Здесь не вышло — поищем в другом месте. Пятьдесят тысяч долларов потянешь?

— При условии, если процедура не продлится дольше недели.

— Сложно, но думаю, уложусь. Половину вперед.

— Как скажешь. Но учти, спрашивать буду с тебя.

— Ко мне домой завтра сможешь подвезти?

— Вечером устроит?

— Вполне. В котором часу?

— В семь буду у тебя. Давай телефон и адрес.

— Вот визитка. Там адрес и телефон.

— Так что, я не понял, время пошло? Завтра какое у нас число?..»

— Ваш муж покончил с собой какого числа?

— На следующий день после этого разговора. Кто этот Филин?

— Все сходится. Помните наш разговор в машине, у стоянки ипподрома? Как видите, я оказался прав. Вашего мужа убили. Теперь ясно, как убийца проник в дом. Ваш муж открыл ему сам. Двадцать пять тысяч остались на месте?

— Первый раз слышу о них.

— Филин — очень опасный бандит. Если он узнает о существовании этой записи, вам конец. Достанет из-под земли. У вас есть телефон начальника ипподромной милиции? Это ведь он пытался докопаться до истинной причины смерти вашего мужа?

— Телефон он мне давал. Просил позвонить, если что-то узнаю новое в дополнение к известным фактам. Сейчас посмотрю в записной книжке. Вот, нашла.

— Позвоните ему немедленно. Пусть срочно приезжает и заберет эту кассету. Не мешкайте ни минуты. Пока эта кассета у вас, вы подвергаетесь смертельной угрозе. Все остальные я заберу, спрячу на всякий случай. Они в вашем деле лишь повредят, загрузят сыщиков ненужной информацией. Ну, я побежал. Позвоню вам часа через два. Вы все подробно расскажете. Звоните, звоните на ипподром. Нет на месте — пусть разыщут. Не откладывайте ни на минуту.

ВСТРЕЧА

Накануне у Синебродова была тяжелая игра в ночном клубе на Новом Арбате. Его партнер — король рамса и подкидного дурака — имел университетское физико-математическое образование, феноменальную память и уникальную способность подмечать и запоминать самые незначительные типографские огрехи на рубашках карт. Если в рамс и подкидного еще находились желающие составить ему партию, то в терц — практически никого. Одним из немногих был Синебродов.

Игра закончилась лишь под утро с хорошим плюсом для Владимира Александровича. Домой он приехал, когда уже начинало светать. Проспал до полудня, а когда проснулся, нашел на столе записку от Градолюбовой.

«Володя, постарайся быть вечером дома. Ты не забыл? Сегодня у нас с тобой юбилей. Возможно, придут гости.

Целую. Лида».

Синебродов мечтательно улыбнулся. Надо же! Никогда специально не гонялся за любовью, и так повезло. Уже столько лет вместе, а волнуюсь всегда, как пацан. Он почувствовал удивительный прилив сил, щемящую сердце нежность и опять, как случалось с ним тысячу раз, ощутил нерасторжимость их союза.

У многих этот союз вызывал недоумение и в то же время тайную зависть. Они не могли понять, что общего может быть у уголовника, профессионального карточного игрока и преуспевающей журналистки, воспитанной в интеллигентной добропорядочной семье на безоговорочном уважении к закону, к тому же с внешними данными героини латиноамериканских сериалов. Не верили, что их может связывать глубокое чувство. И тем не менее это была любовь, которая уже тогда, в годы их молодости, подменялась такими суррогатами, как брак по расчету или по половой совместимости, не говоря о нынешних временах, когда понятие «любовь» начисто исключено из взаимоотношений мужчины и женщины, заменено брачным всеобъемлющим контрактом или «занятием любовью».

Практичный молодой человек может не согласиться, дескать — любви нет. Кто-нибудь видел ее, трогал руками? И по-своему будет прав. Любовь — понятие эфемерное, но именно она помогла Синебродову остаться самим собой, сохранить человеческое достоинство, да и просто выжить в скотских условиях родной пенитенциарной системы.

Любовь во многом сродни совести, тоже как бы «вещь в себе», и не нуждается ни в каких видимых проявлениях. Она в самом человеке, как и совесть, и он сам себе — судья, обличитель и палач. Любовь подвигает смотреть на избранника сердца снизу вверх, боготворить и идеализировать. Что же касается Синебродова, то он стремился быть достойным Лидии Михайловны, оставаться именно тем, кому она отдала лучшие годы, не дать ей разочароваться, усомниться в правильности выбора.

Градолюбова часто задумывалась над природой своих взаимоотношений с Синебродовым, искала им разумное объяснение и не находила. Он ничего не скрывал от нее, был с ней предельно откровенен и всегда оставался самим собой — вором отчаянным и бесстрашным, компанейским веселым парнем, умеющим многое взять от жизни. Что касается его сущности, внутреннего содержания, то Градолюбова без всякой натяжки могла считать его высоконравственным человеком, если бы не маленькое «но»: он воровал. Хотя справедливости ради надо заметить: воровал ворованное у граждан внешне благопристойных, но жуликов по сути, пользовавшихся служебным положением, высоким покровительством и прочими аналогичными правами. Их наказывал Синебродов — робингудствовал, хотя, конечно, Градолюбова всей этой «кухни» не знала. В конце концов она перестала ломать голову над неразрешимой проблемой и приняла любовь к Синебродову как нечто фатальное, ниспосланное с небес. И ни разу не пожалела об этом. С ним ей было легко, надежно и абсолютно спокойно.

Внешне их отношения выглядели буднично и неброско, никакой экзальтации, все естественно, без надрыва, и в то же время между ними существовала неразрывная телепатическая связь: когда кому-то из них бывало худо, это тут же ощущал другой, а если все было нормально, они просто жили, спокойно занимаясь своими делами.

Способность любить, наверное, такой же дар Божий, как всякая одаренность. С детства Синебродов был влюбчивым и впечатлительным, любовался принцессой Греза из соседнего подъезда, строил воздушные замки и жил в них в свое удовольствие. Не будь Градолюбовой, он наверняка влюбился бы в другую девушку и был бы так же верен ей всю жизнь.

Поездка в казино на окраине Москвы оправдала себя как нельзя лучше. Пока Тонька прыгала у эстрады в поисках подобающего партнера, чистоделы Шнобеля выкрали у нее из сумочки ключи от квартиры и сделали слепки. На другой день поставили «жучки» и притихли в ожидании, когда у нее объявится Жженый.

Там же, в казино, Владимир Александрович встретил женщину, так взволновавшую его, что он не мог успокоиться несколько дней. Все это время, помимо воли, он думал о ней, не зная как поступить.

По случаю семейного торжества Лидия Михайловна вернулась с работы пораньше, попросила Синебродова раздвинуть в гостиной стол, одеться приличней, а сама ушла на кухню. Вскоре по квартире поплыли аппетитные запахи чеснока, ванилина, корицы. На столе появились бутылки, графины и все остальное, что полагается в таких случаях.

Гости не заставили себя ждать.

Градолюбова, общительная по натуре, тем не менее не откровенничала с коллегами о подробностях семейной жизни, но в редакции догадывались о какой-то романтической истории и сгорали от любопытства. Поэтому приглашенные поглядывали на Владимира Александровича с нескрываемым интересом. Он это прекрасно понимал и слегка усмехался, видя чересчур откровенный интерес к своей персоне, а в общем, он привык владеть собой в любой ситуации и поэтому не смущался.

Подруге спецкора, Кате, было на вид не больше тридцати. Она слегка конфузилась, но это не шло ей во вред, а напротив, добавляло очарования. Несколько полноватая, неторопливая в движениях, она посматривала на присутствующих с нескрываемым интересом, близоруко щурясь и невпопад краснея, отчего казалась еще более женственной и незащищенной.

— Катюша, как вам наша домашняя выпечка? — поинтересовалась у нее Лидия Михайловна.

— Объедение. С тех пор как умерла мама, я ничего подобного не вкушала.

— Какую паву отхватил ваш любимчик, — улучив момент, выразил свое восхищение Градолюбовой другой ее коллега, заведующий отделом публицистики. — И заметь, «не вкушала».

— Лида, не открыть ли нам с тобой небольшое кафе? Ты — на кухне, я — за стойкой. А? — пошутила жена публициста, тоже профессиональная журналистка.

— А как же бесчисленные почитатели твоих приперченных рецензий? От пресной пищи они могут зачахнуть.

— Не зачахнут. Сейчас умников развелось много. Бред так и прет из их болезненного подсознания.

— Фу, как вульгарно — бред. Свобода творчества. Творец волен в выборе темы и в средствах выражения, — подал голос спецкор, имеющий в редакции репутацию юного дарования.

— Скажите, ради Бога, зачем нормальному человеку экскурс в чье-то больное подсознание?

— А никто не неволит. Наслаждайтесь классикой. Имеете полное право.

— Допустим. Но посмотрим на проблему с другой стороны, — вмешалась в разговор журналистов следователь по особо важным делам. — Какой практический смысл заумного искусства?

— Всякое искусство заумно. Никто, кроме автора, не способен до конца понять произведение искусства.

— Оставьте, юноша. Искусство для искусства. Куда вас понесло?

— Нет, позвольте, Лидия Михайловна, я поясню свою мысль. Смешно и наивно искать в искусстве целесообразность. И тем более — утилитарность. Речь о другом: о халтуре, пошлости, шарлатанстве под личиной свободы творчества.

Ольховцева твердо держала свою линию:

— Творец и те, кому адресовано его творчество, должны играть по одним правилам, должны иметь одни и те же критерии оценки в искусстве.

— Вкус — понятие субъективное. Сколько людей, столько и представлений о красоте.

— Истинное искусство не перестает быть искусством оттого, что не всем понятно. Лида, помнишь, мы с тобой попали на премьеру «Зеркала» Тарковского? Фильм пустили на пробу в трех кинотеатрах. Публика тогда в Москве была весьма эрудированная. Свет зажегся, все потянулись на выход, и гробовая тишина. А почему? Боялись ляпнуть какую-нибудь глупость. Почти никто ничего не понял, но все чувствовали: это — искусство высочайшей пробы. Вот вам ответ на ваше утверждение о наличии условностей в искусстве. Ошибаться свойственно каждому в отдельности, но коллективное помрачение рассудка — нонсенс.

— Спрос рождает предложение. Творчество — тот же товар, и на него также распространяются рыночные отношения. Не все гении, но все хотят есть.

— Катенька, попробуйте салат, — предложила Градолюбова. — Очень вкусный. Разговор у них долгий и нервный, но пищеварению не вредит. Володя, поухаживай за девушкой. Ее кавалеру некогда. Нынешняя молодежь галантностью не отличается.

— Галантность — изобретение бездельников. Мы — люди дела. В девяносто первом году на баррикадах у Дома правительства в основном были молодые люди, отстаивающие право свободно жить, думать, творить.

— Творите, созидайте, никто не запрещает. Только не забывайте, во имя чего и для кого.

— Это мы уже проходили. Искусство на службе идеологии. Результат, как говорится, на лице: отупевшая от ожирения творческая номенклатура и тяжелейший кризис в искусстве.

— Пожалуйста, будьте индивидуальны. Разве Толстого спутаешь с Достоевским, а Васильева с Астафьевым? И вместе с тем их творчество неподвластно рыночным отношениям. Еще великий Челлини предостерегал молодых начинать писать раньше сорока лет. Вот поэтому я за то, чтобы формировать не спрос на искусство, а художественный вкус.

— Утопия, наивный идеализм. Кто должен формировать этот ваш пресловутый высокохудожественный вкус?

— Где-где, а в России всегда хватало талантливых людей. Надо немного: чтобы в творчестве придерживались двух неизменных правил — художественности и гражданской позиции. По-моему, такой подход к творчеству — единственная возможность перекрыть доступ в искусстве халтуре, шарлатанству и откровенному жульничеству. А то что творится, Лида? Шарлатанство на каждом шагу. Будто нас снова загнали в средневековье…

Особенностью Натальи Евгеньевны Ольховцевой была логическая последовательность в отстаивании своей точки зрения, умение выстроить доводы в безукоризненную систему, вынуждающую оппонента признать справедливость ее суждений. Никогда она не обрывала спор на полуслове, всегда стремилась к его завершению.

— …Будто нас снова загнали в средневековье, — повторила Ольховцева и отпила несколько глотков сока.

— Интересно узнать, как вы все это представляете в реальной жизни?

— Ничего проще. Самый строгий судья своего творчества — сам автор. Возьмем, к примеру, онанизм, явление довольно распространенное в жизни. И тем не менее занятие это — сугубо интимное. Разумеется, для людей относительно нормальных. Позвольте спросить, почему не должно быть стыдно бездарному автору за свое творение, которым он без зазрения совести пытается надуть публику? Фактически это то же рукоблудие, хотя и в несколько иной форме.

— Простите мне мою прямолинейность. А как уличить в онанизме? Ведь вы только что справедливо заметили: это процесс интимный.

— Проще простого. У онанистов растут на ладонях волосы.

Юное дарование непроизвольно посмотрел на свои ладони. Тут же понял, что сморозил глупость, смутился и залился краской.

— Ну, ты даешь, Наталья. Вот за что я тебя люблю, так это за твой острый язык. И дались тебе эти проблемы литературы?!

— Теперь понимаете, молодой человек, для чего необходимы устоявшиеся критерии?

Но ответа на свой вопрос Ольховцева не получила. Зазвонил телефон. Вставая из-за стола, Синебродов чуть не выбил из рук публициста рюмку.

— Аккуратней, Володя, — упрекнула его Градолюбова. — Подождут. Не к спеху. Звонят ведь не из приемной президента.

— Наталья Евгеньевна, простите за нескромность. В каком вы звании? — полюбопытствовал публицист.

— Полковник она. Полковник, — ответила за подругу Лидия Михайловна.

Ольховцева предпочла отмолчаться.

— Наталья, ты совсем ничего не ешь. Попробуй заливной рыбки, салат из креветок — пальчики оближешь, соленые грибочки. Ешьте же, в конце концов. Зря, что ли, я на кухне парилась?

— Наталья Евгеньевна, такое впечатление, что нет такой области знаний, в которой вы несведущи.

— Вы преувеличиваете. Но я действительно постоянно стараюсь расширять свой кругозор.

— Скажите, пожалуйста, зачем в вашей профессии такая прорва знаний? Насколько мне известно, ваши клиенты в основном образованностью не блещут. Не проще ли в исключительных случаях воспользоваться справочной литературой? А освободившееся время употребить для углубления профессиональных знаний. Или вы предпочитаете подавлять подследственных своей эрудицией? Если так, то это попахивает садизмом. Только что с завидным темпераментом вы сетовали на засилье шарлатанов в искусстве. Разве в вашем департаменте его меньше? Чего стоят пирамиды организованной преступности главного идеолога по борьбе с ней? «Лев прыгнул». «Лев выпрыгнул». «Лев запрыгнул». Разве за этим не кроется элементарное шарлатанство? Недавно в телепередаче он сам откровенно в этом признался, рассказав о майоре, которого внедрили в преступную группировку и который на самом интересном месте потерял сознание с перепугу. «Оказался психологически неготовым к подобным нагрузкам» — так объяснил этот казус главный идеолог, добавив при этом, что майор был бравый, в общем, одним ударом семерых… Представляете, и об этом ляпсусе главное должностное лицо по борьбе с организованной преступностью объявляет на всю страну.

— Трудно с вами не согласиться. Обуздать преступный мир возможно, лишь превзойдя его интеллектуально на всех уровнях. Рядовой милиционер должен превосходить интеллектом рядового бандита, генерал — организатора бандитских формирований. Стрелять и разбивать лбом кирпичи можно обучить каждого. Высокоразвитый же интеллект — удел тех, для которых познание — не обуза, а образ жизни, цель существования. В этом их принципиальное отличие от уголовников. Уголовники органически не приемлют труд. На этом их можно и взять.

Вернулся Владимир Александрович. Он был встревожен, что не ускользнуло от Градолюбовой.

А расстроиться было из-за чего: ему передали подслушанный разговор Антонины Кривцовой с Жженым. Друзья Синебродова поехали к ней в надежде опередить начальника ипподромной милиции. Удастся ли? Неизвестно. Магнитофонная запись разговора с Кривцовым в «Козырном марьяже» — нешуточная улика для предъявления Синебродову обвинения в убийстве. Теперь все зависело от расторопности людей Шнобеля.

Никто, кроме жены, не заметил озабоченности Синебродова. Публицист продолжал ерничать:

— Я не совсем понимаю, что вы подразумеваете под интеллектуальным превосходством криминалиста над преступником. Знание отличительных особенностей маринизма от гонгоризма? Не путать с детективами Марининой.

— Средневековая поэзия здесь ни при чем.

— Как? Вы знакомы и с поэзией Марино?

— И даже его последователя в Испании — Гонгора. Но это не имеет отношения к предмету нашей дискуссии. Например, мне известно, что самец шелкопряда способен улавливать с расстояния десяти километров стотысячные доли миллиграмма пахучего вещества, которое выделяет самка. А растения из семейства ароидных реагируют на психическое состояние человека, изменяя электрическую активность. И что особенно интересно, растение — очевидец убийства безошибочно распознает убийцу среди невиновных и реагирует на него резким выбросом электрической активности. Согласитесь, это уже применимо в работе криминалиста. Не так ли? Значение нетрадиционных научных методов для борьбы с преступностью прекрасно понимал еще Андропов. По его инициативе была создана лаборатория биологических исследований как одно из направлений в криминалистике. Изучались уникальные способности ряда животных, растений для использования в расследовании преступлений. В этой области знаний мы тогда опережали ФБР по меньшей мере лет на пятнадцать. В конце восьмидесятых годов лабораторию перестали финансировать. Исследовательские работы пришлось свернуть. Многие ушли. Остались энтузиасты, берут побочные заказы в коммерческих фирмах и продолжают исследования.

— И где же теперь эти суперсовременные новшества? Насколько мне известно, у следователей в ходу одно-единственное безотказное средство: мордобой до потери пульса. Преступность пытаются подавить количественным превосходством, но примерно треть пополнения, специально обученные молодчики, отсеиваются за связь с криминальными структурами. Недурственное использование денег налогоплательщиков придумали деятели в лампасах для борьбы с преступностью.

— Что это вы все о грустном, — вмешалась в разговор жена публициста. — Мы не на отчетной сессии коллегии адвокатов, а на юбилее двух очень милых людей. Владимир Александрович, спойте что-нибудь для души. У вас это так здорово получается!

Синебродов оторвался от мрачных мыслей, встряхнулся, снял со стены гитару и пробежался по струнам, взяв несколько сложных аккордов. Пел он редко и, когда это случалось, вкладывал в исполнение всю душу.

— «Ты так опять торопишься к другому, что даже шаль свою забыла у меня. Пять алых роз по краю голубому, пять мертвых роз потухшего огня…»

Голос у него был глуховатый, но проникновенный. К тому же Синебродов обладал прекрасным музыкальным слухом. Он спел еще и еще. Умные разговоры утихли сами собой. Вечер пролетел незаметно, и, когда пришло время прощаться, все почувствовали легкую грусть.

Проводив гостей, Лидия Михайловна занялась посудой. Синебродов ушел в гостиную и сел перед телевизором, впервые, наверное, за всю совместную жизнь с Градолюбовой не предложив помощь. Сейчас решалась его судьба, причем без его участия. Скорее всего затея опередить Шацкого ничего не даст. Ну попытаются мужики вломиться в дверь. Она железная, быстро не откроешь. Внутри телефон. Дом в центре Москвы. Менты появятся через пару минут. В общем, тухлый номер.

Раскаивался ли Синебродов в том, что откликнулся на просьбу Шнобеля? Нет. Как человек, немало повидавший на своем веку, он изначально не исключал наихудшего варианта. Никто его не неволил, никто не тянул вернуться к прежней рискованной жизни. Если бы обратился кто-то другой, не Шнобель, он отказался бы. А со Шнобелем его связывало нечто большее, чем братство. Они в одно время хлебали баланду, пусть далеко друг от друга, но в одинаковых бесчеловечных условиях, и остались людьми, не превратились в подонков.

«Не расколи мы сейчас Жженого, завтра поехал бы в цигундер Шнобель. Мне было бы от этого легче? Ничего не попишешь. Значит, такая планида».

Лидия Михайловна, покончив с делами на кухне, подсела к Синебродову на подлокотник кресла, обняла мужа за плечи и прижалась щекой к волосам. Неповторимый аромат, тот же, что очаровывал его в первые дни их близости, заставил опять учащенно забиться сердце. Запахи морского бриза, проникшего сквозь цветущий мандариновый сад, терпкой горечи миндаля — все это перемешалось, слилось. Он мог узнать этот аромат на улице, в толпе, в лифте, дома, он грезил им в крытых тюрьмах, в БУРах и на спецах.

Лидия Михайловна чувствовала — случилось что-то очень серьезное, но спрашивать не стала, зная, что, если нужно, он скажет сам.

— Подожди. Я сейчас. Кое-что тебе покажу.

Синебродов встал и принес фотографию.

— Посмотри. Узнаешь?

— Откуда это у тебя? — удивилась Лидия Михайловна, с недоумением рассматривая фотографию Катерины. — Ну и хитрец же ты, Володька. А я еще удивлялась, почему ты интересуешься: будет ли у нас мой любимчик? Оказывается, ты знаком с его подругой. Но каким образом?

— Переверни. Прочти на обороте.

Градолюбова удивилась еще больше. На обороте была надпись: «На память Володе от Риты. Помни меня и люби».

— Это мать Катерины. Я ее знал еще до того, как нас с тобой повенчали. Длинная история. Вдаваться в подробности не буду. Знакомство наше было совсем коротким. А смотри, как все вышло. Позавчера, совершенно случайно, встретил в казино девушку. Она — копия матери. Понятное дело, разволновался. Но самое интересное то, что она… моя дочь. Представляешь? На этот счет — никаких сомнений. Я ее подробно расспрашивал. Все сходится, год и месяц рождения. Но главное, ее мать назвала ей перед смертью мое имя. Одно имя. Фамилии она не знала.

— Не знаю, что тебе и сказать. Все это неожиданно. Катюша мне очень понравилась. Скромная, очень неглупая девушка. Не вижу причин для пессимизма.

Раздался телефонный звонок. Владимир Александрович взял трубку. Звонил Шнобель. Он специально не позвонил раньше, знал о вечеринке и не хотел прежде времени портить настроение.

— В общем, Филин, все глухо, — объявил он без всяких предисловий. — Мои парни ничего не смогли сделать. Кассета ушла к мусорам. С Жженым все ясно, он — сука. Своих парней я снимаю у него с «хвоста». Ты свое дело сделал. Тебя вяжут — ему петля. Каюсь, Филин, я перед тобой — последняя падла: втравил в эту паскудную историю. Но, как говорится, дело сделано, назад не переиграешь. Может, приехать к тебе? Покумекаем вместе, что можно сделать.

— Не надо. И так все ясно.

— Попробуем… Может, удастся вытащить тебя под залог?

— Дай я запишу твои координаты, если срочно понадобится найти.

— Пиши.

Шнобель продиктовал.

— Если что, тебя найдет Градолюбова. В лицо ее знаешь? Ну и отлично. А пока — давай вместе, «на посошок».

Синебродов чокнулся с телефонной трубкой.

— Вот так. Будь здоров и не кашляй. До лучших времен.

— У тебя неприятности? — спросила с тревогой Лидия Михайловна.

— Есть немного. Если считать неприятностями тюрьму. Меня должны… — едва не вырвалось «замести», арестовать.

Никогда в присутствии жены он не матерился и не «ботал по фене».

— Ты шутишь?

— Если бы. Я ни в чем не виноват, но обстоятельства сложились против меня.

— И нельзя ничего сделать?

— Сейчас — ничего. Вот тебе адрес и телефон. Если завтра к вечеру не позвоню, встретишься с этим человеком. Он скажет, что делать. Насчет денег не беспокойся, все расходы оплатят, в том числе и адвоката. Вот, в общем, и все. А теперь я пойду. Не хочу, чтобы меня взяли из этого дома.

НА КАЖДУЮ РЫБУ ЕСТЬ СВОЙ КРЮЧОК

Антонина Кривцова исполнила все в точности, как ей велел Жженый. Передав кассету Шацкому, она тут же доложила об этом, не подозревая, что подписывает себе смертный приговор. Теперь спасти ее могло только чудо, тем более после того, как Жженый выяснил из телефонного разговора с Решетниковым, что ее бумажки ничего не стоят. Однако сейчас его больше волновала другая проблема — угрожающее подозрение блатных. Он подошел к последней черте. Тянуть дальше некуда. Пора соскакивать.

Обстоятельно взвесив все плюсы и минусы задуманного предприятия, Жженый «запустил динамо». Специально для таких дел он держал двух великовозрастных балбесов, обязанных ему жизнью, по уши в дерьме перед милицией и ворами. Недоучившиеся студенты, пронырливые, беспринципные, они не имели иной цели в жизни, кроме обогащения, и ради денег охотно брались за любую пакость. Им он поручил высветить нескольких карманников, не шибко авторитетных в воровском мире, но вхожих в него, имеющих голос на сходках. Одного послал полазить по забегаловкам в район Калужской заставы, где традиционно оттягивались после работы умельцы этой воровской профессии. Другого — «погонять садки» в район Даниловского рынка и Серпуховки: покататься в трамваях, троллейбусах, потолкаться на остановках.

В тот же день они без труда «срисовали» с десяток карманников, отвечающих требованиям Жженого. Он остановил выбор на двоих: Индусе из Орска и Крысе с Северного Кавказа. Выяснив, где они промышляют, как выглядят и с кем предпочитают работать, он наметил отправиться туда завтра, а пока решил позвонить Решетникову.

— Ваше предложение я принимаю, — начал он, не представившись. Но при условии, что гонорар за услуги будет соразмерен трудностям предстоящей работы. Сколько с вас запросил мой предшественник?

Голос был другой, не тот, что у второго шантажиста. Решетников решил уточнить:

— О чем вы? Вы не ошиблись номером?

— Вас смутил другой голос? Осторожность ваша похвальна. С вымогателем я разберусь. Он вас оставит в покое.

— Каким образом и как я об этом узнаю?

— Элементарно. Верну вам ваши бумаги.

— Разумно. Сразу снимаются остальные вопросы. Может, нам стоит встретиться? Познакомимся ближе и обсудим план действий.

— Непременно, но прежде нужно договориться о сумме.

— О деньгах не беспокойтесь. Они вас вполне устроят. Будут соразмерны конечному результату.

— Хорошо. К этой теме мы позже вернемся. Теперь конкретно о вашем деле. Когда был последний звонок от него?

— Несколько дней назад, с предупреждением, что следующий скорее всего будет последним.

— Значит, времени у нас немного. Постарайтесь запомнить то, что я сейчас вам скажу, и в точности все выполните. Итак. Когда он вам позвонит, назначьте встречу, пусть предъявит бумаги. Едва ли он появится сам, но это не важно. Бумаги обязан показать. Внимательно ознакомьтесь с ними и оцените реальную опасность. Прежде чем ехать, найдите меня вот по этому телефону. Записали? Не предупредив меня, на встречу не соглашайтесь. И еще. Ни в коем случае не проговоритесь о нашей договоренности. Неожиданность в вашем деле — половина успеха.

«Хитрый гусак, — подумал Жженый, повесив трубку. — Хочет меня засветить, чтобы потом я не рыпался. Перебьется. Поглядим сначала, кто на него наехал, потом поторгуемся. Чует мое сердце: тот, у кого бумаги, грохнул Тонькиного мужика. Так, может статься, я их двоих обую».

В сопровождении двух амбалов Жженый отправился в район Калужской заставы. Припарковал джип у трамвайной остановки «Метро «Шаболовская» и стал ждать.

Способ, которым он рассчитывал соскочить с крючка у ментов и избавиться от обязанностей перед блатными, был до невозможности простой и поэтому стопроцентный. Отойдя от воровской идеи, он автоматически отлучался от всех воровских секретов, а значит, становился бесполезным и для уголовки. Шаг, безусловно, рискованный, но за ним маячила спокойная жизнь. Тем более что садиться в тюрьму он не собирался, а на воле о поддержании авторитета без проблем позаботятся боевики.

Не прошло и сорока минут, как на остановке появился Крыса. Он «гонял» «Аннушку» и 47-й номер от метро «Шаболовская» к Даниловскому рынку и обратно. Для верности Жженый послал своего человека прокатиться с ним.

Все четко. Крыса работал вдвоем с пацаном, который был у него «на пропали»: Крыса спуливал ему украденные деньги. В следующее появление у метро «Шаболовская» к нему подошел Жженый с компанией.

— Что же ты, парень, приехал в мой город, воруешь, а мне за тебя хлебать баланду?

— Кто ты? Чего тебе надо?

— У тебя что, со слухом неважно? Я же тебе по-русски объяснил: приехал в мой город и воруешь.

— Толком скажи, чего ты хочешь?

— Какой ты непонятливый. Объясняю еще раз, последний. Забрел на чужую территорию. За это надо платить.

— За все уплочено. Если есть претензии, подгребай вечером в ресторан «БМ» — все уладим.

— Что ты за важная птица такая, чтобы я за своими кровными куда-то ехал? Ты их мне здесь отстегнешь, по полной программе.

— Слушай, если ты действительно что-то смыслишь в понятиях, то ссышь против ветра. Я — Крыса. Понял?

— Ты — Крыса? А может быть, ты — Япончик? Чтобы Крыса ходил в куртке с барахолки? Я знал одного Крысу. Он из Бирска. Так его давно зарезали в Белебее. Вот так. Эту песню ты пой кому-нибудь другому.

— Ладно. Сколько ты просишь?

— Прошу? Да я сейчас тебя здесь на четыре кости поставлю.

— Завязывай лаять. Не знаю, кто ты и что можешь делать, но хочу предупредить, пальцем меня тронешь — выковырну из-под земли.

— В общем, пятьсот баксов и ни центом меньше.

Крыса помолчал, подумал и неожиданно выкинул руку к лицу Жженого, но охранник вовремя перехватил ее. В перстне, со стороны ладони, был хитро вделан обломок бритвы.

Испугаться Жженый не успел. Все произошло очень быстро.

— Потрясите его. Поглядим, чем эта крыса набита.

Крысу перевернули вниз головой и основательно потрясли. На асфальт посыпалось содержимое карманов. Это был беспредел, недопустимый между ворами. Доллары, около тысячи, наша капуста. Амбалы все аккуратно собрали и рассовали по своим карманам. Подумав, Жженый отнял перстень Крысы.

— Ну, падла, ты мне за это заплатишь.

— Гуляй, гуляй, милый, пока тебе не накостыляли за дерзость.

Все это происходило возле трамвайной остановки, на глазах многих людей. Но они не волновали Жженого. Главное, все это видел пацан, щипавший на пару с Крысой. Жженый специально не заметил его, предоставив возможность увидеть унижение напарника. Теперь, если даже Крыса захочет скрыть инцидент от блатных, придется замочить пацана. Но это — абсурд. Карманник никогда не пойдет на мокруху. И потом, какой понт? Может быть, кто еще из блатных видел все это? Теперь у него один путь: собирать толковище и выяснять, кто на него накатил. Иначе рискует сам получить «по ушам», а это для молодого карманника — хуже тюряги.

Жженый все это лучшим образом просчитал. Локальный конфликт блатного с блатным. Из всех так называемых воров в законе карманники, домушники и фармазоны еще как-то стараются придерживаться традиции. К этому их подталкивает образ жизни — кочевой, бродячий, перекати-поле. Главная их жизнь — в тюрьме, поэтому очень важно, в какой они там пятерке. Накоплений у них нет, нет никаких мало-мальски приемлемых перспектив. Поэтому они хотят чувствовать себя выше тех, кто делает деньги с меньшим риском: бизнесменов, разных доильщиков и спекулянтов. Да, беспредел, но не стукачество или что еще поперек идеи. В худшем случае — «по ушам». Именно то, что нужно. «Достать им меня не удастся. Поддержка приличная, боевики обучены профессионально. Придется больше отстегивать блатным? Отстегну — не убудет. Главное — наконец спокойно посплю. А это стоит гораздо дороже».

Уже часа через три поднялся переполох. Урки все «на ушах». Кто-то наехал на Крысу. По повадкам похож на вора. На вид лет пятьдесят. Не чурка. Кто-то из наших. На щеке возле уха — ожог размером с пятак. «Ожог, говоришь? Сейчас позвоню. Неужто Жженый?»

— Слышал, ты накатил на вора, грабанул его и публично обидел. Если так, то Крыса вправе собрать толковище.

— Ты у них главный шпан, тебе и решать. Мало ли жмуриков в Москве ошивается. На лбу у него не написано, что он — Крыса.

— Он же тебе сказал, кто он и откуда.

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтоб ты утряс этот конфликт полюбовно. Посидите где-нибудь в кабаке. Так, дескать, и так. Погорячился. Чего не бывает в жизни? Он из молодых, а они, если с ними по-хорошему, быстро отходят.

— Ты хочешь, чтобы я перед этим щенком стелился? За кого ты меня принимаешь? Меня весь Союз знает. Ну, не понравилась мне его рожа.

— Ты извини, Жженый. Ты наши порядки знаешь. Придется подъехать тебе сегодня вечерком в «БМ». Соберу, сколько смогу. Думаю, человек двадцать пять будет.

— Я не поеду. Времени нет. Да и не хочу, если быть честным.

— Дело твое. Но учти, решим без тебя. Для тебя этот вариант — не лучший.

— Тебе жить, сам и решай. Я в этих делах тебе не советчик.

— Жженый, ты же умный человек. Неужели не понимаешь, чем это для тебя пахнет? Я целиком на твоей стороне. Ну еще два-три старика. От силы. А там один молодняк. Они крови хотят.

— Перебьются. Рылом не вышли. Будь здоров. На сходняк не приеду, так и знай. Зелены еще они, чтобы хвост на меня поднимать.

«Вот и все. Полгодика поживу в петле. А там и отстанут. Хватит, поблатовал, пусть другие блатуют».

Снова звонок. Жженый думал, опять по тому же вопросу. Но нет. Это Решетников. Сообщил, что их общий знакомый согласился приехать на встречу.

— Где и когда?

— Сейчас на Кутузовском, возле двадцать шестого дома.

— Поезжайте. Без суеты. О нашей договоренности с вами — ни слова.

Все как по писаному. Впервые Жженый насторожился. Припарковался и затих, поджидая клиента. Машина Решетникова на виду. Бедный, извелся, места себе не находит.

Прошло полчаса. Никого. Час. Полтора. Никто так и не появился.

Вот тебе раз. Как же, Жженый, ты так оплошал? Кто-то оказался хитрее тебя. Скорей всего ты сам засветился.

Решетников тоже недоумевал. Попусту проторчал полтора часа. А что в итоге? Ничего. Все те же волнения и неопределенность. Придется платить, лишь бы все это закончилось побыстрее. Вернулся домой, только успел раздеться — снова звонок.

— Извините, подъехать не смог. Дела, понимаете ли, текучка. А вы, значит, были? Один?

— С кем же еще? Дело это, как я полагаю, не коллективное.

— В принципе вы все правильно уловили. И я так же думал сначала. Но теперь усомнился. По-моему, вы не откровенны со мной до конца. Что-то скрываете. А может быть, плетете какие-то козни?

— Как можно? Помните последний наш разговор? Вы говорили, что высветили все мои связи.

— Значит, не все. Значит, я ошибался. Видимо, я недооценил вас. Но, полагаю, я смогу это исправить.

— Я тоже тут на досуге подумал, и знаете, что пришло мне в голову?

— Решились на самоубийство?

В вопросе прозвучала откровенная насмешка.

— Почти в самую точку, но не совсем. Ведь я могу прибегнуть и к другому варианту.

— Явиться с повинной?

— Вот именно.

— Отговаривать не стану. Но если по существу, то и этот ваш вариант нисколько не лучше первого.

— Не скажите. Бумаги, которыми вы пытаетесь загнать меня в угол, если, конечно, они у вас есть, могли быть похищены у одного-единственного человека, которого я хорошо знал. Он мертв. Ищут его убийцу. Мотивом убийства вполне могли быть эти бумаги. Как вам такой вариант? Все наши разговоры с вами записаны. А это значит, что вас можно идентифицировать по голосу. Согласитесь, обвинение в должностном преступлении и в убийстве неодинаковы по своей тяжести?

— Неплохо. Как экспромт очень неплохо. Вашу откровенность ценю. Ценю и способность нестандартно мыслить. Не буду скрывать от вас, вы меня озадачили. Риск, безусловно, для меня есть. Но все так относительно в этом мире. Пару-тройку недель я могу потерпеть, пока будет найден убийца вашего хорошего знакомого. Вам же все это время придется сидеть на горячих углях, быть в постоянном напряжении и трястись от страха. Если же я приду к выводу, что бумаги действительно таят для меня угрозу, плюну на них и передам в прокуратуру.

— Хорошо, хорошо. Вы правы. Назовите ваши условия, и мы с этим покончим. Я не отказываюсь платить.

— Кто тот человек, который приезжал вместе с вами к двадцать шестому дому?

— Я был там один.

— В машине — да. Но под наблюдением вашего человека.

— Никого из своих знакомых я там не заметил.

— Возможно. И тем не менее вы были там не один. Как только выясню, кто это, мы продолжим переговоры. А пока можете передохнуть. Надеюсь, я вскоре на него выйду.

Сходняк, как и обещал главшпан карманников, собрался вечером в тот же день, в одном из ресторанов Замоскворечья. Решение собравшихся было почти единодушным: дать «по ушам». Кое-кто попытался замолвить за Жженого слово, но их голоса утонули в общем негодовании. Молодым ворикам не терпелось упиться властью.

— Крыса, зарежешь его — никто из блатных тебя не осудит. Хватит, падла, покочевряжился. Посмотрим, что он теперь запоет в шкуре фраера.

Спустя полчаса Жженый узнал о решении сходки.

«Вот так. Обратно переиграть нельзя. Теперь можно открывать торг с уголовкой. Должны отпустить. На мне одной воровской крови — ушат. Не говоря о всех фраерах, которых я упаковывал пачками. Сам не буду звонить. Дождусь их звонка. Ментам уже завтра все будет известно».

Он не ошибся. В уголовке — ЧП. Жженый получил «по ушам». Жженый больше не вор. Накрылся столь ценный оперативный источник.

— Геннадий Юрьевич, до нас дошли слухи: вы будто бы уже не у дел. Объясните, успокойте наши тревоги.

— Увы. Это так. Случилось такое несчастье. По телефону мне не хотелось бы. Давайте я к вам подъеду.

— Можем встретиться, но не в управлении, а где-нибудь рядом, в моей машине. Помните номер? Я жду.

Жженый в темпе собрался — и на свиданку. Машину шефа увидел издалека. Для страховки проехал мимо, развернулся, еще раз проехал и только после этого припарковался. Но из машины не вышел, а минут пять наблюдал. Затем юркнул в машину к шефу.

— Прежде всего примите мою личную благодарность за наводку на Троля. Взяли тепленького с ворованными вещичками в компании с такими же головорезами. Факт, безусловно, отрадный. Но как же вы так оплошали?

— Сам не пойму. Наглотался таблеток, кажется, ноксерона. Заторможенность. Поздно врубился. Достал меня этот щенок. Наглые стали, никакого уважения к старикам. Завелся и уже не смог остановиться.

— Переиграть никак нельзя решение сходки?

— Товарищ полковник, слышать такое от вас как-то неловко. Жалею, что не поехал на сходку. Вот за что ругаю себя. Не думал, что столько блатных пойдут против меня.

— И как же теперь?

— Все будет как прежде. Только, конечно, информация уже потухлей, дешевле.

— Никуда не годится. Такой ценный источник. Надо что-то придумать. Что я скажу начальству?

— Скажите, что старый стал, что не та уже голова и нет прежней смекалки. А мне каково? Для меня это — допинг, возможность пощекотать нервишки. Но, видно, всему приходит конец. В тираж мне пора. Самое время.

— А ведь знаешь? Ты прав. Никогда не думал об этом. Старость — не радость. Это ты верно подметил. Все хотел у тебя спросить. Правда, что уркам, которые отошли от дел по старости или из-за увечья, полагается выходное пособие? Слышал, будто бы двадцать пять тысяч зеленых.

— Я вам когда еще говорил — не читайте вы эти глупые бульварные газетенки, пишут там одни сосунки, тащат весь бред, который услышат. Все блатные думают об одном: как побольше урвать для себя и поменьше отдать на общак.

— А я, каюсь, верил, верил. Думал, действительно есть у вас такой гуманный профсоюз.

— Просьба у меня к вам, товарищ полковник. Я вроде как невыездной, за границу меня не пускают. Может быть, поговорите с начальством обо мне? Хочу отдохнуть по-людски, поваляться у океана на белом песочке. В конце концов я — не негр. Пашу и пашу. Со здоровьем у меня нелады. Сердчишко шалит. Сами понимаете, работа нервная. На досуге подумаю, как подкатиться к ворам с другого бока. Чем черт не шутит? Может, удастся.

— А что? В этом есть смысл. В самом деле, ты же не каменный. Вез, сколько мог, не скулил. Даже металл устает. Если взять и собрать все, что ты сделал для уголовного розыска, думаю, перетянет заслуги многих полковников из нашего ведомства. Через час я иду на доклад к генералу, попробую переговорить с ним. Искать сейчас твое досье некогда, вот тебе лист бумаги, ручка, напиши мне для памяти с десяток своих наиболее громких подвигов по выявлению и разоблачению опасных рецидивистов. На докладе я напомню ему о них. Думаю, он поймет. Мужик он строгий, но справедливый, ценит ювелирную работу секретных агентов.

Поколебавшись несколько секунд, Жженый взял лист бумаги и стал писать. Писал он быстро, мелким бисерным почерком. Изредка поднимал от листа глаза, вспоминая самые-самые нашумевшие свои донесения, и злорадно посмеивался. Чем рисковал он? Ничем. Все это зафиксировано в его формуляре. Исписав три четверти листа, он вручил его шефу:

— Подпись, число — не надо?

Вопрос был с подвохом.

— Зачем? Это же для меня. Прочти, если нетрудно. Я в спешке забыл очки в кабинете.

Лунев прочитал.

— Весьма впечатляет. Думаю, генерал не откажет, пойдет нам навстречу. Даже не сомневаюсь в этом.

«И все? Неужели заметано? Что-то уж больно гладко. А если он расколол меня? Да нет. Мент он, конечно, ушлый. Но на это у него мозгов не хватит. Поживем — увидим. На войне и поросенок — божий дар».

ТЮРЬМА — НЕ КУРОРТ, НО ЖИТЬ МОЖНО

На этот раз Шацкий не стал повторять ошибку, допущенную с Рогалевым, не поддался соблазну снова заняться расследованием, а передал кассету знакомому оперативнику из МУРа. Кассета заинтересовала начальство. Задержание Синебродова выявит его связи.

Группа из трех человек выехала на Бережковскую набережную. Перспектива раскрыть «глухое» убийство усиливала рвение оперативников. Одно такое раскрытое преступление позволило бы списать с десяток похожих убийств, а «висяков» в отделе достаточно.

Позвонив из машины и убедившись, что Синебродов на месте, они припарковались возле его подъезда. Один поднялся этажом выше, чтобы подстраховать коллег от неожиданностей.

Телефонный «ошибочный» звонок стал Синебродову сигналом. Он легко «выкупил» черную муровскую «Волгу» и позвонил Шнобелю, сказал, что за ним приехали.

С наступлением сумерек в дверь позвонили. Ордера на арест и обыск, естественно, не было, но Владимир Александрович возмущаться не стал, понимая бесполезность такого протеста. Оперативники повели себя довольно нахально. Бесцеремонно полезли по ящикам, откупорили и выпили по нескольку банок пива. Курили, где вздумается, громко переговаривались. Бить, правда, пока не стали, оставив это удовольствие на десерт.

— Добровольно признаетесь или будете изгаляться над нами?

— В чем признаюсь, если не секрет?

— В убийстве.

— И кого же именно я порешил?

— Слышали, мужики? Оказывается, на нем не один труп.

— Могу я позвонить своему адвокату?

— Конечно, но не сейчас. Немного попозже. После того, как поведаете нам подробности своего преступления.

— Хочу поставить вас в известность, я — помощник депутата Государственной Думы. Машину вашу я увидел сразу же, когда она появилась у дома. Здесь у вас вышла небольшая промашка: приехали на задержание в служебной машине. Не подумайте ничего плохого. Все это я сообщаю вам исключительно из дружественных побуждений. А хотите вы того или нет, адвокат уже едет. Скоро будет на месте.

— Вы что же, выходит, ждали нашего приезда?

— Вроде того. Как бы вам это доступней объяснить… Иногда мне снятся вещие сны.

Оперативники переглянулись. О предстоящей поездке было известно лишь начальству.

После этого заявления пыл их несколько поостыл. Они поняли, что рассчитывать на быстрый успех, как предполагали, не приходится, но и бросать на полдороге столь соблазнительное дело не собирались. Перспектива встречи с адвокатом и тем более — с влиятельными покровителями задержанного муровцам не улыбалась, и они поспешно увезли Синебродова, зажав его на заднем сиденье «Волги» между двумя сыскарями.

Первые тридцать — сорок минут пути к месту предварительного заключения — самые памятные для арестанта независимо от того, происходит это впервые или бывало уже не раз. В этот момент все чувства обострены до предела, лихорадочно работает мозг, ничто не ускользает из поля зрения.

Обычно арестованных возят в закрытых машинах, но и оттуда они ухитряются углядеть кусочек воли. Что же тогда говорить о поездке в легковой машине? Это уже само по себе большая удача.

Как и предполагал Синебродов, его повезли в МУР. С набережной выехали на Бородинский мост, с трудом выбрались на Садовое кольцо и потащились в сторону Крымской площади. Машины двигались сплошным потоком, подолгу простаивая перед светофорами. Такая езда раздражала оперативников. Синебродова — наоборот.

Вечер только начинался. На улицах было полно народу. В этом шумном водовороте огромного города особенно остро ощущалась утрата свободы. Синебродов в эти минуты ни о чем конкретно не думал, не строил даже приблизительных схем поведения на допросах и в камере, просто смотрел за окно в каком-то сладостном оцепенении.

Впереди, на Крымском мосту, образовался плотный затор, машины двигались еле-еле. Шофер не выдержал, съехал с Садового кольца и, проехав вдоль ограды Парка Горького, развернулся возле метро «Октябрьская», решив ехать по Якиманской набережной.

У новой «Третьяковки» едва не сбили женщину, перебегавшую к гигантскому церетелиевскому монстру. Лишь на мгновение мелькнуло перекошенное страхом лицо.

Шофер не удержался, высунулся в окно и крикнул:

— Куда лезешь, дура! Жить надоело?

— Смазливая.

— Почем нынче такие?

— Кому как, а нам — работникам мусорного фронта — еще и приплатят.

Синебродову показалось знакомым лицо женщины. Откуда? Он никак не мог вспомнить. Что, впрочем, неудивительно. Видел он ее всего лишь второй раз в жизни. А первый — в казино несколько дней назад в компании с Жженым, не подозревая тогда, что встретит опять, но уже при других обстоятельствах: в качестве обвиняемого в убийстве ее мужа.

Да, это была Антонина Кривцова. За последнее время она стала замкнутой и неразговорчивой. Понимала, что не могла изменить ситуацию. Оставалось лишь ждать. А чего? Скорее всего преждевременной смерти. Лишь бы быстрее и чтоб не было больно…

После поездки в казино взаимоотношения сестер не изменились, остались прежними, телефонными, причем первой всегда звонила Антонина. Катерина ни разу больше не обмолвилась о Николае, не вспомнила об обидах, но неприязнь между сестрами больно ранила Антонину. Катерина, прежде такая домашняя и незащищенная, перестала тянуться к сестре за поддержкой и утешением.

Последний их доверительный разговор вызвал у Антонины щемящее чувство грусти, невольно напомнив детство — самое счастливое время жизни. Словно под действием таинственной силы ее потянуло увидеть их двор, дом, где они родились. Бывший Теплый переулок почти не изменился. Все такой же красавец Крымский мост. А вот Парк Горького теперь не узнать. Не узнать и все, что его окружает. Она зачастила на вернисаж, что появился напротив парка, бродила без всякой цели, глазела на картины, словно в окна, распахнутые в иное пространство. Брела по пустынным аллеям, мимо повергнутых идолов. Под ногами чуть слышно шуршала щебенка, из-за кустов таращились притаившиеся истуканы-уродцы. Здесь их было огромное множество. На выходе стояла бронзовая фигура без претензий и новаторских выкрутасов. Возле нее всегда крутились дети. За день фигура нагревалась от солнца и сохраняла тепло до позднего вечера. Дети трогали руки статуи, удивляясь, что они теплые. Антонина не удержалась, тоже потрогала и удивилась не меньше их. Глядя на жизнерадостных малышей, впервые пожалела, что у нее нет детей и уже никогда не будет.

Чем ближе она подходила к воротам, тем острее ощущала странное беспокойство, непохожее на то, когда человек вспоминает, выключил ли дома газ. Это беспокойство вызывали застывшие вдоль дорожки нелепые композиции в стиле модерн, безголовый болван, сидящий с рюмкой в руке, и трехметровый частокол ограды.

За воротами беспокойство постепенно спало и вскоре исчезло совсем. Сегодня эта дьявольская пытка оказалась особенно мучительной. Антонина чуть не бегом выскочила на набережную и едва не попала под колеса машины. Она обругала шофера, не догадываясь, что провидение являет ей вторично Синебродова-Филина.

В МУРе сразу же по завершении необходимых формальностей оперативники принялись за работу. В их распоряжении оставалось не так уж много времени — до утра, им требовалось получить нужные показания. Утром наверняка объявятся влиятельные покровители клиента, адвокат, начальство засуетится и не позволит поработать в полную силу.

Для интенсивного допроса имелся полный джентльменский набор: дубинки резиновые и мягкие, набитые песком, чулки, выдвижные ящики столов, удобные для крошения пальцев, электрические разрядники на яйца и все остальное, что сейчас на вооружении у пинкертонов. Следы побоев, увечья, которые оставались на теле подследственных, меньше всего волновали оперативников. Они их объясняли тем, что подозреваемый оказывал сопротивление при задержании. Не надо было сопротивляться и пытаться скрыться от справедливой длани закона. Сам виноват.

Допрос начал самый наглый, двухметровый верзила, с лицом официанта из пивного бара.

— Темнить с тобой не буду, — сказал он, подвигая Синебродову пачку «Мальборо». — Настроены мы решительно. Ты мужик битый, думаю, понимаешь, что это для тебя значит? Мордобой до потери пульса. Итог которого в лучшем случае — непоправимо подорванное здоровье, а то и инвалидность, если, конечно, тебе повезет с врачами-реаниматорами. Поэтому давай по-хорошему. Ты выкладываешь все, как было. Мы составляем протокол, и ты спокойно идешь в камеру спать на мягком матрасе.

Оперативник поставил на вертушку кассету и дал Синебродову прослушать запись его последнего разговора с Кривцовым.

— Что скажешь на это? Голос, надеюсь, ты свой узнал? Названы дата и время. Они совпадают с теми, когда совершено убийство. Ты последний, кто видел убитого живым. Глупо отпираться. Факты — упрямая вещь, против них не попрешь. А они все против тебя. Сам видишь. Так что?

— На все ваши вопросы я буду отвечать только в присутствии адвоката.

— Зря. Я считал тебя более благоразумным.

В ход пошли резиновые дубинки. Удары болезненные — по бокам, по спине. Синебродов терпел, пытаясь локтями прикрывать почки и печень. Передохнув и подкрепившись водкой, оперативники надели на него наручники и продолжили допрос. Постепенно ощущение боли притупилось, Синебродов впал в полусознательный транс, время от времени проваливаясь в душную темноту. Ему плескали в лицо воду и продолжали мучить.

— Чудак, ты думаешь, нам охота оббивать о тебя кулаки? Рано или поздно ты все расскажешь. Знаешь, сколько за неделю здесь бывает таких, как ты? Десятки. И все признаются, даже в том, чего не делали. И ты признаешься. Зря упираешься. Тебе будет хорошо, и нам тоже. Мы же подневольные, над нами начальство и требует результат. Постарайся понять это, и мы поможем тебе без особых проблем выпутаться из этой скверной истории. Признайся сейчас, а на суде откажешься. Дескать, так и так, муровские легавые заставили после многочасовых зверских побоев.

Синебродов молчал. Эту мусорскую примочку он хорошо знал. Сначала заставят признаться, потом вынудят дать показания в полном соответствии с обстоятельствами дела, тютелька в тютельку с теми, что зафиксированы в протоколе осмотра места преступления и трупа. В итоге — обвинительный приговор суда. Отказываться от показаний — бесполезно. И судья прав. Он опирался на материалы дела, в том числе и на показания обвиняемого. Действовал в полном соответствии с буквой закона.

— Говорить буду лишь в присутствии адвоката.

Оперативники свирепели, взбадривались водкой, и в ход шли кулаки, ноги, дыроколы и выдвижные ящики столов. Периодически Синебродов кричал, ругался отборным матом. Так легче было переносить боль и хоть как-то противостоять блюстителям закона.

Винить этих людей в жестокости несправедливо. Они — оперативники. Выследить, скрутить, взять с поличным… Преступность захлестывает, а следователей катастрофически не хватает. Вот и приходится им, не имеющим ни опыта, ни специальной подготовки, выбивать показания. И по-видимому, такое положение вещей сохранится долго. Во всяком случае, до тех пор, пока не появится в стране комплексная, глубоко продуманная система борьбы с преступностью, одинаково эффективной на всех уровнях: правовом, фискальном, оперативно-розыскном, изобличающем, карающем и осуществляющем наказание.

— Да он сумасшедший. Псих, определенно. Посмотри на его глаза. Они белые. И пена на губах.

Так оперативники пытались объяснить друг другу свое бессилие заставить Синебродова взять на себя чужое преступление.

«Надо держаться, — внушал он себе. — У них ничего на меня нет. Бог даст, до смерти не забьют. А забьют — такая, значит, моя судьба. В любом случае это лучше, чем тащить срок за чужие грехи».

Под утро мусора угомонились. Ничего не добившись от Синебродова, отправили его в камеру.

Звонок Синебродова Шнобелю послужил сигналом к действию. Он тут же послал своих людей на Бережковскую набережную, а сам поехал поговорить с адвокатом. Когда выяснилось, что задержанного повезли в МУР, он, прекрасно осведомленный о современных методах допроса, велел своему человеку следить за всеми машинами «Скорой помощи», если они там появятся. Делал он это по дружбе и без корысти — его участь не зависела от показаний Синебродова.

Утром в МУРе побывал адвокат, но единственное, что ему удалось сделать, — узнать, в какую тюрьму отправлен Синебродов.

Градолюбова тоже не сидела сложа руки. Поколебавшись, она решилась обратиться к школьной подруге. Но у Ольховцевой оказался свой взгляд на проблему, несколько неожиданный для Лидии Михайловны. Наталья Евгеньевна прямо сказала, что думает обо всем этом.

— Я очень тебя люблю и твоего Володьку — тоже. Но, прежде чем возьмусь за расследование, должна узнать его мнение. Если он согласен, пожалуйста.

— Ты сомневаешься в его невиновности?

— Лида, после стольких лет нашей безоблачной дружбы я не хочу, чтобы мы стали врагами. Сомневаюсь я или нет, не имеет никакого значения. В ходе расследования могут всплыть нежелательные или бросающие на него тень моменты. Поэтому его согласие в этом вопросе имеет решающее значение.

— Но как же я свяжусь с ним? Обвинение в убийстве — дело нешуточное. Наверняка до окончания следствия мне не позволят его видеть.

— Постарайся. Полагаю, арест не стал для него неожиданностью и он оставил тебе телефоны верных ему людей. Они тебе помогут с ним связаться.

— Да, это так. Но как ты догадалась об этом?

— Думаю, этим людям не понадобится санкция прокурора, чтобы связаться с ним. Чем быстрее они это сделают, тем меньше у нас останется сомнений.

— Значит, в принципе ты согласна?

— Да, но при условии, что на это согласен твой муж.

Шнобеля нисколько не удивила просьба Лидии Михайловны. Он все внимательно выслушал, пообещал сегодня же связаться с Володькой, но предупредил, что ни в чем остальном помогать Ольховцевой не будет.

«Он же вор в законе», — верно истолковала Градолюбова эту категоричность Шнобеля. Ольховцеву знали не только журналисты, но и воры со стажем, знали ее мертвую хватку и способность к раскрытию самых нераскрываемых преступлений.

Где-то около полудня Синебродова привезли в Бутырскую тюрьму. Санобработка, шмон, перепись вещей — обычные для всех вновь прибывающих процедуры. В камеру попал лишь перед ужином. Несмотря на то что за давностью все судимости были погашены, его сопроводили привычным формуляром: социально опасен, склонен к побегу и все прочее, как полагается. Камеру ему определили с соответствующим контингентом, к тому же крохотную, душную и набитую битком.

Раньше, когда Синебродов появлялся в камере, первым его вопросом был: «Воры есть?» Этим он объявлял всем, кто он и какую исповедует веру. Теперь он не мог этого сделать и должен был париться на общих началах. Нары все были забиты. Он присел к столу и закурил. По камере пополз аромат «Золотого руна». Подсел здоровяк в майке. Руки, грудь и спина — в татуировках.

— Тебя за что, брат?

— Проехал верхом на рыжей свинье по Красной площади.

— Скажи на милость. Значит, уже чалился? А по виду не скажешь. За что, если не стыдно признаться?

В камере притихли и с интересом прислушивались к диалогу.

— Послушай, парень. Ты сам-то кто, откуда будешь?

— Я из Твери. Прохожу по делу с боксерами.

Синебродов слышал об этом деле. Рэкет, подпольное казино, рукопашные бои без правил. Воры по этому делу не проходили. Одни приблатненные фраера, в основном из бывших спортсменов.

— В какой камере Серый? Не знаешь?

Серый — личность известная в Бутырке. Синебродов был знаком с ним по прежним ходкам. Но боксер не успел ответить. В потолок постучали условным сигналом: принимайте «уду». Мужики мигом загородили «волчок», поймали специальным крючком и подтянули к дырке в окне веревку с запиской. Читать ее стал боксер, из чего Синебродов тут же понял весь расклад в камере. Прочитав записку, спросил:

— Ты — Филин?

— Допустим. И что дальше?

— Филин или нет?

— Филин.

— Привет тебе от Серого. Ну-ка, мужики, у окна наверху освободите местечко. Залезай. Это твое.

Минут через десять начали дергать из камеры мужиков с вещами. Дышать стало полегче. Оставшиеся с уважением посматривали на Синебродова. Незадолго перед ужином открылась на мгновение кормушка, и на пол камеры упал увесистый сверток, упакованный в несколько газет. На нем жирно было написано: «Филину». В свертке были сигареты «Золотое руно», копченая колбаса, сливочное масло, шоколад и даже несколько спелых груш. В записке Серый передал просьбу жены и условия, на которых Ольховцева согласна помочь.

С отправкой ответа также не вышло заминки. Он написал лишь одно слово, и в тот же день ответ попал к адресату.

Синебродов взобрался на нары, закурил, лег и попытался отвлечься от мрачных мыслей. Прокопченный, засиженный мухами потолок, обшарпанные, в подтеках стены, смутно различимые в прокуренном полумраке, служили великолепным экраном для проецирования воспоминаний. Жизнь камеры незаметно отошла на второй план, отдалилась, будто тело вырвалось из оболочки, просочилось сквозь щели в «наморднике», закрывающем окно, и воспарило с легкостью вольной птицы. Помимо еды и курева, в свертке, переданном Серым, было три баша отличной кашкарской дури.

Казалось бы, что может быть хуже? Вонючий, тесный каменный мешок, вынужденное соседство людей, с которыми на воле не сел бы рядом, а Синебродову хорошо, легко и спокойно, как если бы он крупно придрал в карты Гайдара или еще какого-нибудь крупного экономиста.

Как странно устроена жизнь. Надо-то человеку всего ничего: знать, что кому-то ты нужен, что о тебе думают и пекутся. Лидка бегает, подключила подругу. Страдаешь будто бы ни за что, ради уважения к себе, из чувства собственного достоинства. А в награду — душевный комфорт и безмятежный покой через уважение тех, кого уважаешь.

Время пошло незаметно. По тюрьме объявили отбой. В камере захрапели. А Синебродова не было там. Он продолжал витать на свободе. Подмосковье. Центр и ипподром. Ночной клуб, казино и снова праздничный круг ипподрома. Из всех впечатлений последних нескольких лет эти были наиболее яркими. Приглушенный рокот трибун, флаги, гулкий цокот копыт, холеное лицо Кривцова. Он чем-нибудь виноват? Бог с ним, пухом ему могила. Запах волос жены, стойкий и в то же время неуловимый. Последний вечер наедине с ней, возникшая вдруг из небытия дочь, легкая грусть и сладкое ощущение полета. Опять ипподром, опять лошадиные стати…

Немногим в неволе удается так приятно забыться.

Жженому это не удавалось и на свободе. Блатные больше не докучали, и с бизнесом все нормально, но что-то тревожило изнутри, продолжало держать на взводе. Казалось бы, причин для тревог нет, но кто-то за спиной, юродствуя, нашептывал в ухо: все мы рождаемся голыми, лежим голыми в морге, голыми предстаем и перед судом Божьим.

Прошло уже много времени, а реакции на просьбу Жженого не было. Наконец шеф позвонил и «обрадовал»:

— Бумагу, которую вы написали для генерала, похитили из машины. Всего на пять минут забежал в магазин, и на тебе. Украли автомагнитофон и папку с бумагами, в которой находилась и ваша. Простить не могу себе такого ротозейства. Будем надеяться, что она не попадет в руки наших клиентов.

«Вот такие пироги, Жженый. Каково? Пронесет и без клизмы».

Лунев усилил охрану и меры безопасности.

ВОЗМЕЗДИЕ

Антонину Кривцову заела тоска. Рядом — ни одного приличного мужика. И в перспективе — ничего интересного. Случайные знакомства теперь вызывали панический страх. Приключение с массажистом долго не забудется. От прежних любовников ее воротило, как, впрочем, и от всех прежних знакомых. Ее существование как бы рассыпалось на две части: до и после встречи с Луневым. До — пресное, однообразное и бесцветное. После — наполненное острыми, яркими впечатлениями, настоящими страстями, волнующее и тревожное. Даже страх, не отпускающий ни на минуту, был настоящий, как сама жизнь, жуткий и завораживающий.

Интуитивно она чувствовала обреченность, хотя Лунев продолжал слащаво улыбаться и кормить радужными обещаниями. Она захандрила и запила с тоски, но вскоре одумалась, взяла себя в руки и даже определила, что поможет ей выйти из депрессии: ипподром. Здесь не исчезало ощущение праздника, царила красота, радующая обилием красок, звуков и запахов. Это было единственное место, где жизнь не замирала ни на секунду, бурлила, клокотала страстями, люди, попавшие в этот водоворот, теряли рассудок, мгновенно богатели или в один миг лишались состояния, кончали самоубийством.

Антонина никогда не видела зарубежных ипподромов, только слышала о них от Михалкина, но нутром понимала одинаковость их и наших в непреходящей праздности и глубине впечатлений. Наездник Михалкин оставался для нее единственным человеком, связывающим с этим загадочно-притягательным миром, и был единственным мужчиной, с которым она, не раздумывая, могла бы связать жизнь. Она знала о его давней мечте приобрести в собственность приличную лошадь, избавиться наконец от унижений перед ипподромным ворьем и отправиться в турне по Европе как частное лицо. Он не раз бывал на многих европейских ипподромах, его хорошо знали, поэтому проблем с участием в международных бегах не будет. Загвоздка заключалась в другом: не было денег, чтобы купить хорошую лошадь.

Бродячая жизнь всегда влекла Антонину. Перспектива избавиться наконец от страха и пожить в свое удовольствие так увлекла ее, что она решила дать Михалкину две трети суммы, необходимой на покупку лошади. Сделку оформила в нотариальной конторе, обговорив для себя право поехать в турне в качестве совладелицы лошади.

Если бы Антонина могла, она расцеловала бы себя за такую великолепную идею. Бесконечное путешествие «по Европам» в постоянной близости с Михалкиным, вдали от его жены, которой придется сторожить дом и заниматься приусадебным участком, — об этом можно было только мечтать. Михалкин присмотрел уже лошадь — Рутис Дэзи, даже провел предварительные переговоры с руководством конного завода, которому она принадлежала. Дело оставалось за малым: найти недостающую часть денег. Условие Антонины поехать вместе с ним ничуть его не тяготило. Он давно этого хотел.

Вернувшись под вечер домой после завершения подготовительной части сделки, Антонина, радостно-возбужденная, плюхнулась на диван и с наслаждением вытянула ноги.

«Все-таки, как ни крути, жизнь — замечательная штука».

Она налила рюмку коньяка, с наслаждением выпила и расплылась в счастливой улыбке.

Зазвонил телефон. Она взяла трубку.

— Антонина Ивановна? Добрый вечер. Моя фамилия Ольховцева. Не могли бы мы сейчас встретиться? Наш разговор долго не затянется. Думаю, минут пятнадцать, не больше.

«Ольховцева… Ольховцева…» Антонина пыталась вспомнить, от кого уже слышала эту фамилию.

— О чем вы хотите поговорить?

— Я — следователь по особо важным делам. Кое-что хотела бы выяснить.

«Ах вот оно что. Лунев называл эту фамилию».

— Нельзя ли в другой раз? Я немного устала. Только пришла, намоталась за день.

— Извините, если не вовремя. Дело срочное и в какой-то степени затрагивает интересы вашей родной сестры.

— Катерины? Что с ней стряслось?

— Ну, во-первых, нашелся родной отец. Во-вторых, его обвиняют в убийстве… вашего мужа.

— Нашелся отец Катерины? Кто он?

— Синебродов Владимир Александрович.

— Первый раз слышу.

— Ваша сестра рядом со мной. Я передаю ей трубку.

— Катя, это правда?

— Да. Но, к сожалению, видишь, как вышло… Наталья Евгеньевна хочет поговорить с тобой. Позволь ей к тебе приехать.

— Поздно уже.

— Не выдумывай. Я пересказала ей ваш разговор с Колей, когда вы обсуждали с ним, каким образом убить Игоря.

— Как ты могла?

— Если ты в этом деле чиста, значит, расскажешь ей все, как было.

Трубку снова взяла Наталья Евгеньевна.

— Сейчас ваша сестра несколько взволнована, и, думаю, напрасно. Я настроена не столь категорично. Более того, уверена, что это — недоразумение. Я буду у вас минут через двадцать. До встречи.

Следователи МУРа, так горячо взявшиеся за расследование убийства Кривцова, после безрезультатного допроса «с интенсивным психологическим воздействием» потеряли интерес к делу, и расследование перешло в разряд бесперспективных.

Ознакомившись с материалами дела, Ольховцева обнаружила много недочетов, допущенных при осмотре места происшествия и при проведении судебно-медицинской экспертизы. Но даже если бы эта работа была выполнена безукоризненно, Наталья Евгеньевна все равно приступила бы к расследованию с осмотра квартиры убитого.

Желая произвести на следователя выгодное впечатление, Антонина привела в порядок макияж и прибралась в квартире, подумывая о том, какую пользу можно извлечь из этого визита.

Появление интересной, со вкусом одетой женщины озадачило. Антонина представляла ее тощей мымрой в замызганном казенном мундире. А перед ней — кинозвезда. Было от чего скиснуть.

— Ваша сестра сказала, что вы родные только по матери. Но вы очень похожи. И обе очаровательны.

— Спасибо. Вы тоже неплохо смотритесь. На внутриведомственном конкурсе красоты вполне могли бы быть признаны «мисс МВД».

— Я рада, что вы на меня не в обиде за это вынужденное вторжение, и рада знакомству.

— Что будете, чай, или кофе?

— Лучше чай и некрепкий.

— Проходите в гостиную. Муж умер там. Вы ведь за этим сюда приехали? Хотите сами осмотреть место происшествия?

— Вы неплохо осведомлены о рутинных обязанностях в нашей работе.

— Показания будете снимать в протокол или записывать на магнитофон?

— Нет-нет. Никаких показаний. Просто поговорим. Мне нужно кое-что выяснить, некоторые детали.

— Шацкий уже выяснял, и тоже без протокола. Подозревал меня во всех тяжких. Так что без церемоний. Вы ведь знакомы с ним?

— Шацкий? Ах да. Начальник милиции на ипподроме. Лично — нет. Он, кажется, был хорошим знакомым вашего покойного мужа?

— Слишком хорошим. Вместе делали левые деньги.

— На ипподроме?

— Да. Мой муж был букмекерским боссом.

— У вас после его смерти появились проблемы?

— С чего вы взяли?

— Так показалось. Букмекерство на ипподроме — противозаконный бизнес.

— Надо же? А я и не знала. Думала, за это полагается орден.

— Этот цветок у вас давно?

— Какой?

— Тот, что второй слева.

— Филодендрон? Года три уже. Может быть, больше.

Колючесть Антонины мешала делу, поэтому Ольховцева перевела разговор в другое русло:

— Он уже цвел у вас?

— Разве он цветет? Не знала. С ним много хлопот. Привередливая лошадка.

— Хотите избавиться?

— С большим удовольствием, да выбрасывать жалко.

— Могу купить или взять в качестве взятки.

Антонине понравилась шутка, и она первый раз улыбнулась:

— Я думала, что взятки берут только в валюте, а оказывается, и цветами.

— Тайник у вас в подоконнике?

У Антонины от изумления округлились глаза.

— Можно я осмотрю его? Ваши ценности меня не интересуют. Только бумаги.

— Бумаги? Какие бумаги?

— Не знаю, но, думаю, какие-то есть, принадлежавшие вашему мужу.

Неприязнь, вызванная поздним визитом, незаметно уступала место иному чувству, похожему на симпатию. Тактичность, уважительное поведение гостьи, а главное — ее терпимость к недвусмысленным подначкам все настойчивей подталкивали Антонину исповедаться и попросить у собеседницы помощи. Пробным камнем стало признание о причастности мужа к букмекерскому бизнесу, невесть какой тайне. Недалекий следователь стал бы усиленно добиваться еще более ценных признаний. Но эта дамочка не клюнула на наживку. Значит, неглупая и свое дело знает. Перемене отношения во многом способствовала и проницательность гостьи, угадавшей наличие проблем и сумевшей обнаружить тайник в подоконнике.

— Что вы сделаете, если я откажу в вашей просьбе?

— Ничего. Я уважаю закон. Ордера на обыск у меня нет, к тому же я — не сторонница силовых мер. Думаю, что в вашем случае они и ни к чему. Ваши проблемы связаны именно с бумагами?

— Как вы узнали, что тайник в подоконнике?

— Ничего проще. Выдвижная доска чуть-чуть не на месте. Кроме того, если присмотреться, по ее краям заметны загрязнения от пальцев.

— Действительно. Непростительная небрежность. А у вас острое зрение.

Антонина подошла к подоконнику, выдвинула доску, достала копии документов, которыми собиралась шантажировать Решетникова, и положила перед Ольховцевой. Положила без сожаления. Она искренне раскаивалась, что затеяла эту авантюру. А после встречи с Решетниковым на ипподроме ей стало жаль и его.

Наталья Евгеньевна бегло просмотрела бумаги.

— Вы дали им ход?

— О чем вы? Я вас не понимаю.

— К Решетникову с целью вымогательства обращались сами или кого-нибудь попросили?

— Почему вы уверены, что бумаги использовались с целью вымогательства?

— Это копии. И сделаны уже после смерти вашего мужа. Он был заместителем Решетникова и прекрасно знал цену этим бумагам. Ему незачем было снимать с них копии. Эти бумаги — пустышки, пригодные лишь для того, чтобы подсидеть начальника, устроив скандал. А насколько мне известно, в последнее время по месту работы вашего мужа не было никаких скандалов. Поэтому я предполагаю, что копии сделаны после его смерти, не без вашего участия, безусловно, с корыстной целью, так как вам неизвестна их истинная цена. Подобный компромат мог заинтересовать лишь профессиональных вымогателей. Важен сам факт его существования и нечистоплотность «клиента». Я склоняюсь к мысли, что наиболее вероятен именно второй вариант. Если мои предположения небезосновательны, ваши проблемы действительно серьезны.

— Хотите выпить? Мне что-то не по себе. Есть вино, коньяк, водка.

— Лучше чайку.

— А я выпью немного. Что-то знобит. Может, согреюсь.

Логика Ольховцевой повергла Антонину в состояние близкое к шоку, как будто ее раздели донага и выставили на всеобщее обозрение. Ощущение наготы перешло в озноб, принятый ею за недомогание. Наливая коньяк, она обдумывала, как вести себя дальше. Выпив рюмку, наполнила снова и вернулась к столу.

— Каюсь, был грех, — призналась Антонина, не решаясь посмотреть Ольховцевой в глаза. — Каюсь. Я действительно предложила одному человеку воспользоваться бумагами для шантажа. Теперь жалею об этом. Я отдала ему копии. Я почти не знаю этого человека. Зовут его Лунев Геннадий Юрьевич. Я не знаю, чем он занимается и на какие средства существует. Вот практически все, что мне известно о нем. Вы правильно догадались, копии сняла я.

— Вы все это рассказали мне сейчас с какой-то определенной целью?

— Наверное, так. Чтобы снять с души грех и попросить защиты.

— Защиты? От кого? От этого человека? Он вам угрожал?

— Нет. Он не из тех, кто будет пугать. Он просто убьет, не моргнув глазом.

— Бумаги, которые вы сейчас мне показали, это все, что муж хранил в тайнике? Или были еще другие?

— Точно сказать не могу. Я в них не вникала. Но если судить по количеству, мне кажется, их было больше.

— Понимаю, просьба моя будет вам неприятна, но наберитесь терпения. Расскажите, очень прошу вас, еще раз, как все произошло, как вы узнали о самоубийстве, что увидели, войдя в квартиру. Все свои впечатления. Пожалуйста. И желательно поподробней.

В какой уже раз Антонина вынуждена была вспоминать подробности того страшного вечера. Она с неохотой согласилась, единственно потому, что нуждалась в поддержке. Ольховцева внимательно слушала, не перебивая, изредка делая пометки в записной книжке. После того как Антонина закончила невеселое повествование, Ольховцева обошла квартиру, тщательно осмотрела подоконник, нишу окна, крюк, на котором была закреплена веревка, заглянула даже за занавеску.

— В телефонном разговоре ваша сестра упомянула о Николае. Фамилия его, кажется, Рогалев? Где он сейчас и как с ним можно связаться?

— Мы давно уже с ним не встречались. Могу дать его телефон.

— Пожалуйста, если не трудно.

Антонина исполнила просьбу.

— Знаю, знаю, я порядком надоела вам. Но, сами понимаете, такая у меня служба. Перечислите, пожалуйста, всех близких знакомых семьи, всех тех, кто бывал в вашем доме, ну, скажем, в последние полгода. Так, так…

Наталья Евгеньевна записывала названные фамилии, уточняла адреса и места работы. Тут были букмекеры с ипподрома, милиционеры и сослуживцы. Набралось около двух десятков.

— Все, закругляюсь. Последний вопрос. Фамилия Синебродов вам что-нибудь говорит?

— Нет. Первый раз слышу.

— А Филин? Муж никогда не упоминал его?

— Как же, как же? Конечно. Это тот человек, с которым муж встречался незадолго до смерти.

— Откуда вам это известно?

— Из записи их разговора.

— Где она? Она у вас?

— Нет. Я отдала ее Шацкому. Так велел мне Лунев. Объяснил, что это очень опасный бандит, и посоветовал побыстрей избавиться от кассеты.

— Все. Больше вопросов нет. Может, у вас есть ко мне?

— Как мне найти вас, если понадобится срочная помощь? Ведь вы не откажете мне?

— Вот моя визитка. Там телефон. Звоните в любое время.

Наталья Евгеньевна откланялась. Когда вышли в прихожую, в дверь позвонили. Антонина, не спрашивая, открыла.

На пороге стоял неизвестный мужчина.

— Кривцова Антонина Ивановна кто?

— Допустим, я. А в чем дело?

— Вам повестка в прокуратуру. Распишитесь в получении.

Антонина механически расписалась и подняла вопросительный взгляд на Ольховцеву. Та пожала недоуменно плечами.

Закрыв за визитерами дверь, Антонина несколько раз внимательно прочитала бумажку, изучая каждое слово, каждую закорючку. «В качестве свидетеля», «кабинет № 6», «следователь…» — фамилия неразборчиво.

В назначенный день и час Антонина была в кабинете.

— Проходите. Садитесь. Закуривайте, если хотите.

— Спасибо, я не курю.

— Постараюсь долго вас не задержать. Вам этот человек знаком?

Следователь показал фотографию массажиста, точнее, его труп, застрявший в верхней части окна.

У Антонины поплыло в глазах. Ужас кошмарной ночи, оказывается, не был сном, не пригрезился ей, был явью. Она вздрогнула, но сумела овладеть собой. Вопрос следователя застал ее врасплох. Она лихорадочно думала, что ответить, и, не придумав ничего, решила потянуть время.

— Глядя на снимок, трудно сказать что-то определенное. Кто это?

Следователь ничего не ответил и показал другую фотографию.

— Взгляните на эту. Здесь его лицо более крупным планом. Узнаете?

Снимок был четкий, сделанный, по-видимому, с видеопленки, лишь слегка размыты изображения по краям. На нем они были сняты вместе.

— Да, с этим человеком я познакомилась на вечеринке по случаю… Не помню, по какому случаю.

— Не притворяйтесь. Вы все прекрасно помните. Это массажист популярной футбольной команды. Личность довольно известная не только в спортивном мире, но и среди телевизионщиков. Кстати, этот снимок, сделанный в казино, предоставили нам они. Из казино вы поехали в мотель «Посадские палаты»?

— Первый раз слышу такое название.

— Опять увиливаете от прямых ответов по непонятно какой причине. Многие видели вас там вместе. Есть показания персонала мотеля.

— Могу я взглянуть на них?

— Пожалуйста, если вам недорого время. Их здесь целая кипа.

Антонина взяла несколько исписанных от руки листков и внимательно прочитала. Ни в одном из них не было ни слова об Устрице, и это ее слегка успокоило. Описание ее внешности было сделано довольно точно, хотя и не могло служить доказательством без очной ставки. Но, судя по тому, как скрупулезно точно указаны некоторые детали, сомневаться в том, что ее опознают, не приходилось.

Наивность ухищрений Антонины, пытавшейся выяснить все, что известно милиции, в какой-то степени развлекала следователя и позволяла сохранять терпение.

— Метрдотель и дежурный по этажу показали, что вы ночевали в мотеле. Покинули номер рано утром в сопровождении некоего гражданина, которого накануне вечером видели в ресторане, в том же зале, где находились и вы. Что вы можете в этой связи показать?

— С человеком, который на фотографии, я познакомилась в казино. Фамилия его мне неизвестна. Он пригласил меня прокатиться в подмосковный мотель, где, по его словам, его хорошо знают. Там он снял номер и предложил вместе переночевать. Надеюсь, я имею на это право?

— Безусловно.

— Наверное, мне что-то подмешали в вино. Подробности своего пребывания там я помню смутно. В номере он стал приставать ко мне, пытался овладеть силой. Мне удалось вытолкнуть его за дверь и закрыться изнутри. Он не успокоился. Вышел на улицу и попытался проникнуть ко мне через окно. Разбил фрамугу, просунул голову и застрял там, опасаясь, видимо, порезаться осколками стекла. Больше я ничего не помню. Легла на кровать и уснула.

— Что было дальше?

— Не помню. Пришла в себя уже в электричке.

— Как вы попали на железнодорожную платформу? На чем доехали? Насколько мне известно, мотель от платформы в трех километрах.

— Я же сказала: не помню. Кажется, на машине.

— Марку ее не помните?

— Нет.

— Кто был за рулем?

— Не помню.

— Сейчас я оформлю эти показания протоколом и привлеку вас за дачу ложных показаний.

— Что вы от меня хотите?

— Правду. Все, что вы рассказали сейчас, ложь, которая может стать причиной того, что из свидетеля вы превратитесь в обвиняемую. Вы последняя, кто видел убитого живым. Теперь понимаете всю серьезность своего положения?

— Я его не убивала. Это я знаю точно. Впрочем, и вы тоже. Иначе не вели бы со мной эти пространные разговоры.

— Вы правы. Сейчас действительно у меня нет достаточных оснований для обвинения вас в убийстве. Но ваши попытки уклониться от прямых ответов на мои вопросы, полуправда, которой вы пытаетесь сделать более убедительной свою ложь, убеждают меня в обратном. Вы должны знать: если у нас не появится другой кандидатуры на роль убийцы, вы останетесь номером один.

— Вы не имеете права так разговаривать со мной. Я ни в чем не виновата, и все ваши домыслы безосновательны.

— Имею. Нам известна личность человека, который отвез вас из мотеля на железнодорожную платформу. Он же привез вас и в казино на той же самой «девятке». Телекамеры наружного наблюдения в казино позволили нам это установить, а персонал мотеля — его идентифицировать и узнать номер машины. Сейчас многое зависит от правдивости ваших показаний. Вы должны точно вспомнить все, что этот человек сказал вам, когда пришел за вами в номер. Все, слово в слово. Решается ваша участь.

«Здесь он не прав. Человеческая участь решается на небесах независимо от самого человека, задолго до его появления на свет. Наверняка где-то есть огромные кожаные фолианты, куда занесены человеческие судьбы. При желании все это нетрудно узнать — стоит лишь обратиться к гадалке. Но не каждый на это решится». Так или примерно так размышляла Антонина по дороге домой из прокуратуры.

А что, если в самом деле сходить погадать? Но не к тем, которые о себе трубят в рекламе, а к первой попавшейся цыганке. «Нет, не пойду. Еще нагадает какую-нибудь гадость».

— Подойди, красавица, не стесняйся. Денег с тебя не возьму. Даром скажу, что тебя ожидает.

Откуда она взялась? Здесь сроду цыган не бывало.

— Была у тебя недавно большая любовь. Была, да вдруг вся упорхнула. Николаем звать. Правильно говорю, голуба?

Откуда цыганке известно об этом?

— Дай ручку. Левую дай, ту, которая ближе к сердцу. Поверни ладонью к солнцу. Эту линию видишь? Твоя жизнь. Жить будешь долго и сладко, но все тебя будут жалеть.

— Почему жалеть? Я хочу, чтоб любили. Отвечай, старая ведьма. Слышишь?

— Девушка, вам плохо? Присядьте на скамеечку. Я сейчас в «Скорую» позвоню.

Антонина открыла глаза и с удивлением огляделась. Она стояла, прислонившись к гранитной стене, у входа в сквер, недалеко от своего дома.

— Спасибо, не нужно. Все хорошо. Сейчас все пройдет. Прости меня, Господи.

Дома ей стало снова не по себе. Две громадные пустые комнаты. Все мертво и гулко, как в склепе. Антонина села к столу, посидела минут двадцать в раздумье и решительно сняла телефонную трубку.

— Здравствуйте, Павел Михайлович. Это я, Антонина Кривцова. Хочу попросить у вас помощи и совета. Я только что вернулась из прокуратуры. Меня вызывали в качестве свидетеля. Следователь — хам. Обвиняет невесть в чем. Стращает… Я не знаю, что делать. А вдруг он действительно предъявит мне обвинение?

— Не отчаивайтесь. Ничего страшного. Сейчас я приеду к вам, и мы вместе все обсудим.

Липатников пробыл у нее больше часа. Душевно поговорили. Помянули Игоря Николаевича.

После разговора с ним Антонина успокоилась. Все прежние страхи показались ерундой. Заручившись поддержкой большого начальника из МВД, она больше не боялась.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ФАЗА

Расследование убийства Кривцова вновь привело Ольховцеву на ипподром. Рано или поздно это произошло бы: большинство его близких знакомых имели отношение к бегам. Но теперь Наталья Евгеньевна была уже там как бы своим человеком. Работники ипподрома охотно делились с ней последними новостями, без подозрительной настороженности отвечали на все ее вопросы. Она побывала в конторе и в хозяйственных службах. Мнения о покойном были самые противоречивые.

Внимание Ольховцевой привлек наездник Михалкин, привлек одним, крайне заинтересовавшим ее, обстоятельством. Не менее интересным оказалось и то, что Михалкин хорошо знал покойного и его жену, хотя Антонина не назвала его в числе близких знакомых семьи. В ближайший беговой день Наталья Евгеньевна собиралась сходить на ипподром, потолкаться на трибунах, попытаться узнать мнение народа о наезднике.

Накануне вечером ей позвонил Липатников. Знакомство у них было шапочным. Иногда они встречались в коридорах министерства, здоровались, обменивались дежурными любезностями.

— Наталья Евгеньевна, не удержался, чтобы не выразить вам признательность. Антонина Кривцова сказала, что вы взялись за расследование дела о смерти ее мужа, и я очень этому рад. Наконец-то будет поставлена точка. Мне это далеко не безразлично. Мы с Игорем — давние знакомые.

— Очень хорошо, что вы позвонили. Я хотела поговорить с вами именно об этом. Ведь вы приехали на место происшествия в одно время со следственной бригадой?

— Да. Меня вызвали с совещания у начальства. Можете полностью располагать мною. Охотно окажу вам поддержку.

— Очень кстати. У меня на счету каждый человек. Видите ли, я веду расследование не совсем официально. Что-то вроде частного сыска. Муж Градолюбовой, моей школьной подруги, необоснованно обвинен в убийстве Кривцова. Я хочу разобраться в этом деле.

— Градолюбова — это известная журналистка, которая пишет на криминальные темы?

— Вы с ней знакомы?

— Нет, но публикации ее видел. Значит, все-таки убийство? Первоначальное заключение было иным. Признаюсь, и у меня были на этот счет сомнения. Но я не криминалист. На осмотр приезжали профессионалы.

— Что конкретно вызвало ваши сомнения?

— Подозрительной показалась идеальная чистота в квартире. Отсутствие грязной посуды и каких-либо следов.

— То, что это — убийство, подтверждают многие факты. Эксперты обнаружили в крови покойного следы алкалоидного яда и характерную для такого рода отравления опухоль в головном мозге, хотя причиной смерти явилось удушение со всеми характерными признаками самоубийства.

— Понятно. Тщательно спланированное преступление.

— Как вы думаете, Павел Михайлович, что могло послужить мотивом убийства?

— Я сам неоднократно задавался этим вопросом, и безрезультатно. Во всяком случае, я исключаю корыстный интерес. Ведь из квартиры, насколько мне известно, ничего не украли.

— Я тоже теряюсь в догадках. Будь известен мотив, намного было бы легче. Павел Михайлович, если я правильно вас понимаю, вы не меньше меня заинтересованы в результате расследования?

— Безусловно.

— Мне потребуется помощь людьми. Могу я рассчитывать на вашу поддержку?

— Буду рад.

— На предварительной стадии, оперативно-розыскной, я еще как-то управлюсь. А вот на заключительной, когда нужно будет брать преступников, могут возникнуть проблемы с нехваткой людей.

— Рад буду помочь. Можете на меня рассчитывать.

— Если хотите, я буду держать вас в курсе расследования. Возможно, у вас появятся хорошие идеи.

— Это совсем ни к чему. Помощник в таком деле из меня никудышный. Я не криминалист. Что же касается помощи людьми, то это в моих силах. Сообщите, как только потребуется. Люди у вас будут. ОМОН, возможно, и круче.

— Замечательно, Павел Михайлович. Сняли камень с души.

Закончив разговор, Наталья Евгеньевна перемотала кассету и прослушала еще раз.

Очень полезный звонок. Как нельзя кстати. Можно считать, проблема силовой поддержки снята. Не верить ему нет оснований. Ответственный человек, на хорошем счету у начальства.

На ипподром Ольховцева приехала за полчаса до начала бегов. Возбужденные тотошники бегали в кассовых залах от окна к окну, подглядывали друг за другом, высматривали наиболее денежные ставки. На Наталью Евгеньевну в разгоряченной азартом толпе никто не обращал внимания. Женщины здесь мало кого интересуют.

Для Михалкина это был ответственный день. Впервые он записал в именной приз Рутис Дэзи. Он один знал ее истинные возможности, в период подготовки тщательно скрывал их от соперников и от начальства. Он рассчитывал на победу и на хорошие деньги, не только призовую сумму, но и выдачу в тотализаторе. Лошадь основательно затемнил. У тотошников она котировалась пятой. Фаворитами считались две Пашины лошади и еще две из конюшен Лавровского и Злынского конных заводов. Такими были прогнозы ипподромных игроков. Михалкин думал иначе.

Он выехал на проминку за сорок минут до старта, сделал пару кругов, продолжая играть роль статиста. Перед трибунами пустил Рутис Дэзи во весь опор, якобы отрабатывая концы, имитируя максимальную резвость. Тотошники щелкали секундомерами, кривились в усмешке, удовлетворенные совпадающими с их прогнозами результатами.

Помощник Шацкого, его правая рука, повязанный с начальником убийством, обнаглел еще больше и уже почувствовал сладость власти. Энергичный, деятельный по натуре, Данилюк за короткое время наладил приватные отношения с букмекерами и на конюшнях. Он не мелочился, не играл все подряд, а умел выжидать. И, как правило, его терпение окупалось с избытком.

В этот беговой день он интуитивно почувствовал большие деньги. Ничего конкретно не знал, но уловил нюхом, как гончая чувствует приближение гона.

За пятнадцать минут до старта Данилюк пробежался по секторам, узнал у букмекеров, кого больше играют, понаблюдал за движением ставок по табло и, убедившись в правильности предложений, поделился соображениями с Шацким:

— Сдается, Виктор Иванович, этот заезд будет «темным». Фаворитов разбили вчистую, а первым будет Михалкин на никому не известной кобылке. Может, сыграем его в «экспрессе»?

— Ты бегал, ты нюхал, тебе и решать. Давай пополам, чтоб без обиды. Сколько ты хочешь поставить?

— Вы, значит, не против? Тогда побегу, пока не закрыли кассы.

Выехав на парад, Михалкин поискал глазами Антонину. Обычно она стояла у калитки на скаковую дорожку. Она помахала ему рукой. Он ответил кивком. Никто ничего не заметил.

«Вот баба так баба! Сейчас завалить бы ее на опилки. Если все получится, как задумал, денег хватит как раз на покупку. Грузимся в коневозку и айда по Европам. И чего я, дурак, раньше думал?»

Больше перед трибунами он не появился. Разогревал Рутис Дэзи на противоположной прямой, специально подальше от глаз любопытных.

Наконец объявили: «Лошадей к старту».

В заезд записали пятнадцать запряжек, необычно много для Московского ипподрома. На дорожках было так тесно, что запряжки касались друг друга. При подходе к стартмашине произошла первая неприятность: столкнулись качалки. У одной треснуло колесо, у другой сломалась оглобля.

— Ну началось, — тяжело выдохнул Шацкий, расположившись под гостевой ложей в компании с лейтенантом.

Когда пестрая кавалькада миновала стартовую отметину и входила в первый поворот, на дорожке возникла непонятная суматоха. В образовавшемся просвете мелькнула кукольная фигурка наездника Лавровского конного завода и исчезла под копытами лошадей. К пострадавшему побежали врачи «Скорой помощи».

Бег возглавил Пашин соконюшник, поехал вяло, явно приберегая силы лошади для финишной борьбы. За ним выстроились в цепочку другие два фаворита. Михалкин ехал четвертым, выжидая удобный момент, чтобы на подходе к последнему повороту занять наиболее выгодную позицию. Леха, его первый помощник, ехал рядом с лидером, нервируя его ложными ускорениями.

— При такой езде твоему кормильцу ничего не светит. Нужно что-то такое… — Шацкий пощелкал пальцами, словно собирался из воздуха извлечь нечто сногсшибательное. — Такое, чтобы сбить соперника с графика.

Позади осталась половина дистанции, а на кругу ничего не изменилось. Рутис Дэзи бежала четвертой, в резвость, навязанную соперниками.

— Да, поторопился ты сегодня с прогнозами, — сокрушался Шацкий. — Зря я тебя послушал.

— Подождите… Сейчас только все и начнется.

И точно… Леха резко прибавил в скорости и стал обходить лидера. Ему дали на корпус выйти вперед, и в тот момент, когда его левое колесо поравнялось с подпоркой оглобли Пашиной запряжки, тот чуть придержал лошадь, и Лехина качалка рамой въехала на оглоблю, опасно накренившись. Вот-вот перевернется. Но Леха вовремя взял на себя, и Паша выехал из-под него.

Первый помощник Михалкина опять увеличил ход, теперь уже не упуская ни одного движения соперников.

— Вторая четверть пройдена за 31,8, — объявил по ипподрому судья-информатор.

— Поторопился мужик, сдали нервишки, — пробурчал с неодобрением Михалкин, оценивая действия своего первого помощника.

Леха продолжал наращивать темп, заставляя фаворитов устремиться за ним в погоню. Наездники заволновались, нервно защелкали вожжами. Напарник Михалкина своей безумной ездой перечеркнул все их хитроумные планы. Трибуны ревели.

Вызов был принят, и рысаки побежали в максимальную резвость, рассчитывая на удачу, а больше на то, что Лехин жеребец соскочит на галоп и сделает проскачку.

Михалкин пока что не ввязывался в борьбу, даже пропустил вперед две запряжки. Ехал следом за основной группой, однако выдерживал предельно допустимую дистанцию, позволяющую атаковать на финишной прямой.

Шесть запряжек, захваченные азартом борьбы, взвинтив до предела темп, неслись к победной черте. Неожиданно у одной из качалок вывалился штифт, крепящий на оси колесо. Оно отлетело. Качалка перевернулась. На нее налетела другая. По трибунам прокатился ропот разочарования.

Леха не унимался. Наездники пустили в дело хлысты. На взмокших боках лошадей забелела клочьями пена.

— Третья четверть пройдена за 32,4, — подливал масло в огонь судья-информатор.

Заметно поредевшая лидирующая группа входила в последний поворот. На выходе из него незаметно подтянулся вплотную Михалкин. Леха еще отчаянней заработал хлыстом. Ехавшая рядом с ним лошадь не выдержала бешеной гонки и вскинулась на галоп. Следом за ней и все остальные. Пока наездники дергались на вожжах, пытаясь вернуть лошадей на бег рысью, подъехал Михалкин и легко обошел всех. Только теперь соперники поняли смысл безумной езды Лехи, первого помощника.

Паша, оставшийся ни с чем, желая отыграться за поражение, выждал момент, когда Рутис Дэзи, скрытая от трибун двумя лошадьми, поравнялась с ним, попытался дотянуться хлыстом до ее паха — последняя отчаянная попытка заставить сбоить лошадь, но немного не рассчитал и рассек хлыстом щеку наезднику. Михалкин поморщился от боли, смерил Пашу уничтожающим взглядом и крикнул:

— Все, Паша, кончились твои привилегии. Теперь будешь все время глотать за мной пыль.

— Падла! Ты еще у меня попляшешь.

Михалкин уверенно, с большим отрывом, выиграл заезд.

— Ну профессор! Чистой воды профессор, — восхищенно потирал руки помощник Шацкого. — Это же бешеные деньжищи, а вы говорили — пустой номер. У меня есть бутылка коньяка. Надо сходить к Михалкину в конюшню, воздать должное его искусству. Вы как, не против?

По завершении бегов оба милиционера нагрянули в конюшню к Михалкину. Ольховцева собиралась тоже зайти, но, увидев входящих в тренотделение Шацкого с помощником, присела на скамейку, решив переждать, дождаться, когда они выйдут. Просидела десять минут, полчаса. Они не выходили.

Пожилая женщина выкатила из конюшни тележку с использованными опилками. Ольховцева окликнула ее:

— Скажите, пожалуйста, это машина Михалкина?

Та смерила ее подозрительным взглядом и недовольно буркнула:

— Яво, яво. Ходють тут всякие. А у яво, будеть тебе известно, жана, между прочим.

Ольховцева записала на всякий случай номер стареньких «Жигулей» и ушла, отложив разговор на другой раз.

Чтобы не создавать напряженности с администрацией ипподрома, Михалкин на этот раз не стал собирать компанию и потягивал пиво в одиночестве. Дело сделано. Недостающие деньги на покупку лошади есть. Еще немного терпения, и он — вольная птица. Хорошо, что сразу же после Тонькиного предложения подсуетился с бумагами в ОВИРе, а то пришлось бы ждать еще два месяца. А так недель через пять паспорт будет готов.

Появление гостей с коньяком пришлось кстати. После того как осушили бутылку, милиционеры напросились взглянуть на Рутис Дэзи.

— В денник не пущу. И ничем не кормите, — предупредил Михалкин и, чтобы не показаться чересчур грубым, пояснил миролюбиво: — Она еще не остыла после заезда. Поглядите снаружи.

При виде гостей лошадь подошла к решетке и приблизила к прутьям ноздри. Помощник Шацкого потрепал ей челку. Рутис Дэзи вытянула трубочкой губы, лизнула ему ладонь, будто поцеловала, умилив присутствующих добрым нравом.

От Михалкина милиционеры отправились на Зацепу, где у помощника Шацкого были знакомые девицы.

— Забежим по дороге на Даниловский рынок, прихватим зелени и овощей. Порадуем мочалок с выигрыша витаминами.

— Как скажешь. Девки твои. Тебе лучше знать, как их ублажить.

Шацкого развезло окончательно. Он шатался и еле передвигал ноги. Пьян был и Данилюк, но не настолько, чтобы забыть, на каком он свете. План у него созрел давно. И вот наконец подвернулся удобный случай. Шацкий — мужик ничего. Можно с ним ладить. Но сам он с поста начальника не уйдет, будет упираться. Убийство как на нем, так и на Данилюке. Пока все о’кей, он молчит. А если возьмут за жабры? Об этом надо позаботиться наперед. А то приспичит, а уже поздно.

Данилюк был в форме, Шацкий — без. Внутрь крытого рынка не пошли, стали шерстить открытые лотки. Данилюк шел впереди и, не спрашивая разрешения, сыпал в сумку, которую нес Шацкий, все, что приглянется. Кавказцы молчали. К такому произволу стражей порядка их давно приучили. На полпути Данилюк поотстал, заболтался с приглянувшейся девкой. Шацкий ушел вперед, по инерции продолжая поборы продавцов. В дверях из крытого рынка появился бугай — землячок, присматривающий за порядком на рынке. Увидев Шацкого, не разобрался, что к чему, подошел и грубо схватил сзади за шею. Затем поволок к выходу, отобрав сумку. Начальник ипподромной милиции не успел и пикнуть. Бугай подвел его к лестнице и со всей силы пинком толкнул вниз. Майор милиции отлетел, пересчитывая ступеньки, внизу ноги у него заплелись, и он со всего маху врезался головой в деревянные ящики. В этот момент вспомнил о своем начальнике Данилюк. Он подбежал к кавказцу, вытащил из кобуры пистолет, сдернул с предохранителя и крикнул, зверея:

— На колени, сука! Ты знаешь, кого ударил? Это офицер МВД. На власть хвост поднимаешь?

Перепуганный до смерти бугай упал на колени и что-то по-своему забормотал, глядя на лейтенанта собачьим взглядом. Подошел Шацкий, сплюнул кровь и изо всех сил ударил ногой кавказца по ребрам. Данилюк сунул в руку ему пистолет:

— Пристрели эту падлу. В целях самозащиты. Пусть эти черножопые видят. В другой раз неповадно будет поднимать хвост на власть.

Шацкий несколько секунд подумал, подошел и выстрелил в лоб кавказцу.

Это стало последней каплей. Соплеменники охранника загыркали наперебой, набежали со всех сторон и навалились оравой. Грянул выстрел, следом еще… Толпа разбежалась. На асфальте остались лишь два неподвижно лежащих милиционера. Когда приехала машина «Скорой помощи», оба скончались.

ОСЕЧКА В ОВИРЕ

Мысленно Михалкин уже был в Европе. Маршрут турне он наметил давно, выбрав те ипподромы, где ему не откажут в заявке и где он мог хотя бы два раза в неделю рассчитывать на платное место. Такие ипподромы в Европе были. Деньги пусть небольшие за третье-четвертое место в рядовом заезде, но хватит, чтобы дождаться большой удачи — победы в каком-нибудь престижном интернациональном призе. Не терпелось поскорее получить заграничный паспорт. Михалкин торопил время.

Два дня спустя после победы Рутис Дэзи его неожиданно пригласили срочно приехать в ОВИР. В кабинете, кроме прежней женщины, принимавшей у него документы, сидела еще одна, постарше и посимпатичнее, в гражданской одежде.

— У моей коллеги есть к вам вопросы. Я оставлю вас ненадолго, — объяснила хозяйка кабинета и вышла.

— Ольховцева Наталья Евгеньевна, следователь по особо важным делам.

Михалкин никак не выразил удивления.

— Госпошлина уплачена намного раньше, чем написано заявление о намерении выехать за границу. Чем это вызвано?

— Изменились обстоятельства и цель поездки. Старое заявление пришлось выбросить.

— Давно изменились?

— Сравнительно недавно. После покупки лошади. Точней — после подписания договора на покупку. А в чем, собственно, дело?

— В отделе кадров ипподрома мне сказали, что вы собирались за рубеж значительно раньше, заверили заявление и тогда же, видимо, уплатили госпошлину. Причем, как мне стало известно, поездка планировалась значительно раньше того срока, который отводится ОВИРом на оформление документов. Как вы собирались решить эту проблему?

— Это мое личное дело, и я не хотел бы распространяться на эту тему.

— Не хотите причинять кому-то неприятности?

— Вот именно.

— Полагаю, ему нельзя уже их причинить. Он мертв.

— Если вам все известно, зачем тогда эти вопросы?

— Дело намного серьезней, чем, видимо, вы себе представляете. Вы собирались в командировку вместе с Кривцовым Игорем Николаевичем. Эту справку мне тоже дали в вашем отделе кадров.

— Да. Эту проблему должен был решить он.

— Значит, первое заявление и все остальные документы вы должны были передать ему?

— Да.

— И передали?

Михалкин лихорадочно соображал, не зная, что ответить. Дата, указанная в квитанции госпошлины, была той же, что и день смерти Кривцова. Он вспотел от волнения. Будто магнитом притягивал его взгляд комнатный цветок в горшке, стоящий на подоконнике. На листья цветка были прикреплены крохотные пластины из фольги, от которых отходили проводки, тянувшиеся к миниатюрному прибору, похожему на электроизмерительный. Что-то непонятное угнетало Михалкина. Такое ощущение, будто кто-то читает его мысли.

Ольховцева повторила вопрос:

— И передали?

— Какое это имеет значение?

— Пожалуйста, ответьте мне. Это не праздное любопытство.

— Вы что, допрашиваете меня?

— Пока нет. Просто беседую. И все-таки вы отдали ему документы?

— Нет. Не успел.

— Как вы должны были это сделать?

— Он собирался мне позвонить.

— И сообщить, куда подвезти?

— Да.

— Позвонил?

— Нет.

— Неправда. Он позвонил вам и пригласил приехать к нему домой. Ведь так?

— Нет.

— Тогда почему на фотографиях и остальных ваших документах отпечатки его пальцев?

— Он просматривал их раньше, до уплаты пошлины.

— Допустим. Но почему именно в тот день вы решили внести госпошлину и именно в ту сберкассу, которая возле его дома?

— Откуда я знаю? Так получилось.

— Вы раньше бывали в квартире Кривцовых?

— Ни раньше, ни позже. Я никогда не бывал у него дома. Мы с ним в разных весовых категориях. Он — начальник. Я — никто.

— Опять неправда. На полированной крышке стола обнаружены отпечатки трех ваших пальцев. Прочтите. Вот заключение экспертов.

Доказательств причастности Михалкина к убийству Кривцова у Ольховцевой было достаточно, чтобы предъявить ему обвинение, но она не спешила этого делать. Многое еще оставалось неясным.

— Итак, вы по-прежнему утверждаете, что не были в квартире Кривцова в день его смерти? Решайте. Или вы сейчас рассказываете все, как было, или я предъявляю вам обвинение в убийстве и начинаю дознание по всей форме, с содержанием вас в изоляторе предварительного заключения.

— Я не убивал Кривцова.

— Значит, вы не отрицаете, что в день его убийства были в квартире? В котором часу он назначил вам встречу?

— Я должен был приехать к нему в три часа дня, но опоздал примерно на сорок минут.

— Кривцов был один?

— Вдвоем, с незнакомым мне человеком.

— Опишите, как он выглядел.

— Ничего примечательного.

— Может быть, какие-нибудь особые приметы? Родимые пятна, шрамы, татуировки?

— На запястье правой руки я заметил серповидный шрам, примерно два сантиметра длиной.

— Что было дальше?

— Игорь Николаевич предложил мне снять куртку, бегло просмотрел бумаги и пригласил к столу. Мы выпили втроем, закусили. И вдруг Игорю Николаевичу стало плохо. Я хотел вызвать «Скорую», но гость Кривцова меня успокоил, сказав, что такое бывает с ним часто. Вдвоем мы перенесли Игоря Николаевича на диван. Он порывисто дышал и был очень бледен. То, что произошло потом, похоже на фильм Хичкока. «Или ты сейчас делаешь то, что я тебе скажу, или здесь будут два трупа». Я очумел. Передо мной стоял гость Кривцова, направив на меня пистолет с глушителем. Помедлив несколько секунд, он в подтверждение своих слов выстрелил в ковер у меня за спиной. Пуля просвистела возле виска. Понимаю, все это выглядит бредом, но я клянусь вам, все это — сущая правда.

— Продолжайте, продолжайте. Я вас внимательно слушаю.

— Ну, в общем, подняли мы Игоря Николаевича на подоконник, поставили, и тот тип накинул ему на шею петлю. Я плохо соображал в этот момент. Все плыло перед глазами. Привалив на меня Игоря Николаевича, он вдруг что-то вспомнил, спрыгнул с подоконника и вышел из комнаты. Вернулся через минуту с… фотоаппаратом. Навел на меня и щелкнул. От вспышки я невольно дернулся, не удержал Игоря Николаевича, и он упал, повиснув в петле.

— Как вы думаете, с какой целью совершено убийство?

— Понятия не имею.

— У Кривцова было много врагов?

— Должно быть. Он промышлял букмекерством на ипподроме, интересовался делами своего начальства.

— Вы имеете в виду Решетникова?

— И его тоже.

— Он может быть здесь замешан?

— Не исключено. В последнее время это третье загадочное убийство на ипподроме. Не сам, конечно. Чужими руками. Только этого я вам не говорил, и никаких на меня ссылок. Толком я ничего не знаю. Слышал, что говорят люди.

— Все это время тот человек никак не напоминал о себе? Телефонным звонком, почтовой открыткой, может быть, как-то еще?

— Нет. Ни разу.

— И вы надеетесь, что он оставил вас в покое?

— Хотелось бы.

— Не надейтесь. Уверяю вас, он обратится к вам с просьбой. Думаю, это произойдет в ближайшее время.

— Ко мне? Чем я могу быть ему полезен?

— Не знаю, не знаю. Если вы были со мной до конца откровенны, то главные события еще впереди, и в них вам отведена незавидная роль. С женой Кривцова вы хорошо знакомы?

— А она здесь при чем?

— Так да или нет?

— Она когда-то работала у меня в тренотделении.

— С Луневым Геннадием Юрьевичем вы ее познакомили?

— С Луневым? Можно один вопрос? Скажите, что это за цветок на окне и зачем на нем провода? Мне как-то не по себе от его вида.

— Не обращайте на него внимания. Это — хобби сотрудницы ОВИРа. Пытается заставить его зацвести раньше времени.

Ольховцева пристально посмотрела на Михалкина, пытаясь прочитать по лицу, поверил ли он или нет. Скорее всего не поверил. Но это мало ее беспокоило.

— Так вы не ответили мне. Вы познакомили Антонину Кривцову с вашим соседом по дачному поселку, Луневым Геннадием Юрьевичем?

— Не знаю, откуда вам все это известно, но у меня впечатление — вы умеете читать чужие мысли. Я прав?

— С какой целью вы ее познакомили с этим человеком?

— Без всякой. По ее просьбе.

— Почему именно с ним?

— Не знаю. Она попросила познакомить с бандитом, смехом, конечно, подразумевая под этим делового человека. Сосед мой как раз из этой породы.

— О нашем разговоре — никому ни слова. Это в ваших же интересах. Пока, видимо, вы еще зачем-то нужны тому человеку. Иначе он давно отправил бы вас вслед за Кривцовым, если, конечно, то, что вы сейчас рассказали мне, соответствует действительности. Вы единственный свидетель. Будьте осторожнее. В случае чего сразу звоните.

— А как с моей зарубежной поездкой?

— Все зависит от результатов расследования и в немалой мере от вас, от вашей заинтересованности в скорейшем его завершении.

Ольховцева нажала кнопку звонка, и вскоре появилась сотрудница ОВИРа, сделала какие-то незначительные поправки в документах Михалкина и отпустила его. Следом за ним покинула кабинет и Ольховцева.

Шофера Лунева вызвали в прокуратуру следом за Антониной. С ее показаниями его не ознакомили, хотя и дали понять, что ее уже допросили. Он терялся в догадках, не зная, что она рассказала следователю об их последнем разговоре в номере, когда он сболтнул, что, дескать, сейчас налетит ОМОН и найдут под окном следы ботинок ипподромного босса. Если это всплывет, все, он поехал, с содержанием до суда в следственном изоляторе. А на то, что пока не взяли, причин может быть много. Хотят попасти, чтобы взять на чем-нибудь с поличным, а заодно высветить связи и прихватить еще несколько человек.

Шофер Жженого принадлежал к той категории уголовников, которых в криминальном мире именуют честными фраерами. Трижды судимый за различные бытовые преступления, он в общей сложности «оттащил» на нарах одиннадцать календарных лет, сделавших его прожженным преступником, прекрасно разбирающимся в порядках лагерно-тюремной жизни и воровских понятиях. Он придерживался воровской идеи, хотя до звания «вор» не дотянул.

Жженый платил ему не только за то, что он хорошо шоферил, но и за то, что умел держать язык за зубами. Однако заткнуть ему уши босс не мог, как и заставить ничего не видеть. Шоферюга многое знал из того, что не следовало бы, а еще больше догадывался о делишках Жженого, в том числе и о сотрудничестве с уголовкой.

До поры до времени он беспрекословно выполнял все приказания босса, даже такие, которые попахивали криминалом, до тех пор, пока Жженый был «на коне», то есть в законе, и всегда мог отмазать. Но события последних месяцев все в корне перевернули. Шоферюга навострил уши, был всегда начеку, опасался, как бы не дать маху. Он догадался, что блатные сели боссу «на хвост» и что у того появились проблемы с ментами.

«Его проблемы — это его проблемы, — размышлял шофер по дороге из прокуратуры. — Хлебать за него баланду я не собираюсь. Теперь мы с ним в одной масти. Он такой же фуцан, как и я. Даже апсом ниже. В тюрягу ему хода нет, там его ждет нож в бочину. Если не хочет туда, пусть срочно решает, как убрать эту бабу. Она много знает, единственная, кто может дать показания. Пока на меня ничего не вешают, буду молчать. А если повесят — извини, Жженый. Причин для мокрухи у него — воз и маленькая тележка: ревность из-за бабенки, интерес против Устрицы — прежнего босса на ипподроме. При желании можно найти еще, не менее убойные. Я пойду в несознанку. Он тоже. Посмотрим, у кого кишка крепче».

— Геннадий Юрьевич, в прокуратуре меня пытали о массажисте, — докладывал шофер своему боссу. — Обвинение пока не предъявили, но, кажется, мы на крючке. В принципе, ничего определенного у них нет. Ну был я в мотеле в тот день. Ну ночевал. Там каждый день сотни таких бывает. Подлянку же можно ждать только от вашей знакомой бабы. Она чересчур много знает.

— Убери. Плата по таксе.

— Едва ли что выйдет. Вдруг менты сели «на хвост»?

— Подумай хорошенько, перед тем как отказываться. Можешь лишиться места. Мне нужны верные люди. Пугать тебя не буду. Сам знаешь, живыми из таких игр не выходят.

— Подумаю. Непременно. Как не подумать? Только время уже поджимает.

«Змей. Пытается взять за горло. Почувствовал слабину. Ладно, бабенка — не ахти какая проблема. Я разберусь. Но следующим будешь ты. Погань. Твоя хитрость тебе же боком и выйдет».

Вечером Антонине позвонили по телефону.

— Алло, Тонечка. Это ты? Добрый вечер.

— Кто это? Говорите громче. Вас плохо слышно.

— Не узнала меня? И в жисть не узнаешь.

— Николай? Рогалев? Откуда ты взялся?

— Соскучился по тебе. А ты? Может быть, встретимся?

— Прямо сейчас?

— Конечно. А чего волынку тянуть? Ты еще меня не забыла?

Вроде бы он. И голос похож. Но что-то ее смущало.

— Адрес мой не забыл? Подъезжай, если хочешь. Я дома одна.

— Подъезжай лучше ты. Поплавок «Валерий Брюсов» на Якиманской набережной знаешь? Бар, ресторан, казино. Когда сможешь подъехать? Через полчаса? Я буду ждать тебя в баре.

Антонина уже собралась уходить, подумала и решила позвонить Катерине.

— Катенька, извини, тороплюсь, опаздываю на деловую встречу. На душе неспокойно. Кошки скребут. Если до одиннадцати не позвоню тебе, отнеси конверт, что у тебя, следователю Ольховцевой. Ты ее знаешь. Прошлый раз вы мне вместе звонили. Катюша, прости, если чем перед тобой виновата. По глупости моей все, по паскудной моей натуре. Чует сердце, не увижу больше тебя.

— Никуда не ходи. Слышишь? Я сейчас приеду к тебе.

— Поздно, Катюша. Поздно. Я обещала. Пусть будет, что будет.

— Не вешай трубку, Тоня, не вешай. Дождись меня. Я — мигом. Через пятнадцать минут приеду.

— Не надо, Катюша, не суетись. Что написано на роду, то от Бога.

— Скажи хотя бы, куда едешь.

— Целую, сестренка. Будь счастлива…

Антонина поймала такси и в назначенное время приехала в поплавок. В полупустом зале бара приглушенно звучала музыка. Рогалева не было. Она села за столик и заказала легкий коктейль. Прошло десять минут. Полчаса. Рогалев не появлялся.

Подожду еще десять минут. Если не придет, все. Больше его не знаю.

Он не пришел. Антонина вышла из бара.

Еще не было десяти. Движение в Москве затихало. Тихими всплесками, похожими на альковный шепот, ластилась к граниту набережной речная волна. С противоположного берега, где еще сохранились деревянные дореволюционные постройки, долетали звуки баяна, выводящего с чувством задушевную мелодию. Небо, высвеченное со стороны Кремля, над Крымским мостом оставалось темным, усыпанным яркими, как на юге, звездами. Антонина смотрела на них с грустью, раздавленная бесконечностью мироздания, его величественной красотой. Она направилась в сторону парка.

Ее нагнали четверо молодых людей. Сильные, красивые, модно одетые, приветливо улыбающиеся. Они окружили ее и, перебивая друг друга, заговорили. В руках одного вполсилы ухал магнитофон. Он прибавил звук, отдал магнитофон приятелю и подошел к Антонине, приглашая потанцевать.

— Что вы, мальчики, я для этого старовата.

— Вы — само очарование, желанны для любого мужчины.

Антонина, счастливая, просияла, разрешила обнять себя за талию и закружилась в танце.

В этот вечерний час Якиманская набережная засыпала. Вдоль нее тускло теплились фонари, выстилая асфальт медными пятаками. Уродливый истукан, будто Молох, нависал многотонной громадой металла, подавляя все живое вокруг, требуя жертвы, человеческой крови.

Молодые люди, сменяя друг друга, увлеченно кружились с Антониной, засыпая ее комплиментами. Тротуар стал им тесен, и они вышли на мостовую.

— Мальчики, я уже не могу. И вы передохните немного.

— Как можно? Такой дивный вечер.

Слева возвышался трехметровый забор — частокол пик без конца и края. Один из парней вскарабкался наверх с ловкостью обезьяны и забалансировал там, как цирковой акробат. Двое других подхватили Антонину под мышки и подкинули к нему, словно куклу.

— Ребята, вы что, очумели? Ведь я разобьюсь.

Парень наверху ловко поймал ее. Равновесие он держал, будто и не стоял на заборе, легко подбросил, перехватил в воздухе за талию и со всего маху усадил на острие пики.

Антонина вскрикнула. Жгучая боль пронзила ее насквозь, но вскоре утихла, увязнув в быстро деревенеющем мозге. Ей казалось, она закричала на всю Москву, но лишь слабый стон вырвался из груди. Сознание долго теплилось в ней. Ощущение инородного тела внутри было особенно невыносимо.

— До встречи на небесах, милая леди.

Это крикнул один из парней.

— До встречи в аду, если сумеешь туда добраться, — добавил его приятель.

«Господи, как же так? Чем я тебя прогневала? Я не хочу умирать. Не хочу. Мне страшно…»

На другой день взяли Лунева. Взяли профессионально, с подключением ОМОНа. При обыске в его доме изъяли три гранатомета, с десяток автоматов, три килограмма пластита и огромное количество боеприпасов.

— Это провокация! Вы все это мне сами подбросили! — вопил Жженый на весь дачный поселок.

Вскрыл вены на обеих руках, пытаясь надавить на оперативников, но его перевязали и увезли, а на другой день отправили в Бутырку.

РЕШАЮЩИЙ ХОД

Градолюбова торопилась закончить чтение верстки разоблачительного очерка о строительной пирамиде «Росомаха», когда ей позвонили и предложили в обмен на прекращение журналистского расследования фотодокументы, снимающие с ее мужа обвинение в убийстве.

— Мне нужно посоветоваться с коллегами. Оставьте ваш номер телефона. Или скажите, как можно с вами связаться.

— Ровно через час я перезвоню. Фотопленку у нас хотят купить, и в случае вашего отказа сделка состоится. Мы предлагаем вам цивилизованное решение проблемы, хотя это теперь не в моде.

— Вы что, угрожаете мне?

— Нет, пока лишь призываю проявить благоразумие. Итак, через час.

Градолюбова, не мешкая, созвонилась с Ольховцевой.

— Соглашайся на все их условия. Если предложат поехать за пленкой, поставь меня в известность.

Через час последовал обещанный звонок. Спустя пятнадцать минут посыльный принес в редакцию пленку. Ольховцева увезла ее в институт — убедиться, что это не фальсификация. Вечером подруги встретились.

— Негативы подлинные. На этот счет никаких сомнений. По тени, отбрасываемой крестовиной окна, можно точно определить время убийства. Три — половина четвертого дня. У Синебродова — стопроцентное алиби. В это время он был в бридж-клубе. Его видели там десятки людей. Так что можно закрывать дело, но я буду копать дальше. Опыт мне подсказывает, зверь где-то рядом, ходит кругами вокруг нас, выжидает удобный момент для броска. Понимаешь, Лида, я все больше склоняюсь к мысли, что убийца Кривцова — не профессиональный уголовник, а вполне добропорядочный субъект: ежедневно ходит на службу, добросовестно платит налоги… Совершая преступление, он прежде всего заботился об обеспечении надежного алиби. А что может быть надежнее, чем присутствие в момент убийства на своем рабочем месте, в окружении сослуживцев? Эксперты, приехавшие для освидетельствования трупа, определили время наступления смерти — сумерки, наступление темноты. То есть значительно позднее, чем в действительности, на что неоспоримо указывают фотоснимки. Включив в дневное время в комнате свет, убийца ввел в заблуждение экспертов. Кроме того, он открыл на полную мощность батареи парового отопления, чтобы замедлить остывание тела. Видишь, как все хитроумно продумано? Скажи, дела у этой «Росомахи» действительно так плохи?

— Мне уже звонили из прокуратуры, интересовались некоторыми подробностями журналистского расследования.

— Из этого следует: тот, кто передал нам фотографии, знает о надвигающемся крахе строительной пирамиды. Но самое главное не это: ему известно, что твой муж — в тюрьме по обвинению в убийстве. Откуда?

— В принципе можно очертить круг вероятных источников.

— Дальше… А не может быть так, что Михалкина снял некто, оказавшийся случайно на месте преступления? А все, что он мне рассказал о злодее незнакомце, правдоподобная выдумка?

— Слишком уж хитроумно для деятеля вожжей и кнута. С таким воображением он не крутил бы хвосты лошадям, а писал бы романы. И потом, он не мог знать, что твой филодендрон из квартиры Кривцовых «опознает» его в ОВИРе как соучастника убийства.

— Кстати, насчет ОВИРа. У убийцы там наверняка есть свой человек. Подтверждение тому — проволочка с выездом Решетникова за рубеж. Интересный тип. Очень интересный. И скорее всего — зверь-одиночка. Уж очень тонкий расчет и поразительная предусмотрительность. Почему Кривцов кончил так бесславно? А ведь он был неглуп, достаточно хитер и осторожен. Но он искал поддержки и погиб от руки более сильного. Все «идеальные» преступления совершены преступниками-одиночками, поэтому в основном и остались нераскрытыми. Посмотри, как много в моих руках доказательств, даже есть очевидец убийства. И что из этого следует? Ровным счетом ничего. Ни на шаг не приближает к цели. Впрочем, есть один ход. На ипподроме я впервые увидела кроссинг, увидела в деле. Представляешь, победа уже в руках, до финиша какая-то сотня метров, и вдруг сбоку выворачивает соперник и сбивает лидера с хода, делает это так виртуозно, что судьи ничего не видят и молчат. В итоге, как говорят на ипподроме, мимо денег. Победа уплыла из-под носа. И я собираюсь проделать то же самое. Первой реакцией Решетникова на шантаж была попытка выехать за границу, но ему не дают визу в ОВИРе. Я сделаю так, что ему разрешат. Ускорю события. Пускай убийца засуетится. Кстати, знаешь, какая примерно цена похищенных у Кривцова бумаг? Ориентировочно около семи миллионов долларов. И они у Решетникова есть в иностранном банке. Убийца рассчитывает, как минимум, на половину.

— Наташа, ведь у тебя есть записи телефонных разговоров вымогателя с Решетниковым. Может быть, тебе попытаться идентифицировать убийцу по голосу?

— Это наверняка путь в никуда, отвлекающий маневр, как подброшенная нам пленка и ложный скорее всего след в ОВИРе. На деле все может оказаться гораздо проще. Безусловно, если бы удалось идентифицировать по голосу кого-то из подозреваемых, это стало бы против него весомой уликой. Но для этого необходимо, чтобы преступник попал в число подозреваемых. А это весьма и весьма проблематично. И потом, даже если мне это удастся, я еще не вправе предъявить ему обвинение в убийстве. Нет, я все-таки попытаюсь осуществить задуманный кроссинг, сбить с ритма уверенного в успехе преступника. Главное, суметь так завуалировать свои действия, чтобы он не заподозрил подвоха. И в этом — главная трудность.

В действительности же главная трудность заключалась в другом — в нехватке людей. Ольховцева не имела возможности обеспечить круглосуточное наблюдение одновременно за Решетниковым и за Михалкиным, поэтому сконцентрировала силы на Решетникове, взяла под контроль его телефонные разговоры, контакты и охрану безопасности.

Первым шагом в осуществлении ее нового плана стал вызов Решетникова в ОВИР, где ему сообщили, что загранпаспорт он сможет получить через три дня.

Выстрел достиг цели. Вымогатель предложил Решетникову срочно встретиться «для ознакомления с имеющимися у него документами», этого Решетников потребовал перед первой, несостоявшейся, встречей. Место назначил там же, на Кутузовском проспекте, на автостоянке перед магазином «Хороший».

Люди Ольховцевой, как недавно Лунев, попытались засечь вымогателя, но он снова не объявился. Почему? Было неясно.

Размышляя над этим, Наталья Евгеньевна пришла к многообещающему выводу. И в первый, и во второй раз преступник присутствовал на встрече и выяснил все, что считал необходимым. Он присутствовал… не выходя из дому, наблюдал за происходящим из своего окна. Назначая встречу в любом другом месте, он рисковал быть узнанным, а допустить этого он не мог. Значит, он живет где-то рядом, в доме, из которого просматривается автостоянка. Вот это да! Все расположенные поблизости дома — ведомственные: бывшие цековские и МВД. Впрочем, Ольховцева могла и ошибиться.

Утром, предварительно созвонившись, она поехала к Липатникову в ГУВД. Он встретил ее у входа. Это ее несколько удивило, но, как выяснилось вскоре, тому была уважительная причина: в его кабинете меняли проводку.

— Павел Михайлович, наше соглашение остается в силе? Поможете людьми? Или мне обратиться по официальным каналам? Начальство, думаю, мне не откажет.

— Уже пора?

— Да. События развиваются очень стремительно. Действия преступников непредсказуемы. В любой момент может понадобиться силовая поддержка.

— Никаких официальных каналов. Помочь вам — для меня дело чести. С Игорем Николаевичем нас многое связывало. Сколько вам нужно людей?

— Человек десять — двенадцать.

— А хватит?

— Надеюсь.

— Пойду немедленно распоряжусь, чтобы зарезервировали отделение ОМОН.

— Это намного упрощает дело. Я подожду вас в машине.

— Я еще буду нужен вам?

— Ненадолго. Надо согласовать систему взаимодействия. Впрочем, если вы свяжете меня с командиром, я обговорю с ним все детали сама. У вас, наверное, уйма неотложных дел.

— Ни в коем случае. Я сам поеду на задержание. Хочу посмотреть в глаза подонку.

— Павел Михайлович, ваша решимость меня пугает. Преступники мне нужны живыми.

— Как вы могли такое подумать? Интересы дела для меня превыше всего.

Через четверть часа Липатников вернулся.

— Двое суток в любое время дня и ночи подразделение омоновцев в вашем распоряжении, готово выехать сразу же по получении приказа.

— Прекрасно. Вы на машине?

— Да, как обычно.

— Надо будет съездить к нам в институт и ввести эталоном ваш голос в анализаторы переговорных устройств моих людей. Во избежание нежелательного вмешательства извне.

— Это не займет много времени?

— Сущие пустяки. Пять — десять минут.

В одном из переулков между Пречистенкой и Арбатом, в старинном двухэтажном особняке расположен Федеральный центр биологических исследований. Машины припарковали почти на проезжей части, возле ограды.

— Нет средств оборудовать автостоянку и оснастить территорию камерами наружного наблюдения, — посетовала Ольховцева, прикладывая ладонь к металлической пластине перед входной дверью в особняк. Дверь автоматически открылась. — Оружие мы сдаем при входе.

Вахтер убрал в сейф пистолет Липатникова.

По мраморной лестнице поднялись на второй этаж в кабинет Ольховцевой. Он мало чем отличался от других кабинетов. Крохотный, с удобной офисной мебелью. Интерьер несколько оживляли комнатные цветы на подоконнике — экзотические, из семейства ароидных. Неуместным, пожалуй, казался здесь допотопный канцелярский стол, тесно заставленный приборами неизвестного назначения, похожими на измерительные, применяемые в электронике.

Ольховцева подвинула Липатникову технический журнал и попросила прочитать в микрофон любой абзац. Липатников механически открыл на странице, заложенной полоской бумажки, и прочитал первое, что попалось на глаза:

— Давно было обнаружено, что растения могут воспринимать энергию в различных диапазонах электрического спектра и, естественно, реагируют на психическое состояние человека…

Пока Ольховцева вводила магнитофонную запись в анализаторы, Липатников, заинтересовавшись статьей, дочитал ее до конца.

— Что это за абракадабра? — спросил он, возвращая журнал. — Не понял ни одного слова.

— Научная гипотеза. В перспективе может быть использована в криминалистике.

— Каким образом?

— Растение — «очевидец» убийства — испытывает своеобразный стресс, который выражается резким повышением электрической активности и остается в его генной памяти. Если убийца снова оказывается в поле электрической «видимости» этого растения, оно реагирует на него таким же образом. Приборы могут это зарегистрировать.

— Скажите пожалуйста. Никогда бы не мог подумать.

Липатников более заинтересованно посмотрел на цветы и подошел к подоконнику. У трех растений на листьях и стеблях были закреплены электроды из фольги, соединенные тонкими проводками с измерительными приборами. Два прибора вели себя спокойно, а третий зашкаливало, словно его испытывали на вибрацию.

— Почему эти два молчат, а третий трясется, как в лихорадке?

— Который из трех?

Липатников показал.

— Ах этот. В конце весны уборщица едва не заморозила его, оставив на ночь открытой форточку. Так вот теперь он так реагирует на всех незнакомых посетителей.

— Фантастика. А что же два других?

— Их тогда еще не было здесь. Появились позднее.

— Фантастика.

— Павел Михайлович, помните, мы разговаривали о вероятных мотивах убийства Кривцова?

— Припоминаю.

— Теперь, кажется, они мне известны: бумаги, компрометирующие Решетникова — начальника главка, где работал Кривцов. Чтобы использовать их для шантажа и вымогательства.

— Вот как? И на чем основано такое предположение?

— Мне передали пакет с документами, которыми некий бизнесмен Лунев пытался шантажировать Решетникова. Но у меня сложилось такое впечатление, что это не все бумаги, которые собрал Кривцов и которые у него похитили. Были еще, более убедительные. Лунев, видимо, это понимал и собирался обеспечить Решетникову крышу. За хорошие деньги, разумеется. Но Кривцова он не убивал. Это мне известно доподлинно.

— Я вижу, вы времени зря не теряете.

— Вы знаете, что случилось с женой Кривцова?

— Ой, не напоминайте. Дикость какая-то. Средневековье. Не укладывается ни в какие рамки.

— Квартира ее опечатана и взята под наблюдение. Чем черт не шутит. Вдруг кто-то объявится?

— Извините, мне нужно ехать. Уже опаздываю. Значит, как договорились. Вы звоните мне, называете адрес, и через пять минут ОМОН выезжает.

Ольховцева проводила Липатникова до входной двери. Связалась с людьми, ведущими наблюдение за Решетниковым, узнала последние новости и уехала перекусить. Интуиция подсказывала: развязка вот-вот наступит.

Как всегда, Михалкин задержался на ипподроме после окончания рабочего дня. У наездника в соседнем тренотделении был день рождения. Посидели немного. Побалаболили. В последнее время Михалкин много не пил, был за рулем. Перед тем как уехать, забежал к себе в конюшню, и тут его настиг телефонный звонок.

— В добром здравии, Анатолий Иванович?

— Кто это?

— Не узнаете?

— Нет.

— Тот, кого вы все это время тщетно хотите забыть. Не вздумайте отключиться. Лишь навредите себе.

— Что вам еще от меня нужно?

— Небольшую услугу. Последний раз. Клянусь честью. Небескорыстно. За пятьдесят тысяч долларов и сделанные мною фотографии.

— Что я должен сделать?

— Когда вы уезжаете с ипподрома?

— Через четверть часа.

— Поедете в Жаворонки, домой?

— Да.

— Обычной дорогой, по Минскому шоссе?

— Да.

— Я позвоню вам в машину. Хочу предостеречь вас от глупостей. Попытаетесь меня обмануть — достану из-под земли.

Спустя пять минут этот разговор был известен Ольховцевой. Она мгновенно собралась и поехала к Градолюбовой.

— Одевайся быстро. Кажется, начинается. У меня каждый человек на счету. Найдется и для тебя дело.

20 часов 47 минут.

Калужская площадь.

Темнеет. Квартира Решетникова. Телефонный звонок.

— Петр Егорович? Добрый вечер. Это опять я. Узнали? Прекрасно. Мне известно, что следователь пообещала не предавать ваше дело огласке, но о деньгах дипломатично — ни слова. Я прав?

— Допустим.

— Я оставляю вам половину, и мы больше не знаем друг друга.

— Какие гарантии, что сделка завершится именно так?

— Вам будет известен код и номер банковского счета, на который вы переведете деньги. Но самой надежной гарантией будут бумаги, которые я вам передам.

— Согласен, но при условии, что получу подлинники всех документов, перечисленных вами в нашем первом телефонном разговоре.

— Разумно. Теперь слушайте внимательно и все в точности исполняйте, Берете такси, обращаю на это особо ваше внимание, не попутную машину, не какую-либо другую, только такси, и едете к пристани речного трамвая «Ленинские горы». Такси отпускаете. Там вас будет ждать знакомый вам человек. Он передаст вам бумаги и, после того как вы ознакомитесь с ними, проведет необходимую банковскую операцию. Вы должны быть на месте не позднее, чем через сорок минут. Время пошло.

В трубке послышались частые гудки.

20 часов 51 минута.

Новоарбатский мост.

«Жигули» Михалкина. Телефонный звонок.

Михалкин вздрогнул. Помедлив мгновение, решил не испытывать судьбу.

— Где вы находитесь?

Все тот же ненавистный голос.

— Возле гостиницы «Украина».

— Так я и думал. По ходу движения, в доме 30/32, последнем перед станцией метро «Кутузовская», зайдите в магазин «Молоко». Он приметный: первая буква «о» на вывеске пляшет. У входа — камера хранения. Ключом, который я положил вам в бардачок, откроете ячейку под номером 37 и возьмете кейс. В нем ноутбук, негативы и папка с бумагами. На набережной, возле будки билетной кассы у пристани «Ленинские горы» дождетесь Решетникова и передадите ему папку. После того как он просмотрит документы, проведете на ноутбуке все необходимые финансовые операции согласно инструкции, которая там же. Въезд на набережную с Мосфильмовской улицы только по спецпропускам. Поэтому вы должны ехать через Ленинский проспект к спуску у Андреевского монастыря. Решетников появится там не позднее половины десятого. Постарайтесь не опоздать.

— Предположим, я в точности исполню все ваши требования. Предположим. Где уверенность, что после этого вы оставите меня в покое?

— Хороший вопрос. Я мог бы ответить: у вас нет выбора. Но я не кровожаден. Вы получаете негативы. Раз. В течение часа после завершения операции сможете снять с моего банковского счета, он указан в инструкции, причитающуюся вам сумму и перевести в любой банк. Это два. К тому же я доверяю вам подлинники ценных документов. Как видите, я полностью полагаюсь на вашу порядочность. Можно сказать, вверяю вам свой капитал и свою безопасность. Вы удовлетворены?

Михалкин понял, что настаивать дальше бесполезно. Гарантий, конечно, никаких. Да и наивно было бы ждать чего-то иного.

21 час 05 минут.

Смоленская площадь.

Джип «Вранглер» Ольховцевой. Сгущаются сумерки. Она звонит Липатникову.

— Павел Михайлович, пора.

— Записываю адрес. Куда должен выехать ОМОН?

— Необходимо блокировать оба выезда с набережной у Воробьевых гор: со стороны Андреевского монастыря и Мосфильмовской улицы.

— Одновременно блокировать два выезда не удастся: зарезервирован лишь один автобус. О транспорте вы ничего не сказали.

— Тогда в первую очередь пусть блокируют выезд на Мосфильмовскую улицу. К другому выезду пусть едут поверху. Ни в коем случае омоновский автобус не должен появляться на набережной.

— Понял. Будут на месте не позднее двадцати двух ноль-ноль. Раньше никак не смогут добраться. Чисто технически.

— Годится. Где будете вы?

— Естественно, в районе Андреевского спуска, куда омоновцы смогут прибыть позже.

— Очень хорошо. Я полагаю, что основные события развернутся возле будки билетной кассы у пристани «Ленинские горы». Поставьте машину недалеко от спуска, оставьте включенным мотор и ждите. Включайтесь в операцию только по моей команде. Связь со мной, как условились в институте.

Часы на приборной панели тревожно отстукивали секунды.

— Наташа, посмотри. Мне кажется, «Мерседес» сзади справа пасет нас. Не отстает и не пытается обогнать.

— Все может быть. Не упускай его из виду. Пуленепробиваемые стекла в машине твой Володька поставил на совесть? Не подведут?

— Не должны. Если он этим занимался, можешь быть спокойна.

— Я что? Я спокойна. Я за тебя опасаюсь.

— Ой, только не надо меня пугать. Я и без этого трясусь от страха. Ты хоть приблизительно представляешь, что там нас ждет? Сколько их? Что это за люди? Ты все строишь на доверии к этому Липатникову. А вдруг он не тот, за кого себя выдает? Он — хороший знакомый убитого и вполне может быть в числе подозреваемых. У тебя есть записи телефонных разговоров Решетникова с вымогателем и голос Липатникова. Ты пыталась их идентифицировать?

— Ты забыла об особой примете, которую дал мне Михалкин. Серповидный шрам ниже запястья на правой руке. Его у Липатникова нет. Скажу больше, когда я приехала к нему в управление, он вышел меня встречать. Меня это насторожило. Кабинеты у начальников такого ранга в ГУВД прослушиваются. Он объяснил невозможность принять меня у себя в кабинете тем, что там меняют проводку. Мои люди проверили. Он не солгал. И уж совсем обезоружил тем, что действительно зарезервировал подразделение ОМОН, готовое выехать по первому моему требованию. Что же касается идентификации по голосу, то тут все значительно сложнее. Существуют портативные шифраторы, разработанные специально для того, чтобы делать неузнаваемым голос при телефонных переговорах. Несложное устройство незначительно меняет основные модуляции голоса, по которым проводится опознание, и делает его неузнаваемым. Лишь при наличии того же устройства, настроенного именно так, как в момент телефонного разговора, можно получить желаемый результат. Как видишь, все это довольно зыбкая основа для окончательных выводов.

Пискнул зуммер радиотелефона. Ольховцева знаками показала подруге, чтобы она помолчала.

— Да. Так. Так. Очень хорошо. Повтори слово в слово его приказ ОМОНу. Понятно. Схема взаимодействия остается та же. Продолжайте держать Михалкина и Решетникова в пределах радиовидимости на предельном удалении. С этого момента больше ни слова в эфир открытым текстом. И никакой самодеятельности. Когда прибудет на место ОМОН — сообщите. Конец связи.

21 час 27 минут.

Автостоянка у Андреевского монастыря.

Стемнело. Ольховцева паркует машину у спуска на набережную, выключает фары и свет в салоне. Градолюбова зябко кутается в плед и с тревогой всматривается в чернильную темень за окном. Ей жутковато. Того и гляди, оттуда полыхнут вспышки выстрелов.

Минуты три спустя, мягко покачиваясь на рессорах, подкатывает триста двадцатый «Мерседес» и останавливается на противоположном краю стоянки. Двигатель приглушенно работает. За тонированными стеклами не видно, кто сидит за рулем и сколько человек в салоне.

Градолюбова вопросительно смотрит на Ольховцеву. Та в недоумении пожимает плечами.

— Кажется, тот же самый.

— Скорей всего. Стрелять из пистолета умеешь?

— Ну и шуточки у тебя, Наталья. А как насчет приемов каратэ? Знание их тебе не понадобится? Так вот учти, забивать кулаком гвозди я также не способна.

— Ладно, помолчи пока.

О преступнике Ольховцева знает гораздо больше, чем рассказала подруге. Замысел его ясен, и как он будет пытаться осуществить его — тоже. Конечная цель у него — вытрясти из Решетникова деньги. Вытрясти и исчезнуть. Что для этого требуется? Решетников и бумаги, компрометирующие его. Причем без него бумаги ничего не стоят. Убийца упорно навязывает Ольховцевой игру в открытую. Едва ли лишь для того, чтобы усыпить ее бдительность. Она это прекрасно понимает.

Наверняка за всем этим кроется подвох, который тщательно скрыт и станет решающим в этой опасной гонке. Он загоняет меня в ловушку, навязывая свои условия игры. Пожалуй, снова без кроссинга не обойтись. Необходимо сбить его с ритма.

Ольховцевой очень хочется хоть одним глазом взглянуть на бумаги из папки, переданной Михалкину убийцей. Но нельзя. Надо соблюдать условия игры по навязанным ей правилам.

— Наталья, взгляни. Кто-то едет.

— Решетников. Главный наш фигурант.

Ольховцева включает фары и выезжает на проезжую часть, перегораживая дорогу. Попытка спутать противнику карты.

— Петр Егорович, рассчитайтесь с таксистом и пересаживайтесь ко мне в машину. Сейчас я вам все объясню.

Решетников пересаживается. Такси разворачивается и уезжает.

Ольховцева включает в салоне свет и направляется к набережной. Машина плавно катит вниз по узкой пустынной дороге между густых зарослей, выезжает на набережную и останавливается метрах в пятидесяти от будки билетной кассы. Слева над дорогой нависает крутой склон, заросший деревьями и кустарником. Справа монотонно плещется Москва-река, похожая из окна машины на зеркало застывшего гудрона. На противоположном берегу — море огней лужниковского стадиона, отчего мрак у подножия Воробьевых гор кажется еще гуще.

Недалеко от кассовой будки ждет Михалкин. Справа вдоль склона припаркованы несколько автомашин с погашенными фарами. Это могут быть машины и любителей секса на пленэре, и сообщников преступника.

— Неплохое местечко выбрано для сделки. Мороз по коже. — Градолюбову даже передернуло от озноба.

Сзади бесшумно появляется «Мерседес» и останавливается сразу под спуском на расстоянии выстрела.

Ольховцева набирает номер мобильного телефона Михалкина и приглашает к себе в машину.

— Решетников ждет вас здесь. Захватите с собой кейс и все остальное, что посчитаете нужным.

Кроссинг. Ольховцева резко подрезает. Теперь его ход. Чем убийца на это ответит?

Михалкин идет. Он между двух огней. По инструкции он не должен идти, но не может ослушаться и Ольховцеву.

Решетников с тревогой всматривается в темноту. Неизвестность его пугает. Слово, данное следователем, конечно, имеет значение. Но слово есть слово. Гарантия ненадежная.

Михалкину страшно, ему мучительно хочется выпить.

Папка с бумагами. Вот она. Ноутбук. Телефон. Все, похоже, на месте. Решетников берет в руки папку и смотрит на нее так, словно в руках у него динамит. Боязливо открывает и бегло, с угла на угол, торопливо читает документы, нервно перелистывая их. Один, другой, третий… С недоумением поднимает глаза и вопросительно смотрит то на Ольховцеву, то на Михалкина.

— И ради этих фальшивок вы заставили меня натерпеться столько страха? Я полагал, вы — серьезный человек. Следователь по особо важным делам. Как вы могли?.. Использовали меня как наживку.

— Вы сказали «фальшивки»? Я не ослышалась?

Ольховцева заглядывает в бумаги через плечо начальника главка.

Лицо Решетникова побелело от негодования. Очень хочется язвительно уколоть самонадеянную дамочку из милиции, но благоразумие берет верх. Он со злостью захлопывает папку и выходит из машины. Впереди, в полсотне шагов, «Жигули» Михалкина. В салоне горит свет. Решетников механически идет на него.

Ольховцева опустошенным взглядом смотрит Решетникову вслед. Она поражена иезуитской изощренностью преступника. Какая предусмотрительность! Фальшивки напечатаны на фирменных бланках. Первые экземпляры со всеми полагающимися резолюциями, подписями и печатями. Подлинники — для всех, кроме Решетникова и экспертов. Но времени на экспертизу вымогатель не оставил.

21 час 43 минуты.

Набережная Москвы-реки у пристани «Ленинские горы».

Решетников на полпути между машинами Ольховцевой и Михалкина. Неожиданно тишину сотрясает мощный взрыв. Рвануло так, что затрещали барабанные перепонки. «Жигули» Михалкина разнесло на куски. На их месте — ослепительный факел.

Через мгновение — еще взрыв. На этот раз в машине Ольховцевой. Джип слегка подбросило. Из-под багажника брызнуло пламя. Машину заволокло дымом.

Из «Мерседеса» выскакивает человек и бросается к дымящемуся «Вранглеру». В тот же миг, будто из катапульты, срывается белая «Волга», настигает его и, ударив правым крылом, отбрасывает в заросли. Охранные сигнализации припаркованных автомашин, включившиеся от взрывов, воют на разные голоса. «Волга», не сбавляя скорости, летит к джипу, пронзительно взвизгивает на тормозах и резко останавливается в пяти шагах.

В джипе все в шоке. Все, кроме Ольховцевой. Она предвидела этот ход. Теперь обратной дороги у преступника нет. Он должен идти до конца. Вот он, сидит за рулем. Что-то не сработало, как он задумал. Теперь ему нужно доводить начатое дело до конца только выстрелами из пистолета.

В приоткрытую щель окна смутно видно его лицо. Он в темных очках. В руке пистолет. Трижды стреляет навскидку. Скорострельность — почти как из «узи». Вспышка, вспышка… Снова что-то не так. На стеклах джипа нет даже царапин. Ольховцева окриком пытается остановить преступника:

— Бросьте оружие! Руки на руль! Вы на прицеле у снайперов!

В ответ — серия вспышек.

— Знакомьтесь, господа. Перед вами убийца. Липатников Павел Михайлович. Узнаете его, Михалкин? А патроны у него холостые. «Отсырели» в сейфе нашего института.

Полный конфуз. Теперь, Липатников, жми на газ и деру с проворностью зайца.

— Наташа, я схожу посмотрю, что с мужиком. Может, сумею ему помочь.

— Давай. Только будь осторожна. А я попробую этого взять.

Теперь ясно все окончательно. Утром Наталья Евгеньевна обнаружила под багажником джипа взрывное устройство. Заменила пластит на пиропатрон, оставив прежними взрыватель и пусковой механизм. А после того как раскрылся фокус с фальшивками, исчезли и все остальные вопросы. Реакция Решетникова на фальшивки просчитывалась элементарно. А дальше — все как по нотам. Обе машины — на воздух вместе с их пассажирами. Решетникова — в «Волгу», и за дело.

Автобус ОМОНа еще в дороге. Пока прибудет — дело сделано. Свидетелей нет — нет и преступления. Ни один Шерлок Холмс не раскопает. Люди Ольховцевой? С реакцией комнатного цветка на убийцу их в суде поднимут на смех. Самое худшее, что грозит, — подмоченная репутация. Но ради таких денег можно пожертвовать и карьерой. Придумано очень толково. Но вышла осечка со взрывом. Поэтому надо быстрее уносить ноги. Иначе — на нары в Нижний Тагил.

Мужчина из «Мерседеса» лежал лицом вниз. Возле плеча — лужица крови. «Жигуль» Михалкина еще полыхал. Мужчина пошевелился и приподнял голову.

— Шнобель?

Вот тебе на! Какой поворот! Градолюбова такого не ожидала.

— Был Шнобель, да весь вышел. Теперь уже не смогу катить в полный рост по причине пособничества уголовке. Порченый вор. Ларин Олег Николаевич. Будем знакомы.

— Помолчите. Куда вас?

— Пустяки, перебиты бедро и плечо. Если не брезгуете, перевяжите. Аптечка в машине.

Лидия Михайловна наложила бинты, пережгутовала бедро и руку. Раны довольно серьезные, болезненные, но не смертельные.

— Так как же вы здесь оказались?

— Элементарно. Володька в тюряге. Втянул я его в это дело. Значит, за вас я тоже в ответе. Вы как, все нормально? А кто этот пес? Шустрый, гаденыш…

Ольховцева выжимала из «Вранглера» все, что могла, включила дальний свет и держала в нем «Волгу», как на прицеле.

— Режьте круче углы. Теперь ему не уйти. Теперь он у нас в авоське, — орал Михалкин в азарте погони.

— Ага! Рыскнул, гад. Нервишки сдают. Это тебе не у Пронькиных. Отлично. Бампером — в зад. Еще разок. Теперь на обгон и багажником по передним крыльям.

Получилось все в лучшем виде. «Волгу» круто занесло. Липатников попытался вывернуть руль. Не сумел и врубился в откос. Въехал в кусты и завяз там, как в болоте.

Ольховцева подошла, заглянула через заднее смотровое окно. Липатников лежал на руле. Возле ног пистолет. Бардачок приоткрыт. Там — парик, телесного цвета нашлепка серповидного шрама, мобильник. На сиденье рядом с Липатниковым — Решетников, белый от страха.

— Все, Павел Михайлович, приехали. Сейчас вас наручниками к рулю, и пока отдыхайте.

21 час 52 минуты.

Набережная у Воробьевых гор, под бывшей резиденцией Косыгина.

— Анатолий Иванович, достаньте в багажнике трос. Цепляйте. Сдернем «Волгу» с откоса. Так, так… Аккуратней. Полный порядок. Слетайте назад, к монастырю. Посмотрите, что там. Я здесь подожду.

Вот и финал. Кто не рискует, тот не пьет «Абсолют». Адреналин в кровь — не самый худший из вариантов.

— Петр Егорович, ознакомьтесь. Это уже не фальшивка. Настоящая бомба. Как минимум, десять лет и полная конфискация. Приступим? Вот ноутбук, факс и договор в двух экземплярах. Ваш оппонент все предусмотрел. Но у меня свой договор. Итак…

Липатников пришел в себя, приподнял голову и наблюдал, как денежки уплывают. Обидно. Сам виноват. Что-то недоучел, где-то сделал промашку.

— Петр Егорович, претензий ко мне никаких? Прекрасно. Тогда и начнем. Вводите код и номер вашего банковского счета.

Защелкали клавиши ноутбука, сработал факс. На мониторе высветилась вся сумма. Ушел текст договора. Пришло подтверждение. Все в лучшем виде.

— Может, не все? Оставите немного на старость?

— Петр Егорович, вы же в душе патриот. Как вам не стыдно? Теперь все на этот банковский счет. Да не сокрушайтесь вы так горько!

Липатников не утерпел, подал голос:

— Ну и штучка же вы, мадам. Кристалльно честный криминалист. Суперсыщик. Легенда российского сыска. А перед миллионами не устояли.

— Что поделаешь? Философия бытия. Откуда пришло, туда и вернулось. Только несколько изменен адрес. Не в казну, где деньги снова могут умыкнуть, а по прямому назначению — на финансирование работ нашей лаборатории. Живем на самообеспечении. Сами видели. Теперь будет полегче.

Таким оказался расклад в этом пасьянсе.

22 часа 04 минуты.

Там же. Набережная напротив стадиона в Лужниках.

Пискнул зуммер радиотелефона.

— Прибыл ОМОН? Вовремя. Дайте отбой. Да, все в порядке. Бандит обезврежен. Все живы. Подъезжайте к будке билетной кассы. Сфотографируйте все, что возможно. Максимум доказательств вины. Убийство и покушение на убийство. Думаю, их будет в избытке. Шифратор и пульт радиоуправления взрывом — у меня. Всем общая благодарность. До встречи.

ЭПИЛОГ

В половине девятого вечера к восточному порталу Киевского вокзала подъехал джип «Вранглер». Вышел немолодой мужчина, коротко стриженный, одетый с той элегантной небрежностью, которая отличает коренных москвичей от провинциалов, повесил на плечо дорожную сумку и помог выйти из машины двум дамам. Третья, бальзаковского возраста, столь же привлекательная, как и ее спутницы, осталась сидеть за рулем.

— Володя, значит, как договорились: каждый день — по открытке. Жив, здоров. Мне так будет спокойней.

— Лидия Михайловна, напомните о лекарствах для Антонины.

— Не волнуйся, Катенька, он помнит. Все названия я пометила в записной книжке. Это в первую очередь.

— Разве ее еще не перевели в реабилитационный блок?

— Все не так просто. В Кащенко с лекарствами проблема. В Будапеште должны быть. Порыскай там хорошенько. Еще. У Натальи Скоро день рождения. В Венеции купи что-нибудь уникальное из стекла. Выбери на свой вкус. Ей будет очень приятно. Пакет с едой не забудь.

— Ладно, девочки, я пошел. Здесь машинам долго стоять нельзя. Наталья Евгеньевна, всего наилучшего.

— Удачи тебе, Володя. Будем болеть за тебя, за всю вашу команду.

Проводы — встречи. Без этого в жизни нельзя. Без этого жизнь кажется пресной.

До отправления поезда оставалось почти полчаса. Синебродов, а это был именно он, отправился в бар. Хотелось немного побыть одному.

— Привет. Далеко?

Вот уж не ожидал. Шнобель. Объявился, как чертик из табакерки.

— Здорово. В Италию. На чемпионат по бриджу.

— А я в Калужскую область к брату. Думаю перебраться к нему. У него ферма. Поживу на природе.

— Из больницы давно?

— Выписали позавчера. Все нормально. Месяц придется поковылять с клюшкой. Ты как, может, отметим встречу?

— А почему бы и нет?

— За тех, кто в Харте? Единственное место, где еще есть босяки. Скоро и там их не будет. Жаль.

Выпили. Зажевали лимоном.

— Слышал, что ты завязал. Это так?

— Так. От нынешних бизнесменов меня тошнит. Ничего святого. Лишь деньги. Жженый умер у тебя на глазах? Расскажи как. Все-таки интересно.

— Обычное дело. Напросился ко мне в камеру. Покаялся во всех тяжких. Попросил, чтобы я замолвил за него слово. Боялся, что его отдадут на растерзание мужикам. В камере было ширево. Набрали в шприц полтора куба, иголку сменили и вкололи в вену. Иголка была забита медным купоросом. Подергался минут пять и затих.

— Не самый худший конец. Я видел и хуже.

— Граждане пассажиры, до отправления скорого поезда «Москва — Ужгород» осталось десять минут. Повторяю…

— Это мой. Ну, Шнобель, мне пора. Поеду укатывать их шулеров. Посмотрим, годятся они в конкуренты нашим каталам?

Персонажи романа и события, описанные в нем, вымышленные. Все совпадения случайны.

Александр Савельев

Александр Савельев — известный журналист и судья республиканской категории по конному спорту. Автор детективных романов: «Мертвый гит», «Убийство после матча», «Побег из рая» и других.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Савельев
Аркан для букмекера

Часть I Гандикап

РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

ЗАГОВОР

РОКОВОЕ ПРОРОЧЕСТВО

«ОДИССЕЯ» ВОРА В ЗАКОНЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ НЕБЫТИЯ

ПРЕЛЮДИЯ К АФЕРЕ

УБИЙСТВО НА КРЫМСКОМ МОСТУ

ВАЖНАЯ ШИШКА

САМОУБИЙЦА

НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ УБИЙСТВО

ПОЗНАКОМЬ МЕНЯ С БАНДИТОМ

Часть II Кроссинг

АМНИСТИЯ — КОМУ УДАЧА, КОМУ БЕДА

МЕРТВАЯ ХВАТКА

ЖЖЕНЫЙ

КОЗНИ ПОДВЫПИВШЕГО ВОЛАНДА

НАКАТ

ШАЦКИЙ

ВСТРЕЧА

НА КАЖДУЮ РЫБУ ЕСТЬ СВОЙ КРЮЧОК

ТЮРЬМА — НЕ КУРОРТ, НО ЖИТЬ МОЖНО

ВОЗМЕЗДИЕ

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ФАЗА

ОСЕЧКА В ОВИРЕ

РЕШАЮЩИЙ ХОД

ЭПИЛОГ