Геннадий Седов

Фанни Каплан. Страстная интриганка серебряного века

Душное приветливое гнездышко штетла

Быстрее, быстрее!

Она несется что есть мочи по бесконечной тропинке в море трав, убегая от увязавшейся за ней с веселым лаем Милочки. Какой удивительный день, как дышится легко, как пахнет волшебно цветами, какой красоты — в оранжевых и пурпурных красках — облака на горизонте! Гречишное поле, колышимое ветром по ту сторону речки, стена темно-зеленого леса за холмом, пчелиные домики с окошечками, похожие издали на скворечни. Она мчится в узком петляющем лабиринте зелени, шумное дыхание Милочки рядом, вот-вот она ухватит ее за край подола — тропинка сворачивает в сторону, впереди обрыв с клубящимся внизу туманом, ноги ее не слушаются, мгновенье, и она рухнет вниз, в темную бездну — она всплескивает отчаянно руками и неожиданно ощущает: тело ее невесомо, она летит! Легко, свободно, как птица!

Мечется, захлебываясь лаем, на краю скального выступа Милочка, — она поднимается все выше, парит, раскинув крылья, делает круги над местечком, снижается — внизу базарная площадь, на нее глядят с восторгом и ужасом люди, она проносится мимо прилавков, лавчонок, лабазов, рундуков зеленщиков, мясной лавки Эльякима, — впереди здание синагоги, еще миг, и она врежется в колоннадку над входом — взмахнув резко крыльями, она взмывает вверх, в синеву неба…

— Фейга, Лея! Да проснитесь же вы, наконец!

Волшебный сон тускнеет и гаснет. Над кроватью, где они спят вдвоем с младшей сестренкой, нависла фигура матери.

— Что с вами сегодня? День какой, забыли? Поднимайтесь, поднимайтесь! Работа не ждет!

— Да, мамэле, встаю…

Она стягивает с себя одеяло, переваливается на край постели, нащупывает под койкой шлепанцы. Не проснувшаяся до конца Лея в ночной рубашечке трет, прислонившись к спинке кровати, глаза.

За окном — подслеповатый рассвет, слышно, как за углом, на сеновале, квохчет взволнованно готовая разродиться новым яйцом несушка, как горланит ей в унисон из солидарности петух Гетман.

Спустя короткое время, ополоснув из рукомойника лицо, наскоро причесавшись, поев с Леей на кухне подогретой картошки из чугунка, она включается в работу. Волочит из подсобки тяжелые котлы для стирки, устанавливает на камнях в конце двора. Таскает из колодца наполненные ведра на коромысле, приносит из сарая и складывает у очага дрова, раздувает под котлами огонь. Идет в дом, перебирает в корзине белье. Белое отдельно, серое отдельно. Очень грязное — в сторонку: пойдет в последнюю очередь, когда прокипят как следует в мыльном растворе остальные вещи. Клиенты из богатых домов придирчивы до ужаса, сделают историю из любого крохотного пятнышка.

Вернувшись к котлам, сидя на корточках, она дует, напрягшись, в вяло колеблемые костерки в очагах. Дрова сырые, язычки пламени между поленьями, вспыхнув на миг, тут же гаснут, едкий дым разъедает глаза.

Местечко мало-помалу просыпается. Вышла из дверей соседнего дома жена кладбищенского каменотеса Кейла, вешает на забор полосатую перину. Проехал в облаке пыли на своей телеге с бочкой «золотушник» Юда, оставив запах отхожего места. Прошагали мимо столяры-краснодеревщики Ханелисы, отец и братья-близнецы, мелькнула и пропала за углом шляпа торопящегося куда-то по обыкновению местечкового шадхена Мешулама.

Через скрипучую калитку заходят во двор один за другим мальчишки с холщовыми сумками через плечо. Ученики отца. Зубрят четыре дня в неделю в домашнем хедере Тору и Талмуд, учатся арифметике. Выстроились у забора, переговариваются о чем-то, поглядывают в ее сторону.

— Чего уставились? — она тянет пониже край юбки. — Идите в дом! Только не трогайте ничего.

Вернулся спустя короткое время с утренней молитвы в синагоге отец, чистит на крыльце ботинки, исчезает за дверью. В доме раздается нестройный хор голосов, произносящих нараспев главы Пятикнижия. В конце улицы показалась мать с двумя корзинками в руках. Подбросив наскоро в очаг очередное поленце, она бежит ей навстречу, забирает корзинки.

— Ничего не наторговала, — у матери испарина на лице, невеселый вид. — Плохой день.

Не помнится, чтобы мать когда-нибудь отдыхала. Болтала, лузгая семечки, на крылечке с соседками, ходила по гостям. Встает с петухами, спать ложится последней. Печет хлеб, готовит еду, стирает, копается в огороде, торгует на рынке маринованными огурцами и выпечкой. Отец при всей его учености, звании меламеда и десятке сопливых учеников — не добытчик в семье. Заседает в местечковом кагале, решает с членами совета текущие дела общины. Молится три раза на дню в синагоге, ходит в баню с приятелями, домой нередко возвращается тепленьким. Выпить после бани и молитвы стакан-другой кошерного вина, объясняет ворчащей матери, — лишний повод восславить Творца, пропеть ему осанну за блага и деяния его.

Восславления Творца заканчиваются одинаково. Лежа в темноте спальни с сестренкой, они слышат на половине родителей скрип кровати, взволнованный шепот матери:

«Хаим, тише! Дети не спят!»

Пятилетняя Лея хихикает уткнувшись ей в подмышки. Им смешно, тянет подурачиться.

«Тише, Хаим!» — слышится за ширмой. Скрип металлических пружин то затихает, то возобновляется.

Она долго не может уснуть. Лежит с открытыми глазами, думает. Чем занимаются по ночам взрослые, для нее не секрет. В одиннадцать неполных лет она — не наивный ребенок. У нее регулярные месячные, небольшие острые грудки под рубашкой, на ногах и подмышками растут волоски. Местные мальчишки при встречах с ней оживляются, делают большие глаза, отпускают за спиной грязные шуточки. В голове столько всякого — делается иной раз не по себе…

Она проводит пальцами по бедрам, трогает лобок с курчавой ложбинкой. Пройдет немного времени и ее сосватают за кого-нибудь из здешних. В доме появится суетливый Мешулам в лапсердаке и широкополой шляпе, родители и шадхен будут говорить о приданом, свадебных расходах, спорить, торговаться. Так было у двух старших сестер, так принято у евреев: в двенадцать лет девочки выходят замуж, не сосватанные в четырнадцать считаются неудачницами, незамужние в шестнадцать — залежалым товаром.

«За Фейгу я спокойна, — говорит мать. — С ее личиком и фигуркой в невестах не засидится».

Тикают на стене невидимые ходики, посапывает в бок сестренка. Веки ее тяжелеют, смежаются, наплывают со стороны смутные видения.

«Хорошо бы еще полетать во сне»… — проносится в голове последняя мысль.

Событие, которое всю неделю обсуждается в местечке, — убийство в Дубоссарах четырнадцатилетнего подростка Михаила Рыбаченко. Газеты что ни день приносят очередную новость. На подозрении то родственники, то окрестные цыгане, то пьяный папертный нищий, заколовший паренька по ошибке, приняв его по беспамятству за привидение.

— Ну, вот! — восклицает однажды появившийся на пороге с «Киевским вестником» в руке отец. — Виноваты-таки евреи! Вот послушайте! — принимается читать: «По делу убийства Рыбаченко появились новые подозрения. Среди населения Дубоссар циркулируют слухи о возможной ритуальной подоплеке преступления. Версию эту отчасти подтверждает тот факт, что труп был найден с зашитыми глазами, ушами и ртом, надрезами на венах и следами веревок на руках. В кишиневской газете «Бессарабец» горожане обсуждают возможную ритуальную подоплеку убийства. Выдвигаются предположения, что подросток был похищен и обескровлен евреями с целью использования его крови в каком-то ритуале»…

— Как вам это нравится! — Отец потрясает над головой газетой. — Они уверены, что мальчика убили, чтобы замочить его кровью тесто для мацы! К Песаху. А? Чтоб я так жил!

— Жди погромов, — качает головой мать.

— Очень похоже…

В воскресенье, на базаре, кто-то из приезжих разбросал между рядов листовку: «Православные христиане! Мальчик в Дубоссарах замучен жидами. Царь-батюшка издал секретный указ грабить и избивать евреев три дня после Пасхи. Поэтому бейте жидов, изгоняйте их, не прощайте пролития православной крови!»

Хотиновка затаилась. Свеж был еще в памяти кошмар позапрошлого года, когда по главной улице прошли толпой прибывшие из соседних селений пьяные русские погромщики. Где-то, ни то в Полтаве, ни то в Виннице, ни то в Вильно, фельдшер-еврей убил свою кухарку. По одним сведениям христианку, по другим — католичку. Суд еще только начался, а газеты уже обвинили подозреваемого в ритуальном убийстве. По городам и селениям Польши, Литвы, Украины и Белоруссии прокатилась волна антиеврейских погромов.

Она хорошо запомнила тот день. Как семья пряталась в погребе. Как бушевала наверху толпа. С улицы доносился дикий рев, свист, крики отчаяния избиваемых людей. В нескольких местах погромщиков встретило сопротивление. Когда кучка бандитов попыталась поджечь мебельную мастерскую Ханелисов, навстречу им вышел хозяин и оба сына-великана с палками в руках. Громилы дрогнули, бросились врассыпную.

Ближе к вечеру в штетл прибыл, наконец, воинский отряд из Бердичева. Десяток погромщиков, в основном чернорабочих, подкреплявшихся коньяком и водкой в разоренном шинке Залмана Шляпентоха, удалось задержать. Все были в стельку пьяные, обнимались друг с дружкой, хохотали, увозимые в телегах.

Перепуганные, замерзшие, они вернулись в дом. В комнатах был бедлам: сломанный буфет, этажерки, спинки разбитых стульев, в углу полусгоревший перевернутый диван с торчащими пружинами. Всюду осколки стекла, пух от вспоротых подушек и перин.

…Над Хотиновкой — синие сумерки, догорает за дальним бором закатное солнце. Считаные дни до Песаха, народ готовится к празднику. Хозяйки пекут мацу, закупают продукты, сладкое вино к седеру. В домах генеральная уборка — с кухонных полок, из буфетов убирается хамец: хлеб, макароны, печенье, крупа. Дети в ожидании подарков, выкупа афсикомана во время праздничной трапезы, пения «Хад гадьи»:

«Козлика, козлика отец мой купил, два зузим за него заплатил. Козлика, козлика, одного только козлика…»

Все как всегда — привычно, знакомо, повторяется из года в год. А радости на лицах людей не видать. Не кончится добром эта история с Рыбаченко, ой, не кончится!

Белошвейка

— Достань из буфета бабушкины ножницы! На верхней полке, в шкатулке. Фейга, ты меня слышишь?

— Да, мамэле.

— Учти, это город. Кругом незнакомые люди. Вечером одна не выходи… Погладить тебе лиловую юбку?

— Не надо, мамэле, я сама.

— Мадам Рубинчик известная дама в Житомире. Постарайся ей понравиться. Кто знает, вдруг она захочет взять тебя в прислуги. Или в горничные. Не говори, что тебе четырнадцать. Скажи — шестнадцать.

Мать прислонилась к стене, смотрит жалостливо, как она укладывает в дорожный сундучок вещи. Все шитое-перешитое, чулки провисли, башмаки со скошенными каблуками.

— Следи за собой. Чаще мойся. Особенно когда у тебя будут эти дела. — Мать поправляет платок на голове. — Сердце не на месте. Никогда так далеко тебя не отпускала.

— Мамэле, не волнуйтесь, все будет хорошо.

Она сдерживается, чтобы не запрыгать от радости. Завтра она будет в Житомире. Одна, вольная как птица! Будет жить у знатных людей, зарабатывать деньги.

— Дай мне пять целковых, Хаим, — обращается мать к отцу.

— Пять целковых? — делает тот удивленные глаза.

— Пять, Хаим. Ты плохо меня слышишь?

— Хорошо, как скажешь…

Отец уходит за занавеску, возится там какое-то время, появляется, протягивает матери хрустящие «билетики».

— Это на крайний случай, — отдает ей деньги мать. — Спрячь подальше. Не пригодятся, привезешь назад.

— Хорошо, мамэле…

Утром она первая на ногах, одета по-дорожному, в соломенной шляпке с лентами. Съела наспех на кухне оладышек, запила теплым молоком. Какое-то время они стоят вчетвером на крылечке, ждут.

— Едет, кажется.

Во двор в облаке пыли въезжает бричка-одноколка с балагулой Нехамьей на козлах.

— Наше вам почтенье, реб Ройтман! — прикладывает Нехамья палец к картузу. — Доброго здоровья, мадам Двора!

Нехамья не торопясь спускается вниз, подходит ближе.

— Кажется, уже на взводе, — говорит мать.

— Мадам Двора, — Нехамья старательно выговаривает слова. — У меня к вам приватный разговор.

— Ни-ни-ни, Нехамья! — отмахивается выразительно мать. — Никаких приватных разговоров! Мы обо всем договорились! Получите всю сумму, когда вернетесь.

— Побойтесь бога! Реб Ройтман, послушайте!..

— Извините! — Отец торопливо целует ее в щеку, сходит с крыльца. — Договаривайтесь с женой, я опаздываю в синагогу!..

— Вот так, милая барышня, — сетует Нехамья, когда они выезжают за ворота. — Честный балагула не может иметь от клиента хотя бы пять копеек аванса. Чтобы подкрепиться в дороге. Когда такое было, скажите, среди евреев?

Она его не слушает. Смотрит по сторонам, покачиваясь на скамеечке. Прощай, унылое местечко! Впереди необыкновенная жизнь, шумный город в огнях, модные магазины, новые знакомства.

— Фейга, шалом! — Выскакивает из мясной лавки Эльякима сын мясника, рыжий Шмуэль.

Первый приставала, пялится всякий раз при встречах, как баран. Приперся на прошлой Рош а шана в дом, принес подарок — якобы от родителей: расписной гребень и набор цветных лент. Попросил у отца разрешения вручить барышне Фейге. Отец с матерью долго после этого о чем-то говорили наедине…

— Куда собралась? — Шмуэль бежит рядом, держась за колесный щиток.

— В Житомир.

— Надолго?

— Не знаю. Может, навсегда.

Она глядит, смеясь, из-под козырька брички, как он застыл истуканом посреди дорожной колеи, как завеса пыли загораживает от нее базарную площадь с греющимися на солнышке козами, домишки под соломенными крышами, деревянные журавли колодцев, покосившиеся заборы, пустыри. Милый, привычный, скукоженный мирок штетла, с которым ей и грустно, и радостно расставаться.

— Н-но, милая! — погоняет тощую кобылку Нехамья.

Бричка поднимается на взгорок, вспугивает с края дороги стайку голубей.

— Н-но-оо! — Приподнимается на козлах Нехамья. Дергает раз и другой поводья — бричка стремительно катит вниз.

Она закрыла глаза, подпрыгивает на ухабах, ей весело и страшно.

«Лечу! — раскидывает широко руки. — Ле-е-чу-у-у!»

Деньги даром не даются. Права мамэле.

Вторую неделю она в доме мадам Рубинчик. Житомира не видела — с утра до вечера за швейным столом. Кройка, подрубка, подшивка, строчка на швейной машинке. Спина как каменная, ноют по ночам исколотые иглами пальцы.

Она — помощница Меланьи Тихоновны, самой дорогой в городе швеи. Наняты обе на полгода шить постельное и нижнее белье к свадьбе старшей дочери хозяйки. Простыни, покрывала, наволочки, пеньюары, панталончики — по двенадцать изделий каждого вида; все должно быть украшено кружевами, гладью, ришелье. Обернуться обязаны до конца октября, работы невпроворот, времени в обрез. Кушают на ходу, отдыхают в мастерской. Вокруг — на диванчике, спинках кресел, подоконнике — куски белоснежного полотна и муара, кружева, лоскуты аппликаций, бумажные выкройки, катушки разноцветных ниток.

Скупая на похвалу Меланья Тихоновна ею довольна.

— Умница, — берет у нее из рук очередную вещь, которую она обшила по краям плетеным кружевом. — Прошва ровненькая, нигде не сбилась. Кто рукодельничать учил?

— Мамуля.

— Добро, клади в стирку…

Заглядывает изредка поглядеть, как готовят приданое, невеста, полнотелая веснушчатая Бейла. Не стыдится заголяться в их присутствии, выставлять напоказ богатые телеса. Примеряет то пеньюар, то панталончики, крутится у зеркала, пыхтит.

— Срамота, — роняет негромко после ее ухода Меланья Тихоновна. Откусывает конец нитки, втыкает в ушко иголки новую. — А ведь приличные вроде люди.

Обед и ужин кухарка приносит им в комнату на втором этаже, превращенную в мастерскую. Еда — с хозяйского стола. Свекольник, мясной студень, разварная рыба — ум отъешь!

— Ох-хо-хо, — тяжело поднимается, отобедав, Меланья Тихоновна. Громко рыгает раз и другой, крестит мелко рот. — Жирный больно стюдень, не для меня… — Усаживается за швейную машинку. — Давай, поторапливайся, Фейга. — Принимается крутить ручку. — Ко мне сноха с сыном приехали, уйду нынче пораньше…

Замечательно: она, наконец, может вечером прогуляться!

Бежит, прибравшись в мастерской, к себе в комнатушку на половине прислуги, тащит из-под койки сундучок с вещами.

Выбор небольшой. Лиловая юбка с оборками, серая кофточка, базарные башмаки. Стоя у окна, она тщательно причесывается, застегивает пуговицы на воротничке.

«Напудриться!»

От неожиданно возникшей мысли ее бросает в жар. Она в растерянности, прикусила губу. Извлекает со дна сундучка бережно хранимую перламутровую пудреницу, оставшуюся от старшей сестры, давит на защелку.

Рисовой пудры — на донышке, дунь, и ничего не останется.

Она глядится в тусклое зеркальце, проводит неуверенно вытертой бархоткой по щекам, кончику носа.

«Ужас: публичная женщина!» — вихрем проносится в голове.

Схватив с гвоздика влажное полотенце она трет что есть силы лицо…

Вечерний Житомир — в душных сумерках, парит после короткого дождя. По Чудновской и прилегающим к ней улочкам еврейского квартала слоняются люди. Еще не закрылись мастерские — портняжные, сапожные, краснодеревщиков, жестянщиков. Пылает огонь в кузнях, стучат молотки, проезжают мимо груженные мешками телеги. Обогнав ее, прошагала мимо группа хасидов в лапсердаках и шляпах, торопящаяся в синагогу.

— Подайте Христа ради погорельцам!

Баба в тряпье с младенцем на руках. Загородила половину тротуара, тянет в сторону прохожих черную от грязи руку.

Она обходит, стараясь не запачкать ботинки, дождевые лужицы. Вокруг горы мусора, полусгнившая рухлядь. Вонища, хоть рот затыкай. Под забором, облепив рыбьи кишки, алчно гудит рой изумрудных мух. Пятясь задом, волочит сквозь кусты грязную кость собака, мальчишка на крыше сарайчика целится в нее камнем.

Она сворачивает с Чудновской на Кафедральную.

— А я вот морду тебе сейчас расквашу! Ты и поймешь!

Кучка мастеровых у дверей трактира. Столпились, хватают один другого за грудки.

Она выразительно размахивает зонтиком, одолженным на вечер у горничной Людмилы, бежит мимо. Замедлила шаг, глядит с любопытством: на той стороне улицы фонарщик на стремянке орудует в раскрытом фонаре. Мгновение, и затеплились стеклянные стенки плафона, мягкий свет облил островок тротуара. Фонарщик спустился на землю, подхватил стремянку, устремился к другому столбу.

На улице все больше народа. Она остановилась перед витриной шляпного магазина, глядит во все глаза.

— К нам, милая барышня! — выбегает из распахнутых дверей приказчик в голубой косоворотке. — Милости просим!

Она в нерешительности. Ужасно хочется войти…

— За погляд денег не берем! — вертится ужом приказчик. — Шляпы загляденье! Парижская мода!

Ой, да ладно! Не съедят же, в конце концов…

Она бродит зачарованно вдоль застекленных шкафов. Сон наяву, разбегаются глаза. Шляпки на любой вкус, любое время года, любую погоду. Велюровые, фетровые, из шелка, соломки. Отделка из страусовых перьев, искусственных цветов, чучел птиц. С шелковыми и кружевными лентами завязок, кисейными наколками, закрывающими шею, красивыми булавками из меди и серебра.

Выскользнула из портьеры, закрывающей боковую дверь, дама в строгом платье, глядит в ее сторону, шепчется о чем-то с приказчиком.

— А вот эту примерьте! — кидается тот из-за прилавка.

Уловил ее взгляд, достает с полки… невозможно оторваться. Миниатюрная малиновая шляпка. Без полей, наподобие раковины, на тулье букетик из перышек попугая, серебряная булавка с голубым камнем. Она уже видит себя в шляпке, по всему видать — из Парижа. Чудо, чудо! Наклонить чуточку на правую бровь, выпустить из-под края локончик…

— Позвольте!

Приказчик, похоже, хочет ей помочь, пробует снять с головы ее соломенную стыдобу огородного пугала.

— Нет, нет, спасибо!

Она бежит стремительно к выходу.

— Барышня, постойте! — доносится вслед.

Она на тротуаре, обгоняет прохожих. Впереди суматоха, слышны полицейские свистки.

— Ломбард ограбили! — слышится в толпе.

— Чей, когда?

— Адисмана ломбард! Только что!

— Адисмана?

— Ага, на Острожской который. Рядом с бакалеей…

Ей не по себе. На сегодня, пожалуй, хватит, пора домой. Сворачивает в переулок, чтобы сократить путь, останавливается. В переулке темно, мрачные какие-то постройки по сторонам. Не хватало еще заблудиться…

Она не успевает повернуть назад. Мимо, едва не задев колесами, проносится грохоча коляска, заваливается набок, опрокидывается. Бьется, пытаясь подняться, лошадь, выбираются наружу какие-то люди, бегут вдоль деревьев. Один, в мятом картузе, волочит ногу, отстает. Стаскивает с плеча сумку, размахивается широко — сумка летит в заросли крапивы. Оборачивается в ее сторону…

— Ярослав, Кирилл! — кричит. — Не задерживайтесь, уходите дворами! Я остаюсь!

Парень ковыляет решительно в ее сторону. Она оцепенела, ноги как ватные, не слушаются: сейчас начнет душить!

— Тихо!

Он обнимает ее рукой за плечи. Совсем еще мальчишка. Пышный чуб из-под околышка фуражки, дышит прерывисто, тяжело…

— Иди спокойно! Я твой миленок, ясно? Гуляем…

Прилаживается поудобнее:

— Не дрожи, не съем… Голову положи на плечо…

Из темноты в конце переулка показываются верхоконные. Скачут по мостовой, надвигаются, загарцевали рядом. Полицейские. Шашки на перевязи, кобуры.

— Кто такие? — перегнулся с седла старшой.

— Фабричные, — отзывается парень. — С маслобойки.

— Людей бегущих видали? С коляски энтой… — старшой указывает на опрокинутую пролетку.

— Видали. Двоих али троих. Один, кажись, с сумкой. Побегли в сторону Рыбной…

— Ага, давай! — трогают коней полицейские.

Топот копыт, всадники исчезают за углом.

— Накось, выкуси! — Парень смачно сплевывает под ноги. — Фараоны хреновы!

Оборачивается воровато по сторонам, ковыляет к кустам крапивы, возвращается с сумкой.

Они идут бок о бок, парень прикрывает полой рубахи сумку, старается не хромать.

— Живешь где?

— На Чудновской.

Свернув за угол, они выходят на перекресток. В жидком свете фонарей можно разглядеть его лицо. Чернобровый, синие-пресиние глаза. Совсем не страшный.

— Учишься? Гимназистка?

— Работаю. У мадам Рубинчик. Белошвейкой.

— А, у сахарозаводчицы? Слыхал… О том, что видела, ни слова! — у него посуровел голос. — Никому, никогда! Проболтаешься, пожалеешь. Поняла?

Она кивает молча в ответ.

Испарился он внезапно. Подтолкнул слегка в спину, когда они огибали башню водокачки, пропал из виду.

Она не помнит, как добралась до дому. Долго стучала в калитку. Сонный сторож о чем-то спрашивал, она не отвечала. Перебежала двор с цветочными клумбами, завернула к флигелю. Поднялась по скрипучей лестнице, отперла дверь. Ворочалась в постели, вставала, пила воду. В мыслях вертелось безостановочно: опрокинутая коляска… полицейские в седлах… синеглазый парень…

— Новость слыхала? — спросила утром усаживаясь за машинку Меланья Тихоновна. — Ломбард Адисмана ограбили. Анархисты вроде бы. Денег, грят, тыщи полторы унесли, если не больше. Самого едва на тот свет не спровадили… Вид у тебя… — покосилась из-под очков. — Спала плохо?

— Да, чего-то. Комары заели…

— По дому скучаешь. Эх-хе-хе… Ну, давай за работу. Воз и тележка еще шитья впереди…

1904 год: газетная хроника

Январь:

«Новое время»:

МОСКВА. «Придерживаясь старого обычая, большая часть населения Москвы встречала Новый год с бокалами вина в клубах и ресторанах. Начиная от «Эрмитажа» и «Тестова» и кончая «Стрельной» и «Яра», везде царило оживление и веселье. Почти до рассвета мчались по городу тройки, развозя по домам публику, хотя и преисполненную светлых надежд, но достаточно уставшую и опустошившую карманы».

ВЛАДИВОСТОК. «Сегодня здешние японцы мирно праздновали свой Новый год. Относительно переговоров между Японией и Россией ничего не известно».

МОСКВА. «В Строгановском училище открылась первая выставка недавно основанного Союза русских художников. Выставка включает в себя до 200 произведений, среди которых находятся работы: В. Васнецова, А. Васнецова, К. Коровина, Малютина, Головина и др. Выставка обильна, но малоинтересна».

МОСКВА. «Вчера на катке Патриарших прудов происходило состязание конькобежцев, устроенное Русским гимнастическим обществом. Дистанция 1500 метров. Из 14 бежавших первым сделал дистанцию г. Седов — 2 мин. 43 сек.».

«Новости дня»:

МОСКВА. «Проживавший в собственном доме, в Малом Харитоньевском пер., г. Рябушинский проезжал на автомобиле по Триумфальной площади, где лошадь лихача кр. Емельяна Рощина, испугавшись автомобиля, помчалась с такой силой, что сдержать ее Рощин был не в состоянии. У соединительной линии Московско-Брестской жел. дор. с Николаевской у Тверской заставы лошадь налетела на острие барьера, пропорола себе живот и тут же пала. Выброшенный из саней Рощин тяжко разбился. Павшая лошадь стоит 600 рублей».

ПЕТЕРБУРГ. «В Зимнем дворце состоялся первый большой бал. Приглашенных было около 3000. В 9.30 вечера вышли в Николаевский зал Их Величества. Первый тур польского Государь Император шел с Государыней Императрицей Александрой Федоровной. Государь был в мундире лейб-гвардии гусарского полка при Андреевской ленте, Государыня Александра Федоровна — в белом серебристом туалете при Андреевской ленте, имея на голове диадему, а не шее ожерелье из дивных бриллиантов».

ПЕКИН (РЕЙТЕР). «На основании последних известий из Токио, в здешних миссиях придерживаются того мнения, что война неизбежна. Разногласия между Россией и Японией не заключаются вовсе в подробностях, а касаются существенного принципиального вопроса о том, имеет ли Япония право вмешиваться в дела Маньчжурии. Россия оспаривает это».

ПЕТЕРБУРГ. «Вчера знаменитому химику Д.И. Менделееву удачно совершена операция снятия катаракты».

Февраль:

«Русь»:

МОСКВА. «Наплыв публики в Художественный театр, желающей посмотреть «Вишневый сад», так велик, что нет никакой возможности вести запись и соблюдать очередь. А потому решено, что сегодня в 9 часов утра будет устроена лотерея для всех явившихся, и в театр попадут, разумеется, только счастливые».

ПЕТЕРБУРГ. «По поручению своего правительства японский посланник при Высочайшем Дворе передал ноту, в коей доводится до сведения Императорского правительства о решении Японии прекратить дальнейшие переговоры и отозвать посланника и весь состав миссии из Петербурга».

МОСКВА. «Телеграмма о перерыве дипломатических отношений между Японией и Россией произвело в Москве колоссальное впечатление. Всюду бодрые лица, бодрые речи.

— Ну, что ж! Война, так война, коли они того хочут, — говорит мастеровой, бережно складывая заскорузлыми руками телеграмму и пряча ее в кошелек. — Все одно они нас не одолеют!

— Где одолеть! — сочувственно подтверждает другой простолюдин. — Мы грудью станем!

Старик вспоминает объявление в Москве войны 1877-78 года. Молодежь слушает его, затаив дыхание.

— А что, японец страшнее турки? — спрашивает какой-то молодец в белом фартуке поверх нагольного полушубка.

Вопрос остается без ответа. Никто не видел японцев, разве только на картинках».

ПЕТЕРБУРГ. «Всеподданнейшая телеграмма, полученная Его Императорским Величеством от наместника на Дальнем Востоке.

«Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что около полуночи с 26 на 27 января японские миноносцы произвели внезапную минную атаку на нашу эскадру на внешнем рейде крепости Порт-Артур, причем броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич» и крейсер «Паллада» получили пробоины. Степень их серьезности выясняется. Подробности предоставлю Вашему Величеству дополнительно. Генерал-адъютант Алексеев».

«Правительственный листок»:

ПЕТЕРБУРГ. «Высочайший манифест.

Божиею поспешествющей милостью, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Государь Польский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя страны Повелитель; и Государь Иверский, Картлинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горский Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Сормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем Нашим верным подданным:

В заботах о сохранении дорогого сердцу Нашему мира, Нами были предложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявили согласие на предложенный Японским Правительством пересмотр существовавших между обоими Империями соглашений по корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были, однако, приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений Правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических сношений с Россиею. Не предуведомив о том, что перерыв таковых сношений знаменует собой открытие военных действий, Японское Правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур. По полученным о сем донесении Наместника Нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженной силой ответить на вызов Японии.

Объявляю о таковом решении нашем, Мы с непоколебимою верою в помощь Всевышнего и в твердом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных встать вместе с Нами на защиту Отечества, призываем благословение Божие на доблестные Наши войска армии и флота. Дан в Санкт-Петербурге в двадцать седьмой день Января в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же Нашего в десятое. На подлинном Собственною Его Императорского Высочества рукою подписано

НИКОЛАЙ».

Хлеб и воля

— Товарищи, товарищи! Ну, невозможно же! Товарищ Стрига с дороги, устал. Имейте сознание, потише!

В комнате табачный дым до потолка, шум, толчея. Столпились вдоль стен, по углам, сидят по двое на шатких табуретах, на кровати, подоконнике. Приезжий — моложавый, с курчавой светлой бородкой член группы «Екатеринославских рабочих анархистов-коммунистов» — привык, судя по всему, к любой обстановке. Ждет терпеливо, улыбается.

— Друзья! — произносит, улучив момент. — Еще раз повторяю: отношение наше к войне решительное: никакого сочувствия кровавой власти! Тем более поддержки. Сцепились буржуи двух империй — не поделили Корею и Маньчжурию. Черт с ними — пусть свернут себе шею! Легче будет справиться, когда наступит час решающего штурма ненавистного режима…

Закашлялся, хлебнул остывшего чая из стакана.

— Давайте обсудим текущие дела. Кто-то из присутствующих, по-моему, вы, товарищ, — кивнул в сторону низкорослого мастерового у стены, — просили рассказать о деятельности наших анархистских ячеек. Скажу честно: похвастать особо нечем. Набираемся сил. В нынешнем году провели одно покушение в Белостоке на владельца прядильной фабрики. Когда его рабочие забастовали из-за невыносимых условий труда, он вызвал на подмогу штрейкбрехеров. Произошла кровавая стычка, пострадали десятки пролетариев. В отместку наш товарищ Нисан Фарбер подкараулил директора на ступенях синагоги и нанес ему несколько ударов ножом… К сожалению, это у нас пока единственное на сегодня громкое дело. Занимаемся устной пропагандой, проводим беседы среди рабочих и ремесленников, устраиваем сходки. Беда: нет своей типографии. Выпустили несколько листовок на гектографе с призывом к бедноте и трудящимся к самовооружению, распространяем инструкции по изготовлению простейших бомб. В случаях преследования пролетариев со стороны хозяев расклеиваем на заводах и фабриках прокламации, обещаем суровую расправу над директорами и их лакеями-мастерами. Один, как вы только что слышали, получил по заслугам, остальные, как говорится, на мушке…

— Ваше отношение к экспроприациям, товарищ?

Из-за спин стоящей у окна молодежи выбирается парень в алой косоворотке с щегольским чубом набоку. Смотрит прищурясь, с вызовом.

— С оговорками, товарищ. А ваше?

— Мое без оговорок. — Парень оглядывается на приятелей, подмигивает. — Грабь, как говорится, грабленое. Без сомнений. Не так разве?

— И так и не так. Должен предупредить… как вас величать, простите?

— Виктор Гарский. Можно Шмидман, можно Мика.

— Так вот, Виктор или Мика. Я высказываю только собственное мнение… Не все его разделяют, даже в нашей ячейке. Анархистское движение очень молодо, мы пока нащупываем правильный путь. Изымание средств у буржуазии, толстосумов пока необходимо, согласен. Без финансового обеспечения мы не можем наладить работу лабораторий по изготовлению взрывчатки, выпускать литературу, организовывать побеги наших братьев из царских застенков. Все так. Но не дай нам бог свести нашу деятельность к «скачкам», как выражаются уголовники, к бандитизму. Уподобиться уличным грабителям, забыть об историческом назначении анархизма — разрушении несправедливого государства со всеми его порядками и законами.

— Мудрено выражается, — голос из зала. — Скажите лучше, что делать конкретно? Нынче, завтра…

— Главное, не ждите повода, товарищи. Расширьте, насколько возможно, антибуржуазный террор. Индивидуальные покушения на представителей власти, на фабрикантов, банкиров, капиталистов. Не за какие-либо их провинности или действия, а просто за принадлежность к классу эксплуататоров. Террор безмотивный, всеобъемлющий! Я и мои товарищи, к примеру, ставим целью превратить Белосток во вторую Парижскую коммуну. Чтоб земля горела под ногами паразитов всех мастей… Давайте споем, друзья. — Обходит стол. — Нашу, «Варшавянку», а? — Обнимает за плечи Гарского… — Вихри враждебные веют над нами, — запевает вполголоса. — Темные силы нас злобно гнетут…

— В бой роковой мы вступили с врагами, — подхватило несколько голосов.

— Тише, товарищи! С улицы слышно…

— …Нас еще судьбы безвестные ждут, — звучит слаженно, горячо… — Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу…

— Расходимся! По одному.

Председательствующий машет рукой.

— О новой встрече оповестим. Внимательнее на улице, товарищи…

— Как тебе Стрига?

— Лапидус? Я не слушал, Виктор.

— Что так?

— Настроение не то. Давай зайдем куда-нибудь, посидим.

Члены житомирской боевой ячейки анархистов Кирилл Илларионов и Виктор Гарский идут вдоль сонных домишек окраины.

Над Житомиром звездная ночь, запах цветущих акаций из палисадников. Они переходят по шаткому мостку через канаву, подходят к шинку под соломенной крышей. Оглядываются, прежде чем шагнуть за порог.

В убогом помещении — духота, коптит на прилавке керосиновая лампа. Посетителей — трое мастеровых за столиком в дальнем углу. Размахивают друг перед дружкой стаканами, шумно о чем-то спорят.

— Милости просим! — Бежит навстречу шинкарь. — Давно не захаживали. Сюда, пожалуйста…

Трет полотенцем столешницу, подвигает табуретки.

— Что пить будем? Медовушку очень рекомендую. Только-только забродила, шампанского не надо.

— Давай медовушку. И сушек соленых.

— Момент!..

— Об чем тоска-кручина? — Гарский иронично смотрит на приятеля. — Случилось что?

— Случилось.

— Втюрился никак? Оставь, Кирилл. Для таких дел заведение мадам Быстровой существует. Барышни на любой вкус. И светленькие и темненькие.

Илларионов угрюм, сосредоточен.

— Давай выпьем. — Разливает в стаканы из глиняного жбана.

Чокнувшись, они пьют сладковато-горький тягучий напиток.

— Хороша, — щурится улыбчиво Гарский. — По жилочкам побежала…

— Я на войну ухожу, Виктор. — Илларионов разламывает сушку. — Добровольцем.

— Вот те на!

На лице Гарского изумление, привстал с табурета.

— Добровольцем? На войну?

— Именно.

— Эй, парень! Ты, случаем, не рехнулся? Что ты говоришь!

— Не рехнулся. Читал, что в газетах пишут?

— На хрена мне твои газеты! Мозги дуракам засерают…

— При чем тут дураки! Порт-Артур в осаде, держится из последних сил, крейсер «Варяг» потоплен. Желтолицые дикари вот-вот на колени Россию поставят.

— И поделом. Пусть поставят. Хотя бы и раком. Наше дело — сторона.

— Понятно. Мы, анархисты, всемирный пожар на планете собираемся разжечь. В нем и цари-кровопийцы, и императоры косоглазые, и прочая эксплуататорская сволочь сгорит…

— Разве не так? Стригу слушал?

— Да слушал, господи! Стрига, Стрига. Мне сейчас не до теорий. Пожар в нашем с тобой доме, понимаешь? Родина в опасности! Тебе это слово что-нибудь говорит?

— Еще как! — зло блеснул глазами Гарский. — У любого еврея оно на лбу написано: «родина-мачеха».

— Родина не может быть мачехой!

— Еще как может… Тебе бы, Кирюша, в Ганчештах моих родиться. За чертой оседлости. Куда Россия отечественных жидов пинком под жопу задвинула. Парочку погромов пережить. Грабежи, поджоги. Увидеть, как у тебя на глазах родную сестру пьяная сволочь насилует. Все это я на собственной шкуре испытал, мне твой Порт-Артур и крейсер «Варяг» до фонаря! Мне хлеб и свободу дай! Свободу и хлеб, понял?

— Табачком не располагаете, господа хорошие?

У столика — взъерошенная личность в замасленной рубахе навыпуск. Покачивается нетвердо на ногах, улыбка до ушей.

— Не курим. Отвали!

— Прощ… щения просим…

Допив медовуху и рассчитавшись с шинкарем, они идут к выходу.

— Хочу спросить у тебя напоследок. — Илларионов нагибается на ходу, срывает ромашку у забора. — Не увидимся, должно быть…

Они доходят до конца улицы, поднимаются по узкой тропинке на косогор.

— Говори, слушаю.

— Ты в самом деле той ночью сумку с деньгами не сумел найти? В крапиве?

— Я же говорил, что нет. Забыл?

— Не забыл.

— Чего спрашиваешь тогда?

— Вспомнилось. Ладно, оставим…

— Нет уж, договаривай! Думаешь, зажилил?

Они остановились, глядят в упор друг на друга.

— Скажи, Виктор… — Илларионов трогает приятеля за плечо. — Откуда у тебя деньги? На девочек мадам Быстровой? На рестораны? На френч этот? Ребята черт знает в чем ходят, подошвы зевают, а ты в новых сапожках щеголяешь. Яловых…

— Понятно. Все-таки думаешь, что зажилил. Коммуну обобрал!

— Не финти, говори прямо!

— Прямо и говорю — нет! Поклясться?

— Что толку теперь! Обрыдло мне все это, понятно? Ложь на каждом шагу! Говорим одно, делаем другое. Я из дома ушел, институт бросил. Мечтал служить святому делу. А связался со шпаной… Прощай, Гарский! Извини, руки не подам…

Илларионов шагает в глубину переулка, исчезает за поворотом.

…На Острожской между деревьями скользит человеческая тень. Мелькнула на глухом пустыре с зарослями лопухов, махнула через забор, пробирается сквозь кусты малины к невысокому флигельку с резными наличниками, тянется к окну.

Негромкий условный сигнал — постукивание костяшками пальцев по стеклу: тук-тук-тук… пауза… тук-тук… пауза… тук-тук…

Скрип оконной рамы, заспанный голос из приотворенного окна:

— Кто там?

— Гарский, Антон Иванович! По срочному делу!

1904 год: газетная хроника

Апрель:

«Житомирский вестник»:

ЖИТОМИР. «Загадочное убийство на Рыбной.

Третьего дня, поутру, хозяйкой дома госпожой Сыромятниковой был обнаружен труп жильца, мещанина Павла Антипина, снимавшего угловую комнату в пристройке. Вызванная полиция обнаружила оного жильца лежащим в луже крови со следами многочисленных ранений в грудь и живот холодным оружием. При опознании трупа и в результате дальнейших расследований следствием установлено, что убитый, живший по подложному паспорту, является в действительности разыскиваемым анархистом Кириллом Илларионовым, причастным к ряду дерзких ограблений на территории города и уезда, в частности недавнего ограбления ломбарда Меира Адисмана.

Несомненная опытность Илларионова в делах конспирации, а также тот факт, что в комнате, снимаемой покойным, не было обнаружено следов насильственного проникновения или взломанного замка, говорят за то, что убийца или убийцы были ему хорошо знакомы, и он собственноручно открыл им дверь.

О дальнейшем ходе следствия и обнаружении новых подробностей происшествия редакция своевременно оповестит наших читателей».

Поворот судьбы

«И море, и Гомер –

Все движется любовь».

Осип Мандельштам

Синеглазый парень не идет из головы. Жив ли, не угодил ли в беду? Страх как хочется поделиться с кем-нибудь ночным приключением, узнать, что за люди эти анархисты, почему занимаются грабежом?

Спросила у Меланьи Тихоновны.

— А бог их знает, — зевнула та в кулак. — Бают, против царя идут, за народ. А по мне — бандиты и бандиты. Адисману из ломбарда башку проломили. Кровосос он, положим, каких поискать. А душегубствовать все одно — грех. Что мое, то мое… Война, девка, чего-то затянулась. Сахар, глянь, как подорожал. Семь копеек за фунт. Когда такое было, скажи?

В середине мая балагула Нехамья, перевозивший чей-то товар на житомирский базар, завез ей письмо. Она прочла его, стоя у калитки, пока Нехамья разворачивал назад бричку.

«У нас все по-прежнему, — писала мать. — Скучаем по тебе, считаем дни, когда вернешься. Отец перенес инфлюэнцу, сейчас на ногах, поправляется. Аленка благополучно окотилась, принесла козочку. Продадим, должно быть, к началу зимы. Приезжала на несколько дней Нава с малышами. У зятя — долги, лавку продали, живут впроголодь. Как быть дальше, не знают. Заходили в гости мясник Эльяким с женой. У них в отношении тебя серьезные намерения. Шмуэль, говорят, ни о какой другой невесте, кроме Фейги, не желает слушать. Мы с отцом ответили, что не возражаем, слово за тобой. Вернешься, все подробно обсудим. Шмуэль для тебя, девочка, подарок судьбы, с ним под хупу любая девушка в штетле с закрытыми глазами пойдет. Эльяким за приданым не гонится, сказал, что обеспечит молодых всем необходимым. Шмуэль у него старшенький, уже сейчас в мясной лавке первый помощник, унаследует со временем дело. Заживешь по-людски, не будешь дрожать над каждой копейкой, как старшие сестры…»

Господи, одно и то же! — прячет она письмо в карман. — Коза окотилась, Шмуэль этот очумелый, долги зятя. Как не надоест! В воскресенье в Житомире уездная ярмарка, они договорились с горничной Людмилой пойти вдвоем. Меланья Тихоновна, добрая душа, подарила ей перешитое шелковое платье беременной снохи. Широкие рукава колоколом, рюши на груди, сзади шлейф. Мурашки по коже, когда представишь себя в таком наряде на людях!

Поросший кустарником пустырь за городской скотобойней, куда они добрались в восьмом часу утра, кишел народом. Свои, приезжие: молдоване, поляки, литовцы, цыгане — не протолкнешься. Вокруг палатки, лавки, лари, свежесколоченные торговые ряды. Шум, гам, крики продавцов. Торгуют оптом, вразнос, с распряженных в ряд телег, с кошм, расстеленных по земле, с рук. Глаза разбегаются, чего только нет! Штабеля строительного леса, кровельное железо, мешки с зерном и солью, плуги, бороны, сеялки. Отдельно — мануфактура, изделия из кожи, валенки, шубы, отдельно — посуда, галантерея, игрушки, особняком — скотский базар: ревут быки, водят по кругу лошадей, несется вскачь вдоль ограды вырвавшийся из рук хозяина красавец-баран с завитыми рогами.

— Слышишь?

Сквозь ярмарочный шум доносятся звуки музыки.

— Идем, послушаем! — тянет она за руку Людмилу.

Они минуют торговые ряды, выбираются на небольшую поляну, огороженную возами. Увеселительный городок! Качели, горки, карусель, в центре — расписной теремок под полотняным навесом с вывеской золотыми буквами: «ПЕТРУШКА». Шныряют в толпе зрителей нарумяненные скоморохи-зазывалы, один с медведем на цепи. Шутки, прибаутки, смех…

Они покатались на качелях, посмотрели представление бродячего вертепа с кукольным Петрушкой. Нахохотались всласть над его приключениями, поднялись по окончании на зеленый взгорок за телегами, где играли клейзмеры-музыканты. Старик-скрипач с лохматой бородой и двое молодых парней в потертых шляпах — один с дудочкой, другой со свистулькой. Все трое приплясывали в такт, подмигивали столпившимся бабам и мужикам. Она какое-то время прислушивалась — что-то знакомое: бешеный ритм, мелодия то взмывает вверх, то рассыпается трелью, застывает на мгновенье, чтобы тут же взорваться бесшабашным азартом, веселой яростью…

«Фрейлехс»! — вспоминает. — Играли прошлым летом приглашенные музыканты на свадьбе сестры».

Похлопав дружно в ладоши, они бросают по медной полушке в мисочку у ног музыкантов.

— Веселые хлопцы… — Людмила утирает платочком пот со лба. — Идем, пожуем чего-нибудь. У меня уже в животе музыка поет.

Протиснувшись с толпой в ряды обжорного ряда, они берут за денежку у толстой тетки в переднике по пирожку с капустой и по кружке ржаного сбитня со льдом. Шагают, дожевывая на ходу, к выходу, проходят мимо прилавка с книгами.

— На какой предмет желают почитать барышни? — крутился рядом продавец в люстриновом пиджаке. — Есть чувствительные истории, есть с колдунами, с привидениями. Сонник новый получили, гляньте…

Они перебирают разложенные на полках книги. «Сказка о Еруслане Лазаревиче»… «Заднепровские ведьмы»… «Басни Крылова»… «Страшный мавр, или Заколдованный замок»… «Как львица воспитала царского сына».

— Вот эта лучше всего! — слышится за спиной.

Она оборачивается.

Ночной парень! Тот самый! Протягивает тоненькую книжку.

— Здравствуйте! Не узнали?

Господи! Не может быть! Он, он! Малиновая рубаха навыпуск, чуб из-под картуза, смеющиеся глаза.

Она в оцепенении, не знает, что сказать. Вертит взятую у него из рук книжку, смотрит на обложку. «Дубровский. Соч. А. Пушкина».

— Читали?

Она мотает отрицательно головой.

— Советую. Не пожалеете.

— Фейга, пойдем, — тянет ее за руку Людмила. — Домой пора.

— Прошу прощения, не представился… — Парень стаскивает с головы картуз, кланяется Людмиле: — Гарский. Виктор.

У Людмилы решительный вид.

— Мы на улице с мужчинами не знакомимся!

— Так ярмарка же, не улица, — широко улыбается парень… — Сколько с меня? — оборачивается к продавцу. — За «Дубровского»?

— Пять копеек извольте.

— Возьми. Без сдачи.

Парень выуживает из кошелька гривенник, сует продавцу.

— Премного благодарен.

Он от них не отстает, идет следом.

— Пирожные не желаете? — Кивает в сторону кондитерской. — Посидим чуток?

— Уже откушали, благодарствуем, — не сдается Людмила.

— А я бы посидела, — произносит она неожиданно. — Ноги затекли.

Прикусила губу: «Господи, чего я горожу?»

— Как знаешь. — Людмила бросает на нее недовольный взгляд. Шагает к выходу, оборачивается: — Дорогу к дому найдешь? Адрес не запамятовала? Ну, покудова. Не заблудись, смотри!

Что происходило потом, она помнила смутно. Все смешалось, было в тумане: кондитерская под полосатой маркизой, сновавший между столиками половой с напомаженными усиками, пирожное эклер на блюдечке, Виктор о чем-то ее спрашивал, шутил. Повторил несколько раз: «Не робей, я не страшный». Она поправляла плечики, отвечала невпопад. Уронила с ложечки комочек эклера на подол. Сидела в напряжении, соображала, как быть: ухватить пальцами? стряхнуть незаметно на пол?

На выходе он крикнул лихача, подсадил в пролетку. Коляска неслась по булыжнику, их подбрасывало на сиденьи, кидало друг к дружке. Он обхватил ее за плечи, стал жадно целовать — в губы, глаза, в вырез платья. Она вырывалась, говорила: «Что вы, Витя! Не надо!» Он не слушался, прижимал все сильнее. Было трудно дышать, коляску заваливало, в какой-то миг она почувствовала, что лежит у него на груди — он притих, гладил осторожно ее волосы, целовал в пробор…

— Я уезжаю, — шепнул перед домом. — На два дня. Приходи вечером в ореховую рощу. В среду, в восьмом часу… Фейгеле! — окликнул, когда она спускалась по ступеньке. — Книжка! Забыла?

Протянул купленного «Дубровского».

— Трогай! — крикнул лихачу.

Невозможно поверить: у нее взрослый кавалер! Красивый, сорит деньгами, не чета какому-то Шмуэлю. Перед глазами его лицо, выражение глаз, когда он обнимал ее в коляске.

Она только что встала, стоит у окна, вглядывается в зеркальце, проводит пальцами по припухшим губам. Господи, уродина! Нос этот невозможный, румянец на щеках — деревня и деревня. Кто с такой захочет водиться?

«Белил у Людмилы попросить, — является мысль. — Неловко зайти, дуется по-прежнему».

Горничная наговорила ей ввечеру с три короба. Что вольничает не по годам, не блюдет себя, доверяет мужикам. У тех ведь одно на уме. Оглянуться не успеешь, как надуют в подол…

Ну ни глупости! Витя разве такой? Глаза ведь не врут!

Думала и раньше о мужчинах — по-всякому. Стеснялась, гнала нехорошие мысли. Прошлой осенью, на свадьбе сестры, танцевала во дворе в паре с одним из братьев-близнецов Ханелисов — Гидоном. Он ее пригласил, когда она стояла в толпе гостей, слушала нанятых отцом клейзмеров из соседнего штетла. Заиграли «Тум-балалайку», гости стали выходить по одному на середину поляны, браться за руки — великан Гидон ухватил ее неожиданно под мышки, увлек в середину круга. Они переступали ногами в такт музыке, кружили в хороводе, он временами подбрасывал ее, ухватив за талию — легко как пушинку, выкрикивал весело: «Оп-ля!», ловил на лету. Она чувствовала сильные его руки, плечи, мускулистую грудь. Смущалась всякий раз, потом встретивши на улице, опускала глаза. Чувство со временем прошло, но посватайся он тогда, ни минуточки бы не раздумывала, пошла за него не колеблясь…

— Фейга, проснись! — покрикивает из-за строчащей машинки Меланья Тихоновна. — Что с тобой? Спишь на ходу!

Ворчит незлобно, заставила перешить именной вензель на покрывале: не те, оказывается, взяла нитки.

Ночь напролет она читала «Дубровского». Утирала слезы: до чего жалостливо, чувствительно! «Вот она, разгадка! — думала. — Недаром он выбрал именно эту книжку».

Приоткрывалась завеса над тайной его жизни. Никакой он не бандит — из благородной семьи. В грабители пошел, чтобы отомстить за что-то богатеям. Веселый нрав, бесшабашность — маска. Одинок, несчастлив, никому не нужен. Сердце разрывалось от желания ему помочь, утешить…

В ореховую рощу она пришла задолго до назначенного срока. В дареном платье, белых чулочках на подвязках, новой соломенной шляпке, купленной на ярмарке. Чувствовала себя Машей, явившейся на свидание с Дубровским к заветному дубу. Прогуливалась между деревьями, срывала тонкие веточки колокольчиков в зарослях бурьяна.

Он появился со стороны оврага. В запыленных сапогах, мокрой от пота рубахе. Озирался воровато по сторонам. Схватил за руку, потащил по тропинке в глубину рощи.

— У меня мало времени, — шепнул. — Как ты? Скучала? За тобой никто не шел?

Толкнул легонько в грудь — она не удержалась, села с размаху на травянистый пригорок, заулыбалась.

— Я, Витя, книжку вашу прочла, — сообщила. — Понравилась очень. Такая печальная…

Он не дал ей договорить. Схватил за плечи, навалился всей тяжестью, стал задирать подол платья, нижнюю юбку. Она упиралась, пробовала его оттолкнуть, удерживала панталончики — тщетно!

— Ноги раздвинь! Ну! — выдохнул он ей в лицо.

Толкнулся с силой в промежность — раз и другой.

Она охнула от боли, впилась ноготками пальцев ему в шею.

1904 год: газетная хроника

Апрель:

«Русское слово»:

ЛОНДОН (ТАЙМС). «Во время сражения в Чион-Чжу русские, несмотря на численный перевес японцев, удерживали свою позицию в течение нескольких часов. По общему мнению, русские храбро сражались и после боя отошли к северу, унося с собой убитых и раненых. Японцы заняли город, но не пытались преследовать русских».

КИШИНЕВ. «После Пасхи из Кишинева выехало в Калифорнию 51 еврейское семейство, чтобы заняться там земледелием. Еще несколько месяцев тому назад семейства эти отправили в Сан-Франциско уполномоченных, которые приобрели там очень удобный участок земли в 1200 десятин».

«Гражданин»:

ОДЕССА. «Сегодня в 4 часа дня прибыл пароход «Малайя» с командами «Варяга» и «Корейца». После восторженной встречи в карантинной гавани отслужен молебен на площади возле думы. Угощение нижним чинам в Сабанских казармах, а офицерам — в юнкерском училище».

ИТАЛИЯ, МИЛАН. «Фрески Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» скоро совершенно исчезнут. Миланские власти ходатайствуют о реставрации этого художественного шедевра».

ЛОНДОН (ПО ТЕЛЕФОНУ). «Сеульский корреспондент Daily Telegraph сообщает, что японский флот по-прежнему стережет Порт-Артур; японцы высказывают надежду, что им удастся блокировать порт, когда установится более благоприятная погода и оборонительные силы порта будут ослаблены».

МОСКВА. «Максим Горький закончил новую драму и сейчас работает над окончательной отделкой некоторых деталей. Как сообщают петербургские газеты, М. Горький живет сейчас в Сестрорецке. Художественный театр надеется получить рукопись пьесы к концу Фоминой недели».

Май:

«Новости дня»:

МОСКВА. «В городе масса заболеваний инфлуэнцой. На этот раз болезнь имеет особую форму, она сопровождается поражением мышечных нервов; больные лежат без движения, и малейшая попытка тронуться причиняет страшные страдания».

ПЕТЕРБУРГ. «Вчера по случаю высокоторжественного дня рождения Его Императорского Величества Государя Императора Николая Александровича город с утра разукрасился флагами. Во всех храмах столицы были совершены по окончанию литургии молебствия о здравии Его Величества и всего Царствующего Дома. Особою торжественностью отличались богослужения в Успенском соборе».

«Русь»:

ФРАНЦИЯ, ПАРИЖ. «Недавно на Эйфелевой башне в Париже устроили станцию беспроволочного телеграфа. Ею заведует один французский офицер, который по предписанию французского министерства производит опыты беспроволочной передачи в разные все более и более далекие пункты и vice versa. Сообщения с разными пунктами Ламанша уже установлены. Надеются вскоре быть в состоянии обмениваться с Эйфелевой башни беспроволочными телеграммами с судами, находящимися в Атлантическом океане, далеко от берега».

МОСКВА. «Молодой композитор С.В. Рахманинов приглашается дирижером в оперу Большого театра».

США, ВАШИНГТОН. «Главным демократическим кандидатом на пост президента Соединенных Штатов считается судья Паркер. Республиканцы объединяются около Рузвельта. Кандидатом приобретшей за последние годы большую популярность социалистической партии является Ольней».

АВСТРИЯ, ВЕНА. «От апоплексического удара скончался в Вене на 64 году от рождения Антон Дворжак, знаменитый чешский композитор, самый изобретательный и самый плодовитый из современных композиторов, даже по мнению самих немцев».

Июнь:

«Новости недели»:

МОСКВА. «Из одного московского училища бежали двое учеников, кр. дети Михаил Рыжков, 11 лет, и Александр Иванов, тоже 11 лет. Дети, как оказалось, пришли в училище в свое время, причем во время занятий о плане побега поделились с товарищами, заявив им, что они едут на Дальний Восток, чтобы драться с японцами. Во время перемены детишки, гуляя по двору, перелезли через забор училища и скрылись. Беглецы пока не найдены».

МОСКВА. «Близ станции «Перово» местный дачник тит. советн. П.В. Качковский задержал шедшего по линии неизвестного мужчину, заподозрив в нем по цвету лица японца-шпиона. Задержанного он передал жандармской полиции, которая приступила к допросу. Задержанный оказался очень мирным жителем-татарином, ранее служившим на Николаевской дороге в качестве официанта, но теперь пока без места. После справок Ялымова отпустили с вокзала».

МОСКВА. «Ночью, 6 июня, на Донской улице внезапно распространилось ужасное зловоние. Сторожа, разыскивая причину заражения воздуха, обнаружили, что во дворах домов Селивановой и Хлобыстова двое рабочих домовладельцев производят очистку выгребных ям самым примитивным способом: рабочие ведрами вычерпывали нечистоты и выливали их тут же на дворе, нечистоты по уклону неслись на улицу в водосточную трубу. О таком упрощенном способе очистки выгребных ям полиция составила протокол».

«Русский листок»[1]:

МОСКВА. «Дачные картинки. На дачах скверно и холодно. «Ветры северные дуют», с утра до ночи моросит дождь и злосчастные дачницы, шныряющие от скуки по грязи, напоминают мокрых куриц. И все-таки дачников повсюду великое множество. Нет ни мух, ни комаров, ни грибов — одни только дачники».

ПАРИЖ. «Маститый художник Клод Монэ, избегающий обычные годичные «салоны», выставил недавно в частной галерее Дюран-Рюэля новую серию картин — плод его художественной деятельности за последнее время. Единственным сюжетом для них служила Темза в разные времена года и при разном освещении. Картины обращают на себя внимание знатоков и любителей и, по отзывам критики, составляют выдающееся явление парижского выставочного сезона».

МОСКВА. «А.П. Чехов в настоящее время находится в Москве. Поездка его на Дальний Восток, слух о которой недавно распространился в московских газетах, не состоится. А.П. Чехов, приехав в начале этого месяца в Москву из Крыма, здесь захворал. Теперь, оправившись от болезни, он по совету врачей уезжает за границу, местом своего пребывания избрав один из горных курортов Шварцвальда. Как мы слышали, перед отъездом в Москву в Крыму А.П. приступил к новой литературной работе. От души пожелаем нашему дорогому, славному писателю успешно воспользоваться его поездкой для полного восстановления сил и здоровья. Отъезд предположен июня».

ПЕТЕРБУРГ. «12 июня прибыла в Петербург чуть ли не первая и единственная в этом году компания туристов из 8 человек. Все туристы французы. За последние пять лет наезды туристов увеличивались с каждым сезоном, в этом же году ни об американцах, ни об англичанах и др. совсем не слышно, хотя военное время не должно было бы иметь никакого значения для любителей путешествий».

Июль:

«Русь»:

ПЕТЕРБУРГ. «Дачник из Стрельны г. В. пишет нам: «13-го числа состоялись у нас шоссейные гонки велосипедистов. Пускались последние от угла Волхонского и Царскосельского шоссе. Дамы, собравшиеся посмотреть на «пожирателей пространства», убегали без оглядки прочь, так как некоторые гонщики явились буквально в одних декольтированных фуфайках и трико выше колен, т. е. почти голыми. Думается, что такие «гонки» удобнее всего устраивать ночью, когда никого нет кругом».

«Биржевая газета»:

ЛОНДОН (ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА). «Вчера первая в Англии и в то же время первая в мире газета «Громовержец из Принтинг-Сквера», как в шутку называют Times, напечатала статью графа Л.Н. Толстого о войне, занявшей около 91/2 столбцов.

Можно быть различных мнений о взглядах великого писателя земли русской на русско-японскую войну, в частности, и на войну вообще, но положительно нельзя быть русским и не гордиться славой и уважением, какими знаменитый старец из Ясной Поляны пользуется за границей, а особенно в англоговорящих странах. Среди вихря лжи и лицемерного бряцания оружием, среди настоящего грохота пушек и действительных стонов раненых и умирающих раздалось вещее слово любви и благоразумия, слово искреннего чувства и светлой мысли, исходящее из недр самой России — и все, и други и недруги ее, благоговейно преклонили главу перед величием этого слова».

«Русский листок»:

ПАРИЖ. «О последнем памфлете Льва Толстого.

…Да, гр. Толстой — противник войны; но он давно уже перестал быть Русским, с тех пор, приблизительно, как он перестал быть православным. А потому настоящая война не могла вызвать в нем никаких «коллизий чувств», и под его черепом не произошло никакой бури, ибо граф Толстой ныне совершенно чужд России, и для него совершенно безразлично, будут ли японцы владеть Москвой, Петербургом и всей Россией, лишь бы Россия скорее подписала мир с Японией, на каких угодно, хотя бы самых унизительных и постыдных условиях. Так пошло и подло чувствовать, думать и высказываться не может ни один Русский человек. Если он еще живет в пределах России, то это объясняется лишь великодушием Русского Правительства, чтущего еще бывшего талантливого писателя Льва Николаевича Толстого, с которым теперешний старый яснополянский маньяк и богохульник ничего общего, кроме имени, не имеет».

«Гражданин»:

МОСКВА. «Зачем понадобилось Толстому напечатать в Times эту гадкую антипатриотичную статью, я не знаю, но я не вижу в этом ни самопожертвования, ни жертвы собой ради проявления вложенной в него, на пользу другим людям, силы. Тут одно из двух: либо заблуждение, либо преступление. И то и другое требует немедленного осуждения. Если Толстой как сын православной церкви не мог быть терпим за свою религиозную ересь, то он едва ли может быть терпим как русский гражданин и сын великого народа за свою политическую ересь. Мы переживаем смутное время, у нас идет разлад и брожение везде и всюду, но если эту смуту вносят в нашу жизнь не инородцы, а лучшие из русских сынов, убеленные сединой старцы, потомки знаменитых родов, что же тогда станут делать враги и пасынки России, разночинцы и интеллигентные босяки? Над этим вопросом не мешает призадуматься. Что-то ужасное творится в нашей русской жизни. Бедствием для нас является не война, а те ужасные годы мира, в которые мы окончательно развратились, ослабели физически и нравственно, опошлились и заметно поглупели. Нет, война — это не бедствие, это наше спасение, это то героическое средство, которое может встряхнуть от коря до вершины ныне ослабевший и отупевший организм. Знает Бог, что делает».

ПЕТЕРБУРГ. «В ночь на 2 июля, в 3 часа, скончался от паралича сердца на руках у жены известный писатель Антон Чехов, в Германии, в Баденвейлере. Певец хмурых людей, сумеречных настроений, больного волей человечества, Чехов сошел в могилу, оставив яркий след в русской литературе. Может быть, со времен Гоголя не было в русской литературе писателя, который подобным талантом изображал бы пошлость современного общества. Отсутствие сильных влечений, бурных страстей, более или менее ясных идеалов в жизни того поколения, которое впервые наблюдал Чехов, отразилось в его очерках и рассказах в серых тонах, вялых чувствах, неопределенных исканиях, бесцельных метаниях. Мелкие чувства, ежедневная пошлость, бессмысленность существования — таковы обычные свойства его персонажей. В первый период деятельности Чехова эта пошлость смешила его, но потом она все сильнее и сильнее начала угнетать его, давить своей огромной массой, безжизненностью, отсутствием радостных и отрадных перспектив. В этой обычной, мелкой, пошлой жизни исчезали высокие помыслы, мельчали и тратились на пустяки силы, появлялись хмурые люди, недовольные, ноющие, но бессильные стряхнуть себя опутывающую их пошлость».

«Правительственный вестник»[2]:

ПЕТЕРБУРГ. «Ее Величество Государыня Императрица Александра Федоровна разрешилась от бремени Сыном Наследником Цесаревичем и Великим Князем, нареченным при святой молитве Алексеем, 30 июля сего года в 1 час 15 мин. пополудни в Петергофе. Подписал министр Императорского Двора генерал-адъютант барон Фредерикс».

«Высочайший Манифест.

«Божиею Милостью Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

В 30-й день сего июля Любезнейшая Супруга Наша, Государыня Императрица Александра Федоровна благополучно разрешилась от бремени рождением Нам Сына, нареченного АЛЕКСЕЕМ.

Приемля сие радостное событие, как знаменование благодати Божией на Нас и Империю Нашу изливаемой, возносим вместе с верными Нашими подданными горячие молитвы ко Всевышнему о благополучном возрастании и преуспеянии Нашего Первородного Сына, призываемого быть Наследником Богом врученной Нам Державы и великого Нашего служения.

Манифестом от 28 июня 1899 года призвали Мы Любезного Брата Нашего Великого Князя Михаила Александровича к наследованию Нам до рождения у Нас Сына. Отныне в силу основных Государственных Законов Империи Сыну Нашему Алексею принадлежит высокое звание и титул Брата Наследника Цесаревича со всеми сопряженными с ним правами.

Дан в Петергофе, в 30-й день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствование же Нашего в десятое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«НИКОЛАЙ».

«Гражданин»:

МОСКВА. «Радостная весть о рождении Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича к вечеру сделалась известна всей Москве.

Газетные прибавления с известием этим брались нарасхват, читались с восторгом. На улицах, у киосков, на бульварах — толпа чтение телеграмм добровольцами-чтецами встречала радостными кликами «ура!»

На скачках публика потребовала исполнения гимна и покрыла его восторженным «ура!» Гимн был повторен три раза. Вечером в Сокольниках — на симфоническом концерте публика потребовала гимна, повторенного три раза при восторженном «ура!», такие же радостные патриотические манифестации происходили в театре «Эрмитаж» и в саду «Аквариум» — на открытой сцене».

ПЕТЕРБУРГ. «Сегодня, в третьем часу дня, Петербург пережил торжественную минуту. Вдруг началась пальба с Петропавловской крепости. Все, на улицах и в домах, стали с напряженным вниманием прислушиваться. Когда раздался первый выстрел, везде остановилась работа, все превратилось в миг ожидания: будет ли сто второй выстрел, раздался сто второй. Сын!.. Сын!.. — пронесся во многих местах радостный крик, многие перекрестились искренно, и столь же искренно много, много лиц просияло радостью. Священная торжественность этой минуты усиливается в представлении каждого русского еще тем, что кроме мирного салюта с Петропавловской крепости Порфирородного Младенца встречает боевой грохот орудий там, на Дальнем Востоке. И при зареве боевых огней, под гром пушек, под стоны страдальцев и умирающих русских героев-воинов, этот рождающийся первый Царский Сын дает созданной Им вокруг Своей колыбели радости святой смысл ободрения в скорби и надежды на конец ужасам!»[3]

Август:

«Новости дня»:

МОСКВА. «Л.В. Собинов, «душка Собинов», признан больным и ему дана отсрочка на год. «Собинистки», конечно, такому обороту дел рады. Люди менее экспансивные и считающие, что самый крупный талант — прежде всего гражданин, а затем уже талант, немного смущены… Тенор слишком слаб, чтобы сражаться с оружием в руках, но он, наверное, найдет в себе достаточно силы, чтобы дать несколько концертов на увеличение средств Красного Креста, для облегчения участи раненых»…

«Русское слово»:

МОСКВА. «Вчера открылось заседание комиссии по вопросу о русском правописании при Академии наук. Дебатировался вопрос о том, изменить ли русскую азбуку или оставить ее в прежнем виде. После продолжительных дебатов комиссия пришла к заключению изъять из русской азбуки «ять» и «ъ». Какой из звуков — «i» десятиричное или «и» восьмиричное — должен быть изъят, пока не решено».

«Новости дня»:

ПЕТЕРБУРГ. «В 10 час. утра у Варшавского вокзала, брошенной бомбой убит в своей карете министр внутренних дел фон Плеве».

МОСКВА. «Сегодня «Кармен». Предпоследняя гастроль солиста Его Величества Н.Н. Фигнера с участием А.Д. Вяльцевой».

ПЕТЕРБУРГ. «Свет» сообщает, что убийца статс-секретаря В.К. фон Плеве переведен в одиночную выборгскую тюрьму. Он, очевидно, твердо решил не называть своего имени. Называет себя простым рабочим, но ему не удается замаскировать правду. Лицо очень характерное и совершенно не похоже на лицо простолюдина».

МОСКВА. «Сын нашего знаменитого писателя гр. А.Л. Толстой отправляется на Дальний Восток вольноопределяющимся 217-го Кромского пехотного полка, отбывающего в составе 6-го Сибирского корпуса».

«Правительственный вестник»:

ПЕТЕРБУРГ. «Ее Императорское Величество Государыня Императрица Александра Федоровна чувствует Себя вполне хорошо и, при всем правильно протекающем послеродовом процессе и быстром нарастании сил, находится на пути к полному восстановлению здоровья. Кормление Его Императорского Высочества Цесаревича Самой Августейшей Родительницей идет успешно при полном благополучии Высоконоворожденного».

Сентябрь:

«Московские ведомости»:

МОСКВА. «Внимая ужасам войны, обыватель стал ловить японцев-шпионов.

Охотнее этому занятию отдаются на наших окраинах и в дачных местностях. С открытием дачного сезона добровольцы из публики уже наловили такое количество шпионов, что заглазно хватило бы и на две Японии.

Третьего дня был пойман еще один японский шпион. Вчера мы посетили Новую Деревню, опросили некоторых очевидцев поимки «японца» и побывали в Рогожском участке.

Никто не видел, чтобы японец что-нибудь срисовывал.

— Просто, — говорили нам, — глаза припухшие, сам весь желтый, — ну, значит, и японец.

По-русски, оказывается, говорит очень недурно, вовсе не признавался в том, что он японец, а наоборот, определенно указывал на то, что он кореец и давно живет в России, и зовут его Че Хун Со.

В Рогожском участке была удостоверена личность Че Хун Со; ни больших денег, ни карт и вообще ничего, что могло позволить счесть его шпионом, при нем найдено не было.

Ввиду того что Че Хун Со проживал в районе 1-го Тверского участка — он служил в прачечном заведении Сахарова на Волхонке, — «японца» отправили в этот участок.

Мы посетили прачечное заведение Сахарова.

Объяснение давал хозяин.

— Че Хун Со поступил на службу ко мне 12 марта. Он кореец, что было видно из представленного им вида на жительство, выданного курским губернатором. Инциденты, подобные вчерашнему, с ним случались уже не раз. Его задерживали, и личность его мне приходилось удостоверять».

МОСКВА. «В Первопрестольной возводится грандиозная постройка. Это дом Афремова у Красных ворот. В нем 8 этажей с полуподвалом. Это здание будет не только высочайшим в Москве и в России, но и во всей Европе».

«Русское слово»:

ПЕТЕРБУРГ. «Вся деятельность японцев сосредоточена в Порт-Артуре. Сведения оттуда рисуют изумительный героизм доблестной осажденной, блокируемой, бомбардируемой ежедневно и многократно атакуемой армии, отбивающейся огнем, штыками, рукопашным боем».

ПАРИЖ (ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА). «Ф.И. Шаляпин подписал контракт с Гюнсбургом и будет петь под его импрессарио в Монте-Карло и Париже за плату 5000 за выход. Он, между прочим, обязался приготовить «Фауста» на французском языке, «Мефистофеля» Бойто будет петь на итальянском».

МОСКВА. «Вчера известный борец Поддубный заявил о крупной краже у него 1168 руб. По словам г. Поддубного, накануне вечером, когда он проходил по Тверской, к нему начала приставать какая-то незнакомая женщина «с лестными предложениями», а когда, наконец, она отстала, г. Поддубный обнаружил пропажу бумажника из бокового кармана с паспортом, визитными карточками и 1168 руб. денег. Так Самсон пострадал от Далилы».

ПОРТ-АРТУР. «Согласно последним телеграммам из Чифу, полученным берлинскими газетами, японцы возобновили бомбардировку Порт-Артура, особенно усиленно в последние два дня. На предложение, сделанное генералу Стесселю о капитуляции, доблестный вождь порт-артурской защиты ответил угрозой предать смертной казничерез повешение того, кто бы он ни был, который явится с подобным предложением».

«Новости дня»:

ОДЕССА. «Сегодня, в 9 ч. утра, на Николаевском бульваре произведено покушение на жизнь одесского градоначальника Нейдгарта, осматривавшим совместно с находящимся в Одессе флигель-адъютантом кн. Оболенским некоторые сооружения на бульваре, близ памятника Пушкина. В это время показался неизвестный молодой человек в синей блузе, лет 19, и в шагах шести произвел выстрел в градоначальника. Пуля пролетела мимо, с левой стороны, не причинив никакого вреда. Злоумышленник упорно отказывается назвать себя».

МОСКВА. «На днях М. Горьким была прочитана в товарищеском кружке новая пьеса его «Дачники». Пьеса рисует жизнь кружка интеллигентов, живущих на даче вблизи города. Обрисован ряд лиц, ноющих и стонущих по поводу житейских неурядиц личного и общественного характера. Сюжета в собственном смысле слова в пьесе нет».

БЕРЛИН. «Как сообщают в Localanzeiger из Токио, власти все еще хранят молчание о событиях под Порт-Артуром, но здесь много говорят о страшном кровопролитии. Только что прибывший офицер осадной армии определяет потери ее в 30 000 человек убитыми и ранеными».

ПЕТЕРБУРГ. «Как сообщает «Кронштадский вестник», на днях в Петербурге арестован третий японский шпион»[4].

МОСКВА. «Софьи, Веры, Надежды и Любови сегодня именинницы. С ангелом! Нет почти дома, где не было бы именинницы, и уж решительно нет человека, который не пировал бы в этот день у одной из Сонечек, Верочек, Наденек или Любочек. А сколько будет куплено, презентовано и скушано конфект и тортов! Сколько цветов!»

Начало странствий

Кучка мешочников, томившихся в ожидании пригородного поезда в чахлом скверике у здания Бердичевского вокзала, следила с интересом за остановившейся возле центрального входа запыленной коляской. Отворилась дверца, по ступеньке сошел безукоризненно одетый молодой господин в серой паре, подавший руку девушке в соломенной шляпке, которая тут же раскрыла над головой цветной зонтик.

— Не местные, — промолвил кто-то. — Издалека едут.

— Похоже.

— Дачники небось к морю навострились.

— А можа в Киев.

— Кто их знает…

Прибывшие, рассчитавшись с извозчиком, проследовали в сопровождении дюжего носильщика с поклажей на плечах к входным дверям, миновали зал ожидания с рядами казенных скамеек, вышли на заполненный людьми перрон.

Курьерский поезд Бердичев — Одесса уже стоял у дебаркадера, возле вагонов второго и третьего класса кондуктора осаживали, крича и бранясь, рвавшихся к дверям пассажиров с мешками и баулами, за посадкой наблюдал с каменным выражением лица стоявший под колоколом седоусый начальник станции в форменной фуражке.

— За мной пожалуйте, — обернулся к стиснутым толпой нанимателям носильщик. — Дикий народ, что с них возьмешь… Дорогу! — закричал, расталкивая стоявших на пути. — Расступись!..

Пройдя мимо зеленых и светло-вишневых вагонов, молодая чета остановилась у спального красавца на колесах ослепительно-синего цвета с занавесями на окнах. Вокруг не было ни души, отдувался в двух шагах белым паром пузатый паровоз с закопченной трубой.

— Милости просим! — бегло взглянул на билеты кондуктор в очках. — Четвертое купе, дверь отперта.

Пассажиры прошли в тамбур, подождали недолго в проходе у окна, пока носильщик размещал на полках поклажу.

— Возьми, любезный, — протянул ему зеленую трехрублевку молодой господин.

— Премного благодарен, — поклонился тот. — Счастливой дороги.

Спина носильщика еще маячила в тамбуре, а девушка уже была в объятиях спутника.

— Едем, Фейга! А! Первым классом! Ты паровоз хоть раз видала?

— Что вы? Откуда? Боязно как-то… Пустите, Витя, платье помнется!

Пассажиры вошли в купе красного дерева с бархатным ковром на полу, присели на мягкие диванчики. Озирались по сторонам, улыбались друг дружке. Конец страхам и переживаниям, впереди Одесса, море, удивительная жизнь!

Прозвенел за стенкой вокзальный колокол, следом — по-разбойному, во всю мощь луженой глотки — гудок паровоза. Лязгнуло чем-то железным под полом, состав подался назад, замер на мгновенье, медленно покатил вдоль перрона.

Девушка, поднявшись, отодвинула штору.

За окном проплыло здание вокзала с пристанционными строениями, водокачка. Поезд набирал ход, вагон уютно покачивало, кружили, исчезая из вида, домики предместья, перелески, поля.

— Не верится. Сон какой-то, Витя…

— Дай ущипну, — хохотнул тот. — Враз поверишь!

Постучали осторожно в дверь.

— Простите, господа!

Обер-кондуктор. Черная форма, сумка через плечо, медный свисток на груди.

— Добрый день! Билетики попрошу.

Прощелкнул компостером один билет, другой…

— Документ позвольте!

— Вот, — протянул зеленоватую книжицу с гербом пассажир. — «Вид на жительство», на один год. Сестра гимназистка, несовершеннолетняя.

— Ясно… — обер-кондуктор поднес к глазам документ. — Таммо Зельман, — прочел вслух. — Мещанин, уроженец села Ганчешты Кишиневского уезда. Вероисповедание православное… Похвально, похвально! Кем изволите служить?

— Служу в имении их сиятельства Григория Ивановича Манук-бея. Помогаю управляющему, веду делопроизводство.

— Похвально, юноша. В столь юном возрасте… — Обер-кондуктор вернул паспорт, попятился к двери. — Счастливого пути, господа!

— «Господа!» — передразнил пассажир купе. — Дай срок, покончим с господами. Трудовой народ будет ездить первым классом. Бесплатно!

Повернул защелку замка на двери, стянул с плеч щегольской пиджак, забросил наверх.

— А богатые, Витя? — улыбнулась спутница.

— Что богатые?

— Богатым что делать?

— Пешком пущай ходят.

Девушка прыснула со смеху.

— Чего ты? Чего развеселилась?

— Мадам Рубинчик представила. Идет за нами пешком по шпалам.

— А чо? Нормально! Жир по крайней мере растрясет.

Мужчина скинул ботинки, растянулся на диванчике.

— Иди ко мне. Соскучился…

«Е-дем с Ви-тей»… «е-дем с Ви-тей»… — стучат колеса под полом.

В купе полумрак, светит подслеповато под потолком желто-молочный плафон. Она лежит с открытыми глазами, отвернувшись к стенке, не может уснуть. Теснятся, бегут чередой мысли. Столько всего навалилось за последние недели — рассказать, не поверят. Она гулящая, убежала с мужчиной, все ему позволяет. Такая ведь малость ее тело, а как радует Витю. Как он светится весь от счастья, какие говорит слова, как дивно ублажает.

Она вернулась тогда из ореховой рощи точно в бреду. Саднило в складках писи, изнанка панталончиков была в крови. Сидела нагишом на кровати, разглядывала себя. «Что теперь будет? — стучало в висках. — Как жить?»

Не сомневалась: больше его не увидит. Не устояла, поверила. А он с ней поступил как охотник из любимой маминой песни:

«Но что это? Выстрел! Нет чайки прелестной —

она, трепеща, умерла в камышах.

Шутя ее ранил охотник безвестный,

не глядя на жертву, он скрылся в горах».

Видела себя умирающей, дома, в кругу семьи. Ему каким-то образом сообщили, он скачет на извозчике, чтобы проститься — поздно: ее несут в гробу на кладбище, он рыдает в одиночестве над ее могилой, усыпанной цветами, молит о прощении.

Текли ручьем слезы — она их не замечала. «Навеки убита вся жизнь молодая, — звучал мамин голос. — Нет жизни, нет веры, нет счастья, нет сил»…

Он появился через неделю, рано утром. Она только что встала, умылась из рукомойника, сидела в ночной рубашечке на койке, расчесывала волосы.

Стукнули украдкой в оконное стекло — раз, другой. Вскочив, она отвернула щеколду, раздвинула створки.

Виктор! Непохожий на себя, в домотканой рубахе, мятом картузе.

— Ты одна? — озирался по сторонам. — Дверь закрой!

Влез на подоконник, спрыгнул на пол.

— Фейгеле! — обнял за плечи. — Птичка моя певчая…

У нее подкосились ноги:

«Пришел… не забыл!»

— Как ты? — посадил он ее на колени.

— Ничего…

— Не болит?

— Немного.

— Поедешь со мной?

— Куда?

— На край земли, — он засмеялся. Сузил глаза, посуровел: — Я серьезно, Фейгеле. Едем завтра, из Бердичева. Чугункой. Билеты у меня в кармане, будет извозчик до станции.

— Завтра, Витя? — Ей показалось, что она ослышалась. — Как — завтра? А работа? Я же нанятая, мама бумагу подписала с мадам Рубинчик.

— Нанятая, нанятая! — начал он сердиться. — Не надоело на буржуев спину гнуть? В общем, давай так. Либо мы сейчас расстаемся, либо вместе на всю жизнь. Решай…

В Виннице они вкусно отобедали в станционном буфете. Наваристые щи, битки в сметане, на десерт мороженое. Витя выпил рюмку водки, закусил балычком. Щедро рассчитался с половым — тот бежал следом, кланялся, отворяя дверь.

— Неплохая, однако, вещь деньжата в кошельке, — с улыбкой говорил Витя, когда они гуляли под ручку по перрону. — Повременить бы чуток с коммуной, а? А то битков на всех не хватит.

Она хмурила лобик, делала вид, что все понимает. Неловко было всякий раз, когда он произносил непонятные слова: «коммуна», «народовластие», «террор», «экспроприация».

— Правда, Витя, что анархисты против царя? — спрашивала как бы между прочим вернувшись в купе, листая «Дамский альбом рукодельных работ», который он ей купил в вокзальном киоске.

— Читай, девушка, свой журнал, — слышалось с соседнего диванчика. — Много будешь знать, скоро состаришься.

— Нет, правда, Витя? — настаивала она.

Он стряхивал в металлический коробок пепел от папиросы, взглядывал иронически. Протягивал руку. Она пересаживалась от него подальше в угол, закрывалась журналом. Он садился рядом, делал вид, что будет сейчас щекотать. Тыкал пальцем в подмышки — она отбивалась, визжала, колотила его отчаянно по плечам, пока он не прижимал ее к себе, не принимался нацеловывать жадно в вырез пеньюара…

Перед тем как лечь с ним этой ночью, она подмылась в вагонном нужнике. Сидела на фаянсовом сиденье, озиралась по сторонам: до чего шикарно, красиво! Зеркала по стенам, махровые полотенца на полочке. Не пахнет ни капельки.

Замерла, войдя в купе: нагой Витя возился, согнувшись на диванчике, у себя между ног.

Она отвернулась, зардевшись.

— Да будет тебе, — окликнул он ее. — Глянь, Фейга…

Это было настолько уморительно — она прыснула, прикрывая рот.

С восставшей его плоти в зарослях волос свешивался розовый мешочек. Наподобие колпачка балаганного Петрушки.

— Что это? — вырвалось у нее. — Витя!

— Что, что, — продолжал он натягивать мешочек. — Французский гандон, не видишь? У провизора Вайсмана намедни купил. Ну, чтоб это самое… Эй, чего ты?..

У нее не хватило сил дослушать до конца. Опрокинулась на спинку дивана, хохотала как ненормальная.

— Кончай, Фейга! — сердился он, ковыляя к ней с розовым мешочком на уде. — Мировая же вещь. С мылом помыть, просушить — и по новой пользуйся.

— Ой, не могу! Мамочки!..

Отвернувшись к стенке, она сотрясалась в безудержном смехе.

Во время стоянки в Гайсине Витя побежал на почту. Вернулся встревоженный, с телеграммой в руке.

— Собирайся, в Одессу мы не едем!

— Как не едем?

Ей показалось, что она ослышалась.

— После объясню, — торопил он ее. — Давай, давай, поезд отходит!

Они побросали вещи на шаткий настил перрона, поплелись, нагруженные, мимо двигавшегося состава к беленой избе с вывеской «ВОКЗАЛЪ».

Внутри было не протолкнуться. На лавках, на полу вдоль стен — мужики, бабы, плачущие дети. Мешки, ведра, плетеные корзины. К кассе не пробиться: тащат друг дружку от решетчатого окошка за кушаки, за волосы, сквернословят, дерутся.

Витя оставил ее сторожить вещи, пошел искать начальника. Вернулся нескоро.

— Обратного поезда нынче не будет. Поедем переночевать где-нибудь. Билеты я достал.

На расшатанной бричке они добрались до лучшей в Гайсине, как уверял полупьяный возница, гостиницы «Версаль». Не спали до рассвета, отданные на растерзание полчищам гостиничных клопов, сполна отыгравшихся на свежих постояльцах за вынужденный пост. Разбитые, невыспавшиеся, тряслись на другой день в пассажирском поезде, идущем на север. Сидели, стиснутые соседями, на жесткой скамье, роняли на плечи друг дружке тяжелые головы, пробуждались после очередной встряски.

В забитом до отказа вагоне второго класса курили, пили водку, вели разговоры. О войне, будь она неладна, об эпидемии холеры, водочной монопольке, ценах на хлеб. Молодуха на верхней полке с побитым оспой лицом кормила грудью младенца, пьяный голос за перегородкой выводил нескладно под гармошку «Реве та стогне Днипр широкий».

Она смотрела с тоской в окно, думала о доме. Как там мамэле? Отец, сестренка?

Перед уходом из особняка мадам Рубинчик она оставила в комнате записку: «Передайте родителям. Я уезжаю с хорошим человеком, вернусь не скоро. У меня все хорошо. Фейга».

Жила в угаре, ничего вокруг не замечала — один только Витенька. Васильковые его глаза, улыбка. Скажи он ей: прыгнем вместе со скалы — не раздумывала бы ни минутки: хорошо, давай!

Ночью, утомленная его ласками, спросила ненароком:

— А вы на мне женитесь?

— Будет тебе выкать, — тащил он из портсигара папиросу. — Породнились чать»…

Закурил, пустил дымок в потолок.

— Революционеры, душенька моя, не женятся. Не до того. Каждый час на волосок от смерти…

Покосилась осторожно в его сторону.

Витя разговаривал с соседом по лавке, акцизным чиновником, ехавшим, как и они, в Минск.

— Катимся в тартарары, милостивый государь! — говорил тот, волнуясь. — С народом что творится, поглядите. Мужичье дворянские имения поджигает, в городах бедлам. Чуть что, стачка, забастовка. Заработок хозяин изволь прибавить, рабочий день сокращай. Содом и гоморра! А все смутьяны эти патлатые. Эсеры, анархисты, социалисты. Эти еще, из жидовской новой партии… запамятовал название…

— Бундовцы, — подсказал Виктор.

— Во-во! Мало, доложу вам, русские люди кровушку этому чертову племени пущали. Мало! Хапают где плохо лежит, спаивают поголовно Россию. Где шинок, там непременно жид, концессия выгодная — опять же пейсатый. Бесовская нация, прости господи…

Виктор спросил, перебив: как в Минске с коммерцией? Есть надежные банки, кредитные конторы?

— Финансами изволите интересоваться? — глянул с любопытством сосед.

— Не решил пока… — Виктор крутил цепочку от часов. — Есть небольшие сбережения. Вложил бы, подвернись что-нибудь стоящее.

— Тогда вам, юноша, прямая дорога в наше общество взаимного кредита! — вскричал акцизный. — Учредители, почитай, цвет губернии, полмиллиона рублей уставного капитала. У меня, кстати, шурин в расчетном отделе служит, могу познакомить. Посоветует, что и как.

— Весьма признателен! — с чувством откликнулся Виктор. — Адресок шурина не подскажете?

— Извольте.

Виктор тянул из бокового кармана записную книжицу, карандаш.

— Слушаю…

Она ждала все это время, когда он на нее взглянет.

Не посмотрел ни разу. Принялся обсуждать что-то увлеченно с соседом. «Кредиты», «проценты», «закладные», — доносились слова…

«Ну, и пусть! — кусала она досадливо губы. — Больно надо!»

«Боль-но на-до… боль-но на-до»… — вторили под лавкой вагонные колеса.

«Экс»

Минск встретил их холодным ветром пополам с дождем. Извозчиков на привокзальной площади расхватали более расторопные пассажиры. Кто-то из попутчиков посоветовал воспользоваться гужевым трамваем, ходившим от вокзала до городских окраин: удобно, недорого и город из окошка можно посмотреть. С погодой вот только не повезло…

Они пошли в указанном направлении, пристроились в очередь на остановке.

Держа над головой зонтик, она озиралась по сторонам. Купола собора, примыкавшего к вокзальному зданию, небольшой сквер с памятником за решетчатой оградкой, каменные дома. Прочла вывеску на пятиэтажке с висячими балконами: «ОТЕЛЬ ЕВРОПА».

— Витя, — тронула его за плечо, — глянь! Гостиница.

— Забудь про гостиницы, — шепнул он недобро. — Кончилась буржуйская жизнь.

На остановке зашумели, заволновались. Из-за перекрестка показался вагон в два этажа, тащимый с натугой — глазам не верилось! — парой намокших лошадей. Сделал, покачиваясь и лязгая по рельсам, полукруг, приблизился, встал.

— Соборная площадь, конечная! — прокричал, отворив двери, рослый дядька в казенной фуражке. — Освободите проход, граждане, дайте выйти приезжим!

Какой там! Ринулись как оглашенные, пихались, забрасывали внутрь мешки и баулы, тащили через головы плачущих детей.

— По порядку, по порядку! — сдерживал лезущих кондуктор, — мест на всех хватит. Денежки попрошу приготовить…

— Давай! — подтолкнул ее сзади Виктор.

Ухватившись за поручень, она шагнула на ступеньку, протиснулась в вагон. Витя забрался следом. Рассчитались за билеты и багаж, нашли в углу свободное местечко на жесткой скамье.

— Отъезжаем! — пробасил кондуктор. — Следующая станция Губернаторская.

Возница в сбитом набок кушаке зазвонил в колокол, дернул поводья. Конка двинулась, поскрипывая, через площадь.

Она крутила по сторонам головой: город какой замечательный! Широкие улицы, мощенные булыжником, деревянные тротуары, каменные дома. Магазинов не счесть, вывески мелькают одна другой занятней: «КУПЕЧЕСКИЙ КЛУБЪ»… «МОНПАСЬЕ Г. ЛАНДРИН»… «КАКАО «ЖОРЖ БОРМАН»… «КОНСТАНТИНОПОЛЬСКАЯ БУЛОЧЪНАЯ АХМЕДА ОФЛИ»… «СИРОТСКИЙ СУДЪ»… «Т-во ВИНОТОРГОВЛИ Н.Ф. ДЕКРЕ»…

— Красиво как, Витя! — обернулась к нему.

Он не ответил, был холоден, сосредоточен.

Дождь вроде бы перестал, за окном посветлело. Конка взбиралась на очередной подъем — рывками, останавливаясь.

— Давай, мужики, подсоби, — обернулся с облучка кучер. — Керосину маловато…

Мужчины попрыгали с подножки, пошли рядом, подталкивая с обеих сторон вагон.

— Нн-но, шевелись, родимые! — размахивал кнутом кучер.

Переехали мост через речку, взобрались на гору. Открылся вид на прикорнувшее в распадке предместье.

— Уборки кто спрашивал? — прокричал кондуктор. — Выходи!

Они выволокли вещи, дождались, пока отойдет конка. Стояли, озираясь, среди луж.

Уныние, убогость. Тесно прижатые один к другому приземистые домишки, кривые улочки, покосившиеся заборы. Вот тебе и Минск: ничуть не лучше Хотиновки…

Она глянула вопросительно на Витю. Лицо его было непроницаемым.

— Пошли. — Вскинул на плечи сундучок. — Тут недалеко.

Они поплелись, выдирая ноги из липкой грязи, вдоль неширокой речушки, заваленной по берегам гниющими отбросами, перешли по шаткому мосту на другую сторону. Свернули в один переулок, в другой, уперлись в тупик.

— Кажись, тут, — справился по бумажке Виктор. Толкнул незапертую калитку, шагнул во двор.

Взлаяла, высунувшись из фанерной будки, лохматая собака, хрюкнула настороженно из соседнего сарайчика свинья. Вышла из дверей молодуха, повязанная платком, глянула вопросительно.

— Вам кого?

— Здравствуйте, — прикоснулся к картузу Виктор. — Остроумов Никита тут проживает.

— Тут, — отозвалась молодуха. — А вы кто будете?

— Из Житомира, — понизил голос Виктор. — От Антона Ивановича.

— Понятно, проходите, — показала на дверь хозяйка. — Никита в депо, придет поздно.

Мазанка в одну комнату с широкой печью была аккуратная, чистая. Половички на свежевымытом полу, занавески на окнах, широкая кровать застелена покрывалом из цветных лоскутов.

— Присаживайтесь, — подставила табуретки хозяйка. — Я сейчас самовар вздую. Чайку с дороги попьете… Ой! — взмахнула она руками. — Мы и не познакомились даже. Адуся! — заулыбалась. — А вы?

— Виктор, Горский. А это, — показал он на нее, — товарищ Фейга Ройтман.

— Очень приятно. Извиняйте, я мигом… — хозяйка устремилась к выходу.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Виктор, едва за ней закрылась дверь. — Мне нужно уйти. Может, на неделю, может, надольше. Поживешь здесь немного. Хозяева люди надежные, не тушуйся. Вот, держи, — извлек из портмоне кредитку. — Четвертная, разменяешь. Хозяйке отдай, сколько надо, себе оставь… Да, еще. С завтрашнего дня покупай каждый день газету «Минский курьер». Гляди объявления. Как прочтешь, что в дом генерала Измайловича требуется прислуга, бери газету, езжай по указанному адресу наниматься. Никита тебя проводит… Все поняла? Фамилию не забудь — Измайлович. Запиши лучше…

— Ой, куда это вы? — явилась в дверях хозяйка.

— Тороплюсь, извините! — шагнул он за порог.

— А чаек, закусить?

— Благодарствую, некогда, — устремился он к калитке. — Никите кланяйтесь! — крикнул обернувшись. — До встречи!

В сумерках, усталый, в замасленной рабочей одежде, явился хозяин. Саженного роста, молодой. Встал под притолоку, заулыбался широко:

— Отлично, еще одна красавица в доме. Чувствую себя турецким пашой.

Протянул руку:

— Остроумов.

Приняли ее как родную. Никита, помывшись, полез в чулан, выволок расшатанный топчан, подбил аккуратно гвоздями. Адуся выгородила ей место за печкой, навесила цветную занавесочку.

— Будешь у меня как у бога за пазушкой, — взбивала стеганую перинку. — Подушечка, гляди, пуховая, в приданое получила. Мой руки, сейчас вечерять будем…

Никита за столом рассказывал смешные истории, шутил. Уронил внезапно голову.

— Все, готов работничек, — хохотнула Адуся. Потрясла суженого за плечи.

— А-а? — таращил тот глаза.

— Пошли, пошли, — повела его Адуся к постели. — Баиньки пора…

Заглянула, прибравшись, к ней за перегородку.

— Поболтаем, — прилегла рядышком. — Соскучилась по свежим людям.

Они проговорили до петухов. Адуся рассказывала о родной деревне, где родилась, о встрече с Никитой, о том, как стала женой революционера.

— Оп! из батрачек в бунтарки! — приподнималась на локте. — Представляешь?

Она приехала в Минск в поисках работы. Два последних года в Полесье выдались засушливыми, пшеница на арендованной у помещика земле сгорела на корню, семья голодала, отец пил горькую. В Минск добиралась когда пешком, когда на попутных телегах.

— Жалели горемычную, сажали. Народ у нас душевный, последней горбухой хлеба поделятся…

Губернский город встретил ее неласково. Работы никакой, бродят по улицам бородатые мужики в онучах — из северных провинций, Украины, Молдавии, Польши. С топорами, пилами, лопатами. Стучат в калитки, заходят во дворы, стоят с рассвета на базарах в ожидании нанимателей. Городские ночлежки переполнены, люди ночуют в подвалах с бегающими крысами, в скверах, на кладбищах, пустырях.

Четыре бережно хранимые рубля, взятые Адусей из дома, ушли на оплату угла у старьевщицы в Татарской слободе и порцию ежедневной базарной требухи на обед. Устроиться в богатые дома прислугой или кухаркой не удавалось, в мастерские и на фабрики не брали.

— Путей у меня, подружка, оставалось двое. Или разом в петлю, или собой идти торговать. За рупь с полтиной.

Когда старьевщица пригрозила выбросить ее в случае неуплаты за порог, она насурьмила брови, натерла свекольной долькой щеки и пошла на Турчинку, где обретались минские ночные бабочки. Ходила из конца в конец по узкому тротуару с хлюпающими по грязи досками, озиралась по сторонам: не дай бог повстречаться с городовым. Упекут, как пить дать, за решетку без нужной бумаги из магистрата на занятие греховным ремеслом…

Первым прохожим, обратившим на Адусю внимание, оказался Никита. Возвращался из гостей в свою меблирашку, замедлил шаг, проходя мимо.

— Сколько берешь? — осведомился.

— Я растерялась, стою дура-дурой. С одной стороны, продешевить не хотелось, с другой — упустишь, коли много запросить…

Промозглый вечер на Турчинке стал переломным в ее судьбе. Изгнанный из института за участие в городских беспорядках студент-железнодорожник Никита Остроумов, работавший слесарем в Минском депо, задался целью сделать из деревенской батрачки, избежавшей благодаря его вмешательству участи городской проститутки, товарища по революционной борьбе. Поселил в меблированных комнатах, где обретался сам, познакомил с друзьями.

— Книжку вечером принес, «Коммунистический манифест». Ой, умереть, Фейга! Я еле-еле по слогам читаю, а тут такое… в толк не возьмешь. Плакала по ночам. А он с работы придет, постучится: «Ну, как у тебя с теорией? Постигаешь помаленьку?» Ни разу за все время ко мне не притронулся, представляешь? Я у них в компании за своего парня была. «Адуська, собирайся! Щас на кирпичный пойдем, рабочих поддержать. Кровопийца Каплан половину землекопов из карьера уволил, машину английскую купил». Я ноги в руки — и за ними. Стою с плакатом: «Вернуть землекопов на работу, остановить самоуправство!» В участок несколько раз попадала, ага. Выйду, а назавтра то маевка, то сходка тайная на чьей-нибудь квартире, то демонстрация. Снова я с плакатом: «За восьмичасовой рабочий день! Разорвем рабские цепи!»… Ой, да ты, никак, носом клюешь? Заболталась баба. Спи, спи, светик…

Она извелась вся: Виктор как в воду канул. «Где он, что с ним?» Думай как хочешь…

— Да не переживайте вы так, — успокаивал ее Никита. — Мужская работа. Управится, вернется.

Она помогала Адусе по дому: кормила поросенка, подметала в горенке.

— Повезло твоему Витюше, — утирала Адуся передником руки, глядя, как она развешивает во дворе белье. — И личиком удалась, и работы не чураешься. Не то, что наши стриженые эсерки. На диван с ногами заберутся и дым в потолок пущают… Ой, снимай скорей! — принималась выдергивать прищепки. — Дождь, никак, начинается!

На рассвете ее будил сиплый гудок за окном. В комнате за занавеской горела лампа, разговаривали шепотом.

«С богом, Никитушка», — слышался голос Адуси.

Хлопала дверь.

Она спускала с топчана ноги, потягивалась.

— Проснулась? — заглядывала в выгородку Адуся. Аккуратно прибранная, волосы заплетены в тугую косу.

— Полежи еще. Никитушка ушел, я на рынок сбегаю. Вернусь, поедим. Встанешь, яичек в сарайке пошукай. Есть, должно быть, свежие.

Ее подмывало спросить: женаты они или нет? Революционеры вроде бы не женятся?

Женятся, оказывается. И даже венчаются. В церкви.

Они поехали с Адусей в город присмотреть калоши — козловые ее башмачки для здешней погоды не годились. Сторговали за три рубля на Высоком рынке подходящую пару. Удобные, со шпоркой на выступе. Шли обратным путем мимо православного собора, Адуся остановилась, отдала ей сумку, стала креститься на купола.

— Венчались тут с Никитушкой! — произнесла с чувством. — Родной храм.

Виленский землевладелец Василий Остроумов проклял старшего сына, связавшегося с бунтовщиками, лишил наследства. О том, чтобы благословить отступника на брак с простолюдинкой, не желал и слушать. На обряд венчания в Минск тайно приехала мать. Темную вуаль сняла только в соборе — молодая, высокая, с модной прической. На свадебной вечеринке в меблирашках не осталась, уехала тем же вечером поездом.

Молодожен Никита, устроившийся слесарем в депо, неплохо зарабатывал — тридцать два рубля в месяц. Подкопили малость за год, друзья скинулись, сколько могли. Купили развалюху на городской окраине, привели в порядок, поросеночка завели, трех наседок с петухом, собаку.

— В любви живем, это главное, — говорила Адуся. — Мне с ним ничего не страшно. Каторга, смерть — лишь бы вдвоем…

Появилось, наконец, объявление в газете, о котором предупреждал Виктор. Она пришла, как обычно, в книжную лавку на той стороне Свислочи, купила «Минский курьер». Переворачивала, стоя у прилавка, страницы, дошла до раздела объявлений. Увидела, пробегая глазами, в рамочке: «Требуется прислуга. С рекомендациями. Дом генерала Измайловича, угол Скобелевской и Полицейской».

Никита на другой день отпросился с работы, повез ее конкой в центр города. Нашли трехэтажный каменный дом с бельведером в Подгорном переулке. Вокруг все ухожено, чисто. Булыжная мостовая, засаженная тополями, деревянный тротуар. Дворник с метлой за металлической оградой метет дорожку.

— Стучитесь, я ухожу! — Никита торопливо пожал ей руку. — Увидимся!

Дворник, отворивший калитку, довел ее до крыльца, пропустил в прихожую.

— Хозяйку кличь, — изрек явившейся на звонок горничной. — По найму пожаловали.

Она поднялась вслед за пышнотелой горничной по лестнице, миновала коридор, вошла в просторный зал с мраморными колоннами.

— Тут извольте подождать, — проронила горничная, исчезая за портьерой.

Она озиралась по сторонам: до чего богатый дом! Скульптуры в углах беломраморного зала, картины в золоченых рамах вдоль стен. Обнаженная красавица под раскидистым деревом, вокруг скачущие мужчины с козлиными рожками и копытцами… Пшеничное поле солнечным днем: у стога сена закусывают косари… Корабль с сорванными парусами в бушующем море…

— Нравится? — оторвал ее от созерцания женский голос.

В дверном простенке стояла молодая дама. Высокая, бледная, в серебристом платье с кружевным воротником.

Она, торопясь, поклонилась, полезла в сумочку за газетной вырезкой.

— Вы Фейга, правильно? — шагнула к ней дама. — Какая же вы молоденькая! — оглядывала с удивлением. — Оставьте ваши бумаги, давайте знакомиться. — Александра Измайлович, — протянула руку. — Катя! — закричала, повернувшись. — Иди скорей, у нас замечательная гостья!

Ей стало жарко под блузкой: ее, оказывается, ждали, знают по имени. Для чего тогда, спрашивается, газета, объявление о найме? Убей, не разберешь…

— Что за гостья?

Из-за портьеры вылетела стремглав девушка в белом, замерла на миг.

— Здрасьте, здрасьте! — приблизилась.

Широкий полудетский рот, пушок на губах.

— А мы про вас намедни поспорили, — сообщила. — Саша уверяла, что придет брюнетка, а я — шатенка. Ну что? — показала язык сестре. — Чья взяла, а?

Ухватила порывисто за руку:

— Идемте в гостиную, там уютней!

Повела в смежную комнату с креслами и диванчиками. Едва уселись за столик, явилась с подносом давешняя горничная, расставила фарфоровые чашечки, вазочки со сладостями, разлила чай.

— Угощайтесь! — хозяйка придвинула к ней расписную вазочку с халвой. — Турецкая, с фисташками. А я закурю с вашего позволения…

Извлекла, потянувшись к буфету, пахитоску из деревянного ящичка, чиркнула спичкой, пыхнула дымком.

— Вы хорошо усвоили легенду? — спросила неожиданно. — Что приехали из Чернигова, сирота, в прислуги взяты по газетному объявлению… Надо, кстати, подобрать вам подходящее имя, Фейга не годится. Хотите — Бронислава?

Она поперхнулась халвой, закашлялась.

— Будет тебе, Саша! — набросилась на сестру младшая. — Успеешь со своей конспирацией. Дай человеку чаю попить!

Неожиданности дня на этом не закончились.

— Хотите поглядеть на наших лошадок? — спросила хозяйка по окончании чаепития.

— Ничего только не говори заранее! — вскричала младшая. — Пусть это будет для Фейги сюрпризом!

— Для Брониславы, — поправила сестра.

— Хорошо, для Брониславы.

Она прошла вслед за ними через анфиладу комнат, спустилась по лестнице, вышла на задний двор с хозяйственными постройками.

— Минутку, я первая! — проскочила в распахнутые ворота конюшни Катя.

Шагнув в сумеречное, пахнувшее навозом помещение, она замерла на месте: ничего более дурацкого, нелепого невозможно было себе представить.

Посреди дорожки между стойлами с жующими лошадями стоял широко улыбаясь Виктор в рабочем комбинезоне, с вилами в руках.

— Василий, ну что же вы? — закричала ему хозяйка. — Идите, поздоровайтесь с Брониславой!

Она попала в удивительный мир, о существовании которого не имела представления. Дом воевавшего на Дальнем Востоке генерал-лейтенанта артиллерии Измайловича, занимаемый незамужними дочерьми Александрой и Екатериной, жил ни на что не похожей, диковинной жизнью. С одной стороны, богатство, роскошь. Званые обеды, пикники, танцевальные вечера. Пестрый хоровод гостей, прислуга. С другой, тщательно оберегаемой от посторонних глаз, — загадочные встречи в будуаре хозяйки, жаркие споры за полночь о вещах для нее малопонятных, туманных. Что-то о пропаганде конкретными фактами, сплочении в единый социалистический интернационал разрозненных партий и организаций, болезненных уколах неведомому чудовищу путем забастовок, стачек, локальных восстаний и бунтов. Что ни слово, то загадка…

В доме действовали неукоснительно соблюдаемые правила: лишнего не болтать, держать язык за зубами. Не важно, что за посылку принесли от инженера Парфиановича, заведовавшего ремонтом весов на линии Московско-Брестской железной дороги. Приняли, расписались в получении, доложили хозяйке, отнесли по ее распоряжению в задние комнаты, и делу конец. Обнаружили в сене для конюшни, прибывшем с фольварка помещика Любанского (неизменного посетителя музыкальных вечеров Измайловичей), корзину с прокламациями и листовками, не морщите понапрасну лбы. Тащите в прачечную, заваливайте горой грязного белья. Остальное вас не касаемо…

Прислуга, включая дворника Игнатия, была из проверенных людей. Знала, что часовой мастер (подпольная кличка Нилыч), приходивший по средам завести часы в гостиной, ведет в библиотеке на третьем этаже кружок политграмоты для рабочих. Что приехавший погостить из Петербурга якобы родной дядя сестер Нил Викентьевич обучает в вечерние часы в подвальном помещении будущих бомбистов. Рассказывает, как изготовить в домашних условиях взрывное устройство, учит технике безопасности, способам маскировочной упаковки, хранению готовых бомб.

Для нее открылась, наконец, причина, по которой они оказались в Минске. Витю, оказывается, командировали сюда шифрованной телеграммой. Помочь здешним товарищам в организации «эксов».

«Экспроприация», сокращенно «экс» — первое понятие из революционного словаря, которое она усвоила, общаясь с обитателями дома.

Действовавшие самостоятельно, на свой страх и риск местные антиправительственные партии и объединения — РСДРП, социалисты-революционеры, анархисты, бундовцы, — остро нуждались в денежных средствах. Не из чего было платить не имевшим заработка, скрывавшимся от полиции членам боевых летучих отрядов, не на что покупать оружие, бумагу для подпольных типографий, содержать печатников, конспиративные квартиры, оплачивать переезды партийных функционеров, организовывать передачи посылок томящимся в неволе товарищам, устраивать побеги. Два проведенных за последнее время дилетантских налета — один на обувной магазин, принесший смехотворную сумму, другой, приведший к гибели участников группы, на почтовый вагон, перевозивший деньги для Земельного банка — вынудили руководство минских подпольных ячеек и групп обратиться за помощью к прославившимся дерзкими «эксами» анархистам Житомира — пусть пришлют опытного спеца, который помог бы пополнить отощавшую революционную казну.

Прибывший в Минск с молодой помощницей анархист Гарский, принятый для отвода глаз на работу в дом Измайловичей помощником конюха, время даром не терял. Бродил, освободившись от дел, в центре города, заглядывал в ювелирные магазины, отделения банков, в ломбарды. Чертил схемы, заносил в книжечку рабочие часы, перерывы на обед, время наплыва и спада посетителей, мерил шагами расстояния от центрального входа до тротуара напротив.

— Белоручки, черт их дери! — жаловался ей наедине на эсеровскую братию. — Болтать горазды, а серьезное дело организовать кишка тонка… Ничего, мы с тобой свое возьмем. Грабанем приличную кассу и отвалим. С хорошим кушем. Я им сразу условие поставил: четвертая часть добытого наша. Согласились, ни пикнули…

Уединиться хоть ненадолго им не удавалось: вокруг сутки напролет люди. Держались в общении деловито, сдержанно. Она ему «товарищ Василий», он ей «товарищ Бронислава». Конспирация, никуда не денешься.

В один из дней ее предупредили: быть готовой к посещению публичного места. Витя отыскал по адресу, полученному от поездного попутчика, родственника последнего, служившего счетоводом в Обществе взаимного кредита. Свел знакомство, пригласил посидеть вечером в кафе-ресторане в губернском саду.

— Сыграете роль сестры состоятельного человека, — наставляла Александра Адольфовна. — Счетовод человек молодой, неженатый. Постарайтесь ему понравиться, с вашей внешностью это нетрудно. Пофлиртуйте, плечиками поводите. В рамках благопристойности, — улыбнулась.

Какой это был удивительный вечер! Над городом только что прошумел короткий летний дождь, глянуло ненадолго из-за туч закатное солнце. Она прошла, спустившись с крыльца, по влажной дорожке вслед за Виктором. Приподнимала сбоку пальчиками наспех подогнанное выходное платье Кати, чтобы не запачкались полы. Обернулась напоследок у раскрытой калитки.

— Счастливо, счастливо! — замахала руками с верхней ступеньки провожавшая их Катя. — Я дождусь тебя, не буду спать!

Уютно раскинувшись на кожаном сиденье пролетки, она закрыла глаза: до чего хорошо, господи! Влажный ветерок в лицо, цокают весело по булыжнику лошадиные копыта, Витя обнял за талию, шепчет на ухо невозможные вещи. Вылетели из головы наставления Александры Адольфовны, то, что она едет на секретное задание, обязана играть заданную роль. Чувствовала себя Золушкой из сказки, торопящейся на бал в королевский дворец. Вертела по сторонам головой, замечала: прохожие на тротуаре оборачиваются в их сторону, провожают взглядами.

Коляска пронеслась по центральным улицам, свернула раз и другой за угол, покатила вдоль решетки губернского сада, остановилась у часовни перед главным входом.

— Прибыли, ваше благородие! — доложил с сиденья бородатый возница (подпольная кличка Герасим).

Они прошли под входной аркой, двинулись не спеша по центральной аллее.

Она поддерживала на ширину ладони низ муарового платья цвета померанца, как это делали на картинках модного журнала «Монитор» шикарные дамы с осиновыми талиями, переставляла аккуратно ножки.

«Фур-фур, — издавала шуршание нижняя юбка, — фур-фур».

— Спокойно, — сжал ее ладонь Виктор.

Со скамейки в глубине аллеи поднялся мужчина в светлой тройке, замахал в их сторону сложенной газетой.

— Все в порядке, это он…

Катя, дождавшаяся ее, несмотря на поздний час, затащившая в спальню, выспрашивала взволнованно: как все происходило? Был флирт или нет?

— Господи, какой флирт, Катерина Адольфовна! — отбивалась она. — Я кушала, а он глаз от стола не поднимал.

— Ну, говорили, по крайней мере, о чем-то?

— Говорили. Они с Виктором… товарищем Василием. О бумагах каких-то, рекомендациях… Ой, расшнуруйте меня, пожалуйста, а то лопну сейчас!

Катя справлялась, освобождая ее от корсета: каков он на вид? Молодой, старый?

— Блондин, приятной наружности, одет чисто. Не старый еще. Лет, наверное, тридцать.

— Все было спокойно? Ничего подозрительного?

— Вроде ничего.

Ужин в самом дорогом ресторане Минска выдался на славу. Столик им отвели в большом зале, неподалеку от оркестра с роялем и дюжиной музыкантов. Играли что-то мелодичное, завораживающее, пела красивая дама в вишневом платье, с сапфировым бантом-сквалажем в вырезе декольте. Вокруг было шумно, хлопали пробки из бутылок с шампанским, носились между столиками половые с подносами.

— Что ж, давайте остограмимся, — предложил Виктор, после того как половой в фирменной сорочке с вензелем расставил закуски. — За государя, за Россию! — поднял рюмку.

— За победу…

Счетовод, назвавшийся при знакомстве Павлом Кормилицыным, поперхнулся допивая водку.

— Не в то горло пошла… — откашливался.

— Осетринкой закусите! — закричал Виктор. — С хренком.

— Я, знаете, по питейной части не очень, — отирал Кормилицын губы. — Если по-честному, первый раз в ресторане.

— Да и мы с сестрой не большие кутилы — Виктор наливал из замороженного графинчика по второй. — Решили как-то отметить переезд в Минск, начало новой жизни.

Выданных под расписку эсеровским казначеем денег он, судя по всему, экономить не собирался. Ели раковый суп, кулебяку с начинкой, домодельный курник, заказали на десерт банановое сорбе, ликер.

Кормилицын сидел с распаренным лицом, охотно говорил о делах в Обществе взаимного кредита. Числе заемщиков, перевалившем за три сотни («поляки даже есть, представьте!»); растущем год от года уставном капитале; замечательной атмосфере, царящей на ежемесячных собраниях пайщиков.

— …У нас, уважаемый Виктор Валерьянович, демократия, — решился расстегнуть, наконец, долго мучимую верхнюю пуговицу сюртука. — Не важно, каков у тебя капитал в общей кассе. Все равны, каждый обладает одним полновесным голосом при принятии решений.

— Приятно слышать. — Виктор разливал в тонкие рюмочки ликер «куантрэ». — Равные возможности! Взял кредит, и на штурм. Все зависит от тебя.

— Именно!

Она все же сумела вставить словечко в мужской разговор. Обмолвилась, сочувствуя: мол, у господина Кормилицына ужасно трудная работа. С утра до вечера за столом: бумаги, расчеты.

— Вовсе нет, мадемуазель Бронислава, — заулыбался он. — Бывает, что в крестики-нолики играем. После четырех часов. Когда начальство не видит.

— Это как же? — заинтересовался Виктор.

— Посетителей в это время, почитай, нет. А уйти не положено: дисциплина. Вот и развлекаемся.

— Капиталы, надеюсь, хранятся надежно?

Виктор отпил глоток кофе, глянул вопросительно.

— Больной вопрос, Виктор Валерьянович, — поморгал озабоченно светлыми ресницами Кормилицын. — Помещение, как говорится, оставляет желать лучшего. Несгораемый шкаф приобрели в Австрии, столичным банкам не снился: фирмы «Миллер». Слыхали, наверное. Дверные створки по десять пудов — пушкой не прошибешь. А хранилище с кирпичными стенками, осыпается. Персональные ящики заемщиков вовсе за деревянной перегородкой. А ведь в них кроме денег залоговые документы хранятся, акции, векселя, золото, драгоценности… Строим нынче на Захарьевской новую контору в три этажа. Бетон, железо — что твоя Европа! Года через три-четыре справим новоселье, а пока…

— Да, — посочувствовал Виктор, — загвоздка, конечно, немалая. Жулья вокруг разного развелось. Грабят почем зря…

— Бог миловал пока, — перекрестился Кормилицын. — За все время ни одного случая.

— Ну, и ладушки, — отозвался Виктор. Щелкнул над головой пальцами:

— Человек! Счет!

О добытых за ужином сведениях они сообщили на ночной сходке летучего отряда минских эсеров, проходившем в будуаре хозяйки. Присутствовали обе сестры, инженер-путеец Парфианович, сыновья дивизионного лекаря генерала Агапова — Константин и Евгений, бывший студент Иван Пулихов по кличке Вася, высланный в Минск к отцу за участие в студенческих демонстрациях, бородатый товарищ Герасим, подвозивший их накануне в пролетке к губернскому саду.

Появился на встрече, к ее удивлению, Никита Остроумов. Пожал горячо руки:

— Ну, вот, вы уже настоящая подпольщица. Адуся по вам скучает, кланяется.

Он сел с ней рядом, спросил, чем она занята, что читает.

Ей бросилось в глаза, с каким выражением глядит в их сторону сидевшая напротив Катя: напряженно, с растерянной какой-то полуулыбкой. Словно умоляет о чем-то…

— Читали последний номер «Вестника русской революции»? — спрашивал Никита. — Очень рекомендую. Есть замечательные статьи.

— Товарищи, товарищи! — Александра Адольфовна постучала по столу. — Начинаем. Слово предоставляется товарищу Василию.

Виктор говорил деловито, заглядывал изредка в записную книжку. «Экс» в Обществе взаимного кредита, по его словам, выглядит в сравнении с другими вариантами наиболее подходящим. Шансов на успех семьдесят на сто.

— Мы в Житомире и при пятидесяти шли на дело.

— Плюсы и минусы, товарищ Василий, — подала голос хозяйка.

— Плюсы, — Виктор загибал пальцы. — Счетовод назвал сумму уставного капитала — шестьдесят пять тысяч (кто-то в креслах крякнул в восхищении). Наличных в постоянном хранении, таким образом, может быть тысяч двенадцать-пятнадцать. Пусть десять. Плюс золотишко, камушки. Это раз. Два — никудышняя охрана. Днем в помещении дежурит один охранник с берданой. Я с ним обмолвился словечком, угостил папиросой. Отставной пожарный, в возрасте, обезвредить его несложно… — Виктор полистал записную книжку. — Телефонной связи с полицейским участком, — продолжил, — контора не имеет, пути отхода удобны. До угла Богадельной тридцать семь шагов, дальше поворот и мост. Напротив банка ставим две пролетки. Одна у шляпного магазина, другая возле булочной Офли. В первую сядут женщины с коробками. Якобы с купленными шляпами. Они и повезут деньги и ценности. Во второй, следующей за первой, отправится прикрытие. Переезжаем мост, и на Садовую, к Плебанскиим плотинам. На архиерейской мельнице будут наши люди. Мост после проезда пролеток перегородит телега со сломанным колесом… Касаемо минусов, — потер глаза. — Всякое может быть. Без минусов ни одно дело не обходится… Пожалуй, все. — Опустился в кресло. — Предстоящие действия проработаем на месте, с кондачка «эксы» не делаются. Времени мало, товарищи, завтра же приступим к делу…

План приняли без возражений, распределили роли. Руководитель — Виктор, он же ведущий группы захвата. Группа: Мастеровой (Никита Остроумов), Вася и старший из братьев Агаповых — Константин.

Она вместе с сестрами Измайлович попала в «шляпную» группу, как стали ее называть. Придуманная для них «легенда» была несложной: состоятельные дамы, приехали в центр за покупками (возница — товарищ Герасим). Выбрали несколько шляп в салоне Абрамсона, не спешат, как водится. Прогуливаются по тротуару, болтают, глазеют на витрины.

В разгар обсуждения в салон заглянула встревоженная горничная, зашептала что-то на ухо хозяйке.

— Надо же! — всплеснула та руками. — Любанский?

— Они самые, — подтвердила горничная.

— Ну, артист, в такой час… — Александра Адольфовна стянула с носа пенсне. — Заканчиваем, товарищи, — обернулась к собравшимся. — Для посторонних мы обсуждаем планы рабочего политпросвещения…

Она не успела закончить — дверь распахнулась, и в будуар вломился краснощекий господин в чесучевой тройке с пышными усами. Выпучил озорно глаза, пророкотал басовито:

— Ого, заговорщики! Окружай, ребята! Всех в участок!

Сгреб в объятия хозяйку, расцеловал в обе щеки, кинулся к младшей сестре:

— Катенька, красавица!

— Дядя Евстафий, задушите! — отбивалась та.

— Что обсуждаем, панове? — плюхнулся в кресло шумный господин. — Если способы свержения царской власти, советую повременить. Вот, — протянул хозяйке свернутую газету, — читайте! Не сегодня-завтра Порт-Артур падет, Россия проиграет войну. Порфироносный Николай Александрович самолично вручит избранникам народа, тобишь нам с вами, российскую конституцию. Которую мы сами и напишем. И будет царь-батюшка подвластен парламенту и закону. Как в Англии.

Покосился на десертный столик с остывшим чайником и сушками в корзинке, перевел глаза на хозяйку.

— Да, да, — заторопилась та. — Ужинать, ужинать, товарищи!

Все, казалось, вздохнули с облегчением: задвигали креслами, устремились вслед за Александрой Адольфовной в гостиную.

Через четверть часа от напряжения тайной сходки не осталось и следа. Аппетитно закусывали, шутили, чокались бокалами. Любанский, дожевывая на ходу тарталетку с грибной начинкой, устремился к роялю. Поднял крышку, ударил, стоя, по клавишам, сыграл первые такты простенького венского вальса.

— Танцуем, господа! — выкрикнул. — Кавалеры приглашают дам!

Уступил, поклонившись, место у рояля хозяйке, кинулся в круг, перехватил у товарища Герасима запыхавшуюся Катеньку, завертел, закружил.

Энергии этого человека можно было позавидовать. Откупоривал бутылки с шампанским, произносил тосты. Ввязался в спор между Парфиановичем и старшим из братьев Агаповых по поводу войны с Японией. Уверял, что отступление к Мукдену приведет к краху всей кампании, назвал начальника Квантунского укрепленного района генерал-лейтенанта Стесселя бездарем и трусом. Пил за двоих, не пьянел. Попросил принести моток ниток, показывал Катеньке, как завязывать и развязывать сложные морские узлы, талантливо подражал грассированию городского головы Карела Чапского.

В Минске Любанский слыл знаменитостью. Богатый помещик, предприниматель, меценат. Владел имением, фольварком Веселовка в пятой полицейской части города, винокуренным заводом. Не мог ни минуты просидеть без дела. Устраивал в имении Лошица шумные празднества, зазывал гостей, сам был большой любитель гостевать. Возглавлял общество минских велосипедистов, присутствовал на скачках, состязаниях пловцов, учениях пожарной команды. Убежденный либерал, оратор, активно участвовал в общественной жизни Минска. Заседал в городской Думе, продвигал жизненно важные для горожан проекты: сооружение дамб на Вислочи и притоках для предотвращения паводковых наводнений, строительство водопровода, прокладка мостовых и тротуаров в рабочих кварталах — Пересыпи, Ляховке, Комаровке, Серебрянке. Стучал кулаком, выступая с трибуны, уличал косных коллег в равнодушии к народным чаяниям и нуждам. Проявлял временами слабость, шел по доброте натуры на компромиссы. Вносил по просьбе давних приятельниц сестер Измайлович небольшие суммы в эсерскую казну, вздыхал, раскошеливаясь, старался не думать, на что пойдут пожертвованные рубли.

— Люблю поздние ужины, — благодушествовал, раскинувшись на диване. — В гостеприимном доме, среди симпатичных, интеллигентных людей. Слушать музыку, говорить о прекрасном. Книгах, поэзии, чувствах к женщине.

— Да, да, о чувствах, миленький дядя Евстафий! — захлопала в ладоши Катя. — Пожалуйста!

— О чувствах… — Любанский покосился на куривших у подоконника Виктора и Никиту. — Без чувств мы ничто, на них замешана каждая клеточка нашего существа. Пушкинский Ленский мне ближе, чем Онегин: его чувства, на мой взгляд, мудрее холодного онегинского ума… Я часто думаю в последнее время. Закончится наше страшное русское лихолетье. Войны, смуты, непрекращающееся, губительное самоуничтожение нации. Из-за узости взглядов, недомыслия, по-разному понятых идеалов. Повального, всеобщего огрубения душ. Накричимся мы вдосталь, народные витии, бомб набросаемся, кровушкой русской землю польем. Опомнимся, схватимся за голову. Соберемся на всероссийское примирительное вече…

— Фи, опять политика! — возмутилась Катя. — Про чувства же обещали!

— Я о чувствах, Катюша… — Любанский говорил с волнением. — Соберемся на примирительное вече, проголосуем русскую свободную конституцию. Встанем в ряд с прогрессивной Европой. И — по домам. К любящим женщинам. Страдавшим, понимавшим, ждавшим нас, грешных, несмотря ни на что. Припадем к ним на грудь, умоемся слезами, очистим коросту с души. — Он улыбнулся, отер платком лицо. — Женщины, господа, что бы там ни говорили, единственная наша гавань от жизненных бурь. Так было, так будет вовек…

В гостиной вяло поаплодировали.

— Пустобрех, — шепнул сидящему рядом Гарскому Ваня Пулихов. — Хлебом не корми, дай только языком помолоть.

— Деньги дает, и ладно, — тихо отозвался тот. — Нам с ним детей не крестить.

Пробили в углу напольные часы. Все глянули в ту сторону: четверть второго.

— Ого! — произнес Любанский. — Баиньки пора.

— Сидите, сидите! — Александра Адольфовна приглушила свет в настенной люстре. — Переночуете у нас, в комнатах уже постелено.

— Ага, тогда еще по глоточку, — потянулся к столику с напитками Любанский.

— А Никитушка нам споет что-нибудь, — обернулась к Остроумову хозяйка.

— Просим, просим! — поддержали с кресел.

Никита не стал ломаться. Пошел, оправляя рубаху, к роялю, за который усаживалась Александра Адольфовна. Та перебирала ноты, глянула вопросительно:

— Булахов? «Не пробуждай»?

— Пожалуй.

Хозяйка взяла первые аккорды.

— Не пробуждай воспоминаний минувших дней, минувших дней! — раздался в тишине мягкий баритон Никиты. — Не возродить былых желаний в душе моей, в душе моей…

Сидевшая рядом Катя сжала ей плечо.

— …И на меня свой взор опасный не устремляй, не устремляй, — пел взволнованно Никита. — Мечтой любви, мечтой прекрасной не увлекай, не увлекай…

У нее перехватило дыхание: как трогательно, красиво! Кружилась голова от выпитого вина, хотелось дружить со всеми, всех любить. Подойти к стоявшему у подоконника Витеньке, прижаться, шепнуть, какой он родной, близкий, как ей хорошо с ним, как она по нему скучает…

Катя потащила ее по окончании вечера в свою спальню.

— Помнишь? — хватала лихорадочно за руки. — Я говорила тебе о человеке, с которым работала позапрошлой весной в типографии? Листовки готовили вместе к Первомаю? Которого люблю с тех пор… больше жизни. Господи, это он, понимаешь! Он, он! Никита!

Бросилась с головой на подушки, разрыдалась:

— Не мо-о-гу!..

Она ее успокаивала, гладила кудряшки на висках. Катя утирала глаза, рассказывала, как они познакомились.

— Он краску размешивал, выпачкал рубашку, я ему: «Снимите рубашку, я почищу», а он застеснялся, говорит: «Да бог с ней, ничего не видно».

Вспоминала, как высматривала его повсюду: на улице, во время демонстраций, на рабочих маевках за городом. Подходила, заговаривала — он охотно с ней беседовал, делился мыслями, шутил.

— Ни о чем не догадывался. Или, может, догадывался, не знаю. А потом взял и женился. Из идейных соображений. На продажной женщине с панели… Вот и вся моя любовь, подружка.

Спустила ноги с постели, смотрела с тоской в ночное окно.

— Останься у меня, — попросила, — хорошо?

Все, что происходило вокруг, напоминало ей детскую игру. Поначалу было любопытно: смена лиц в доме, клички вместо имен, поездка с ряженым возницей в ресторан, где они выпытывали непонятно что у симпатичного Кормилицына, репетиции загадочного «экса». Похоже на «двенадцать палочек», в которую они играли вечерами в штетле: прятались за сараями, на деревьях, а водящий в это время бродил в потемках, чтобы застукать кого-нибудь из прятальщиков и не дать ему добежать первым до дощечки с палочками.

Все изменилось в пятничное утро, когда она проснулась у себя в комнате на втором этаже от оглушительного карканья за окном. Приподнялась на постели, увидела отглаженное накануне выходное платье на спинке кресла, ажурные перчатки на комоде. Вспомнила разом: «сегодня «экс»! Стало не по себе, сжалось тревогой сердце. Сидела неподвижно на краю кровати, в голове крутились обрывки наставлений Александры Адольфовны: «Кладем мешки с ассигнациями под ноги, шляпные коробки вон»… «осторожно на мостике через плотину»… «наш человек у мельницы будет в синем переднике»… «пароль для него «незабудка»…

Не унималась проклятая ворона — хоть уши затыкай!

Она пробежала босиком к окну, отдернула портьеру. С крыши сенного сарая напротив смотрела на нее в упор носатая штетловская старуха-побирушка Фрума в черных перьях.

— Кыш! — замахала она руками в растворенное окно.

Носатая Фрума глянула с укором, пробежала боком по краю карниза.

— Ка-а-арр! — закричала напоследок, перелетая через трубу. — Ка-арррр!

Постучали осторожно в дверь, просунула голову старшая горничная:

— Завтракать, барышня.

Завтракали молча, без аппетита, разбрелись кто куда. Читали в гостиной свежие газеты, бродили в палисаднике вокруг фонтана. День тянулся бесконечно. Встретились снова за обедом, выслушали последний короткий инструктаж Виктора, пошли переодеваться.

День был жаркий, палило вовсю солнце. Она прошла вслед за сестрами за ворота, уселась в коляску с товарищем Герасимом на козлах. Дождались, пока тронется первым экипаж группы захвата.

— Езжайте, товарищ Герасим, — произнесла Александра Адольфовна.

Она впервые, кажется, поняла: «Еду на разбой!» «Грабить!» «Средь бела дня!»

Покосилась на Катю: сжатые на ручке зонтика пальцы, отчужденный взгляд. Ни следа от вчерашних признаний, горючих слез. Эсерка с холодным сердцем и решимостью мужчины.

Был четвертый час пополудни, улицы, по которым они ехали, безлюдны, тихи. На Губернаторской, возле конторы Общества взаимного кредита, дворник в переднике мел тротуар. Она обернулась, проезжая, изумилась: Ваня Пулихов!

О том, что происходило за окнами помещения, можно было только догадываться. Встали неподалеку, наискосок от шляпного магазина, сошли на мостовую.

— Внимание! — хозяйка достала из выреза платья часы-кулончик на цепочке. — Через минуту-полторы они должны выйти…

В здании в этот миг раздался хлопок, за ним второй, третий — точно лопались воздушные шарики. Ваня на тротуаре бросил метлу, устремился к дверям, столкнулся с выскочившим наружу Костей Агаповым, прижимавшим к груди мешок.

— В коляску, живо! — крикнула Александра Адольфовна. — Выбрасывайте коробки!

Все дальше пошло не по плану. В дверях показался Виктор, обнимавший за пояс Никиту Остроумова. Тот прыгал на одной ноге, другую волочил, оставляя на досках тротуара кровавый след…

— Гоните по адресу! — закричал старший Агапов, передавая им наполненный мешок.

Товарищ Герасим дернул поводья, лошади взвились, коляска накренилась, они попадали друг на дружку.

— Тпру! — орал с облучка возница.

То, что она увидела в следующее мгновенье, заставило ее оцепенеть: из-за угла, топая сапогами, вывернула, направляясь в их сторону, солдатская колонна с шагавшим сбоку офицером.

— Левой, раз! Раз! Раз-два-три! — покрикивал офицер.

Спрыгнувший с козел товарищ Герасим тянул за уздцы коренную кобылу — та била копытами, испуганно храпела, коляска, вставшая поперек мостовой, медленно выворачивала на середину…

— Помогите! Грабят! — послышался в это время истошный вопль.

Ей было видно из-за плеча Кати: выскочил из дверей конторы, бежит в сторону солдатской колонны размахивая руками… Кормилицын! Тот самый!

— Гоните, черт побери! — толкнула в спину взбиравшегося на козлы товарища Герасима хозяйка.

Последнее, что пронеслось у нее перед глазами, когда она обернулась с мчавшейся вихрем коляски: Витя подсаживает под локти на ступеньку экипажа Никиту Остроумова, а бегущий к ним офицер в белом кителе стреляет в их сторону из револьвера…

1904 год: газетная хроника

Август:

«Минский листок»:

МИНСК, 17 АВГУСТА. «Дерзкое ограбление на Губернаторской.

Минувшая пятница, вне всякого сомнения, станет памятной в криминальной истории нашего города. В пятом часу пополудни вооруженная группа преступников совершила налет на Общество взаимного кредита. Главный сейф, ключи от которого находились у отсутствующего председателя правления, нападавшим открыть не удалось — похищено, по предварительным данным, пять с лишним тысяч рублей и на неопределенную сумму драгоценностей из персональных ячеек вкладчиков.

Из беседы нашего корреспондента со следователем первой полицейской части господином Загоруйко вырисовывается следующая картина преступления.

Грабители, судя по всему, прибыли к Обществу взаимного кредита на двух экипажах. На одном, скрывшимся с места событий первым, несколько уличных прохожих видели женщин в вуалетках — они, надо полагать, и увезли награбленное.

Что касается событий в самой конторе, они, по свидетельству находившихся там четырех сотрудников, разворачивались следующим образом. За полтора часа до закрытия в контору вошли трое мужчин. Вытащив револьверы, они приказали служащим оставаться на своих местах. Предводитель потребовал ключи от главного сейфа, их не оказалось. Осматривая помещение, он зашел в коридор, где столкнулся с отлучившимся по надобности, запиравшим на запор заднюю дверь охранником Якимовым, у которого попытался вырвать заряженную берданку. Тот оружие не отдавал, завязалась борьба, на помощь вожаку поспешил подельник, ударивший Якимова в пах — тот, падая, успел выстрелить, ранив подельника, но сам был убит вожаком двумя выстрелами — в голову и грудь.

Предводитель банды, кстати, был опознан счетоводом расчетного отдела Кормилицыным. По его словам, последний до этого заходил несколько раз в контору с целью, как говорил, вступить в число вкладчиков. Интересовался состоянием дел, просил помощи в подыскании надежного поручителя. На допросе у следователя Кормилицын со слезами на глазах рассказывал, как, покончив с охранником, вожак, называвший себя при знакомстве Виктором Валерьяновичем, направил на него револьвер, намереваясь убить, а раненый подельник отвел его руку, сказав: «Не надо лишней крови, товарищ Василий!» Счетоводу, получившему благодарность от городского полицеймейстера Соколова, полиция обязана тем, что в руках правосудия оказался один из грабителей. Тот, что отвел от Кормилицына револьвер вожака. Придя в себя счетовод нашел мужество кинуться вслед за преступниками на улицу, позвать на помощь. К счастью, мимо Общества взаимного кредита проходила в это время рота минского гарнизона, направлявшаяся на еженедельную помывку в баню. Возглавлявший роту офицер, поручик Гентшке, бросился, стреляя, к пролетке, поразив тремя пулями в спину раненого бандита, которого сообщники пробовали втащить в пролетку. Убедившись, как видно, в тщетности своих усилий, грабители оставили подельника на мостовой и, паля из револьверов, скрылись из вида.

«Минский листок» будет освещать ход расследования беспримерного по цинизму и наглости преступления, совершенного в дни, когда патриотически настроенная Россия скорбит по поводу гибели в Корейском проливе геройски сражавшегося с врагом крейсера «Рюрик». Склоним головы перед доблестными сынами Родины, отдавшими жизни за веру, царя и отечество!»

МИНСК, 10 CЕНТЯБРЯ. «Продолжается расследование беспримерного в летописи Минска ограбления кассы городского Общества взаимного кредита. Как сообщил редакции следователь Загоруйко, у полиции не осталось сомнений в причастности к грабежу членов террористической партии социалистов-революционеров, пополняющих таким образом партийную казну. Главная ниточка расследования в настоящее время — единственный из схваченных налетчиков, личность которого установлена. Это находящийся под надзором полиции бывший дворянский сын Никита Остроумов, работающий слесарем в Минском депо. Подследственный, прооперированный в еврейской городской больнице нашим замечательным хирургом Яковом Шабадом, находится в тяжелом состоянии, отвечать на вопросы не может. Полицейская облава на квартиру Остроумова в Уборках успеха, к сожалению, не принесла: жена Остроумова, бывшая городская проститутка по кличке Деревня скрылась в неизвестном направлении, предупрежденная, по всей видимости, однопартийцами преступника.

Судьба похищенных денег и драгоценностей остается неизвестной. Места возможного их хранения и пути переправ под контролем полиции. Что касается самого факта ограбления, то «Минский листок» вновь обращается к городскому голове и нашим избранникам в магистрате: доколе, господа, полиция губернского города будет насчитывать в штате ничтожное в сравнении с перечнем задач число надзирателей и городовых — менее сотни? Озаботьтесь, наконец, нуждами горожан, не чувствующих себя в безопасности перед лицом разгулявшегося преступного мира и так называемых борцов за народное счастье, грабящих средь бела дня банки и убивающих ни в чем не повинных людей!»

МИНСК, 12 СЕНТЯБРЯ. «Как сообщил нашему корреспонденту следователь первой полицейской части Загоруйко, накануне, не приходя в сознание, в палате для тяжелобольных еврейской городской больницы скончался участник ограбления кассы Общества городского кредита Никита Остроумов. Следствие продолжается».

…«Бедный Никита! Бедная Адуся! Как ей жить теперь?»

Она отложила в сторону газету, закрыла глаза.

Привинченный к полу диванчик, на котором она лежала, покачивало. Скрипели под продавленным матрацем пружины, стучали колеса под полом, пронзительно завывал где-то впереди паровоз — одиноко, точно жалуясь на судьбу.

На полке напротив беседовали Виктор и Парфианович. Все о том же: «эксе», ошибках, просчетах, гибели Остроумова.

— Поспешили, товарищ Василий, — говорил Парфианович. — Деньги надо было брать скрытно, без захода в контору. Подкопом. Тогда бы и жертв избежали.

— Полгода работы, — отзывался устало Виктор. — А то и больше. Помещение с подвалом снять поблизости, проход копать в два десятка саженей. Землю вывозить тайком от соседей. Мартышкин труд! А сейф стопудовый как открыть? Эта гнида, Кормилицын, уверял, что броню гаубичный снаряд не возьмет. Промучились бы зря.

У нее ломило в висках: надо было, не надо было! Какое это все сейчас имеет значение?

Память настойчиво возвращала к событиям страшного дня. Как они неслись в пролетке по пустынным улицам, как за спиной стреляли. Как лежали потом запорошенные мучной пылью в полутемном сарае на груде набитых мешков, глядели в распахнутые ворота. Нечем было дышать, пахло свежепомолотой пшеницей, мышами. Мельница не работала, подкупленный арендатор объявил накануне, что будет менять приводные ремни. Снаружи было тихо, курлыкала вода под плотиной.

Спустя короткое время, за стенкой послышался скрип колес по песку, голоса.

— Они, кажется! — спустила ноги с мешков Александра Адольфовна. Отряхнула платье, пошла к выходу.

У нее сжалось от предчувствия сердце: в сарай вошли Виктор, Ваня Пулихов и Константин.

— А где же товарищ Мастеровой? — спросила в недоумении Катя.

— Оставили.

Виктор поправил за поясом револьвер, опустился на край мешка.

— Что значит, оставили?

У Кати сорвался голос.

— Оставили. Смысла не было брать. Кровью истекал, не довезли бы живым. А так в больницу повезут, будут спасать. Им свидетель нужен.

— Вы бросили раненого товарища? — закричала Катя. — Вы, хваленый экспроприатор!

— Успокойтесь, барышня, — Виктор тянул из кармана пачку папирос.

— Не смейте так меня называть! — кричала Катя. — Я вам не барышня, а соратник по борьбе! Отвечайте немедленно: почему вы оставили в руках полиции члена группы? Не попытались спасти? Имея оружие на руках? Бомбу?

— Я все объяснил, говорить больше не намерен! — Виктор бросил на пол нераскуренную папиросу. — Задача сейчас, — повернулся к Александре Адольфовне, — вывезти деньги. Лучше всего по частям. Мужчины за пазухой, женщины в сумках… Этот мусор в воду! — показал на кожаный мешочек с драгоценностями в руках Вани Пулихова. — Не сумеем продать, засыплемся.

Ночь с Виктором они провели здесь же, на мельнице. Лежали одетые на голых лавках, застеленных жесткой кошмой, не прикоснулись друг к дружке. Она не могла уснуть, била под платьем прыгавших блох, чесалась. Томила тоска, хотелось домой, к маме. Прижаться к теплым ее коленям, смотреть, как мелькают спицы в ее руках, как гоняет по полу раскручиваемый моток веселый котенок Дарка, клюет носом Лея, читает вслух на сон грядущий главу из Торы отец.

К полудню следующего дня за ними заехал в своем экипаже Парфианович, повез кружным путем на запасной путь товарной станции, к готовящемуся отойти составу, груженному торфом.

Посидели какое-то время внизу насыпи, побежали по условному сигналу (высунувшаяся в вагонном окне рука со шляпой) к прицепленному в хвосте техническому вагону.

Мастерская-лаборатория на колесах члена минского народнического кружка Мечислава Фодиевича Парфиановича, заведовавшего ремонтом весов на линии Московско-Брестской железной дороги, была ценнейшей находкой для революционеров края. Пользуясь предоставленными ему правами, инженер-путеец перевозил в своей кочевой кибитке запрещенную литературу, оборудование для подпольных типографий, преследуемых полицией товарищей.

Ехали среди нагромождения механизмов, ящиков с запчастями, к зарешеченным окнам не подходили. «Гомель!» — объявлял очередную станцию Парфианович. Исчезал ненадолго, возвращался, затаскивал в вагон судки с едой и чайник с кипятком. Черпали ложками из судка битки с кашей, запивали свежезаваренным чаем из кружек.

— У меня, друзья, — опускал в кружку кусок колотого сахара Парфианович, — колесная болезнь. Не спится дома, хоть убей. В дороге сплю как агнец небесный, а в спальне на кровати, ни в одном глазу. Хожу часами, как лунатик, в палисаднике сижу. Жена смеется: может, нам, говорит, колесики на ножках кроватных приделать, кататься по квартире?

Товарняк часами простаивал на станциях, загонялся в тупики. Вагон отцепляли, возили из конца в конец, цепляли к новому составу. Гудел прощально паровоз, трогались в путь. «Горностаевка!»… «Чернигов!»… «Нежин!» — объявлял Парфианович.

В Киеве простояли полдня, проехали Жмеринку, с которой началось их странствие по югу России. День, ночь, битки с кашей, чай из кружек, вагонная одурь. Кодыма, Бирзула, безымянные полустанки. На одиннадцатые сутки, помятые, с закопченными лицами, они спустились со ступенек на черный от мазута гравий станции Одесса-товарная.

— Успеха, товарищи! — помахал с площадки рукой Парфианович. — Адрес вы знаете. Если что-то не так: заминка и прочее, возвращайтесь в вагон. Я здесь простою минимум до пятницы.

Даешь революцию!

«Я жил тогда в Одессе пыльной:

Там долго ясны небеса,

Там хлопотливо торг обильный

Свои подъемлет паруса;

Там все Европой дышит, веет,

Все блещет югом и пестреет

Разнообразностью живой.

Язык Италии златой

Звучит по улице веселой,

Где ходит гордый славянин,

Француз, испанец, армянин,

И грек, и молдаван тяжелый,

И сын египетской земли,

Корсар в отставке, Морали».

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Одесский обыватель, вышедший погожим летним утром 1905 года за калитку, чтобы сесть за углом в набитый до отказа вагон конки, уплатить за билет, проехать три остановки, прошагать до станции «канатки», подняться в движущейся кабинке на Николаевский бульвар, приподнять по привычке шляпу, проходя мимо задумчиво глядящего вдаль Дюка на постаменте, двинуться, вдыхая прохладный бриз с моря, по направлению к Пассажу, раскланиваясь со знакомыми, размышляя при этом, на чем сегодня остановиться: чашечке кофе у Фанкони или кружечке-другой холодного жигулевского в «Гамбринусе» — рядовой этот обыватель, непременная часть фланирующей публики, заполнявшей набережную и центральные улицы города, крутил головой, ловя себя на мысли, что не чувствует привычного настроения, сопровождавшего его прежде в субботние часы праздного ничегонеделания, о которых мечталось на протяжении недели. Не та Одесса, не та! И Россия не та! Кошмар что творится вокруг: редкий день без происшествий! Стачки, забастовки, патлатые студенты орут с трибун, мастеровые шастают по улицам с плакатами. «Даешь восьмичасовой рабочий день!» «Буржуи — кровососы!» «Царя Николашку — под зад коленом!» Содом и Гоморра!

Газет хоть не открывай. Анархисты — когда такое было, скажите? — стреляют средь бела дня в городского голову Нейдгарта, ранят главного полицмейстера, мечут бомбы в купеческие лавки, в магазины, нападают на состоятельных горожан. Грабят почище профессиональных бандитов — лавки, ссудные кассы, богатые дома. Мало нам было собственных смутьянов, так нате вам: прибывает, по слухам, не сегодня-завтра в Одессу этот самый крейсер со взбунтовавшейся командой, «Потемкин». Мясо на обед им, видите ли, пришлось не по вкусу: унюхали запашок. Капитана убили, офицеров поарестовывали! А? Где мы находимся, можете ответить? В Африке? На Огненной Земле? Кончится это когда-нибудь, я вас спрашиваю, или нет!

— Итак, товарищи…

Темноволосый, с пышными усами техник-специалист Лев Иванович Зильбергер (подпольная кличка Николай Иванович), прибывший в Одессу для налаживания работы динамитных мастерских, вышел из-за верстака с циркулем в руке…

— Итак, что нам потребуется для работы по изготовлению снаряда? Какие инструменты?

Широко улыбнулся, глянул в сторону скамейки с группой будущих бомбистов.

— Попросим ответить товарища Дору…

Ничего не помню, господи!

У нее разом вылетело все из головы!

— Не волнуйтесь, товарищ, — подошел он к ней вплотную. — Прежде всего, нам понадобится из инструментов?..

— Медный молоток! — вспомнила она.

— Правильно.

— …напильник, ножницы для жести…

Все встало на свои места.

— …спиртовка, наждачная бумага, пипетка для наполнения серной кислотой, — перечисляла она торопясь. — Стеклянная трубочка запала…

— И? — потряс над головой циркулем Николай Иванович.

— Циркуль!

Со скамейки послышался смех.

— Что и требовалось доказать, — развеселился вместе со всеми Николай Иванович. — Обращаться с заказом на заводы Круппа нам, по-видимому, не придется… Идем дальше, — вернулся за верстак. — Изготовление запальной трубки…

— Ну, как учеба?

Витя дожидался ее на углу, курил папиросу. Одет с иголочки: белоснежный костюм, шляпа, лакированные туфли, трость. Хорошенький, глаз не отведешь.

— Ой, Витя, знаете! — висла она у него на локте. — Так стыдно. Забыла название инструментов. Даже молоток, представляете!

— Бывает, — он проводил взглядом прошагавшую мимо молодую особу под зонтиком с пышными формами. — Первую бомбу смастеришь, запомнишь на всю жизнь.

Особа, дойдя до угла, обернулась в их сторону, улыбнулась бесстыже. Продажная женщина, не иначе…

— Жарко. — Виктор швырнул щелчком окурок в газон. — Может, съездим на море, искупаемся?

— Не опасно, Витя? Смотрите, что в городе делается.

— У тебя «браунинг» в сумочке на что? Ворон пугать? Шесть патронов — шесть покойников. И у меня ствол, — похлопал по заднему карману. — Не дрейфь.

— Хорошо, поедемте. Только мне купаться не в чем.

— Дело поправимое… Эй! — свистнул он проезжавшему мимо лихачу.

Сели в пролетку, проехали по мосту, обогнули площадь с памятником, встали у тротуара с вывеской на нижнем этаже каменного дома: «АНГЛИЙСКИЙ МАГАЗИН ВИЛЬЯМА ВАГНЕРА».

У нее разбежались глаза при виде такого обилия вещей. Горы мануфактуры, одежды, обуви — на любой вкус! Посуда, столовое серебро, пудра, духи. Шиньоны из натуральных волос, лорнеты, зонтики, швейные машинки. Зачем-то даже лошадиные седла…

— Давай побыстрей, — торопил ее Витя.

В отделе дамского белья она выбрала шикарный купальный костюм. Белоснежный чесучевый балахончик до колен с тюрнюром, полосатые чулки, шапочка-гофрэ — чудо! Предупредительный приказчик посоветовал взять тапочки на завязках.

— Ножки, госпожа, не наколете на пляже.

Проводил до выхода, отворил дверь.

— Захаживайте. Счастливы будем услужить!

Извозчик стоял на прежнем месте.

— Куда прикажете? — поправил на голове цилиндр.

— В Лузановку! — подсадил ее на ступеньку Витя.

— И-и-э-э-хх, родимая! — взмахнул кнутом возница.

До центрального городского пляжа они домчались в считаные минуты. Прошли по парковой аллее из светло-коричневого ракушечника, миновали арку, козырек летней эстрады, магазинчики, лавки, лотки. Шумела вокруг нарядная толпа: дамы под зонтиками, студенты, гимназисты, мастеровые, дети носились с криками между деревьев.

Спустились по каменным ступеням к пляжу: у нее перехватило дыхание — вот оно, оказывается, какое море! Необъятное, не охватишь взглядом. Ласковое, небесной голубизны, в белых кудряшках волн.

Скорее в воду! Окунуться, смыть с тела липкий пот, дневную одурь. Плескаться, хлопать ладошами по волне, громко смеяться — как парни в полосатых трико, дурачащиеся в облаке брызг в полосе прибоя.

Витя купаться не захотел. Заплатил за деревянную кабинку на сваях в женской части пляжа, сказал, что будет ждать ее наверху, в ресторане.

— Здесь мелко, не бойся. Помаши мне рукой, когда наплаваешься. Я увижу.

Она скоренько переоделась в накаленной солнцем кабинке, сошла, держась за перила, на облепленную водорослями нижнюю ступеньку лесенки. Постояла недолго, бросилась с размаху вниз.

Какое это было счастье, не передать словами! Похоже на полет во сне. Не чувствовала тела, скользила невесомо с открытыми глазами в сказочном подводном царстве — одна! Стайки серебристых рыбок уносились прочь, тыкались щекотно в подошвы. Как, непонятно, она жила все это время, не зная, что есть на земле кроме сонного штетла красивые города на берегах теплых морей? С модными магазинами, дорогими гостиницами, в одной из которых они живут с Витей? Ресторанами, театрами, веселыми, беспечными людьми, отдыхающими на пляжах?

Шла устало по горячему белому песочку, махала рукой Виктору под полосатым ресторанным зонтиком. Мужчины на лежаках и подстилках приподнимались, когда она проходила мимо, бросали нескромные взгляды. Она отворачивалась, охваченная странным чувством: и совестно и приятно — не разберешь.

Виктор в ресторане сидел не один. Когда она подошла, из-за столика поднялась сероглазая блондинка в платье «электрик» и восхитительной шляпе с цветными лентами.

— Прощайте! — протянула руку в перчатке Виктору. — Вы интересный собеседник! И сестра у вас красавица, — бросила на нее равнодушный взгляд. — Только постарайтесь впредь не говорить дамам — «мамзель». И произносите правильно слово «курьер». Не «кульер», а «курьер». Запомнили?

Весь обратный путь они не разговаривали. Ехали медлительной конкой, она смотрела в окно, он курил потихоньку в кулак таясь от кондуктора. Молча дошли до гостиницы, получили от служащего ключ, поднялись в номер.

— Кончай дуться, слышь! — обнял он ее в прихожей. — Ну, подсела мамзель на пару минут, поговорили. Это ж Одесса, не Жмеринка, люди знакомятся без затей… Ляжечки загорели? — задрал выше колен юбку. — До коль?

— Оставьте меня! — закричала она вырываясь.

Кинулась в спальню, упала ничком на постель. Слышала, как щелкнул дверной замок, хлопнула громко дверь.

Не могла уснуть, металась среди жарких подушек, подходила к окну. Видела отчетливо: комната в красных обоях, свет газа, на столе бутылки, закуски. Витя на бархатной кушетке в обнимку с пляжной блондинкой. Курят, хохочат, целуются.

Стискивала до боли пальцы: дура, дура! Сама виновата! Зачем надо было его сердить?

Вернулся он под утро — сонный, помятый. Лег, не раздеваясь, на диван, захрапел через минуту.

Едва рассвело, постучали условным стуком в дверь. Посыльный мальчишка передал: в одиннадцать срочный сбор в доме номер три по Треугольному переулку. Иметь при себе оружие.

— Пароль «лиман», отзыв «буря».

— Пришел долгожданный час, товарищи! Россия на пороге революции!

Цыганистая, с огненным взглядом предводительница анархистской группы «Хлеб и воля» Ольга Ильинична Рувинская-Таратута по кличке Элька сжала над головой кулак.

— Одесса бастует. С завтрашнего дня останавливает работу судоремонтный завод, железнодорожные мастерские, обе текстильные фабрики, механический завод товарищества Беллино-Фендерих, элеватор, фабрика «Папиросы Сальве», конфектная фабрика Немировича. Не меньше ста заводов, фабрик и мастерских — вдумайтесь в эту цифру, товарищи! — вся трудовая Одесса! Остановятся поезда и пароходы, не будет работать почта, не выйдут газеты. В субботу объединенный стачечный комитет выведет на улицы не меньше десяти тысяч пролетариев. Пойдем к городской управе под красными знаменами — независимо от политических убеждений, в едином строю: эсеры, социал-демократы, анархисты-коммунисты, бундовцы, заявим во весь голос: уходите, кончилась ваша власть! Не уйдете добровольно — заставим силой!

— Вопрос можно? — голос с места. — Рабочие нашего склада мануфактуры отказываются бастовать. По причине потери заработка. Как быть?

— Не миндальничать, товарищ. Силой заставить присоединиться к бастующим. Несознательных проучить кулаком, хозяину устроить показательный поджог.

Отпила из стакана.

— В воскресенье в Одессу прибудет восставший броненосец «Князь Потемкин-Таврический». С нами военный флот, товарищи! Нас не победить!

— Урра! — закричал кто-то из рядов.

— Спокойно… — Элька попридержала сзади юбку, уселась на место. — Давайте обсудим технические вопросы. Слово предоставляется нашему гостю из столицы Николаю Ивановичу.

— Буду краток, — поднялся тот из-за стола. — Самодельных взрывных устройств на сегодняшний день изготовлено достаточно. Группа работает выше всяких похвал, добавим еще какое-то количество за оставшиеся дни. Благодаря товарищу Василию, — бросил взгляд на сидевшего с краю Виктора, — ликвидирована нехватка в гремучем студне. Такое впечатление, что товарищ Василий мобилизовал для доставки динамита всех без исключения контрабандистов Одессы. Спасибо вам, товарищ! У меня все…

— Минуточку, Николай Иванович, — поднял голову юноша с аскетическим лицом, шептавший до этого что-то на ухо Эльке.

— Если кто-то незнаком, товарищ Гроссман-Рощин, — представила она его. — Руководитель белостокской группы. Наш идеолог и пропагандист.

— Меня, Николай Иванович, интересует, каков будет эффект от вашего бомбового арсенала? — по лицу юноши прошла нервная судорога. — Какое количество эксплуататоров народа вы способны обезвредить?

— Простите, не понял?

— Чего тут понимать? — Гроссман-Рощин поглядел выразительно на слушателей. — Это же альфа и омега революционной борьбы! Стачки, забастовки, манифестации, все вообще легальные методы противостояния царизму — паллиатив, полумера! Попугали буржуев и разошлись по домам. Задача на сегодняшний день — беспощадный, всеохватный, безмотивный террор. Уничтожать! Как бешеных собак! Не одних только представителей власти в лице чиновников и полиции — всех сколько-нибудь состоятельных паразитов, как получающих свой достаток со стола капиталистов.

— Конкретней, если можно, — поморщился Николай Иванович.

— Хорошо, конкретней. Есть, скажите, у вас возможность заминировать в ближайшие дни бомбами Дерибасовскую? Чтобы взорвать в нужную минуту по всей длине буржуйскую улицу?

— Такой возможности нет. На это потребуется как минимум вдвое больше снарядов, чем мы располагаем. И технически подобная акция крайне сложна. Необходимы синхронные действия, малейшая ошибка приведет к непредсказуемым последствиям.

— Людей в соседних домах поубивает, — откликнулся из угла чубатый парень в косоворотке. — Детишек малых. Не дело…

— Вы кто, простите, товарищ? — ткнул выразительно в его сторону пальцем Гроссман-Рощин.

— Воскобоев, грузчик. Выбран в согласительную комиссию городским комитетом большевиков.

— Вам, товарищ, Воскобоев, место в институте благородных девиц, а не в согласительной комиссии! — взвился Гроссман-Рощин. — Нашли время для сантиментов! Пролетарий, называется!

— Это вы, товарищ идеолог, бросьте! — нахмурился парень. — Где мне место, а где нет, судить не вам. А бомбами кидаться абы как посередь улицы не по-людски. Не звери, чать…

— Все, все, товарищи! — поспешила вмешаться в спор Элька. — Вопрос об оснащении группы бомбистов ясен. Давайте обсудим порядок встречи с революционным броненосцем…

Она получила задание: забирать на конспиративной квартире социалистов на Пересыпи отпечатанные листовки и прокламации и доставлять их в портовые склады и мастерские — тамошним рабочим агитаторам. Хозяйка квартиры Ревекка Фиалка за пару часов сшила ей для маскировки облачение пересыпской нищенки: сарафан из куска домотканого полотна с карманом на боку. Сарафан повозили по земле на заднем дворе, Ревекка, хохоча, взлохматила ей волосы, провела раз и другой выпачканными ладонями по лицу.

— Поо-дайте копеечку сироте! — проблеяла.

Вернувшись в дом, вручила видавшую виды холщовую сумку.

— Пощупайте внутри: она с двойным дном. Сверху положим котелок, кружку, ломоть хлеба для отвода глаз.

Высунулась в коридор, прокричала кому-то:

— Саша, милый, вздуйте самоварчик, пожалуйста! Есть хочется, мочи нет.

За чаем с баранками в обществе застенчивого наборщика Саши Лаппе придумали для нее сообща короткую легенду. Она из мелитопольской деревни, приехала на заработки, работы, как водится, не нашла. С квартиры согнали, живет где придется, христорадствует на папертях…

— Минуту!

Ревека отставила чашку, вышла из-за стола, дожевывая баранку.

— Смотрите!

Повалилась на пол, задергалась, молотя руками по половицам. Встала, отряхиваясь.

— У вас падучая, ясно? Не помешает при случае. Когда будете изображать припадок, можно для убедительности слюни изо рта пустить…

Высунула язык, качнулась в сторону Саши — тот отпрянул в сторону.

— Вам, Рифка, — засмеялся, — в художественный театр, к Станиславскому следовало поступить, а не на конспиративную квартиру.

— Я бы с удовольствием, — села та на место. — Настю сыграла бы в горьковском «На дне».

— Для Насти вы слишком красивы.

— А что, падшая женщина, по-вашему, не может быть красивой?

— Сомневаюсь, — поднялся он из-за стола. — Спасибо за чай, — направился к двери. — Работа стоит…

Она подружилась с обоими. Пышноволосая, с дивным разрезом глаз Ривка, в которую была влюблена вся мужская половина подпольщиков, была на год с небольшим старше ее. Тоже из семьи еврейского учителя. Училась в Кишиневе на швейных курсах, сошлась с революционно настроенной молодежью города, посещала кружки, участвовала в маевках, хранила дома под кроватью запрещенную литературу, занималась с неграмотными девушками-работницами. Организация эсеров Кишинева поручила ей связь с местной тюрьмой, где томились в застенках арестованные товарищи. Через старосту-заключенного она передавала в тюрьму собранные на партийные средства посылки, сообщала на волю просьбы узников.

Избежать слежки при таком образе жизни было невозможно, за Ривкой по пятам ходили шпики, несколько раз ее задерживали, подвергали допросам. Спасая боевого товарища, кишиневская организация ПСР, предложила ей поехать в Одессу, взять на себя руководство местной подпольной квартирой, где печаталась нелегальная литература, изготовлялись самодельные бомбы и гранаты для уличных боев.

Короткая их дружба оборвалась в день прихода в Одессу «Потемкина». Она пришла, как обычно, в сумерках к знакомому дому за очередной партией листовок, выглянула из-за угла.

У тротуара стояла полицейская коляска, расхаживал у входа жандарм.

Не раздумывая ни минуты, она бросилась прочь. Обогнула мельницу, побежала в сторону газового завода.

Спустя несколько дней из эсеровского штаба пришло известие: все работавшие в тот злополучный вечер на конспиративной квартире, включая Ривку и Александра Лаппе, арестованы. Через месяц военно-полевой суд приговорил Ривку, Сашу и третьего товарища, Павла Гальперина, к двадцати годам каторжных работ. Ривке как несовершеннолетней срок был сокращен на треть: тринадцать лет, четыре месяца.

1905 год: газетная хроника

Июнь:

«Коммерческая газета»:

«События идут с головокружительной быстротою. Забастовки, имевшие до сих пор в Одессе мирный характер, приняли 13 июня небывалое боевое настроение и выразились в целом ряде столкновений — рабочих с войсками и полицией. Начались столкновения 13 июня на Пересыпи. В тот же день вечером толпа на Пересыпи остановила движение поездов как конных, так и паровых, курсирующих на лиман. На другой день настроение населения, в особенности рабочих кварталов, сделалось еще более напряженным. Толпа заполнила центральные улицы, заставляя закрывать магазины и мастерские и приостанавливая движение конки. В некоторых местах были устроены баррикады из перевернутых вагонов конок, омнибусов, досок, кирпичей, камней и т. п., которые таскали из мест, где производятся постройки. В половине десятого вечера того же дня на Соборной площади, недалеко от собора, раздался взрыв динамитной бомбы, брошенной в городового Павловского, который хотел арестовать молодого человека, несшего бомбу; от городового осталась бесформенная масса. Сам же молодой человек, бросивший бомбу, скончался на руках врача «Скорой помощи». Но особенного напряжения достигло состояние населения 15-го утром. Город почти опустел. Все время порядок в городе и в гавани ничем не нарушался. Только после полудня, когда масса рабочих, находившихся в порту с раннего утра, разошлась по домам, возле пакгауза Нового Мола стала хозяйничать дикая толпа темных и бессознательных отбросов, пьяных босяков, воров и других любителей легкой наживы, сбегавшихся со всех концов города. С 5 часов вечера начался грабеж пакгаузов РО и РОПиТ. Начали с бочек с вином, которые быстро были разбиты, и вино полилось широкой рекой. Толпа быстро хмелела. Много чернорабочих до того перепились, что замертво сваливались у зданий пакгаузов. К 9 часам вечера толпа пьяных подростков стала зажигать ракеты и фальшфейера. Быстро загорались тюки хлопка, и через несколько минут огромные пакгаузы пылали, отбрасывая в тихое, ясное небо столбы дыма и огня. Приехал пожарный обоз Бульварного участка, но был осыпан градом лимонов, апельсинов и других предметов. Пожарные принуждены были отретироваться, и пламя беспрепятственно разлилось широким потоком по берегу гавани в сторону Пересыпи. Вскоре пылали склады, мастерские, баржи, несколько пароходов, портовая Николаевская церковь, эстакада. Огонь подбирался к мастерским РОПиТ и газовому заводу. Но усиленные отряды войска, находившиеся в этих местах, не дали огню распространиться дальше. Все выходы в порт были заняты усиленными патрулями войск. На бульваре и возле памятника Екатерине II стояли казаки, которые разгоняли толпу. В этом месте была брошена бомба, взрыв которой ранил несколько казаков. Сгорели три парохода Российского общества (РО) и два парохода РОПиТ, нагруженные товарами. С утра 17 июня начались похороны найденных трупов чернорабочих и других неизвестных лиц, сгоревших и убитых в районе порта».

«Одесские новости»:

«Нашему корреспонденту удалось взять интервью у свидетельницы событий, жены портового стрелочника Варвары С. (по просьбе последней мы оставляем в секрете ее фамилию). Вот что она рассказала: «Поздно ночью пошли они по порту. Разграбят амбар, польют керосином, зажгут его и идут дальше. Пароходы, баржи, все жгли. Дошли до моей хаты, один размахнулся, хотел полить керосином, да другой говорит: «Не тронь, тут сторож живет, сам бедный». Да спасибо молодежь откуда-то появилась, студенты, евреи. Они и помогли нам вытащить вещи на берег да упросили не трогать нас».

Одесскому градоначальнику 16 июня 1905 г. СЕКРЕТНО.

«15 сего июня бесчинствующая толпа в Порту в 11 часов вечера подожгла эстакаду, а затем последовательно в 11 часов 30 минут сожгла рампы, 16 сего же июня в 1 час 15 минут ночи станцию Одесса-порт и все склады в районе упомянутой станции. Пожаром уничтожены все здания, эстакада. Остались целыми конюшенное здание новое и пост № 2. Сгорело около 100 вагонов. Войска с 2 часов ночи действовали оружием. Количество жертв пока не представляется возможным установить. Посторонняя толпа не позволяла тушить огонь, только при содействии войск в 2 часа ночи приступили к тушению. Пожар продолжается.

Ротмистр Одесского жандармского полицейского управления железных дорог Делянов».

Телеграмма исполняющего городского головы Одессы К.Э. Андреевского в Морское и Военное ведомства:

«Покорнейше прошу о принятии экстренных и действенных мер для обеспечения жизни и имущества граждан города Одессы».

«Из рапорта одесского полицмейстера градоначальнику Одессы»:

«При сем доношу: за дни беспорядков в порту и городе со стороны гражданских лиц убито 57 человек, из них установлены личности 14. Десять трупов полностью сгоревших. Со стороны правительственных сил убиты один городовой и один солдат. По полученной от врачебного инспектора справке на день подачи настоящего рапорта в больницах находятся 80 раненых. Число лиц, похороненных к настоящему моменту на городских кладбищах, — 32».

«Из дневника Николая Второго»:

«Получил ошеломляющее известие из Одессы о том, что команда пришедшего туда броненосца «Князь Потемкин-Таврический» взбунтовалась, перебила офицеров и овладела судном, угрожая беспорядками в городе. Просто не верится!»

Телеграмма Николая Второго командующему Одесским военным округом генерал-лейтенанту С.В. Каханову:

«Примите немедленно самые жестокие, решительные меры к подавлению восстания как на «Потемкине», так и среди населения порта. Каждый час промедления может в будущем обернуться потоками крови».

«Голос Одессы»:

«Согласно Высочайшему Указу, Одесса, Одесское градоначальство и Одесский уезд объявляются находящимися с 3 часов ночи 29 июня на военном положении».

— Ай да мы, устроили заварушку! — Виктор пнул носком ботинка ржавую банку на тротуаре. — Жрать хочется, идем перекусим!

— Боязно, Витя. Слышите, стреляют вроде.

— Да елки-палки! Стреляют. Невидаль!

Над Одессой повисли сумерки, тянуло гарью от недавних пожаров со стороны порта.

Они пошли в сторону центра, держались за руки. У фонарного столба он внезапно остановился, сгреб ее в объятия, стал целовать.

— Витя, ну что вы! — слабо отбивалась она. — Ну, будет! Увидят же…

Недавняя их размолвка выветрилась из памяти — он поклялся, что ночевал в ту ночь на Пересыпи, в лодке работавшего с ним по доставке динамита румына-контрабандиста. Рассказывал, как не мог уснуть из-за бродивших вокруг влюбленных парочек, как скрипели и шатались по соседству вытащенные на берег лодки («Туда-сюда, туда-сюда: обхохочешься!»).

Она дала себе слово не изводить его больше по пустякам. Столько любимый человек пережил, столько настрадался! Родился в бедности, как и она, мальчишкой работал у отца в сапожной мастерской. Голодал, связался со шпаной, стал воровать, сбежал с дружком Гришкой Котовским по кличке Заика в Кишинев. Нашел в себе смелость порвать с уголовниками, устроился на работу в швейную мастерскую, учился вечерами, читал умные книги, сблизился с революционерами. С ним иногда тяжело: бывает груб, сквернословит, заигрывает с женщинами. Но не люби он ее, думала, с его внешностью, деньгами, авторитетом среди товарищей, стал бы он с нею возиться, тратить время, чтобы сделать из нее революционного борца? Да ни в жизнь!

— Чего задумалась? Зайдем?

Они стояли перед вывеской на стенке кирпичного дома: «КУХЪМИСТЕРСКАЯ ИЗРАИЛЯ КОХРИХТОВА». Спустились по полутемным ступеням, шагнули за портьеру.

Небольшой зал с эстрадкой для музыкантов, за столиками — мастеровые в рабочей одежде, студенты, матросы, темные какие-то личности в углу. Духота, свет газовых светильников, неумолчный гул, звон посуды, табачный дым до потолка.

— Кабинет не желаете? — подлетел половой в несвежем переднике. — Есть свободный!

— Веди… — Виктор оглядывал с тревогой помещение.

— Не извольте беспокоиться! — половой отдернул занавеску, прикрывавшую нишу с полукруглым столом и плюшевым диванчиком. — С полицией у нас по-семейному. Обедают в задних комнатах… Прошу, госпожа! — протянул ей прейскурант в кожаном переплете. — Все в наличии!

— Смотрите, Витя, — ткнула она, засмеявшись, в веленевый лист с золотыми буквами «Обедъ».

— Чего там?

— Названия до чего мудреные. «Суп принтаньеръ», — принялась читать… — «филе де бефъ»… «форель провансаль»… «мозаикъ французский»… «пунш Виктория»…

— Погоди, — встал он из-за стола. Оглядел внимательно зал.

— Гляди, жид! — послышалось из угла.

— Где?

— Да вон, у занавески!

— Точно, жид!

— И жидовка на диванчике!

— Ага! Расселись!

— Как в синагоге. Хазяева, мать вашу!

— Эй, ты! — поманил Виктор одного из говоривших в картузе набекрень — по всей видимости, вожака.

— Ты меня? — ухмыльнулась личность.

— Тебя, тебя!

— По-русски изъясняются! Надо же!

Патлатый двинул весело в их сторону. Проделал он не больше двух шагов — рухнул сбитый кулаком Виктора на соседний столик, опрокинул тарелки. Поднимался, корчась от боли, с колен, глядел глуповато-изумленно на Виктора.

— Вроде не жид… — произнес. — Обознался. Дико извиняюсь, господин…

Ужинали они у себя в гостиничном номере. Уплетали за обе щеки бутерброды с бужениной, купленные в соседней закусочной, пили пиво, вспоминали смеясь эпизод в кухмистерской.

Как он любил ее в эту ночь! Как ласкал! Какими необыкновенными называл словами! Уснул перед рассветом, широко раскинув руки, — милый, трогательный, совсем еще мальчишка.

Она смотрела на него, приподнявшись с подушек, гладила спутанные кудри. Сон не шел, перед глазами проносились события последних дней. Шествие бастующих колонн со знаменами, лозунги над головами: «Восьмичасовой рабочий день!», «Свобода митингов и собраний!», «Долой царское правительство!» Стычки с казаками и полицией — на Успенской, Мещанской, Ришельевской, Преображенской, Канатной улицах, Тираспольской площади. Стрельба из окон в конных жандармов, ответный огонь по демонстрантам, бомба, брошенная Витей из мчавшейся кареты в стоявшего у полосатой будки городового.

Она была с ним рядом в экипаже, придерживала на коленях снаряд в коробке из-под конфет, другой рукой трубку запала. Не унималась противная дрожь, пот заливал глаза, не было возможности утереться.

«Давай!» — выкрикнул он.

Она выкручивала подбрасываемая на сиденье запальную трубку с серной кислотой и патроном гремучей ртути в отверстие бомбы.

«Быстрей, черт!»

Выхватив у нее из рук бомбу (она зажмурилась), он швырнул ее, размахнувшись, за спину возницы…

Сумасшедшие, упоительные дни! Ветер в лицо, бешеные повороты, опасности на каждом шагу — радостно и жутко!

Она точно приподнялась на цыпочках, стала выше ростом. Ощущала близость к чему-то могучему, всеохватному, сметающему все на своем пути. Шагала, отставая, спотыкаясь, через преграды вместе с удивительными людьми, ставшими ее товарищами. Умными, образованными, готовыми без колебаний отдать жизни ради счастья униженных и оскорбленных.

Как могло случиться, спрашивала у Вити, что на сторону революции встали простые матросы «Потемкина»? Не побоялись разоружить офицеров, убить капитана! Только из-за гнилого мяса в борще?

— Червивое мясо — не главное, — объяснял он. — Последняя капля, понимаешь! Достали, гады! Всех поголовно — армию, флот, крестьян, пролетариев. Во-о! — проводил выразительно краем ладони по горлу.

Он был в числе приглашенных представителей социал-демократических и анархистских организаций Одессы на борт прибывшего с ходовых учений, бросившего якорь неподалеку от Воронцовского маяка мятежного броненосца. Вернулся спустя несколько часов озабоченный, расстроенный.

— Закавыка… — произнес невесело. — У морячков разброд.

Все на поверку оказалось непросто. Экипаж «Потемкина» не был монолитным отрядом революции, каким казался на расстоянии. Митинговали по любому поводу, действовали сплошь и рядом стихийно. Скончавшийся после тяжелого ранения артиллерийский унтер-офицер Григорий Вакуленчук, руководивший мятежом, лежал под простыней в капитанской каюте. Сменивший его минно-машинный квартирмейстер Афанасий Матюшенко не имел такого же авторитета среди матросов. На призыв прибывших — высадить в городе десант, захватить ключевые объекты, оттеснить брошенные на подавление восстания воинские части и казаков — судовая комиссия ответила отказом. Потемкинцы были озабочены прежде всего пополнением запасов угля, воды и продовольствия, вероятностью сражения с плывшей из Севастополя на их усмирение эскадрой из одиннадцати боевых кораблей Черноморского флота под командованием вице-адмирала Кригера, похоронами вожака.

Боя с эскадрой Кригера «Потемкин» избежал. Экипажи прибывших судов отказались стрелять в восставших товарищей, вышли вопреки запретам командиров на палубы, приветствовали курсировавший рядом броненосец с расчехленными орудиями главного калибра криками «ура!». Учитывая настроение команд, Кригер приказал дать обратный ход, стал уводить эскадру в открытое море.

По отношению к восставшей Одессе потемкинцы продолжали сохранять солидарный нейтралитет. Решали свои дела: грузили в трюмы с захваченного судна уголь, закупали продовольствие, запасались водой. Свезли рано утром на Новый мол труп Григория Вакуленчука, поместили в специально оборудованную палатку, приставили караул. Отправили делегацию к городским властям с просьбой не препятствовать панихиде и похоронам товарища.

Разрешение было получено. На Новый мол стали стекаться одесситы. Малочисленная городская полиция была не в состоянии предотвратить стихийно начавшийся митинг над телом убитого и к десяти часам утра покинула порт.

Она была вместе с Витей на Новом молу, участвовала в траурном митинге. Проходила, утирая слезы, перед гробом, остановилась на минуту, прочла надпись химическим карандашом на листке, приколотом к матросской тельняшке покойного: «Одесситы, перед вами лежит труп зверски убитого старшим офицером броненосца «Князь Потемкин Таврический» матроса Вакуленчука за то, что осмелился заявить, что борщ никуда не годится. Товарищи, осеним себя крестным знамением и постоим за себя! Смерть вампирам, да здравствует свобода! Команда броненосца «Князь Потемкин Таврический». Один за всех и все за одного. Ура! Ура! Ура!»

Ночевали они в порту, под крышей полусгоревшего пакгауза. По приказу командующего Одесским военным округом прибывшие в город два пехотных и один казачий полк окружили по всему периметру территорию порта, где, по мнению властей, собрались самые неблагонадежные элементы. Перекрыли ходы и выходы, открывали огонь по любому, кто пробовал вырваться из ловушки. В самый порт солдаты и казаки не входили, узнав о решимости команды броненосца открыть стрельбу по войскам, если те начнут действовать против митингующих.

Революция в Одессе, похоже, выдыхалась. В погребении Вакуленчука на городском кладбище власти разрешили участвовать нескольким десяткам горожан и двенадцати невооруженным матросам почетного караула, которые на обратном пути были обстреляны армейским патрулем — двоих убили, троих арестовали.

Утром — они проснулись под стенкой пакгауза, на пыльных мешках из-под пшеницы, терли глаза — раскололось небо над головой. Кинулись за угол, спустились по шаткой лестнице на берег.

Трехтрубный «Потемкин» дымил на рейде. Дал один за другим еще два холостых «траурных» выстрела в память Вакуленчука, изрыгнул через паузу огненными боевыми снарядами из шестидюймовок по городу. Стал разворачиваться, уходить в открытое море.

— Конец… — Виктор отвернулся от ветра, закурил. — Был прилив, начинается отлив. Теперь царская свора за нашего брата примется. — Сплюнул на песок. — Недолго ждать.

— Что я говорил! — протянул ей на другой день с порога газету. — Читай!

Она присела на край софы, развернула на коленях свежий номер «Одесской почты».

«Открытое письмо главному редактору, рассказ очевидца», — прочла на первой странице.

«Пережив дни гнусных, позорных, ужасающих преступлений, совершавшихся в Одессе, — в период времени с 14 по 19 июня, — пробегала глазами газетные строчки, — берусь за перо, чтобы высказать гласно, без утайки и умолчания общие мои наблюдения и заключения о характере движения, повлекшего за собой свистопляску отвратительного, исступленного еврейского фанатизма. Вечером, около 8 часов, в порт прибыл броненосец «Кн. Потемкин Таврический» и остановился на рейде в весьма близком расстоянии от брекватера. Утром 15 июня, в 6 часов с него отвалил катер с шестеркой, которые подошли к Новому молу, против пакгауза Российского Транспортного Общества, и матросы перенесли на пристань тело убитого человека. Устные рассказы съехавшихся на берег матросов выяснили, что на броненосце произошел бунт команды против офицеров, что многие из них убиты и проч., и проч. Весть об этом моментально облетела весь город. На пристанях Нового мола скопилось много народу; вооруженные команды броненосца, приходившие в порт на шлюпках, встречаемы были громким «Ура!» С раннего утра масса евреев и евреек направилась в порт и, что в особенности было заметно, в толпах и кучках евреев преобладающее число лиц принадлежало молодежи обоего пола. Сначала все это воинствующее молодое поколение Израиля шушукалось, многозначительно перемигивалось, группировалось, но мало-помалу возбужденность росла и росла. Крики «ура!» со стороны толпы, встречавшей вооруженные шлюпки с броненосца, постоянные переезды частных шлюпок с людьми в штатских костюмах и еврейских женщин на броненосец и обратно, и распространяемые ими вести мгновенно передавались в толпы, возбужденность которых уже весьма скоро проявилась в крайней степени. У места, где лежал труп убитого матроса, появился флагшток с красным флагом. Из кучек и групп еврейской молодежи выделились ораторы, выбравшиеся на подмостки, сделанные из бочек и ящиков, и началось словесное возбуждение толпившейся черни к мятежу, к восстанию против правительства, к низвержению Самодержавия. Исступленные молодые еврейки с распаленными лицами, жестикулирующие своими широкими рукавами, полезли на трибуны и, окруженные своими кавалерами, говорили народу речи, сопровождаемые одним и тем же приговором — «долой Самодержавие!»

Она потерла глаза.

«Дело становилось ясным, — читала дальше. — К месту происшествия прибыл одесский анархистский кагал, так называемый «Комитет Еврейской Самообороны», и тут же главари решили возбудить народное восстание против власти. Распускаемые слухи о том, что броненосец воспретил властям посылать в порт войска, что с броненосца уже свезен десант для овладения портом и тому подобные вести поселили уверенность в полной безнаказанности исступленных ораторов и всех, бывших на Новом моле. После двух часов дня восстание в черте порта пошло ускоренным темпом. Один из эпизодов еврейского фанатизма должен быть увековечен. Свидетелями его были сотни лиц, которые могут подтвердить кровавое, позорное преступление. Портовой стражник Глотов казнен всенародно по приговору фурии-еврейки. Эта дьяволица, стоя на бочке, держала речь толпе и, как все прочие фурии, провозгласила: «Долой самодержавие!» Глотов, находившийся близко от этого места, громко сказал, что такие безумные слова не должно говорить. «Смерть ему!» — взвизгнула еврейка, и тотчас из окружавшей фурию кучки евреев выделились четыре человека и выстрелами из револьверов уложили Глотова. Тело его сейчас же было сброшено в море»…

— Витя, что это? — подняла она на него глаза.

— Читай, читай!

«В четвертом часу дня, — продолжила она читать, — начался грабеж товаров, лежавших на пристанях, а затем разбиты товарные портовые магазины, и все, что там было, подверглось расхищению черни. «Босая команда» (чернорабочие) прежде всего набросилась на напитки. Началось пьянство, а вместе с ним и разбой. Толпы грабителей, русских и евреев, ринулись в порт. За ними появились бабы с детишками. Товары расхищались, уносились и увозились в город на извозчиках, на ломовых подводах, на шлюпках. Со стороны властей не было сделано распоряжений ни к прекращению грабежа, ни к закрытию движения по улицам, ведущим из города в порт. С Николаевского бульвара, где стояли пехотные цепи, можно было обстрелять порт, ибо весь он как на ладони. Но отсюда давали залпы только с двух часов ночи, когда поджигатели, распространив пожар по всему порту, двинулись массами в город с целью разгромить и сжечь городские здания.

В 11 часов ночи начали раздаваться в городе отдельные выстрелы, иногда довольно частые. Выстрелы эти, как потом объяснялось, производились с крыш и с балконов домов евреями из того же анархистского кагала самообороны. Войска на улицах подвергались обстреливанию из револьверов. Такие обстреливания, как мне достоверно известно, производились с крыш зданий Николаевского бульвара, с Ланжероновской и Екатерининской улиц и из Карантинного переулка по войскам, стоявшим на Канатной улице. Такой уличной стрельбой занималась еврейская самооборона, еврейская милиция, на вооружение которой собирались денежные суммы, вносимые: одесскими банкирами, в конторах коих потом найдены бомбы; коммерциями-советниками мукомольного дела, отказавшимися от звания гласных Думы по назначению; членами биржевого комитета, техниками, состоящими при управлении градоначальника; либеральствующими и по сей день профессорами и приват-доцентами университета; техниками со всевозможными кантами и петлицами и т. д. Поименовываю лишь те профессии жертвователей на еврейскую самооборону, которые, как мне доподлинно известно, устраивали заседания для обсуждения способов организации самообороны. Не могу также не упомянуть об адвокатах, присяжных поверенных и их помощниках, которым принадлежит руководящая мысль устройства еврейской милиции, якобы для защиты евреев вообще и всей интеллигенции в частности, а в сущности — для целей анархии. Да, господа интеллигенты, мундирные и безмундирные, пора сорвать с вас маски! Вы давали деньги на «самооборону», а устроили грабеж, пожары, убийства, смертные казни, бунты и восстания против государственной власти. Вы говорили и писали в прокламациях, что намерены защищать свое израильское племя и своих присных, ан вот что вышло! Пусть узнает, наконец, русский народ, каких прав вы домогаетесь, и какие правомерные способы воздействия на общество и государство вы решаетесь применять на деле».

— А? Ну, как? — сел он рядом.

— Ужас!

«Поддерживая все мои соображения, основанные на личных наблюдениях и рассказах очевидцев, — читала она, — я как старожил, живущий здесь безвыездно почти сорок лет, не могу не сказать, что к еврейскому анархистскому кагалу самообороны примыкают, к стыду русского народа, лица русского же происхождения и инородцы, преимущественно из Закавказского края, учащиеся в учебных заведениях города. Ослепленные ненавистью к правительству, эти лица продали себя евреям. Идя вместе с евреями и действуя заодно, эти презренные отребья русского племени и гнусные изменники родины и государства, их вскормивших, всеми силами низких душ своих стремятся возмутить народ против правительства, чтобы возбудить в правительстве недоверие к народу. Может ли быть что-нибудь более изуверное, фанатичное, отвратительное, чем эти злодеяния, учиненные в городе, который вмещает в себе по меньшей мере 40 000 еврейских семейств! Живя долгое время в Одессе, я изучил коренные изменения в настроении мнений, в поведении и поступках еврейского населения. Робкий, низкий, злопамятный характер израильского народа в течение последних пяти-шести лет сменился дерзостью, нахальством и чрезвычайной озлобленностью против христианского населения. Нескрываемая злость, искажающая и без того некрасивые черты семитов, подергивание мускулов огромного чувственного рта, прищуренные глазные орбиты и ушедшие вглубь зрачки делают отвратительными лица молодых евреев и особенно евреек. Последние подчеркивают злобность выражения лиц ведьмообразными начесами волос, оттеняющими искаженные лица грубыми, падающими тенями. Посмотрите на эти лица в шабаше, когда евреи и еврейки, расфранченные по последним модам, толпами высыпают на улицу, галдят, толкают прохожих и флиртируют. Впрочем, разве можно, говоря о молодых евреях и еврейках, употреблять слово «флирт»? Слово «блуд» и «разврат» тут более уместны. В любой час дня пройдитесь по загородному Александровскому парку и увидите пары, расположившиеся в самых вульгарных положениях. Сторожа парка говорили мне, что нет возможности оградить парк и публику от еврейского наглого распутства. «Станешь их стыдить или гнать из парка, они же тебе наговорят таких мерзостей, что рад уйти от них», — так жаловались мне старики-сторожа, которым я сам указывал на распутные толпы еврейской молодежи, принадлежащие к учебному возрасту 15–17 лет и даже меньшему. Толпы мальчуганов и девочек 10–14-летнего возраста с гиком и свистом врываются в парк, бесчинствуют, говорят друг дружке отвратительные сквернословия и надоедают прохожим наглыми приставаниями. Семейная жизнь у евреев страшно изменилась. Патриархальность семьи сменилась распущенной необузданностью молодежи. Родительская власть рушилась, молодежь бросилась в социализм: агитирует, устраивает заговоры, печатает и распространяет прокламации, формирует банды самообороны, делает бомбы, стреляет в полицию и войска и, наконец, дошла до открытого возмущения с грабежами, поджогами и смертными казнями. Уголовная преступность еврейского населения растет чрезвычайно. Судебная статистика дает указания на увеличение судимости евреев по всем категориям самых гнусных преступлений. Число политических преступников среди евреев так велико, что почти одни только еврейские фамилии пестрят в летописи уголовно-политической хроники прессы. Читая ежедневные газеты, просто поражаешься массами убийств, совершаемых именно евреями в разных городах и местечках, в черте и за чертой еврейской оседлости. Отчаянно изуверский характер беспрерывно следующих одно за другим покушений тем более возмутителен, что преступниками-убийцами в огромном числе случаев являются подростки и малолетние, которых еврейский анархистский кагал фанатизирует и посылает для совершения преступлений в расчете на смягчение кары при судимости по малолетству. В Одессе, например, известны случаи, когда бросание шашек пироксилина в полицейских чинов производилось 14-летними жиденятами. Печать, газеты — все в руках евреев. Хотя одесские газеты подцензурны, тем не менее отвратительная зараза проповеди анархизма и нравственного разврата разливается в здешних газетах, подобно морю смердящего зла и позора. Подождите еще немного, и перья одесских еврейских строчил создадут такую легенду из лжи, клеветы, извращений, в которой не разберется и самый опытный следователь.

На фоне этой мрачной картины всеобщего распутства и злодеяний, совершенных во имя фанатического, исступленного изуверства, стремящегося к низвержению основ русской государственной жизни, рисуется коллективная ответственность еврейского населения города Одессы за все те позорящие имя человека преступления, свидетелями которых были тысячи людей. Установление этой коллективной ответственности было бы, по моему мнению, первым актом образумливающего воздействия на население города, в котором нарушены самые коренные основы общежития.

Русский Патриот».

— Науськивает, сволочь! — взволнованно вышагивал он по комнате. — Ату их, пархатых!

— Давайте уедем, Витя! — схватила она его за руки. — Сегодня же!

— Рехнулась! Куда уедем?

— Хоть куда! В Житомир, в штетл. Страшно!

— Страшно ей. Анархистка, революционерка! Кончай паниковать…

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник. Развернул, вывалил на стол пачку кредиток.

— Гляди! — хохотнул. — Ротшильды позавидуют!

— Откуда столько, Витя?

— Из бочки с сельдями.

Засмеялся.

— Из бочки? — покосилась она на пачку.

— Ага. Когда заваруха эта в порту началась, пожары, поджоги, грабеж, мы с румыном моим лодку чью-то отвязали, собирались на Пересыпь плыть от греха подальше. А тут глядим, хмыри какие-то бочку катят по песку. К воде. Румын говорит — он по этой части профессор: в бочке, говорит, точно — воровской навар. Грабанули хлопчики под шумок чью-то кассу или ювелира и следы заметают. Доставят бочку с наваром на рейд, там их яхта с партнерами дожидается. И поминай как звали.

— И что, Витя?

— Ничего. Посидели за лодкой, дождались, пока субчики эти бочку поближе подкатят. Встали — они обрезы тащить из-за голенищ. Ну, тут думать некогда: успевай нажимать на гашетку… Положили троих. Четвертый — атаман, по-видимому, по мелководью побежал. Ногу волочил. Румын его догнал и — ножом в спину…

— Хватит, не надо! — она отвернулась к окну.

— Чувствительная ты! — произнес он с досадой. — Как институтка! Мы тут, по-твоему, за бандюг и громил стараемся? Бомбы в царских сатрапов кидаем, жизнями рискуем! Чтоб городская шпана сливки под шумок снимала? А мы потом у Любанского деньги на революционную работу будем клянчить. Так, что ли?

— Не знаю, Витя.

— Не знаю! В «эксе» участвовала, жандарма вместе на тот свет спровадили. Кончай хныкать!

— Хорошо, Витя.

Часть захваченных денег, по его словам, он отдал румыну, основную сумму передал в партийную кассу анархистов.

— Себе оставил кое-что. На семечки.

— Так уж и на семечки, — недоверчиво протянула она.

— Ну, и на шляпку одной чувствительной девице.

Обнял, закружил по комнате.

— Ежели, конечно, девица не возражает.

Большую часть времени они отсиживались в гостинице. Город оставался на военном положении, действовал комендантский час. На улицах — казачьи разъезды, патрули, филеры в котелках. Шарят взглядами по лицам, идут следом, отворачиваются, видя, что их заметили, делают вид, будто читают афиши на заборах. Тащат при малейшем подозрении свистульки из бокового кармашка, принимаются оглушительно свистеть, бегут за удирающим по тротуару то ли пересыпским бандитом, то ли перепуганным обывателем, посетившим тайком от супруги заведение Любки Кабак на Балковской улице. Пообедать они выходили в соседнюю кухмистерскую, брали по дороге в продуктовых лавках съестное на завтрак и ужин. Играли вечерами в подкидного дурака, расположившись на кушетке. Он ей все время проигрывал, лез под стол, смешно кукарекал.

В один из дней в дверь постучали, озабоченный хозяин пропустил, извинившись, за порог полицейского околоточного, проверявшего, как он объяснил, документы постояльцев.

Полицейский разглядывал, держа в руках, взятый у Вити «Вид на жительство», отметки и печати, интересовался, по какой надобности прибыли, долго ли намерены оставаться в городе.

— Уедем, как только получим деньги от родителей, — отвечал Виктор. — Думали с сестрой поплавать в море, позагорать. Не повезло с погодой, как говорят одесситы.

— Да, нынче у нас не до отдыха, — полицейский поднялся с кресла. — Документ я у вас на время заберу, господин Абрамович. Не извольте беспокоиться: обычная формальность. Отметки нужные сделаем, срок пребывания, если пожелаете, продлим. Завтра явитесь в центральную полицейскую часть… вот, извольте адресок, — протянул бумагу с гербом. — Часиков, положим, к трем. Устраивает?

— Вполне. — Виктор кинулся к буфету.

— Может, по бокалу шампанского, господин околоточный?

— Не положено, при службе, — повернулся тот к двери. — С вызовом попрошу не опаздывать — ровно в три. Честь имею!

— Собирайся!

Виктор отодвинул портьеру, выглянул на балкон. Подождал, пока отъедет внизу полицейская карета.

— Нет, нет, никаких вещей! Возьми купальник, шапочку. Все в кошелку! Револьвер в сумочке? Заряжен?

Оглядел номер.

— Присядем… Все, как будто…

Они заперли дверь, пошли по коридору.

— Не хмурься, гляди веселей!

Спустились по лестнице в зал.

— Жарко, решили искупаться, — протянул Витя ключ дежурному. — Ежели кто из друзей будет спрашивать, мы на Ланжероне.

— Завидую! — расплылся в улыбке дежурный. — Верите, полгода на море не был? А! Хорошего отдыха, господа!

Они взяли за углом извозчика.

— Гони на Молдаванку! — приказал Виктор.

— Молдаванка, Молдаванка… — почесал затылок возница. — Обратки точно не будет. Комендантский час, будь он неладен. Порожняком вернусь…

— Не обижу, трогай!

— Слушаю, вашбродь! — повеселел возница. — Домчу с ветерком!

Неделю они скрывались на конспиративной квартире анархистов в Треугольном переулке. Миловидная гимназистка Верочка, работавшая гравером в подпольной типографии, вырезала у себя в закутке на медной матрице образец нового «вида на жительство» мещанина из Бендер Зельмана Тома, православного, неженатого, без особых примет. Отпечатала на мимографе, оттиснула нужные печати, повозила в типографских бумажных отходах, помяла в ладонях. Разгладила аккуратно теплым утюжком.

— Отдавать жалко, — улыбнулась, протягивая Виктору. — Такой хорошенький.

Руководство «Хлеба и воли» решило, что житомирскому специалисту по «эксам» и доставке динамита, убившему бомбой полицейского, следует исчезнуть на время из Одессы. Нашлась работа в Крыму: согласовать с тамошними хлебовольцами стратегию и тактику борьбы на ближайшее время, прощупать настроение военных моряков на черноморских базах.

Их переправили ночью на грузившуюся зерном баржу, владелец которой, грек Вергопуло, получив в свое время «мандатное письмо» от некоей неназванной организации, требовавшей денежной поддержки на цели революции, угрожавшей в случае отказа «революционно-анархистским возмездием», здраво решил, что в полицию обращаться не следует. Передавал ежемесячно таинственным борцам за народное счастье (чтоб их холера взяла!) посильные суммы, исполнял кое-какие просьбы. А что делать, скажите? В Одессе иначе не проживешь.

Сутки их болтало на палубе неповоротливой баржи, буксируемой черным от копоти паровым суденышком. Ее рвало, состояние было полуобморочным. Витя отводил ее на корму, она перевешивалась через борт, тяжело дышала. Разбивались о деревянные шпангоуты пенистые волны, колючие брызги били в лицо. Баржа в очередной раз взбиралась на гребень водяной горы, застывала на миг, заваливалась набок, падала стремительно в бездну.

— Умру, Витенька! Не могу…

— Идем, полежишь, — вел он ее обратно. — Скоро доплывем, огни береговые видать…

Феодосия была на осадном положении. В порту, на набережной, в городе — воинские патрули, верхоконные казаки в папахах. Местные товарищи отвезли их на окраину, поместили в мазанке рыбака-артельщика, сочувствовавшего анархистам. На рассвете — она спала как убитая — ее растолкал Виктор.

— Уходим! Собирайся!

Феодосийские хлебовольцы посчитали разумным переправить прибывших товарищей в целях безопасности в соседнюю деревушку Коктебель. Место удобное, спокойное. Десяток каких-нибудь верст от Феодосии, глушь, тишина. Татары крымские живут, греки, болгары, дачники русские строятся. Отдыхающих немного, в основном молодежь: петербуржцы, москвичи, киевляне. Народ веселый, беззаботный, все сплошь нигилисты. Некоторые, говорят, нагишом ходят по пляжу, даже девицы.

Добрались до места за пару часов в нанятой двуколке. Прожарились на щедром солнышке, набили бока на тряской дороге. Остановились, запорошенные пылью, в верхней части поселка, рассчитались с возницей.

— Где-то тут вроде, — озирался по сторонам Виктор. — Духан Бейтуллы…

— Вам кого, господа? — окликнули их сзади.

По тропинке, заросшей бурьяном, к ним сбегала живописная личность в домотканом балахоне до колен. Патлатый, босой, рыжебородый, с венком на голове из сухой полыни.

— Бейтуллу, духанщика.

— Бейтуллу? Это ниже. Вон за той дачей. Идемте, я вас провожу, нам по пути… Извините, не представился. Макс Волошин, художник.

Хохотнул негромко:

— Не Айвазовский, конечно. Много хуже…

— Зельман Тома, — пожал ему руку Виктор.

— А прекрасную даму?

— Дора, — отозвалась она.

— На отдых?

— Да. Ненадолго.

— Не пожалеете. Места здесь, богом обласканные. Будем, кстати, соседями. Во-он моя дача, видите? У самого берега. Еще не закончена, строюсь. А дом Бейтуллы выше, по ту сторону оврага. Идите прямо, не сворачивайте. Ручей перейдете и до конца переулка…

Обернулся к ней — плотный, загорелый, веселоглазый, продекламировал неожиданно:

— Тихо, грустно и безгневно ты взглянула. Надо ль слов? Час настал. Прощай, царевна! Я устал от лунных снов…

Запрыгал вниз по тропинке, обернулся:

— Жду в гости! — замахал рукой. — Приходите без затей, в любое время!

1905 год: газетная хроника

Август:

Morning Post:

ПОРТСМУТ, 23 АВГУСТА. «Договор о мире будет подписан в ближайшее время. Россия уплатит сравнительно небольшую сумму в возмещение расходов по содержанию пленных и уходу за больными и ранеными и оставляет за собой северную половину Сахалина, а южную уступает Японии».

НЬЮ-ЙОРК, 25 АВГУСТА. «В вопросе о мире никаких перемен не произошло. Решение ожидается сегодня. Если обе стороны проявят хотя небольшую уступчивость, то можно надеяться на продолжение переговоров. В последние два дня во множестве отправляются телеграммы в Петербург и Токио».

«Русское слово»:

Санкт-Петербург, 26 августа. «В данный момент все надежды на мир утрачены, но все ждут официального заявления со стороны уполномоченных, что все кончено. Если сегодня удастся новая отсрочка, то сохранится слабая надежда»[5].

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, 26 АВГУСТА. «Вечерние газеты воздерживаются от предсказаний вероятного исхода переговоров. По известиям из Лондона, в Портсмуте господствует мнение, что мирные переговоры уже прервались, и война возобновилась; с другой стороны, оплотом надежды на благоприятный исход служит уверенность в неутомимой энергии Рузвельта и непременном его желании добиться благоприятных результатов».

НЬЮ-ЙОРК, 26 АВГУСТА (ПО ТЕЛЕГРАФУ ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА). «Конференция пришла к полному соглашению по всем вопросам и постановила приступить к составлению договора. Японцы приняли русский ультиматум: отказались от требований контрибуции, согласились возвратить половину Сахалина без вознаграждения и уступили по вопросам об интернированных русских судах и ограничении русских морских сил на Дальнем Востоке. Перемирие, вероятно, заключено».

ВСЕПОДДАННЕЙШАЯ ТЕЛЕГРАММА

статс-секретаря С.Ю. Витте на имя Его Императорского Величества из Портсмута от 26 августа 1905 г.

«Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что Япония приняла Ваши требования относительно мирных условий и, таким образом, мир будет восстановлен благодаря мудрым и твердым решениям Вашим и в точности согласно предначертаниям Вашего Величества. Россия останется на Дальнем Востоке великой державой, каковою она была доднесь и останется вовеки. Мы приложили к исполнению Ваших приказаний весь наш ум и русское сердце и просим милостиво простить, если не сумели сделать большего».

«Новости дня»:

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, 27 АВГУСТА. «Известие о заключении мира было получено вчера в Петербурге поздно вечером и, несмотря на поздний час, тотчас же стало известно в петербургских кругах и собраниях. Всюду оно произвело довольно смутное впечатление: в то время как одни радовались прекращению войны, другие говорили, что этот мир унижает Россию».

ПОРТСМУТ, 6 СЕНТЯБРЯ (ПО ТЕЛЕГРАФУ ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА). «В 3 ч. 47 м. Витте, Комура, Такахира и Розен среди мертвого безмолвия присутствующих, подписали мирный трактат. С.Ю. Витте, подписавши, встал, направился к Комуре, и пожал ему руку. Момент был трогательный. На всех лицах отражалось глубокое волнение. С.Ю. Витте и Комура, взволнованные, долго жали друг другу руки. Присутствующие встали и в этот момент раздался пушечный залп. Залп пушек смешался с перезвоном колоколов всех церквей. Под эти звуки уполномоченные обмениваются короткими приветствиями и удаляются в особую комнату. Через несколько минут С.Ю. Витте, Комура, Розен и Такахира направляются в буфет. Хлопанье пробок шампанского является последним залпом этой долгой ожесточенной войны. Конец долгому, мучительному кошмару».

Рассчитанное на короткий срок дачное их пребывание в Коктебеле затянулось. В Феодосию было не сунуться: на черноморских базах военного флота и всему побережью шли повальные аресты. 14 июля эскадра контр-адмирала С. Писаревского привела на буксире в Южную бухту Севастополя сдавшийся властям «Потемкин». Большая часть экипажа осталась в Румынии, в Россию пожелали вернуться 47 матросов и кондукторов и двое офицеров. Выполняя указание монарха («После самого скорого следствия и полевого суда надо привести приговоры в исполнение»), начались процессы над поправшими воинскую присягу солдатами севастопольского гарнизона, рабочими морского завода, военными моряками. Первыми судили восставших матросов учебного судна «Прут»: четыре смертных приговора, шестнадцать на каторгу, остальных в арестантские роты и дисциплинарные батальоны. Вынесли приговоры (не менее жестокие) участникам восстания с броненосцев «Георгий Победоносец» и «Екатерина Вторая», крейсера «Очаков», подошла очередь главных смутьянов, едва не запаливших революционный пожар по всей империи, — спустившего флаг мятежного «Потемкина».

О происходившем по ту сторону Карадагского хребта они узнавали урывками, с запозданием. Газеты в Коктебель не поступали, что-то можно было узнать от приезжих дачников и проплывавшего раз в неделю по маршруту Севастополь — Феодосия почтово-пассажирского катерка, забрасывавшего с борта (нередко в воду) запечатанный мешок с почтой. Окружавших их праздных людей политика не занимала. Приспичило кому-то побузить, поспорить с властями, кого-то за это наказали — нам что за дело? Купались в теплом ласковом море, ходили друг к другу в гости, ездили на пикники верхом на осликах, сидели за кувшином вина в духане их квартирного хозяина Бейтуллы. Влюблялись, заводили летние романы.

Местом притяжения здешнего общества служила дача их нового знакомого, поэта и художника Максимилиана Александровича Волошина. Точнее — его матери, местной старожилки Елены Оттобальдовны.

Придя впервые в гости на заваленный строительным мусором участок вблизи от пляжа, поднявшись по крутой наружной лестнице в два марша на веранду, постучавшись, они были встречены на пороге невысокой сухонькой женщиной в казакине и шальварах, дымившей пахитоской.

— Макс! — закричала она радостно, схватив ее за руку. — Иди скорей! Это она!

— Кто, мама? — послышалось из глубины.

— Избранница! Судьба!

— Пусть подождет, я дописываю этюд…

— Экий олух…

Не выпуская изо рта пахитоску, дама с птичьим лицом потащила ее в переднюю (Виктор с туеском в руках, наполненным свежим инжиром, остался в прихожей).

Пройдя вслед за хозяйкой по полутемному коридору, завернув за угол, она оказалась в заваленной до потолка комнате с полукруглой стеклянной стенкой, рядом с которой восседал за большим некрашеным столом их вчерашний знакомый в заляпанном краской балахоне.

— О-о, царевна! — расплылся он в улыбке. — Ну-ка, ну-ка, подождите…

Схватил с пола картон, извлек цветной мелок из коробочки, глянул — прищурясь, остро, черканул раз и другой…

— Макс, запахнись, неудобно!

— Мама, не мешайте! Она вылитая Таиах! Вы слышали что-нибудь о Таиах, Дора? — водил мелком по картону. — Нет? Как же так? — Вскочил, бросив на пол неоконченный этюд. — Идемте!

Повел ее, отирая на ходу о балахон запачканные руки, в конец мастерской, помог подняться по витой лесенке на антресоли.

Здесь была спальня. Две лежанки, застеленные зелеными бархатными покрывалами, в глубине прохода между ними — гипсовый бюст на постаменте: узколицая женщина в высоком парике с миндалевидными глазами и неуловимой загадочной улыбкой.

— Ш-ш-ш! — приложил он палец к губам. — Она может нас услышать! Присядем…

Заговорил полушепотом. О том, как увидел впервые гипсовый слепок умершей много веков назад египетской царевны по имени Таиах в парижском музее, как был поражен ее сходством с одной знакомой девушкой. Заказал копию, привез в Коктебель.

— Днями я уезжаю к ней в Париж, мы, вероятно, поженимся…

Она прикусила губу: чуть было не спросила, к кому он, собственно, собирается ехать — к девушке или умершей царевне?

— Хотите прочту целиком вчерашнее стихотворение? — предложил он.

Она кивнула.

— Тихо, грустно и безгневно

ты взглянула. Надо ль слов?

— отбивал он вскинутыми пальцами ритм стиха. —

— Час настал. Прощай, царевна!

Я устал от лунных снов.

Ты живешь в подводной сини

предрассветной глубины,

вкруг тебя в твоей пустыне

расцветают вечно сны.

Много дней с тобою рядом

я глядел в твое стекло.

Много грез под нашим взглядом

расцвело и отцвело.

Все, во что мы в жизни верим,

претворялось в твой кристалл.

Душен стал мне узкий терем,

сны увяли, я устал.

Я устал от лунной сказки,

я устал не видеть дня.

Мне нужны земные ласки,

пламя алого огня…

Она закрыла глаза: было безумно его жаль — толстый, немолодой, едет куда-то жениться…

— Я иду к разгулам будней, — возвышал голос Макс, —

к шумам буйных площадей,

к ярким полымям полудней,

к пестроте живых людей.

Не царевич я! Похожий

на него, я был иной.

Ты ведь знала: я — прохожий,

близкий всем, всему чужой.

Тот, кто раз сошел с вершины,

с ледяных престолов гор,

тот из облачной долины

не вернется на простор.

Мы друг друга не забудем.

И, целуя дольний прах,

отнесу я сказку людям

о царевне Таиах…

— Вы плачете? — вскричал.

Схватил за руки, крепко сжал.

— Любите, дитя! — произнес взволнованно. — В мыслях, во сне, наяву! Каждый миг!

Глянул в глаза.

— Он ведь вам не брат, правда, — то ли спросил, то ли сказал утвердительно.

Она не знала, что ответить.

— Макс, мы уже пьем чай, спускайтесь! — заглянула в комнату Елена Оттобальдовна.

— Вот так всякий раз, — пошел он к лестнице. — Проза душит поэзию.

Незабываемое коктебельское лето! Пылающее огнем косматое солнце над головой, необъятный простор моря. Тишина, заброшенность, отрешенность. Хлопающий ставнями горячий суховей с окрестных холмов, пахнущий полынью. Укутанные в темные покрывала нежно-розовые облака над вечереющим Карадагом, шорох перекатываемой гальки, бегущая по уснувшим волнам лунная дорожка в пурпурной и золотой чешуе. Сумасшедшие ночи в жарком поту на скрипучей лежанке — они словно отмылась оба в волнах Коктебеля от одесской бомбовой гари, утратили рассудок. Не могли насытиться друг дружкой, засыпали под утро без сил на смятой лежанке.

Ее будил на рассвете петушиный задавленный крик за стеной мазанки. Сладко потягиваясь, с закрытыми глазами, она опускала ноги на прохладный земляной пол, бежала босиком к окну, толкала тяжелую решетчатую ставню.

Снаружи было сумеречно, стлался по земле пушистый туман. У распахнутых ворот толпились едва различимые овцы, выгоняемые работником-татарчонком.

Она шла к лежанке, толкала раскинувшегося нагишом на постели Виктора — он мычал, подтягивал ноги к животу, отворачивался к стенке.

Короткое время спустя они бежали с полотенцами к морю. Туман мало-помалу рассеивался, светлело. По берегу бродили ранние пташки — любители утренних купаний. Поеживались на свежем ветерке, махали руками, трусили рысцой по кромке пляжа, хрустя ракушками.

— Дора, Виктор! — доносилось за спиной.

На веранде волошинского дома Елена Оттабальдовна с гирями в руках делала зарядку.

— Вечером вы у нас! Не забыли? От Макса есть письмо из Берлина, кланяется вам обоим!

— Спасибо, будем!

Она стояла, замерев, у кромки воды, трогала пальцами ног скользкую гальку. Зябко, боязно прыгнуть.

— Витька!..

Толчок в спину, она летела в воду, сжималась от охватившего ее с головы до пят невыносимого холода. Плыла, отфыркиваясь, грозила в сторону берега кулачком. Останавливалась, раскинув руки, качалась невесомо на волнах. Не думалось ни о чем: безмятежный покой, плеск волны, улетание на легких крыльях сквозь солнечное мерцание — далеко-далеко.

Наплававшись, погревшись на скупом утреннем солнышке, они шли домой. Она впереди, покачивая задком, Витя следом.

— Кобылка, — хлопал он ее догоняя по попке.

Она уворачивалась:

— Витя, перестаньте!

Во дворе дома, под пыльной акацией старшая жена хозяина Фатима накрывала им завтрак на деревянной курпаче. Каждый день — простокваша, овечий сыр, яйца вкрутую с синеватыми желтками, горячий лаваш, приторно-сладкий, густой, как патока, черный кофе в граненых стаканчиках.

День разгорался, снаружи припекало. Витя уходил с удочками порыбачить (копал каждый день мерзких червей за овечьим газоном, держал в консервной банке — не поймал пока ни рыбешки).

Она пристраивалась под навесом с книжкой из библиотеки Макса. Снова Пушкин, «Капитанская дочка». Читала не торопясь, останавливалась, думала. Чудно, люди, оказывается, восставали против богатых вон еще в какие времена! При царице Екатерине!

Пугачев ей нравился: смелый, справедливый, настоящий революционер. Казнил врагов трудового народа без колебаний, а Машу с Гриневым пощадил. Какая у них необыкновенная была любовь — несмотря ни на что! Похожа на их с Витей…

— Дора-ханум! — окликали ее.

Младшая жена хозяина Айджамал. Кончила вывешивать на плетне штаны и рубаху Бейтуллы, идет в ее сторону. Не старше ее, а второй уже раз на сносях (первенец, годовалый мальчик с головкой-тыквочкой плачет по ночам в люльке: мается животиком).

— Хочешь, волосы помою хной? — присаживается рядом. Темнолицая, в платке, с густо насурьмленными бровями. — Будут как шелк.

— Хорошо, только вечером, — соглашается она.

— Вечером не получится. — Айдмажал хитро улыбается. — Муж вернется…

Теребит за плечи, звонко смеется. Рассказывает простодушно о стыдных вещах, выпытывает подробности их с Витей отношений.

Бейтулла привез ее из деревни под Бахчисараем, купил у отца и матери за два десятка баранов. Старшая жена ее не любит, говорит Айджамал, говорит, что она лентяйка, не умеет готовить.

— А у самой чебуреки в рот не возьмешь. То недосолит, то пересолит.

Ее подмывало спросить Виктора: как можно жить с двумя женами? Он бы мог?

Решилась однажды. Они плыли в ялике к Карадагу, он сидел на веслах — голый по пояс, с выцветшей на солнце шевелюрой. Греб уверенно, сильно — она засмотрелась на него: красивый, душка! Ее, единственный…

— Чего глядишь?

Они вплывали в прохладный сумеречный грот между скалами в середине бухты. Лодку покачивало, поднимало вверх к иззубренным, сочащимся влагой сводам.

— Красотища, а!

Виктор вращал веслами, пытаясь удержать ялик на месте.

— Витя, вы могли бы, как наш хозяин, иметь двух жен? — обронила как бы между прочим.

— Запросто. Даже трех.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Одна на праздники, одна на будни, третья про запас.

Зачерпнул ладонью воду, брызнул, захохотал.

— Витя, давайте останемся! — вырвалось у нее неожиданно.

— Не понял.

— Останемся в Коктебеле, — она пересела к нему поближе. — Дом построим, будем жить как все.

— Ясно. Я феску с кисточкой на башку напялю, ичиги с калошами. Бузу буду пить в духане, в нарды играть.

— Ну почему в нарды! Живут же тут русские — Елена Оттобальдовна, Макс?

— Елена Оттобальдовна, Макс! — передразнил он. — Нашла компанию! Слыхала их разговоры? «Жизнь — сон, мы над схваткой». Сволочь интеллигентская! Им бы только жрать, пить, стишки читать и фокусничать друг перед дружкой! Остальное — трын-трава. Сегодня тут, завтра в Париже, послезавтра в Берлине. Что ты в них нашла, не понимаю? Из-за конспирации ведь только приятельствуем. Моя бы воля, взорвал к чертям собачьим эту шарашку!

— Витя, послушайте!

— И слушать не хочу!

Он развернул лодку, насел на весла, погнал что есть сил к берегу.

У них с Максом до того, как тот уехал, вышел спор. О России, ее судьбе. На дачу они пришли по записке Елены Оттобальдовны, принесенной соседом: «Ждем в три пополудни. Без галстуков и корсетов». Сидели на веранде, в креслах: они с Витей и Макс. Через открытую дверь слышались голоса, звуки граммофона, прокуренный басок Елены Оттобальдовны. Затевался обед в честь какой-то гостьи из Петербурга, готовившей собравшимся сеанс столоверчения с вызовом духа лорда Байрона.

— Вы знаете, что у вас французская фамилия, Зельман? — говорил Макс. — Во Франции я встречал много людей с такой фамилией.

— У нас в Молдавии много Тома. — Витя сдирал машинально кожурку с обгоревшего носа. — Никто не думает, что французы их родственники.

— Да, Россия — вавилонский корабль, — продолжал говорить Макс. — Матушка моя, к примеру, со стороны отца праправнучка выходца из Германии, служившего лейб-медиком у императрицы Анны Иоанновны, у отца украинские корни. Все мы — неперебродившее варево из множества кровей. Славяне, северные и южные, саки, массагеты, татары, скандинавы. Горячая эта лава бушует в нас, как в чреве вулкана, рвет на части, тянет в собственную сторону, насилует нашу русскую сущность.

— Насилует? — протянул Виктор. — Это как же понимать?

— Буквально, Зельма. — Макс покачивал в воздухе ногой с потрескавшимися пятками. — Как пьяный мужик насилует бабу на сеновале. У России, мой друг, женская сущность, причем жертвенная — мы поддаемся насильникам. Ради спасения мира, цивилизации, европейской культуры принимаем на себя адовы смертные муки. Это, если хотите, наша болезнь, внутреннее зло. Как если бы Спаситель дал осудить себя не на Голгофу, а на заражение дурной болезнью. И страдал бы ею века — на виду у всех спасенных.

— Мудрено выражаетесь. — Виктор глядел на него с неприязнью. — Скажите, Максимилиан Александрович, вас кроме этой белиберды что-нибудь еще интересует? Слыхали о девятом января в столице? Как царь-батюшка беззащитных людей расстреливал?

— Не только слыхал, но и видел, представьте. Своими глазами. Я был в тот день в Петербурге.

— И что?

— Это было подло, омерзительно. Как подло, кстати (покосился почему-то в ее сторону), стрелять в полицейских, охраняющих наш покой, бросать бомбы в окна людей только потому, что они хорошо живут. Одеваются по моде, слушают музыку, ходят в театры. Зло, Зельма, и там и тут. Вот почему я ни на той ни на другой стороне. Понимаете? Сам по себе, Максимилиан Волошин. Близкий всем, всему чужой.

— Макс, к тебе пришли, — выглянула из-за шторы Елена Оттобальдовна. — Проходите! — пропустила на веранду троих мужчин в рабочей одежде, почтительно прижимавших к груди соломенные шляпы.

— Милости прошу! — явно обрадовался их приходу Макс. — Вы, по-моему, из болгарского поселка, так? Минутку, я сейчас принесу кресла…

— Мы на минуту, господин, — встал у него на пути крепко сбитый болгарин в вышитой рубахе, подвязанной ремешком. — У нас до вас просьба.

— Да, да, слушаю.

— Вы, это самое… ходите каждый день мимо нас, картинки рисуете на берегу. Дозвольте попросить…

Оглянулся на товарищей: те кивнули головами.

— Надевайте, если можно, под балахон штаны. Дочери наши и жены шибко конфузятся…

Пошел, надевая шляпу, к выходу, остальные за ним.

С веранды несся им вслед гомерический хохот Макса.

1905 год: газетная хроника

Август — сентябрь — октябрь

«Новости дня»:

МОСКВА. «Вчера в Марьиной Роще произошло ужасное побоище. К находящимся здесь фабрикам подошла из Москвы толпа, человек в 500 забастовавших фабричных, с требованием прекращения работы. Рабочие Марьиной Рощи, подготовленные к этому, вооружились ломами, кольями, ножами и т. п. оружием и напали на пришельцев. К нападавшим присоединились обыватели Марьиной Рощи и черносотенцы, — произошла ужасная свалка. Вскоре сюда прискакали казаки и, действуя нагайками и шашками, стали разгонять рабочих-москвичей. В результате оказалось около 30 человек тяжко раненых».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ТЕЛЕФОН (ОТ НАШИХ КОРРЕСПОНДЕНТОВ). «Сегодня в 10 часов вечера у технологического института в разъезд казаков брошена бомба. При взрыве пострадало несколько казаков, получивших тяжелые раны».

АСТРАХАНЬ. «Сегодня прекратили занятия ученики старших классов гимназии, реального училища и семинарии, предъявив требование об уничтожении кондуитных списков, внеклассного надзора и обязательного посещения гимназической церкви».

МОСКВА. «Забастовала все время работавшая Николаевская железная дорога. Министр путей сообщения кн. Хилков и начальник Главного управления железных дорог инженер Шауфс лишены возможности выехать из Москвы. На Московско-Брестской, Рязанско-Уральской, Киево-Воронежской и Московско-Ярославской забастовки продолжаются».

МОСКВА. «Вчера в начале 2-го часа дня, на Чистопрудном бульваре состоялась грандиозная сходка рабочих, преимущественно железнодорожных. Разбившись на громадные толпы, рабочие слушали ораторов, говоривших о необходимости держаться возможно дольше для того, чтобы добиться удовлетворения предъявленных рабочими требований. Столкновений на бульваре не было. 30 сентября в течение всего дня дворники обходили домовладельцев и квартиронанимателей с предупреждением о том, чтобы они запасались водой на возможно долгий срок, так как нынешней ночью ожидается прекращение действия водопровода вследствие начинающейся забастовки рабочих».

Санкт-Петербург. «Забастовка железнодорожных служащих. Утром из Петербурга прибыл в Москву пассажирский поезд № 13, затем из Лихославля пассажирский поезд № 31, застрявшие в пути. Скорый и курьерский поезда, дойдя до ст. «Тверь» были возвращены обратно в Петербург. Николаевский вокзал охраняется войсками».

«Биржевые ведомости»:

МОСКВА. «Цены на жизненные припасы растут с каждым часом. Сегодня мясо поднялось в цене до 60 коп. за фунт. По Москве ходят упорные слухи, что сегодня вечером забастуют рабочие городской электрической станции. Вчера вечером группа бастующих фармацевтов в 50 чел. обходила все аптеки и принуждала прекратить работу. Из всех аптек фармацевты ушли. Остались только хозяева; публике отказывают в лекарстве; некоторые аптеки совсем закрылись».

МОСКВА. «В Москве сегодня вышли только две газеты: «Русский листок» и «Московский листок». «Вечерние известия» не выходят. Третьего дня около 12 часов ночи к типографии «Вечерних известий» явилась возмущенная толпа рабочих-типографщиков и потребовала закрытия газеты».

МОСКВА, ТЕЛЕГРАММЫ «БИРЖЕВЫХ ВЕДОМОСТЕЙ».

«Из уездов Московской губернии приходят тревожные сведения о том, что и там началось брожение среди рабочих. Получено известие, что в Подольске забастовала фабрика Зингера и несколько фабрик в окрестностях Серпухова. По распоряжению административной власти сегодня в Орехово-Зуево отправлены две сотни казаков. Как говорят, в Орехове-Зуеве началась общая забастовка. Ходят упорные слухи, что там же вспыхнули беспорядки. В Москве в течение сегодняшнего дня беспорядки главным образом носили разрозненный характер: в различных местах собирались небольшие группы в 30–40 человек, которые разгонялись местными полицейскими нарядами. Наиболее серьезным столкновением, потребовавшим вмешательства войск, явилась встреча демонстрировавшей толпы с полицией на Воздвиженке. Здесь произошла усиленная перестрелка, во время которой были ранены два казака. Из толпы ранено несколько человек, но число их не зарегистрировано, так как большинство раненых было увезено по домам. Во всех типографиях по-прежнему забастовка; производятся только частные работы в типографии Левенсона в отделении театральных афиш. Работают исключительно женщины под охраной роты солдат. Московский забастовочный комитет выдает ежедневно забастовавшим рабочим, обремененным семейством, по 1 фунту крупы, осьмушке картофеля, чаю, сахару. Мясо выдается через день. Кроме того, выдаются квартирные по 6 рублей в месяц. Холостые получают несколько меньше».

САРАТОВ, 18 СЕНТЯБРЯ. «Сегодня в Покровскую воскресную школу во время совершения молебна перед началом занятий ворвалась толпа молодежи, человек в сто, и начала петь революционные песни. Богослужение было прервано. Полиция экстренно вытребовала казаков, которыми толпа была рассеяна. Несколько зачинщиков арестовано».

«Правительственный вестник»:

Высочайший Манифест

«БОЖЬЕЙ МИЛОСТИЮ, МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОРЪ и САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОССIЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ, и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная Его печаль. От волнений ныне возникших может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга. Мы для успешнейшего выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер признали необходимым объединить деятельность высшего правительства. На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли.

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в меру возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

День в Петергофе в 17 день октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое Царствования же Нашего одиннадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано

НИКОЛАЙ».

Дома

— Майнэ клейнэ тохтерл! (Моя маленькая доченька!) — нежные руки матери гладили ее по голове. — Майнэ глик! (Мое счастье!) Их об гетрахт фон дир йейдн туг! (Я думала о тебе каждый день!)

В пропахшем человеческими испарениями сарае на заднем дворе синагоги — вповалку люди. Скупой свет декабрьского дня из единственного окошка, надрывный кашель, плачь детей.

Они с возницей долго плутали среди развалин, прежде чем обнаружили убежище, в котором ютились спасшиеся после погрома евреи Хотиновки.

Штетл было не узнать: зияющие провалы на месте выбитых ставен, поваленные заборы, догорающие остатки домашней утвари во дворах. Мимо базарных рядов с разбитыми лотками бричка катила по горам семечек и крупы, рассыпанной муке, разбитым бутылям с разлитым подсолнечным маслом. В грязном снегу возле сожженной мясной лавки Эльякима лохматая собака грызла, озираясь по сторонам, воловью тушу с вываленными кишками.

Есаул казачьего патруля, жегшего костры на Базарной улице, указал им плеткой на синагогу:

— Там, барышня, все ваши. Которые уцелели.

Родители и сестренка, слава богу, спаслись. Убежали загодя на огородную делянку под косогором, залезли в выгребную яму с остатками мерзлого навоза, укрылись рваной рогожей, старались не дышать. Слышали рев толпы, выстрелы, крики избиваемых людей.

— Молились всевышнему. Думали, не выживем…

От рук погромщиков погибли девятнадцать хотиновцев. Соседка Кейла, бывшая на восьмом месяце беременности, мясник Эльяким с сыном Шмуэлем (господи, был влюблен в нее, звал замуж!), младший из братьев Ханелисов, защищавший в составе отряда самообороны подступы к синагоге, где укрывалось большинство евреев штетла.

Хоронили убитых лишь спустя несколько дней — в синагоге не оказалось достаточного количества полотна для саванов. Ждали с часу на час посланного в Житомир Нехамью. Вернулся он к сроку, вдребезги пьяный, но полотно привез.

Она стояла, сжавши губы, на кладбище возле уложенных в ряд земляков. В четырех полотняных белых кулях были дети, одному из них, сынишке шорника Михи, только что исполнился годик. Раввин, заглядывая в книжку, читал нараспев каддиш, она повторяла вместе со всеми в конце каждой фразы: «Амен!» Неслись над головой лохматые тучи, дул холодный ветер в спину, заметал в отрытые могилы снежную крупу.

У нее были сухими глаза: столько всего пришлось пережить за последнее время — заледенела душа.

Из Коктебеля они возвращались с ощущением надвигавшейся беды. По взбаламученной, расхлыстанной стране прокатилась первая волна еврейских погромов. Опомнившиеся от пережитого страха рабочих выступлений темные силы общества, униженные капитулянтским манифестом монарха, пошедшего на уступки смутьянам, вымещали злобу на главных, как они считали, зачинщиках беспорядков, дьявольском племени нехристей, стремящемся к установлению господства в православной матушке России.

Словно разверзлись по чьей-то злой воле небеса, пролили на головы иудеев копившуюся в человеческих душах ненависть. Десятки городов империи — Москва, Санкт-Петербург, Ярославль, Тверь, Кострома, Казань, Омск, Ростов-на-Дону, Саратов, сотни деревенек и местечек — оказались во власти бесчинствующих толп черносотенцев. Горели дома, еврейские лавки и магазины. Беснующиеся толпы монархистов-охранителей, люмпены, хулиганствующие подростки врывались в жилища, рушили мебель, домашнюю утварь, тащили из сундуков приглянувшиеся вещи. Выволакивали за волосы из квартир, чердаков, погребов насмерть перепуганных людей, били кольями, дубинами: «Получайте, собаки! За все!»

Приплыли они на рейсовом пароходе в Одессу в конце ноября и разом угодили в ад. Город был во власти черной сотни. По улицам двигались толпы народа с трехцветными бантиками на зипунах и тулупах, слышалось нестройное пение, пьяные выкрики. Вышагивавшие впереди седые старики с непокрытыми головами несли на связанных полотенцах царский поясной портрет, кричали стоявшим на балконах обывателям:

— Православные люди, выставляйте иконы!

Встречных с интеллигентскими лицами, гимназистов, учащихся тащили с тротуаров, избивали, пинали на земле ногами. Слышались выкрики: «Бейте, душите жидов, как в Кишиневе!» «Россия падает, а жиды подымаются!»

Полиции не было видно, стоявшие возле своих будок редкие городовые демонстративно крестились ввиду манифестантов, брали под козырек.

Вечером на улицах, примыкавших к Привозу и Фонтанам, начались погромы. Кучки чернорабочих, портовые босяки, хулиганствующие подростки кидали камни в витрины лавок и магазинов, принадлежащих евреям, выламывали двери, тащили мешки с крупой, связки баранок, банки с консервами, бунты мануфактуры. Ближе к ночи, когда погромщики добрались до винных погребов, шабаш обрел новый размах. Нападению подверглись дома зажиточных евреев Аркадии, лачуги бедняков Молдованки и Пересыпи, синагога на Ришельевской. Росло час от часу число пострадавших, количество убитых и раненых перевалило за сотню.

Заседавший круглые сутки на конспиративной квартире штаб анархистов-хлебовольцев постановил: организация выходит из подполья, объявляет открытый всеобъемлющий террор. Смычки с еврейскими отрядами самообороны не будет, в сложившейся обстановке анархисты будут выполнять собственную программу безмотивной борьбы с буржуазной сволочью и ее охранителями.

В Треугольном переулке круглые сутки шло вооружение добровольцев, начинялись гремучей смесью бомбы и гранаты. Чтобы не заснуть на рабочем месте, пили убойный чифирь, выходили на задний двор — утереться снегом. Первый ответный удар вражьей стае был нанесен 6 декабря, в день всероссийского праздника тезоименитства ненавистного Николашки. В середине дня, когда на Соборной площади собрались толпы верноподданных горожан, ожидавших начала торжества, в строй солдат и казаков, оцепивших площадь, полетели первые бомбы. Было убито шестнадцать охранников, погиб разорвавшимся в руках снарядом бомбист Яков Брейтман. Семнадцатого декабря боевой отряд из шести человек, возглавляемый Ольгой Таратутой и ее мужем Станиславом, взорвал кофейню Либмана на Екатерининской. Жуткой силы взрыв из пяти бомб (шестая не взорвалась) в центре Одессы разорвал на куски и тяжело ранил несколько десятков посетителей кафе и находившихся неподалеку горожан, в числе которых оказался хозяин расположенного рядом магазина «Бомзе», который недавно отказался давать на нужды организации деньги.

Вылазки анархистов подлили масла в огонь — еврейский погром в Одессе разгорелся с новой силой. На глазах беспомощных властей, втайне сочувствовавших погромщикам, налитые водкой люмпены и хулиганы врывались в еврейские дома, находили охваченных ужасом людей, прятавшихся на чердаках и в подвалах, били привязанными на веревках гирями, дубинами, лопатами. Убивали детей, насиловали женщин…

…Она стояла у могил односельчан — искушенная, рано повзрослевшая в свои неполных шестнадцать лет. Женщина-дитя с израненной душой.

В собственной ее жизни тоже был погром. Витя путался без стеснения с привозской торговкой, помогавшей доставлять в бомбовую мастерскую привозимый морем динамит, по нескольку дней не ночевал дома. Она жила как в аду, готова была наложить на себя руки. Торговку, украинку по национальности, не успевшую вывесить на двери мазанки икону, убили по ошибке погромщики. Витя пришел вечером пьяный, валялся в ногах, говорил, что любит, клялся и божился, что ничего с покойной у него не было.

Глядя на мать в белом траурном платке, она думала в смятении: ехать с родителями в Америку? Остаться? Накануне Рош а шана Нехамья привез из Житомира цветную открытку, присланную из Калифорнии перебравшимися год назад за океан старшими братьями: нарядно одетые мужчины и женщины на одном берегу протягивают руки к стоящим на противоположной стороне евреям с котомками и мешками. Братья, купившие в Калифорнии на деньги американских дарителей сотню акров земли для выращивания кукурузы и сорго, советовали не медлить с отъездом. Писали, что устроились хорошо, строят дом — места для всех хватит.

Родители готовы были покинуть штетл хоть сегодня, семьи двух замужних старших сестер сидели на чемоданах, ждали только перевода денег из Америки на проезд.

Мать ходила по соседям, предлагала на продажу сохранившийся после погрома домашний скарб, кур-несушек с петухом, чудом уцелевшую козу. Муж убитой соседки Йехезкель согласился забрать Милочку.

Собака чувствовала разлуку: не отпускала их ни на шаг, повизгивала, нервно дрожала, стоило взять ее на руки. Не было сил выдержать несчастный ее, умоляющий взгляд.

Американские деньги пришли в феврале — двадцать пять долларов: немыслимое богатство! Десятого февраля ей исполнилось шестнадцать. Родители устроили вечером небольшое торжество. Пригласили главного раввина синагоги Азриэля, Эльякима с женой, Йехезкеля, приятеля отца Ханоха. В конце вечера, когда она получила скромные подарки, гости выпили вина, отведали мамин гефилте фиш, на пороге появился Нехамья со стеклянными бусами в руке. Пришлось достать из шкафа еще бутылку, положить в тарелку незваного гостя кусок фаршированной рыбы и остатки винегрета, прокричать еще раз «Лехаим!»

Вечером, лежа за ширмой в обнимку с сестренкой, она решила: «Еду! Хуже все равно не будет»…

В день отъезда было ветрено, сыпал снег. Приехавший с подводой Нехамья не вязал лыка, путался под ногами, перекладывал с места на место вещи, ронял на землю. Сидя наверху с Леей, тепло одетые, они целовали, обливаясь слезами, рвавшуюся из рук Йехезкеля Милочку.

— Господи, помоги нам грешным! — шептала рядом мать.

— Нно-о, кобылка! — взмахнул кнутом Нехамья.

Они накрылись с головой рогожей — телега, поскрипывая, выезжала за ворота.

На протяжении всего пути она была в смятении. Хотелось, чтобы что-то случилось: дорогу завалило снегом, и она стала непроезжей, кто-то внезапно заболел, сломалось колесо. Спросила у отца: хватит на всех денег на билеты? На поезд, пароход?

— Хватит, дочка, — отец держал на коленях Тору, пробовал читать. — Если все будет, как мы подсчитали, поплывем в Америку третьим классом. В нормальных условиях…

Поезда на Варшаву прождали на житомирском вокзале двое суток. Спали на баулах в переполненном зале ожидания, ели вареную картошку с черствым хлебом, выстаивали длинные очереди в уборную в полутемном коридоре. Большая часть отъезжавших были такие же беженцы-евреи, как они, пережившие погромы. Уезжали за океан в поисках призрачного счастья, уголка на земле, где не будут притеснять, убивать за веру. Делились планами на будущее, зачитывали письма от родных, перебравшихся в Америку. Кто-то сумел устроиться в sweat-shop (швейную мастерскую) за два доллара в неделю, кто-то на фабрику, на завод, кто-то занимался мелкой торговлей на улице, стал клерком в гостинице, кто-то работы не нашел, жил на пособие, учил английский.

Утром, разбитая, невыспавшаяся, она вышла на перрон подышать воздухом. Пошла вдоль путей в сторону водокачки. Встречный ветер холодил лицо, гнал вдоль рельсов угольную пыль.

Торопливые шаги за спиной заставили ее обернуться.

Виктор!

Полушубок нараспашку, воспаленные глаза.

— Здорово, беглянка!

От него пахло спиртным.

— Драпаешь? Революционерка!

— Уезжаю, — она стояла к нему боком. — Вам что за дело?

— Что за дело? Ах ты, птичка! Клятву давала, а теперь, значит, — тю-тю, да? Не-е выйдет! У нас со штрейкбрехерами разговор короткий.

— Убьете? — ее охватила ярость. — Ну, давайте, стреляйте!

Стала расстегивать на шее шерстяной салопчик, рвала крючки.

— Стреляйте! Ну! Вы же ничего больше не умеете делать!

Он отошел в сторону, сел на шпалу, обхватил голову руками.

— Фейга! — выдохнул. — Как ты могла?

— Что могла?

— Уехать. Не сказавши ни слова.

— А то вы не знаете.

— Да не было у меня ничего с этой торговкой, я же говорил. Хочешь, памятью матери поклянусь?.. Иди сюда, — повернул голову. — Поговорим.

Она стояла не шевелясь, смотрела исподлобья.

Похудел, осунулся. Без шапки.

— Да сядь ты! Не съем.

Она присела осторожно на рельсу.

— Как вы меня нашли?

— Через полицию. У нас в сыскной части свой человек. На жаловании, в общем. Сообщил. В деревне, мол, у родственников. Ты у них на учете, под наблюдением. Ни в какую Америку бы не попала — у них договоренность с прусской таможней. Арестовали бы на границе, передали нашей охранке.

Взял за руку.

— Скучала?

— Скучала.

— А я-то как скучал!

Обхватил за талию, стал целовать — глаза, лоб, губы.

— Места себе не находил, — гладил волосы. — А ты — убивать. Кроленьку свою ненаглядную. Сероглазочку…

Ничего не надо было больше в жизни. Сидеть обнявшись, прятать лицо у него на груди.

— Глянь!

Он достал что-то из-за пазухи, завернутое в тряпицу, протянул.

— Что это, Витя? — развернула она пакетик.

— Читай.

Это был вид на жительство.

«Фейга Хаимовна Каплан», «модистка», «лет девятнадцать», «выдан Речицким городским старостою Минской губернии», «бессрочный», — пробегала она торопливо взглядом по казенной бумаге… Подписи лиловыми чернилами, печати…

— Товарищ из эсеровской партии передала, — взял он у нее из рук бумагу. — Свой, собственный. Никакая полиция не прицепится. Про фамилию Ройтман забудь, она у любого филера записана в книжечке… Эх, Фейга! — засмеялся счастливо. — Мы с тобой такие дела теперь закрутим вдвоем! Вся Россия заговорит! У меня задумка… после расскажу. В общем, едем в Киев. Столица губернии, большое начальство, генералы на каждом шагу. Устроим гадам представление, запалим огонек! — У него по-волчьи блестели глаза. — Кровью умоются!

Он остался курить на перроне, она вошла в зал, пробралась через горы мешков и баулов к своему углу.

Отец и сестренка спали, уронив на плечи друг друга головы, мать вязала. Подняла на нее взгляд: печаль и покорность в глазах, безграничная усталость.

— Что-то случилось, дочка?

— Я не еду, мама!

Она присела на краешек скамьи.

— Приехал мой товарищ, сообщил: меня не пустят через границу, арестуют.

— Погоди… — мать уронила моток с колен. — Арестуют, за что? Что ты такое наделала?

— Мама, не сейчас. Я вам напишу… потом! Скажите папе…

У нее перехватило горло. Вскочила рывком, побежала к выходу.

— Вещи! — услыхала за спиной.

Она махнула, не оборачиваясь, рукой, выбежала за порог.

Киев

— Вот он! — прошептал он ей на ухо. — По правую руку…

Она осторожно повернула голову.

В позолоченную ложу возле сцены входили старик в военном мундире с лысым черепом и высокая дама с красивой прической.

В зале захлопали, публика вставала с места.

«Сухомлинов! — слышалось. — С новой пассией».

«Да повенчались они уже! Сам читал в «Биржовке».

«Увел-таки от мужа! Ай да генерал!»

Вошедшие, раскланявшись по сторонам, уселись у бархатного бордюра, развернули программки.

Прозвучал третий звонок, по проходу пробежало несколько опоздавших, над головой стала меркнуть хрустальная люстра. Зал взорвался аплодисментами: из-за раздвинувшегося занавеса вышла Вяльцева.

В Житомире, работая у мадам Рубинчик, она услышала впервые от Людмилы о певице, по которой сходила с ума вся Россия. Волшебный голос, красавица, денег куры не клюют. Поклонников — тьма, на дуэлях стреляются. «Вот смотри!» — Людмила тащила из сундучка пачку раскрашенных открыток. Раскладывала бережно на коленях, целовала: «Душка! В горничных ведь ходила, как мы. А теперь, говорят, сам царь ее пластинки слушает».

На концерт в Троицкий народный дом они пришли не из-за Вяльцевой: целью их был увешанный звездами лысый генерал в директорской ложе. Витя по приезде в Киев выбрал, посовещавшись с местными товарищами, именно его для совершения акта революционного возмездия. Царский любимец, генерал-губернатор, командующий военным округом. Подходит по всем статьям.

«Тянем резину! — говорил с раздражением. — Посмотри, как эсеры развернулись. О Спиридоновой каждый мальчишка знает. Сестры Измайлович. В высших чинов стреляли. А мы время дорогое теряем».

В Киеве они прочли в газетах: обе сестры участвовали в покушениях на государственных персон. Александра Адольфовна вместе с Ваней Пулиховым — на минского губернатора Курлова, Катя — на усмирителя восстания моряков Черноморского флота адмирала Чухнина. Оба покушения окончились неудачей. Катю по приговору суда расстреляли, Ваню повесили, Александру Адольфовну приговорили к пожизненной каторге…

Несколько месяцев ушло у них на собирание данных. Местопребывание Сухомлинова: дом, служба, места отдыха. Охрана, домашнее окружение, слуги. Все приходилось делать самим: киевская ячейка анархистов была малочисленна, слаба, неорганизованна. Бузили по мелочам, совершали грошовые «эксы» на сотню-другую рублей для текущих нужд. Те еще помощнички.

Золотопогонный генерал был неуловим. Неделями пропадал на полевых учениях, уезжал в Петербург, за границу. Двухэтажная дача с садом на Левобережье была неприступной крепостью, дом на Крещатике охранялся полицией.

Желание исполнить как можно скорее намеченное подхлестнули еврейские погромы девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого октября.

Складывалось впечатление, что киевские черносотенцы неожиданно проснулись: что ж это мы, братцы? Православный народ вокруг жару дает бесовскому племени, а у нас тишь да благодать?

Восемнадцатого октября в городе прошла патриотическая демонстрация. Шедших под полицейской охраной манифестантов, возглавляемых редактором монархистского «Киевлянина» Дмитрием Пихно, сопровождали звон колоколов Троицкой церкви, восторженные крики горожан. Ораторы, потрясавшие кулаками с крылечек домов, требовали выжечь каленым железом еврейскую заразу, устроить вражьей стае, стремящейся установить свои порядки в чужой стране, варфоломеевскую ночь, избавить раз и навсегда матерь русских городов от непрошеных гостей.

Черносотенные агитаторы раздавали на улицах листовки, призывавшие к избиению евреев, распространяли слухи, что городские жиды оскверняют православные храмы, нападают с оружием на христиан, вырезают целые семьи. В полицейские участки на Подоле и Лукьяновке прибегали полуодетые мужчины, женщины с детьми, молили о помощи, клялись, что резня уже началась. Стоило пресечь панические слухи в одном месте, они возникали в другом.

Утром в разных частях Киева начался погром. Шайки громил в несколько сот человек, среди которых было немало подростков, врывались в лавки и магазины, принадлежащие евреям, ломали обстановку, выбрасывали на улицу вещи и товары. Заведения, владельцы которых предусмотрительно вывесили на окнах и в витринах иконы, царские портреты и национальные флаги, погромщики не трогали, шли дальше.

К двенадцати часам дня на Думской площади, Крещатике, Прорезной улице и прилегающих переулках мостовая была усеяна кусками материи, обломками мебели, разбитой посудой, пухом из вспоротых подушек. Час спустя на Печерске и в районе Плосского участка начался грабеж еврейских квартир. Погромщиков не интересовало ни материальное, ни социальное положение жертв, разгрому подвергались все попадавшиеся на пути еврейские дома и заведения. На Липках разорили в присутствии войск и полиции особняки киевских богачей: барона Гинцбурга, банкира Гальперина, предпринимателей Александра и Льва Бродских, казенное еврейское училище, директор которого предупреждал накануне городского полицмейстера Цихоцкого о готовящемся нападении.

В разгар бесчинств чигиринский епископ Платон обратился к разъяренной толпе с пасторским увещеванием: прекратить избиение и ограбление евреев. В течение дня владыка совершал крестный ход по улицам Подола, где картина была особенно безотрадна. Умолял пощадить жизнь и имущество евреев, несколько раз опускался перед погромщиками на колени. Кончилось тем, что какой-то полупьяный мастеровой бросился на него с кулаками: «А-а, ты за жидов, чертов поп?»

К христианам, пытавшимся защитить еврейских соседей, черносотенцы были беспощадны. Работавший дворником в доме купца Бражникова на Львовской улице Василий Караевский, не пустивший во двор, где жило еврейское семейство, толпу громил, был забит до смерти кольями и палками. Изуродованный его труп долго висел неубранным на заборе.

Городская полиция не только не пресекала бесчинств, но часто сообщала черносотенцам адреса, по которым проживают евреи. Околоточный надзиратель Старокиевского участка обратился к дворнику дома на Пушкинской улице с требованием указать толпе громил еврейские квартиры, чтобы, как он выразился, «не вышло недоразумений». Полицейские сами принимали участие в разгромах и грабеже. Еврей-ремесленник Давид Марголин пожаловался в заявлении генерал-губернатору, что квартиру его сына Арнольда, проживающего на улице Мало-Житомирской, разгромила толпа, впереди которой шел городовой, который и привел на место погромщиков, реакции не было никакой. Люмпенам и хулиганам нечего было опасаться отпора со стороны вершителей порядка. Власть не только сочувствовала погромщикам, но и поощряла их к дальнейшим действиям. 19 октября в присутствии начальника II отдела охраны города генерала-майора Безсонова происходили погромы еврейских магазинов в районе Думской площади. Генерал и его свита стояли в толпе погромщиков и мирно с ними беседовали. «Громить можно, — говорил Безсонов, — но грабить не следует». Толпа в ответ кричала: «Ура!» и с чем-то поздравляла генерала.

Представители общественных организаций города, убедившись в тщетности усилий убедить власти силой прекратить вакханалию и бесчинства, направили послание председателю Совета министров графу С.Ю. Витте. В телеграмме, текст которой был опубликован в газете «Киевские отклики», говорилось: «Высшая местная власть приняла жестокие меры против мирных демонстрантов, в результате много ненужных смертей и ранений. Генерал Карасс и губернатор, усомнившись в обязательности Манифеста 17 октября, заявили, что в манифестующую толпу будут стрелять после двух предупреждений, а против хулиганов меры приняты и город в безопасности. Однако всю ночь и утро 19 октября происходили беспримерный грабеж и убийства при полном бездействии полиции и войска, отдельные части которого сочувствуют, а другие содействуют грабежам. Ходатайствуем о немедленном смещении Карасса и Рафальского».

Совет Киевского университета послал в Петербург депутацию, которая заявила графу Витте, что граждане Киева не только не встречают защиты от властей при покушениях на их личную и имущественную безопасность, но последние даже сочувствуют подобным нарушениям. Витте немедленно направил Киевскому, Подольскому и Волынскому генерал-губернатору две телеграммы с требованием прекратить противоправные действия в отношении ни в чем не повинных граждан.

Возымел ли действие начальственный оклик из Петербурга или кто-то из организаторов избиения киевских евреев дал тайную отмашку: «Шабаш, ребята! Перекур!», но двадцать первого октября в Киеве наконец наступило затишье.

В тот вечер она шла в Троицкий народный дом с холодной головой. Убить царского сатрапа казалось ей так же естественно, как выплюнуть долго шатавшийся во рту гнилой зуб. Витя не переставая говорил: расправься они с Сухомлиновым, имена их станут известны всей империи. «Выживем, увидишь: лучшие адвокаты со всей России примчатся защищать в суде. В газетах станут писать. Прославимся, Фейгушка! Почище Измайловичей!»

О том, что Сухомлинов будет на концерте, они узнали от студента-анархиста Руслана Татиева по кличке Ираклий, а тот от своего приятеля Саши Вертинского, писавшего театральные рецензии в «Киевской неделе». Приятель, подрабатывавший статистом в театре Соловцова, помог с билетами, по сумасшедшей цене: двенадцать рублей за кресло в первом ряду, и это было еще по-божески: перекупщики осатанели, заламывали немыслимые цены, лишний билетик публика рвала из рук за версту от здания театра.

План действий они разработали до мелочей. Как только прозвучит звонок на перерыв, оба направляются к правому выходу: она впереди, Витя за ней. Идут к окну, что напротив директорской ложи. Сухомлинов — курильщик, пойдет обязательно в смежную с уборной курительную. («Ну и облегчиться захочется: не мальчик, чать.»)

Она стреляет первой: в грудь или в спину — как получится. Бежит с запасным «браунингом» к боковому выходу. В любого, кто преградит путь, палит без раздумий. Витя прикрывает отход. Выбегают наружу. Мигом в пролетку (на козлах Руслан). И к Днепру, на Левобережье! С ветерком…

Она сжимала коленями сумочку с заряженными пистолетами, думала в напряжении: «Скоро!» «Скоро!»

Затихли аплодисменты, заиграла музыка. Певица в белоснежном муаровом платье, с алой розой на груди пропела негромко: «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету»…

Она забыла на миг, зачем она тут? с какой целью? Так чуден был диковатый напев незнакомой песни, печальны и нежны слова, так чарующ пленительный голос красивой молодой женщины с ожерельем на открытой шее.

…«ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту».

Защемило в груди. «Только бы не заплакать»… — подумала.

В эту минуту Витя толкнул ее в бок, показал взглядом в сторону ложи.

Там происходило что-то непонятное. Сухомлинова окружили какие-то военные, один что-то говорил ему, наклонившись, на ухо — генерал решительно поднялся, пошел, потянув за руку даму, к двери, исчез за гардиной.

Они досидели до конца концерта. Ехали в гостиницу трамваем, всю дорогу молчали.

Приговоренного к смерти генерал-губернатора или кто-то предупредил (кто именно? когда?), или же по случайному стечению обстоятельств попросту вызвали по срочному делу. В любом случае отнявшая столько времени и сил операция провалилась: все надо было начинать сызнова.

— Бомбами, бомбами следовало действовать! Взорвать к чертовой матери театр! Вместе с публикой!

Сидевший на диване Гроссман-Рощин сверкал глазами.

— «Браунингами» вашими, товарищи, только ворон пугать. Мы у себя в Белостоке опоясали бомбовыми точками улицу, где разместился наш штаб. Полиция носа боится туда сунуть. Угроза беспощадного террора должна висеть над головами наших врагов каждую минуту их существования! Каждую минуту! — Погрозил почему-то пальцем в ее сторону.

Сидели вечером в их номере на третьем этаже гостиницы, обсуждали неудавшуюся операцию: Руслан, его университетский однокурсник Кирилл Городецкий, Гроссман-Рощин, оказавшийся проездом в Киеве, несколько рабочих-булочников.

Гроссман-Рощин разъезжал по украинским губерниям с целью перелома пассивного настроения масс после прокатившихся еврейских погромов. Убеждал на подпольных встречах с местными товарищами — по обыкновению пылко, горячо: вооружать боевые дружины! нападать на полицейские участки! воинские подразделения! осуществлять захват мастерских! фабрик! заводов!

— Бойтесь, товарищи, постепенновщины и благоразумия! — рубил кулаком воздух. — На повестку дня встает высшая стадия борьбы: экспроприация производства, изгнание из городов власть предержащих, создание коммун. Близится решающий штурм ненавистного режима, заря свободы не за горами!

Разошлись в середине ночи, придя к решению: взорвать Сухомлинова бомбой. Где получится. Лучше на улице, в проезжающем экипаже, чтобы иметь возможность скрыться.

Выходили из номера в обнимку, пошатываясь, якобы навеселе. Шумно прощались у входа. Дежурный мальчишка-лакей, открывавший дверь, улыбался с пониманием: погуляли, господа. Знакомое дело.

Бомбу на следующей неделе собирали у Кирилла. В доме не было электричества, паяльник грели на спиртовке. Коптящая лампа на столе, дым по углам, Гроссман-Рощин путается под ногами, сыплет указаниями. Снаряд в гостиницу переносили по частям: утром запальную трубку, днем оболочку бомбы, поздно вечером упакованный в вощеную бумагу динамит. Уложили по отдельности на полках гардероба, прикрыли аккуратно одеждой.

Месяц с лишком ушел на возобновившуюся слежку Сухомлинова. Чтобы не мелькать постоянно на глазах у охраны, менялись дежурствами: день вел наблюдение Виктор, на другой она, следом Руслан, за ним рабочий-булочник Иннокентий. К Рождеству окончательно созрели детали плана: ликвидация произойдет у дома генерал-губернатора, в субботу. В этот день, вечером, в начале девятого, Сухомлинов едет по обыкновению в Дворянское собрание сыграть в биллиард с давним своим партнером, начальником губернского департамента безопасности генералом Карассом (тоже заслужил, гнида, чтобы отправиться на тот свет). Около восьми они подъезжают в дрожках (возница Руслан) на угол Институтской и Садовой, расходятся по сторонам тротуара. Трехэтажный особняк генерал-губернатора в двух десятках шагов. Как только запряженные тройкой сани Сухомлинова выедут в сопровождении взвода казаков за ворота усадьбы, Руслан ставит дрожки поперек улицы, они бегут в темноте с двух сторон к генеральской кавалькаде — она бросает с близкого расстояния снаряд в укутанного меховой полостью Сухомлинова, Руслан и Виктор — в казаков. Запрыгивают в дрожки, несутся, стреляя из «браунингов», вниз, к Подолу…

Зима на днепровских берегах в тот год наступила рано. Киев был завален снегом, скрипел полозьями санок, дымил трубами в низкое небо.

В день операции, 22 декабря, они вышли пообедать в ближайшую кухмистерскую. На тротуарах празднично светили фонари, толпился народ. Православный люд, отстояв службу в церквах, устремился к прилавкам магазинов, на елочные базары. Веселье, смех, раскрасневшиеся на морозе лица. Конец сорокадневному Филиппову посту — впереди Рождество. Застолья, гостевания, катания с заснеженных горок, уличные представления. Отдыхай, веселись, народ, славь Иисуса Христа!

В кухмистерской было не протолкнуться: с трудом нашли два свободных места в углу, ели неохотно. Вернулись к себе в «Купеческую», поднялись в номер. До выхода оставалось несколько часов, время тянулось бесконечно. Витя читал газету, курил, она прилегла на кушетку, свернулась калачиком, задремала. Увидела знакомую мазанку за покосившимся забором, поленницу дров у крыльца. Она стоит в калошах на босу ногу во дворе родительского дома возле очага, силится поднять палкой намокшую простынь из закопченной выварки — что-то мешает, какая-то тяжесть; она напрягается, тянет изо всех сил, поднимает: на конце палки, в мыльной пене, повисло мокрое тело Милочки с мертвыми глазами… В ужасе она несется прочь, забегает в открытую дверь дома — на нее набрасываются с хохотом со всех сторон ученики отцовской ешивы: тащат книзу панталончики, хватают за ягодицы, за грудь…

— Фейга! — слышит она сквозь сон.

Витя теребит ее за плечи:

— Просыпайся.

Сидя на кушетке, она трет глаза. Скоро семь вечера: пора собирать бомбы.

То, что случилось потом, она помнила урывками, смутно. Витя открывал шкаф, снимал по очереди с полок прикрытые одеждой пачки с динамитом, оболочку бомбы, патрон с гремучей ртутью, передавал ей — она несла к столу с разложенными на скатерти пустыми коробками из-под шоколадных конфект, раскладывала по порядку, как учил ее когда-то в Одессе Николай Иванович.

Кажется, она держала в руках запальную трубку с бертолетовой солью и сахаром. Споткнулась о половичок, схватилась машинально за край скатерти… Вспышка, жар в лицо, толчок, темнота…

Очнулась она у дальней стены: Витя с окровавленным лицом поднимал ее с пола. Она застонала от боли в ступнях ног, посмотрела на израненную ладонь с торчащими осколками стекла.

— Быстро! Одевайся!

Он тащил с вешалки верхнюю одежду, бросил ей на колени шубку.

Комнаты было не узнать: обвалившаяся перегородка в соседний номер, всюду куски штукатурки, разбитая мебель, битое стекло. В полу рваная дыра, дым до потолка…

— Давай, давай, скорее!

Чувствуя тупую боль в затылке, она принялась обуваться. Натянула шерстяные бурки, влезла в калоши. Надела, постанывая от саднившего плеча, шубку, набросила на голову платок.

— Сумка! Держи! Я выйду первым, ты за мной!

Он побежал к двери, исчез. Она вышла, прихрамывая, следом.

В коридоре метались испуганные постояльцы, бежали к лестнице.

Она спустилась вниз, прошла через гостевой зал, вышла на мороз. Налетела на карабкавшегося по ступеням усатого городового, споткнулась, едва не упала.

На тротуаре толпились зеваки. Она поискала глазами Виктора — увидела как будто на углу соседнего дома. Пошла в ту сторону — это был не он…

Не думая больше ни о чем, глотая морозный воздух, она заковыляла подальше от галдящей толпы…

В стылый тот декабрьский вечер городовой Тарас Брагинский, стоявший на углу Волошской и Ярославской улиц, тащил время от времени из-за пазухи часы, тяжко вздыхал. До конца дежурства час с лишком, ноги одеревенели до бесчувствия. Добраться бы поскорей до дома, чарочку-другую пропустить за столом. И — на боковую, под перину. Благодать!

Дойдя до перекрестка, проследив по обыкновению обстановку на улице: бабу с бидоном, вылезшую из подвала керосиновой лавки, шагающих нетвердо в обнимку мастеровых на противоположной стороне тротуара, проехавшего мимо санного извозчика с седоком, Брагинский заковылял в очередной раз к своей будке у деревянного забора. Постучал каблуками с налипшей наледью о приступок, шумно высморкался в платок.

Хлопнуло в этот момент что-то оглушительно сзади, толкнуло в спину воздушной волной. Обернувшись, Брагинский увидел: летела, разлетаясь на куски, с верхнего этажа номеров «Купе ческой» оконная рама. Грохнулась на мостовую, рассыпалась осколками стекла. Из рваного оконного проема повалил дым…

Придерживая на ходу шашку, Брагинский побежал в сторону гостиницы. Поскользнулся, едва не упал.

Из соседних лавок и домов выскакивали любопытные, останавливались посреди мостовой сани.

— Пожар! — слышались голоса.

— Разойдись! Не толпиться!

Брагинский сипло задул в висевший на шее свисток. Подбежал к гостиничному входу, рванул входную дверь.

В зале первого этажа царил переполох. Выбегали навстречу полуодетые постояльцы, у стойки отпаивали водой даму в пеньюаре.

Городовой устремился было к лестнице, дабы лично освидетельствовать место происшествия, когда в голове неожиданно мелькнуло:

«Женщина в беличьей шубке! Загораживала, пробегая мимо, лицо! Локтем задела!» Оттолкнув кого-то в сторону, Брагинский ринулся к выходу. Выскочил наружу, задохнулся морозным воздухом. Побежал, озираясь, в сторону Нижнего вала…

Острог на Лукьяновке

Запись в журнале Киевского губернского жандармского управления от 22 декабря 1906 года:

«В 7 час. 7 мин. вечера надзиратель Плоского участка по телефону сообщил, что назад тому 20 мин. в д. № 29 по Волошской улице (гостиница «Купеческая») в номере взорвалась бомба, после чего оттуда бежала раненая еврейка, которую городовой, стоявший на посту, задержал и доставил в участок. При личном обыске у нее обнаружены: «браунинг», паспорт, который надзиратель еще не читал, и чистая паспортная книжка. Обо всем случившемся тотчас же было доложено г. Начальнику».

Из материалов Особого отдела департамента полиции. Раздел «Анархисты. По Киевской губ.». Рапорт Киевского губернатора П.Г. Курлова от 23 декабря 1906 года:

«Киевский полицмейстер донес мне, что 22-го сего Декабря в 7 часов вечера по Волошской улице на Подоле, в доме № 29, в одном из номеров первой купеческой гостиницы произошел сильный взрыв. Из этого номера выскочили мужчина и женщина и бросились на улицу, но здесь женщина была задержана собравшейся публикой и городовым Плоского участка Брагинским, а мужчина скрылся. При обыске у задержанной женщины найден револьвер «браунинг», заряженный 8 боевыми патронами, паспорт на имя Фейги Хаимовны Каплан, девицы, 19 лет, модистки, выданный Речицким Городским Старостою Минской губернии 16 сентября 1906 года за № 190, а также чистый бланк паспортной книжки, обложка которого испачкана свежей кровью».

«Киевлянин»:

КИЕВ, 25 ДЕКАБРЯ. «В момент взрыва из дверей гостиницы выбежала какая-то молодая женщина и побежала по тротуару, вслед ей с лестницы гостиницы слышался чей-то голос: «Держи, держи!» Бежавшую женщину схватил случайно проходивший крестьянин; женщина кричала: «Это не я сделала, пустите меня!», но ее задержали с помощью подоспевшего городового. Задержанная сказала, что она ничего не знает, а как только увидела огонь, бросилась бежать из номера. Вызванный врач «Скорой помощи» сделал раненой перевязки, найдя у нее поранения или огнестрельным оружием, или же осколками бомбы.

Взрывом на третьем этаже «Купеческой» разрушена полностью перегородка соседнего номера, обвалилась штукатурка, вылетели рамы, вся обстановка превратилась в груду обломков. В полу образовалась сквозная дыра до второго этажа.

В губернском жандармском отделении по свежим следам была допрошена владелица «Купеческой» госпожа Кессельман. Из сбивчивого ее рассказа выяснилось следующее. Две недели назад на третьем, самом дорогом этаже сняли по номеру приезжие, судя по всему — любовники. Девица, предъявившая документы на имя Фейги Хаимовны Каплан, минская мещанка, по профессии модистка, прибывшая из Одессы, и проводивший много времени в ее номере молодой человек, зарегистрировавшийся на имя Тамма Абрамович. К постояльцам наведывались несколько раз неизвестные лица обоего пола. Шуму, однако, не производили, жалоб от соседей на сей счет не поступало. За четверть часа до происшествия девица, спустившись вниз, рассчиталась у стойки дежурного за проживание. На вопрос следователя, не вызвали ли при регистрации паспортов приезжие какие-либо подозрения, госпожа Кессельман ответила отрицательно. Несмотря на это, генерал-губернатор Киевского края генерал от кавалерии В.А. Сухомлинов приказал гостиницу «Купеческую» на неопределенное время закрыть, а госпожу Кессельман подвергнуть административному аресту на три месяца. Дабы неповадно было впредь селить у себя террористов».

— Подсудимая встаньте!

Сидевший в центре стола тучный военный пригладил седой «ежик» на голове.

— Фамилия.

— Каплан, — произносит она безучастно.

— Имя?

— Фейга.

— Отчество?

— Хаимовна.

— Лет?

— Шестнадцать.

— Замужем?

— Девица.

— Где родились?

— Я уже говорила. Не раз… — ею овладевает досада. — В Речице, Волынской губернии.

— Потрудитесь не вступать в спор! — кричит председатель. — Отвечайте на вопросы! Профессия?

— Белошвейка.

— Белошвейка, — слышится с краю стола. — Загорелый офицер со щегольскими усиками устремил взгляд в ее сторону. — Это что же у вас, у бомбистов, шутка, что ли, такая? Бомбами белошвеите?

— Капитан Тиньков! — строго поводит бровями председатель.

— Прошу прощения, господин полковник! — меняет тон офицер. — Слушать тошно.

Председатель на короткое время углубился в бумаги, четверо остальных о чем-то перешептываются.

Переминаясь с ноги на ногу, она смотрит по сторонам.

В просторном зале гарнизонного офицерского собрания с царским портретом на стене жарко натоплено, льется сквозь запотевшие окна свет зимнего утра. Буднично, безмятежно. Убранные в угол кресла с бархатными спинками, ажурная оградка на полуэтаже. Ни столичных адвокатов в золотых пенсне, листающих за конторкой сочиненные накануне пламенные речи, о которых говорил Витя, ни сочувствующей публики в рядах.

Она плохо спала накануне. Не проходила тупая боль в затылке, саднили прооперированные в день ареста раны — на голове, правой ноге, спине, ягодицах. Измучилась донельзя: с утра до вечера таскания по кабинетам, вопросы, вопросы. Одни и те же, в тупой последовательности, безучастными голосами: фамилия-имя? замужняя-незамужняя? грамотная-неграмотная? вероисповедание? говорит ли по-русски? А на каком, спрашивается, языке вам отвечают? На польском?

Ее фотографировали, снимали отпечатки пальцев, мерили, описывали приметы: какого цвета волосы, глаза, какой формы нос. Возили несколько раз на дознание в «Купеческую». Номер их был опечатан, внутри все оставалось как во время взрыва: обгоревшие стены, развороченный гардероб, дыра в полу, выбитая рама окна. Белоглазый следователь с дурным запахом изо рта требовал подробности, кричал возмущенно: «Перестаньте водить нас за нос! В номере вы были не одни, так? Откуда копии поддельных документов, печати? Где сейчас ваш напарник! На конспиративной квартире? Назовите адрес!»

О Викторе она думала не переставая. Как вышло, что они разминулись, потеряли друг друга из виду? Почему он не остался с ней? Сбежал, чтобы спастись самому? Не верилось, хоть убей!

Успокаивала себя, строила догадки. Вырвался на свободу, чтобы ее спасти. Соберет боевую группу, организует налет на острог. Или перехватит по дороге на дознание. Или придумает что-нибудь еще. Он же необыкновенный — горячий, смелый, любящий. Не даст пропасть…

В Лукьяновском остроге ее держали в одиночке. Привинченная к полу металлическая койка, окно под потолком, вонючий горшок в углу. Снятые перед операцией в полицейском лазарете юбку и кофту, заляпанные кровью, увезли, как ей объяснили, в прачечную, выдали взамен арестантскую одежду: короткое суконное платье до колен, пахнущий вываркой полосатый халат с «бубновым тузом» на спине, бумазейные чулки, безобразные, не по размеру, «коты» на толстой подошве, бушлат и два шерстяных платка — на голову и на плечи — для прогулок на воздухе.

В гардеробе офицерского собрания, куда ее доставили в кандалах на судебные слушания, она остановилась на минуту перед трюмо. Ужаснулась: точь-в-точь штетловская побирушка Фрума, ходившая с мешком по улицам в сопровождении бездомных собак. Ловила не себе взгляды проходивших мимо офицеров, приглаживала растерянно волосы.

Заседание военно-полевого суда длилось недолго. Председатель задавал вопросы: действительно ли она, как утверждала на следствии, планировала совершить покушение в одиночку и сама изготовила бомбу? Верно ли, что проживавший вместе с ней в номере мещанин Тамма Абрамович не имеет к означенному событию прямого отношения и на момент производства снаряда в «Купеческой» отсутствовал? Готова ли она подтвердить заявление, что в преступном замысле не раскаивается, считает его актом революционной мести генерал-губернатору Сухомлинову за кровавую расправу над еврейским населением Киева?

Она отвечала коротко: да. Да, планировала в одиночку. Да, Тамма Абрамович непричастен. Да, она ни в чем не раскаивается.

Офицеры за столом позевывали, глядели в потолок. За окном разгорался день, в коридоре слышались шаги, голоса людей, звучало где-то еле слышно фортепьяно.

— Суд удаляется на совещание!

Делопроизводитель за столиком передал протоколы тучному полковнику, офицеры радостно устремились к выходу.

— В нужник не желаете? — окликнул ее просидевший все это время за дверью тюремный конвоир.

Она кивнула в ответ. Прошла, звеня цепями, в дамскую комнату, подошла к фарфоровому рукомойнику, набрала воду в ладони, жадно стала пить. Вернулась в сопровождении конвоира в пустой зал, ходила вдоль стен, разглядывала фотографии в рамках: военные у расчехленной пушки… караульный солдат с застывшим лицом возле застекленной тумбы со знаменем… учения на плацу…

— Сядьте, барышня, — попросил конвоир. — Не положено. Заругают.

В дверь входили, оживленно переговариваясь, члены суда, занял место за столом председательствующий. Надел очки, взял в руки бумагу.

— Встаньте, подсудимая! — произнес.

Сделал паузу, глянул зачем-то в сторону поясного царского портрета, стал монотонно читать:

— Рассмотрев в судебном заседании дело мещанки, именующейся Фейгой Хаимовной Каплан, преданной суду начальником войск Киевского гарнизона по обвинению в изготовлении, хранении, приобретении и ношении взрывчатых веществ с противною государственной безопасности и общественному спокойствию целью, военно-полевой суд в составе: председателя суда, командира седьмого саперного батальона полковника Немилова, членов суда — сто шестьдесят пятого пехотного Луцкого полка полковника Лапинского, сорок восьмого пехотного Одесского полка подполковника Пацевича, сто двадцать пятого пехотного Курского полка капитана Богатырева и шестого саперного батальона капитана Тинькова постановил: подсудимую, именующуюся Фейгой Каплан, признать виновной в изготовлении, хранении, приобретении и ношении взрывчатых веществ с противною, согласно закону от девятого февраля одна тысяча девятьсот шестого года целью, лишить всех прав состояния и сослать в каторжные работы без срока…

Снял очки, потер устало переносицу.

— Вам все понятно, подсудимая?

— Да, все.

— Поставьте свечку своему еврейскому богу, — проговорил он, собирая бумаги. — Исполнись вам на момент совершения преступления семнадцать лет, подлежали бы по закону смертной казни. В рубашке родились: двух месяцев не хватило…

«В Киевскую губернскую тюремную инспекцию:

На основании 948-й и 951-й статей Уголовного судопроизводства препровождая, при этом, в Тюремную инспекцию для исполнения выписку из приговора Киевского военно-полевого суда, состоявшегося 30 декабря 1906 года, об именующей себя Фейгой Хаимовной Каплан, осужденной по закону 9 февраля 1906 года, уведомляю:

1. Что приговор этот на основании 2-й и 941-й статей того же Устава вступил в законную силу.

2. Что осужденная содержится под стражей в киевской тюрьме и 3. Что срок содержания для вышепоименованной осужденной должен считаться с 30 декабря 1906 года.

Вместе с тем прошу своевременно прислать уведомления по бланкам на обороте сего прилагаемым:

а) о начатом исполнении приговора (949-я статья Устава Уголовного судопроизводства);

б) об окончательном приведении приговора в исполнение (956-я статья Устава Уголовного судопроизводства).

Подлинная за надлежащими печатями.

С подлинной верно: делопроизводитель Курочкин».

Приговор она встретила с облегчением: «Буду жить! увижу Витю!» Не сомневалась: теперь-то он непременно даст о себе знать. Может, явится даже на разрешенные раз в две недели свидания. Почему бы нет? Изменит внешность, назовется родственником, предъявит нужные бумаги — он это умеет. Господи, неужели получится!

Уверенность окрепла, когда ее вызвали однажды в тюремную контору, вручили, заставив расписаться в тетрадке, двадцатипятирублевую ассигнацию. Деньги, как явствовало из квитанции, поступили из одесского кредитного банка, имя отправителя не указывалось — только сумма цифрами и прописью и витиеватая роспись фиолетовыми чернилами.

Исчезли последние сомнения: он! Любимый! Не оставил в беде, заботится! Почему только Одесса, странно? Путает полицию, деньги переслал через одесских товарищей? «А может, все же уехал? — вертела удрученно в руках фиолетово-красную кредитку. — Скрывается у тамошних анархистов?»

На получасовых прогулках — в кандалах, на морозе — вглядывалась в лица арестантов, круживших по периметру тюремного двора: может, кого-то узнает? Кляла себя, что не выучила в свое время азбуку Морзе. Витя уговаривал: давай, научу, пара пустяков. Как бы сейчас пригодилось!

Трехэтажное здание острога, где она дожидалась отправки по этапу в Сибирь, перестукивалось с утра до ночи через стены и потолки. Обменивались записками — на клочках подтирочной бумаги, спичечных коробках, папиросных окурках, заводили знакомства, влюблялись.

Как-то на прогулке растрепанная баба с черным лицом окликнула ее из шеренги уголовниц:

— За что сидишь, девка? За бонбу?

Захохотала хрипло:

— А я, слышь, полюбовника в пьяном виде в колодец спустила! Любо-дорого! Вниз башкой! Верка я. А ты?

— Солошенко! — прикрикнул на бабу охранник. — Отставить разговоры! Не останавливаться!

Шла неделя за неделей, нужных бумаг для отправки на каторгу все не поступало. Она постепенно приходила в себя: перестали мучить головокружения, затягивались раны, явился аппетит. Она покупала в тюремном ларьке на полученные деньги белый хлеб, селедку, развесное повидло, похожее на студень, сушки, сахар, чайную заварку. Щупала себя за щеки, усмехалась: «Надо же, толстею. Арестантка».

Очистились дали за решетчатым оконцем, с ближних холмов сошел снег, в тесной ее одиночке посветлело. Как-то во время прогулки она завернула за угол, остановилась замерев: на бледном ситчике неба тянулась цепочка журавлей. Разворачивалась над лесом, медленно стала снижаться к днепровской излучине.

Шеренги арестантов остановились. Люди тянули головы вверх, оживленно переговаривались. Конвоиры делали вид, что неположенного ничего не происходит: крутили, прислонив ружья к груди, самокрутки, прикуривали друг у дружки.

— Шабаш! — произнес, наконец, старшой. — В затылок встали! Пошли!

«Спасибо, милые журавушки! — думала она вечером, сидя у печурки. — Скрасили день».

Однажды во дворе ее окликнул прихрамывавший в шеренге уголовников немолодой мужчина в круглых очках:

— Простите, вы, кажется, политическая? Покупаете газеты? Что там, на воле? О чем пишут?

Она развела руками: не знала, оказывается, что согласно тюремному уставу может покупать через надзирательниц газеты и журналы. Обратилась, как требовали правила, с письменной просьбой к начальнику острога, получила спустя неделю разрешение. Отдала старшей надзирательнице три рубля, попросила купить все, что будет в наличии. Обложилась, устроившись на койке, выданными под расписку («вернуть по прочтению в том же виде») «Правительственным вестником», «Киевлянином», «Новостями недели», «Дамским миром». Начала с журнала, листала страница за страницей. Красиво-то как, господи! Элегантные дамы с вычурными прическами на цветных рисунках и фотографиях. За вечерним чаем, в экипаже, на прогулке. Красавец-военный в мундире с набриолиненным пробором шепчет что-то в гостиной, наклонившись, смущенной девушке в платье из переливчатой тафты… Советы по рукоделию, кулинарии, домоводству… «Гадания». «Светские новости». «Воспитание детей». «Стихи». «Фельетон»… Пробежала глазами колонку торговых объявлений, прочла, рассмеявшись: «ПИЛЮЛИ «АРА», СЛАБЯТ ЛЕГКО И НЕЖНО».

Сидела с раскрытым на коленях журналом, глядела в пространство…

Постреливали, рассыпаясь искрами, за печной дверцей горящие поленья, в камере с ледяными стенами разливалось тепло. Бежали чередой мысли: о матери, отце, сестрах с братьями, живущих в далекой стране. О Вите. Где он сейчас? Думает о ней хотя бы иногда, скучает? Господи, как пусто без него, как хочется его увидеть! Прижаться крепко-крепко, не отпускать…

Пробиралась ладонью под резинку панталончиков, терзала, постанывая, промежность.

«Крепко-крепко… не отпускать»…

— Слу-у-шай! — доносился снаружи голос постового. — Слу-ушай!

Дорога славы

СТАТЕЙНЫЙ СПИСОК № 132

«Составлен в Киевской губернской тюремной инспекции 30 июня 1907 года.

ЧИСЛО ЛИЦ, СЛЕДУЮЩИХ ПРИ СТАТЕЙНОМ СПИСКЕ:один.

ИМЯ, ОТЧЕСТВО, ФАМИЛИЯ ИЛИ ПРОЗВИЩЕ; К КАКОЙ КАТЕГОРИИ ССЫЛЬНЫХ ОТНОСИТСЯ:Фейга Хаимовна Каплан, каторжанка.

ВОЗРАСТ ПО ВНЕШНЕМУ ВИДУ:20 лет.

ПЛЕМЯ:еврейка.

ПРИРОДНЫЙ ЯЗЫК:еврейский.

ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ:иудейское.

ГОВОРИТ ЛИ ПО-РУССКИ:говорит.

ИЗ КАКОГО ЗВАНИЯ ПРОИСХОДИТ:по заявлению Фейги Каплан, она происходит из мещан Речицкого еврейского общества, что по проверке, однако, не подтвердилось; в приговоре же Военно-полевого суда сведений о ее происхождении не имеется.

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ:девица.

НЕГРАМОТЕН, МАЛОГРАМОТЕН:грамотна.

ЧЕМ ЗАНИМАЛАСЬ ДО ОСУЖДЕНИЯ:мастерством.

КАКОЕ ЗНАЕТ МАСТЕРСТВО:белошвейка.

СКОЛЬКО ИМЕЕТ СОБСТВЕННЫХ ДЕНЕГ:один рубль.

КАКИЕ ИМЕЕТ ЦЕННЫЕ ВЕЩИ:не имеет.

РОСТ:2 аршина, 3^1/2вершка.

ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ:среднее, средней толщины.

ГЛАЗА:продолговатые, с опущенными вниз углами, карие.

ЦВЕТ И ВИД КОЖИ ЛИЦА:бледный.

ВОЛОСЫ:темно-русые.

БОРОДА И УСЫ —

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ:над правой бровью продольный рубец сантиметра 2^1/2длины.(фотография снята 18 января 1907 года. Дактилоскопический листок отослан начальником

Киевской тюрьмы в Центральное бюро 2 июля 1907 года за № 187).

КАКИМ СУДОМ ОСУЖДЕНА:Военно-полевым судом от войск Киевского гарнизона.

КОТОРЫЙ РАЗ ОСУЖДЕНА:первый.

К КАКОМУ НАКАЗАНИЮ ПРИГОВОРЕНА:к бессрочной каторге.

С КАКОГО ВРЕМЕНИ ИСЧИСЛЯЕТСЯ СРОК НАКАЗАНИЯ:с 30 декабря 1906 года.

КОГДА ПРИГОВОР ОБРАЩЕН К ИСПОЛНЕНИЮ:8 января 1907 года.

КУДА НАЗНАЧАЕТСЯ ДЛЯ ОТБЫТИЯ НАКАЗАНИЯ:согласно отношению Главного Тюремного управления от 19 июня 1907 года за № 19641 назначена в ведение Военного губернатора Забайкальской области для помещения в одной из тюрем Нерчинской каторги.

СЛЕДУЕТ ЛИ В ОКОВАХ ИЛИ БЕЗ ОКОВ:в ручных и ножных кандалах.

МОЖЕТ ЛИ СЛЕДОВАТЬ ПЕШКОМ:может.

ТРЕБУЕТ ЛИ ОСОБО БДИТЕЛЬНОГО НАДЗОРА И ПО КАКИМ ОСНОВАНИЯМ:требует, склонна к побегу.

И. д. губернского тюремного инспектора

Г. Вовченко».

За спущенной наполовину створкой окна, забранной решеткой, — солнечный летний день, врывается в духоту вагона ветерок, отдающий угольной гарью. Сколько она уже в пути — уму непостижимо! Какая необъятная страна Россия! Пошла четвертая неделя, как ее вывели в кандалах за ворота Лукьяновского острога, усадили в телегу, повезли в окружении солдат и конного взвода казаков на станцию. Куда — молчок. «Узнаете на месте, Каплан», — сухо ответил командовавший конвоирами жандармский офицер.

Остался позади Конотоп, миновали Курск, Воронеж, Рязань. Она плохо представляла себе места, которые проезжала, не могла понять, в какую сторону движется поезд — на север? на юг?

«Ай, да ладно! — махнула рукой. — Какая разница».

Была глубокая ночь — она спала на жестком вонючем матраце без наволочки, когда ее растолкал за плечи конвойный:

— Поднимайтесь, барышня! Приехали!

Держась за поручни, она спустилась по ступенькам на хрусткий гравий, огляделась по сторонам.

Отцепленный вагон стоял вблизи каких-то приземистых темных строений. Светились по ту сторону путей окна вокзала, дальше — вереница домов, заводские высокие трубы с белесыми дымками.

— Где мы? — спросила шагавшего впереди офицера, курившего папиросу.

— В Москве, в Москве, Каплан, — отозвался тот. — Не оступитесь о рельсы, под ноги глядите…

Москва! Поверить невозможно!

Ее усадили в подводу с высокими бортами, рядом расположились конвоиры. Стояла теплая душная ночь, над головой в предчувствии близкого утра полыхал неистово звездный небосвод. Пахло сиренью, брехали за заборами сонные собаки.

Она озиралась по сторонам: спящие дома, церкви, церквушки, по тротуару ковыляет ночной сторож, стучит в колотушку.

Колеса прогрохотали по деревянному мосту через речку, застучали по брусчатке мостовой.

Ехали долго. Возница понукал окриками лошадь, конвойные о чем-то переговаривались, офицер курил, стоя у борта.

Она подумала внезапно: как же далеко я от дома! Одинокая, никому не нужная, в тряской телеге. Пересыльная каторжанка в цепях, брошенная на произвол судьбы человеком, ради которого была готова на все. Оставила близких, рисковала жизнью.

Невыносимая нахлынула тоска, душили слезы. Сидела, низко опустив голову, кусала губы. Конвойные позевывали рядом на скамейке, офицер молча курил.

Въехали в сонную слободу из деревянных домишек, обогнули пустырь, водокачку. Встала на пути темная громада строений за каменными стенами, башни по сторонам.

— Прибыли, Каплан!

Офицер помог ей спуститься, зашагал к будке с постовым, она в окружении конвойных следом. Озиралась по сторонам: не тюрьма — крепость! Стены в несколько человеческих ростов, трехэтажные мрачные корпуса.

Миновали очередной пост, вновь предъявили документы. Заскрипели железные ворота, они пошли в полутьме по гулкому тоннелю, вошли в освещенный сводчатый зал, набитый до отказа людьми. Шум голосов, запах немытых тел, сваленные где попало котомки, набитые мешки.

Дождавшись своей очереди, она подошла к длинному столу.

— К стенке! — приказала немолодая надзирательница.

Поднялась со стула.

— Руки протяни!

Выбрала из металлической связки на поясе ключ, отщелкнула кандальные замки на запястьях — тяжелая цепь свалилась на пол.

«Как хорошо, боже! Рукам как легко»…

— Юбку скидывай!

— А?

Она смотрела не понимая: люди же вокруг, неприлично…

— Глухая? Юбку сымай, говорю!

Торопясь, она переодевалась в домашнее платье. Казенную ее одежду надзирательница забросила, скатав, в наваленную в углу гору тряпья.

— Ко мне пожалуйте! — позвал из глубины зала бородач в клеенчатом переднике.

Усадил на табуретку.

— Пригните голову!

Расчесал по плечам волосы, клацнул ножницами, принялся подрезать. С одной стороны, с другой…

Она не выдержала, глядя на падающие к ногам локоны, заплакала горько.

— Не переживайте, барышня, к свадьбе отрастут, — бородач обмахнул ей лицо несвежей салфеткой. — Готово! Следующий!

Недремлющая «Бутырка». Осужденные с мешками и котомками, тянущиеся по лестницам и этажам, скрип отпираемых дверей, оклики надзирателей. Главная пересыльная тюрьма России заполнена до предела. Уходит в места пребывания один этап, на смену ему прибывает новый.

Коротко остриженную ее привели из приемного «отстойника» в женское отделение для уголовных. Теснота, спертый воздух. На железных койках, в проходах, у стен — разномастная толпа женщин. Старые, молодые. Смотрят — кто настороженно, кто равнодушно, кто с любопытством. Приведшая ее коридорщица-латышка, плохо говорившая по-русски, отвалила прислоненную к стенке свободную койку («Тавоя», — обронила), повела в умывальную комнату, дала, дождавшись, пока она умоется, кружку с кипятком.

Вернувшись в камеру, она увидела: на койке ее сидят, улыбаясь, старуха с седыми космами и две молодки.

— Сюда, мамзель! — поманила ее к себе на колени деваха с грубым мужским лицом, по всей видимости, атаманша.

Взрыв хохота, свист.

Минуту она стояла в растерянности. Достала лежавший у двери узелок с припасами, вытащила связку сушек, кусок сахара. Села на пол, глотнула из кружки. Грызла сушки, запивала сладким кипятком. На сидевших напротив — ноль внимания: сидите, черт с вами!

— Гордая, глянь, — обменивались мнением сокамерницы.

— Из бар видать. Личико-то… бе-е-елое.

— Али прислуга.

— Русская, не? — окликнула атаманша.

— Еврейка, — отозвалась она.

— Жидовка, ха! — оживилась старуха.

— Молчи, хрычовка! — двинула ее локтем атаманша. Старуха повалилась на пол, заскулила, вставая на четвереньки:

— Чо ты, Мань! Больно же…

Камера помирала со смеху. Одна из девах взгромоздилась старухе на спину, заорала давая шенкеля:

— Климовна, рысью! В ристаран!

— Иди, садись, — подошла к ней мордатая деваха. — Манду простудишь.

С уголовницами она прожила четверо суток. Шесть десятков женщин, у каждой своя история, своя судьба, своя статья Уголовного кодекса. Бессарабская крестьянка Климовна, зарезавшая во время сенокоса свекра, изнасиловавшего ее десятилетнюю внучку. «Абортажница», как звали ее сокамерницы, Катерина Ивановна, делавшая на дому запрещенные аборты. Проститутки Женечка и Василиса из Казани, договорившиеся ограбить купца, пригласившего их на ночь в гостиничный номер для утех, насыпавшие ему в стакан с вином тройную меру снотворного порошка, не ведавшие, что сластолюбивый купец страдал апоплексией и не проснулся наутро как они ни бились. Тихая, не в себе, дочь уличной торговки Нюра, задушившая и похоронившая на огороде новорожденного сынишку. Многократно судимая мошенница Кушнаренко, сбывавшая на вокзалах фальшивые кредитки.

Взявшая ее под покровительство атаманша Манька была уличной воровкой. Родилась в костромской ночлежке, мать — бродяжка, отца не помнила.

— Маманя моя, царство ей небесное, подворовывала по-малому, — рассказывала поздно вечером, покуривая в кулак на соседней койке. — Когда курицу со двора уволокет, когда картошку с чужого огорода, когда пьяного мужика на улице обчистит. В семь лет привела меня на паперть: сиди, клянчи копейку. Возле церкви народ толчется, в колокола звонят, весело. Мне нравилось. Подавали — кто полушку, кто грошик, кто семишник, кто алтын. Принесу вечером, матери отдам, а она через час уже пьяная в стельку. Лежит, задравши юбку, на полатях с каким-нибудь ярыгой, папиросы оба курят, хохочут. Обрыдло мне все это. Стояла раз у церковных дверей, служба кончилась, народ повалил. Мужчина видный мимо идет, не то купец, не то лавочник. Рубаха шелковая, пузо вывалил. В руках бумажник кожаный. Одаривает нищебродов, те кланяются, благодарят. Ко мне подходит, денежку сует. Я гляжу: в бумажнике у него ассигнации. Красные, зеленые… Загорелась я. Иду следом в толпе, щупаю тихонько боковой карман: тут бумажник! Руку засунула. Счас, думаю, почувствует, заорет. Не почувствовал: с бабой своей о чем-то говорил, смеялся… В ночлежку я в тот день не вернулась. Башмаки новые купила на базаре, еды всякой. Пошла на станцию, забралась в товарняк. И айда, куда довезет…

Обитательницы камеры маялись от скуки. Играли в карты, нарисованные саморучно на клочках бумаги, лупили проигравших «по сопатке». Чесали волосы, сидя на кроватях, спорили до хрипоты, чья очередь прибираться в камере, выносить парашу. Не стеснялись друг дружки: задирали юбки, разглядывали срамные места, давили ногтями «мандавошек». По ночам с соседней койки раздавался скрип пружинного матраца, чмоканье, стоны, визг: Манька ублажала по очереди любовниц — Женечку и Василису. Те ревновали друг дружку к атаманше, жестоко дрались.

Избавилась она от уголовниц неожиданно. Столкнулась на прогулке с группой беседовавших о чем-то у забора заключенных. Замедлила шаг, прислушалась — говорившие умолкли, косили недоверчиво взгляды в ее сторону.

— Не встречала вас раньше, — смотрела на нее вопрошающе полноватая девушка в очках, прижимавшая к груди книжку. — Вы из какого отделения?

— Уголовного, — она покосилась на конвойного: тот удалялся, не оглядываясь, вместе с шеренгой уголовниц. — Но осуждена по политической.

— Чепуха какая-то! Вы что, не знаете, что это не по закону?.. Саша! — повернулась девушка к русобородому великану в арестантском картузе. — У вас есть чем записать?

Она назвала русобородому имя, фамилию, номер тюремного корпуса и камеры. Сказала, по какой статье осуждена.

— Коллеги, — усмехнулся он, услышав про бомбу. — Я тоже по этому ведомству…

Из-за угла показалась ее группа.

— Время, барышня, становитесь в строй, — попросил конвойный. Именно попросил. Вежливо, будто извинялся, — чудеса!

Знакомство на прогулке имело продолжение. На третьи сутки, после завтрака, за ней пришла старшая надзирательница, приказала собираться. Повела по лестницам и переходам в соседний корпус, ввела в камеру — она не верила глазам! — к ней кинулась та самая полная девушка, Вера.

— Товарищи! — закричала. — Мы победили! Она с нами!

Новые ее знакомые, как выяснилось, обратились к руководству тюрьмы с письменным требованием: перевести в соответствии с инструкциями осужденную по политической статье Фанни Каплан в отделение для ссыльно-политических. В случае невыполнения грозили объявить голодовку.

— Знают, что мы слов на ветер не бросаем, — говорила Вера, помогая ей установить кровать. — Половину тюрьмы подняли бы на протест.

Она попала в совершенно незнакомую «Бутырку». В женской камере для политических было чисто, светло. Льняная скатерка на столе, на окне подобие занавески из цветного лоскута. Обитательницы, пересыльные каторжанки, приветливые, улыбчивые, с друг дружкой на «вы». На «вы» с ними коридорные, надзирательницы, конвоиры. Не орут, не толкают в спину — терпеливо выслушивают, записывают просьбы. Камерницы получают свежие газеты, книги, легальные политические новинки, посылки с воли, имеют разрешение на свидания с родственниками. Поют вечерами песни, устраивают собрания, читают вслух рассказы из свежих журналов, декламируют любимые стихи, общаются перестукиванием и записками с соседями. Никаких различий из-за принадлежности к партиям: эсерки, социал-демократки, бундовки, большевички — одна революционная семья, друг за дружку горой.

Впервые, кажется, книжное понятие «политический» обрело для нее реальный смысл. Все, что было до этого: минский «экс», брошенная в одесского городового бомба из мчащейся пролетки, покушение на Сухомлинова, она совершала не задумываясь, ради ведшего ее за собой любимого человека. Чтобы встать с ним вровень, чтобы крепче любил. Зависимая от его воли, слабо разбиравшаяся в происходящих вокруг событиях, не размышляла о мотивах своих поступков, считала всякий раз: Витя умней, понимает больше. Раненая в злополучный вечер в гостиничном номере, оставленная (преданная?) на снежном тротуаре, судимая, ковылявшая в цепях среди арестантских серых толп бутырской пересылки, пугливо озиравшаяся: «зачем я здесь?», одинокая, без друзей, почувствовала себя неожиданно своей в кругу людей необыкновенной породы — убежденных, сильных, не потерявших в застенках самоуважения, товарищеской спайки. Не боявшихся отстаивать за тюремными решетками права товарищей по борьбе. Умевших заставить власть считаться с собой.

Растерялась, на мгновение возвращаясь с сокамерницами из бани, когда ее окликнули из окна Пугачевской башни, где содержались особо опасные мужчины-заключенные:

— Товарищ! Как вас величать?

Подняла голову, вгляделась: мужской силуэт в зарешеченной бойнице.

— Фанни! — крикнула неуверенно.

— А?

— Фан-ни!

— А, понял, спасибо! А я — Михаил! Приятно познакомиться! Приходите еще!

— Мельников, шлиссельбуржец, — пояснила шедшая рядом Вера. — Сидел в крепости вместе с Верой Фигер. Ее, говорят, куда-то на север выслали на поселение, а его в Сибирь этапируют. Может, вместе поедем.

Так и вышло: попали все вместе в один этап: пятеро ссыльнокаторжных мужчин и четыре женщины из их камеры: она, Аня Пигит, Вера Штольтерфот и Нина Тереньева.

Благоволившая к ним веснушчатая надзирательница по кличке Пышка намекнула в один из дней: на этой неделе их, видимо, повезут к месту ссылки. Вера по праву старосты камеры записалась, не мешкая, на прием к начальнику тюрьмы, потребовала сообщить дату этапирования. Начальник отнекивался, уверял, что ничего на этот счет сказать не может, ждет соответствующих распоряжений, непременно информирует по получению.

— Собираемся, товарищи!

Вернувшаяся с верхнего этажа Вера тянула из-под кровати вещевой баул.

— По всем признакам убываем…

Взялись все дружно за постирушки, закупали в тюремном ларьке съестное, запасались книгами. Писали прощальные письма родным, записки остающимся в «Бутырке» товарищам.

Накануне их отъезда над Москвой пронеслась гроза. Прильнув к решеткам, смотрели они на вспыхивавшие за окном зарницы, замирали в испуге после очередного громового раската, сотрясавшего тюремные стены, обнимали хохоча друг дружку.

— Нелюдимо наше море, — завела взволнованно Аннушка Пигит…

— …день и ночь шумит оно, — подхватили дружно остальные. — В роковом его просторе много бед погребено!..

Громыхнуло снаружи, сверкнула за окошком ослепительная искра, шум обрушившего ливня заглушал голоса.

— Смело, братья, ветром полный парус мой направлю я! — пели в полный голос сокамерницы. — Полетит на скользки волны быстрокрылая ладья!

Ее переполняло чувство восторга. Ощущала каждой клеточкой существа: «Да, именно это! Ради этого! Приняла мучения, еду в Сибирь! Ради прекрасного, чему нет названия! Большого, могучего… как небо»…

— Облака бегут над морем, крепнет ветер, зыбь черней, — слаженно пела камера. — Будет буря, мы поспорим и поборемся мы с ней…

Открылась форточка железной двери, вовнутрь заглянула Пышка.

— Женщины! Политические! Потише! Накажут!

Черта лысого! Пусть накажут! Дальше Сибири не сошлют!

— Смело, братья, туча грянет, закипит громада вод, выше вал сердитый встанет, глубже бездна упадет! — пела она вместе с новыми подругами. Самозабвенно, страстно, в полный голос.

Вера выразительно подняла палец. Они переглядывались в напряжении… За соседними стенками звучали голоса. Тюрьма пела — вместе с ними! Заглушаемая раскатами грома, в свете молниевых вспышек…

— Там, за далью непогоды, есть блаженная страна, — звучало над «Бутыркой», — не темнеют неба своды, не проходит тишина. Смело, братья! Бурей полной прям и крепок парус мой, но туда выносят волны только сильного душой!

«Да, да — сильного душой! Я буду сильной. Как они».

Дорога славы (продолжение)

Благонамеренные пассажиры курьерского поезда номер двенадцать, следовавшего по маршруту Москва — Омск, переглядывались всякий раз озабоченно перед приближающейся узловой станцией: жди новой манифестации!

Это же надо! Встречать на перронах с красными знаменами и противоправными лозунгами государственных преступников! Где мы живем, господа? Власть у нас существует или нет? Поверить невозможно: окружают арестантский зарешеченный вагон, безумствуют, ликуют от восторга, рвутся к ступенькам, забрасывают стоящих на площадке злодеев — бомбистов, убийц! — цветами. На глазах у конвоиров! Те стоят олухами у дверей вагона, слушают, как держит речь перед толпой мастеровых и баб кандальная революционерка или заросший по глаза шерстью социалист, как каждое их слово встречается криками одобрения, овациями. Немыслимую эту картину дополняют невесть откуда взявшиеся фотографы. Мечутся оголтело с треногами: «Замрите на минутку, барышня! Для истории снимаем!»

«Барышня»… «для истории!» А! Да по стриженым этим лиходейкам веревка плачет! Галстук столыпинский!

— Ответьте, ради бога, сосед… виноват… как вас по имени-отчеству?

— Вениамин Алексеевич!

— Ответьте, Вениамин Алексеевич. Какого им, спрашивается, нужно еще рожна? Смутьянам нашим?

Попутчики по купе первого класса — прикладывающийся периодически к откупоренной бутылке с коньяком тучный саратовский сахарозаводчик и высокий, под потолок, уездный инспектор училищ в мундире, совершающий плановую поездку по вверенным учреждениям, ведут в ожидании стоянки и обеда в пристанционном буфете общественно-политический разговор.

— Конституцию получили? — вопрошает сахарозаводчик. — Получили. Права всяческие. В Думе возможность языками чесать. Еще чего изволите? Паровую стерлядь на ужин? Фрейлину в постель? Наступит когда-нибудь конец этому бедламу?

— Думаю, что наступит. И очень скоро.

Инспектор косится на визави, опрокидывающего очередную рюмку.

— Не заметно что-то, милостивый государь… — сахарозаводчик жует ломтик лимона. — На этих гляньте, из соседнего вагона. Будто не на каторгу, на именины едут. А народец наш христианский, прости господи, лиходеев этих хлебом-солью встречает. Осанну им поет. В колокола только не звонят… Я у себя на заводе, сударь, с заразой этой покончил раз и навсегда. Агитаторов там, любителей язык распустить, забастовщиков — под зад коленом. Никаких таких уговоров, соглашений, поглаживаний по головке — баста! Работаешь на совесть — отмечу, недоволен — скатертью дорога. На все четыре стороны… Так, полагаете, скоро, Вениамин Алексеевич?

— Полагаю… — инспектор клонится поближе к собеседнику. — Между нами, доверительно. Государь, по слухам, чертову эту думскую говорильню не сегодня-завтра распустит. На этот раз окончательно. Указ, говорят, уже подписан, со дня на день ожидается опубликование в газетах. Здоровым силам общества, болеющим за судьбу Отечества, будет открыт зеленый свет. Поддержка на всех уровнях. Справимся с заразой, не сомневайтесь.

— Дай-то бог! — сахарозаводчик истово крестится. — Дай-то бог!

— Подъезжаем к станции Курган, господа!

Кондуктор в растворенной двери.

— Стоянка сорок пять минут!

— Товарищи, товарищи! Курган через четверть часа! Давайте определимся с выступающими. Кто первый? Фаня, вы?

— Не знаю. Может, кто-то другой?

В арестантском вагоне шум, перезвон цепей. Конвойные сгрудились возле тучного жандармского полковника, отвечающего за пересылку политкаторжан, слушают внимательно инструкцию.

— Все, решено! — староста вагона Вера Штольтерфот делает карандашом отметку на клочке бумаги. — Каплан первая, следом кто-то из товарищей мужчин.

— Ой, Верочка, прямо не знаю…

Она смотрит умоляюще на старосту.

— Ну, что такое?

— Давайте, я за кем-нибудь следом, хорошо? Ну, вот! — у Веры металлические нотки в голосе: — «За кем-нибудь следом». Революционерка, в боевых акциях участвовала. Хуже кисейной барышни! Слово перед людьми боитесь сказать.

— Да не боюсь я… — она поправляет кандальный браслет на запястье. — Не умею говорить. Не выступала никогда.

— Вот и выступите! Что на сердце лежит, то и скажете. Слова сами придут… Все, все, Фанюша, вопрос решен!

Вера исчезает в соседнем отделении, она сидит, задумавшись в углу. Напротив белобрысый парень-конвойный. Мокрая от пота гимнастерка, начищенные башмаки. Глядит в пространство, щелкает, позевывая, затвором винтовки.

— Фанюша, готовьтесь! — оторвала ее от мыслей появившаяся в проходе Вера. — Подъезжаем…

Лязгнуло под полом раз и другой. Поезд замедлял ход.

Она приподнялась с полки, переложила поудобней кандальную цепь на руках.

— Погодите! — потянула ее к себе сидевшая напротив Аня.

Достала из-под подушки гребень, расчесала аккуратно отросшие ее немытые волосы. Оглядела внимательно, обозначила челочку на лбу, провела прислюненным пальцем по бровям.

— Красавица… Не хмурьтесь только…

— Гражданки ссыльно-каторжные! — послышалось в купе.

Начальник конвоя. Сабля на боку, усы колечком. На лице крайняя озабоченность.

— Настоятельная просьба!

Вагон дернуло раз и другой, жандарм покачнулся, ухватился за полку.

— Не касайтесь в речах особы государя. Думу и министров — на здоровье, кройте без разбора. И без призывов к бунту попрошу…

За окном проплыла водокачка, складские строения.

Поднявшись, они потянулись гуськом к дверям тамбура. За спиной — конвойные с винтовками, шепчущий что-то на ухо Вере золотопогонный полковник, везущий их к месту каторги.

На всем пути следования краснолицый жандарм с саблей на перевязи уговаривал их избегать во время выступлений выпадов против царя и особ царствующего дома. «Войдите, гражданки, в мое положение, — утирал платком потное лицо. — Все ведь на мой счет запишут. Что мягкость проявил, не пресек. А у меня семья, жена-инвалид».

Им было весело: а, каково? Лазаря поет, у них, каторжных, бесправных защиты просит. Трещит по швам ваша треклятая власть…

Последний этап по пути на каторгу стал для них дорогой славы. Во время многочасовых остановок на узловых станциях два их арестантских вагона — мужской и женский — встречали толпы народа. Рабочие, студенты, чиновники, крестьяне близлежащих деревень. Пожилые люди, молодежь. Лезли через ограды, бежали вдоль перронов, тянули в окна и отворенные тамбуры буханки хлеба, вареную картошку, печенье, конфекты, газеты, цветы. Бросали деньги: кредитки, монеты — от медных двухкопеечных до золотых пятирублевок, кольца, браслеты, карманные часы с инкрустациями и монограммами. Усилия властей не допустить чествований государственных преступников: отцепление арестантских вагонов подальше от вокзалов, на запасных путях, в тупиках, перекрытие подходов к привокзальным площадям нарядами полиции успеха не имели: получавшие по своим каналам нужную информацию революционно настроенные рабочие-железнодорожники оповещали публику и вездесущих газетчиков о планах начальства: в нужный час встречающие оказывались в нужном месте…

— Гражданка Каплан, пожалуйста… — прижавшийся к стенке жандармский полковник пропустил ее к отворенной двери. — Как договорились. Никаких призывов к бунту. И имя государя не упоминать…

Держась за поручни, она ступила на верхнюю ступеньку. Глядела перед собой, шурясь от солнца.

Привокзальный перрон был заполнен толпой. Люди на заборах, на крышах пристанционных зданий. Колышутся красные флаги, над головами холщовые транспаранты: «Да здравствуют товарищи социал-демократы в Государственной Думе!», «В борьбе обретешь ты право свое!», «До свидания, товарищи, в свободной России!»

— О-о-тре-е-че-ем-ся от ста-а-а-ро-го-о ми-и-ра-аа, — послышалось пение.

Она вдохнула побольше воздуха, подняла руку с гремящей цепью.

— Да здравствует революция. — крикнула звонко. — Долой ненавистный царский режим!

Стучат под полом колеса, качается вагон. За решетчатым окном — бегущие леса, голубое небо в кудрявых облачках, гуляет по коридору ветерок, отдающий угольным дымком. Закрыть глаза, и кажется: едешь не на каторгу, а в Житомир на летнюю ярмарку или в гости к родственникам в Конотоп вместе с родителями и сестренкой.

Думается о разном: мысли легкие, летучие. О родных в Америке. О коктебельском знойном лете: кудрявом смеющемся Максе в распахнутом хитоне, Елене Оттобальдовне на веранде с гирями в руках. О счастье, в котором она купалась, как в море, загорелая, нагая, отдающаяся в беспамятстве любимому — где придется: в татарской душной сакле, среди можжевеловых зарослей Карадага, на пустынных маленьких пляжиках с острыми ракушками, впивавшимися в спину, в ялике, раскачивающемся посреди бухты на легкой волне…

В купе возбужденный разговор. Спорят о прочитанной в газете «Русская мысль» статье Петра Струве: «Интеллигенция и революция».

— Рассуждает здраво, со многим согласна, — слышится голос Веры. — Что в переживаемый России революционный период интеллигентская мысль, наконец, соприкоснулась с народной. Впервые в нашей истории. А вот значение царского манифеста семнадцатого октября, влияние народных представителей в Думе явно преувеличивает.

— По крайней мере, будем знать то, что скрывают другие, — голос Нины Тереньтевой. — Струве, по крайней мере, правдив.

— Толку в его правде.

— Страх как боится свержения монархии, — роняет Аня Пигит. — Буквально в каждой строчке чувствуется. Поразительно! Социал-демократ, марксист предостерегает от насильственных методов борьбы, советует заняться воспитанием угнетенных, внедрением в сознание народа каких-то там, объединяющих идеалов. С кем, позвольте, объединяющих? С эксплуататорами, угнетателями? Типичный кадетский тезис! Вот, послушайте! «Революцию делали плохо. В настоящее время с полной ясностью раскрывается, что в этом делании революции играла роль ловко инсценированная провокация. Это обстоятельство, однако, только ярко иллюстрирует поразительную неделовитость революционеров, их практическую беспомощность. Делали революцию, в то время когда задача состояла в том, чтобы все усилия сосредоточить на политическом воспитании и самовоспитании»… Неделовитость революционеров! Беспомощность! Это он про жертвы? Пролитую кровь? Декабристов! Петрашевцев! Наших товарищей! Все было напрасно? Так, что ли?

— Читает проповедь во время пожара, — соглашается Нина.

— Именно! Помогает пожарным! Во имя сохранения того, что исторически себя изжило, годится на свалку…

Она не вмешивается в спор. Статья профессора-марксиста, сотрудничающего с Лениным и большевиками, не для нее. Туманно, иные слова и не выговоришь…

«Начну заниматься, — решает категорично. — Сразу, как прибудем на место. Товарищи помогут, времени достаточно».

Достает из-под подушки потрепанное приложение к журналу «Мир Божий». Нашла роясь в кипе газет и журналов, полученных от манифестантов в Костроме. На первой странице фотография женщины, пишущей что-то, склонившись над бюро, ниже: «Этель Лилиан Войнич. ОВОД. Роман». Пробежала машинально начало: «Артур сидел в библиотеке духовной семинарии в Пизе, просматривал стопку рукописных проповедей. Стоял жаркий июньский вечер. Окна были распахнуты настежь, ставни наполовину приотворены»…

— Ужинать, ужинать, милая чтица! — очнулась много часов спустя от отклика Веры. — Темно, глаза поберегите.

Наскоро что-то поела, проглотила чай. Улеглась поближе к тускло светившему фонарю над головой. Читала продолжение, долго не могла уснуть. Думала напряженно: отчего так сурова Джемма, почему не может простить любимого, гонит прочь? Он же невиновен, не знал, что добившийся у него признания на исповеди монах-духовник откроет тайну полиции, что невольное его предательство станет причиной провала операции по доставке оружия подпольщикам, ареста товарища, который, как и он, влюблен в Джемму.

«А как бы поступила я, случись подобное с Виктором? — явилась мысль. — Простила? Нет? Вышла замуж за другого?»

Простила бы, скорее всего. Как прощала всегда. А вот Вера Штольтерфот точно нет…

— Об чем книжка, барышня?

Конвойный. Митрич, как называют они его между собой. Немолодой, улыбчивый, добрая душа. Когда полковника нет рядом, пьет с ними чай, интересуется, откуда родом, живы ли родители, рассказывает о себе. Из-под Великих Лук, бондарь. Семью имел, избу, коровенку. Жена работящая, детишков четверо, старшенькая на выданье. Всех в один год холера прибрала. Он на японскую ушел, вернулся после ранения из Маньчжурии, а изба пустая. Все пятеро на погосте — пять холмиков с крестами.

«Невмоготу было в деревне оставаться. Подался в город. Работы никакой, бондарей пруд пруди. Пошел в тюремное управление, книжку армейскую предъявил: младший фейерверкер. «В конвойные пойдешь?» — спросили. Мне все одно: хоть в конвойные, хоть в пожарные. Езжу с той поры на чугунке с вашими: из Москвы в Сибирь, из Сибири обратно в Москву. День, ночь, сутки прочь. Так и жизнь, глядишь, пролетит»…

После Петропавловска отношение к ним со стороны конвойных странным образом изменилось. Менялись каждые три часа, напряжены, на вопросы не отвечают. Чуть что: «нельзя!» «не положено!» «не по инструкции!» Подъем, отбой — строго по часам. К окнам не подходить, по коридору не ходить, по ночам не разговаривать.

Митрич не в счет — и кипяточку свежего принесет во время стоянки, и письма на волю в почтовый ящик опустит, и не стоит истуканом напротив двери уборной, где ты закрылась по нужде. Зато полковника не узнать — будто подменили. Смотрит волком, по утрам не здоровается, на любую просьбу отвечает категорически — «нет».

Запланированный митинг в Петропавловске, к которому они готовились, не состоялся. Тамбурные двери были заперты, в коридор не пускали. Сквозь зарешеченное окно было видно, как по пустынному перрону перебегали казаки. Спускались по ступенькам к вагонам, выстраивались в цепь. Вышел из здания вокзала какой-то чин в окружении свиты, смотрел пристально в их сторону. Перелезшего через ограду молодого парня в картузе поволокли под микитки двое жандармов.

— На каком основании нам не дают выйти на площадку? — крикнула Вера проходившему мимо полковнику. — Воздухом подышать!

— В Нерчинске надышитесь, — бросил он обернувшись. — Времени будет с избытком…

— Показывают зубы, — говорила Вера, застилая вечером постель. — Наверху что-то произошло. Похоже, опомнился от страха Николай.

— Неужели опять реакция? — голос Ани с верхней полки.

— Все возможно. На месте узнаем.

«У-уу-у-уууу! — впереди гудок паровоза. — Уууу-уу-уууу!»

В вагонном купе полумрак, светит подслеповато плафон над изголовьем.

Она дочитывает последние страницы «Овода».

Артур, сражавшийся за свободу Южной Америки, суровый, обезображенный, возвращается в Италию, пишет под псевдонимом Овод статьи, разоблачающие церковь. Попадает в тюрьму, отказывается от помощи в побеге, которую предлагает ему скрывавший до этого свое отцовство епископ Монтанелли. Приговор суда, сцена расстрела. Все перед глазами — зримо, без прикрас…

В слезах она переворачивает страницу.

«— Джемма, вас кто-то спрашивает внизу…

— Вы синьора Болла? Я принес вам письмо…

Письмо, написанное очень убористо, карандашом, нелегко было прочитать. Но первые два слова, английские, сразу бросились ей в глаза: «Дорогая Джим!..» Строки вдруг расплылись у нее перед глазами, подернулись туманом. Она потеряла его. Опять потеряла! Детское прозвище заставило Джемму заново почувствовать эту утрату, и она уронила руки в бессильном отчаянии, словно земля, лежавшая на нем, всей тяжестью навалилась ей на грудь. Потом снова взяла листок и стала читать: «Завтра на рассвете меня расстреляют. Я обещал сказать вам все, и если уж исполнять это обещание, то откладывать больше нельзя. Впрочем, стоит ли пускаться в длинные объяснения? Мы всегда понимали друг друга без лишних слов. Даже когда были детьми»…

Вот и все.

Она закрывает книгу. Сидит в неудобной позе — опустошенная, без мыслей.

«О-о-вод… о-о-вод, — стучат под полом колеса. — О-о-вод… о-о-вод… о-о-вод».

Каторжное Забайкалье

Даурия, как исстари назывался отдаленный край русского государства к востоку и юго-востоку от озера Байкал, обязана своим развитием серебру. Точнее будет сказать — серебряным деньгам.

Ставшая к концу семнадцатого века мировой державой, успешно торговавшая с европейскими и азиатскими соседями Россия наращивала год от года государственный бюджет. Если при восшествии на престол Петра Великого казна располагала лишь 1,75 миллиона рублей, то цифра эта к 1725 году составляла уже без малого десять миллионов. Одно плохо: основной монетой, имевшей хождение на территории империи, оставалась тощавшая год от года из-за недостатка металла медная монета — денга, полушка и полуполушка. С серебром дела обстояли и того хуже: остро необходимые в торговых операциях серебряные монеты чеканились по преимуществу из привозного сырья. Накладно, что и говорить.

В «горном узаконении», обнародованном в 1700 году Петром Первым, писалось в частности: «Великий государь указал для пополнения золота и серебра в своем великого государя Московском государстве, на Москве и городах сыскивать золотых, и серебряных, и медных, и иных руд». Императорским указом того же года был создан Рудный приказ, преобразованный в Берг-коллегию, а позже в Горный департамент. Усилия царя-преобразователя были направлены на изыскание собственных запасов валютного сырья. Написанная им собственноручно в 1719 году «горная привилегия» гласила: «Соизволяется всем и каждому дается воля, какого б чина и достоинства ни был, во всех местах, как на собственных, так и на чужих землях — искать, копать, плавить, варить и чистить всякие металлы». Говоря иначе, встряхнуться от дремы, снаряжать команды рудознатцев, ехать, плыть — за Камень, в Сибирь, на Север, в Забайкалье. Не может такого быть, чтобы в недрах российских не сыскать меди, золота и серебра.

Нерчинские серебряные руды в Забайкалье были обнаружены первопроходцами на рубеже семнадцатого-восемнадцатого веков. Тогда же на рудниках Большой и Малый Кутлук началась добыча и выплавка отечественного серебра, был построен и заработал на берегу реки Аргунь первый в России рудоплавильный завод по «выпечке» серебра.

Дело вроде бы пошло на лад, да вот беда: количество руды, добываемой вручную из примитивных колодцев и шахт, напоминавших звериные норы, было ничтожным, выход чистого серебра из печей — кот наплакал. Достаточно сказать, что из семисот пятидесяти тонн серебра, израсходованного в царствование Петра на чеканку серебряных монет, лишь две тонны были отечественного производства. Покупное, «пришлое» серебро продолжало ложиться тяжким бременем на финансы империи.

Основным препятствием к развитию полноценного серебряного промысла в Забайкалье было отсутствие необходимого количества рабочих-промысловиков. Край был дикий, безлюдный. Уроженцы здешних мест, буряты и тунгусы, молившиеся каменным идолам, в расчет не шли: малочисленны, лопочут бог знает по-каковски — не разберешь. Лопату с киркой в жизни не держали, силенок не ахти. Не рудокопы по всем статьям.

Не принесли серьезного сдвига в рудном деле прибывавшие в край переселенцы из центральных губерний. Покинувшие родные места в поисках лучшей доли работящие русские мужики под землю лезть не торопились. Рубили лес, строили избы, запахивали делянки под овощи, ловили рыбу, охотились на пушного зверя, собирали ягоду и кедровые орехи. Да пропади оно пропадом ваше серебро, нам и без него тут оченно даже неплохо!

Надежда на свободных людей, которые поменяли бы занятия промысловиков и собирателей лесных плодов на беспримерную по тяжести участь рудодобытчиков, оказалась тщетной, оставалась приходившая не раз на помощь державной власти палочка-выручалочка: подневольный труд. В число перешедших «к кабинету Его Величества» работников рудных месторождений империи и заводов по выплавке серебра, меди, свинца и золота приписали сто тридцать семь тысяч душ крепостных крестьян из центральных губерний, вдогонку к ним — тысячи осужденных за преступления «государевых отступников». Обитателей острогов, ссыльно-каторжных.

В тусклом блеске забайкальского серебра, как в зеркальной амальгаме, — история русской тюрьмы, русской ссылки. Судьбы десятков, сотен тысяч мужчин и женщин, положивших жизни в кротовых норах Даурии ради имперской серебряной монополии. Замерзших в лютые морозы, умерших от непосильного труда, истощения, тифа, чахотки. Забитых шпицрутенами, наложивших на себя руки. Судьбы взбунтовавшихся против аракчеевского режима в царствование Александра Первого солдат лейб-гвардии Семеновского полка. Участников декабрьского восстания 1825 года на Сенатской площади. Польского национально-освободительного движения 1831 и 1863 годов. Петрашевцев, народников, народовольцев. Анархистов, эсеров, социал-демократов, бундовцев. Образованная в 1851 году, соединенная железной дорогой с метрополией Забайкальская область, граничащая с Китаем, без преувеличений была землей каторжан.

Поднимись на взгорок, глянь окрест: на сотни верст, до самого горизонта, среди нетронутой природы, изумрудных кудрявых сопок, стремительных рек — остроги, остроги, остроги. Усть-Стрелочный, Иргенский, Телембинский, Еравнинский, Аргунский, Сретенский, Нерчинский. При каждом — серебряный рудник, сереброплавильный завод. Работа рядышком, в двух шагах от тюремных ворот. И погост недалече: вынесут в деревянном ящике, коли богу душу отдал, к ближайшему распадку, поплюют на ладони, возьмутся за лопаты. Выроют могилу, опустят, землицей вперемешку с песком присыплют малость. Все одно песцы ночью разроют али шакалы…

— Веселая, — улыбается ей шагающий сбоку телеги солдат с винтовкой за плечом по имени Степан. — Все хихоньки да хаханьки. Годов-то сколь?

— Семнадцать минуло, — смеется она ему в лицо.

— Бедовая, — качает он головой. — Крепче держись, дорога ухабистая.

Она встряхивает отросшими в пути волосами. Господи, до чего хорошо! Солнышко ласково светит, дышится легко. Словами не выразить, до чего красиво вокруг. Кудрявые сопки до самого горизонта, буйное разнотравье по сторонам дороги, бабочки порхают над головой. Жить и жить!

В ногах у нее охапка цветов, собранная Степаном. Астры, вьюнки, ромашки, иван-чай, ярко-красные пионы. Она перебирает стебелек за стебельком, подносит к лицу полураскрытый бутон ириса с грациозно изогнутыми пестиками, внюхивается, полузакрыв глаза, в нежный, отдающий сыроватой землей аромат.

— Ндравится?

— Очень.

— Нюхайте, барышня. — Степан поправляет ремень на плече. — Еще соберу.

С конвойной командой в Сретенске им повезло: фельдфебель и солдат были местные, из забайкальских переселенцев. Спокойные, уравновешенные. Не следят за каждым твоим шагом, не рыкают поминутно: «встать!», «садись!», «пошла!», не перематывают сидя напротив вонючие портянки. К обязанностям своим относятся по-крестьянски добросовестно, без суеты: работа она везде работа. Хоть в поле, хоть в лесу, хоть где еще.

Неделю по приезде в Сретенск они провели в здешней пересылке. Сидели в камере без решеток, несколько раз к ним наведывался врач, дал приболевшей Нине Терентьевой микстуру. Местный купец, виноторговец Лукин, прослышав, что в партии ссыльных есть больная, присылал им несколько раз домашние обеды, договорился с начальником острога, чтобы в камере на его деньги поменяли постельное белье.

Они отошли от вагонной одури, помылись в баньке. Закупили припасов на дорогу: домашнего хлеба, чаю, сладостей. Хранимых в Верином кошельке артельных денег хватало, арестантская их копилка пополнялась от самой Москвы — сибиряки по этой части не отставали от остальных: в Омске, Новониколаевске, в Иркутске местные ячейки социалистов передавали через начальника конвоя собранные с миру по нитке денежные пожертвования, драгоценные вещи: кольца, браслеты, часы. Когда, отъехав от красноярского вокзала, отмахав на прощанье руками немногочисленным провожавшим, пробившимся через полицейские оцепления на перрон, они обменивались впечатлениями, считавшая за столиком денежный приварок Вера помахала над головой желто-коричневой ассигнацией:

— Смотрите, товарищи! Екатериновка!

Сторублевая хрустящая банкнота с портретом Екатерины Второй пошла по рукам.

— Морозовы, рябушинские, с дороги! — сгребала Вера со столика денежную горку. — В кассе у нас восемьсот три рубля сорок семь копеек. Живем!

Наличной суммы вполне хватило бы, чтобы нанять до Нерчинска две рессорные коляски, но фельдфебель отсоветовал: не дело. Коляска штука капризная. Хлипкие рессоры, колесные обода ломаются то и дело. Неустойчива к тому же: в два счета можно перевернуться при переезде через речку али овраг.

— Путь неблизкий, без малого триста верст. Застрянешь, судьбу проклянешь. Ну их к богу, эти коляски.

Наняли в результате у местного извозчика Сапрыкина за сто пятьдесят рублей две двуконные телеги с высокими бортами: одну под скарб, другую для седоков.

— Прокатим с ветерком, барышни, — обходил снаряженный обоз слегка подвыпивший Сапрыкин в сопровождении сына. Трогал кнутовищем густо смазанные свежим дегтем колесные оси. — Благодарить будете. На сапрыкинский извоз еще никто не жаловался.

Взобрался, кряхтя, на облучок головной телеги, помолился в сторону невидимой церкви.

— Давай, Ферапонтушка, — обернулся к сыну, уже сидевшему на козлах. — С Богом!

Десять дней в забайкальской глуши среди нетронутой природы, покоя, тишины, тягучей дремы на пахучем сенце с мешком под головой, легких, безмятежных мыслей. Покачивается с боку на бок на ухабах скрипучая телега: подъем, спуск, новый подъем. Сопки, лесистые кряжи, стремительные речки, переправы. Короткие стоянки, чтобы сбегать по нужде за ближний бугор, испить водицы в бьющем из-под камушков ключе, подождать, пока отец и сын Сапрыкины напоят и перепрягут лошадей. Ночевки — в одиноких поселениях, поселках рудоплавильщиков, на заимках, хуторах. В чистых беленых избах поселенцев, в охотничьих домиках на опушке девственного бора. На расстеленной попоне у костра, в обнимку друг с дружкой — под неумолчное стрекотание цикад, испуганный вскрик ночной птицы, дружный храп спящих неподалеку возниц и конвойных.

Сколько было переговорено за это время, сколько волнующих вопросов, которые необходимо обсудить. Она словно приподнялась на цыпочках, отворила дверь в комнату, где беседовали взрослые люди, услышала такое, чего раньше не приходило в голову. Заставило задуматься, по-настоящему во что-то вникнуть, осмыслить до конца. Лежала с открытыми глазами в телеге под звездами, перебирала в памяти услышанное. Смежались веки, мысли делались летучими, наплывал, заволакивал отяжелевшую голову неодолимый сон…

— Подъем, барышни! — слышалось над изголовьем.

Она терла глаза, сидя на подстилке: Сапрыкин-старший. Умыт, расчесан надвое. Колдует с ложкой над очагом с висящим на треноге котелком. Неподалеку, на валунах конвойные и Ферапонт. Толкуют о чем-то, щурятся на выкатившееся из-за дальних сопок лохматое невыспавшееся солнышко.

— О, господи, светло уже! — выпрастывает рядом руку из-под простыни Вера. — Заспалась…

Поднявшаяся следом Аня желает всем, позевывая, доброго утра. Они причесываются, глядясь в карманное зеркальце, обуваются. Аня с Верой помогают ей и страдающей от ревматизма Нине спуститься, идут с полотенцами в руках к ближнему лужку, через который течет в ложбинке неглубокий ручей.

Над ручьем клочковатый туман, зябко. Присев на корточки, она сует осторожно ладонь в студеную курлыкающую воду. Со дна бегущего по камешкам потока на нее взирают с любопытством серебристо-синие рыбешки: «Откель будете, рыбачка? по-каковски говорите»?

Она тянет к ним пальцы… ближе, ближе… Рыбешки шевелят энергично плавниками, удерживаясь против течения, шарахаются в последнее мгновенье в стороны: «Простите-извините, до знакомства не охочи!»

Они возвращаются к очагу, рассаживаются кружком на пригорке. Черпают по очереди из котелка, пьют чай из кружек. Отдающая дымком пшенная каша — объедение, терпкий чай из шиповника с диким медом вкусен необычайно. Заправившийся с утра пораньше домашним самогоном Сапрыкин-старший режет ножом «от пуза» круглый каравай:

— Хлебушка, хлебушка поболе ешьте, барышни. Силов прибавится…

Со стороны посмотреть — трапезничает за столом дружная семья.

— А ведь могли быть товарищами по борьбе, — вырывается у нее неожиданно.

Прикусила губу: «Чего это я? За едой… глупо как!»…

— Кто, Фаня? — держит ложку у рта Вера.

— Все мы здесь сейчас, — смотрит она на охранников. — Мы и они.

— Дай срок, будем товарищами, — отзывается Аня. — Вспомните позапрошлый и прошлый год. И армия и флот были на нашей стороне. Проснется народ. Обязательно!

Ее охватило радостное чувство: мысли ее не показались товарищам пустыми. С ней согласились, ее поддержали! Не кто-нибудь, умница Аня!

Поймала восхищенный взгляд Степана, подумала неожиданно: смогла бы я его застрелить? Спящего, ночью? Его, фельдфебеля с побитым оспой лицом, отца и сына Сапрыкиных? Они ведь тоже народ. Те же крестьяне, рабочие. На каторгу она идет за кого? За них, за их счастливое будущее. За кого же еще?

Мысль не давала ей покоя со сретенской пересыльной тюрьмы. В один из дней дежурный конвой пропустил к ним прибывшего якобы на свидание с Верой ее родственника, худощавого мужчину в пенсне, обликом и одеждой напоминавшего чиновника средней руки. «Родственник» оказался эсеровским боевиком из Читы по имени товарищ Виссарион, прибывшим по заданию тамошней ячейки социалистов-революционеров с планом организации их побега через китайскую границу.

План был многоходовый, с непредсказуемым исходом. На начальной стадии операции им должны были передать во время сборов упрятанные в коробках с печеньем «браунинги» и обоймы с патронами. Следующий этап: по прибытии на Газимурский завод, во время ночевки, в дом, где они остановятся на постой, явится около полуночи работающий на революционное подполье крещенный проводник из местных по имени Абгалай. Вместе они ликвидируют конвойных и возчиков («Стреляйте в голову, наверняка. В случае чего Абгалай поможет ножом»). Проводник привезет им одежду сестер милосердия, парики и фальшивые паспорта. Они берутся сами за поводья, гонят лошадей к станции Борзя на Восточно-китайской железной дороге. Идут на почтово-телеграфную станцию. По предъявлению паспортов им вручат купленные заранее билеты на идущий через границу поезд…

«Задача ваша добраться до Харбина, — инструктировал товарищ Виссарион. — Здесь служит в Русско-Китайском банке наш человек, Лапиков Петр Федорович: вот письмо к нему. Он вручит вам необходимую сумму для проезда по китайскому и японскому участкам железной дороги до станции Куанченцзы и новые паспорта. Далее — переход с проводниками до Дайфрена, посадка на пароход, море, Европа. Денег хватит и на билеты, и на подкуп, в случае чего — нужных чиновников, продажность у китайцев поголовная. От императора до мелкого служащего»…

Было о чем призадуматься: вместо каторги — свобода. Возможность вернуться на родину, вновь включиться в революционную борьбу.

Они пошли бы скорее всего на риск. Если бы не Нина.

Страдавшая хроническим ревматизмом Нина Терентьева ходила с трудом, в телегу ее сажали и ссаживали на руках. Изматывающий путь к портовому Дайфрену был ей не по силам.

Поблагодарили, посовещавшись, товарища Виссариона: не получится, не осилим.

— С каторги тоже бегут, — проводила до порога связного Вера. — До встречи в свободной России, товарищ!

Мальцевская коммуна

— Мальцевка, барышни! Во-он, глядите!

Щурясь от солнца, они вглядывались в маячивший впереди пейзаж.

В низине между сопками обозначился ряд строений за невысокой стеной из беленого булыжника, маковка деревянной церквушки. Не тюрьма в сравнении с Бутыркой — постоялый двор.

— Н-но, милые! — погонял тащившихся из последних сил лошадей Сапрыкин. — Ишшо чуток!

Телеги въехали на лысый пригорок, остановились у распахнутых настежь ворот. Свесившись за борт, они читали рукописный плакат на заборе: «Добро пожаловать, соратницы по борьбе!»

Об их приезде, оказывается, знали — удивительно!

Фельдфебель побежал к полосатой будке, переговорил о чем-то с постовым, тот отступил на шаг, махнул рукой: «Давай!» Телеги втянулись, вихляя, за ограду, остановились в просторном дворе, засаженном молодыми березками.

— Прибыли! — спрыгнул с облучка Сапрыкин. — Дома.

Они озирались по сторонам. Бревенчатый одноэтажный дом с невысоким крылечком, из дверей высыпают какие-то женщины, бегут навстречу.

Она не верила глазам: впереди Александра Адольфовна! Измайлович! Схватила в объятия, тискает, смеется:

— Фанечка, дорогая! Как я рада! Загорела. Таборная цыганочка…

Покосила взглядом в сторону:

— Узнаете?

Наваждение какое-то! В толпе встречающих женщин — Ревекка Школьник. Одесская комендантша! Улыбается широко. Все такая же красивая, с пышной копной смоляных волос.

— Заждались, — жмет энергично руку. — С прибытием.

Подталкивает легонько в сторону болезненного вида женщины в пенсне, прислонившейся к забору:

— Знакомьтесь.

— Спиридонова, — тянет ладонь женщина. — Слышала про вас… Как ноги? — смотрит на запыленные ее «браслеты» на лодыжках.

— Ничего… — она перекладывает поудобней цепь. — Терпимо.

— Сегодня же настоим, чтобы сняли. — По лицу женщины пробегает болезненная гримаса. — Мерзавцы, не могли обойтись без кандалов в дороге!

В Мальцевке, как называли каторжную тюрьму вблизи Благодатских рудников, она оказалась в окружении прославленных женщин-террористок своего времени. За каждой — яркая биография, героический поступок, судебный процесс с участием известных адвокатов, многочисленные отклики в печати. Имена их были на слуху, их знал любой мыслящий гражданин России. Деревенской учительницы Анастасии Биценко, застрелившей генерал-адъютанта Сахарова за жестокую расправу с участниками аграрных волнений в Саратовской губернии. Хозяйки минского особняка, дочери боевого генерала Александры Измайлович, стрелявшей в минского полицмейстера. Швеи Ревекки Фиалки, прославившейся организацией подпольных мастерских, готовившей бомбы для боевых эсеровских дружин. Участницы покушения на черниговского губернатора Марии Школьник, начинавшей революционную деятельность в «Бунде». Дворянки, зубного врача по профессии, Лидии Павловны Езерской, тяжело ранившей выстрелами из «браунинга» могилевского губернатора Клингенберга. Пишбарышни городского дворянского собрания Марии Спиридоновой, приведшей в исполнение приговор тамбовского комитета партии социалистов-революционеров, смертельно ранившей губернского советника Луженовского.

Самой знаменитой была, безусловно, Спиридонова. В Киеве, дожидаясь в одиночной камере решения об отправке на каторгу, она прочла в либеральной газете «Русь» написанное за решеткой следственного изолятора письмо Спиридоновой в редакцию, вызвавшее волну протестов среди широких слоев общества, горячую газетную полемику, запросы депутатов-социалистов в Государственной Думе. Вчитывалась в полные горечи строки письма-исповеди, откладывала газету, ходила потрясенная по камере. «Гады! — сжимала в ярости кулаки. — Как можно так обращаться с человеком?»

Спиридонова подробно описывала подробности покушения на Луженовского. Как, узнав о том, что на станции Борисоглебск совершавший инспекционную поездку чиновный сатрап пересядет в экстренный поезд, купила билет второго класса, прошла одетая гимназисткой на перрон, убедилась по наплыву казаков, что не ошиблась. Дождалась прибытия поезда, поднялась по ступеньке в свой вагон, заметила, как по платформе проходит торопясь в сопровождении охраны знакомая фигура, начала стрелять с площадки из «браунинга».

«Так как я была очень спокойна, — пробегала она газетные строки, — то я не боялась не попасть, хотя пришлось метиться через плечо казака; стреляла до тех пор, пока было возможно. После первого выстрела Луженовский присел на корточки, схватился за живот и начал метаться по направлению от меня по платформе. Я в это время сбежала с площадки вагона на платформу и быстро, раз за разом, меняя ежесекундно цель, выпустила еще три пули. Обалделая охрана в это время опомнилась; вся платформа наполнилась казаками, раздались крики: «бей», «руби», «стреляй». Обнажились шашки. Когда я увидела сверкающие шашки, я решила, не даваться им живой в руки. В этих целях я поднесла револьвер к виску, но на полдороге рука опустилась, и я, оглушенная ударами, лежала на платформе. «Где ваш револьвер?» — слышу голос наскоро меня обыскивавшего казачьего офицера. И стук прикладом по телу и голове отозвался сильной болью во всем теле. Пыталась сказать им: «Ставьте меня под расстрел». Удары продолжали сыпаться. Руками я закрывала лицо; прикладами руки снимались с него. Потом казачий офицер, высоко подняв меня за закрученную на руку косу, сильным взмахом бросил на платформу. Я лишилась чувств, руки разжались, и удары посыпались по лицу и голове. Потом за ногу потащили вниз по лестнице. Голова билась о ступеньки, за косу взнесена на извозчика. В каком-то доме спрашивал казачий офицер кто я и как моя фамилия. Идя на акт, решила ни одной минуты не скрывать своего имени и сущности поступка. Но тут забыла фамилию и только бредила. Били по лицу и в грудь. В полицейском управлении была раздета, обыскана, отведена в камеру холодную, с каменным полом, мокрым и грязным.

В камеру в 12 или 1 час дня пришел помощник пристава Жданов и казачий офицер Аврамов; я пробыла в их компании, с небольшими перерывами, до 11 часов вечера. Они допрашивали и были так виртуозны в своих пытках, что Иван Грозный мог бы им позавидовать. Ударом ноги Жданов перебрасывал меня в угол камеры, где ждал меня казачий офицер, наступал мне на спину и опять перебрасывал Жданову, который становился на шею. Они велели раздеть меня донага и не велели топить мерзлую и без того камеру. Раздетую, страшно ругаясь, они били нагайками (Жданов) и говорили: «Ну, барышня (ругань), скажи зажигательную речь!» Один глаз ничего не видел, и правая часть лица была страшно разбита. Они нажимали на нее и лукаво спрашивали: «Больно, дорогая? Ну, скажи, кто твои товарищи?»

Я часто бредила и, забываясь, в бреду мучительно боялась сказать что-либо. В показаниях этих не оказалось ничего важного, кроме одной чуши, которую я несла в бреду. Придя в сознание, я назвала себя, сказала, что я социалистка-революционерка и что показания дам следственным властям; то, что я тамбовка, могут засвидетельствовать товарищ прокурора Каменев и другие жандармы. Это вызвало бурю негодования: выдергивали по одному волосу из головы и спрашивали, где другие революционеры. Тушили горящую папиросу о тело и говорили: «Кричи же, сволочь!» В целях заставить кричать давили ступни «изящных» — так они называли — ног сапогами, как в тисках, и гремели: «Кричи!» (ругань). «У нас целые села коровами ревут, а эта маленькая девчонка ни разу не крикнула ни на вокзале, ни здесь. Нет, ты закричишь, мы насладимся твоими мучениями, мы на ночь отдадим тебя казакам…»

«Нет, — говорил Аврамов, — сначала мы, а потом казакам…» И грубое объятие сопровождалось приказом: «Кричи». Я ни разу за время битья на вокзале и потом в полиции не крикнула. Я все бредила.

В 11 час. с меня снимал показания судебный следователь, но он в Тамбове отказался дать материал, так как я все время бредила. Повезли в экстренном поезде в Тамбов. Поезд идет тихо. Холодно, темно. Грубая брань Аврамова висела в воздухе. Он страшно ругает меня. Чувствуется дыхание смерти. Даже казакам жутко. «Пой, ребята, что вы приуныли, пой, чтобы эти сволочи подохли при нашем веселии!» Гиканье и свист. Страсти разгораются, сверкают глаза и зубы, песня отвратительна.

Брежу: воды — воды нет. Офицер ушел со мной во II класс. Он пьян и ласков, руки обнимают меня, расстегивают, пьяные губы шепчут гадко: «Какая атласная грудь, какое изящное тело». …Нет сил бороться, нет сил оттолкнуть. Голоса не хватает, да и бесполезно. Разбила бы голову, да не обо что. Да и не дает озверелый негодяй. Сильным размахом сапога он ударяет мне на сжатые ноги, чтобы обессилить их, зову пристава, который спит. Офицер, склонившись ко мне и лаская мой подбородок, нежно шепчет мне: «Почему вы так скрежещете зубами — вы сломаете ваши маленькие зубки».

Не спала всю ночь, опасаясь окончательно насилия. Днем предлагает водки, шоколаду; когда все уходят, ласкает. Пред Тамбовом заснула на час. Проснулась, потому что рука офицера была уже на мне. Вез в тюрьму и говорил: «Вот я вас обнимаю». В Тамбове бред и сильно больна.

Показания следующие: 1) да, хотела убить Луженовского по предварительному соглашению и т. д.; 2) по постановлению тамбовского комитета партии социалистов-революционеров за преступное засекание и безмерное истязание крестьян во время аграрных и политических беспорядков и после них, где был Луженовский, за разбойничьи похождения Луженовского в Борисоглебске в качестве начальника охраны, за организацию черной сотни в Тамбове и как ответ на введение военного положения и чрезвычайной и усиленной охраны в Тамбове и других уездах. Тамбовским комитетом партии социалистов-революционеров был вынесен приговор Луженовскому; в полном согласии с этим приговором и в полном сознании своего поступка, я взялась за выполнение этого приговора. Следствие кончено, до сих пор сильно больна, часто брежу. Если убьют, умру спокойно и с хорошим чувством в душе.

Письмо об истязаниях писано мною в полном сознании; многое там не сказано, потому что пришлось очень торопиться. Я не сказала, как меня заставляли вставать ударами сапога, как тянули за сорванную плеткой кожицу и кричали: «Кто твои товарищи?», как на узкое окно Аврамов и Жданов садились оба, а в середину сажали меня, и я находилась в железных (при страшно избитом теле) омерзительных тисках, причем казачий офицер был «ласков». Так как все лицо было разбито, оставалась часть левой щеки и передние зубы, то били по ним, спрашивали, сколько любовников? Когда я назвала двух лиц, могущих удостоверить мою личность, а именно Каменева и Семенова, то они закричали: «А! Это все твои любовники?» (Посыпались неприличные слова.) Прошу печатать после 11 марта, после моей смерти, потому что меня опять поставят в полную невозможность сказать товарищам какую-либо весточку. После письма в газетах часовым было приказано смотреть в окно, в двери неотступно и звонить в случае, если увидят, что я пишу; и они поднимали скандалы, если им меня не было видно, хотя бы минутку.

Вся жизнь проходила как в фонаре. Эти два месяца сплю не раздеваясь. Когда была очень больна, ухода не было, докторские рецепты оставались невыполненными по 10 дней. Стала вставать и поправляться силою своего непрестанного внушения. Теперь у меня очень болит голова, ослабла память, и я очень многое забыла, и мне трудно излагать логично мысли. Болит грудь, иногда идет горлом кровь, особенно когда волнуюсь. Один глаз ничего, кроме света, не видит. Теперь обращение со стороны начальства очень приличное, хотя оно было всегда прилично, то есть на меня не кричали, не сажали в темную и не били. Но часовые вмешиваются в каждую минуту моей жизни: запрещают петь, смеяться, бегать по комнате, переставлять лампу, садиться на окно и т. д. Был случай, я задумалась и долго смотрела в одну точку, открывается форточка в двери, и часовой кричит: «Чего уставилась; перестань смотреть!» Настроение у меня замечательно хорошее: я бодра, спокойно жду смерти, я весела, я счастлива».

…Она смотрела с восхищением на сидевшую напротив худенькую женщину с осунувшимся лицом. Какой характер! Вынести столько мук, не пасть духом, не сдаться! Шла не задумываясь на смерть, жаждала смерти. Как Овод…

За столом шумели, спорили, смеялись. Обитательницы шестой, самой поместительной камеры главного тюремного корпуса устроили для новоприбывших вечерний самовар. Пили чай из кружек, делились воспоминаниями, говорили о томящихся в застенках товарищах, пели вполголоса песни: «Варшавянку», «Мы кузнецы», «Смело, товарищи, в ногу!»

Мест в тесно заставленной комнате не хватало, некоторые стояли с чашками у стен, передавали друг дружке по цепочке немудреные тюремные яства: яблоки, сушки, печенье, леденцы. Она успела помыться в тюремной баньке из корыта с нагретой на солнце водой, надела чистое. Сидела на скамейке в ситцевом цветном сарафанчике, с аккуратно уложенной копной волос — без «браслетов»! Спиридонова добилась своего: склонила начальника тюрьмы, чтобы тот пошел на рискованный шаг — разрешил ей находиться в дневное время и в ночные часы без ручных и ножных кандалов. Держать, однако, все время на виду, быть готовой надеть в случае прибытия начальства или внезапной инспекторской проверки.

Она макала хрустящую баранку в блюдечко с медом, откусывала по кусочку, полузакрыв глаза: «Вкуснятина! ум отъешь!»

— В Фанечку нашу конвойный влюбился, — слышала голос Веры. — Всю дорогу глаз не спускал.

— Ой, да будет вам, Вера! — откликалась она. — Не влюбился вовсе.

— А цветы чего без конца таскал? Охапками?

— О-о-хапками? — тянула изумленно сидящая за самоваром Мария Васильевна Окушко. — Ну-ка, ну-ка, расскажите!

За столом дружный смех.

Она ерзала на скамейке: было ужасно неловко за свой цветущий вид, округлившиеся щеки. С краю стола на нее смотрела, улыбаясь, Маруся Беневская. Без кисти на одной руке, двух пальцев на другой, три оставшихся изуродованы: пострадала при изготовлении бомбы на конспиративной квартире.

В камере было сумеречно, коптили, попыхивая, керосиновые лампы. Забранные решетками окна, стены в пузырящихся буграх, на пол сыплется штукатурка. Деревянные кровати стоят едва ли не впритык, возле каждой ящик из-под посылок, заменяющий тумбочку с самодельными полками. Печь, расшатанный буфет для посуды, столик для самовара, параша у двери. Тюрьма везде тюрьма…

Ночью, после отбоя, когда она ворочалась с боку на бок пытаясь уснуть, к ней подсела Александра Адольфовна. В ночной рубашке, волосы распущены по плечам.

— Можно?

Она отодвинулась к стенке.

— Я ненадолго, — шепнула та. — Нахлынуло что-то… Не забыли Минск?

— Разве забудешь, Александра Адольфовна! — отозвалась она с чувством. — Помню отчетливо. Точно было вчера…

— Зовите меня по имени, хорошо? Я ведь еще не очень старая… Про Катю знаете?

— Знаю. Господи!.. — у нее дрожал голос. — Не верится!

— И мне тоже… Она вам симпатизировала. Говорила, что вы напоминаете ей бабочку с перламутровыми крылышками, что таких, как вы, нельзя не любить. Сама была влюбчива до крайности. Влюблялась в артистов, в писателей. В балерину Матильду Кшесинскую. Преображалась, летала по комнатам, мир готова была обнять…

— …Призналась мне однажды в чувствах к Никите Остроумову.

— Да? А мне, представьте, нет. Хотя я догадывалась, конечно… Страдала по Никите, а в нее был без памяти влюблен наш связной Карл Панков. Помните, бывал у нас? Гимназический товарищ Васи Курлова? Веснущатый такой, стихи замечательно декламировал.

— Помню немного.

— Мы были знакомы еще по Петербургу. Я работала в эсеровском комитете, он вышел под залог из тюрьмы без права оставаться в столице, не знал, где переночевать до поезда. Пришел ко мне, попросил, если можно, приютить на ночь. Я уступила ему свою кровать, сама устроила себе постель на корзинах. Утром он ушел. Встретились мы через год в Минске. Он только что приехал, пришел к нам в особняк получить задание, столкнулся в гостиной с Катей. Остолбенел, понес ахинею, мы молча переглядывались. Влип по уши, по словам нашей горничной Оли… Судьба, Фанечка. Любишь одного, ему нравится другая. А ты, в свою очередь, равнодушна к тому, кто любит тебя.

— Да, так часто бывает.

— Я вас не утомила? Нет? Столько всего накопилось в душе. У нас говорить о подобных вещах не принято — революционер выше личных переживаний. А мы ведь живые! Женщины. Из плоти и крови. В нас потребность любить, быть любимыми…

Ночная ее собеседница говорила сбивчиво, торопясь. Рассказала о встрече в тюрьме с Панковым. Они оказались в соседних камерах, перестукивались через потолок, делились новостями.

— Отчетливо помню вечер двадцать девятого января. Я вызвала стуком Карла, сказала ему о своем настроении. Мне почему-то в этот день было не по себе. Неуютно, тоскливо. Он это сразу почувствовал. «Есть какая-то причина?» — выстучал. Я не сразу поняла вопрос, спрашивала еще о чем-то. Он слушал, делал после каждого моего слова один удар в знак того, что понял. Когда я закончила, простучал: «Чухнин тяжело ранен»… Меня словно пронзило электрической искрой, охватила невероятная радость. Не только потому, что палач Чухнин наказан. И поэтому, конечно. Но прежде из-за гордости за Катю. Да, гордости, Фаня! Я почувствовала в эти мгновения, что она мне больше чем сестра. Соратник, единомышленник, товарищ по общему делу. Что обе мы выбрали единственно правильный путь — служение народу, его благу, его будущему… Быстро, барабанной дробью, со всей силой ударяя в стену, я не простучала, нет, прокричала, как мне казалось: «ура!»… «В газете сказано, — выстукивал в ответ Карл: молодая дама, назвав себя дочерью какого-то лейтенанта, пришла к Чухнину с прошением о пенсии и пока он читал выстрелила в него три раза, попала ему в плечо и в живот. Он залез под стол, и последние два выстрела она стреляла туда»…

Затаив дыхание, я ждала продолжения. «Дальше!» — простучала с сердцем…» После выстрелов она вышла из его кабинета», — слушала в оцепенении. Последовал быстрый нераздельный стук. Я не поняла, простучала частой дробью в знак непонимания. Повторения не было. Мне слышно было, как задвигался над потолком не то стул, не то стол и раздались тяжелые шаги. Я вскипела: «Дальше!»… «Я все сказал», — услышала в ответ. Я злилась все больше. «Что она?» — спросила. «Я сказал». «Повторите». Пауза. И потом стук, медленный, зловещий, тяжелый, словно заколачивали крышку гроба: «Ее нет больше».

Не помню, как прожила этот вечер. Что делала, о чем думала. На другой день, во время прогулки, мне тайно передали от него сверток с газетой «Русь». Там было сообщение о расстреле Кати во дворе чухнинского дворца. С газетой Карл прислал полное тоски и отчаяния письмо. «Зачем нужна ее смерть? — писал он. — Кому она нужна? Разве Чухнин, тысяча Чухниных стоят ее одной, светлой, прекрасной?»…Я послала ему большое ответное послание. Помню, как чинила засохшее перо, как расползались на бумаге строчки под капающими слезами. Странно, Фаня! Чем дальше я писала, тем мне становилось легче. Меня заливало горячей волной счастливое чувство родства с моей младшей сестрой. Осознание истоков твердости ее духа, жертвенной красоты смерти… Вы не спите?

— Нет, нет, что вы! — горячо отозвалась она.

— Думаю о ней постоянно, вижу во сне, — продолжала Измайлович. — Все недели до суда и после него, пока оба мы ждали решения об отправке на каторгу, я и Карл говорили только о Катеньке. Общая боль сблизила нас. Встречались на прогулках в тюремном дворе, держались за руки, поминутно оглядывались: не видят ли конвойные? Карл из породы людей, которые могут не понравиться с первого взгляда. Постучал как-то в камеру: «Не можете одолжить мне немного деньжонок? У меня только восемнадцать копеек». Я была в недоумении. Чуткий, впечатлительной Карл и вдруг эта просьба! Неужели он не понимает, что меньше всего именно я могу сейчас ему помочь? В особенности резануло вульгарное слово — «деньжонок». Это было не в его характере, не его манера общения. Через несколько дней, после поверки постучал мне в потолок, сообщил, что его поселили в башне с каким-то арестантом-доктором, что теперь мы будем иметь возможность каждый вечер перестукиваться и он этому ужасно рад. У него были какие-то планы освобождения нас с Васей Пулиховым, о деталях он не говорил, сказал только, что дело может получиться. Через неделю приблизительно, утром, после поверки в окно мое вдруг ударилась корка черного хлеба. Смотрю, перед окном стоит уголовный с шапкой набекрень, с раскрытой грудью, серые глаза искрятся фонтаном веселого лукавства: «Откройте окно». Открываю. В окно летит один сверток, другой, третий, а часовой с умным лицом и большими усами дергает его за рукав: «Уходи, тебе говорят! Увидят!» Все три свертка у меня, и он уходит. Коробка с печеньем, монпансье и сверток в газетной бумаге. Быстро разворачиваю: сборник «Знание», два номера «Руси» и записка от Карла. Пишет, что теперь доставка газет мне будет постоянной…

Она слушала с затаенным чувством — угадывала развязку.

— Оба мы горячо любили Катю, оба тосковали по ней, — слышался в полумраке голос Александры Адольфовны. — Наши вечерние перестукивания были нам необходимы как воздух, стали нашей отрадой. Едва начинало смеркаться, я садилась у открытой форточки, слушала пение товарищей из соседних камер, ожидала с нетерпением поверки. Зажигали лампу, приносили чай. Быстро проглотив мутную жижу, я бежала к условному месту, становилась на стул, выстукивала первую фразу: «Карл, как вы?» От тут же откликался, мы говорили, говорили без конца. Напомнила ему однажды эпизод, случившийся еще до первого ареста Кати. Мы сидели у нас в гостиной — я, Катя, Ольга, Карл, Ваня Пулихов, кажется, Любанский… помните, конечно? Помещик, меценат, сочувствовал эсеровскому движению? За чаем у нас зашел разговор о любви. «А я знаю, кого любит Карл!» произнесла во время жаркого спора Ольга. Взгляды всех обратились в его сторону. Он сидел растерянный, теребил салфетку. С кресла в эту минуту неожиданно вскочила смущенная, рассерженная Катя. «Какие глупости!» — воскликнула с жаром. И вылетела пулей за дверь…

Она клевала носом — голос ночной собеседницы долетал откуда-то издалека…

— Карл мне как-то признался, что с первого дня знакомства я заинтересовала его как личность, но что за два с лишним года совместной работы, конспиративных встреч, участия в общественных акциях у него сложилось в отношении меня мнение как об исключительно сухом человеке, живущем одной головой. Отстучал однажды: «Бывали случаи, когда я готов был переменить свое мнение, но ты опять становилась чем-то наподобие человека-зверя». Ужас! «Человека-зверя!» Представляете? Я от души смеялась над этим милым определением, стала иногда в шутку подписывать записки к нему «зверь». А в душе моей, Фанечка, был праздник. Траур и праздник — невозможно в такое поверить! Но это было, было! Полились дни, именно полились, как бездонной глубины река плавно и сильно льет свои воды под солнцем, сверкающим на голубом праздничном небе. Не было в душе и в мыслях ничего пошлого, мелкого, сорного, будничного. Было ясно и безоблачно хорошо, ловила постоянно у себя на губах улыбку. Эта улыбка, казалось, не хотела сходить с лица даже во сне. Все, что я делала, о чем думала раньше, освещенное сознанием, что близок конец, стало во сто крат ярче, выразительней, сильней. Никогда не говорили мне так много солнце, голубое небо, верхушки деревьев за стеной, резко вырисовывавшиеся на вечернем лиловатом небе. Любовь, преходящая в тихий восторг, в сияние души, была основным настроением. От нее не отделялась грусть, но какая-то особенная грусть, какая-то безмятежная, кроткая: эти деревья зазеленеют весной, они будут жить, думала я, а я не увижу их, я не увижу больше жизни… Казалось, что нервная моя система переродилась в другую, высшего порядка. В душе явилась необыкновенная громадная любовь ко всем людям, ко всему миру. И в первую очередь к нему («Вот оно», — пронеслось у нее угасая в мыслях). Мы с Карлом теперь были больше, чем товарищи, нас тянуло друг к другу. Оба мы находили утешение в нашем страдании, протягивали друг другу руки самого нежного участия, руки трогательной дружбы. Когда тюрьма замирала на ночь и только часовые шагали под стеной, мы, разделенные крепким, непроницаемым потолком, шли навстречу друг другу, открывали один другому душу. На воле, неотгороженные никакими решетками и стенами, мы прошли мимо, равнодушные и ненужные. Здесь ничто не могло отгородить нас. Взаимная поддержка и участие таили в себе зародыш нежного чувства. В тиши безмолвных вечеров выросла волшебная сказка нашей любви. Мы так и звали ее «сказкой»…

Едва слышный голос Александры Адольфовны выплывал издалека, обволакивался окружившими изголовье расплывчатыми тенями.

«Вы меня слушаете, Фаня?» — звучало в первом зыбком сне.

Предрассветный час — шесть утра. В коридоре Мальцевки шаги надзирательниц, лязганье запоров, скрип отворяемых дверей. В камерах главного корпуса и одиночках соседней пристройки — тишина, размеренное дыхание людей. Никто не шелохнется на рутинную поверку: крепок предутренний сон, сладки последние сновидения.

«Все на месте, пошли дальше»… — слышится в пятой камере.

Стук захлопнувшейся двери, удаляющиеся шаги по коридору. Целых два часа до подъема: спим, спим!

— Фаня! — теребит ее кто-то за плечи. — Поднимайтесь!..

Она трет, сидя на койке, глаза.

Александра Адольфовна. Обещала намедни разбудить, если проспит. Сегодня ее очередь дежурить по камере.

— Да, да, спасибо, — свешивает она на пол босые ноги.

«Вста-а-ли… потя-а-нулись»…

Она прекрасно выспалась, хоть и легла за полночь. В камере обсуждали невероятный побег из соседней тюрьмы для политических Григория Андреевича Гершуни — в бочке с квашеной капустой! Добрался, по слухам, до Владивостока, уплыл благополучно в Японию.

Она еще почитала перед тем, как улечься, начатую два дня назад «Историю литературы» Иванова-Разумника. Спала всего ничего, а встала отдохнувшая, с хорошим настроением. Климат здешний — на удивление, воздухом не надышишься! Окрепла, сил прибавилось, забыла о мучивших ее последнее время головных болях. Аппетит невообразимый: тянет постоянно что-то пожевать.

С веником в руке она метет проходы между койками, выносит наружу переполненную парашу. Во дворе зябко, сумеречно, соседние сопки в клочковатом тумане. Она набирает в сарайчике сухого хвороста, горсть угля, несет за угол.

— Новенькая? — окликает ее бредущий вдоль забора караульный. — Кличут как?

— Фанни, — отзывается она.

— Ясно, давай, — слышится в ответ.

Вернувшись в камеру она тащит со стола самовар, выносит на крыльцо. Высыпать золу, залить воду из бидончика, щепок в трубу забросить, растопить. Порядок!

В камере еще спят, слышно из угла легкое похрапывание Марии Васильевны.

Она режет за столом на равные доли хлеб, раскладывает по краям.

«Боже, самовар!»

Несется босиком к двери, выскакивает на крыльцо, устремляется к забору.

— Все в порядке, — успокаивает ее стоящая возле дымящихся самоваров дежурная из четвертой камеры Маруся Купко. — Свистят, голубчики…

В тюрьме два больших общих самовара. Один «Борис», названный по имени бывшего начальника тюрьмы Пахорукова, другой «Дядя», присланный в подарок родным дядей Нади Терентьевой. Есть кроме того несколько пылящихся на полках жестяных чайничков, разжигаемых так же, как самовары, — «бродяжек» на тюремном жаргоне, с двумя отделениями для воды и углей. Но ими пользуются редко, они незаменимы во время этапов, в дороге, чай из них не тот.

Половина девятого. Начаевничавшись за милую душу, сокамерницы встают из-за стола, дружно устремляются к выходу: время двухчасовой прогулки. Оставшись одна, она моет и перетирает посуду, укладывает в шкапчик.

«Кажется, все, — оглядывает камеру. — На воздух, на солнышко!»

— Фа-а-ня! — машет ей рукой стоящая у дальней постройки Верочка Штольтерфот. Вприпрыжку, дурачась, она устремляется в ее сторону.

— Здравствуйте…

— По-французски, пожалуйста.

У Веры нарочито-строгий вид.

— Бонжур, мадам.

— Мадемуазель, — поправляет Вера.

— …мадемуазель.

— Добрый вечер?

Она на мгновенье задумывается.

— Бон суар.

— Хорошо. До свидания?

— Оревуар.

— Свобода, равенство, братство?

— Либерте, эгилите, фратерните.

— Еще раз. Больше в нос.

— Либерте… Эгалите…

— В нос! Словно у вас простуда. Послушайте, как я: «Э-э… э… галитээ». Слышите? «Э-э-э… гали-тэ-э».

Вторая неделя как Вера занимается с ней французским. Строга сверх всякой меры. Изволь ежедневно выучивать по пятнадцать новых слов, усвоить очередное правило грамматики. Даже на прогулках не дает покоя.

Они идут не спеша по периметру двора. Сталкиваются на углу церквушки с гуляющими поодаль уголовницами, здороваются. Те идут мимо, переговариваются о чем-то, смеются в их сторону.

В Мальцевке две отделенных невидимой чертой тюрьмы: политическая и уголовная. С разной степенью свободы, неодинаковыми правами и обязанностями. По тюремному уставу осужденных по политическим статьям ссыльнокаторжных нельзя понуждать к труду. К ним неприменимы такие меры наказаний, как карцер. Их не заставляют в обязательном порядке посещать церковь, петь молитвы, к ним обращаются на «вы», не кричат во время поверок: «встать!», «к стенке!». К полагающимся им по закону правам политические мальцевитянки отвоевали для себя по молчаливому согласию с администрацией ряд крайне важных в условиях каторги послаблений и вольностей. В течение дня их камеры не запираются: можно спокойно выйти в коридор или на крыльцо — подышать воздухом, покурить. Они не носят предписанных судебными решениями кандалов. Из обязательной тюремной экипировки — уродливых «кот», холщовых рубах, серых суконных юбок, халатов из серого солдатского сукна мальцевские революционерки пользуются только халатами летом и бушлатами зимой. Все остальное — белье, обувь, платье свои, домашние. Домашние цветные одеяла на кроватях вместо казенных мышиного цвета, домашние, в цветочках, занавески на зарешеченных окнах.

Иная картина в соседней части здания. Стоит пройти десяток шагов по коридору, проникнуть за железную дверь, и ты окажешься на каторге истинно русского образца. Переполненной, грязной, завшивленной. С обитательницами, чей человеческий облик, поведение, образ жизни противоречат самому понятию — женщина.

В трех забитых до отказа общих камерах ютятся по тридцать пять-сорок уголовниц. Кроватей здесь нет — спят на нарах, вповалку, многие с детьми. В дневное время трудятся: возят, запрягшись гуртом в телегу, воду в бочке из соседнего ручья, колют дрова на хозяйственном дворе, шьют белье и рубахи на мужские тюрьмы, выделывают пряжу, вяжут варежки, стряпают на всю тюрьму. Большая часть из них бывшие крестьянки, заводские работницы, прислуга, угодившие на каторгу — кто за убийство мужей, кто за насильственное лишение жизни нагулянных на стороне младенцев. Пройдя тернистым путем через многочисленные этапы и пересылки, подвергнувшись не раз насилию со стороны шедших с ними на каторгу уголовников-мужчин и конвоиров, оказавшись в Мальцевке под властью матерых профессионалок — грабительниц, фальшивомонетчиц, отравительниц, многие из них опустились до скотского состояния. Курят тайком дурманную травку, отдаются первому встречному, сожительствуют друг с дружкой. Беззубые, с хриплыми голосами, вульгарными улыбками, изломанной психикой. Поющие вечерами в коридоре похабные частушки: «Ходи ко мне передом, а я к тебе грудию, расстегни-ка галифе, вынь свою орудию»… «Манька Ваньку будет греть, Ванька Маньку будет еть»…«Цыган любит чай горячий, а цыганки хрен стоячий»… «Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя? Начальнику конвоя». Беспутные матери, рожающие как котят подзаборных детей, не ведающих, кто их отцы. Понуждающие сыновей-малолеток стоять на стреме возле двери, пока мать принимает очередного гостя. Сводящие семи-восьмилетних дочерей с конвойными солдатами.

Вся эта грязная изнанка каторжного быта у нее на глазах. Водит жестким скребком по душе, ожесточает.

«Либерте, эгалите, фратерните, — крутится в голове. — Ли-бэр-тэ-э… ээ-га-ли-тэ-э… фратер-ни-тэ-э».

— Возвращаемся? — оборачивается к ней Вера.

— Да, пожалуй.

Кучки политкаторжанок идут одна за другой через двор к главному корпусу. Прогулка окончена, до обеда еще далеко. Дружно — в мальцевский тюремный университет, к знаниям!

Из воспоминаний политкаторжанок Ф. Радзиловской и Л. Орестовой:

«Мальцевская женская каторга 1907–1911 гг.»

«Главным содержанием нашей жизни были занятия. Занимались мы самыми разнообразными предметами, от первоначальной грамоты до сложных философских проблем. По своему образовательному цензу на Нерчинской женской каторге мы имели 24 человека малограмотных и с низшим образованием. Малограмотных обучали русскому языку, географии, арифметике, так что некоторые из обучавшихся ушли с каторги с знаниями в размере средней школы. Однако для этого потребовалась серьезная и интенсивная учеба в течение ряда лет.

Занятия были групповые и индивидуальные. Так как большая часть из нас была с средним и незаконченным высшим образованием, то иногда на каждую из них приходилось по несколько учительниц. Интересные кружковые занятия вели Маруся Беневская по естествознанию, Надя Терентьева по истории и Саня Измаилович по литературе. Слушательницы Сани — Лида Орестова, Маруся Купко, Сарра Новицкая, Фаня Каплан и Катя Эрделевская, изучали с ней историю литературы по Иванову-Разумнику, вели беседы о Чернышевском и Герцене и были очень довольны этими занятиями, считая, что Саня умеет как-то особенно разбудить мысль, остановиться на интересных моментах.

Более подготовленные из нас, получившие на воле среднее и отчасти высшее образование, также спешили приобрести фундамент в различных областях знаний. Из языков больше всего занимались французским, меньше — немецким и английским. На французском языке в нашей библиотеке было много книг, особенно новой беллетристики. Французские книги получались нами даже из-за границы от родных Маруси Беневской. Так были получены многочисленные тома Ромена Роллана «Жан Кристоф». Занимались языками по двое, по трое, более сильные самостоятельно, без учительниц, менее сильные с учительницами. Наиболее авторитетными учительницами французского языка у нас считались Ира Каховская, Вера Штольтерфот и Лидия Павловна Езерская, причем у последней была особая система занятий. Если ее ученица плохо знала урок, она заставляла ее по словарю зубрить очень большое количество слов, начиная с буквы «а».

Многие из нас с большим увлечением занимались математикой. Можно сказать, что в этой области было несколько фанатиков, которые постоянно решали задачи, мучительно думая, когда бывала какая-нибудь заминка. Помнится, по алгебре мы не могли решить каких-то задач. Целыми днями мысль билась вокруг них, и напряжение было настолько сильно, что кем-то из нас задачи были решены во сне.

Наряду с другими занятиями очень большое место уделялось философии. Философией занимались в Мальцевке с большим увлечением довольно значительное количество лиц в одиночку, вдвоем и в кружке под руководством Зины Бронштейн. Занятия по философии и психологии вызывали как-то особенно много споров и страстности. Целый ряд отдельных философских проблем тщательно прорабатывался в тюрьме. Так, помнится, коллективно был проработан вопрос о субъективном начале в древней философии.

Менее подготовленные начинали обычно чтение с Челпанова «Мозг и душа» и постепенно переходили к Виндельбанду, «История древней философии». Читали Гефдинга «Введение в психологию», Геккеля «Мировые загадки». Некоторые из более подготовленных целиком одолели 10 томов Куно Фишера «История новой философии». Помнится, как Фаня Радзиловская и Вера Горовиц горевали, что, выходя в вольную команду, они застряли на монадах Лейбница и не смогут дальше заниматься за неимением книг.

С приездом Иры Каховской, которая привезла Маха «Анализ ощущений», Авенариуса и Богданова, последние были прочитаны и проштудированы многими из нас.

Занимались в Мальцевской и экономическими науками, хотя меньше, чем философией. Вдвоем и группами в 3–4 человека прорабатывали политическую экономию, отдельные товарищи читали и фундаментальные книги по экономическим вопросам и штудировали Маркса.

Были еще у нас занятия практического характера. Сарра Наумовна Данциг вела кружок по массажу. Эти занятия были настолько успешны, что одной из ее учениц, Любе Орловой, удалось позже в Якутске жить на заработок от массажа.

В помощь к нашим занятиям мы имели прекрасную библиотеку из 700–800 экземпляров. Основанием этой библиотеки послужила часть книг, которую привезла в Мальцевку шестерка из Акатуя. Постепенно эта библиотека пополнялась присылаемыми с воли книгами, причем особенно много книг получала Маруся Беневская.

В библиотеке нашей было неисчерпаемое богатство по различным разделам: философии, истории, социологии, истории культуры, экономическим наукам, беллетристике. Новейшая беллетристика получалась нами в сборниках «Альманахи» и «Знание». Особенно волновавшие тюрьму новинки, которые зачастую прочитывались коллективно вслух. Так были прочитаны «Мои записки» и «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева. Помнится период, когда в очень большом ходу были приключенческие творения Дюма: «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо», «10 лет спустя». На эти книги была большая очередь, их глотали с жадностью и зачитывали до дыр, переносясь в другую жизнь, так непохожую на нашу тюремную…

Самым излюбленным местом для наших занятий был коридор. В коридоре всегда казалось светло и уютно, так как большие окна, выходившие во двор, давали много света. Вспоминается целый ряд маленьких скамеечек, густо усеянных по коридору, прижавшиеся кучки людей — и кипит горячая учеба с самого утра, учеба группами, вдвоем, в одиночку. Можно только удивляться, как 20–25 человек умещались на этом небольшом пространстве и как они могли заниматься с таким увлечением и продуктивностью при том гаме, шуме и разноязычии, который стоял в коридоре.

Наиболее серьезными предметами, требующими углубленного и сосредоточенного внимания, занимались все-таки в камерах, где устанавливалась «конституция», то есть часы молчания днем до обеда и вечером — до закрытия дверей. Занятия после вечерней поверки, когда камеры закрывались, были самыми интенсивными и углубленными.

Самой работящей из всех, где сидело обычно больше народу, была пятая камера. Почти все ее обитательницы сразу после поверки садились вокруг большого стола и углубленно занимались при полной тишине до 11–12 часов ночи. Перерыв делали на очень короткий срок, чтобы согреться чаем, и опять садились за учебу. Очень засидевшиеся подъедали кашицу, оставшуюся от ужина. Тишину соблюдали очень аккуратно, и те, кому хотелось поделиться мыслями со своей соседкой или приятельницей, делали это путем переписки»…

Не достает времени — столько всего надо успеть. День расписан поминутно: одолеть пятую главу по естествознанию «Животный и растительный мир Южной Америки», заново проштудировать трудные места из Челпанова (лес непонятных слов, то и дело заглядывай в философский словарь), выучить к завтрашнему вечеру пятнадцать новых французских глаголов и «Во глубине сибирских руд» Пушкина.

До чего красивые стихи, за душу берут! Смелые до необычайности. «Придет желанная пора: любовь и дружество до вас дойдут сквозь мрачные затворы, как в ваши каторжные норы доходит мой свободный глас». Знал ведь, что за подобные слова сам мог угодить в два счета на каторгу. Не побоялся.

Александра Адольфовна рассказывала на уроке: это стихотворение Пушкина долго нигде не печаталось — его переписывали тайком от руки, передавали друг другу, а сюда, на нерчинские рудники, где отбывали каторгу декабристы, его привезла жена Муравьева — Прасковья Михайловна. Удивительная, редкого ума и силы духа женщина. Дворянка, музыкантша, она еще до свадьбы с полковником генерального штаба Александром Муравьевым знала о его участии в тайном обществе, внутренне была готова к роли жены заговорщика, предвидела хорошо, чем все это может обернуться для ее избранника. Последовала, несмотря на слабое здоровье, вместе с четырехлетней дочерью на забайкальскую каторгу, разделила с мужем, как и другие жены декабристов, тяжкую долю лишенных прав, состояния изгнанниц.

«Оковы тяжкие падут, темницы рухнут — и свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут».

Она сидит за общим столом ночной камеры, учит стихотворение, поглядывает на читающих, пишущих, обменивающихся записками сокамерниц. Любая, думает, пошла бы не задумываясь на каторгу вслед за любимым человеком, как Муравьева. Александра Адольфовна, Вера, Елизавета Павловна Зверева. Шепчущая напротив с поднесенной к лицу книгой Аннушка Пигит.

На ум приходит Виктор (всякий раз неожиданно, без всякого повода). Ни разу не дал о себе знать. Живет, по слухам, на нелегальном положении в Одессе, участвовал в нескольких громких «эксах». Весточку короткую хотя бы прислал: мол, жив, здоров, чего и тебе желаю. Не нужно клятв, извинений — она давно его простила. Написал бы просто: здравствуй, Фаня! Как ты? Держишься? И достаточно…

…«и братья меч вам отдадут».

У нее четко продуманная программа на будущее. За год-полтора освоить французский, основы философии и психологии. Подтянуться по математике, прочесть всего Пушкина и Лермонтова. Ежедневная зарядка, утренняя пробежка вокруг двора (получила письменное разрешение от начальника тюрьмы Павловского). Зимой не кутаться, обтираться снегом. Восстановить полностью здоровье. Весной или в начале лета совершить побег. Одной либо с кем-нибудь из сокамерниц. К китайской границе или, может, через Байкал к железной дороге и далее в центральные губернии. Как получится.

О побеге в Мальцевке говорят неустанно. На каторге существует налаженная за многие годы система по организации бегства политзаключенных. Руководит опасной работой живущий по подложному паспорту на Нерчинском заводе в качестве семейного учителя социалист-революционер Аркадий Сперанский. С его помощью сбежал из соседней тюрьмы один из эсеровских лидеров, организатор боевых дружин Григорий Андреевич Гершуни, готовится побег Маруси Спиридоновой.

Она в курсе дел, участвует в обсуждении деталей плана. Намеченный на конец августа побег Спиридоновой сложный, многоходовый. К операции подключена подкупленная надзирательница Софья Павловна Добровольская, на имя которой должны поступить необходимые беглянке деньги. В один из дней, когда схожая телосложением со Спиридоновой взрослая дочь надзирательницы Нина будет мыться в бане, Маруся в ее одежде и присланном парике покинет тюрьму, спустится в соседний лог, где ее будет поджидать в экипаже Сперанский. Побег можно в течение нескольких дней скрывать. Как несколько других нездоровых мальцевитянок, Спиридонова обитает в камере-одиночке. В тюрьме привыкли, что она часто болеет, ежедневных поверок у нее не делают, уход и кормление передоверили добровольным сиделкам из общих камер.

Получится у Спиридоновой, решила она, следующей буду я. Главное — хорошо подготовиться. Закалить себя физически. Оказаться на свободе подкованной, зрелой революционеркой с запасом необходимых знаний.

Она видит себя на баррикадах с красным знаменем в руках, как на картинке из учебника истории («Либерте! Эгалите! Фратерните!»). На защитников баррикад надвигаются каратели с винтовками наперевес, она первая бросается им навстречу, оборачивается к восставшим: «За мной, товарищи! Свобода или смерть!» За ней устремляются боевые рабочие дружины, она видит в рядах Виктора, у него влюбленные глаза, он что-то ей кричит, она не слышит — идет, убыстряя шаг, на ощетинившиеся штыки — залп огня, грудь ее пронзают пули, она падает, обливаясь кровью, на брусчатку мостовой.

«Погибну, — думает в слезах, — поймет, кого потерял. Но будет поздно».

Август, утро нового дня. «Вста-а-ли… подтяну-у-лись… Что там за окном?»

В камере тишина, целых еще полчаса до восьми. Быстренько одеться, умыться и — во двор.

— Поспала бы еще. Чего бегать-то? — добродушно укоряет идущая со связкой ключей по коридору Софья Павловна.

— Я мигом. Туда и обратно.

Во дворе пустынно, тянутся вверх вяловатые сизые дымки: дежурные камер разжигают к завтраку самовары.

Она бежит трусцой к дальним постройкам, пробегает мимо вышки с караульным. Утреннее солнышко слепит глаза, воздухом не надышишься. Она остановилась запыхавшись у дровяного сарайчика, смотрит вдаль. Красота неописуемая: кудрявые задумчивые сопки в зарослях редколесья, разнотравье в распадках, буйстве цветов, курлычет неподалеку, переливается серебряной полоской в неглубокой лощине безымянная речушка.

Из приотворенной дверцы сарайчика на песчаном взгорке вышли друг за дружкой ярко-оранжевый петух с хохолком набекрень («ле кок?») и серенькая в крапинах курица («ля пуль»), принялись выклевывать что-то наперегонки из песчаной кучи.

Она идет не спеша назад, сорвала по дороге перышко дикого лука, пожевала, выплюнула: невкусно, отдает чесноком.

Пошел пятьдесят седьмой (она отмечает регулярно в тетрадке) каторжный ее день. Восемь недель, полтора месяца. Заполненные учебой, заботами о пище, уходом за больными товарищами, мытьем полов, стиркой в одалживаемых у уголовниц ванночках, вечерними спорами-разговорами о смысле жизни, критериях добра и зла, границах нравственности и справедливости, о том, следует или нет подчиняться в процессе революционной деятельности коллективной воле партии («А где в таком случае, товарищи, сам революционер, его личность, его этика и мораль?»); об эмпириокритицизме Маха-Авенариуса, его отличии от позитивизма Огюста Конта, статье большевистского вождя Ульянова-Ленина «Государство и революция» («Типичный книжник, оторван от действительности», по мнению Веры Штольтерфот), о вызвавшем широкий резонанс в обществе рассказе Леонида Андреева «Тьма» — одетой в люмпенпролетарское тряпье сатире на революцию, считает Екатерина Адольфовна, о том, прав или неправ Достоевский, считая, что люди не становятся ни в чем не лучше, не нравственней. Сталкиваются мнения, ломаются копья. У каждой собственные аргументы, опыт революционной борьбы. Эсерки думают так, социал-демократки с ними не согласны, у анархисток-коммунисток своя точка зрения.

Живут мальцевитянские революционерки коммуной. Высылаемые из дому посылки, деньги, книги — все общее. Денежные переводы и продуктовые посылки получают немногие: по пятьдесят рублей ежемесячно Измайлович и Беневская, несколько других узниц по двадцать пять рублей, остальные от случая к случаю, мелкими суммами.

Был курьезный случай с посылкой. Марусе Беневской пришел ко дню рождения великолепный торт из Италии от родственников. Лакомства, разумеется, при дележе перепало каждому по крохотному кусочку. Все тем не менее были довольны, уверяли, что доставшаяся порция показалась им на удивление сытной. Хохотали спустя несколько дней до упаду, когда Беневская получила вслед за посылкой запоздалый рецепт о том, сколько времени и при какой температуре следует печь торт. Легший камнем в желудок торт был съеден, оказывается, мальцевитянками сырым.

Общей кассой распоряжалась коллективно избранная экономическая староста Елизавета Павловна Зверева. Получавший на почте переводы начальник тюрьмы выдавал деньги непосредственно ей.

Казенная пища была ужасающей. Несытной, часто несвежей. По официальной раскладке на каждого неработающего ссыльнокаторжного полагалось около килограмма ржаного хлеба, сто тридцать граммов мяса, сто граммов картофеля, столько же капусты, тридцать граммов гречневой крупы, десять топленого сала, двенадцать репчатого лука, четыре чая.

Превращались в конечном счете эти продукты в пованивающие щи на обед, мутноватую жиденькую гречневую кашу на ужин. В постные дни, в среду и пятницу, на обед давали гороховый суп или постную рыбную баланду из кеты, в которой плавали рыбные кости и жабры.

Кухня была в руках уголовниц. Чтобы получить из общего котла хоть какое-то подобие супа, а не баланду со дна, приходилось изворачиваться, посылать на раскладку крепких представительниц из политических, умеющих постоять за своих.

Основу питания составлял хлеб. Был он несъедобным — несмотря на постоянный голод, политзаключенные отдавали его обитательницам уголовных камер. Выносили в коридор, и те моментально расхватывали подношение. Короткое время спустя, однако, выяснилось: уголовные тоже его не едят. Выменивают у окрестных поселенцев на сало, яйца, молоко. Политические после этого договорились с начальником тюрьмы Павловским, что вместо черного хлеба будут получать уменьшенную порцию белой муки, которую стали передавать за тюремную ограду крестьянам и получать таким образом по три-четыре фунта белого хлеба на человека. Покупали, кроме того, на общие деньги разрешенный тюремными правилами месячный «приварок», который не должен был превышать четыре рубля двадцать копеек в месяц на человека. На эти деньги Елизавета Павловна выписывала с тюремного склада чай, сахар, картошку, мыло, зубной порошок, письменные принадлежности, табак для курящих, изредка рис, яйца, иногда копченую кету. Надо было еще оставить какую-то часть коммунальной кассы на приобретение почтовых марок, отправку экстренных телеграмм, снаряжение отправлявшихся на волю малосрочных каторжанок.

От сокамерниц она узнала: в какой-то момент членам политкоммуны показалось, что Елизавета Павловна чересчур экономна, прижимиста в расходовании средств. Острым было желание получить к столу что-нибудь не приевшееся, вкусненькое. С нынешним экономическим старостой это было невозможно. Кончилось тем, что Елизавету Павловну переизбрали. Исполнять хлопотную должность согласились по очереди Зина Бронштейн и Ревекка Фиалка. Все вроде бы пошло на лад, стол мальцевитянок сделался разнообразней. Выяснилось, однако, спустя короткое время: в результате хозяйствования новых старост в бюджете коммуны возникла ощутимая дыра, денег осталось кот наплакал.

Зина с Ревеккой подняли руки: не справились, сдаемся! Елизавету Павловну вернули на прежнюю должность, и вновь она повела хозяйство согласно исповедуемомому правилу: по одежке протягивай ножки.

— Вы только посмотрите!

Заглянувшая в комнату Настя Биценко достает из-за пазухи сложенный листок.

— Только что выбрала из тайника. Акатуевцы переслали…

Сгрудившись у стола, они читают переписанную от руки копию резолюции военного губернатора области на прошение соседей-политкаторжан, пожаловавшихся на чрезмерные строгости тюремного режима. Что ни пункт — окрик держиморды.

«1. На каторге никакие политические партии не признаются и недопустимы.

2. На каторге нет политических, а есть ссыльнокаторжные арестанты.

3. Каких-то циркуляров не бывает, а бывают настоящие для точного исполнения.

4. Молитва Богу входит в общий внутренний распорядок там, где живут люди.

5. Там, где закон разрешает сечь виновных и может способствовать исправлению совести, он не составляет ровно никакого издевательства над личностью христианина.

6. «Свобода» осуществляется на свободе, а не в каторжной тюрьме, где никакая свобода допущена не будет.

7. Всякие «осложнения», о которых говорится в прошении, могут вызвать со стороны администрации такое острое воздействие, которое будет едва ли не лучше молитвы.

8. Там, где нет веры, не может быть и речи о веротерпимости.

9. Прокурору не предоставлено право вмешиваться во внутренний порядок в тюрьмах.

10. Кто попал в каторжную тюрьму за государственное преступление, тому на Высочайший манифест 17 октября 1905 г. ссылаться поздно, лучше было бы воспользоваться его благами до тюрьмы.

11. Прошениям на строгость режима никто никакого значения придавать не будет из высшей администрации области и края.

12. Кто попал в тюрьму, тому надо помнить, что он не на свободе.

Военный губернатор Забайкальской области Эбелов».

— Резолюция «Органчика!» — откликается Измайлович. — Помните, в «Губернских очерках» Салтыкова-Щедрина? У которого в голове вместо мозгов был механизм, выдававший две единственные фразы…

— «Раззорю!» и «Не потерплю!» — вспоминает Маруся. — Жив курилка.

— Еще как жив…

— «Острые воздействия», «острые воздействия», — стучит пальцами по столу Елизавета Павловна. — Рубит по-солдафонски прямолинейно. Опомнились, судя по всему, от страха горе-правители. Закручивают гайки.

— По всему видно, — соглашается она.

— Жди притеснений, — голос Измайлович…

На прогулку они не пошли, проговорили до самого обеда. Щадящему режиму в жизни Мальцевской тюрьмы и каторги в целом, похоже, подходил конец. В стране набирала силу реакция, действовали военно-полевые суды. По Транссибирской магистрали проходило ежесуточно несколько переполненных составов с заключенными, камеры забайкальских и северных тюрем заполнялись узниками, осужденными по стандартным обвинениям: «участие в беспорядках», «противодействие полиции», «призывы к свержению законной власти». Под политические статьи попадали случайно оказавшиеся среди митингующих обыватели, духом не ведавшие ни о каком противодействии властям, мастеровые и рабочие, вовлеченные заводскими комитетчиками в ненужную им ни с какого боку забастовку, студенты, присоединившиеся по дороге на учебу к колонне демонстрантов с симпатичными девушками-агитаторшами, раздававшими прохожим антиправительственные листовки. Одной такой листовки, держания плаката с призывом «Даешь восьмичасовой рабочий день!», косого взгляда на задержавшего тебя городового было достаточно, чтобы оказаться в камере предварительного заключения, быть судимым работавшими в усиленном режиме судейскими «тройками», получить пятнадцать, двадцать лет, пожизненный срок, покатить, так и не опомнившись, в забитом под крышу телячьем вагоне на забайкальскую каторгу.

Дело доходило до абсурда. В Акатуйской тюрьмы рассказывали про каторжанина-железнодорожника, работавшего на какой-то сибирской станции, который пропьянствовал все дни забастовки своего депо, обнаружен был казаками карательного отряда генерала Меллера под верстаком, избит нагайками, приговорен генеральским приказом к смертной казни, ползал протрезвевший в ногах у генерала, пока не вымолил себе 15-летнюю каторгу по политической статье.

Эта публика, не имевшая ничего общего с революционным движением: чернорабочие, люмпены, городская шваль, ничем не отличалась от уголовников, была чужда и враждебна настроению и укладу жизни каторжан-революционеров. Обворовывала нещадно друг друга, сквернословила, занималась выделкой фальшивых монет, вечера проводила за травлей грязных анекдотов, обсуждала на свой лад вопрос о свободе любви, искренне возмущалась тем, что политические женщины «не дают».

«Черт возьми! — орали. — Коммуна у нас или что?»

Она выносила в один из дней парашу в выгребную яму, спустилась с крыльца, глянула мельком: у забора стояли с кистями и ведрами ссыльно-каторжные мужчины, прибывшие из соседней тюрьмы для покраски забора. Она не сделала и двух шагов, как сзади раздалось:

— Эй, девка!

Со стороны забора махал ей рукой мордатый детина в заляпанном переднике — по всей видимости, десятник.

— Политическая? Мы тоже, слышь. Подь сюда! Буфера пощупать!

Слова мордатого заглушил неудержимый хохот.

Кровь ударила ей в лицо.

— Давай, не тушуйся! — не унимался десятник. — Потремся у стеночки! Я парень хоть куда, елда с молоток!

Она оглядывалась по сторонам: увидела возле места, где разжигали самовары, приставленную к стенке кочергу. «Ах ты, тварь!» — стучало в голове.

Бросилась в ту сторону, схватила кочергу, кинулась к забору…

— Каплан, назад! — остановил ее окрик с вышки. — Стрелять буду!

Сверху спускался, торопясь, караульный с винтовкой. Преградил дорогу.

— Назад! — орал тыча в грудь прикладом. — Назад, сказано!

Четверть часа спустя ее повели к начальнику тюрьмы Павловскому. Тот недавно отобедал, был в благодушном настроении.

— Удивляете, Каплан! — развел руками. — Хорошего поведения, и вдруг такое. Что прикажете с вами делать? Снова в кандалы заковать? Несложно.

Обошел вокруг стола. Распушенная борода, глазки поблескивают, попахивает коньячком.

— Не ставьте меня в тяжелое положение. Ограничусь пока выговором. Лишаетесь на неделю прогулок. Свободны…

Павловского мальцевитянки шутя называли между собой «либерал». Двуличный, скользкий, норовил во что бы то ни стало выглядеть гуманной личностью. Не перегибал, с одной стороны, палки в отношениях с коммунарками, умудряясь, при этом, оставаться строгим служакой в глазах начальства. Был косоглаз, глядел мимо собеседника, при разговоре с ним всегда казалось, что говорит он одно, а думает другое. Нещадно эксплуатировал обитательниц уголовного отделения, работавших у него на дому в качестве скотниц, уборщиц, посудомоек, портних. Несколько десятков угловниц трудились на организованном им казенном мыловаренном заводике, часть доходов с которого он регулярно прикарманивал.

Политические в бытность Павловского начальником тюрьмы пользовались рядом нештатных свобод. Не возбранялось полежать в послеобеденные часы с книжкой на солнышке, выйти во время прогулок за забор, нарвать в пределах видимости цветы на соседнем лужку, пособирать грибы. По личному его разрешению в соседней деревушке жил три месяца муж Маруси Беневской, приезжали несколько раз на свидание отец Зины Бронштейн и мать Иры Каховской. Старожилки тюрьмы вспоминали о разрешенных им самодеятельных спектаклях, о том, как замечательно играли в «Пер Гюнте» Саня Измайлович и Маня Горелова, в «Снеге» Пшибышевского Маруся Спиридонова, в гоголевской «Женитьбе» Дина Пигит. Как горячо принимали артистов приглашенные на концерт уголовные, как аплодировал им стоя досидевший до конца представления старший тюремный надзиратель Иван Евгеньевич.

Среди мальцевских легенд любили вспоминать случай. В разгар зимы в тюрьму приехал осмотреть больную доктор Нерчинской каторги Рогалев. Необыкновенный, редкого душевного склада человек, делавший все возможное и невозможное, чтобы облегчить участь осужденных. Появления Рогалева ждали с нетерпением: с его помощью переправлялись, минуя цензуру, на волю и товарищам соседней Зерентуйской тюрьмы письма и записки. Приезжая в Мальцевку, доктор первым делом заходил в околоток, оставлял на вешалке шубу. Когда перед уходом он ее надевал, шуба была набита десятками карандашных и чернильных посланий.

В тот раз было как обычно. Покончивши с делами, Рогалев направился в околоток, надел шубу. Переложил, подумав, для большей надежности бумажную кипу в меховую шапку, надел на голову. Пошел в кабинет к Павловскому — проститься. В кабинете было натоплено, он машинально снял шапку — на пол посыпался бумажный поток.

Павловский, говорят, был крайне возмущен, наговорил приятелю немало обидных слов, но историю тем не менее замял.

«Тридцатое августа, вторник. Шестьдесят седьмой день на каторге», — записала она в тетрадке.

День выдался необычным, радостным. Явилась возможность оказаться за пределами тюремных стен, почувствовать себя на короткое время свободной.

Елизавета Павловна собралась на почту в Старый Акатуй. Пришли денежные переводы на имя Александры Адольфовны и Маруси Беневской, получить их вовремя было невозможно: Павловский уехал по вызову начальства в Иркутск, и временно замещавшая его старшая надзирательница позволила экономической старосте политкаторжанок и трем другим обитательницам камер — Измайлович, Беневской и Каплан — съездить на Александровский завод с обязательством вернуться к вечерней поверке.

Была суббота, накануне они помылись в бане, оделись во все чистое, перед сном Ривка сделала ей прическу на свой манер — «морская волна». Выехали засветло, в нанятой бричке соседского крестьянина, у которого Елизавета Павловна покупала продукты. Сидели, свесивши ноги, на свежей соломке, сзади — немолодой караульный в выгоревшей гимнастерке. Без винтовки, чудеса!

С утра припекало, на небе ни облачка. Елизавета Павловна сидела под зонтиком, они с Измайлович и Марусей в подвязанных косынках под соломенными шляпками.

Выехали за ворота, возница с караульным перекрестились оглянувшись на церковь. Миновали стоящую перед тюрьмой гору в зарослях розоватого багульника, которую политкаторжане окрестили по-левитановски «Вечным покоем», обогнули скалистый, наполовину в тени, мрачноватый кряж, выбрались наверх. Повозка, поскрипывая, потянулась по тряской дороге к Нерчинским рудникам.

В призаводском селении, отстоявшем на восемь верст от Мальцевки, пробыли недолго. Получили на почте деньги, письма, разрешенные тюремным уставом газеты, купили недорого на местном базарчике малину в лукошке, ведерко яблок-ранеток. По дороге домой Александра Адольфовна (называть ее по имени так и не получилось) предложила завернуть ненадолго на могилу похороненного на окраине Старого Акатуя декабриста Михаила Лунина. Спросили разрешения у конвоира.

— Валяйте, барышни, — ответил тот поколебавшись. — Только ненадолго. Чтоб, не приведи господь, начальство не пронюхало…

Спешились на окраине поселка, нарвали по дороге маков и ромашек, прошли вдоль разбросанных в беспорядке могил нищего погоста, поднялись друг за дружкой на вершину пологого холма с одиноким памятником за оградкой. Открыли калиточку, положили цветочки на постамент с выгоревшей надписью: «Незабвенному Михаилу Сергеевичу Лунину. Скорбящая сестра Е. Ушакова. Умер 4 дек. 1845». Постояли в молчании.

— Мир праху твоему, Михаил Сергеевич, — осенила себя крестным знамением Маруся. — За муки твои, за подвиг земной.

Глянула исподлобья, повернулась, пошла первая назад.

— Ни-ни-ни!

Елизавета Павловна подняла предостерегающе палец в сторону собиравшейся что-то сказать Измайлович.

— Сегодня, пожалуйста, без дискуссий!

Ехали всю оставшуюся дорогу молча. Неожиданный уход Маруси в религию был среди политкаторжанок темой жарких споров, критики, неприятий. Одни решительно ее осуждали, другие, как Елизавета Павловна, считали, что богоискательство Беневской сродни поискам некоего морального абсолюта, совершенно необходимого свободной личности, что не сумев разобраться в себе, в собственной душе и мыслях, революционный поступок (а Маруся без колебаний его совершила, лишилась здоровья, стала инвалидом, оказалась на каторге) не будет по-настоящему выстраданным, станет источником сомнений, лишит необходимой душевной опоры для продолжения борьбы.

Маруся ей нравилась. Открытая, приветливая, готова по первому зову прийти на помощь. Девизом ее было отдавать себя другим. Привлекательная, с лучистыми синими глазами, неизменно веселая, не выглядела, несмотря на увечья, беспомощной. Трудилась наряду со всеми, вела уроки по естествознанию с сокамерницами, с уголовницами, с детишками последних. Даже те из каторжанок, кто не разделял ее убеждений, подпадали под обаяние ее личности. Слушали без раздражения Марусины высказывания — о неприятии жестокости, чистоте жертвенного подвига, веры в ожидающий всякого смертного высший суд. Не торопились с обвинениями в аполитичности и упадничестве, старались понять.

«Насколько все же по-разному мыслят люди, — думала она прикорнув у борта коляски. — Даже связанные общей целью. Жизнь за товарища не колеблясь отдадут, а по поводу Маха с Авенариусом неделями могут не разговаривать»…

Выпрыгивали из-под колес брички кузнечики, пропадали в зарослях бурьяна. Лежа на колкой соломе, она смотрела в небо. В выцветшей по-летнему синеве парила птица. Застывала невесомо, срывалась долу, делала полукруг над лесистыми сопками, взмывала вверх.

Она потянула руку к пачке с почтовой корреспонденцией, достала газету, развернула. Это были «Новости дня». Пробегала глазами заголовки, фотографии, рисунки, остановилась на криминальной колонке с заголовком «Пойманы в борделе!», стала читать:

«Полицию Одессы можно поздравить с крупным успехом. Близится, судя по всему, конец беспределу, чинимому уголовными элементами в отношении граждан полумиллионного города. В минувшую среду удалось обезглавить руководство криминального мира, изловить главарей двух бандитских шаек, наводивших ужас на состоятельных одесситов, грабивших банки, ссудные кассы, дома богатых обывателей. Поделивших согласно воровскому договору районы Одессы на зоны влияния, обложивших данью предпринимателей, судовладельцев, купцов, хозяев дорогих магазинов, ресторанов, кафе.

Речь отнюдь не о примитивных бандитах. В руки властей попали так называемые борцы за народное счастье, как они себя именуют, функционеры-анархисты, считающие элементарный грабеж своим законным правом, обосновывающие его теоретическим тезисом социалистов: «грабь награбленное!» Первый — член отряда анархистов-террористов «Молодая воля» Моисей Винницкий по прозвищу Япончик, участвовавший во время беспорядков 1905–1906 годов в нападении на казармы 70-го казачьего полка и покушении на полицмейстера молдованского участка полиции подполковника Кожухаря. Второй, давно и безуспешно разыскиваемый органами правопорядка, налетчик и «бомбист» Тамма Абрамович, он же Яков Шмидман, он же Виктор Гарский, чей послужной список занимает в полицейских досье не один десяток страниц.

Оба революционных главаря, клавшие награбленное, минуя так называемые партийные кассы, в собственный карман, жившие на широкую ногу, обедавшие в дорогих ресторанах, дарившие сожительницам бриллиантовые украшения на десятки тысяч рублей, были схвачены во время ночной облавы… в борделе на Болгарской, в объятиях ночных бабочек, в нижнем белье. Такова, господа, мораль самозваных «друзей народа», имеющих своих представителей в Государственной Думе, таков облик презренных самозванцев, считающих себя выразителями национальных чаяний и надежд»…

Она не могла больше читать. Отшвырнула газету.

«Господи, какая грязь! В борделе?»

Схватилась за голову: ломило ужасно в затылке и висках. Уцепилась за край телеги, привстала у борта.

— Фаня, вам нехорошо? — услышала издалека чей-то голос.

Вокруг происходило что-то непонятное: наплывали один на другой окрестные холмы, сливались в сплошную пелену сопки на горизонте — окружающий мир стремительно мерк, погружался в темноту…

Она терла глаза: ни зги окрест, густой, как сажа, мрак…

— Я не вижу! — закричала в отчаянии.

— Фаня! — раздавались голоса, — что с вами?.. Фаня, ответьте!.. Фаня!

— Я не вижу! — билась она истерике. — Не вижу!!! Не вижу!!!

Из воспоминаний политкаторжанок Ф. Радзиловской и Л. Орестовой:

«Мальцевская женская каторга 1907–1911 г.г.»:

«Был у нас в Мальцевской поистине трагический случай. Одна из мальцевитянок, Фаня Ройтблат еще до своего ареста была ранена в голову осколками взорвавшейся бомбы. Так как прошло значительное время после взрыва и рана зажила, то никто из нас, да и она сама никогда не думали о каких-либо осложнениях от ранения. Мы привыкли видеть ее всегда здоровой, веселой и жизнерадостной. Вдруг однажды, кажется летом, в тюрьме поднялась тревога: с Фаней неожиданно случился странный припадок — она перестала видеть. Глядела широко раскрытыми глазами и ничего не видела вокруг себя. Маруся Беневская пересмотрела все медицинские книги, какие только были в тюрьме, предположила причину слепоты повреждением зрительного нерва при ранении, но непосредственной помощи оказать не могла. Через день или два припадок слепоты кончился, Фаня опять увидела свет, но мы поняли, что дело может принять печальный оборот. И действительно, через очень короткое время она совсем потеряла зрение. У нее по-прежнему оставались прекрасные, серые лучистые глаза, такие ясные и чистые, что по внешнему виду трудно было определить, что она слепая. В течение долгого периода Фаня надеялась, что слепота пройдет, что все это временно, и ни за что не хотела приспособиться к своему новому положению. Она перестала совсем выходить на прогулку, молча сидела или лежала на кровати в своей одиночке в околодке и, уйдя в себя, углубленно думала о том ужасном, что над ней стряслось. Слепота так ее потрясла, что она хотела лишить себя жизни. Пока особо острый период не миновал, мы ни на минуту не оставляли ее одну. Когда прошел месяц, другой и ничего не изменилось, она постепенно начала приспособляться к своему новому положению. Стала учиться читать по азбуке слепых без посторонней помощи и приучилась обслуживать себя. Так странно было видеть, как она, выйдя на прогулку, быстро ощупывала лица новеньких, которых она не знала зрячей. Веселье и жизнерадостность к ней не вернулись в прежней мере, она теперь больше ушла в себя. Неоднократно к ней вызывались тюремные врачи, но их мнение долго сходилось на одном, что она симулирует слепоту».

По ту сторону ночи

«Слепые блуждают

ночью.

Ночью намного проще

перейти через площадь.

Слепые живут

наощупь,

трогая мир руками,

не зная света и тени

и ощущая камни:

из камня делают

стены.

За ними живут мужчины.

Женщины.

Дети.

Деньги.

Поэтому

несокрушимые

лучше обойти

стены.

А музыка — в них

упрется.

Музыку поглотят камни.

И музыка

умрет в них,

захватанная руками.

Плохо умирать ночью.

Плохо умирать

наощупь.

Так, значит, слепым —

проще…

Слепой идет

через площадь».

Иосиф Бродский

Она пробудилась от привычной мысли: «я слепая!» Улетали стремительно обрывки сновидений, она привстала на кровати, открыла глаза: непроглядная темнота, мрак. Упала ничком на постель, уткнулась лицом в подушку, замычала как от боли. Вернулось с прежней силой оставившее ее на время ночного забытья чувство безысходности, непереносимой тоски. Сидела в оцепенении на краю кровати, уставившись в пространство. Не хотелось вставать, что-либо делать, с кем-то общаться.

В тот страшный день, когда ее вели ослепшую по коридору, она вырвалась из рук окружающих, стала биться головой об стену — ее оттащили, повели в камеру, прикладывали ко лбу мокрые полотенца, успокаивали наперебой. Опустошенная, без сил, она забылась перед рассветом коротким сном. Вскочила в кромешной тьме, ничего не видя, от приснившегося кошмара, почуяла рядом что-то живое…

— Это я, Фанечка, — узнала голос Беневской.

Ее не оставляли одну ни днем ни ночью. В ожидании пока будут получены нужные бумаги и ее увезут в Зерентуйскую больницу для ссыльнокаторжан, установили круглосуточное дежурство. Оставались в камере-одиночке для больных в околотке по очереди: Маруся, Вера, Анна Пигит, Александра Адольфовна, Ривка. Кормили насильно — она отталкивала поднесенную ложку, плевалась, кричала: «Я не хочу есть, ясно! Я же вам сказала русским языком — не хочу!»

Выслушивали, успокаивали, гладили по голове, вновь совали ложку в рот. Пробовали разговорить, предлагали почитать что-либо вслух — она затыкала уши: отстаньте! не надо!

«Почему меня не оставят в покое? — думала с озлоблением. — Я же ясно сказала: жить не хочу, не буду. Найду способ, как уйти».

Выкрикнула однажды не выдержав:

— По какому праву вы меня мучаете? Тюремщицы!

Ответом было молчание, тишина.

Назло им всем пошла однажды одна к параше. Оттолкнула дежурившую в тот день Беневскую, опрокинула горшок, залила мочой пол. Лежала съежившись на кровати, слышала, как ползала, шурша мокрой тряпкой по половицам, Маруся. Представила ее неожиданно на коленях. Изуродованную, с культей вместо кисти, напоминавшей кухонную скалку. Стало невмоготу, зарыдала в полный голос. Почувствовала: Маруся садится рядом на краешек койки. Плакали обе — горестно, подвывая, сидели после этого молча взявшись за руки.

Что-то оттаяло в душе после того случая. Лучик невидимый рядом пробежал. Впервые за последнее время после того, как умылась под присмотром Александры Адольфовны, взяла в руки гребень, провела по отросшим волосам. Вспомнила неожиданно, как причесывала их с Леей перед выходом в гости мамэле, как закручивала туго косы, как ловко это у нее получалось. Представила на миг: где-то далеко-далеко, в незнакомом городе, мамэле разливает чай за утренним столом. Кипит самовар, Лея («сколько ей уже лет?») тянет руку к вазочке с колотым сахаром, отец с газетой на коленях косит на нее глаз, пушистый котенок свернулся клубочком на диване, мурлычет во сне… Видение было мучительно зримым, хотелось протянуть руки, пощупать перед собой пространство, изумиться чуду…

Водя пальцами по стенке, она прошла к столу, опустилась на скамеечку.

— Ну, вот и замечательно, сейчас поедим…

Александра Адольфовна шумела рядом посудой. Пахло перловкой, кипяченым молоком («кажется, подгорело немного»).

— Открыли ротик… Та-ак…

Она съела из рук Измайлович несколько ложек утренней баланды, запила кружкой молока, полагавшегося по тюремному уставу больным. Пошарила машинально по скатерке, нащупала хлебные крошки, собрала в горку.

Со стороны окна тянуло табачным запахом («Александра Адольфовна закурила»). Она повернула туда голову, попросила:

— Папиросой не угостите?

— Минуту, — откликнулся голос.

Скамеечка пошатнулась под тяжестью человеческого тела.

— Я сама зажгу… Держите!

В пальцы ей вложили бумажным концом папиросу.

— Не обожгитесь…

Она потянула боязливо из мундштука — поперхнулась, закашлялась…

Хлопнула за спиной дверь.

— Э-э-э-э, — знакомый голос. — Не порядок, гражданки ссыльнокаторжные!

Ротный фельдшер Василий Никифорович, кто же еще? Обслуживает за неимением врача больных мальцевитянок. Неуч, каких свет не видывал. Инфлюэнцу, гулявшую по тюрьме, болезнью не считает, говорит, что она от игнорирования учеными барышнями чеснока. Лиду Орестову, страдавшую ревматизмом, едва не отправил на тот свет лошадиными дозами салицилки, от которых та впадала в обморочное состояние. Месяц назад выдергивал больной зуб у Александры Адольфовны, серьезно повредил десну — дело едва не обернулось серьезным воспалением.

Замучил ее ежедневными посещениями. Ведет к окну, тянет веки. Дышит гнилостным запахом изо рта, справляется: «Видать?»…«Нет?» Бормочет с ноткой озабоченности: «Тэкс… Понятно»…

— На воздух, на воздух! — звучит в камере его хрипловатый, с бодряческими нотками голос. — Ссыльнокаторжная Измайлович, примочки уксусные на ночь сделайте больной. Как я показывал. Не забыли?..

— Не забыла. Пойдемте, Фанюша.

Ее берут за руку, ведут к двери. Они идут с Александрой Адольфовной по коридору. Пахнет свежевымытым полом, влажной мешковиной: уголовницы, судя по всему, только что закончили уборку.

Заскрипела отворяемая дверь, пахнуло ветерком.

— Порожек, Фаня! Так, хорошо… Ступенька… Вторая… Спустились… Помните место со скамьей? Попробуйте дойти сами… Вдоль стены, по тропинке… правильно. Немного правей!.. Теперь прямо…

Вытянув перед собой руки, она ступает опасливо по земле. Ощущает подошвами каждую выемку, бугорок, камешек на пути.

— Умница…

Коленка наткнулась на край деревянной скамьи.

Она проводит пальцами по шершавой спинке, присаживается.

Волосы шевелит ветерок Запах сухой полыни, нагретых солнцем трав. Стрекочат неподалеку кузнечики — громогласно, возбужденно.

— Едет вроде кто-то, — оборачивается она к Александре Адольфовне. — По дороге. — Показала рукой: — Вон там.

— Да, телега, — изумляется та. — Неужели слышно?

— Да, слышно хорошо. Колеса скрипят. О камни.

— Ну и ну! А я не слышу. Она знаете где? За «Вечным покоем». В начале подъема, еле видать.

Мимо простучали шаги — она повернула голову. Запах смазанных сапог, резкий перегар табака.

— Дышите воздухом? — голос фельдшера. — Похвально, похвально!

— Василий Никифорович, — окликает его Измайлович. — Как, по-вашему, курить вредно?

— Вредно, — звучит ответ. — Но приятно.

Она не удержалась — прыснула неожиданно в кулак…

Архив Нерчинской каторги: 1907 — 19016 гг.:

«Начальнику Мальцевской тюрьмы.

Октября 23 дня 1907 г., № 8600.

Ввиду рапорта врача каторги Рогалева от 18 сего октября за № 449 предлагаю Вашему Высокоблагородию ссыльнокаторжную вверенной Вам тюрьмы Каплан поместить на излечение в Зерентуйский тюремный лазарет, отправив ее в лазарет со строгим конвоем и надежными людьми.

Вр. и.д. Начальника каторги полковник Мишин.

Помощник подполковник Отраднов.

Делопроизводитель Грец».

«Нерчинская каторга.

Начальник Мальцевской тюрьмы.

Декабря, 7 дня, 1907 г.

Рудник Мальцевский, начальнику Зерентуйской тюрьмы.

Согласно записке Вашего помощника при сем препровождаю вещи в чемодане и корзине, принадлежащие находящейся в лазарете ссыльнокаторжной Каплан Фейге. О получении прошу уведомить.

Начальник тюрьмы Павловский.

8 декабря 1907 г.»

«Нерчинская каторга.

Начальник Мальцевской тюрьмы.

Апреля 10 дня 1909 г., № 639.

Начальнику Нерчинской каторги.

РАПОРТ.

Внезапно ослепшая ссыльнокаторжная политическая Каплан Фейга (№ 1601) ввиду того что никто из специалистов врачей не соглашается сюда приехать для оказания ей помощи, просит ходатайства Вашего Высокоблагородия об отправке ее в какую-либо лечебницу. Хотя глаза ее и открыты, но ослепла она совершенно. По определению врача Богданова слепота ее произошла от каких-то внутренних причин. За время заведования мною тюрьмой с политической Каплан были припадки, после которых она переставала видеть, и это продолжалось не более одной недели. Теперь же она после последнего припадка уже два месяца ничего не видит, и для нее специально назначается одна из женщин проводником. О вышеизложенном доношу Вашему Высокоблагородию.

Приложение: копия статейного списка.

Начальник тюрьмы Павловский».

«Начальнику Нерчинской каторги.

По приказанию Господина Начальника области Второе отделение Областного управления просит Ваше Высокоблагородие сообщить о состоянии здоровья ссыльнокаторжной Фейги Каплан (№ 1601) — прошла ее слепота или нет, в последнем случае Вам надлежит подвергнуть ее освидетельствованию в Особом присутствии в порядке 114 статьи и последующих статей правил о порядке освидетельствования препровождаемых ссыльных (Собр. Узак. 1905 г. № 23, статья 217) и применить к ней требование 373-й статьи Устава о ссыльных.

Управляющий отделением Петроченко.

Управляющий делопроизводством Гриблис».

«В Забайкальскую областную прокуратуру, 12 июня 1909 г., № 4883.

На статейный список № 541.

Уведомляю, что освидетельствование ссыльнокаторжной Каплан за отсутствием прокурорского надзора произведено быть не может. При этом присовокупляю, что областной врачебный инспектор в бытность в Мальцевской тюрьме, произведя освидетельствование Каплан, пришел к заключению, что у Каплан глазные нервы и клетчатка совершенно атрофированы и никакая операция не поможет.

За начальника каторги подполковник Евтин.

Делопроизводитель Рогалев».

«Чита, Забайкальское областное управление, отделение 2, стол 17, июля 1909 г. № 7285.

Возвращая при сем переписку, возникшую по рапорту начальника Мальцевской тюрьмы от 10 апреля сего года за № 639, о переводе ослепшей ссыльнокаторжной Каплан (1601) в специальную лечебницу для оказания медицинской помощи, Второе отделение областного управления по приказанию господина Начальника области сообщает Вашему Высокоблагородию, что при наличии данных о полной слепоте Каплан Вам надлежит применить к ней требование 114 и последующих статей «Наставления» о порядке освидетельствования, распределения, регистрации и препровождения ссыльных (Собр. Узакон. 1905 г. № 23, статья 217).

Управляющий отделением Кочий.

Управляющий делопроизводством Верещенко».

«Удостоверение.

Сим удостоверяю, что ссыльнокаторжной Фейге Каплан господином Начальником каторги разрешено иметь при себе книги и прибор Брайля для слепых.

И. д. начальника Мальцевской тюрьмы Сметанников».

«26 июля 1909 г. № 6091.

Прокурору Читинского окружного суда.

Ввиду того что в настоящее время требуется экстренно образовать комиссию для освидетельствования ослепшей ссыльнокаторжной Мальцевской тюрьмы Каплан и за неимением сведений о времени прибытия на каторгу кого-либо из лиц прокурорского надзора, прошу Ваше Высокоблагородие, если найдете возможным, назначить для участия в этой комиссии мирового судью из Читинского окружного суда.

И. д. начальника Мальцевской тюрьмы Сметанников».

«Нерчинская каторга.

Начальник Мальцевской тюрьмы, ноября 9 дня, 1909 г., № 1785, почтовый адрес: «Через Горный Зерентуй, рудник Мальцевский».

Врачу Нерчинской каторги Г-ну Микуловскому:

Господином начальником Главного тюремного управления политическую ссыльнокаторжную Каплан, потерявшую зрение, разрешено перевести для содержания в тюрьму в том же городе, где имеется глазная лечебница и есть специалист по глазным болезням. В том случае, если лечение может принести ей пользу. А потому прошу Ваше Высокоблагородие выслать согласно Вашего осмотра удостоверение о том, что для Каплан действительно требуется лечение при глазной лечебнице под наблюдением специалиста врача и что Вы отправку ее для этой цели признаете полезной.

И. д. Мальцевской тюрьмы Сметанников».

«Начальник Нерчинской каторги, января 12 дня, 1910 г., № 301.

Горный Зерентуй Забайкальской области, военному губернатору Забайкальской области, Рапорт:

Представляя при сем на распоряжение Вашего Превосходительства отзывы врачей Нерчинской каторги Микуловского и Круковского, ходатайствую об отправке ссыльнокаторжной Мальцевской тюрьмы Каплан в специальную глазную лечебницу.

Начальник каторги Метус.

Вр. и.д. помощника капитан Гмыря.

Делопроизводитель Анастасиади».

«Министерство юстиции.

Главное тюремное управление.

Июня 1911 г. № 18749.

Военному губернатору Забайкальской области.

Вследствие отношений от 17 января и 18 апреля сего года за № 601 и № 1969 Главное тюремное управление уведомляет Ваше Превосходительство, что Управление лишено возможности поместить ссыльнокаторжную арестантку Фейгу Каплан в специальную глазную лечебницу.

Одновременно Главное Тюремное управление просит распоряжений Вашего Превосходительства об оказании названной арестантке возможной медицинской помощи одним из врачей Нерчинской каторги, наиболее сведущим в лечении глазных болезней.

Начальник Главного тюремного управления Хрулев.

За заведующего делопроизводством Загоруйко».

«7 июля 1911 года, № 8192.

Начальнику Нерчинской каторги.

Предлагаю Вашему высокоблагородию распорядиться об исполнении настоящего отношения Главного Тюремного управления.

И. д. Губернатора Вице-губернатор Беломестнов.

За тюремного инспектора Замараев.

За столоначальника Гущий.

Примечание: копия с настоящей переписки послана начальнику Акатуевской тюрьмы для исполнения при подписи от 6 августа 1911 года за № 7117.

И.д. помощник Начальника каторги подполковник Языков.

Делопроизводитель Рогачев».

«23 июля 1911 г. № 1334.

Начальнику Нерчинской каторги,

РАПОРТ.

Доношу Вашему Высокоблагородию, что для слепой ссыльнокаторжной во вверенной мне тюрьме Каплан Фейги получается от Совета попечительства о ссыльных Императрицы Марии Александровны журнал «Досуг слепых». Не имея возможности проверить таковой, я затрудняюсь в выдаче означенного журнала, ввиду чего прошу распоряжения Вашего Высокоблагородия, следует ли выдавать ссыльнокаторжной Каплан высылаемый журнал, а также другие книги, присылаемые ей.

И.д. начальника Акатуевской тюрьмы штабс-капитан Копейкин».

«Главное тюремное управление, распорядительное делопроизводство, 5 декабря 1912 года, № 42342.

Военному губернатору Забайкальской области.

Главное Тюремное управление просит Ваше Превосходительство приказать объявить содержащейся в Акатуевской каторжной тюрьме Фейге Каплан на прошение ее, поданное лично инспектору Главного Тюремного управления, действительному статскому советнику Семеновскому при посещении названной тюрьмы, что ходатайство Каплан о переводе ее в Харьковскую тюрьму оставлено без последствий.

Вместе с тем Главное Тюремное управление просит Ваше Превосходительство войти в рассмотрение вопроса, не может ли Каплан, если она действительно совершенно утратила зрение, быть отнесена к числу каторжных, упомянутых в статье 117 Устава о ссыльных и подлежащих призрению в богадельне.

За начальника Главного Тюремного управления Беттихер.

Заведующий делопроизводством Мелких

Верно: за столоначальника Кудрявцев.

Резолюция: «Объявлено января 22 дня 1913 года ссыльно-каторжная Каплан. За нее расписалась ссыльнокаторжная Терентьева».

«Врач Алгачинского тюремного района, февраля 7 дня 1913 года.

Начальнику Акатуевской тюрьмы.

Вследствие надписи Начальника Нерчинской каторги от 10 января сего года за № 228 имею честь сообщить Вам, что ссыльно-каторжная Фейга Каплан совершенно слепа на оба глаза и потому на основании статьи 117 Устава о ссыльных и приложении 1-го к статье 14 об освидетельствовании ссыльно-каторжных как совершенно не способная к работам подлежит призрению в богадельне.

Врач Алгачинского района Купалов».

«Забайкальскому областному тюремному инспектору по Нерчинской каторге, 19 февраля 1913 года, № 1392.

Представляя настоящую переписку, прошу указания, в какую именно богадельню следует отправить ссыльнокаторжную Каплан, так как богадельня при Кадаинской тюрьме предназначена исключительно для содержания мужчин. Других же богаделен при тюрьмах Нерчинской каторги нет.

И. д. помощника начальника Нерчинской каторги подполковник Евтин.

Делопроизводитель Рогалев.

Резолюция от 28 февраля 1913 года, вх. № 1067:

В управление Нерчинской каторги: с возвращением настоящей переписки ссыльно-каторжную Каплан оставить в Акатуе.

За тюремного инспектора Сальстейн.

Заведующий делопроизводством Кудрявцев».

«Киев,

Киевская Губернская тюремная инспекция, 12 июня 1913 года, № 9671.

В Забайкальскую областную тюремную инспекцию (г. Чита).

На № 3625 Начальника Нерчинской каторги.

При сем препровождаются: копия выписки из приговора Военно-полевого суда от войск Киевского гарнизона на сссыльно-каторжную арестантку Фейгу Каплан и копия-отношения прокурора Киевского окружного суда от 8 января 1907 года № 6.

Дано знать начальнику Акатуевской тюрьмы, что к Каплан не должен быть применен ВЫСОЧАЙШИЙ УКАЗ от 21 февраля сего года».

«Делопроизводство, 8 июля 1913 года, № 12997,

Начальнику Акатуевской тюрьмы.

Тюремная инспекция дает знать для сведения, что к ссыльно-каторжной вверенной Вам тюрьмы Фейге Хаимовне Каплан (1601), осужденной по приговору Военно-полевого суда от войск Киевского гарнизона от 30 декабря 1906 года, не следует применять 18-й пункт XV111 отд. ВЫСОЧАЙШЕГО Указа от 21 февраля 1913 года.

Помощник тюремного инспектора Юсов.

Заведующий делопроизводством Кудрявцев».

«Начальник Акатуевской тюрьмы, октября 1 дня 1913 г., № 2128.

«Рудник Акатуй, адрес: Александровское почтово-телеграфное отделение Забайкальской области.

Начальнику Читинской каторги.

Сообщаю, что этапом сего числа согласно личного распоряжения Его Превосходительства господина военного губернатора Забайкальской области отправлена с исключением из довольствия во вверенную Вам тюрьму в распоряжение врачебного инспектора Забайкальской области для помещения во вновь открываемую лечебницу для излечения болезни глаз ссыльнокаторжная вверенной мне тюрьмы Фейга Каплан(1601).

Начальник Акатуевской тюрьмы Рыбайло».

«Начальник Акатуевской тюрьмы, октября 4 дня 1913 г., № 2167.

Начальнику Читинской тюрьмы.

При сем препровождаю личное дело и расчетную книжку на отправленную 1 сего октября во вверенную Вам тюрьму ссыльнокаторжную Фейгу Каплан (1601) для приложения к ее статейному списку, а книжку для выдачи на руки.

Начальник Акатуевской тюрьмы Рыбайло».

«Чита, начальник Читинской губернской тюрьмы, октября 12 дня 1913 г., № 10780

В Забайкальскую тюремную инспекцию

Рапорт:

Доношу, что 11-го сего октября при открытом листе начальника Акатуевской тюрьмы за № 2122 согласно личного распоряжения Его Превосходительства господина военного губернатора Забайкальской области прибыла во вверенную мне тюрьму ссыльно-каторжная Фейга Хаимовна Каплан на предмет производства ей операции в тюремной больнице.

Начальник Читинской тюрьмы Дрозд

Помощник начальника-заведующий канцелярией Швецов».

«Чита, начальник Читинской губернской тюрьмы, октября 15 дня 1913 г., № 10790.

В Забайкальскую областную тюремную инспекцию.

Рапорт:

Прошу распоряжения о возвращении в контору вверенной мне тюрьмы личного дела на ссыльно-каторжную Фейгу Хаимовну Каплан. Каковое ошибочно было заслано в Инспекцию при рапорте от 13 сего октября за № 10780.

Начальник Читинской тюрьмы Дрозд.

Помощник начальника — заведующий канцелярией — Швецов».

По ту сторону ночи (продолжение):

Тьма сменяет тьму. По ощущениям ты живешь: перемещаешься по больничной палате, ешь, пьешь, справляешь нужду. Но мир по ту сторону ночи, отдающий запахами несвежих простыней, карболкой, потными человеческими телами, кишечным смрадом от стонущих во сне, кричащих от боли людей, кажется плодом твоего воображения — он вне тебя. Ты его обоняешь, слышишь, осязаешь, воссоздаешь мысленно его черты, стараешься удержать в памяти. Двигаешься по призрачным его следам подобно лошади с шорами на глазах, ворочающей каменный жернов по кругу, которую она видела, когда ездила с отцом на мельницу в Рошицы намолотить муки к свадьбе старшей сестры.

Желанное время суток — ночь: во сне ты видишь! Зеленые деревья, пушисто-белые облака. Окружена зримым пространством, людьми — пусть призрачными, часто пугающими — не важно! Они для тебя реальны: светловолосые, темноволосые, кудрявые, лысые, по-своему одетые, со своим выражением лиц. Ты узнаешь издали знакомых, бежишь навстречу — легко, без палочки, разговариваешь с давно умершей бабушкой, с загорелым дочерна Максом на морском пляже, с подругами детства, товарищами по политическому подполью.

Во сне нередко бывает страшно: мучают чудовища, ты от них убегаешь на ватных ногах, двигаешься с трудом — чудовища с лицами тюремных врачей тебя настигают, хватают за горло, душат — ты в ужасе, вскакиваешь на постели… перед тобой — пустота, мрак.

«Я слепая, — вспоминаешь! Сле-е-па-а-я!» Новый пыточный день впереди — новая ночь…

Через год после того, как ее вернули в Акатуевскую тюрьму, сюда стали переводить мальцевских коммунарок — отдельное существование политкаторжан, по мнению властей, было ошибкой, поощрением государственных преступниц, обязанных прочувствовать в полной мере всю тяжесть вины за совершенные деяния. В один из дней — она стояла в валенках, закутавшись в платок, на больничном крыльце, курила — ее окликнули по имени. Обернулась — на нее налетели, тискали в объятиях, целовали.

— Фанюшенька, это я, я… — слышала взволнованный голос. — Дина…

«Дина Пигит, господи!»

Она водила пальцами по лицу обнимавшей ее Дины — она, она: орлиный ее нос, жесткие волосы под косынкой!

— Мы все здесь, — торопясь говорила Дина. — В главном корпусе. Спиридонова, Штольтерфот, Терентьева, Измайлович. Сорок с лишним человек.

— А сестра?

— Аня тоже тут. В лазарете, с воспалением легких. Там же Елизавета Павловна.

— Как она?

— Плохо. Доживает, судя по всему, последние дни.

— Ссыльнокаторжная, в строй! — окликнули со стороны.

— Все, все, Фанечка, ухожу! Увидимся. До завтра!..

Скрип удаляющихся шагов по снегу, звон цепей, затихающий шум голосов.

Вечером дежурный санитар, меривший ей температуру, шепнул на ухо:

— Под подушкой письмо.

Тем же вечером соседка по палате Зоя читала ей послание от новоприбывших. Останавливалась, шлепала по полу, возвращалась:

«Послышалось, будто идет кто»…

Зоя была из местных, прибайкальских. Брошенная пьяницей-мужем станционная фельдшерица, зарабатывавшая, чтобы как-то выжить с тремя детьми, помощью затяжелевшим односельчанкам, желавшим вытравить ненужный плод. Получила по суду пятнадцать лет каторги, страдала от сахарной болезни, была на ощупь грузна, прерывисто дышала. «Жажда мучит, — жаловалась, — пить постоянно хочу. И по малой нужде то и дело бегаю». Курила тем не менее за компанию, помогала набивать табаком самодельные папиросы машинкой.

«Складно пишут, умно, — комментировала письмо. — Сразу видать: из образованных».

Послание было подробным, в шутливом тоне. Дина рассказывала о последних днях Мальцевки, сообщила, в частности, как угодил под горячую руку начальства «либерал» Павловский. В один из дней в тюрьму нагрянул с внеплановой проверкой инспектор главного тюремного управления Сементовский. Свалился как снег на голову, застал администрацию врасплох. Павловский семенил за инспектором, пристегивая на ходу шашку, надзирательницы носились по коридору, закрывая в спешке распахнутые (категорически запрещено!) двери политических камер, коммунарки натягивали торопясь поверх цветных платьев казенную одежду, прятали недозволенные тюремным уставом вещи под кровати, «кандальницы» лихорадочно заковывались собственноручно в железо.

Шила, увы, в мешке не утаишь — обвести вокруг пальца матерого инспектора не удалось. Дотошный Семеновский не поленился стянуть одеяла с кроватей, заглянул под матрацы. Под казенными одеялами обнаружились домашние, под кроватями — цветы в горшках, куча неказенных вещей. Павловского спустя неделю вызвали в Читу, намылили шею, перевели начальником тюрьмы в Кадаю.

(Кличку «либерал», данную ему когда в шутку мальцевитянками, Павловский все-таки оправдал. В 1912 году бежавшие из поселения Фаня Радзиловская и Рива Аскинази оказались с ним в одном вагоне скорого поезда Чита — Новосибирск. Ехавший с семьей в отпуск Павловский, занимавший с семьей мягкое купе, отвернулся, столкнувшись с ними в коридоре, сделал вид, что не узнал.)

Зоя была первой, вызвавшейся ей помочь в освоении азбуки для незрячих. Поначалу это казалось ей пустой тратой времени. Читать с помощью пальцев, ощупывая бугорки на бумаге? Писать грифелем с острием на конце, прокалывать с обратной стороны листа комбинации точек, обозначающих буквы и знаки препинания, запоминать, какая за какой стоит, складывать из них слова, фразы. Да ни за что! И браться не стоит…

— Научишься, — убеждала Зоя. — Детишки незрячие читают. А ты вон все пять книжек вашей еврейской Библии прочла. Кусками наизусть чешешь.

— При чем тут Библия! — кричала она. — Я тогда не была слепой!

— Правильно. А память? Память, девка? Память в этом деле главное. Давай, давай, — подкладывала томик букваря для незрячих. — Первая буква. «А-аз» — произносила врастяжку. — Говори, как пишется? Ну? Имеем два вертикальных столбика, в каждом по три ячейки. Какие проколоты?

— Первая и вторая слева.

— Умница!.. «Буки»?

— Вторая слева, три справа.

— Ну, в чем загвоздка? «Веди»?

— Забыла.

— Две верхних слева…

— …и две верхних справа.

— Верно!.. «Глагол»?

— Верхняя слева, две верхние справа.

— Давай, давай! — обрадованно кричала в лицо Зоя. — Мы с тобой через месяц-другой в первые грамотейки выбьемся!

Был по-настоящему праздник, когда она проколола с обратной стороны жесткого листа — справа налево — как в иврите свое имя: «Фанни». Подумала, поставила точку (два нижних прокола слева и один средний справа), вывела следом: «Фейга Ройтман».

— Зоя! — крикнула копошащейся рядом подруге. — Можете прочесть?

Рядом сопели, отдувались: Зоя делала вид, что никак не осилит написанное…

— Да будет вам, — засмеялась она. — Скажите лучше, правильно написала?

— Правильно, пташечка моя! — прозвучало у нее над ухом. — Правильней не бывает… — Эх, по рюмашечке бы сейчас! Отметить… Мы с забулдыгой моим, до того, как он от нас драпанул, сядем, бывало, вечером за стол, он из графинчика нальет, рюмку на свет поднимет и скажет непременно перед тем как опрокинуть: «Здравствуй, рюмочка христова! Ты откуда? Из Ростова. Пачпорт есть? Нема. Вот-те и тюрьма!.. Да-а, — протянула, — было дело. И кончилось тюрьмой. Хоча и паспорт был… Ладно, давай что-нибудь еще напишем. «Любовь и верность» сумеешь?..

В конце года на ее имя поступил журнал «Досуг слепых», издававшийся под попечительством императрицы Марии Александровны. Прочесть в нем что-либо она не смогла: водила в недоумении пальцами — привычного начертания букв шестью комбинациями точек не было. Пришедшая на помощь Зоя объяснила: в журнале буквы начертаны по-другому, нежели брайлевским шрифтом. Повторяют очертаниями обычные буквы кириллицы.

Она загорелась: «Попробовать, разве?»

Новая азбука далась ей на удивление намного легче, буквы заучивались легко. Стояли при прощупывании перед глазами, ощущение было, будто видишь их взаправду.

Получив свежую книжку «Досуга слепых» (раз в месяц, тридцать страниц), она прочитывала прежде всего оглавление на первой странице, хмыкала: что за чепуха! Отчеты какие-то о деятельности благотворительных организаций, биографии попечителей и благотворителей, религиозные статьи («Пропускаем, пропускаем!»). Добиралась до литературного раздела. Стихи, рассказы — Пушкин, Жуковский, Гоголь, Чехов, Максим Горький. Прочитала первым Короленко — «Слепой музыкант»: трогательно, правдиво — до слез! Герои повести, их судьба убеждали: незрячие такие же люди, как все. Так же мыслят, чувствуют, страдают. Так же радуются, любят — горячо, самозабвенно, страстно. Слепой от рождения мальчик, которого знакомый конюх научил играть на дудке, решил стать музыкантом. Одолел ноты, стал играть на фортепиано. Юношей подружился с замечательной девушкой из соседнего имения, они полюбили друг друга, поженились, у них родился мальчик — зрячий!

«Можно обрести счастье и слепой, — думалось ночами. — Обнимать любимого, ласкать. Вновь чувствовать себя молодой…»

Возникало желание, пальцы тянулись под резинку панталон. Трогала, терзала плоть, ждала содрогания. Лежала с зажатым между бедер вафельным полотенцем — опустошенная, без мыслей.

Кашляла, храпела, стонала во сне пахнущая теплым смрадом палата. Скрипнула рядом под тяжестью тела металлическая сетка. Шлепание босых ног по половицам, звук струи в железную стенку параши: Зоя в очередной раз села помочиться.

«Приснилось бы что-нибудь радостное, — улетала она последней мыслью во что-то покойное, уютное. — Мамэле, Милочка»…

Ее возили по тюремным больницам края, проверяли без конца глаза, мучили подозрениями. Подносили к лицу что-то отдающее теплом, кричали: «Видите? Нет? А почему моргаете?» Хотелось кричать, плеваться, исцарапать чью-то невидимую морду. По совету Александры Адольфовны обратилась с письменной просьбой в управление каторги: перевести ее в Харьковскую тюрьму, где имелось глазное отделение. Письмо с сопутствующими справками год с лишком гуляло по инстанциям, приходило не на тот адрес, возвращалось, вновь переправлялось. Кончилось тем, что в просьбе ей отказали. Ничего не получилось из попыток администрации устроить ее в какое-либо из тюремных мест призрения для увечных — единственная богадельня Нерчинской каторги предназначалась для мужчин, женского отделения в ней не было.

Зимой 1913 года ее повезли в Читу, в самую поместительную в крае губернскую тюремную лечебницу. Здесь ей повезло: случаем ее заинтересовался только что вступивший в должность врач-окулист, выпускник Петербургского медицинского института Станислав Микуловский.

После предварительного осмотра он долго с ней беседовал. Сидел рядом: молодой голос, говорит вежливо, спокойно, не перебивает. Интересовался семьей, спрашивал, где училась. Оживился узнав, что в домашней еврейской школе отца.

«Мой батюшка, представьте, тоже по профессии учитель. Преподавал естествознание в старших классах гимназии».

Попросил рассказать, при каких обстоятельствах у нее пропало зрение.

«Только ничего не утаивайте. Мне это крайне важно».

Ей стало не по себе, на лице проступила испарина. Встала перед глазами не уходившая из памяти картина: комната публичного дома, раскрытая постель, Витя в объятиях полнотелой женщины с разверстыми ляжками. Ломило в висках, затылок охватывал железный обруч — сильнее, сильнее…

— Что с вами, Каплан? — слышалось издалека. — Вам плохо? Прилягте…

Ее колотило точно в лихорадке.

— Уходите! — закричала. — Не буду говорить!

В палате захлопала дверь, зазвучали голоса. Ее уложили лицом на подушку, держали за плечи, укололи в ягодицу.

— Носилки принесите, — прозвучал голос.

Звуки растворялись в воздухе, стихали, в голове темнело…

Микуловский навещал ее ежедневно. Она привыкла к исходившему от него свежему запаху туалетной воды, шороху накрахмаленного халата, интонациям голоса. Заходя в палату, здоровался с соседками (их у нее было четверо, все лежачие), садился рядом, спрашивал: «Как спали?» Мерил температуру, давал выпить омерзительно горькую микстуру. Отворачивал веки, шарил холодным предметом по поверхности глаз, говорил:

«Глаза у вас — царица Савская бы позавидовала». Вновь принимался за свои вопросы: вспомните то, вспомните это.

Она отвечала — неохотно, вяло. «Кому все это нужно, — думала? — Знать, какого рода сны она видит, просыпается ли при этом? Не было ли у кого из родственников нервных заболеваний, падучей болезни? Какое все это имеет отношение к ее слепоте?»

В один из дней после процедур он задержался дольше обычного.

— Хочу высказаться начистоту, Каплан, — молвил непривычно сухо. — В лечебнице вы месяц с лишком, мы делаем все возможное, чтобы справиться с вашим недугом. Есть, однако, препятствие, которое мы не в силах преодолеть, которое, в конечном счете сведет на нет наши усилия. Это ваше отношение к болезни, Фанни. Отношение к самой себе. Никакая медицина не в состоянии помочь пациенту, не желающему собственного выздоровления. Смотрящему пассивно на все усилия врачей. Не верящему нам ни на грош…

Скрипнула табуретка, он встал.

— Тем более досадно, — продолжил, — что, по моим наблюдениям, слепота ваша излечима. Природа ее нервического свойства. Недуг у вас в голове. Лечение принесет успех, если вы встряхнетесь, сами будет желать себе выздоровления…

Подошел вплотную, взял за руку: пальцы энергичные, нервные.

— Станьте моим союзником! — произнес. — Отрешитесь от состояния подавленности, безволия. Вы же революционерка, черт побери!

На другое утро явился санитар. Сел на край койки, наголо остриг ее машинкой. Заглянувший следом Микуловский объяснил: подготовительный процесс завершен, подошло время для более глубокого вмешательства в корень недуга. Лечебница обзавелась недавно новейшим оборудованием для стимулирования нервных окончаний глаз. Ее случай именно из этой области офтальмологии: оживление механизма регулирования зрительным процессом полушариями головного мозга с помощью электрического тока. Переменного и постоянного.

— Не слишком сложно говорю? — осведомился.

— Нет, все понятно.

— Тогда с богом!

Повел ее за руку к дверям, потом по коридору, здоровался с кем-то на ходу. Они вошли в пахнущее лекарствами помещение, в котором разговаривали и смеялись какие-то люди, что-то монотонно жужжало, гудело, пощелкивало.

— По местам, по местам, господа? — прозвучал голос Микуловского. — Приступаем!

— Садитесь, Каплан, — усадили ее на мягкое сиденье. — Голову откинули на спинку. Хорошо…

Холодные пальцы наложили ей на лоб кожаную повязку с металлическими насечками, Микуловский произнес:

— Не волнуйтесь, Фаня, сейчас будет немного неприятно. Потерпите.

Под медленно теплевшими насечками что-то завибрировало, кожу головы начало покалывать — сильнее, сильнее… Усиливалось жужжание, виски пронизывал поток пульсирующих иголочек. Становилось жарко, по спине и подмышками стекал пот…

— Терпите? — спрашивал Микуловский. — Хорошо… Еще оборот на три деления, пожалуйста! — командовал.

В какой-то момент ей показалось: впереди вспыхнуло и пропало во мраке несколько искорок. Еще раз… еще…

Она вцепилась что есть силы в подлокотники.

— Полтора оборота прибавить! — слышался голос Микуловского.

Игольчатый поток изливался сквозь впадины глаз, буравил мозг. Выплыл из пространства, меняя конфигурацию молочноватого цвета предмет, похожий на прямоугольник окна, его заслонил силуэт, формой напоминавший человеческую фигуру…

— Я что-то вижу! — вырвалось у нее.

— Что именно, Фанни?

— Какой-то, не знаю…

— Ага! Присмотритесь получше!

— Окно, вроде. И человека…

— Ясно! А сейчас? Протяните руку! Туда, где видите человека!

Она подалась неуверенно в ту сторону, уперлась ладонью в мягкую ткань материи на чьем-то теле.

— Ура! — прозвучало над ухом. — Победа, господа! Она видит!

Архив Нерчинской каторги, 1907–1916 гг.:

«ЧИТА ЗАБАЙКАЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ, БОЛЬНИЦА ЧИТИНСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ТЮРЬМЫ, МАЯ 23 ДНЯ 1914 Г.

ГОСПОДИНУ ВРАЧУ АКАТУЕВСКОЙ ТЮРЬМЫ.

У Ф. Каплан мной констатирована слепота на истерической почве. В настоящее время у нее появляется зрение, хотя и в незначительных размерах. В течение всего лечения она подвергалась электризации(сначала постоянным, потом переменным током), впрыскиваниям стрихнина и пила йодистый калий. Это лечение желательно было бы продолжать, так как оно дало и дает несомненный успех.

Читинской тюремной больницы врач Микуловский».

«НАЧАЛЬНИК АКАТУЕВСКОЙ ТЮРЬМЫ, ИЮНЯ 13 ДНЯ 1914 ГОДА.

По распоряжению начальника Читинской тюрьмы Каплан Фейга возвращена для дальнейшего содержания во вверенную мне тюрьму.

За начальника тюрьмы капитан Рубайло».

По ту сторону ночи (продолжение)

Зою в живых, вернувшись, она не застала. Окликнула, когда ее привела в палату — старушечий чей-то голос ответил со знакомого места:

— Преставилась. Свезли на погост. Аккурат на Святую Троицу. Сердце, бают, остановилось…

Через неделю к пяти ее соседкам прибавилась шестая: Екатерина Адольфовна. Прокричала с порога:

— Фанечка, здравствуйте, это я! Снова вместе!

Села рядом на койку, прижалась:

— Я так рада! У вас, кажется, прогресс: зрение начало восстанавливаться?

— Самую малость. Вижу яркий свет, различаю силуэты… очень слабо. Вас сейчас вижу. Тень чуть-чуть колышется. Вроде кисеи…

— Ну, замечательно же! Вы уже не слепая, дело идет к улучшению. Рано нас списывать, поборемся еще!

У Измайлович, по ее словам, обнаружили малокровие.

— Слабость ужасная. Третьего дня потеряла сознание на прогулке, сильно ушиблась. Зато с разрешения начальства получаю ежедневно за свой счет фунт белого хлеба, бутылку молока и два яйца. Представляете! Вам, кстати, с вашим недугом тоже положено дополнительное питание. Давайте прямо сейчас сочиним бумагу. А, Фаня?

Написала от ее имени прошение в адрес врача Нерчинской каторги Рогачева, тот, в свою очередь, ходатайство начальнику Акачинской тюрьмы, последний выдал «добро». В углу документа, правда, начертал резолюцию, которую Александра Адольфовна зачитала ей со смехом:«Молоко и белый хлеб выдавать каждый день, а яйца не каждый. Все приобретать в счет себя, денег прося».

Сюрприз! — пришло в один из дней письмо из Одессы от брата Фимы. Он не поехал с семьей в Америку, остался с русской женой и детьми в России. Несколько лет, по его словам, направлял запросы в различные инстанции, чтобы узнать о ее судьбе, недавно только получил ответ из канцелярии Забайкальского генерал-губернатора. Фима, оказывается, переписывался с родителями, получал от них временами небольшие денежные переводы и продуктовые посылки. Писал, что мать с отцом, а также сестры и брат устроены, живут в разных городах, что в каждом письме от них одна и та же просьба: навести справки, узнать, жива ли она, что с ней.

Она продиктовала Александре Адольфовне два письма — одно Фиме, другое для пересылки в Америку. Получила через месяц цветную открытку со словами: «Милая моя, как я счастлив: ты жива! Мамэле и отцу послал телеграмму, получил ответ. Они молились в синагоге за твое здоровье и возвращение на волю. Целую, целую, целую! Любящий брат».

С открыткой на коленях она сидела на кровати, улыбалась. Где-то на воле живут родные люди. Помнят о ней, беспокоятся, ждут. Вспомнила давний случай с Фимой — было это в суккот, в деревянном шалаше, сколоченным во дворе отцом и старшим братом. Шел последний день праздника — Шмини Ацерей, отец произносил за накрытым столом кидуш над бокалом вина, они уже попробовали по ломтику яблока с медом, тянули руки к горке круто сваренных яиц в миске, окунали в посоленную воду в стакане, аппетитно жевали, сидевший напротив Фима с набитым ртом толкал ее под столом ногами, делал страшные глаза, поперхнулся, закашлялся, плюнул что есть силы на сидящих, забрызгал черный лапсердак отца и кисейное платье мамэле, вылетел, схваченный за шкирку отцом, наружу истерически хохоча…

Никто в семье не верил, что из Фимы получится толк. А он, подросши, пошел работать — сначала в пекарню в Житомире, потом в ремонтную мастерскую, выучился механическому делу, уехал в Одессу, поступил на работу в пароходство, плавал по свету на торговом судне в должности помощника старшего механика. Оказавшись в Одессе, она думала с ним повидаться, купила торт в кондитерской, приехала на Разумовскую, где он жил. Дома его не оказалось, беременная третьим ребенком жена Люся сказала, что муж сейчас где-то не то в Турции, не то в Египте, вернется не раньше чем через месяц.

— Неделю побудет, — улыбнулась невесело, — и опять уплывет. Так и живем…

Гуляя под руку с Александрой Адольфовной по тюремному двору, она пробовала угадать по рисунку силуэта, кто из товарищей бежит ей навстречу.

— Маруся? — произносила вопрошающе.

— Господи! — восклицала обнимавшая ее Маруся Беневская. — Товарищи, она видит!

Она ощупывала лица, волосы окружавших женщин, говорила:

— Дина…

— Я, я! — слышалось в ответ. — Здравствуйте, Фанечка!

— Вера…

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — голос Веры Штольтерфот. — Совершаем согласно инструкции утреннюю прогулку. Жалоб и нарушений нет…

Веселый смех вокруг, ее подхватывают под руку, ведут по булыжнику двора. Разговоры, споры — как всегда. Уклоны в сторону марксизма и субъективистской школы. Опасности, таящиеся в свободе мнений, которыми всегда славилась партия эсеров. Во что это великое разнообразие вылилось после революции пятого года и последовавшей за ней реакции. Царящие на воле упаднические настроения, скептицизм, разочарования, проповедуемые повсюду «переоценки», поиск смысла жизни — в чем угодно: в боге, искусстве, половых отношениях. Успевай разобраться…

К привычным темам добавилась новая — мировая война. Из приходивших в тюрьму разрешенных газет и журналов складывалась картина неслыханного подъема, сплочения всех слоев общества во имя защиты дорогого Отечества. Уличные манифестации под верноподданническими лозунгами, крестные ходы, моления в церквах о даровании победы русскому оружию. Добровольцы, рвущиеся на передовую, пожертвования в пользу лазаретов и госпиталей. На газетных полосах — доблестные воины с суровыми лицами у брустверов окопов, бравые артиллеристы у расчехленных орудий, примадонна императорского балета Матильда Кшесинская на ступеньке своего салон-вагона перед отправкой в гастрольную поездку по маршруту Санкт-Петербург — Тифлис с целью сбора средств в пользу увечных воинов. «Скотский энтузиазм», — как выразилась по этому поводу Маруся Спиридонова.

Вечерами Александра Адольфовна зачитывала ей статьи и заметки из только что пришедших «Всемирных новостей».

— Вот это интересно! — начинала. — Письма воинов, пересланные в редакцию родственниками.

«Благодаря любезности наших читателей, пересылающих нам наиболее интересные письма с войны от родственников-воинов, — принималась читать, — мы имеем полную возможность ясно представить себе, каково общее настроение нашей армии и как чувствуют себя самые разнообразные ее части. Нет никакого сомнения, что подобное настроение может быть только при глубоком понимании причин и задач войны, при большой вере в правоту своего дела и твердом решении бороться за него до последних сил. Посмотрите, каким спокойным героизмом веет, например, от этого солдатского письма. «Наш батальон отозван от передовой позиции для охраны железнодорожной станции. Несем, значит, одну только караульную службу. Провианта — пропасть. Станция веселая, много народу. Охраняем ее уже дней восемь. Немного неприятно только, что остальным батальонам нашего полка приходится быть в деле. Кто знает, где теперь кто из тринадцатой роты. Придется просить ротного командира, чтобы нас опять на позиции отправили, а вместо нас другой батальон охранял станцию».

А вот письмо молоденькой сестры милосердия о том же настроении солдат.«Самое характерное для настроения раненых солдат, — пишет она, — это чувство стыда. Какого-то странного стыда и смущения за свои раны, за то, что они вынуждены были покинуть строй и товарищей. «Поправлюсь, и в строй» — вот самая частая фраза во всех госпиталях и полевых лазаретах. Меня особенно умиляет, что раненые часто стесняются пользоваться нашим уходом. «Спасибо, сестрица, уж я как-нибудь сам, а вы лучше вон тому помогите, он слабее». К пленным наши солдаты относятся с редким спокойствием и какой-то трогательной, благодушной жалостью. Их часто смешат перекошенные от ужаса лица германцев, попадающих к нам в плен. «Впервые я увидел пленного германца на станции «И», — пишет один вольноопределяющийся. — Это было весьма жалкое существо. Из-под нахлобученной на лоб каски смотрела пара испуганных, как у кролика, глаз. Рот был открыт, а красное, молодое, безусое лицо передергивалось. Никак нельзя было себе представить, как этот юнец режет своим пилообразным штыком женщин, убивает детей и всячески издевается над беззащитным населением».

— Как вам, а?

— Бред какой-то, — отзывалась она, — уши вянут.

«Тот же вольноопределяющийся, — продолжала читать Измайлович, — в другом письме описывает, как ему удалось застрелить немецкого мародера. «Вы не можете себе представить, как омерзительно на поле брани мародерство. А между тем у немцев это сплошь и рядом обычное занятие. Когда меня прикомандировали к разведочному отряду для зарисовки местности, мне удалось увидеть воочию эту мерзость и застрелить даже одного мародера. Это было ночью. Наш отряд зашел слишком далеко вперед, неприятеля не было видно, а так как работа наша продвигалась отлично, то решено было не возвращаться и заночевать. Я с четырьмя товарищами устроился в ложбинке, а отряд в лесу, в нескольких саженях от нас. Ночь была лунная, и я даже успел закончить при ее свете один из чертежей. Удручающе действовали на нас только трупы наших и германских солдат — жертв последней стычки, которых некому было убрать. Вдруг нам показалось, что один из трупов поднимается и ползком перебирается от одного к другому. Мы инстинктивно схватились за винтовки и стали напряженно вглядываться. «Труп» продолжал передвигаться и обшаривать убитых. На нем была шинель внакидку, из-под которой мелькал свет электрического фонарика. Сомневаться в том, кто это, было излишним. Мы приложились, и через минуту мародер был убит, а фонарик, не поврежденный пулями, выпал из-под шинели и осветил довольно большой круг. Замечательно, что после убийства этого мародера два других «трупа» поднялись и пустились бежать без оглядки».

— Ну и ну! — вырывалось у нее.

— Слушайте дальше!

«Очень интересное письмо начальника тюрьмы одного из пограничных городков, в котором несколько дней хозяйничали немцы и где, между прочим, освободили двести человек арестантов. Арестанты, оказывается, совсем не прониклись чувством благодарности к своим освободителям. «На другой день после освобождения, — говорится в письме, — арестанты куда-то исчезли. Разрешение грабить и убивать, выданное им немцами, совсем не прельстило арестантов. Несколько человек из них были расстреляны «освободителями», и вот по какому поводу. Дня через два после освобождения человек пять арестантов, среди которых было два немца, обратились к германскому коменданту с просьбой принять их в солдаты. Комендант рассмеялся и воскликнул: «Как же я могу принять убийц в ряды германских войск?» Один из арестантов, очень обиженный, ответил: «А разве ваши войска не хуже убийц. Разве убийцы поступают так с мирными людьми, как ваши солдаты?» Все пятеро тут же были расстреляны за дерзость. Большинство же остальных, как потом выяснилось, отправилось в ближайшие города и добровольно явилось властям».

— Развесистая клюква! — хохотала над ухом Александра Адольфовна. — В редакции сочинили! Дураку понятно! Хотите еще?

«Интересно в заключение, — продолжила, — привести еще и письмо 14-летнего гимназиста С., бежавшего «на войну» недели три назад и доставившего немало горя своим родителям. Теперь родители получили от юного беглеца письмо, посланное из Лодзи. «Дорогие родители, — пишет юный «доброволец», — очень извиняюсь, что причинил вам столько неприятностей. Я очень недоволен русскими войсками. Сколько я ни умолял офицеров принять меня в солдаты, все только смеялись, а для самостоятельной отправки на войну у меня нет денег. Милые родители, простите меня и вышлите мне денег. Даю вам слово, что я не поеду на войну, а вернусь домой»…

— Околпачили людей! — задумчиво произносит она. — Эта война — подарок для Николая. Пока мы томимся по тюрьмам и ссылкам, уводят возмущенные массы подальше от баррикад. Суют им привычную кость — защита дорогого Отечества. Чтобы перемолоть в мясорубке будущих борцов. Всех вообще мыслящих граждан…

— Ясно мыслите, Фаня. В самую точку. Как настоящая эсерка.

— Я давно уже эсерка, Александра Адольфовна.

— Сколько вместе соли съели, — отзывается та, — а вы меня по-прежнему Александра Адольфовна.

— Не буду больше, Саша.

— Спасибо, товарищ, — обняла ее за плечи.

1915–1916 гг.: газетная хроника

«Русские ведомости»:

17 АПРЕЛЯ, ПЕТРОГРАД (ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА НА КАВКАЗСКОМ ТЕАТРЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ АЛЕКСЕЯ ТОЛСТОГО):

«Здесь храбрость и ловкость одного человека — солдата или офицера — имеют существенное значение. На том фронте за боевую единицу считают группу людей — взвод, роту, эскадрон; здесь один человек может решить участь битвы.

Около лагеря, где я был вчера, стоит гора пять с чем-то тысяч футов; ее занимали одно время турки; их позиции были сильны, и наши войска повсюду попадали под жестокий обстрел.

Один из казачьих (пластунских) сотников — отчаянная голова — провинился в то время, не помню чем; генерал призвал его и сказал, что свой поступок он может совершенно загладить каким-нибудь не менее отчаянным делом, то есть вместо суда получить «Георгия». Сотник тряхнул бритой головой, попросил день срока, в ту же ночь выбрал двадцать восемь пластунов, сказал им речь такого рода, что они рассвирепели, и полез с ними на знаменитую гору. Пластун, выведенный из раздумья, стоит троих; что произошло на горе, никто хорошо не знает: слышали недолгую стрельбу, крики; турки в составе двух рот поспешно очистили гору, оставив множество оружия, убитых и раненых. Сотник получил крест».

Daily Telegraph:

22 АПРЕЛЯ, ЛОНДОН (ПО ТЕЛЕФОНУ): «Сегодня днем немецкое командование применило на Ипрском участке британской обороны отравляющий горчичный газ, вызвавший многочисленные потери в войсках его величества».

7 МАЯ, ЛОНДОН (ПО ТЕЛЕФОНУ): «Неопознанная германская подводная лодка атаковала сегодня в Северном море британский пассажирский корабль «Лузитания». Потопленное судно унесло жизнь 1198 пассажиров».

«Новости дня»:

22 АВГУСТА, ПЕТРОГРАД: «Воздадим должное замечательному героизму солдат и офицеров Юго-Западного фронта, осуществивших под водительством генерала Брусилова прорыв глубоко эшелонированной обороны австро-венгерских войск в районе Луцка. Наступлению предшествовали тщательная разведка, обучение войск, оборудование инженерных плацдармов, приблизивших наши позиции к австрийским. Начатой 3 июня операции предшествовала артиллерийская подготовка, приведшая к сильному разрушению первой полосы обороны и частичной нейтрализации артиллерии противника. Перешедшие затем в наступление 8-я, 11-я, 7-я и 9-я армии прорвали одновременно на тринадцати участках хорошо укрепленные позиции австрийцев, которыми командовал эрцгерцог Фридрих.

Чтобы сдержать наступление наших войск, австро-германское командование вводило в бой все новые и новые соединения, перебрасывало в Галицию все, что можно — даже две турецкие дивизии с Салоникского фронта: тщетно! Россияне били их по очереди! Не выдержав натиска, германцы начали отступать. 11-я армия взяла Броды и, преследуя противника, вышла на подступы к Львову, 7-я армия овладела городами Галич и Монастырска. На левом фланге фронта значительных успехов достигла 9-я армия генерала Лечицкого, занявшая Буковину и следом Станислав.

По предварительным данным, в результате трехмесячных боев нашими войсками пленено более 400 тысяч австрийцев».

«Правительственный вестник»:

23 АВГУСТА, ПЕТРОГРАД. Высочайшие телеграммы на имя командующего Юго-Западным фронтом генерала А.А. Брусилова.

«Передайте Моим горячо любимым войскам вверенного Вам фронта, что я слежу за их молодецкими действиями с чувством гордости и удовлетворения, ценю их порыв и выражаю им самую сердечную благодарность.

Верховный главнокомандующий Император Николай Второй».

«Приветствую Вас, Алексей Алексеевич, с поражением врага и благодарю Вас, командующих армиями и всех начальствующих лиц до младших офицеров включительно за умелое руководство нашими доблестными войсками и за достижение весьма крупного успеха.

Николай».

Война и отношение к ней революционных, либеральных и буржуазно-демократических партий России внесли разброд в жизнь некогда сплоченной коммуны мальцевских политкаторжанок. Вести с воли, свидетельствовавшие о резкой поляризация политических и классовых сил, выступавших под непримиримыми лозунгами, вовлеченность в этот процесс, принятие или непринятие той или иной платформы, желание встать на чью-либо сторону накаляли атмосферу, отдаляли друг от друга, разъедали как ржавчина былое единство соратниц по борьбе. Встречаясь на прогулках, активно переписываясь, делясь полученными письмами родных, обсуждая газетные сообщения, пробовали переубедить одна другую, переходили нередко грань, ссорились, ожесточались.

«Как же вы не можете уразуметь, дорогая моя, что резолюция Штутгарского конгресса Второго Интернационала»…

«Допустим. А манифест о войне социалистического конгресса в Базеле?»

«…Первая Циммервальдская конференция не принесла»…

«…Вторая Циммервальдская»…

«…вот вам ваши интернационалисты!»

«…центристы… социал-шовинисты»…

«…показали истинное лицо!»

«…А кадеты, октябристы? Читайте их программы!»

«…большевики… меньшевики».

«Неприкрытая идеализация освободительной войны!»

«Робер Гримм… Ленин… Плеханов… Троцкий»…

«Не говорите мне о Троцком!»

«Мартов, Аксельрод»…

«Послушайте лучше, что говорит по этому поводу Чернов!»

Сыпали цитатами, приводили неопровержимые доводы в пользу того или иного посыла, партийной резолюции, параграфа программы. Признавать войну империалистической или нет? Достаточно ли оснований, чтобы осудить социалистов, участвующих в правительствах воюющих стран и голосующих за военные бюджеты? Разворачивать агитацию за мир без аннексий и контрибуций? Насколько действенным может оказаться призыв к трудящимся сражающихся держав: «Сложите оружие, обратите его против общего врага — капиталистических правительств, превратите империалистическую войну в войну гражданскую?» Или, напротив, признать справедливым лозунг: «Отложить внутренние споры, победить сначала на полях сражений, а потом уже на баррикадах мировой революции?»

Голова пухла от дум.

Через нелегальную связь пришел номер газеты «Социал-демократ» со статьей большевистского вождя Ульянова-Ленина «Война и российская социал-демократия». Вооружившись лупой, она читала по буквам манифест ближайшего соратника по борьбе, подчеркивала карандашом наиболее понравившиеся места. А ведь прав во многом этот вездесущий пропагандист! Вот это, к примеру: «Обе группы воюющих стран нисколько не уступают одна другой в грабежах, зверствах и бесконечных жестокостях войны, но чтобы одурачить пролетариат и отвлечь его внимание от единственной действительно освободительной войны, именно гражданской войны против буржуазии как «своей» страны, так и «чужих» стран, для этой высокой цели буржуазия каждой страны ложными фразами о патриотизме старается возвеличить значение «своей» национальной войны и уверить, что она стремится победить противника не ради грабежа и захвата земель, а ради «освобождения» всех других народов, кроме своего собственного. На социал-демократию прежде всего ложится долг раскрыть это истинное значение войны и беспощадно разоблачать ложь, софизмы и «патриотические» фразы, распространяемые господствующими классами, помещиками и буржуазией, в защиту войны».

«Настоящий лидер, — думала. — Не прячется за обтекаемыми формулировками, мыслит ясно, четко. Шовинистам дает уничтожающую характеристику, вождям заграничных социалистических партий. Кадетов расчихвостил по всем статьям, народников, правых эсеров. Своих не пощадил — молодец! Плеханова, Маслова, Смирнова. «Измена делу социализма». Правильно! Как можно это по-другому назвать? Трусость, измена, предательство! А вот с идеей Соединенных Штатов Европы, кажется, переборщил. Ну как это возможно? Турок-рабочий и русский пролетарий управляют единой страной. Немцы тут же, англичане, французы. Туманно, по-книжному. Зато главный тезис верный: чем больше будет жертв войны, тем яснее станет для рабочих масс измена оппортунистов, тем скорее обернутся солдатские штыки против собственных угнетателей, и империалистическая война превратится в народную, приведет к победе революции. Молодец!»

Архив Нерчинской каторги, 1907–1917 гг.:

«Село Алгачи Забайкальской области, врач Нерчинской каторги, 7 октября 1915 года.

Начальнику Акатуевской тюрьмы.

Ссыльнокаторжным Каплан Фейге и Измайлович Александре вследствие малокровия прошу разрешить приобретать за свой счет по 1 фунту белого хлеба, 1 бутылке молока и по 2 яйца ежедневно в течение одного месяца.

Врач Вокслин».

«Село Алгачи Забайкальской области, врач Нерчинской каторги, 3 августа 1916 года.

Начальнику Акатуевской тюрьмы.

Ссыльнокаторжным Каплан Фейге и Измайлович Александре вследствие упадка питания прошу разрешить за свой счет ежедневно в течение одного месяца по 1 фунту белого хлеба, 1 бутылки молока и по 2 яйца. То же — и Карвовской.

Врач Вокслин».

Резолюция, 4 августа: «Объявить старшему надзирателю А.А. Сухаревой».

«Село Алгачи Забайкальской области, врач Нерчинской каторги, 9 сентября 1916 года.

Начальнику Акатуевской тюрьмы.

Ссыльнокаторжным Каплан Фейге и Измайлович Александре вследствие хронического катара желудка прошу разрешить приобретать за свой счет ежедневно в течение одного месяца по одному фунту белого хлеба, 1 бутылке молока и по два яйца.

Врач Вокслин».

Резолюция: «Выдавать за счет Каплан и Измайлович».

«Акатуй Забайкальской области, фельдшер Акатуевской тюрьмы, 30 сентября 1916 года.

Господину начальнику Акатуевской тюрьмы.

РАПОРТ.

Ссыльнокаторжной Каплан Фейге вследствие хронического катара желудка прошу разрешить приобретение за свой счет по две курицы в неделю в течение одного месяца. Курица нужна для диетического лечения.

Мед. фельдшер Деревянко».

Резолюция: «Разрешается покупать».

«Село Алгачи Забайкальской области, врач Нерчинской каторги, 3 октября 1916 года.

Его Высокоблагородию господину начальнику Акатуевской тюрьмы, 3 октября 1916 года.

Ввиду обострения желудочного катара ссыльнокаторжная Фейга Каплан нуждается в улучшенном питании — 1 фунт белого хлеба, 1 бутылка молока, 2 яйца в день и 10 фунтов рису и картофельной муки на месяц октябрь.

Врач Вокслин».

Резолюция: «Исполнить желание врача. Рис и картофельную муку не давать. Быть в камерах и усилить надзор. Готовить в лазарет».

«25 января 1916 года. Сибирь Забайкальской области, Александровский завод, начальнику Акатуевской тюрьмы, Superintend ant Akatuew prison

Aleksandrowsk zawod Zabaykalsk Oblast

Sibiria Russia

Его Высочеству начальнику Акатуевской тюрьмы.

Уважаемый сударь!

Надеюсь, что Вы простите нас за нашу дерзость писать к Вам. Но это была наша последняя надежда узнать что-нибудь о нашей дорогой дочери. Между заключенными в Вашей тюрьме находится наша дочь Фейга Каплан. Но вот уже прошло больше года, как мы ни слова не слышали от нее. День за днем мы провели этот год в томительном ожидании хоть одного слова от нее. Но понапрасну. Уже целый год прошел, а мы все еще ждем у моря погоды.

Мы поэтому обращаемся к Вам: сделайте это благотворительное одолжение, поддержите наши старые годы, и уведомите нас хоть одним словом, жива ли она, здорова ли. Если Вы сами не хотите писать, то будьте любезны уведомить ее, и заставьте ее нам писать немедленно. Пусть она уведомит нас о ее здоровье. Просим Вас опять, не откажите нам в нашей маленькой просьбе и удостойте нас немедленным ответом. Бог вознаградит Вас за Ваше благотворное деяние.

С искренним почтением Файвел и Сима Каплан.

Наш адрес:

m-r Rothblat, 1250, So. Saweer avenu, Chicago, US America.

Г-н Ройтблат, Чикаго, Америка, Сойер улица (авеню)».

Резолюция: «Пускай Каплан напишет письмо. Которое официально отправит из конторы при бумаге. 25 февраля 1916 г.».

«Г-ну Ройтблат

Чикаго, Америка

Сойер улица (авеню)

Для передачи Файвелу Каплан

Вследствие Вашего письма мною предложено Вашей дочери ссыльнокаторжной ввереной мне тюрьмы Фейге Каплан написать Вам письмо, которое при сем прилагаю и сообщаю, что она в настоящее время жива и здорова.

За начальника тюрьмы капитан Рубайло».

Она сочинила на скорую руку письмо в Америку. Объяснила причину молчания: хворала, лечилась, ездила по лечебницам, теперь, слава богу, дело вроде идет на поправку. Попросила, если можно, прислать для чтения лупу — та, что сейчас у нее, недостаточно сильная, приходится напрягаться, глаза быстро устают.

Через два месяца, в мае, на ее имя поступил денежный перевод на шестьдесят два рубля пятьдесят копеек и бандероль с сургучными печатями владивостокской таможни, из которой она извлекла великолепную лупу с удобной витой ручкой и мягкие бархоточки для протирания стекла. Ура, живем!

В феврале товарищи поздравили ее с днем рождения — двадцать семь лет. Собрались после ужина в больничной палате, устроили ночное чаепитие с сушками. Шутили, смеялись.

— Девушка на выданье, — обнимала ее за плечи Дина Пигит. — Женихи на воле ждут не дождутся.

— Скажете, — усмехалась она. — Перестарка. Зубы крошатся.

— Зубы подлатаем.

В разгар вечеринки в дверь осторожно постучали, вошел санитар с подносом в руках. Легкий переполох, посетительницы привстали с мест.

— Спокойно, гражданки ссыльнокаторжные! — санитар поставил на стол пышный каравай с изюмом. — От их высокоблагородия господина начальника тюрьмы. Презент имениннице… Желаю здравствовать, — попятился к выходу. — Потише только, если можно.

«От начальника тюрьмы? Ей? Поздравление? Чудеса в решете!»

Что-то не очень понятное происходило в последнее время в Акатуе. Тюремщики — надзиратели, санитары, конвойные — обрели странным образом одинаковое выражение лиц: крайней озабоченности. Перестали словно бы по рассеянности замечать мелкие нарушения, делали поблажки в вопросах, ранее не подлежавших обсуждению, некоторые стали даже первыми здороваться.

— Зашевелилось что-то на воле, — обмолвилась при встрече Вера Штольтерфот. — Жди перемен.

И впрямь — зашевелилось. В Акатуй, минуя цензуру, поступали невероятные сообщения. В Петрограде уличные манифестации под антивоенными лозунгами, стачки, забастовки, брожение среди военных. От прежней ура-патриотической настроенности — ни следа. Государственная власть дискредитирована громкими скандалами, трещит по швам, разваливается. Дума практически парализована, в правительстве чехарда: сменяются беспрестанно министры, один другого хуже и некомпетентней. Изолированный в своем поезде в Ставке Николай Второй, принявший на себя роль верховного главнокомандующего, не принимает по существу участия в управлении страной. Во дворце командует пьяница-растрига Распутин, ползут слухи об измене в пользу германцев императрицы Александры Федоровны. Обстановка накалена до предела, вот-вот взорвется…

Зима тысяча девятьсот семнадцатого года в Забайкалье выдалась бесснежной, лютой. Раскачивались по ту сторону тюремного забора, скрипели на пронизывающем ветру лиственницы, носились в мглистом полусвете дня растрепанные вороны. Стены камер промерзали насквозь, внутри — топи, не топи — зябко, стынут руки. Набивались вечерами в их с Сашей больничную палату (начальство делало вид, что не замечает), сидели у огня, подбрасывали поленца в печурку, терли глаза от едкого дыма. Говорили до полуночи, до рассвета. Теперь уже никаких сомнений: страна на пороге революции. Только бы не сплоховали, как в девятьсот пятом, не дали властям времени опомниться. Забыли о разногласиях, партийных платформах. Главное сейчас — навалиться всем миром, победить.

— Господи, неужели доживем, будем нужны? А?

— Доживем, товарищи! Пригодимся. С нашим-то опытом борьбы. Давайте тихонько, а?..

…«Славное море — священный Байкал, славный корабль — омулевая бочка. Эй, баргузин, пошевеливай вал, молодцу плыть недалечко»…

«…Вв-ыи-ииии! — подпевала из-за стен людским голосам забайкальская метелица. — Вввыыыииии!»

События нарастали, катились снежным комом. Что ни неделя — очередная сногсшибательная новость. Убили Распутина, в оппозиции к царю даже великие князья. В столице всеобщая забастовка, не работают заводы и фабрики, число бастующих превышает двести тысяч человек. Солдаты отказываются стрелять в манифестантов, поворачивают оружие против полиции и карателей-казаков. Восстал Балтийский флот и практически весь петроградский военный гарнизон. Большая часть города в руках восставших, на улицах и площадях баррикады, с обеих сторон есть убитые и раненые. Создан Петроградский городской Совет рабочих и солдатских депутатов, следом — Временный комитет Государственной Думы во главе с князем Львовым.

Царь отрекся от престола в пользу младшего брата Михаила. Объявлена всеобщая амнистия политзаключенным — ура!

«Мамэле, папэле, я на свободе», — полетела за океан каблограмма.

1917 год.

Из дневника великого князя Андрея Владимировича:

ФЕВРАЛЬ:«В общем, картина рисуется следующим образом. 26 февраля, когда в Думе был получен указ о роспуске, Дума решила не расходиться и обсудить создавшееся положение. Одновременно с этим на улице шла стрельба. По частным сведениям, казаки и семеновцы не пожелали стрелять в толпу, преображенцы же остались верны. Дума немедленно перетянула к себе те части, которые не желали стрелять в толпу, и получилось часть войск за Думу. Затем Родзянко отправил две телеграммы — одну Государю, другую главнокомандующим. Не получая никакого ответа из ставки, Дума решила образовать Временное правительство из разных лиц и приступила к аресту всех настоящих и части бывших министров».

Телеграмма председателя Государственной Думы М.В. Родзянко царю:

26 ФЕВРАЛЯ, ПЕТРОГРАД: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Из дневника великого князя Андрея Владимировича:

ФЕВРАЛЬ:«С арестом всего правительства и захватом центральных учреждений, почты и телеграфа получилось сразу впечатление по всей России. Посылаются телеграммы, угодные Временному правительству, и ничего больше. Однако жандармы знают, что Родзянко, не получая ответа из ставки, обратился к великому князю Николаю Николаевичу и завязалась переписка, из которой можно понять, что Государь предлагал подавить бунт в Петрограде военной силой, но будто бы Николай Николаевич нашел, что эта мера опоздала. Что произошло в самом Петрограде, неизвестно, по газетам видно, что улица взяла власть в свои руки и вопрос из Думы перевалил на улицу. Список лиц, ставших во главе правительства, вряд ли вызовет удовольствие во всей России. Они достаточно опротивели всем, и можно ожидать, что это новое правительство встретит всеобщий отпор при условии, что государство крикнет клич по всей России. Народу надо за кем-нибудь идти. Кто сильнее, тот и прав в данную минуту. Лишь слабость может погубить дело. Нужна твердая власть, решительная и безбоязненная. Паралич центральной власти, вызванный поголовным арестом, остановит временно государственный механизм, и новым случайным лицам не так легко удастся восстановить нормальный порядок в короткое время. Здесь, например, власти, получая телеграммы за подписью Родзянко, исполнять их не желают. «Что это за самозванцы, — говорят они, — мы им не слуги». Повторяю одно: мы не знаем, что делается в данное время. Возможно, что приняты меры, но какие, бог весть. Да ужасное, позорное время переживаем. Нет слов описать что пережили мы за этот день. Но еще ужаснее, что мы предвидели наступление катастрофы, предупреждали — нас не слушались и докатились. Если вдуматься хотя бы в тот факт, что императрица должна была вступить в переговоры с Временным правительством, это достаточно ярко. Судьба. Прямо не верится, что такие вещи могут быть и во время войны. Стыдно за всех».

«Манифест об отречении от престола Николая Второго»:

ПЕТРОГРАД, 3 МАРТА: «Божьей милостью Мы, Николай, Император Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и проч. и проч. Объявляет всем нашим верным подданным. Во дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны Судьба России, честь геройской нашей армии, блага народа и все будущее дорогого нашего Отечества требует доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы и уже близок час, когда доблестная армия наша, совместно со славными союзниками нашими, сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной Думой, признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие брату Нашему, Великому князю Михаилу Александровичу. Благословляю Его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедаем Брату Нашему править делами Государства в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принося в том ненарушимую присягу во имя горячо любимой Родины, призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы, да поможет Господь Бог России.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукой подписано

НИКОЛАЙ

2 марта в 15 час. 1917 года.

Город Псков.

Скрепил: министр Императорского двора генерал-адъютант граф Фредерикс».

Из дневника великого князя Андрея Владимировича:

4 МАРТА. КИСЛОВОДСК: «Сегодня как гром нас обдало известие об отречении Государя за себя и Алексея от престола в пользу Михаила Александровича. Второе отречение великого князя Михаила Александровича от престола еще того ужаснее. Писать эти строки, при переживании таких тяжелых моментов, слишком тяжело и трудно. В один день все прошлое величие России рухнуло. И рухнуло бесповоротно, но куда мы пойдем. Призыв Михаила Александровича к всеобщим выборам ужаснее всего. Что может быть создано, да еще в такое время. О, Боже, за что так наказал нашу Родину. Враг на нашей территории, а у нас что творится. Нет, нельзя выразить все, что переживаешь, слишком все это давит, до боли давит».

«Речь»:

ПЕТРОГРАД, 4 АПРЕЛЯ: «Германия в нашем тылу».

«Русские эмигранты-большевики с Лениным во главе приехали в Стокгольм, перерезав с юга на север всю Германию. На швейцарской границе им предоставлен был особый вагон, в котором они и проследовали благополучно по назначению. По пути они пользовались, во владениях императора Вильгельма более чем дипломатическими преимуществами, ибо у них не осматривали ни багажа, ни паспортов. Настроений г. Ленина нам все равно никогда не понять. К счастью, в этом отношении мы оказываемся солидарными даже с такими крайними русскими эмигрантами, как редакция «Призыва». Как известно, сотрудники этого органа еще в субботу, на Страстной, опубликовали в русских газетах энергичный протест «против политического бесчестия», заключающегося, по их мнению, в том, что русский гражданин, едущий в Россию, счел возможным входить в какие-то соглашения с правительством, проливающим кровь бесконечного количества наших сыновей и братьев. Повторяем, психологии г. Ленина нам все равно никогда не понять. Поэтому мы не будем останавливаться на тех аргументах, которые им опубликованы в шведской газете «Политика» и которые имеют, по-видимому, целью оправдать жест русских большевиков, возмутивший даже редакцию «Призыва». Нас интересует только одна сторона дела. Через какого-то Фрица Платтена, швейцарского антимилитариста, г. Ленин и товарищи вступили в переговоры с императорским германским правительством. Не с Либкнехтом, который сидит в тюрьме, и даже не с Шейдеманом поддерживающим императора Вильгельма социал-демократической фракцией рейхстага. Нет. Они вступили в соглашение с кайзером, с Гинденбургом, с Тирпицем и со всей той шайкой аграриев-юнкеров, которые в настоящее время представляют собой правительство Германии. Психологию кайзера мы понимаем, надо полагать, достаточно хорошо для того, чтобы формулировать один тезис. Если бы приезд Ленина с товарищами был невыгодным для Вильгельма и Гинденбурга, то ему не предоставили бы посольского вагона. Поэтому двух мнений быть не может. Когда немецкие военные власти предоставляли салон в распоряжение Ленина, то они руководились не антимилитаристическими и не социал-демократическими соображениями, а исключительно только пользами и нуждами Германии, как они, Гинденбурги, эти пользы и нужды понимают. Мы имеем, значит, официальное удостоверение того, что приезд Ленина выгоден для германских аграриев-юнкеров и берлинской милитаристической клики. Немцы в восторге от того, что большевистский вождь наконец в России и «агитирует». К этому тезису мы ничего не прибавим».

Свобода!

Вдребезги разбитая дорога, хлещет, пробирается под задубелую рогожу ледяной ветер. «Нно-о! — монотонный возглас возницы с облучка. — Нно-о, милы-яя!»

Сидя спина к спине с Марусей Спиридоновой, она трясется в скрипучей телеге. Рядом, тесно прижавшись, еще восемь вчерашних политкаторжанок. Все свои, мальцевитянки. Сестры Пигит, Верочка Штольтерфот, Маруся Беневская, Фаня Радзиловская, Нина Терентьева, Ира Каховская, Ольга Полляк. «Отчаянные» как отозвался о них, подписывая подорожные бумаги, начальник тюрьмы. Сразу же по получении указа об амнистии приняли решение не дожидаться тепла, добираться до Читы на лошадях, по зимнику — где наша не пропадала!

Стеганые арестантские халаты поверх шерстяных платьев не греют, мороз пронизывает до костей. Спасает взятый в дорогу «файертоп», сооруженный по ее указке перед самым выездом. Вспомнила, как согревались в морозные дни штетловские базарные торговки: закладывали в ведра с дырами на боку сухие щепки, подбрасывали уголька, поджигали, ведро медленно накалялось — благодать! — на дворе стужа, а ты сидишь себе как у бога за пазушкой.

Она высовывается время от времени из душной рогожи — курнуть раз-другой, озирается по сторонам: день ли, вечер — не поймешь. Оголенные сопки в туманной пелене, тусклый диск солнца на небе. Вторая неделя как они в пути. Все простужены, кашляют по-собачьи, устали донельзя. У Маруси жар, стонет уронив ей на плечи голову, пылает как печка. Отдала перед выездом, как она не сопротивлялась, свой пуховый платок. «У меня какая-то непонятная реакция на шерсть, — объяснила, — чешусь»…

Скрип колес, подъем, спуск, переправа по льду замерзшей речки, короткие дневки, чтобы накормить и перепрячь лошадей, ночевки — в упрятавшихся по склонам поселках рудокопов, на заимках, в дымных избах поселенцев. На лавках, теплой печке гуртом, на холодной соломе в подклети рядом с блеющими овцами. Не успеешь чуточку согреться, провалиться в сон, раскачивают за плечи: подъем! Жидкий чай из самовара, заплесневелые сухари. «С богом, барышни!» Вновь ухабистая дорога, скрип тележных колес, свист ветра за рогожей.

В Читу добрались полуживыми. Сходили на базар, купили съестного. Загодя приобрели билеты, неделю жили на вокзале в ожидании поезда. Спали в переполненном зале ожидания: кто на лавке, кто на полу.

Она озиралась с удивлением по сторонам: везут в тележках, несут на плечах поклажу богато одетых господ в мехах и горностаях носильщики; ходят поблизости жандармы, проверяют паспорта; кучка студентов в форменных шинелях курит у входных дверей; мочится озираясь у пристанционного забора мужик в стеганом армяке. Впечатление, будто ничего в мире не изменилось, осталось как прежде.

«Может, — думалось, — революция просто не успела еще сюда добраться? Или — как?»

До Иркутска и дальше в Москву они ехали вторым классом. Соседи — мещане, служащие, банковский служащий с женой и малолетним сынишкой, три молчаливых монашки в темных платках говорили о чем угодно, только не о главном событии, которое, как ей казалось, должно было в первую очередь занимать умы людей: историческом повороте в жизни страны, переходе власти в руки народа, начале новой жизни. Ничего подобного! Толковали об ужасной дороговизне, дорожных мошенниках, очищающих кошельки пассажиров, болезнях детей, приближающейся Пасхе.

«Байкал, господа!» — прокричали однажды по соседству.

Десять лет назад, по пути на каторгу, они проехали славное море-озеро ночью. Теперь оно снова было рядом — руку протяни.

Поезд стоял на небольшой пустынной станции: меняли паровоз. Они столпились в коридоре возле окна, соскребали ногтями со стекла радужную наледь, вглядывались в пространство. Впереди белело ледяное поле с живописными торосами, вмерзшее в лед полуопрокинутое суденышко, лесной массив по берегам, избы на косогоре со слабо курящимися трубами.

Все это она скорее воображала, чем видела слушая пояснения добровольного своего поводыря Саши Измайлович: перед глазами маячило полуразмытое пятно под смутно-белесым небом.

— Бог мой! — говорила взволнованно в купе. — Я ведь мечтала одолеть Байкал в лодке, когда совершу побег. Представляла все до мельчайших подробностей. Сижу на веслах, гребу изо всех сил. Ветер в лицо, лодку подбрасывает на волнах…

— А на другом берегу — жандармы, — Верочка со смехом. — «Здравствуйте, госпожа Каплан! С прибытием. Как самочувствие? Чаю не желаете?»

— Ну почему жандармы, Вера? — притворно хмурилась она. — Скольким ведь товарищам удавался побег.

— А скольким нет… Эх, не нужны теперь никакие лодки-селедки, никакие баргузины! На колесах катим, в купе второго класса. Свободные как птицы!

— Не верится, ей-богу!

— А мне верится?

На больших станциях бежали к киоскам, накупали газет, журналов. Зачитывали друг дружке сногсшибательные сообщения. Временный комитет Государственной Думы принял новую программу. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек с распространением политических свобод на военнослужащих. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений, черты оседлости.

— Как вам, Фанюша? Нет больше этой проклятой черты, а!

— Дождались, не верится!

— Послушайте дальше, товарищи! «Подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны»… «Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления»…

— Смелее, чем в демократических странах Европы!

— Все равно недостаточно! — голос Маруси Спиридоновой — Лозунг — «власть народу» должен стать абсолютным, главенствующим. Все остальные законы вытекать из него, быть его подтверждением.

— Согласна, Маруся!

В Москву добрались лишь в середине апреля: поезд сутками простаивал на небольших станциях и разъездах — то сменный паровоз не подали, то угля на топливном складе не оказалось, то вообще непонятно что происходит.

На Казанском вокзале, выбираясь на площадь, они стали объектом стихийной манифестации. Трое патрульных солдат с красными ленточками на папахах попросили у них документы на выходе. Старший, вчитавшись в бумаги, воскликнул:

— Политические? С каторги? Товарищи! — закричал проходившим мимо людям с мешками и баулами. — Товарищи женщины — освобожденные революционерки! Из Сибири!

Вокруг собралась небольшая толпа. Приветствия, пожатия рук.

— Ура героическим узницам! — прокричал, вылезая из подъехавшего фаэтона, тучный мужчина в крылатке. — Елена, дети! — позвал спустившихся вниз женщину и двух подростков в гимназистских шинелях. — Идите сюда! Гляньте! Это наши великомученицы! Наши жрицы свободы! — сорвался на крик. — Кому мы обязаны зарей новой жизни!

К ним подъезжали вереницы экипажей.

— Ко мне, барышни! — окликали, проезжая, бородатые извозчики. — Кони звери! Домчим с ветерком!

Отъезжали одна за другой товарищи.

— До встречи, Фанюша! Я в «Славянском базаре»! — Сашин голос из заворачивавшей за угол коляски.

На стоянку подъезжал, чихая душным дымом, автомобиль.

— Дина! Аня! — окрик из отворившейся дверцы.

Сестер Пигит встречал в собственном «Бьюике» отец. Представительный, усы колечком, в отлично сшитом костюме.

— Папочка, — показала на нее освободившись из объятий отца Дина, — знакомься. Наша подруга Фаня Каплан. Погостит у нас какое-то время, пока не подыщет жилье.

— Милости просим…

Крепкое рукопожатие, насмешливый взгляд.

— Устроим, не извольте беспокоиться. Где-нибудь в закуточке, — коротко хохотнул. — На подстилочке.

— Папуля в своем репертуаре! — рассмеялись сестры.

Шутка богатейшего московского промышленника, владельца табачной фабрики «Дукат» Ильи Давыдовича Пигита насчет закуточка и подстилочки стала понятна, когда машина, проехав центральными улицами города, завернула к Патриаршим прудам, встала у парадного входа пятиэтажного дома-модерн, навстречу им скатился с крыльца усатый привратник в униформе, приложился к кокарде, потащил торопясь вместе с шофером в просторный холл их немудреный каторжный багаж.

Доходный дом с двором-колодцем на питерский манер по Большой Садовой, угловую квартиру в котором на третьем этаже занимал сам хозяин, был известен всей Москве. Один из самых дорогих в столице, жильцы — знаменитые адвокаты, врачи, артисты, художники, высокооплачиваемые чиновники.

Ее поместили в уютной комнате с высоким окном по соседству с Аней. Высокая деревянная кровать с балдахином, палевые занавески, трюмо до потолка. Горничная-латышка перестлала в ее присутствии постель, справилась, удобно ли, не нужно ли еще подушек?

Стоя перед зеркалом, она покачивала головой. Хороша, нечего сказать. Дряблая кожа, гнойники на лбу. Поправила мятое платье. «Лучше было, — мелькнула мысль, — поселиться в гостинице, какая попроще. Не выглядеть пугалом в богатом доме»…

Перед обедом Аня затащила ее к себе. Отворила шифоньер.

— Выбирайте себе что-нибудь. Вот это подойдет? — стащила с плечиков темно-вишневое муаровое платье с рюшами. — Примерьте. Мы с вами одинакового роста… Пожалуйста без церемоний! — прикрикнула. — На каторге последним делились. А это — тряпки, не больше того…

Пока в гостиной накрывали на стол, родной брат сестер Давид, «беспартийный марксист-интернационалист», как он ей представился, водил ее по дому. Безумная, кричащая роскошь. Приемная, будуар, кабинет хозяина, библиотека с ярусами книг. Спальни, курительная комната с биллиардным столом. Резные шкафы, диваны, козетки, картины по стенам, китайские вазы по углам, попугаи в клетках. Под ногами набивной паркет, обои из крокодиловой кожи, подоконники из яшмы.

Из глубины дома зазвонил колокольчик.

— Зовут, идемте! — взял ее галантно под руку Давид.

— Ну вот, мои милые, мы снова вместе! — витийствовал за столом Илья Давыдович. — Рассеялся мрак, засияла, как любят говорить мои любимые непутевые дочери, заря свободы… Не хочу выглядеть, — покосился зачем-то в ее сторону, — этаким безумным либералом. Наподобие Саввушки Морозова. Говорю как на духу: денег на революцию не давал, террор и убийства не приветствовал. Не дымил попусту, — улыбнулся собственной шутке, — смотрел в корень вещей. А корень, по моему разумению, таков. Царизм себя изжил — это однозначно. Выборная власть, демократические институты стране необходимы. По получению известий из Петрограда патриотически настроенные деловые люди Москвы создали для поддержания правопорядка в Первопрестольной революционный комитет общественных организаций. Ваш покорный слуга — член названного комитета. Будем отныне строить новую Россию вместе, рука об руку! За вас, дорогие! — отпил из бокала. — За наше светлое будущее!

После праздничного обеда, тостов, напутствий освободившимся из застенков мученицам свободы перешли в курительную. Пили кофе, дымили всласть. На инкрустированном столике с фарфоровыми чашечками по краям красиво разложены цветные подарочные коробки с папиросами фабрики папаши Пигита: «Императорские», «Графские», «Банкирские», «Губернаторские», «Гусарские».

— Над названиями надо будет подумать, — говорил, отпивая из чашечки, некурящий Илья Давыдович. — Над «Императорскими» в первую очередь. Самые дорогие, заметьте, — погладил любовно коробку с царской короной в углу. — Три целковых за сотню.

— Назови «Эсеровскими», папочка, — отозвалась из кресла Аннушка.

— А что, неплохо, — смешок в ответ. — Пожалуй, подойдет.

Говорили о положении в стране, шаткости только что созданных институтов правления на местах, о завязавшейся в Москве конкуренции между временным революционным Советом и Советом рабочих и солдатских депутатов.

Москва восстала в февральские дни вслед за столицей. К середине дня 28 февраля забастовали практически все московские заводы. Вопреки запрету властей возле городской Думы собрался многотысячный митинг, зазвучали призывы к свержению ненавистных угнетателей народа. Утром 1 марта начались столкновения рабочих с полицией в районе Яузского и Каменного мостов, погиб рабочий Илларион Астахов. Застреливший его помощник пристава был сброшен рабочими в реку, толпа смяла полицейский кордон. Напряжение нарастало, начался массовый переход войск на сторону революции. Революционные солдаты собрались на Воскресенской площади около городской Думы, 1-я запасная артиллерийская бригада привезла с собой шестнадцать орудий. В тот же день генерал Мрозовский сообщил в ставку генералу Алексееву о том, что «в Москве полная революция, воинские части переходят на сторону революционеров». Началась охота за одиночными городовыми. Толпы возбужденных людей взломали ворота Бутырской тюрьмы, ворвались в здания, освободили триста пятьдесят политзаключенных, попутно — семьсот уголовников. К утру 2 марта в руках восставших были почта, телеграф, телефон, все московские вокзалы, военные арсеналы, Кремль. Шли массовые аресты городовых и жандармов, полицейских провокаторов, платных киллеров, вся эта публика отправлялась без суда и следствия в освободившиеся камеры Бутырки. Формировалась рабочая милиция, телеграммой князя Львова из Петрограда комиссаром Временного правительства по Москве был назначен земгоровец, бывший городской голова Михаил Челноков…

«Наша, эсеровская революция, — думала она взволнованно лежа в постели. — Народ поверил нам, а не кадетам, не большевикам… Быстрей бы найти подходящее занятие. Грамотна, знаю французский, зрение мало-помалу налаживается. Учительствовать смогу. Где-нибудь в провинции, как Антон Павлович Чехов».

Уснула радостная, утром открыла глаза, и первая мысль: немедленно собираться, искать работу!

— Попробуйте найти в городской Думе Михаила Васильевича Челнокова, — напутствовал за завтраком папаша Пигит. — Он из наших, купцов. Назначен приказом из Петрограда временным городским головой. Сошлитесь на меня. Подсобит, я думаю…

Не мешкая, она отправилась трамваем «А» по взятому у Ильи Давыдовича адресу. Никакого Челнокова в многоэтажном доме с десятком контор на Тверской не нашла. Проплутала битый час в коридорах со свеженаписанными от руки табличками на дверях. Озабоченные служащие показывали куда-то, не отрываясь от бумаг: «Семнадцатый кабинет, второй этаж!»… «Третья комната направо!»… «Вниз по лестнице, гражданка!». Натаскалась по этажам, говорила то с одним, то с другим временно чего-то исполняющим, показывала бумаги. Ничего в результате не добилась. Вышла на воздух, подумала в сердцах: «К черту! Поеду на юг, в Малороссию. Найду себе дело. По партийной линии или еще как».

Шла не торопясь по тротуару, глядела на прохожих. Светило ласково солнышко, падали под ноги, хрустели под подошвами пушистые сережки зазеленевших лип, за палисадниками — буйство цветущей сирени, воробьиное перепархивание.

«Сладенького бы чего-нибудь поесть», — подумала.

Зашла на углу Охотного Ряда в кондитерскую, и первой кого увидела у прилавка — Верочка Штольтерфот! Кинулись навстречу друг дружке, обнялись, расцеловались. Взяли по пирожному, стакану чая, уселись за столик. Глядели влюбленно друг на дружку.

— Фанюша, ущипните меня! Это мы с вами? Сидим за столиком? В Москве?

— Не мы. Привидения.

— Мы, мы! Как я рада, если б вы знали! Встретить именно вас. Ну, рассказывайте…

Не было сил расстаться. Вышли на бульвар, сели на скамейку.

— Как у вас со здоровьем? — поинтересовалась Вера. — Зрение, желудок?

— Со зрением ничего. С желудком похуже. Боли не проходят. Ну да ладно: я привыкла…

— А вот это вы напрасно! — возмутилась Вера. — Вид ваш мне не нравится. Мы здоровые сейчас нужны России, не калеки! В общем, так… записывайте адрес. Приедете ко мне в субботу. Со всеми медицинскими заключениями. Что-нибудь придумаем.

Энергии Вере было не занимать. Через неделю с небольшим, после того как она отыскала бывшую сокамерницу в чердачном закутке на Арбате, похожем на ласточкино гнездо, на руках у нее было направление думского департамента здравоохранения на отдых и лечение в санаторий политкаторжан в Евпатории. На целых два месяца!

Снова Крым, Черное море — через десять нескончаемых лет! Чувство, будто ты на другой планете: безмятежность, покой. Гостиницы переполнены, квартиры и дачные домики нарасхват. Фланируют по набережной, насыщают йодом легкие худосочные северяне: барышни в панамках, дамы под зонтиками, мужчины в холщовых костюмах и соломенных шляпах, шумная детвора. На центральном пляже не протолкнуться, у дамских кабинок очереди. С наступлением вечера — завывание скрипок в летнем ресторанчике у вокзала, табачный дым, неумолчный гул голосов под сводами сумеречных винных подвальчиков, греческих кофеен, в духанах с пылающими жаровнями. Бродят в кипарисовых аллеях под луной влюбленные парочки — вздохи, поцелуи, пылкие признания.

В санатории политкаторжан на Пушкинской — лекция приехавшего на несколько часов новоиспеченного министра земледелия Чернова. Знаменитость, один из основателей партии социалистов-революционеров, главный ее теоретик. Подтянутый, в летней паре, густые вьющиеся волосы с сединой. Стоя за покрытой красным кумачом трибункой, в библиотечном уголке кратко, выразительно осветил сложившуюся на текущий период времени ситуацию в стране. Свершившаяся революция по всем статьям — эсеровская. Ни одна из политических партий России, включая союзников-большевиков, вожди которой во главе с Ульяновым-Лениным в разгар событий находились кто в ссылке, кто за границей, деятельного участия в сокрушении монархии не принимала. На сегодняшний день перед миллионной по численности партией социалистов-революционеров задача всемирно-исторического значения: не упустить момент, повести страну по пути демократических реформ, осуществить на практике лозунги эсеровской программы.

— Вам, полагаю, они хорошо известны. Напомню главные. Союз крестьянства, пролетариата и трудовой интеллигенции, — загибал для убедительности палец. — Демократический социализм. Говоря иначе, политическая и хозяйственная демократия, которая должна осуществляться через представительство организованных производителей в лице профсоюзов, организованных потребителей в лице кооперативных союзов и, наконец, организованных граждан в лице парламента и местных органов самоуправления. Как видите, цель наша прийти к социализму некапиталистическим путем. Прежде всего с началом преобразования деревни — краеугольного камня русской государственности.

— Как с войной, Виктор Михайлович? — голос с места. — Будем продолжать, или как?

— Что значит «как», простите? — сверкнул тот глазами.

— Я в отношении этих самых. Призывов. Превратить войну империалистическую в войну гражданскую. Рабочим воюющих стран добиваться поражения своих правительств в войне…

— Сочиняют эти безответственные лозунги, — шагнул из-за стола Чернов, — лишенные совести авантюристы! К сожалению, наши бывшие единомышленники, социал-демократы, большевистское ее крыло. Желать поражения своей стране! Отдать родную землю на поругание оккупантам! Простите: понять, а тем более поддержать подобный абсурд я не в состоянии!

— Как в таком случае относиться к товарищу Спиридоновой? — тот же голос. — Ведь она тоже вроде бы за поражение.

— Скажу кратко, — лицо Чернова посуровело, сдвинулась складка на лбу. — У Марии Александровны немалые заслуги перед партией. Испытания, годы каторги. Но эти ее действия я решительным образом осуждаю! Своим авторитетом она увлекает незрелых партийцев в губительную пропасть. Порождает фракционность в наших рядах, противостояние одних групп другим. «Левые» эсеры, «правые» эсеры! В голове не укладывается! Эсеры в этот исторический момент должны быть как никогда сплочены, едины!

— А вы сами на какой стороне, Виктор Михайлович? — чей-то смешок из рядов. — Правой, левой?

— Я центрист, товарищ. Стою на основополагающих принципах партийной программы. Партийного катехизиса, если хотите! И буду защищать его всеми силами своей души…

Сыпались один за другим вопросы. О создании коалиции между Временным правительством и исполнительным комитетом Петроградского совета. О том, где сейчас Ульянов-Ленин? О вступлении в войну на стороне Антанты Американских Cоединенных Штатов.

Чернов обстоятельно отвечал, осведомлялся: понятно ли, согласны ли с его мнением?

Привез с собой свежие партийные издания: «Революционную Россию», «Народный вестник», «Мысль», «Сознательную Россию», «Заветы». Она выбрала на столике библиотеки «Народный вестник», пошла на пляж, устроилась уютно под навесом. Перелистывала пахнущие свежей типографской краской страницы, наткнулась на заметку: «Мысли о войне», стала читать, водя лупой по прыгающим строчкам.

— Фанесса! — услышала знакомый голос.

Подняла голову, улыбнулась: Алексис! Идет босиком по песку, держа в одной руке сандалии, в другой — букетик цветов в обертке.

У нее поклонник — как вам нравится! Местный, намного моложе ее. Грек. Окончил гимназию, учится в местном художественном училище на живописца.

Познакомились в пошивочной мастерской напротив санатория доктора Будзинского, куда она принесла на расшивку пару платьев. Безобразным образом растолстела на санаторных хлебах. Бока в особенности — ни в одно платье не влезешь.

В пошивочной рядом с седоусым мастером трудился племянник, помогавший во время каникул дяде. Юноша с чудным разрезом глаз. Бережно, стараясь не притронуться, снимал с нее мерку, повторял: «Извините!», называл стоявшему у закроечного стола дяде размер ее талии, бедер, груди. Принес потрепанный журнал мод и стаканчик крепкого кофе, пока она дожидалась на продавленном диване, когда дядя прострочит на допотопном «Зингере» вставные клинышки на платьях.

— Сладкий, — произнес улыбаясь. — Три куска положил. Ничего?

— Спасибо, — окинула она его взглядом. — Ничего.

— Вы с семьей на отдыхе? — поинтересовался он. — Или одна?

— Одна, — она продолжала его рассматривать. — Лечусь в санатории для политкаторжан.

— Знаю. Который на Пушкинской?

— Он самый.

Уходила с пакетом под мышкой вдоль парапета набережной, обернулась: он стоял на крылечке в переднике, глядел в ее сторону. Перед тем как спуститься по лестнице, осторожно скосила взгляд: парень не ушел, махал прощально рукой. Появился на следующее утро на пляже, где они делали под руководством инструктора лечебную гимнастику. Праздничный вид: шляпа-канотье, коломенковые брюки, белая рубашка, галстук на шее. В руках цветы. Улыбается широко, как старой знакомой.

Она только что вышла из воды — в прилипшем к телу сатиновом платье до щиколоток. Отжимала на ходу волосы, глядела прищурясь, как он шагает по-журавлиному в лакированных туфлях по песку.

— Здравствуйте, — приподнял он шляпу. — Алексис Георгиади, будущий художник.

Трехкорпусной санаторий политкаторжан с несколькими десятками обитателей обоего пола был наэлектризован любовными страстями. В большинстве своем еще молодые, разлученные на долгие годы с невестами, женихами, возлюбленными, женами, уставшие, психически надломленные, истосковавшиеся по ласкам, зачастую не ведавшие, что это на самом деле значит, обходившиеся в неволе суррогатами любви, самоусладой, ожили душевно и физически под голубым небом Тавриды. Прокалились на солнышке, отъелись, выспались всласть на крахмальных простынях. Огляделись, затосковали, зашарили глазами. «Пришла проблема пола, румяная фефела, и ржет навеселе», по выражению Саши Черного.

Все в уютном морском городке способствовало знакомствам, завязыванию отношений. Свободный распорядок дня — иди куда хочешь, возвращайся в любой час, приглашай в гости кого надумаешь. Пыль, полчища мух, взвиваемые вдоль немощеных улиц облака пыли не в счет, главное — отличное настроение. В здравнице устраивались концерты, коллективные просмотры фильмов в иллюзионе «Наука и жизнь», обитателей приглашали на городские митинги, заседания местных Советов. Устраивались пешеходные прогулки на ближайшие холмы, шумные пикники. Выезжали верхом на нанятых у местных татар лошадях в Тарханкут. Вокруг потрясающие пейзажи: мерцающее море с парусами рыбацких шхун, пустынная степь с выпархивающими из сухих зарослей дрофами, развалины древних крепостей и городищ. Спешивались на полпути в трактире возле грязево-соленого озера Донузлав, ночевали в имении вдовы Поповой в Оленевке. Как в подобной обстановке удержаться, не потерять голову!

Каждую ночь в просторном парке санатория политкаторжан между источающих смолистый запах сосен и зарослей фисташки — бродячие тени, огоньки папирос, шепоты, вздохи. Соседка по палате, тучная анархистка Варвара, отсидевшая половину срока на уральской каторге, закидывает перед рассветом увесистую ляжку через подоконник.

— Не спите? — громким шепотом. — Нажарилась по уши. Как паук…

Алексис придумал ей на греческий лад имя — Фанесса.

— Переводится, — объяснил, — как «появляющаяся».

— Неожиданно, внезапно?

— Можно и так. Для меня неожиданно.

Клялся поминутно в любви. Ни с одной девушкой, говорил, ничего похожего не испытывал.

— Какая я девушка, Алексис, милый! — останавливала она его. — Бабушка! Мне двадцать семь. А вам семнадцать.

— Это мне двадцать семь, — упрямился он. — Семнадцать вам.

Рисовал бесконечно в любых ситуациях, показывал наброски этюдов: голова в профиль, в анфас — очень похоже. Приносил инжир в базарных плетенках, сводил в татарскую дымную шашлычную. Купил билеты на приехавшую с гастролями театральную студию Леопольда Сулержицкого. Давали Шекспира, «Укрощение строптивой». Замечательный, смешной, искрометный спектакль, подстать курортной атмосфере. Публика, заполнившая летний театр-эстраду, смеялась, хлопала, вызывала исполнителей на «бис».

Возвращались пешком полные впечатлений, вспоминали яркие места из пьесы, остроумные реплики.

— По-моему, вы с Катариной как две капли воды, — шутил он. — Обе упрямые и строптивые.

— Я — упрямая и строптивая?

— А то нет.

— Ничуть не бывало!

— Строптивая, строптивая! На вид, я имею в виду.

— А не на вид?

— Не на вид другая.

— Какая, если не секрет?

— Не скажу. Нарисую как-нибудь, поймете.

— Ясно. С помелом и кочергой.

— Точно, — рассмеялся он. — Спасибо за подсказку.

Катарина, надо же! А ведь попал в самую точку. Даром что юнец.

«Веду себя как институтка, — думала ворочаясь в постели под глухой ропот моря за окном. — Говорю одно, думаю другое, жеманюсь по-глупому. До невыносимости ведь хочется близости. Невмочь!»

Он не торопил события, вел себя сдержанно, деликатно. Спросил как-то прощаясь: ну хоть самую малость, чуть-чуть — нравится?

— Чуть-чуть да.

— Спасибо! — стал горячо целовать руки.

Нравился, безумно! Думала о нем постоянно. Откровенно, бесстыдно. В один из дней — из степи несло жарким ветром, пахло полынью, сухими травами — они пошли на дикий пляж за маяком. Он разделся в кустах, был в купальном полосатом трико ниже колен — стройный, мускулистый, с выпирающим холмиком внизу живота. Тянул за руки в воду, она упиралась, поскользнулась на мокром песке, оба плюхнулись в воду, она сверху, он, барахтаясь и смеясь, внизу. Крепко обнял поднявшись, держал в объятиях.

— Пустите, Алексис…

Дикая пронеслась в голове мысль: «Изменяю… предаю!»

— Простите… — освободилась осторожно из его объятий. Подняла с песка одежду, пошла к ближнему холму переодеться.

Не верила самой себе: храню по сию пору верность? Кому? Мерзавцу, спасавшему собственную шкуру, бросившему любимую женщину в развороченной бомбой гостинице. Раненую, в крови. Перерожденцу, предавшему революционные заповеди, которым сам ее когда-то учил. Авантюристу, присваивавшему партийные деньги, бандиту, налетчику. Циничному негодяю, готовому увязаться за первой встречной юбкой, путавшемуся с проститутками. Не вспомнившему о ней ни разу, не подавшему за десятилетнюю разлуку ни единой весточки.

Ему, ему! — качала головой. — Витеньке ненаглядному, Витюшечке! Горячему, необузданному, называвшему ее в минуты страсти «кролечкой», «певчей птичкой». Наряжавшему как королеву. Ему одному, никому больше. Не могла забыть, не разлюбила…

Надеялась все эти годы — одумается, затоскует. Примчится, сметая преграды, к любимой. Встанет на колени, прижмется крепко-крепко. Переубедит: все не так, по-другому, клянусь жизнью! Снова будут вместе. Трудиться, строить новую Россию. В столице через партийных товарищей навела справки: избежавший смертного приговора Гарский, получивший благодаря усилиям нанятых за большие деньги адвокатов двенадцатилетний срок, был освобожден в марте толпой горожан, взявшей штурмом одесскую тюрьму. Уехал, по слухам, на родину, в Ганчешты, работает председателем городского профсоюза.

Собиралась написать в Молдавию, заколебалась: точного адреса не знает. Затеряется письмо, не дойдет. Подожду, решила, отыщет сам, позовет. Появилась к тому же возможность заняться серьезно зрением: случались периодически рецидивы — в глазах темнело, теряли яркость краски, размывалось пространство. Наложишь прохладные примочки на веки, отлежишься — полегчает, а через неделю снова ухудшение.

Ее осмотрел приехавший с инспекционной проверкой в Евпаторию заведующий санитарным отделом земской управы Дзевановский. Посоветовал ехать в Харьков, в лучшую в России офтальмологическую клинику доктора Гиршмана.

— Не требуется никаких рекомендательных писем. Просто приедете и встанете на очередь. Леонард Леопольдович принимает всех без званий и отличий.

Она уезжала с тяжелым сердцем: Алексис сделал ей предложение. Приехал в санаторий в коляске с букетом роскошных роз, сказал, что говорил с родителями — они не возражают, приглашают в ближайшую субботу в гости.

Объяснение было тяжелым, он умолял ее остаться: у отца своя рыбацкая фелюга, живут в собственном доме, готовы отдать им боковой флигель, через два года он окончит училище, начнет зарабатывать, уже теперь отдыхающие заказывают ему портреты.

— Поймите, мы созданы друг для друга! — говорил со слезами на глазах.

— Я люблю другого, Алексис, — держала она его за руки. — Товарища по борьбе. Он вышел недавно из тюрьмы, ждет меня. Простите, мой дорогой! Вы чудный мальчик, в вас трудно не влюбиться. Но вместе нам быть не суждено. Не судьба…

Он пришел проводить ее на вокзал. Шел рядом за двигавшимся вдоль перрона вагоном, махал вслед рукой. Она стояла в тамбуре, курила, смотрела сквозь мутное стекло на исчезавшее за песчаными дюнами море в солнечных бликах, думала — счастливо, легко: «Снова еду… увижу новые места… загорела… волосы стали виться»… Возвращалась, держась за качающиеся стенки, в свое купе, идущий навстречу по коридору мужчина с полотенцем через плечо отступил галантно в сторону:

— Прошу вас, барышня… простите, госпожа!

Улыбалась, сидя на полке: «Двадцать семь, уже не барышня. Однако и не старая, нет»…

Посуровевший, окрашенный в цвета войны Харьков. Гостиные дворы, оборудованные под армейские госпиталя, палаточные лазареты там и тут. По мостам через одноименную реку и другую — Лопань катят к местам сражений повозки с боеприпасами и артиллерией, пехотные колонны под боевыми знаменами, кавалерия. В сотне с небольших километров от города — кровопролитные бои, сражаются армии Юго-Западного и Румынского фронтов: двадцать пять боевых корпусов — треть всей российской армии на театре военных действий.

Народу на улицах немного, обыватели сидят по домам, магазины пустуют; кучка нищих на паперти Покровского собора атакует показавшихся в проходе молодоженов в окружении родственников и друзей; бегут навстречу выехавшему из-за поворота, визжащему на рельсах трамваю безработные мастеровые с инструментами и холщовыми сумками в руках не дождавшиеся на уличной бирже труда нанимателей.

У нее ушло больше двух часов, пока она добралась с пересадками до тихого, утопающего в зелени предместья Москалевка. Здесь, на поросшем травой пустыре, среди деревянных одноэтажных домишек, принадлежащих отставным солдатам-рекрутам, накопившим за четвертьвековую службу деньжонок на скромное жилье и мирную жизнь («москалям», как называли их коренные харьковчане), расположилась больница знаменитого офтальмолога доктора Гиршмана.

«У Леонарда Леопольдовича, — писал о семидесятивосьмилетнем профессоре один из его учеников, — была большая приемная с простым интерьером: дубовые лавки, каменный пол. Для всех была общая очередь, да и общение со всеми было ровно внимательным. Очередь была и на дворе. За сотни километров приезжали и приходили пешком крестьяне, жители городов из других губерний, приходили часто слепцы с поводырями, а иногда и целые группы слепых людей. Приезжали в «глазную Мекку», как называли наш Харьков, из Кавказа, Турции, Персии. Добрая натура, терпимый, внимательный к пациентам Леонард Леопольдович не отказывал никому. Для него не существовало последнего часа работы, существовал последний больной. «Врачи, — любил повторять он, — умирают по двум причинам: от голода или усталости. Я избрал вторую причину».

Перед тем как попасть на прием, она простояла несколько дней в очереди. Было ощущение, что в мире не осталось зрячих людей — только слепые и полуслепые. Всех чинов и званий, взрослые, дети. Русские, украинцы, поляки, литовцы. Со всего света. Шатры на пустыре перед входными воротами, дым от очагов. Разноязычный говор, детский плач. На скамеечке, где она примостилась рядом с разбойничьего вида цыганом с бельмами на обоих глазах, — хорошо одетый мужчина в пенсне, привезший ослепшую в раннем возрасте дочку ангельской красоты; поодаль, у забора, на рваном матраце сестры-близняшки, с которыми она поделилась взятым из санатория белым хлебом. Поют вполголоса, закинув к небесам незрячие глаза: «Надоела, надоела нам ирманская война, помолитесь, девки, богу, замирилась бы она».

Каких только историй не наслушалась она за это время — сердце разрывалось от сочувствия и жалости. Слепой музыкант из повести, которую она когда-то прочла, показался бы рядом с этими горемыками баловнем судьбы. «Да и я сама, — думала, — не самая несчастная среди них. Вижу худо-бедно, не нуждаюсь в поводыре».

Дежурная в халате, выходившая периодически на крыльцо со списком в руках, выкликнула, наконец, ее имя. Она прошла регистрацию, получила койку в приемном покое. Ходила на обследования, процедуры. Один кабинет, другой. Уколы, микстуры, таблетки. Трехэтажная клиника, построенная харьковской городской Думой специально для доктора Гиршмана, считалась одной из лучших в Европе — по степени оснащенности, уровню квалификации медперсонала, передовым методам лечения.

На третьи сутки ее привели в приемную заведующего. Сухонький, с острым взглядом старик в свежепоглаженном халате поднялся с кресла, пожал энергично руку.

— Садитесь, пожалуйста.

Перелистал анкету.

— Причина вашего недуга, госпожа Каплан, — поднял голову, — периодически повышающееся внутричерепное давление, связанное с ранением головы. В развивающейся патологии зрительного нерва. Слава богу, процесс не зашел слишком далеко, не стал необратимым. И лечили вас на каторге, должен сказать, совсем неплохо… Не стану посвящать вас в подробности — тема эта для специалистов. Случай ваш поддается лечению. Будем оперировать, если согласны…

Через неделю ее повели в операционную, посадили в кресло с кожаной спинкой и подголовником. Наложили на лицо усыпляющую маску, заставили считать. Она досчитала до семнадцати перед тем, как провалиться во мрак и пустоту…

Он меня еще вспомнит

«О, возглас женщин всех времен:

«Мой милый, что тебе я сделала?!»

Марина Цветаева

Она стояла на мосту, смотрела вдаль. Светило ласково солнышко, пахнущий нагретыми травами ветерок теребил волосы, поднимал на воде серебристую рябь. Господи, какое счастье видеть — в полную силу! Деревья, фасады домов, сыплющийся сверху, хрустящий под ногами оранжевый сор с веток зацветших акаций. Словно в детском калейдоскопе, который ей подарили когда-то на пятнадцатилетие. Смотришь, не налюбуешься!

Харькова по приезду она не видела — было не до этого. Теперь была свободна как птица! Поезд уходил в воскресенье, поздно вечером, в запасе целых три дня. И по городу можно погулять и заглянуть в местное отделение ПСР, пообщаться с товарищами, узнать о событиях на фронте, новостях из Петрограда.

Приютившая ее после выписки в больничном флигельке кастелянша Прасковья Герасимовна объяснила, как добраться до центра, в каких магазинах товары подешевле, в какие лучше не заходить. Она кивала головой, думала про себя: какие еще магазины! В кошельке после покупки железнодорожного билета семь целковых с копейками — не разгуляешься. Стояла на площадке забитого под крышу трамвая, смотрела в мутное окно. В вагоне было душно, разило потом от стоявших рядом людей в несвежей одежде.

— Благовещенская площадь! — прокричал кондуктор.

«Выйду, подышу воздухом, — решила, — у речки постою.

Успею с делами».

Устремилась работая локтями к выходу, спрыгнула на ходу. Перешла на другую сторону, встала у речного парапета, подставив лицо влажному ветерку.

— Те-е-оо-тенька! — гнусавый голос за спиной.

Грязный донельзя подросток в кепке набекрень, волочит ногу в дырявом башмаке.

— Грошик калеке! Неделю не ел!

Она потянула опасливо руку за пазуху, извлекла кошелек (Прасковья Герасимовна наказывала: деньги прятать в чулок под юбкой или в вырез платья: ворья в Харькове — тьма-тьмущая, не успеешь оглянуться — обчистят в два счета).

Порылась в кошельке, нащупала грошик. «Ладно, — тут же решила, — не обеднею».

Извлекла алтын, протянула:

— Вот, возьми…

Калека, не дождавшись, выхватил из рук монету, кинулся, перестав хромать, на другую сторону мостовой, где его дожидалась компания хохочущих оборванцев с дымящими папиросами в зубах.

— Тетка! — орал в ее сторону худой, как глиста, подросток, по всей видимости, атаман в расстегнутой до пупа рубахе. — Айда с нами! Малафеечку струхнуть!

Прифронтовой Харьков, напоминавший большую пересылку, был наводнен нищими, бродягами, беспризорными, босяками. Повсюду — у мучных магазинов, лабазов, лавок неоглядные хвосты очередей. Бабы с младенцами, хмурые бородатые мужики, инвалиды на костылях. Стоят, прислонясь к стенке, сидят на голой земле. Клянут на чем свет «енту самую революцию». Чтоб ей ни дна ни покрышки. Чертову карточную систему ввели на продукты. Хлеба не стало, спичек, соли. Да когда ж такое было, люди добрые!

Харьковский партийный комитет социалистов-революционеров она отыскала легко — располагался он в одном здании с Городским общественным самоуправлением, поскольку тем и другим руководил один и тот же человек — видный украинский эсер Сергей Григорьевич Стефанович, избранный в феврале городским головой. Подтянутый, приветливый, усадил напротив в заваленном бумагами кабинете, угостил крепким чаем с сушками.

— Лечились, значит? Помогло? Ну, Гиршман у нас кудесник, второго такого в России не сыщешь. Вы пейте, не стесняйтесь. Сушек еще возьмите. Не очень крепкий? Я чифирем, как выражаются уголовники, только и спасаюсь, — потер воспаленные глаза. — Больше четырех часов поспать не получается. Дел выше крыши…

Политическая ситуация на Украине, по словам Стефановича, была взрывоопасной. В избранном в Киеве высшем органе власти, Центральной раде групповщина, шатания, разброд. С трудом удалось усмирить сторонников независимого украинского государства — «самостийников», заставить их пойти на союз с «федералистами». Союз этот ненадежный, шаткий, того и гляди развалится. Ни те ни другие не дорожат единством, тянут одеяло на себя. В Харькове своя напасть — большевики. Соратники по борьбе, называется! Мутят воду — не признают ни городской совет, ни голову. Намеренно, с вызовом организовали собственный муниципальный совет. Захватили купеческий дом напротив, вывеску в половину стены навесили…

— О-о, легки на помине! — повернул голову к окну. — Гляньте!

Она посмотрела в ту сторону. Возле двухэтажного особняка с вывеской над входом остановился в облаке пыли и дыма автомобиль, из которого вылезли с разных сторон двое мужчин в одинаковых кожанках.

— Вожак их, Сергеев, — пояснил Стефанович, — Артем как его здесь кличат. Второй — за начальника штаба, Гарский. В прошлом то ли анархист, то ли бундовец. Темная личность…

— Извините! — она не дослушала. — Я сейчас, Сергей Григорьевич!

Кинулась стремглав к выходу, выскочила на крыльцо…

Сколько раз рисовала себе эту встречу. Навоображала невесть что. Бросится навстречу, заключит в объятия. Заплачет.

Заплачет! Как бы не так!

Он поднимался по ступенькам, она закричала ему в спину:

— Гарский! Виктор!

Он оглянулся, узнал судя по всему.

— Чудеса!

Пошел вразвалку вниз, придерживая на боку деревянную кобуру.

— Ну-ка, ну-ка! — оглядел ее с ног до головы. — Каплан, ты, что ли?

Располнел, щегольские усы колечком, на рукаве френча красная повязка. Смотрит иронично, прищурясь.

— Какими судьбами?

— Человеческими. Поздоровался бы сначала.

— Ну, здравствуй! Освободилась? Давно?

— Недавно.

В душе росло раздражение — встретились, называется. Ни радости в его голосе, ни теплоты. Усы подкручивает, не знает, что сказать.

Он уловил, судя по всему, ее настроение, взял за локоть. Заулыбался растерянно — прежний Витя! Тот самый, перелезший к ней однажды утром через подоконник в спаленку.

— Растерялся, извини. Ты прям как гром средь ясного неба…

— Гарский! — закричали с крыльца. — Поторопись! Начинаем!

— Да, иду!

Он полез торопясь в карман галифе, извлек блокнот, карандаш.

— У нас встреча с товарищем Троцким. Он на нелегальном положении, привез от товарища Ленина свежие директивы. Я в числе выступающих…

Написал что-то в блокноте, пристроив на колене.

— Возьми, — протянул, — это мой адрес. Тут недалеко, четыре остановки трамваем. Сегодня не получится, приходи завтра, к семи вечера. Я к тому времени освобожусь…

Побежал вприпрыжку на крыльцо, обернулся, помахал рукой.

Мир неожиданно чудесным образом переменился, расцвел. Запели струны в душе: «назначил свидание! завтра увидимся!» Все, что тяготило все эти годы, рождало злые мысли, желание отомстить — развеялось как дым от звука его голоса, улыбки, любимых его васильковых глаз. Возвращалась в Москалевку переполненным трамваем, думала в волнении: платье выходное погладить, туфли подкрасить зубным порошком. Но прежде всего искупаться, смыть с себя больницу.

«Господи, — ужаснулась, — мыло!» От взятого в санатории вонючего хозяйственного куска остался обмылок, туалетное мыло в парфюмерии стоит бешеных денег — обертки не купишь на жалкие ее оставшиеся гроши.

Покосилась машинально на сидевших напротив пассажиров, дикая родилась мысль: встать, закричать в полный голос: «Деньги и драгоценности на пол, у меня в сумке бомба!»

Спятила, точно. Поднялась с места, устремилась на пронизываемую с обеих сторон сквознячком, заполненную людьми площадку. Смотрела на входивших пассажиров, на висевших гроздьями на поручнях безбилетников. Один, по виду беспризорник, в рваной женской кофте, докуривал «бычок», уворачиваясь от сыпавшихся в лицо искр.

«Пуховая шаль! — пронеслось в голове. — Машин подарок» (взяла на всякий случай в дорогу — вдруг похолодает).

Это был выход из положения! Вытащила, вернувшись, из чемодана бережно хранимую шаль из ангорской шерсти, которой накрывалась зимой в телеге возвращаясь с каторги, положила в кошелку. Поехала на толчок на Университетской улице, торговавший преимущественно с рук, отдала не торгуясь шаль нетрезвой перекупщице за пятнадцать целковых; зашла в ближайшую парфюмерию, выбрала на прилавке, добавив два рубля из дорожного запаса чудно пахнущее французское мыло в бархатной коробочке. Вскипятила на другой день за стеной флигелька воду в очаге, вымылась стоя над тазиком, облилась напоследок из кувшина. Сидела с мокрыми волосами, нагишом на перевернутом тазике, скребла шершавым осколком кирпича потрескавшиеся пятки, усмехалась довольная: «Чистенькая, розовенькая. Пахну хорошо»…

То, что случилось потом, врезалось навсегда в память, терзало до конца дней. Она нашла по записке грязную меблирашку на Рымарской, поднялась по шаткой лестнице, прошла в конец темного коридора, постучала в семнадцатый номер.

Он открыл ей дверь, дохнул винным перегаром. Босой, в полосатой тельняшке навыпуск. Отступил на шаг:

— Заходи.

Она огляделась по сторонам. Тесная комната с мутным окном, клеенчатый стол, шкапчик, металлическая кровать под серым одеялом. Тяжелый запах непроветриваемого жилья.

— Окно не открываю, рядом помойка.

Глянул коротко, схватил за плечи, всосался в губы.

— Давай по-быстрому!

Повернул спиной, начал стягивать панталончики:

— Нагнись! Забыла?

Помогал пальцами, царапнул, она коротко вскрикнула от боли. Вошел — глубоко, сильно, она счастливо застонала, устремилась навстречу.

— Хорошо! — повторял он. — Хорошо!.. Хорошо!..

Лежали спустя короткое время на койке, курили по очереди зажженную папиросу.

— Устал… — потянул он подушку под голову. — Сосну ненадолго…

Уснул мгновенно, шлепал смешно губами. Она гладила повлажневшие его волосы, целовала в висок. «Мой до конца дней, — думала. — Не расстанемся теперь».

Очнулся он спустя десяток минут, глянул мутно.

— А, ты еще здесь? — произнес.

Будто ножом полоснул по сердцу. Она поднялась, молча стала одеваться. Видела краем глаза: он прошел голый к шкапчику, извлек что-то. Нагнулся. Чихнул, закашлялся, повернулся в ее сторону:

— Иди, нюхни. Героинчик первый сорт…

— Витя, не надо, — попыталась она оттащить его от шкапчика. — Зачем тебе это?

— Не тронь, — рвался он из рук. — Героин — главное оружие пролетариата! Атас!

Через минуту он был невменяем. Ходил по комнате, лихорадочно говорил, грязно матерился.

— Нехорош ебарь? — вопрошал. — Мало тебе? До дрожи не довел? Эсерка блядская! Еблась с надзирателями, а? За пайку хлеба? Жопу, вон, отъела. У меня таких как ты… Свистнуть только… Не-ет, погоди! — загораживал ей дорогу к двери. — Мы до конца с тобой не договорили. Какая ваша на текущий период времени политическая платформа? Раком, да?

Ее колотила ярость. Увидела висевшую на стене кобуру «браунинга», подбежала, сорвала с гвоздя.

— Эй, ты чего? — пробовал он подняться с койки. — Не трожь, заряжен…

Покачнулся держась за стенку, его стало рвать…

Она швырнула в него тяжелой кобурой, выбежала вон из комнаты.

Чиновница революции

На рассвете ее будил рев моторов. Проснувшись в тесной горенке, она терла глаза, смотрела в занавешенное окно, за которым простиралось тренировочное поле, с которого взлетали по утрам на новых машинах летчики-испытатели аэроплановосборочного завода «Анатра». С некоторыми она была знакома: они приходили в свободное время в Дом рабочей пропаганды, где она вела четыре раза в неделю занятия на земгоровских курсах по подготовке работников волостных ведомств.

Устроиться на хлебную должность после возвращения в Симферополь помог местный социал-демократ Жан Августович Миллер, с которым она отдыхала в санатории до отъезда на лечение в Харьков. Миллер, по слухам, был командирован в столицу губернии руководством РСДРП, чуть ли ни самим Лениным — вести агитацию среди местных пролетариев. Занимал в городском комитете самоуправления должность губпарторганизатора, был прирожденный оратор, пользовался популярностью среди горожан.

Работа на курсах была интересной, живой, обязанности неопределенными. Договорились, что она прочтет что-то вроде краткого курса по истории русского освободительного движения последней поры. Расскажет о партиях, партийных программах, о целях и задачах новой демократической власти. Сложности теории, никогда ее не занимавшие, в которых она не была сильна, она оставила — делилась в основном собственным опытом революционной борьбы, рассказывала о том, что пережила лично, и это на поверку оказалось лучшим решением: на лекции ее приходили из соседних групп, в основном медики из расквартированных в городе госпиталей и лазаретов — врачи, фельдшеры, сестры милосердия. Было несколько рабочих чугунолитейного завода и железнодорожных мастерских, летчики с «Анатры», армейские снабженцы — с полсотни любознательных благодарных слушателей, не писавших конспекты, общавшихся с ней накоротке, засыпавших вопросами, долго не расходившихся после занятий.

Домой, на мотоциклетке, ее часто провожал летчик-испытатель Антуан Робин. Приходил на курсы, по собственному признанию, чтобы познакомиться с симпатичными русскими барышнями и поупражняться лишний раз в «diablement diффicile» (дьявольски трудном) русском языке. Прибыл по приглашению хозяина «Анатры» — кружным путем, минуя линию фронта — из союзной Франции, инструктировал молодых пилотов, улетавших с заводского полигона на фронт на выпускавшихся филиалом Одесского завода скоростных «Ньюпорах-17».

— Имеется у вас, э-э… рыцарь, мадемуазель? — оборачивался к ней в коляску (кожаная куртка, шлем, широкие очки). — Почему вы его зарываете?

— «Прячете», Робин.

— Как?

— «Прячете».

— Прячь-ти-те.

— Не прячу, — она закрывалась платком от пыли. — У меня его попросту нет.

— Je ne crois pas! (Не верю!)

— Helas il est dons. (Увы, это так.)

По возвращении в Симферополь ее ожидало страшное известие: погиб Алексис. Утонул во время шторма, рыбача с отцом: фелюга перевернулась, тел ни того ни другого не нашли. Поведал о случившемся дядя, когда она заглянула, проходя мимо, в знакомую мастерскую. Глянул, узнав, развел горестно руками. Пошел, рассказывая о бедствии, в угол, снял со стены фотографию в бумажной рамке: она с Алексисом на набережной, смеются в объектив. Сфотографировались перед тем, как идти в театр, на «Укрощение строптивой.

— Оставьте себе, — зачем-то сказала она, — у меня такая есть…

Шла, опустив голову, по набережной, вспоминала чудного влюбленного мальчика, звавшего ее замуж. Отказала в ласке, сберегала себя — ради кого, господи? Животного, неисправимого бандита! Вырвала, слава богу, с корнем проклятый гнойник, вычеркнула из памяти. Кончено! Навсегда!

Жилось в бытовом отношении в Симферополе терпимо. Оклад — сто пятьдесят рублей, бесплатные дрова, продуктовый паек. Купайся в море, загорай, ешь фрукты. Если бы не тревожные мысли по поводу будущего. Что происходит в стране, отчего так слаба власть на местах? Здесь, в городе, в целом по Таврической губернии?

Обстановка в Крыму была неопределенной, запутанной. Кто с кем, кто против кого? — понять невозможно. Партии с труднопроизносимыми названиями, группы, движения, объединения. Эсеровско-кадетский городской комитетет самоуправления, Крымско-татарская «Национальная партия», Таврический губернский комитет большевиков, Социалистический союз рабочей молодежи. У всех собственные платформы, воинственные программы. Сегодня союзники, завтра враги, послезавтра снова вместе. К Временному правительству в Петрограде никто всерьез не относится — тянут одеяло на себя. Читала вечерами в свежем номере «Южных ведомостей»:«Власть в губернии формально в руках комиссара Временного правительства, фактически же строй у нас анархический. Каждый город, каждая деревня управляется своим комитетом, вернее же почти не управляется, а живет остатками старого привычного порядка. Симферополь имеет внешний вид Петербурга в первый период революции: улицы сорны и грязны, покрыты бумажками и шелухой подсолнухов, которые в несметных количествах лузгают разнузданные солдаты, с утра до вечера лениво бродящие по улицам со своими дамами. Преступность растет не по дням, а по часам, а милиционеры, заменившие старых полицейских, не способны с нею бороться».

Все так, если не хуже…

Она написала в Петроград письмо Маше Спиридоновой: сообщите, что у вас? Если судить по положению в Крыму, эсеровское влияние в стране сходит на нет. Даже притом что новоизбранный премьер Временного правительства Керенский и большая часть министров — наши, эсеровские партийцы.

«Мы рано зачехлили с вами оружие, Фаня, — читала через две недели ответ руководителя правого крыла партии, — боюсь, что оно в скором времени нам пригодится. Предательство повсюду, очаг заговорщиков — штаб большевиков. Слышали, вероятно, об июльских событиях в столице? Это у господина Ульянова-Ленина и его окружения — только проба пера. Социалист, получающий деньги от врага, прибывший из-за границы в блиндированном вагоне германского генштаба, открыто призывающий к поражению своей страны, способен на все. А мы с нашей революционной закалкой и опытом либеральничаем, боимся дать жестокий бой оппортунистам и предателям, благодушно готовимся к выборам в Учредительное собрание. Спору нет, демократический парламент новой России необходим как воздух, это альфа и омега. Но не в обстановке, в которой мы находимся. Паркет в разоренном доме, Фаня, не натирают. Победи в войне, наведи порядок в тылу, устрани невыносимое, позорное двоевластие — и законотворчествуй на здоровье, ораторствуй, сей доброе и вечное. Только не в час, когда горит под ногами земля»…

Письмо было длинным, на пяти страницах. Спиридонова просила сообщить о настроениях в Крыму, распределении сил в органах самоуправления Крыма, об отношении жителей к войне. Спрашивала о дезертирах с фронта, примерном их числе.

«В Петрограде, — писала, — эта зараза, явившаяся следствием большевистской пропаганды в войсках, достигла апогея. На фронте идут так называемые окопные «братания» наших и немецких солдат, армия разлагается на глазах, многие участки оголены. Толпы бросивших оружие грабителей и убийц наводняют города»…

В один из воскресных дней — она сушила волосы перед раскрытым томиком Надсона — в дверь постучали, вошел с букетом цветов Робин. В сером летном френче, узких галифе, начищенных крагах. От чая отказался, присел на край кушетки.

— Я пришел просить у вас… прощания.

Смешно замахал перед собой ладонями:

— Улетаю. На фронт. Через час.

Улыбался в франтоватые усики, полез в карман. Протянул листок бумаги:

— Читайте, здесь написано. Тоуваричи перевели мой французский…

Она развернула листок, прочла: «Если выживу, непременно вернусь, чтобы сделать вам предложение. Решиться на подобный шаг в настоящее время удерживает благоразумие».

— Шутка, да? — он поцеловал ей поднявшись руку. — Как это у русских? В каждый… шутке…

— Есть доля правды, — закончила она невесело.

— Доля правды, — повторил он. Козырнул коротко:

— Au revoir, Mademoiselle! (До свидания, мадемуазель!)

Пошел, не оборачиваясь, к двери, исчез за порогом.

Осень не принесла успокоения. Город бурлил, людей возмущали перебои с хлебом, растущая дороговизна, спекуляции. Роптал открыто пролетариат: провозгласили декретом восьмичасовой рабочий день, а трудимся, братцы, как прежде: по четырнадцать, шестнадцать часов в сутки! За что боролись? Безучастно говорили о выборах в какую-то «Учредилку»: еще одной говорильней будет больше, а толку что? По улицам бродили в поисках временной работы толпы крестьян из Украины, Молдавии и соседних губерний: хозяева симферопольских предприятий — табачных и консервных фабрик, кирпичных заводов, лесопилок, мельниц — предпочитали их постоянным работникам: не бастуют, о профсоюзах не слышали — меньше, следовательно, можно платить. Большинство сезонников не имело жилья, ютилось в городских ночлежках, подвальных помещениях, под верстаками закопченных мастерских, на каменной мостовой базарной площади, среди могил городского кладбища.

Дождь за окном, пасмурь, смутно на душе.

1917 год: газетно-журнальная хроника

The Liberator:

ПЕТРОГРАД. (От нашего специального корреспондента Джона Рида.): «21 октября вожди большевиков собрались на свое историческое совещание. Оно шло при закрытых дверях. Я был предупрежден Залкиндом и ждал результатов совещания за дверью, в коридоре. Володарский, выйдя из комнаты, рассказал мне, что там происходит. Ленин говорил: «24 ноября будет слишком рано действовать: для восстания нужна всероссийская основа, а 24-го не все еще делегаты на съезд прибудут. С другой стороны, 26 октября будет слишком поздно действовать: к этому времени съезд организуется, а крупному организованному собранию трудно принимать быстрые и решительные мероприятия. Мы должны действовать 25 октября — в день открытия съезда, так, чтобы мы могли сказать ему: «Вот власть! Что вы с ней сделаете?»

Из воспоминаний предводителя губернского дворянства, руководителя Петроградского Красного Креста Льва Зиновьева:

«Я, как всегда, утром 25 октября отправился в свое Управление на Инженерной, в двадцати минутах ходьбы до Дворцовой площади. Около 11 часов утра против окон нашего Управления вдруг как-то неожиданно появились вооруженные ружьями рабочие вперемешку с матросами. Началась перестрелка — они стреляли по направлению к Невскому проспекту, но противника их не было видно. Недалеко начали стрелять пулеметы, несколько пуль попало к нам в окна. Одна случайная пуля, разбив окно, оторвала ухо одной бедной девушке, нашей машинистке. В амбулаторию, находившуюся тут же в здании нашего Управления, стали приносить раненых и убитых. Принесли убитого хозяина соседней лавочки, торговавшей канцелярскими принадлежностями, с которым я часа два перед тем, идя в Управление, обменялся несколькими словами. Он был уже без пиджака и без сапог, их кто-то уже успел стащить. Стрельба продолжалась часа два, и потом все затихло, стрелявшие рабочие и матросы куда-то исчезли. Но скоро стали получаться сведения, что восстание всюду было успешно, телефонная станция, водопровод, станции железных дорог и другие важные пункты города в руках большевиков и весь Петербургский гарнизон к ним присоединился. Дворец со всех сторон был окружен большевиками, солдатами и матросами. Когда вечером, часов около 6, я шел домой, в той части города, через которую мне надо было проходить, все было тихо и спокойно, улицы были пустые, движения никакого не было, даже пешеходов я не встретил. Дом, в котором мы жили, был совсем близко от Зимнего дворца — минут пять ходьбы, не больше. Вечером, после обеда, около Зимнего дворца началась оживленная стрельба, сначала только ружейная, потом к ней присоединился треск пулеметов. Часам к 3 утра все затихло. Рано утром, часов в шесть, мне сообщили из моего Управления Красного Креста, что Зимний дворец взят большевиками и что сестры милосердия нашего лазарета, находившиеся во дворце, арестованы».

Из воспоминаний сестры милосердия Нины Галаниной:

«День 25 октября был у меня выходным после ночного дежурства. Поспав немного, я отправилась ходить по центральным улицам Петрограда — смотрела и слушала. Было много необычного. На улицах кое-где раздавались выстрелы, и учреждения переставали работать. Упорно говорили о том, что мосты вот-вот будут разведены. На Дворцовом мосту выстраивались бойцы женского батальона. К ночи ружейная и пулеметная стрельба уже не прекращалась. Как только наступило утро, я поспешила в город. Прежде всего мне хотелось попасть в госпиталь Зимнего дворца. Пробраться туда оказалось не так легко: от Дворцового моста до Иорданского подъезда стояла тройная цепь красногвардейцев и матросов с винтовками наперевес. Они охраняли дворец и никого к нему не пропускали.

Через первую цепь, объяснив, куда я иду, прошла сравнительно легко. Когда проходила вторую, меня задержали. Какой-то матрос зло крикнул товарищам: «Чего смотрите? Не знаете, что Керенский переодет сестрой?» Потребовали документы. Я показала удостоверение, выданное на мое имя еще в феврале, с печатью госпиталя Зимнего дворца. Это помогло — меня пропустили. Что-то еще кричали вдогонку, но я не разобрала и шла дальше. Третья цепь уже не задерживала. Я вошла, как бывало сотни раз раньше, в Иорданский подъезд. Там не было на месте привычного швейцара. У входа стоял матрос с надписью «Заря свободы» на бескозырке. Он разрешил мне войти. Первое, что бросилось в глаза и поразило, — это огромное количество оружия. Вся галерея от вестибюля до Главной лестницы была завалена им и походила на арсенал. По всем помещениям ходили вооруженные матросы и красногвардейцы. В госпитале, где был всегда такой образцовый порядок и тишина, где было известно, на каком месте какой стул должен стоять, все перевернуто, все вверх дном. И всюду вооруженные люди. Старшая сестра сидела под арестом: ее караулили два матроса».

Из воспоминаний бывшего премьера Временного правительства А.Ф. Керенского:

«…У меня не было ни малейших сомнений в том, что эти три донских полка не нарушат своей присяги», но на утро иллюзии рассеялись: я еще раз жестоко ошибся. Я не знал, что пока я разговаривал с делегатами от полков, Совет казачьих войск, заседавший всю ночь, решительно высказался за невмешательство казаков в борьбу Временного правительства с восставшими большевиками»…

Из воспоминаний бывшего юнкера Константиновского артиллерийского училища В.А. Ларионова:

«В Петрограде повсюду избивали юнкеров, сбрасывали их с мостов в зловонные каналы. Полному разгрому подверглись Владимирское и Павловское военные училища. Многие юнкера были убиты и изувечены при защите своих училищ, хотя и Красная гвардия дорого платила за «победу». Наше училище пока не трогали. Нас считали «лояльными» вследствие какой-то хитрой дипломатии нашего начальства».

Из воспоминаний швейцара офицерского флигеля Конной гвардии Ивана Волохова:

«Услышав крики, я вышел на улицу и увидел, как большевики тащили какого-то юнкера, который отчаянно отбивался и кричал: «Я паж его величества Вуичь, не смейте меня трогать, вы за это ответите!» Одежда на нем была изорвана, шинель висела клочьями, по лицу текла кровь, но, несмотря на это, он вырывался у них из рук и все повторял: «Я паж его величества… Я увидел детское лицо, но на нем — только вера. Ни боязни, ни боли, несмотря на кровоподтеки, я не увидел. Потом они обратились к нему и сказали: «Хочешь у нас служить, тогда отпустим». «Паж его величества, — воскликнул он, — служил и будет служить только родине и царю, а не вам, разорителям и убийцам!» Тут, озлившись уже до конца, они подхватили его и, раскачав, бросили через перила в Мойку».

Из воспоминаний начальника штаба гвардейского кавалерийского корпуса Г.И. Гончаренко:

«Великая бескровная» с первых шагов уже обагрилась человеческой кровью. В нескольких шагах от моей квартиры был растерзан на глазах своей жены командир эскадрона Николаевского кавалерийского училища подполковник Георгий Левенец. В Царском Селе был поднят на штыки полковник Григорий Шестерников. Это был твердый, решительный офицер, имевший мужество заявить своему батальону, что не нарушит царской присяги. В Обводном канале толпа утопила начальника одного из артиллерийских заводов генерала Борделиуса. На Литейном мосту убит известный профессор, член Французской академии наук, генерал Забудский. В Кронштадте стал жертвой зверской расправы известный порт-артурский герой адмирал Вирен».

О большевистском перевороте в Петрограде 25 октября она узнала в тот же день, купив в киоске «Южное слово». Из короткой корреспонденции можно было понять, что руководимые большевиками вооруженные солдаты захватили Зимний дворец, объявили о передаче полноты власти в руки Всероссийского съезда советов. Министры Временного правительства арестованы, премьер Керенский скрылся.

Отменив занятия на курсах, она поехала трамваем в центр, добралась, запыхавшись, до здания бывшей городской Думы, где уже шло заседание представителей общественных и революционных организаций губернии, обсуждавших события в Петрограде. Нашла место в зале, слушала выходивших к трибуне ораторов.

Подавляющее большинство собравшихся — кадеты, меньшевики, немногочисленные в Крыму эсеры, представители мусульманских партий — о большевистском перевороте высказались отрицательно.

— Собрание осуждает попытку насильственного захвата власти со стороны большевиков, — зачитывал строки резолюции губернский комиссар Н. Богданов. — Попытка эта является преступной авантюрой, могущей затормозить своевременный созыв Учредительного собрания!

Не успели принять поправки и дополнения, как в президиум принесли телеграмму: в Севастополе демонстрация в поддержку большевистского переворота, Центральный комитет Черноморского флота принял решение устранить городское руководство и взять власть в свои руки. Призывают власти губернии отмежеваться от временщиков, грозят навести повсеместно революционный порядок, несогласных обещают стереть с лица земли.

Она шла после окончания собрания к трамвайной остановке, куталась в платок от ледяного ветра. Взлетали с веток оголенных тополей, уносились прочь встрепанные галки, несло мерзлый сор вдоль пустынной мостовой. Сзади послышались шаги, кто-то ее нагонял, она обернулась — Жан Августович Миллер.

— Ну, как вам?.. — он пробовал закурить на ветру, чиркал о коробок, спички гасли.

— А вам?

Они на минуту остановились, Миллер раскурил папиросу, посмотрел пристально в глаза.

— Сами видите: я сегодня в меньшинстве. Большевик-меньшевик, — засмеялся. — Хотите закурить?

Она кивнула.

Он потянул из кармана пальто коробку папирос, открыл, протянул папиросу.

— Постоим? — показал на козырек закрытой хлебной лавки.

Курили, прислонившись к мерзлой стенке, Миллер говорил:

— Всегда вам симпатизировал, жалел, что в разных лагерях. Глупо и смешно, Фанни: в трудные времена шли рука об руку, не обращали внимания на ярлыки. У всех была общая цель… — Швырнул окурок. — В общем, так: мой вам совет — уезжайте немедленно. Вся эта сегодняшняя говорильня — пустой звук, рабочие «Анатры», железнодорожники, солдаты военного гарнизона на нашей стороне. Через неделю-другую сюда прибудут черноморские моряки и красногвардейцы. Народ крутой, без сантиментов. Вы, я знаю, человек долга, на попятную, как иные, не пойдете, ввяжетесь в драку. Не хотел бы подписывать вам как будущий руководитель края… не смейтесь, будет именно так — не хотел бы подписывать вам расстрельный приговор… Ваш трамвай, — пожал руку. — Уезжайте! Чем быстрей, тем лучше…

Она не послушалась совета: какого черта! Бежать как крыса! Не удержатся заговорщики, не дождутся народной поддержки. Вот-вот заработает Учредительное собрание, большинство в нем — социалисты-революционеры, председатель Виктор Михайлович Чернов, большевики — в меньшинстве.

Продолжала вести лекции, ходила за продуктовым пайком в губком, писала вечерами письма — Марусе, Диночке Пигит.

Рождество и наступивший новый год встречали безрадостно: у дверей продуктовых магазинов чудовищные очереди за хлебом, рыночные торговцы наотрез отказываются брать выпущенные в несметных количествах новые деньги — «керенки». Тревожные вести о немецком наступлении на севере, дома холодно, дрова и керосин на исходе.

Шестого января газеты принесли ошеломляющую новость: заседавшее в Таврическом дворце Учредительное собрание по решению большевистского руководства разогнано, Чернов заключен под стражу.

Контрреволюция! Теперь уже никаких сомнений. Большевики пошли ва-банк. Прав был Миллер. В Москву, в Москву!

На верхней полке курьерского поезда, увозившего ее из Крыма, читала в большевистской «Правде»:

«Прислужники банкиров, капиталистов и помещиков, союзники Каледина и Дутова, холопы американского доллара, убийцы из-за угла правые эсеры(«Жуть!»)требуют в Учредительном собрании всей власти себе и своим хозяевам — врагам народа. На словах будто бы присоединяясь к народным требованиям: земли, мира и контроля, на деле пытаются захлестнуть петлю на шее социалистической власти и революции. Но рабочие, крестьяне и солдаты не попадутся на приманку лживых слов злейших врагов социализма, во имя социалистической революции и социалистической советской республики они сметут всех ее явных и скрытых убийц»…

Перевернула страницу, увидела знакомую фамилию под статьей — «Ленин», стала читать. Это были тезисы большевистского вождя об Учредительном собрании.«Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формальной юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии»…

«Чертов словоблуд!»

Скомкала не дочитав газету, сунула под подушку. Лежала в полутьме вагона, охваченная мыслями. Подумала неожиданно: «Какое нынче число? Неужели десятое февраля?»

Забыла о собственном дне рождения, надо же!

Революция продолжается!

Вконец запутавшийся в газетных сообщениях московский обыватель вздыхал уныло за завтраком, глядя в заиндевелое окно:

«О господи! Что день грядущий нам готовит?»

«Все что угодно, милостивый государь! — слышалось в посвисте ветра за стеклом. — Все что угодно! Не исключая конца света».

Не захочешь, а поверишь: сюрприз за сюрпризом! С первого февраля — новый календарь, скакнули аж на две недели вперед. Отменили церковные браки — только гражданские, ввели новое правописание — без твердого знака в конце слов, без «ять», «фиты» и десятеричного «и» — все в одночасье сделались неграмотными.

— Слыхали, батенька, — останавливает его на крыльце дома сосед, инспектор городского налогового управления. — Не сегодня-завтра большевики объявят столицей Москву. Ленин со товарищи, по слухам, уже в Кремле.

А провались они пропадом: объявят так объявят — в Кремле, так в Кремле.

Отворачиваясь от снежного порыва, обыватель идет к трамвайной остановке.

На Лубянской площади с утра пораньше — народ. Дамы приличного вида, студенты, курсистки, офицеры, мастеровые. Торгуют с рук поношенной одеждой, галошами, книгами, консервами. Проехал мимо обоз ломовых телег, прогрохотал по булыжнику грузовик с солдатами, кто-то из кузова прокричал в его сторону матерные слова. Что возьмешь с охламонов? Хозяева. Вся власть советам.

— Простите, пожалуйста! Не скажете, как пройти к облсовнаркому?

Дамочка в потертом салопе и шерстяном платке поверх шляпы. Приезжая, по всей видимости.

— Это две остановки трамваем, — объясняет он. — Нам по пути, я покажу… Вы не из Петрограда случайно?

— Из Крыма.

— Ясно, Крымская советская республика.

— Да вроде этого.

— Бежит народ. И все в Москву… Вот наш трамвай… Осторожно, не поскользнитесь на ступеньках…

— Пропуск, барышня! — загородил ей дорогу солдат в папахе с винтовкой.

— У меня записка к товарищу Покровскому. Вот, пожалуйста, — протянула она листок. — От товарища Спиридоновой.

— По запискам не пропускаем, не положено.

— Я своя, товарищ. Вот паспорт, посмотрите.

— Освободите проход! — повысил он голос. — Сказано ясно: только по пропускам!

Она сошла со ступенек, оглянулась в растерянности. Улица в сугробах грязного снега, тянутся по тротуару люди — с нагруженными санками, мешками на спине. Ноги гудят невыносимо: плохо спала последнюю ночь в поезде, обегала с утра пол-Москвы. Нашла по адресу Марусю Спиридонову — в знакомом доме на Большой Садовой, часть квартир в которой было реквизировано большевиками под коммунальное жилье для аппаратчиков. Повидалась с оставшимися в родном гнезде «уплотненными» Аннушкой, Диной и Давидом. Ильи Давыдовича в доме не было: уехал до начала октябрьских боев от греха подальше за границу.

— Живите у меня, — предложила Спиридонова, — места хватит. Я много разъезжаю, дома бываю не чаще чем раз в неделю. Подыщем вам работу, не волнуйтесь. Революция, Фанни, не закончилась.

Договорились, что она займет должность технички в Московском областном бюро партии, будет, кроме того, выполнять отдельные поручения Маруси, деньги на содержание получать из партийной кассы.

Первым ее ощущением по приезде в Москву было: отстала безнадежно в понимании политической ситуации, расстановки партийных сил. Спиридонова среди большевистской верхушки, член президиума ленинского ВЦИКА, там же Саша Измайлович. Настя Биценко, твердокаменная эсерка! — заместитель председателя московского областного совета народных комиссаров, правая рука Покровского! Невероятно!

Живя в провинции, черпая информацию из газет, была убеждена: большевики — предатели, всадили исподтишка нож в спину демократически избранного правительства, Ленин и компания хуже якобинцев, ведут страну к произволу и диктатуре.

Вовсе не так, оказывается. Единственная сила, если верить Маше, способная удержать от пропасти оголодавшую, уставшую от военных тягот Россию. Начали круто, ничего не скажешь. А как быть в ситуации разваливающегося фронта, перед лицом немецкого наступления, острой нехватки топлива и продовольствия? Карточной системы, обесценивающихся день ото дня бесполезных «керенок», усталости людей, неверия, разброда? Можете дать ответ?

— Пора нам, Фанечка, научиться политике компромиссов, — говорила за вечерним чаем Маша. — Не кукарекать бестолку о попрании священных идеалов свободы, не идти напролом. Сидение в оппозиции — слабость, ошибка. Будучи во власти, не соглашаясь во многом с большевиками, мы тем не менее можем влиять на принятие решений, легально работать с собственной партией, множить ряды сторонников… Займитесь поначалу Москвой. Походите по организациям, познакомьтесь с левоэсеровскими активистами, в особенности с заводскими. Будете информировать меня о самом важном. Скоро проведем съезд, выработаем программу действий, пополним партийные ряды…

Недели не прошло, как обухом по голове: в Брест-Литовске заключен сепаратный мир с немцами, советская Россия признала себя побежденной, вышла из войны. По условиям соглашения целый ряд территорий, включая Польшу, Украину, Белоруссию, несколько северо-западных районов, переходят под суверенитет Германии. Бред какой-то…

Из дневников писателя Ивана Бунина 1917–1918 гг.:

«Вчера журналисты в один голос говорили, что не верят, что мир с немцами действительно подписан. «Не представляю себе, — говорил А.А. Яблоновский, — не представляю подпись Гогенцоллерна рядом с подписью Бронштейна!»

В половине пятого на Арбатской площади, залитой ярким солнцем, толпы народа рвут из рук газетчиков «Вечерние новости»: мир подписан! Позвонил во «Власть народа»: правда ли, что подписан? Отвечают, что только что звонили в «Известия» и что оттуда твердый ответ: да, подписан. Вот тебе и «не представляю»… На стенах домов кем-то расклеены афиши, уличающие Троцкого и Ленина в связи с немцами, в том, что они немцами подкуплены. Спрашиваю у Клестова:

— Ну а сколько же эти мерзавцы получили?

— Не беспокойтесь, — ответил он с мутной усмешкой, — порядочно…

Итак, мы отдаем немцам 35 губерний, на миллионы пушек, броневиков, поездов, снарядов»…

Новость о заключении мира застала ее в «Доме анархистов» на Малой Дмитровке, куда она пришла, чтобы прощупать настроения давних некогда соратников по борьбе. Шла волнуясь по тихой, застроенной богатыми особняками улице, вспоминала прошлое. Анархисты остались в памяти бесшабашными смелыми людьми, поправшими ненавистные законы, буржуазную мораль. Благородные разбойники, недоучившиеся карбонарии наподобие книжного Овода.

В реквизированном анархистской «черной гвардией» особняке богачей Цетлиных толпился пестро одетый народ. Черкески с газырями, каракулевые бекеши, гимназистские фуражки. Кучка личностей, опоясанных ремнями, бродила по лестницам, курила, закусывала на подоконниках, прижимала к стенкам хохочущих дам. Богатый, в позолоченной лепнине особняк был загажен до крайности. Обои в лохмотьях, мебельная обивка распорота и изорвана в клочья. На стоящих впритык столах — объедки пищи, обглоданные кости, пустые банки из-под консервов, раскиданные игральные карты, на паркете с омерзительного вида вонючими лужами — пустые бутылки с отбитыми горлышками, осколки стекла.

Восседавшая за конторкой с папиросой в зубах комендантша с золотыми серьгами в ушах познакомилась бегло с ее мандатом, повела наверх.

— Посидите, послушайте, — отодвинула тяжелую гардину перед дверью, — у товарища Атабекяна беседа с новобранцами.

В поместительном салоне с хрустальной люстрой на потолке полтора десятка молодых парней слушали элегантно одетого молодого мужчину с шелковым бантом в петлице — анархистского теоретика и вождя Александра Атабекяна.

Она присела в кресло неподалеку от двери, вытащила блокнот с карандашом, прислушалась.

— Большевики обещают народу хлеб и свободу, — говорил, опираясь на ломберный столик, красавец-армянин с дивным разрезом восточных глаз. — Какими средствами, позвольте спросить? Соловья, товарищи, баснями не кормят, народ бумажным хламом обанкротившейся государственности не удовлетворишь.

Аплодисменты, крики с мест:

— Верно! Головы дурят! Говоруны!

— Товарищи! — Атабекян вышел на середину зала. — Товарищи рабочие! Соратники! Все, кто у станка, у сохи, у письменного стола! Вслушайтесь: раздается утренний гудок! Анархисты зовут вас на дружную работу для создания новой жизни. Жизни истинной свободы, довольства для всех и радости существования. Задача сложна и многогранна. Но она же и прекрасна, разве не так? Помогите, подсобите, чтобы наш идеал стал вашим идеалом, чтобы он стал идеалом всего общества…

Он уделил ей несколько минут в гардеробной, надевая шубу.

— Извините, — пожал руку, — спешу. Помню вас по одесским событиям, золотое было время… Вы, по-моему, работали с Гарским. Один из лучших когда-то наших бойцов. Жаль, переметнулся к большевикам, изменил идеалам… Приходите после первого мая, часам к девяти вечера, хорошо? Я буду свободен, поговорим…

Поговорили, черта лысого! Ночью — она спала на кушетке в общей их спаленке с Машей — бухнуло оглушительно за стеной, задрожали оконные стекла.

Она отодвинула занавеску: на Арбате полыхало зарево, слышались уханье пушек, пулеметная пальба.

Утром стало известно: отряды красногвардейцев и спецподразделения ВЧК совершили ночной налет на анархистскую вотчину в центре столицы. Двадцать пять анархистских притонов были взяты в кольцо, окружены по периметру броневиками. Осажденные отчаянно сопротивлялись: только к двум часам дня наступил перелом, анархисты начали сдаваться. Арестовано, по уточненным сведениям, около пятисот человек, конфисковано большое количество оружия, в том числе горные пушки, большое количество продовольствия, награбленные у москвичей бандитскими «реквизициями» золото, драгоценности, валюта.

У них был долгий ночной разговор с Машей. Подруга по борьбе, возглавлявшая партию левых эсеров, была крайне встревожена.

— На первый взгляд все правильно, Фаня. Половина, если не больше, анархистов — обыкновенные уголовники, идейных партийцев среди них немного. Порядок в стране наводить надо, слов нет. Настораживают методы. Арестуй верхушку, проведи дознания, суди по закону — открыто, гласно. А тут пушки, броневики — как на войне. Впечатление, что большевики расчищают дорогу к тотальной диктатуре, убирают с пути всех несогласных, включая союзников…

Посмотрела пристально в лицо:

— Кто следующий, Фаня? Не думали?

Думала, как же. И о расправе с анархистами, и о половинчатой позиции Маши: не устает говорить о гибельности брестского мира, оппортунизме большевистских вождей во главе с Лениным, а ездит три раза в неделю на заседания большевистского ВЦИКа в служебном автомобиле, подписывает решения. Могла, наверное, предотвратить кровавую бойню на Арбате, потребовать справедливого суда над бандитами, безопасности для таких, как Атабекян, почитаемого самим Петром Алексеевичем Кропоткиным. Не смогла? Или не захотела?

В суматохе дел, беготни по организациям удалось выкроить вечер для отдыха, развлечься. Маша принесла пропуск в синематеку «Арс», где показывали премьеру только что вышедшей на экраны фильмы «Отец Сергий» с чудным Иваном Мозжухиным в главной роли. Она подзавилась накануне, надела новую кофточку, капнула перед выходом в вырез платья из флакончика духов.

Просторный кинозал на Тверской был забит до невозможности, люди стояли у стенок, сидели на полу. Курили в открытую, обменивались шумно впечатлениями. Стоило появиться на полотне экрана блудливому царю в позументах, крутившему шашни с невестой героя, публика, среди которой было немало солдат и заводских рабочих, засвистела, затопала ногами: «Шире грязь, навоз ползет!»… «Сука, кровопийца!» «Ату его, долой!» Сцены ухода разочарованного, обманутого князя в монастырь, мучительная его борьба с бесом вожделения встречались улюлюканьем, обидными репликами: «Ага, взъярился поп!»… «Ясно, на молодку потянуло!»… «Гляньте на дуру стоеросовую — оголилась!» «Ага, бери меня, я твоя». Хохот, ругань, музыкантша у рояля лупит отчаянно по клавишам, пытаясь переиграть разбушевавшийся зал.

Фильм ее взволновал. Лежала ночью в постели, видела страдальческие глаза Мозжухина, хлеставшую из полуотрубленного его пальца кровь, веснушчатое, тупое лицо улыбавшейся девицы, привезенной ему на излечение… К стыду своему Толстого не осилила: показался натужным, скучным. В Симферополе нашла в санаторной библиотеке «Анну Каренину», полистала: нет, не то. То ли дело Потапенко с его «Жизнью человека». Или Чехов: «Моя жизнь», «В овраге», «Дама с собачкой».

«Льва Николаевича обязательно прочту, — думала засыпая. — Целый мир восхищается, а мне неинтересно. Не может такого быть».

Весна не радовала погодой: стыло, пасмурно, на обочинах улиц мерзлый снег, люди в ватниках, шинелях, теплых шапках. Накануне Первомая столица принарядилась: на стенах домов, на заборах — красочные лозунги, транспаранты. Красная площадь, Тверская, Лубянка, Театральная площадь запружены народом, в кумаче знамен. С утра праздничного дня с городских окраин, рабочих районов потянулись в центр колонны манифестантов — пешком, на чадящих удушливым дымом грузовиках, опоясанных красными лентами. С песнями, балалаечным треньканьем, гармошечными переборами.

Она ехала в грузовике с рабочими завода «Серп и молот» — оплоте столичной организации социалистов-революционеров. Останавливались то и дело: колеса елозили по скользкой мостовой, подвыпившие пролетарии прыгали с бортов, толкали весело переполненный грузовик.

Больше часа простояли на Манежной — ждали, по слухам, принимавшего военный парад на Ходынском аэродромном поле Ленина. Она пошла размяться по тротуару, подошла к кучке людей, слушавших рослого мужчину в распахнутой шубе, декламировавшего стихи.

— А сейчас, товарищи, только что написанное… — раскрасневшийся на морозце декламатор извлек из кармана листок. — Сочинил нынешней ночью, к Первомаю. Название «В огненном кольце».

— Валяй, Демьян! — выкрикнул кто-то из слушателей.

— Еще не все сломили мы преграды!

— рубанул рукою воздух поэт. —

Еще гадать нам рано о конце.

Со всех сторон теснят нас злые гады,

товарищи, мы — в огненном кольце!

На нас идет вся хищная порода,

насильники стоят в родном краю,

судьбою нам дано лишь два исхода:

иль победить, иль честно пасть в бою.

Но в тяжкий час, сомкнув свои отряды

и к небесам взметнув наш алый флаг,

мы верим все, что за кольцом осады

другим кольцом охвачен злобный враг.

Что братская к нам скоро рать пробьется,

что близится приход великих дней,

тех дней, когда в тылу врага сольется

в сплошной огонь кольцо иных огней.

Товарищи!

— Задохнулся воздухом. —

В возвышенных надеждах,

кто духом пал, отрады не найдет,

позор тому, кто в траурных одеждах

сегодня к нам на праздник наш придет.

Товарищи, в день славного кануна

пусть прогремит наш лозунг боевой:

Да здравствует всемирная коммуна!

Да здравствует наш праздник трудовой!

Публика вяло зааплодировала.

— Спасибо, товарищи! — застегивал крючки на шубе поэт. — С пролетарским вас всех праздником!

Двинулись, наконец, на принаряженную Красную площадь, заиграли неподалеку «Марсельезу». Она тянула голову из-за портретов Карла Маркса и Энгельса. Грузовик проезжал дребезжа по мерзлой брусчатке мимо деревянной трибуны рядом со Спасской башней, на которой стояли члены ЦИК и Московского совета. Увидела мельком махавшего рукой Ленина в бекеше, рядом — Крупскую в меховой шляпе, кого-то еще.

— Товарищу Ленину, сла…

Стоявший рядом усатый мастер не успел выкрикнуть приветствие — кто-то из молодых за его спиной нахлобучил ему под хохот на лицо меховую шапку.

1918 год: газетно-журнальная хроника

Журнал «ИСКРЫ»:

МОСКВА. «Русская революция выросла из хвостов. Уже более шести месяцев московское население переносит казнь, которая настолько велика, что она уже становится невмоготу. Хвосты, хвосты, хвосты и что ни день, то новый или более длинный хвост, новые мучения, новые страдания. И страдает именно беднейший обыватель, который часами и в дождь и в непогоду стоит в хвосту, чтобы получить кусок хлеба, кусок мыла, фунтик керосину, одну картофель, два яйца и т. д. Тот, который, казалось бы, должен прежде всего заботиться о бедном брате, он как раз наоборот, не думает о нем вовсе и сам через разные свои комитеты получает все, что ему угодно. А хвосты все растут, и вместе с ними растет раздражение, негодование и возмущение населения. В хвостах можно слышать всевозможные разговоры, упреки, укоры и ругательства, но чаще всего слышен вопрос: когда конец этим пыткам? Но на это им отвечают указанием, что необходимо углубить революцию, надо покончить с буржуями, с генералами и т. д. Как будто бы с исчезновением одного или двух буржуев или генералов хвост станет короче, голодные желудки народа станут полнее».

Из «дневников» писателя Ивана Бунина 1917–1918 гг.:

«Опять несет мокрым снегом. Гимназистки идут облепленные им — красота и радость. Особенно была хороша одна — прелестные синие глаза из-под поднятой к лицу меховой муфты. Что ждет эту молодость?.. К вечеру матовым розовым золотом светились кресты церквей. В пять часов вечера узнал, что в Экономическое общество офицеров на Воздвиженке пьяные солдаты бросили бомбу. Убито, говорят, не то шестьдесят, не то восемьдесят человек… Ездил на Николаевский вокзал. Очень, даже слишком, солнечно и легкий морозец. С горы за Мясницкими воротами — сизая даль, груды домов, золотые маковки церквей. Ах, Москва! На площади перед вокзалом тает, вся площадь блещет золотом, зеркалами. Тяжкий и сильный вид ломовых подвод с ящиками. Неужели всей этой силе, избытку конец?.. Множество мужиков, солдат в разных, в каких попало шинелях и с разным оружием — кто с саблей на боку, кто с винтовкой, кто с огромным револьвером у пояса. Теперь хозяева всего этого, наследники этого колоссального наследства — они… Как злобно, неохотно отворял нам дверь швейцар! Поголовно у всех лютое отвращение ко всякому труду… В трамвае, конечно, давка. Две старухи яростно бранят «правительство»: «Дают, глаза их накройся, по осьмушке сухарей, небось год валялись, пожуешь — вонь, душа горит!» Рядом с ними мужик, тупо слушает, тупо глядит, странно, мертво, идиотски улыбается… На углу Поварской и Мерзляковского два солдата с ружьями. Стража или грабители? И то и другое… Шли ночью по Тверскому бульвару: горестно и низко клонит голову Пушкин под облачным с просветами небом, точно опять говорит: «Боже, как грустна моя Россия!» И ни души кругом, только изредка солдаты и б-и… Как всегда, страшное количество народа возле кинематографов, жадно рассматривают афиши. По вечерам кинематографы просто ломятся. И так всю зиму… На Страстной наклеивают афишу о бенефисе Яворской. Толстая розово-рыжая баба, злая и нахальная, сказала: «Ишь, расклеивают! А кто будет стены мыть? А буржуи будут ходить по театрам! Им запретить надо ходить по театрам. Мы вот не ходим. Все немцами пугают, — придут, придут, а вот чтой-то не приходят»… По Тверской идет дама в пенсне, в солдатской бараньей шапке, в рыжей плюшевой жакетке, в изорванной юбке и в совершенно ужасных калошах. Много дам, курсисток и офицеров стоят на углах улиц, продают что-то. В вагон трамвая вошел молодой офицер и, покраснев, сказал, что он «не может, к сожалению, заплатить за билет»… На Петровке монахи колют лед. Прохожие торжествуют, злорадствуют: «Ага, выгнали? Теперь, брат, заставят»… Блок открыто присоединился к большевикам. Напечатал статью, которой восхищается Коган (П. С.). Я еще не читал, но предположительно рассказал ее содержание Эренбургу — и, оказалось, очень верно. Песенка-то вообще нехитрая, а Блок человек глупый, он сейчас в Москве, страстный большевик, личный секретарь Луначарского. Жена Когана с умилением: «Но не судите его строго! Ведь он совсем-совсем ребенок»»… Патриарх и все князья церкви идут на поклон в Кремль! Какой позор! Как потрясающе быстро все сдались, пали духом!»

Раскол

Сбывались худшие опасения: считаться с товарищами по борьбе, тем более делиться с ними властью, большевики не собирались. Хозяйничали в оплоте социалистов-революционеров — на селе. В рамках действовавшей продовольственной диктатуры организовали «продотряды», насильственно изымали хлеб у крестьян. Действовали беззастенчиво, подло. Насаждали в деревнях вместо неподконтрольных им сельских Советов, руководимых эсеровскими активистами, собственные «комитеты бедноты». Ясным становилось день ото дня — разговоры бесполезны, необходимо действовать. Жестко, беспощадно. Покончить с губительной мирной передышкой, которая только на руку кремлевским демагогам, разжечь всероссийский пожар.

Состоявшийся в начале июля третий съезд ПЛСР осудил в принятой резолюции политику большевиков, постановил «разорвать революционным путем гибельный для русской и мировой революции Брестский договор», назвал левых эсеров совестью революции, неподкупной режиму оппортунистов и сторонников компромиссов.

События нарастали, катились снежным комом. Пятого июля в Большом театре открылся пятый всероссийский Съезд Советов. Обстановка вокруг и внутри напоминала фронтовую: конные и пешие патрули на прилегающих улицах, на входе и выходе вооруженные латышские стрелки, у каждого за поясом револьвер и гранаты. Одним из первых выступавших был предсовнаркома Ленин. Шел стремительно к трибуне под аплодисменты сторонников, косился с вызовом в сторону оппозиции.

Она слушала его с балкона для приглашенных, где сидели репортеры российских и иностранных изданий и партийные активисты. Говорил большевистский вождь долго, отпивал из стакана воду, заглядывал в разложенные на барьере листки.

— Ужасное бедствие, голод, надвинулось на нас, — звучал в разогретом, душном зале его картавый голос. — И чем труднее наше положение, чем острее продовольственный кризис, тем более усиливается борьба капиталистов против советской власти. Вы знаете, что чехословацкий мятеж — это мятеж людей, купленных англо-французскими империалистами…

— О-о, май гад, опять империалисты… — вздохнул у нее за спиной усатый иностранец с блокнотом на коленях.

— …Постоянно приходится слышать, что то там, то здесь восстают против Советов. Восстания кулаков захватывают все новые области. На Дону — Краснов, которого русские рабочие великодушно отпустили в Петрограде, когда он явился и отдал свою шпагу, ибо предрассудки интеллигенции еще сильны (блеснул глазами) и интеллигенция протестовала против смертной казни. Повторю еще раз! Был отпущен из-за предрассудков интеллигенции против смертной казни! А теперь бы я посмотрел на народный суд — тот, рабочий, крестьянский суд (взмах рукой), который не расстрелял бы Краснова, как он расстреливает рабочих и крестьян. Нам говорят, что если открыто перед лицом всего народа суд скажет: он контрреволюционер и достоин расстрела, то это плохо. Люди, которые дошли до такого лицемерия, политически мертвы. Нет, товарищи! — вскинул глаза к рядам яруса. — Революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов!

Грянули аплодисменты, кто-то из рядов крикнул: «Ура!»

Атмосфера в зале накалялась, ораторы с обеих сторон не церемонились в выражениях.

— Вы предатели революции, продолжатели дела Керенского! — потрясала кулаком в сторону большевистских делегатов Мария Спиридонова. — Кто дал вам право разжечь огонь между крестьянами и рабочими, городом и деревней? Отвечайте!

Левоэсеровская фракция внесла предложение выразить недоверие большевистскому правительству, денонсировать позорный Брест-Литовский договор и объявить войну Германии. Когда предложение большевиками было отклонено, левые эсеры поднялись с мест и вышли в полном составе из зала…

Накануне, опасаясь ареста, они съехали с Машей из квартиры, поселились в Трехсвятительном переулке, где расположилась оставшаяся верными эсеровскому руководству части ВЧК под командой Дмитрия Попова.

— Час пробил, товарищи, — говорила на ночном заседании Спиридонова. — Действуем как наметили, строго по плану.

Шестого июля заведовавший отделом по борьбе с международным шпионажем ВЧК Яков Блюмкин и чекист-эсер Николай Андреев прошли, предъявив документы, для якобы срочной беседы в резиденцию германского посла графа Вильгельма фон Мирбаха, и Андреев в разгар беседы разрядил в тучного неповоротливого немца обойму из «браунинга», после чего оба нападавших скрылись на стоявшем у подъезда автомобиле. Получившая известие об успехе операции Мария Спиридонова отправилась не мешкая в сопровождении вооруженной охраны в Большой театр, где продолжался съезд, выкрикнула, едва переступив порог зрительного зала:

— Русский народ свободен от Мирбаха!

Вскочила к ужасу собравшихся на стол президиума, затопала яловыми башмачками:

— Эй, вы, слушай, земля! Эй вы, слушай, земля!

На улицах Москвы спешно расклеивались листовки-воззвания: «Всем, кому дорога судьба демократического Отечества! Убит палач Мирбах. Немецкие шпионы и провокаторы, которые наводнили Москву и частью вооружены, требуют смерти левым социалистам-революционерам. Властвующая часть большевиков, установившая режим комиссародержавия, слепо исполняет приказы германских палачей. Вперед, работницы, рабочие и красноармейцы, на защиту трудового народа, против всех палачей, против всех шпионов и провокационного империализма! Не исполняйте приказов Ленина и Свердлова! Заря свободы не за горами!»

По мысли руководителей восстания, убийство Мирбаха должно было похоронить Брест-Литовский мир, вызвать ответные действия со стороны германского командования, привлечь на сторону восставших рабочую окраину. Из Трехсвятительного по прямому проводу был направлен ультиматум в канцелярию Совнаркома: уйти незамедлительно в отставку, передать всю полноту власти переходному правительству, воздержаться от любых действий по отношению к восставшим.

В полдень в эсеровский военный штаб в Покровских казармах прикатил на автомобиле Дзержинский, закричал с порога:

— Остановите преступный мятеж, одумайтесь! Выдайте нам убийц Мирбаха! В противном случае все будете немедленно расстреляны!

— Феликс Эдмундович, не кипятись… — подкреплявшийся за столом командующий мятежными отрядами балтийский моряк Дмитрий Попов придвинул ему стул. — Давай, выпей, — налил из трехлитровой бутыли. — Поговорим…

— Говорить будете в революционном трибунале! — отрезал Дзержинский. — Встаньте, когда разговариваете с председателем вэ-че-ка!

— Ты уже не председатель вэ-че-ка, Феликс, угомонись… Ребята… — коротко стриженный, похожий на мальчишку-ремесленника Попов повернулся к сидевшим рядом молчаливым финнам, опоясанным патронными лентами. — В подвал его. Только интеллигентно, без мордобоя…

Телефонограмма в Московский совет:

6 ИЮЛЯ. «Около трех часов дня брошены две бомбы в немецком посольстве, тяжело ранившие Мирбаха. Это явное дело монархистов или тех провокаторов, которые хотят втянуть Россию в войну в интересах англо-французских капиталистов, подкупивших и чехословаков. Мобилизовать все силы, поднять на ноги все немедленно для поимки преступников. Задерживать все автомобили и держать до тройной проверки.

Предсовнаркома В. Ульянов (Ленин)».

Телефонограмма в Московский Совет:

6 ИЮЛЯ. «Передать во все комиссариаты города и пригорода в окружности 50 верст: пропускать кроме автомобилей народных комиссаров, еще автомобили боевых отрядов. Задерживать все автомобили Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, арестовать всех левых эсеров, членов этой комиссии, особенно Закса и Александровича. Сомнительных по партийной принадлежности привозить в Кремль на выяснение.

Председатель Совнаркома Ленин».

До победы, казалось, рукой подать. Матросы поповского отряда заняли центральный почтамт, телеграф, типографию в Ваганьковском переулке. К эсеровскому полку ВЧК присоединился расквартированный на северных окраинах столицы батальон полка имени «Первого Марта» — силы восставших составили тысячу восемьсот штыков, восемьдесят сабель, четыре броневика, восемь орудий — троекратный перевес над верными большевикам воинскими подразделениями. Попов, однако, и другой военный руководитель восставших, военный комиссар Московского района Юрий Саблин, медлили, ожидали личной директивы Спиридоновой арестовать московское правительство — пойти на подобный шаг она не решалась, время шло, эсеровские части, занявшие обширный район столицы от Чистых прудов до Яузского бульвара, бездействовали, что было на руку растерявшимся поначалу большевикам — Ленин метал громы и молнии, слал телефонограммы, требовал решительных действий, смещал и назначал то одних, то других руководителей ненадежного ВЧК — оставшиеся верными большевистскому руководству войска подтягивали тем временем на руках к линии противостояния артиллерию Первой латышской батареи, открыли по мятежникам шквальный огонь, забрасывали с близкого расстояния гранатами.

Убедившись в невозможности обороняться, восставшие начали отступать по Владимирскому тракту, к утру седьмого июля мятеж был подавлен. Мария Спиридонова и четыреста пятьдесят эсеровских делегатов съезда были арестованы, нескольких схваченных участников мятежа, среди них заместителя Попова по линии ВЧК Александровича и четырнадцать чекистов, расстреляли.

Из правительственного сообщения:

7 ИЮЛЯ. «Контрреволюционное восстание левых эсеров в Москве ликвидировано. Левоэсеровские отряды один за другим обращаются в самое постыдное бегство. Отдано распоряжение об аресте и разоружении всех левоэсеровских отрядов и прежде всего об аресте всех членов центрального комитета партии левых эсеров. Оказывающих вооруженное сопротивление при аресте расстреливать на месте. Рабочие и красноармейцы призываются к бдительности. Мобилизация сил должна продолжаться. Все до единого члены левоэсеровских отрядов должны быть обезврежены».

Телефонограмма в Московский совет:

7 ИЮЛЯ, 1 ЧАС ДНЯ. «Предписывается всем районным Советам и рабочим организациям немедленно выслать как можно больше вооруженных отрядов, хотя бы частично рабочих, чтобы ловить разбегающихся мятежников. Обратить особое внимание на район Курского вокзала, а затем на все прочие вокзалы. Настоятельная просьба организовать как можно больше отрядов, чтобы не пропустить ни одного из бегущих. Арестованных не выпускать без тройной проверки и полного удостоверения в непричастности к мятежу.

Ленин».

Из дневников поэтессы Зиннаиды Гиппиус:

«Было очень глупое «восстание» левых эсеров против собственных (!) большевиков. Там и здесь постреляли, пошумели, Маруся (Спиридонова) спятила с ума, — их угомонили, тоже постреляв, потом простили, хотя ранее они дошли до такого «дерзновения», что убили самого Мирбаха… У нас вспыхнула неистовая холера. В Петербурге уже было до 1000 заболеваний в день».

Кремлевские Шекспиры

Осторожный стук в плотно прикрытую дверь:

— Разрешите?

— А, Яков Михайлович. Милости прошу!

Сидящий за дубовым столом хозяин просторного кабинета в жилете нараспашку улыбается посетителю.

— Не спится? Чайку не хотите? Только что принесли…

— Спасибо, на ночь не пью.

— И правильно делаете. А я пью. Э-эх… — Косится глазом на кипы бумаг, разбросанные по зеленому сукну столешницы. — Разве без чая этот Монблан одолеешь… Как Андрюша?

— Спасибо, Владимир Ильич, растет.

— Сколько ему уже?

— Восемь исполнилось.

— Надо же! Вчера вроде бы только поздравляли с первенцем — время летит… Что-нибудь неотложное, Яков Михайлович?

— Да нет. Мысли кой-какие.

— Тогда сюда пожалуйте, — жест рукой в сторону лоснящегося кожей павловского дивана в полстены. — Мысли, они покой любят. Как хорошо думалось когда-то в туруханской ссылке, помните? Тайга вокруг на сотни верст… вы садитесь… тишина вселенская…

— Волки по ночам воют.

— Выли, серые разбойники. Но не с эсеровских трибун. Что творят, а, мерзавцы! Истеричка эта крикливая. Нашла время…

— Я как раз об этом, Владимир Ильич. Вот, посмотрите, — протянул извлеченные из кармана пиджака несколько листков.

— Ну-ка, ну-ка, что тут у вас… — хозяин кабинета углубился в чтение.

Тщедушный, в пенсне, ночной посетитель прошел по паркету к высокому окну с отогнутыми шторами. Смотрел на темную громаду Чудова монастыря, спящее по ту сторону зубчатых кремлевских стен Зарядье.

— Архилюбопытно! — вскричали у него за спиной. — Ей-ей не ожидал! Политический театр! Да вы, батенька, у нас Шекспир. Очень, очень занятно, удивили… Покушение, говорите? На Ленина?

— Инсценировка, Владимир Ильич. Время исключительно подходящее. Чтобы похоронить окончательно оппозицию…

— Слушаю внимательно!

— Замысел несложен. Специально отобранная группа чекистов под видом недобитых эсеров разыграет покушение на вождя революционного народа.

— То бишь на меня? Замечательно! Дальше.

— Покушение не удастся — вождь останется жив.

— Та-ак, неплохо…

— …Революционный народ в справедливом гневе требует ответить на вылазку террористов собственным красным террором.

— Ага, народ. Замечательно!

— Мы не желали крови, нас вынудили пойти на крайние меры. И мы на них идем. Руки у нас развязаны, сметаем с пути заговорщиков, принимаемся за своих.

— Конгениально!

— Есть предел терпению, Владимир Ильич. Не мне вам говорить, сколько вокруг собственных негодяев — в том числе под боком, в Кремле. Спят и во сне видят, как бы убрать с дороги машиниста октября.

— Ну, это вы слишком — «машиниста октября». А вообще Шекспир, Яков Михайлович, Шекспир! Савинков с его талантом рядом с вами ягненок… Я денек-другой обмозгую вашу идею, хорошо? Был не раз мишенью для врагов, но в подобной роли, признаться… Может, по махонькой, а? У меня шустовский коньячок припрятан. В несгораемом шкафу держу, — коротко засмеялся, — подальше от глаз Надежды Константиновны.

— Спасибо, с сердцем что-то последнее время… А постановление бюро ВЦИКа, — мягко попенял, — вы, уважаемый товарищ предсовнаркома, однако, не выполняете: работать максимум до десяти вечера.

— Сдаюсь, сдаюсь, Яков Михайлович: часы, черт бы их подрал, барахлят. Наследие царизма, — глянул на напольные, в человеческий рост, часы в ореховом шкафу. — Назад тянут, в проклятое прошлое.

— Буду ждать вашего решения, Владимир Ильич. Спокойной ночи!

— Приятных снов, Яков Михайлович!

— Ну, как?

— Вроде бы понравилось, обещал подумать.

— Я через полчаса уезжаю в Петроград. Вернусь в конце будущей недели. Помощь с моей стороны нужна?

— Пока нет, спасибо, Лев Давыдович.

— Дзержинский в курсе?

— В общих чертах.

— С охраной решили? Ведь чертовы эти латыши, чуть что начнут палить без разбора. Перестреляют, не дай бог, наших артистов.

— Не будет охраны, Лев Давыдович. Ни у Ленина, ни на заводе. Я все продумал.

— Отлично! Жду ваших сообщений, Яков Михайлович.

— Всего наилучшего, до встречи!

— Семенов в приемной, — заглянул в дверь секретарь.

— Да, да, зовите!

В кабинет председателя Всероссийского ЦИКа вошел невысокого роста человек в гимнастерке и выцветших шароварах, глянул независимо сквозь стекла очков в железной оправе.

— Здравствуйте, Григорий Иванович, — поднялся из-за стола Свердлов. Пожал посетителю руку. — Пройдем… — Отворил дверь в смежную с кабинетом комнату отдыха. — Здесь будет спокойней.

Уселись в кресла напротив друг друга.

— Закурить позволите, — посетитель потянулся в карман шаровар.

— Повремените, если можно, — мягко остановил его Свердлов. — Сердце знаете ли… Ну, что у вас, докладывайте. Группа?

— В боевом настрое, Яков Михайлович, — у посетителя был не вяжущийся с суровым обликом юношеский дискант. — Роли распределены. Я, понятно, за главного, напарник — Протопопов. Отход поддержат Коноплева… вы ее знаете, и Фанни Каплан. Ее, согласно плану, по окончанию митинга арестуют. У входных ворот. Меня, Протопопова и Лиду — позже, на квартире.

— Арестуют, арестуют… Свердлов поднялся с кресла. — Не почуяла бы чего раньше времени ваша Каплан. Не нравится мне эта особа, не люблю фанатичек.

— Не заподозрит, Яков Михайлович. Парит в небесах. Вбила себе в голову убить в одиночку Ленина, а тут неожиданно единомышленники. Рада безмерно, верит каждому моему слову. У меня сейчас в группе, — засмеялся, — все эсеровские течения: левые, правые, центристы. Анархо-коммунист даже есть — Протопопов…

— Добро, — Свердлов снял пенсне, протер кончиком батистового платка стекла. — Времени в обрез, Григорий Иванович. Продумайте, пожалуйста, еще раз каждый свой шаг. Речь идет о жизни вождя, о судьбе революции. И о нашей с вами судьбе, говоря откровенно. По краю пропасти ходим, дорогой товарищ. Оступимся и… — сделал скорбное лицо. — Финита ля комедия.

— Не первый год замужем, Яков Михайлович.

— Хорошо, хорошо! Встретимся еще раз в четверг. Давайте в восемь утра…

— Как наша пьеса? — ленинский внимательный прищур глаз.

— Отредактирована окончательно, Владимир Ильич. И отрепетирована.

— Ну что ж, давайте по порядку. Как там у драматургов — время и место действия?

— Тридцатое августа, пятница, наш единый политдень. Оборонный завод Михельсона.

— Место знакомое. Действующие лица? Главного героя мы знаем, — хитро улыбнулся. — Кто остальные?

— Руководитель — Семенов Григорий Михайлович. Закаленный боец, прошел, что называется, огни, воды и медные трубы. Арестовывался не раз во времена царизма, жил во Франции, в Россию вернулся в семнадцатом. Успел повоевать, был председателем исполкома совета солдатских депутатов. Примкнул к эсерам, возглавлял их центральный боевой отряд, причастен к убийству Володарского…

— Персонаж, нечего сказать… — Ленин озабоченно застучал по столешнице. — Ни дать ни взять Малюта Скуратов. А теперь, по вашим словам, главный стержень нашего замысла.

— Такие люди, как Семенов, Владимир Ильич, — взволнованно возразил Свердлов, — если и меняют цвет флага, то осознанно, не за деньги. Навсегда. Ручаюсь за него головой!

— Может, тогда именно вам, Яков Михайлович, сыграть роль мнимой жертвы в нашем спектакле? — иронично скосил взгляд на собеседника Ленин. — Раз вы так уверены в этом Семенове?

— Готов без колебаний, Владимир Ильич. Единственное сомнение, — запнулся… — не тот будет отклик. Ну покусились на Свердлова, эка невидаль. Одним евреем больше, одним меньше, как шутил когда-то мой родитель…

— Ладно, уговорили. Идем дальше…

Подсадная утка

Стукнула глухо ставня — она вздрогнула во сне, потянулась машинально под подушку, где лежал заряженный револьвер. Терла глаза, сидя на кровати: «чего всполошилась?.. ветер за окном… забыла защелкнуть щеколду»… Нащупала на тумбочке коробку, вытащила единственную папиросу, закурила, подошла к окну.

Над спящим Замоскворечьем бежали тучи — приоткрывали и тут же застилали рваными боками голубые полыньи в россыпи звезд. Прошел мимо сторож с колотушкой, взбрехнула — хрипловато, с ленцой — собака.

Чиркнув спичкой, она глянула на настенные ходики: четыре с минутами, до утра бездна времени. Лежала с открытыми глазами, думала о предстоящем дне.

Сегодня последняя встреча с Семеновым — на набережной, подальше от посторонних глаз. Григорий Иванович сообщит об обстановке, возможных изменениях плана. Ободрит — это он умеет. Спокойствием, уверенностью. Кремень-человек! Какое счастье быть среди своих — преданных, неподкупных, не боящихся смерти. Повезло безмерно: сама бы наверняка не справилась, а тут целая группа, с той же задачей — ликвидировать кремлевского узурпатора. Действуют умно, расчетливо, располагают нужной информацией. Профессионалы, многолетний опыт за плечами.

Вышла на них случайно. Сидела вечером в гостях у сестер Пигит на Большой Садовой, в дверь постучали, вошла рослая блондинка с румянцем на щеках. «Шла мимо, — широко улыбнулась, — дай, думаю, загляну на огонек». Представились друг дружке. У Лиды Коноплевой, несмотря на молодость, была богатая биография. Из учительской семьи, училась на Высших женских курсах, примыкала одно время, как и она, к анархистам, работала секретарем газеты «Земля и воля» в Петрограде, состояла членом савинковской военной организации. Живая, веселая, с милым вологодским выговором: «И по-ошло, девушки, и по-оехало, только рот разевай!»

Ушли из гостей вместе, Лидия по дороге попросила подсказать, где можно недорого снять комнату или хотя бы угол — живет в номерах, тратит немыслимые деньги.

«Господи, в доме, где я живу! — воскликнула она. — Через стенку свободная комната, сдается!»

Обзавелась в результате не только милой соседкой, с которой интересно общаться — единомышленницей, идейным товарищем! Не важно, что правая эсерка — господи, кого это сейчас интересует, в такой момент? Правая, расправая, серобуромалиновая — плевать! Главное, ненавидит, как и она, большевиков, готова на все ради великой цели.

Через Лиду познакомилась с Григорием Ивановичем, другими членами его группы — Протопоповым, Усовым, Сергеевым, Федоровым-Козловым, была зачислена в боевой отряд, стали получать задания — провести, в частности, обследование территории оборонного завода Михельсона в Большом Щипковском переулке, где, по полученным агентурным сведениям, должен был выступать на митинге Ленин. Прошла через проходную по добытой Семеновым членской карточке Всероссийского профессионального союза конторских служищих на имя Митропольской — якобы для установления контактов с заводским профсоюзом, мерила шагами расстояние от ворот до входа в машиностроительный и оборонные цеха, прикинула на глаз размеры двора, записала по выходу сведения в тетрадку. Вернулась вновь во времена боевой юности: конспиративная квартира, фальшивый паспорт на имя Доры Каплан, слежка за намеченной жертвой, переговоры в укромных местах с соратниками. Жизнь, не рутинное существование!

Снаружи погромыхивало, зашумела листва за окном: снова дождь. Лето выдалось слякотным, холодным — август, а люди ходят в пальто, калошах, с зонтиками.

Невыносимо хотелось курить. Прошла босиком к печке, достала со дна помойного ведра несколько окурков, ссыпала в бумагу табачок, скрутила цигарку. Курила лежа в постели, пока не стало жечь пальцы.

Вставать, вставать! За хлебным пайком сходить по карточкам на себя и Лиду, папирос купить. Лида этой ночью дома не ночевала — осталась, должно быть, опять в номерах на Варварке у Григория Ивановича. Любовь у них. Под пулями, как когда-то у них с Витей. Светятся оба, когда оказываются рядом. Вида не подают, да разве такое скроешь?

А Витя, по слухам, в Одессе, продовольственный комиссар, в чести у самого Дзержинского. Любил когда-то, жалел. Изранил до конца дней душу. «Не глядя на жертву, он скрылся в горах»…

Над Замоскворечьем серый рассвет, дождь перестал. Тянутся вдоль трамвайных путей, по скользким деревянным мосткам люди — с котомками, мешками. У закрытых дверей магазинов — хлебного, калошного, ситцевого, овсяного, карамельного, у картофельных лабазов, керосиновых лавок — хвосты очередей. Невыспавшиеся женщины, солдаты, мастеровые, инвалиды на костылях. Довела страна комиссария людей…

Она занимает за беременной молодкой очередь в хлебную лавку, идет к папиросному ларьку, пристраивается в конце. Стоящий впереди молодой парень в шинели с деревянной культей ниже колена, перевязанной ремнями, крутит остервенело самокрутку.

— Листья дубовые курю заместо табака, а! — оборачивает к ней небритое лицо. — Еттит твою мать! Ногу оставил на войне!

— Успение пресвятой Богородицы прожили, попостились, — вторит ему старикашка с простуженным носом, отставной чиновник по виду. — Станем теперь поститься заново.

— Комиссары икру стерляжью ложками жрут, — слышится в толпе. — А мы хлеба неделями не видим.

— При Николае без хлеба не сидели! — поддерживает чей-то женский голос. — И белый был и ржаной — ешь от пуза.

— Нет уже твоего Николая, не слыхала? Хлопнули в тюрьме. Ленин распорядился. Стреляйте, мол, а то к энтим самым… как их, господи?

— К чехословакам.

— Ага, к чехословакам убегет.

— Ленин он спуску не даст. Башковитый.

— Сказал — башковитый. С немцами стакнулся, башковитый! Пол-России распродал.

Она успела получить в полутемной лавке пачку папирос и полпачки махорки (Григорию Ивановичу отдать — любит, что покрепче), добежала, запыхавшись, до хлебной очереди, получила три фунта серого, как земля, хлеба. Вышла на воздух, блаженно закурила.

Домой идти не хотелось. Кашу пшенную опять варить? С души воротит! Вскочила на ступеньку проходившего мимо трамвая с висящими на поручнях людьми, доехала до Болотной площади, пошла вдоль торговавших дешевой снедью съестных лотков. Обходила жующих женщин, мужчин, подростков, примостившихся на криво сколоченных лавках, у заборов, на корточках возле мусорных куч, поднимала крышки кастрюль и закоптелых котелков, накрытых тряпьем, принюхивалась: запах до чего невыносимый! Взяла, поколебавшись, у рослой бабы в пуховом платке тарелку требухи с бобовой подливой за сорок копеек, отошла в сторонку, попробовала. «К черту, стошнит сейчас… — вылила под ноги тягучую мерзость. — Лучше уж пшенная каша».

— Что это у вас? А, махорочка? Вовремя, а то я уже на мели. Спасибо… Садитесь вот сюда, — Григорий Иванович кивает на подстилку поверх каменного валуна. — Ничего не поймал, — тянет из воды леску с цветным поплавком. — Рыбак из меня… Как настроение?

— Боевое, Григорий Иванович.

Она бросает на него внимательный взгляд. Никогда нельзя угадать его состояние: всегда спокоен, ровен, не скажет лишнего.

Бьют монотонно в деревянные сваи светло-коричневые волны, со стороны яузской излучины паровой катерок тянет цепочку плотов. Над кремлевскими стенами на том берегу, куполами церквей Зарядья, умытым дождем Василием Блаженным — армада сизых туч.

— Завтра, Фаня, — скручивает леску Семенов. — Между семью и восемью вечера?

Ей делается жарко.

— На оборонном?

— Да. Слушайте внимательно. Идем впятером: я, Протопопов, Усов, вы и Лида. Стреляет Протопопов, я в случае необходимости следом. Вы и Лида обеспечиваете отход. Ни в коем случае не стрелять! Имею в виду во дворе, в Ленина. Будет паника, смешиваемся с толпой, уходим через главные ворота. Вне стен завода в случае угрозы можете стрелять не задумываясь. На новую конспиративную квартиру… вот адрес, — протянул сложенный листок, — добираемся самостоятельно… Все, Фаня, счастливо! Выспитесь хорошенько перед делом.

Кремлевские Шекспиры (продолжение)

— Володя, ты меня слышишь? — голос в кремлевской квартире Ульяновых. — Спрашивали из кухни. Что тебе заказать на завтрак?

— Не знаю, придумай что-нибудь сама.

— Хочешь цыпленка маренго? Или индейку? С мочеными яблоками?

— Цыпленка маренго, Надюша, я ел вчера, — Ленин показывается на пороге кабинета. В темных брюках в полоску, жилетке в тон. Трет устало глаза:

— Во вторник, кстати, тоже был цыпленок.

— Ну и память у тебя.

— Памятью бог не обидел… Прошла голова? — смотрит озабоченно на землистое, одутловатое лицо жены.

— Прошла. В сырую погоду я чувствую себя лучше. Ты так и не сказал, что тебе заказать?

— Давай пельмени из медвежатины, а, Надюша? Помнишь, в Шушенском? Когда ты ко мне внезапно нагрянула? А нас сосед-поселенец в гости пригласил? На пельмени из свежей медвежатины?

— Помню, как же. Мясо было ужасным. Горькое и жесткое.

— Да, да, и с волосами! А мы с тобой за обе щеки уплетали — вкуснятина!

— Молодые были, все нравилось.

— Мы и сейчас не старые, — приобнял ее за плечи.

— Ты не старый…

— И ты хоть куда, свет мой Надежда. И любить не разучилась… — прижал к груди.

— Володя, с ума сошел! Машенька не спит!

— А мы в кабинете, — потянул ее к открытой двери с табличкой: «Предсовнаркома Ульянов-Ленин». — На диване, а?.. В условиях конспирации…

— Володя, будет! — вырвалась она у него из рук. — Что ты, в самом деле! Как мальчишка!

— Молодожены!

Маша в строгом темном платье на пороге гостиной.

— Сыграть вам что-нибудь?

— Нашу, любимую, — Крупская оправляет незаметно юбку.

— Будет исполнено, — исчезает за портьерой Маша.

Пауза, начальные аккорды «Апассионаты», они зачарованно слушают.

— Ничего не знаю прекрасней этой музыки…

Ленин смотрит с нежностью на жену.

— Кажется, вся красота жизни в этих звуках. Вся ее драма…

Они идут, обнявшись, к высокому окну, останавливаются.

Над Москвой ранние сумерки, где-то на задворках Тайницкого сада слышны хлопки глохнущего то и дело автомобильного мотора. Внизу, во дворе, фигура рослого мужчины в домашних брюках и куртке, шагающего с ведром к мусорному сараю.

— Никак Бедный, — вглядывается в окно Ленин. — Утром норовил мне новую басню прочитать. Пришлось соврать, что стихи на слух плохо воспринимаю. Прочту, сказал, когда напечатают… Помнишь, в первом номере «Правды» мы какой-то его стишок поместили, он только-только тогда начинал…

— Не помню. По-моему, он пишет примитивно, плоско. Рифмованные агитки.

— Ты к нему несправедлива, Наденька. Да, не Байрон, согласен. Не Пушкин. Но — талант, бесспорно талант! Народ его читает, любит. А это главное.

— Бог с ним, с твоим Бедным. Скажи, что тебе на завтрак заказать? День какой, не забыл?

— День больших сюрпризов, Надюша, — он неожиданно поскучнел. — Не сказаться ли мне больным, а? За город съездить с женой, нелюбящей Демьяна Бедного. Воздухом подышать, птичек послушать…

— И фотографию в «Правде» и «Известиях» поместить: Ленин с Крупской в единый политдень слушают птичек на природе.

Оба весело смеются.

— Скажи, наконец, что тебе заказать на завтрак, — вытирает она платком глаза.

— Сама, сама, Надюша! — машет он рукой. — Что скажешь, то и ладно.

— Стерлядка паровая с горошком?

— Отлично.

— Пюре из цветной капусты?

— Идет.

— Кофе, фрукты на десерт…

— Спасибо, родная. Что бы я без тебя делал, не знаю.

Утром он был озабочен, вял, ел неохотно.

— Володенька, ты у меня не заболел? — с тревогой спрашивала за столом жена. — Может, в самом деле отменить сегодня выступления? Хочешь, я позвоню Якову Михайловичу? Пусть что-нибудь придумает.

— Нет, нет! — замахал он рукой. — Прибежит, поднимет панику. Начнет советоваться с членами ВЦИК: как быть, что делать?

В кабинете по соседству зазвонил телефон.

— Сиди, я сама! — устремилась она в открытую дверь.

Доносился некоторое время ее озабоченный голос.

— Немыслимо, — появилась растерянная на пороге. — Убит Урицкий.

— Убийца пойман?

— Пойман, товарищ Ленин.

Докладывавший о террористическом акте в Петрограде председатель ВЧК Дзержинский заглянул в раскрытый на коленях блокнот.

— Леонид Канегиссер, двадцати двух лет. Студент политехнического института. Савинковец, поэт. Стрелял в упор, на пороге лифта. Сейчас допрашивается.

— Мотив ясен, — подал голос присутствовавший на обсуждении Яков Свердлов. — Пошли ва-банк. Авантюристы!

— Может, отменим сегодняшний политдень, Владимир Ильич? — поднял голову от бумаг протоколировавший совещание секретарь предсовнаркома Бонч-Бруевич.

Ленин со Свердловым выразительно переглянулись.

— Ни в коем случае! В особенности в свете случившегося. Феликс Эдмундович, — поворот головы в сторону Дзержинского. — Немедленно выезжайте в Петроград, возглавьте расследование! Завтра проведем заседание ВЦИК, обсудим текущий момент, примем решения… Объявление о злодейском убийстве Моисея Соломоновича напечатали? — поднялся из-за стола.

— Вот, Владимир Ильич, — протянул Бонч-Бруевич свежий номер «Правды».

— Хорошо, — Ленин отложил в сторону газету. — Машину подали?

— У порога, Владимир Ильич.

— Все, я поехал, — пошел он к выходу. — Передавайте мне с нарочными все оперативные сообщения.

Подсадная утка (продолжение)

— …А когда воцарилась компания Керенского, Чернова и прочих, — доносилось из глубины цеха, — то это правительство, шатавшееся и лишенное почвы, только и пеклось о кровных интересах близкой им буржуазии.

Она морщилась, прислонившись к стене: гвозди! в обоих ботинках! Не заметила, обуваясь перед выходом: в дороге кольнуло раз и другой. На трамвайной остановке отошла в сторону, нашла на обочине булыжник, пристукнула торчавшие из стелек острые головки. Некоторое время было терпимо, а потом опять: наступишь — мука смертная. В такой ситуации, надо же!

Вокруг толпились рабочие. Тянули шеи, хлопали к месту и не к месту в сторону покрытого кумачом помоста, с которого рубил энергично рукой воздух крутолобый оратор в темно-серой паре.

«Поговори, поговори, демагог!»

В жизни не испытывала ни к кому подобной ненависти. Эти, стоящие рядом пролетарии. Что они знали о записном болтуне, умеющем доказать как дважды два, что черное это белое, а белое — черное? Что он им дал, воцарившись в Кремле? Карточки, хлебные «хвосты», вонючую требуху на обед? А ведь читала когда-то его статьи в газетах, считала ярким, прозорливым публицистом. Все эти его теории, пламенные выступления с трибун международных съездов, конференций, Интернационала, борьба с уклонистами, меньшевиками, нападки на социалистов-революционеров, на черта, на дьявола — все велось к простому желанию: властвовать! Поселиться в кремлевских палатах, раскатывать на автомобилях из царского гаража. Радуйся, русская земля: у тебя большевистский царь! Владимир Первый. Волк в овечьей шкуре.

Ничего, недолго осталось: Саша и Григорий Иванович не промажут.

Пошевелила подошвой в ботинках, нащупала пальцами проклятые гвозди. Осторожно выпростала ступню, погладила рваные ранки.

Сквозь стеклянные «окна-фонари» под балочным потолком цеха лились августовские сумерки, пахло мазутом, металлической окалиной.

… — Рабочие же прекрасно сознали, что покуда будут жить в умах феерии о демократической республике и учредительном собрании, до тех пор по-прежнему будет тратиться пятьдесят миллионов рублей ежедневно на пагубные для них военные цели, до тех пор они никогда не увидят выхода из капиталистического гнета.

— Правильно, товарищ Ленин! — голос из глубины помещения.

Жидкие, непродолжительные хлопки…

Она пришла на завод за час до начала митинга. Видела мельком Лиду, Усова, Григория Ивановича. Семенов, проходя мимо, незаметно ей подмигнул.

Ленин еще не приехал, выступал на Хлебной бирже. Через проходную тянулись успевшие приодеться после работы мастеровые, некоторые с женами. На стене гранатного цеха вывешивали кумачовый транспарант: «Да здравствует рабоче-крестьянское правительство!» Встречавший участников митинга немолодой председатель заводского профсоюза в темной тужурке вручал каждому — кому ленточку, кому флажок, наставлял: «Приветствуйте товарища Ленина дружно. Хлопайте, не жалейте ладоней. В шестой раз приезжает, от дел государственных отрывается — ценить надо».

Он приехал на автомобиле к восьми, быстро прошел в цех. Она протолкалась в дверь одной из последних, встала неподалеку от входа…

«Кажется, заканчивает»…

Вокруг аплодировали, он сошел с помоста, двинулся в окружении десятка рабочих к выходу.

Прижимая к груди ридикюль с «браунингом» и зонтик, она выскользнула наружу, пошла следом.

Он стоял в нескольких шагах от нее, держал в руке пальто. Уставший, озабоченный. Слушал какую-то мордастую тетку в серой кофте.

— Как же так, товарищ Ленин, — тараторила тетка. — Вот вы говорили — можно привозить из села муку, а на вокзалах муку отбирают. Племянник моего соседа привез меру муки от родственников, а ее забрали красноармейцы.

— По новому декрету нельзя, гражданка, — поморщился он. — Запрещено. Со спекуляцией хлебом надо бороться…

Глянул в сторону стоявшего в нескольких метрах автомобиля с открытой дверцей, шагнул в ту сторону.

«Где же Протопопов? Григорий Иванович? Что-то не сработало?»

Над головой в этот миг прозвучал сухой хлопок, прокатилось в глубине двора раскатистое эхо.

— Стреляют! — изумился кто-то рядом.

Ленин был невредим. Пошел к лакированному «Рено» с заработавшим двигателем. Остановился, опершись на автомобильное крыло, махал прощально кепкой.

«Ну, нет, номер не пройдет!»

Она щелкнула замком портфеля, нащупала на дне револьвер, вытащила. Вскинула руку в направлении изумленно глядевшего на нее узкоглазого буржуя в рабочей кепке, нажала на гашетку — раз! другой! третий! Швырнула куда-то револьвер.

Он рухнул ничком на землю.

— Убивают! — завопила стоявшая рядом мордастая тетка.

— Ленина убили! — выкрикнули у нее над ухом.

— Кто убил?

— Парень в фуражке! Побег к забору!

— Держи!

Возле неподвижно лежавшего Ленина столпились рабочие, кучка людей бежала в панике к воротам. Ее никто не задерживал. Шла прихрамывая к проходной, оказалась за оградой. Пела счастливо душа: получилось! Узурпатор мертв! Не ушел от возмездия!

Шагала рядом с какими-то людьми по сумеречному переулку, изумлялась: «Все как на заказ: ни у него никакой охраны, ни на заводе. Чудеса!»

Что-то все же томило исподволь, мешало ощутить во всей полноте радость. Ну хорошо, думала, Ленин мертв. Устроят всероссийский плач по любимому вождю, похоронят с почестями. Дальше что? Кто раскроет людям глаза, объяснит, из-за чего прозвучали выстрелы на заводе, во имя какой цели? Конечно же, не утратившая былую славу бесстрашной революционерки Маруся Спиридонова. Не большевистские чиновницы Вера Штольтерфот и Маруся Беневская. Острый пробежал холодок по коже: она! она! Фанни Каплан! В трех водах топленая, в трех кровях купаная, в трех щелоках вареная…

Озиралась по сторонам. Из-за угла Сухаревки выехал броневик, за ним грузовая машина с красноармейцами, двинулись по Первому Щипковскому в сторону завода. Мимо прошел скорым шагом какой-то опоясанный портупеей военный.

— Послушайте! — крикнула она вслед. — Это я убила Ленина!

— Что? — он обернулся.

— Я убила Ленина.

Воззвание ВЦИК от 30 августа 1918 года:

«Всем советам рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем!

Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. Роль тов. Ленина, его значение для рабочего движения России, рабочего движения всего мира известны самым широким кругам рабочих всех стран. Истинный вождь рабочего класса не терял тесного общения с классом, интересы, нужды которого он отстаивал десятки лет. Тов. Ленин, выступавший все время на рабочих митингах в пятницу, выступал перед рабочими завода Михельсона в Замоскворецком районе г. Москвы. По выходе с митинга товарищ Ленин был ранен. Задержано несколько человек, их личность выясняется.

Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов. Призываем всех товарищей к полнейшему спокойствию, к усилению своей работы по борьбе с контрреволюционными элементами. На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов революции.

Товарищи! Помните, что охрана ваших вождей в ваших собственных руках. Теснее смыкайте свои ряды, и господству буржуазии вы нанесете решительный, смертельный удар. Победа над буржуазией — лучшая гарантия, лучшее укрепление всех завоеваний Октябрьской революции, лучшая гарантия безопасности вождей рабочего класса. Спокойствие и организация! Все должны стойко оставаться на своих постах! Теснее ряды!

39 августа 1918 г., 10 час. 40 мин. вечера.

Председатель ВЦИК Я. Свердлов».

Кремлевские Шекспиры (продолжение)

— Что за дьявольщина? Кто в него стрелял?

— Эта, слепая.

— Черт знает что! Инструкции же были, Семенов! Тысячу раз обговорено!

— Недооценили мы ее, Яков Михайлович. С двойным дном оказалась.

— С «двойным дном». Фанатичка чертова. Главное, улизнула, найти не могут.

— Найдется, она идейная. Нас прибежит спасать.

— Все карты спутала.

— А может, не совсем, Яков Михайлович?

— Что значит, не совсем?

— Одно дело неудавшийся теракт, другое удавшийся. Пусть не до конца. Разное политическое звучание.

— А вы фрукт, Семенов! Хорошо, идите. Формально вы под стражей, ведите себя соответственно. Других сюрпризов, надеюсь, не предвидится? Говорите, говорите!

— Протопопов мне что-то не нравится. Разговорчив в последнее время… Как бы не проболтался.

— Хорошо, примем меры. Остальные?

— В порядке. Насчет табачка, пожалуйста, распорядитесь, пусть в камеру доставят. Лучше «богдановский».

— Хорошо, хорошо, идите!

Я, Фанни Каплан!

Военный крепко держал ее за локоть. Отнял ридикюль, нес на плече. Смешно: красный командир в гимнастерке с дамским ридикюлем. Повернули за угол, вышли на задворки Александровских казарм.

— Отпустите руку, я не убегу, — попросила она. Поправила сбившуюся набок шляпку, спросила:

— Он что, жив? Не умер?

— Помолчите, — он вывел ее через дорогу к кирпичному особняку за железной оградой, у входа в который стоял часовой с винтовкой — тот вытянулся, козырнул, торопливо отворил дверь.

Замызганный полутемный вестибюль, по широкой лестнице спускаются какие-то люди — военные, штатские.

— Самарцев! — окликнул командир пробегающего мимо красноармейца. — Охрану в мой кабинет! И Легонькую разыщите!

— Слушаю!

Узкий коридор, ряды одинаковых комнат. Он поворачивает ключ в дверном замке, подталкивает ее за порог, щелкает выключателем над входом.

Помещение с зарешеченными окнами, стол с телефонным аппаратом, стулья вдоль стены.

— Мне надо в уборную, — говорит она.

— Успеете.

Поднимает телефонную трубку:

— На проводе Батурин. Срочно ЧеКа, товарища Дзержинского!

Ждет какое-то время.

— Товарищ Дзержинский! — непроизвольно подтягивается. — Замоскворецкий военкомат, помощник военного комиссара Батурин. Мною задержана террористка. Уверяет, что покушалась на товарища Ленина. Так точно, у меня в кабинете. Ясно, будет исполнено!

В комнату вбегают трое с наганами в руках, следом — худая безгрудая дылда в милицейской форме.

— Обыщите! — коротко бросает Батурин.

Ее раздели догола («Чем не Бутырка!»). Стояла нагишом, пока охранники рылись в ее вещах. Вывалили на стол содержимое ридикюля — записную книжку, папиросы, головные шпильки, разглядывали на свет швы на платье, рубцы, выдернули стельки из ботинок. Безгрудая дылда запустила пальцы ей в волосы, щупала между ног, подмышками.

— Оденьтесь!

Она напомнила про уборную.

— Легонькая! Во двор! Глаз не спускать!

Деревянный сортир с двумя кабинками у забора. Они смотрят друг на дружку: она исподлобья, сидя на корточках, легонькая в упор у открытой двери, с револьвером в руке.

— Управилась? Руки за спину!

В кабинете, куда они вернулись, были какие-то новые люди в военном и штатском. Один, с лычками на отворотах гимнастерки, сидел за столом.

— Эта самая? — воззрился на нее. — Давайте начнем…

Протокол первого допроса:

«30 августа, 11.30 вечера.

Я, Фаня Ефимовна Каплан, под этим именем я сидела в Акатуе. Это имя я ношу с 1906 года. Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному убеждению. Сколько раз я выстрелила — не помню. Из какого револьвера я стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить подробности. Я не была знакома с теми женщинами, которые говорили с Лениным. Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. Жила раньше не в Москве, в Петрограде не жила. Женщина, которая тоже оказалась при этом событии раненой, мне раньше не была абсолютно знакома. Стреляла в Ленина я потому, что считала его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм. В чем это подрывание веры в социализм заключалось, объяснять не хочу. Я считаю себя социалисткой, сейчас ни к какой партии себя не отношу. Арестована я была в 1906 году как анархистка. Теперь к анархистам себя не причисляю. К какой социалистической группе принадлежу, сейчас не считаю нужным сказать. В Акатуй я была сослана за участие в взрыве бомбы в Киеве.

Допрос проводил председатель Московского революционного трибунала А.М. Дьяконов.

Свидетели: С. Батурин, А. Уваров».

Меняются следователи. Вопросы один глупее другого. Спрашивала ли у Биценко, как пройти к Ленину? Сколько раз была в Кремле? Знает ли Зензинова, Армант, Беркенгейма, Тарасову-Боброву? Откуда знакома с Радзиловской?

Короткий перерыв, очередной допрос, за ним следующий. Допрашивают заместитель председателя ВЧК Петерс, наркомюст Курский. Кто дал револьвер? Откуда деньги в сумочке? Слышала ли про организацию террористов, связанную с Савинковым? Связан ли ее социализм со Скоропадским? Есть ли знакомые среди арестованных чрезвычайной комиссией?

На большинство вопросов она отвечает: «не знаю», «не скажу», протоколы подписывать отказывается.

Пятиминутный перерыв, ей разрешают напиться из графина с застоялой водой. Охранники вводят в кабинет независимо держащегося иностранца в отлично сшитом костюме. Их сажают в кресла напротив друг друга, спрашивают поочередно: «Знакомы?»

Она машет отрицательно головой, иностранец морщится: «Что за фантазии, господа! Прекратите, пожалуйста, эту комедию! Не впутывайте в ваши делишки британскую корону!»

Из книги воспоминаний британского дипломата Роберта Брюса Локкарта «История изнутри»:

«Она была одета в черное. Черные волосы, черные глаза, обведенные черными кругами. Бесцветное лицо с ярко выраженными еврейскими чертами было непривлекательно. Ей могло быть от 20 до 35 лет. Несомненно, большевики надеялись, что она подаст мне какой-либо знак. Спокойствие ее было неестественно. Она подошла к окну и стала глядеть в него».

Протокол пятого допроса:

«31 августа, 2 часа 25 минут утра.

В 1906 году я была арестована в Киеве по делу о взрыве. Тогда сидела как анархистка. Взрыв произошел от бомбы и я была ранена. Бомбу я имела для террористического акта. Судилась я военно-полевым судом в Киеве, была приговорена к вечной каторге. Сидела в Мальцевской каторжной тюрьме, а потом в Акатуе. После революции была освобождена и приехала в Читу. Потом в апреле приехала в Москву. В Москве я оставалась у знакомой каторжанки Пигит, с которой вместе приехала из Читы, и остановилась на Большой Садовой, дом 10, кв. 5. Прожила там месяц, а потом поехала в Евпаторию, санаторию для политических амнистированных. В санатории я пробыла два месяца, а потом поехала в Харьков на операцию. После поехала в Симферополь и прожила там до февраля 1918 года. В Акатуе я сидела вместе со Спиридоновой. В тюрьме мои взгляды оформились, я сделалась из анархистки социалисткой-революционеркой. Там же я сидела с Биценко, Терентьевой и многими другими. В своих взглядах я изменилась, потому что попала в анархисты очень молодою. Октябрьская революция застала меня в Харькове, в больнице. Этой революцией я была недовольна — встретила ее отрицательно. Я стояла за Учредительное собрание и сейчас стою за это. По течению эсеровской партии я больше примыкаю к Чернову. Мои родители в Америке, они уехали в 1911 году. Имею четырех братьев и трех сестер. Все они рабочие. Отец мой — еврейский учитель. Воспитание я получила домашнее. Занималась в Симферополе как заведующая курсами по подготовке работников в волостные земства. Жалованья я получала на всем готовом 150 рублей в месяц. Самарское правительство принимаю всецело и стою за союз с союзниками против Германии. Стреляла в Ленина я. Решилась на этот шаг еще в феврале. Эта мысль у меня созрела в Симферополе, и с тех пор я начала подготавливаться к этому шагу.

Допрашивал Я. Петерс».

Новый допрос.

«Который по счету? Какое нынче число?»

Ночь за окном, устала смертельно. Расплакалась после бесплодного спора с Петерсом, убеждавшего ее, что совершенный ею акт — немыслимое, тягчайшее преступление.

Крупноголовый прибалт с копной взъерошенных волос показался ей более человечным, чем другие. Не выбивал признаний, не орал. Ударился неожиданно в воспоминания, стал рассказывать о себе. Как батрачил мальчишкой у помещика, участвовал в революции пятого года, жил в Англии. («Был буржуем, представьте, управлял крупной компанией».) Вернулся после февраля семнадцатого в Россию, чтобы строить новую жизнь. «С такими, как вы, Каплан! Единомышленниками. Мы с вами одной крови».

Приказал принести чаю, сел рядом, пил крупными глотками, смотрел как на живого человека, как на женщину.

Она расчувствовалась, забыла о допросе. Заговорила о пережитом, о том, что лежало комком на дне души. Вспомнила почему-то о Викторе, о кошмарном харьковском свидании, омрачившем навсегда жизнь. Говорила как в лихорадке, грезила наяву…

Из воспоминаний зам. председателя ВЧК Якова Петерса:

«Я спросил ее, за что ее посадили, как она ослепла. Она постепенно разговорилась. Я прикрыл глаза руками. «Ранней весной 1917 года, — звучал словно на исповеди ее голос, — освобожденные февральской революцией, мы, десять политкаторжанок, выехали на телегах из Акатуя в Читу. Был мороз, ветер хлестал по щекам, все были больные, кашляли, и Маша Спиридонова отдала мне свою пуховую шаль. Потом, в Харькове, где ко мне почти полностью вернулось зрение, я так хотела в Москву, поскорей увидеть подруг, и часто сидела одна, закутавшись в эту шаль, прижавшись к ней щекой. Там же, в Харькове, я встретила Мику, Виктора. Мы с ним вместе в шестом году работали в одной группе, готовили взрыв. Встреча была случайной, он остался анархистом, и я была ему не нужна. Даже опасна. Он сказал, что побаивается меня, моей истеричности и прошлого. А я тогда ничего этого не понимала. Как мне объяснить? Все опять было в красках, все возвращалось — зрение, жизнь. Я решила пойти к нему, чтобы объясниться. И перед этим пошла на базар, чтобы купить мыла. Хорошего. Просили очень дорого, и я продала шаль. Я купила это мыло. Потом, утром, он сказал, что не любит меня и никогда не любил, а произошло все сегодня потому, что от меня пахнет духами «Ванда». Я вернулась в больницу, села в кресло и хотела закутаться в свою шаль, потому что я всегда в ней пряталась от холодной тоски. Но шали у меня больше не было, а было это мыло… Я не могу простить себя, не прощаю»…

Кремлевские Шекспиры (продолжение)

— Как следствие, Яков Христофорович?

— Не телится пока.

— Очная ставка с Локкартом?

— Дохлый номер.

— Ни про Самару, ни про Скоропадского, ни про Антанту?

— Ни-ни.

— Так подскажите! Что мне докладывать на президиуме ВЦИК? Владимиру Ильичу?

— Пробовал, Яков Михайлович. И так и сяк. Вместо показаний — лирический монолог. О мыле. Суда требует.

— Интересно! Суда?

— Именно. Суда.

— Не нравится мне это. Уж не разгадала она, случаем, нашу с вами крестословицу, а? Что была подсадной уткой?

— Черт ее знает, все может быть.

— Что Протопопов?

— Расстрелян час назад.

— Ясно. Вот что я думаю, Яков Христофорович. Прежде всего, переведите ее в Кремль, к Малькову. А то еще сбежит ненароком. И ликвидируйте без шума. Дайте официальное сообщение в «Известия ВЦИК». Ну сами знаете. Стрелявшая — правая эсерка черновской группы, установлена ее связь с самарской организацией, готовившей покушение. Расстреляна по приговору пролетарского суда.

— Не торопимся, Яков Михайлович? Появились новые данные, готовится следственный эксперимент. Нашли ее револьвер, есть возможность провести дактилоскопическую экспертизу.

— Все после исполнения приговора! И экспертиза, и эксперимент. Хоронить Каплан не будем, останки уничтожить без следа. Как царскую семью в Екатеринбурге. Действуйте, товарищ заместитель председателя ВЧК!

— Понятно, товарищ председатель ВЦИКа.

Из записок коменданта Кремля Павла Малькова:

«Через день или два меня вызвал Варлам Александрович Аванесов. «Немедленно поезжай в ЧК и забери Каплан. Поместишь ее здесь, в Кремле, под надежной охраной». Я вызвал машину и поехал на Лубянку. Забрав Каплан привез ее в Кремль и посадил в полуподвальную комнату под Детской половиной Большого дворца. Комната была просторная, высокая. Забранное решеткой окно находилось метров в трех-четырех от пола. Возле двери и против окна я установил посты, строго наказав часовым не спускать глаз с заключенной. Часовых я отобрал лично, только коммунистов, и каждого сам лично проинструктировал. Мне и в голову не приходило, что латышские стрелки могут не усмотреть за Каплан; надо было опасаться другого: как бы кто из часовых не всадил в нее пулю из своего карабина».

Я, Фанни Каплан! (окончание)

…Она собирала на лугу цветы вместе со смешливой дворовой подружкой Ноа, рядом лающая Милочка — носилась с азартом за бабочками, подпрыгивала уморительно. Звонили неподалеку колокола — ей было интересно: откуда в штетле могут звонить церковные колокола? — поднялась на взгорок, чтобы посмотреть — по разбитому шляху шли слепые с поводырями, размахивали ручными колокольцами. Один, очень знакомый — тот самый, вспомнила, цыган с бельмами на глазах во дворе Харьковской больницы! — махал в ее сторону рукой, она спустилась вниз, подошла, спросила: «Вы, наверное, на ярмарку, в Житомир?» «С войны идем, дочка, мертвых везем хоронить, видишь возы сзади?» — прозвучало в ответ. Ясно стало, отчего звонят колокола: мертвых хоронят.

— Подъем! — прозвучало рядом. — Разоспалась, королева!

Она открыла глаза: вчерашний комендант.

— Вставать, вставать, Каплан! Не на курорте.

Пошел к дверям:

— Завтрак сейчас принесут.

За стенами просторной комнаты с решетчатым окном слышался перезвон колоколов Китай-города. Все встало на свои места: она в Кремле (немыслимо — в Кремле!), ночевала в каком-то складском помещении со сваленной в углу мебелью, спала на сафьяновой кушетке с выпиравшими пружинами, будет сейчас завтракать. Успевай изумляться!

Прошлым вечером ее неожиданно увезли из штаба ВЧК. Вошедший в камеру вислоусый пролетарий с пытливыми глазками приказал подняться, повел в сопровождении молчаливых охранников в одинаковых кожаных фуражках со звездами во двор, где стоял с работавшим мотором грузовик, помог взобраться в кузов.

Господи, подумалось, неужели в суд! Подействовало? То, что она все эти дни неустанно твердила на допросах: да, я хотела убить вашего Ленина, стреляла, ранила, к сожалению. Добровольно сдалась. Судите! Открытым, честным, всенародным судом. Приму любой приговор. Смерть? — пойду на смерть! Но до этого выскажусь в присутствии публики, открою людям глаза. На подлую воровскую власть, укравшую у февральской революции ее плоды. Жирующую в Кремле, превратившую страну в бесправную комиссарию. Лишившую ее надежд, куска хлеба. Стану голосом попранной, униженной России, ее совестью…

До места ехали недолго: через Охотный, в закоулок, по Никольской. Бывала тут не раз, заходила в аптеку Феррейна, где покупала глазные капли. Проехали Казанский собор, Печатный двор, «Славянский базар» со стоявшими у входа извозчиками. Вечер был изумительный: обессилевшие после недавнего дождя дымно-розовые облака над головой, влажный ветерок в лицо. Сидела в окружении белобрысых охранников с карабинами, тянула голову: куда все-таки едем? В Кремль оказалось, прямиком через Спасские ворота!

Вислоусый высунулся из кабинки, замахал рукой в сторону сторожки — ворота отворились, они въехали во двор.

«Не в гости ли к Ленину?»

Было бы здорово:

«Как самочувствие, Владимир Ильич? Пишете что-нибудь новенькое?»

Поселили в полуподвале, комната уютная, электрический свет. Принесли по ее просьбе газеты — «Правду» и «Известия ВЦИК». Прочла воззвание о злодейском покушении на великого вождя, о злодеях-наймитах, правых эсерах, французах и англичанах. Стилистика у большевиков — скулы сводит. А грамотные вроде люди, многие с университетским образованием…

Ужинала она по-царски: разварная рыба с картофельным пюре — ум отъешь. «Что они все-таки надумали, почему прекратили следствие, допросы? — размышляла лежа в постели. — Неужели в самом деле решили судить? Как было бы здорово!»…

Из воспоминаний коменданта Кремля Петра Малькова:

«Прошел еще день-два, вновь вызвал меня Аванесов и предъявил постановление ВЧК: Каплан расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову.

— Когда? — коротко спросил я Аванесова.

— Сегодня. Немедленно.

— Есть!

Да, подумалось в тот момент, красный террор — не пустые слова, не только угроза. Врагам революции пощады не будет!»

Я, Фанни Каплан! (окончание)

— На выход, Каплан!

У дверей — вислоусый комендант, десяток охранников с карабинами.

— Вперед!

Вышли наружу. Сумрачный полдень, влажная брусчатка кремлевского двора, слабо моросит дождик. Мимо Сенатского дворца с круглым куполом шагает в сторону Спасских ворот мужчина в темном плаще и шляпе.

— Демьян! — кричит в его сторону комендант.

Мужчина в плаще останавливается.

— Подь сюда! — кричит вислоусый. — Дело есть! Как раз для тебя!

Мужчина приближается, она бросает на него взгляд: тот самый, поэт! Читал во время первомайской демонстрации стихи на бульваре!

Комендант отводит поэта в сторону, они о чем-то оживленно говорят.

Она смотрит по сторонам. За кремлевской стеной — купола Китай-города, кружит над Василием Блаженным стая темных птиц. Из глубины Тайницкого сада — гул машинного мотора.

— Туда, Каплан! — показывает вислоусый в сторону хозяйственных задворок.

Они идут мимо деревянных строений к нижней части стены, выходящей к реке. Мужчины у нее за спиной дымят папиросами, о чем-то беседуют. Ужасно хотелось курить, чуть было не попросила папиросу — вовремя удержалась.

Подошли к гаражам. Стоят два грузовика с работающими моторами, в тупике легковушка, повернутая радиатором к воротам.

«Точно, куда-то едем. Поэт только непонятно зачем?»

— Сюда! — толкает ее на багажник легковушки вислоусый. — Не оборачиваться! — размахивает у лица револьвером.

Она облокотилась ладонями о холодный металл, успела подумать: «Что это значит?» — ударило в спину, раскололись над головой небеса, она полетела, освобожденная от оков земного притяженья — беспамятно и легко, — по длинному тоннелю, в дальнем конце которого сиял призывно ослепительный свет. Не видела в ошеломительном радостном полете, как люди в кожаных фуражках тащат к гаражу какую-то куклу в мокром платье с вымазанными грязью волосами, засовывают в бочку, облив предварительно бензином из ведерка, как вислоусый мужчина в болотного цвета кителе чиркает безрезультатно о коробок, матерится, отбрасывает одну за другой отсыревшие спички, как дородный поэт в шляпе пробует ему помочь, чиркает остервенело о собственный коробок, как из бочки с торчащими женскими ногами в ботинках рвануло дымное пламя, и дородный поэт в ту же минуту грохнулся в обморок — все это ее освобожденной от житейской пустой суеты, устремленной в вечность душе было безразлично.

Примечания

1

http://starosti.ru/ruslist.html

2

http://starosti.ru/gazet_novdnya.php

3

http://starosti.ru/ruslist.html

4

http://starosti.ru/gazet_moslist.php

5

http://starosti.ru/gazet_russlov.php

Content

Геннадий Седов
Фанни Каплан. Страстная интриганка серебряного века

Душное приветливое гнездышко штетла

Белошвейка

1904 год: газетная хроника

Январь:

Февраль:

Хлеб и воля

1904 год: газетная хроника

Поворот судьбы

1904 год: газетная хроника

Апрель:

Май:

Июнь:

Июль:

Август:

Сентябрь:

Начало странствий

«Экс»

1904 год: газетная хроника

Даешь революцию!

1905 год: газетная хроника

1905 год: газетная хроника

1905 год: газетная хроника

Дома

Киев

Острог на Лукьяновке

Дорога славы

Дорога славы (продолжение)

Каторжное Забайкалье

Мальцевская коммуна

По ту сторону ночи

По ту сторону ночи (продолжение):

По ту сторону ночи (продолжение)

1915–1916 гг.: газетная хроника

Свобода!

Он меня еще вспомнит

Чиновница революции

1917 год: газетно-журнальная хроника

Революция продолжается!

1918 год: газетно-журнальная хроника

Раскол

Кремлевские Шекспиры

Подсадная утка

Кремлевские Шекспиры (продолжение)

Подсадная утка (продолжение)

Кремлевские Шекспиры (продолжение)

Я, Фанни Каплан!

Кремлевские Шекспиры (продолжение)

Я, Фанни Каплан! (окончание)

Я, Фанни Каплан! (окончание)

Примечания