Рустам САИТОВ

Град Екатерины

Историческая повесть

Рустам Мансурович Саитов — драматург. Родился в Свердловске в 1958 году. Окончил Екатеринбургский государственный театральный институт (литературное отделение). Художественный руководитель Литературного театра «На Пушкина, 12» Екатеринбургского дома писателя. Автор сборника театральных пьес и двух поэтических сборников. Живет и работает в Екатеринбурге. Член Союза писателей России.

Пролог

Над излучиной реки парил огромный старый коршун. Ветер подхватывал его и носил кругами над замершей землей. Под ним расстилались пустота и белое безмолвие бесконечного пространства. Река, петляя, разрезала береговыми скалами темно-зеленую опушку земли. Куда ни кинь взор, единый, не нарушающийся веками знакомый рисунок существовал сам по себе, жил, не изменяясь и не желая изменяться. Только времена года одевали его в разные одежды, да день с ночью передавали из рук в руки, меняя до неузнаваемости. Коршун закончил круг и, поймав встречный поток воздуха, завис на месте. Зоркие глаза высматривали добычу. Вот стайка рябчиков выпорхнула из-за деревьев на поросшую кустами просеку в поисках опавших ягод. Коршун опустился пониже и приготовился к атаке. В этот момент он заметил какое-то движение вверху справа и едва успел уйти от молодого сапсана, увидел только промелькнувшие рядом с головой крепкие когти непрошеного гостя, которые на лету легко могли бы оторвать голову взрослому тетереву. Коршун рванул в сторону и услышал свист крыльев набиравшего высоту наглого незнакомца. Сапсан задержался на мгновенье в верхней точке и опрокинулся вниз на жертву, превосходившую его по размерам в несколько раз. Коршун успел перевернуться в воздухе и выставил вперед на обидчика свои огромные когти. Сапсан, сделав крутой вираж, ушел вниз, в сторону скал. Это и спасло обоих от неминуемой схватки, из которой живым, скорее всего, вышел бы только один. Коршун, позабыв про рябчиков, поспешил к лесу, домой. Он был слишком опытен и знал, что это не последняя встреча. Знал он и то, что молодой нахал не отступится от притязаний на его угодья, если не задать ему хорошей трепки. Но сапсан не ворона и даже не молодой коршун-несмышленыш. В глазах до сих пор стояли его когти, промелькнувшие мимо головы с такой скоростью, с какой коршуны никогда не летают. Старый начал спускаться вниз, и пространство вокруг стало сужаться, пока не приняло наконец размеров гнезда…

Зима, начало 1721 года

Зима в Тобольске в январе 1721 года стояла морозная. Хорошо, что ветра декабрьские всю силу свою выдохнули и замерли. После Нового года установилось затишье, только нет-нет да налетит вдруг ветерок, приподнимет поземку и исчезнет, как не бывало. В такую погоду и в карауле не в пример легче стоять, и строевой муштрой заниматься. А уж землю-то под новый нужник копать уж куда как легче. Хотя копать, конечно же, лучше летом. Да летом вроде и собирались. Но в армии не надо ведь, чтобы служили. В армии надо, чтобы мучились. А солдату в его жизни нелегкой любая помощь впору. Даже безветрие при рытье ямы зимой. А тут еще и от земли, прогретой большим костровищем, шел пар, и даже как-то чудно казалось: зима вокруг, а земля парит, как в летнее пекло. Хорошо. Да и передых объявили. Да и ужин не за горами. А на ужин, разведка донесла, гороховая каша с требухой. Одним словом, все крошки в ложку.

Заструился разговор, посветлели лица, послышались первые смешки. Побалагурили маленько, и незаметно так, будто дорога неожиданный поворот делает, свернули на вечное, наболевшее. Слово взял Андрюха Журавлев, молодой статный солдат. Он снял шапку, взъерошил черные кудри, водрузил шапку на место и, сверкнув синими глазами, заговорил:

— До весны дождаться и рвануть. Чай, с голоду не помрешь. А по лесным-то дорожкам богатеньких мно-ого ездют. Успевай поворачивайся. А там как Господь на душу положит. Случится фарт — разжиться деньгой да айда в Сибирь. Места там много, не найдут. Да и жить себе, поживать вольно.

— А если найдут или, предположим, нарвешься на лихого кого, — в противовес ему вставил слово курносый сосед, — сам тебе все косточки пересчитает.

Андрюха отмахнулся:

— А ты, Земцов, завсегда так. У тебя на все один ответ — ежели да кабы… Ты вот в нужник этот не ходи потом.

— Почему это не ходи? — удивился Земцов.

— А вдруг провалишься?

Солдаты дружно рассмеялись. Земцов тоже улыбнулся.

— И ночью не спи, — подхватил другой солдат.

Земцов вопрошающе посмотрел на него:

— Почему это не спи?

— А вдруг помрешь во сне!

Все снова закатились от смеха.

— Да ну вас, — отмахнулся Земцов и задумался о чем-то.

— А куды лучше рвануть-то, а, Андрюха? — спросил тот же солдат.

— Да хоть под Невьянск, хоть на Каму. А то, глядишь, и на Волгу.

— Эка хватил, на Волгу!

— Да куды ноги понесут, только бы не здесь под унтером в дерьме копаться.

— Да уж. Волков бояться — с козлами жить.

— Молодец Иван, — похвалил Андрюха сметливого сослуживца. — В точку попал!

Около служивых начал крутиться солдат по прозвищу Сморчок. Маленький, тщедушный мужичок со злым взглядом свинячьих глазенок. Андрюха подозрительно глянул на него и окликнул:

— Эй, Сморчок! Ты чего тут уши греешь?

— Кому Сморчок, а кому Елпидифор Дормидонтыч! — огрызнулся тот.

— Сопля ты куриная, подь отсель, пока не вытянул, — строго сказал Андрюха.

Сморчок сделал неприличный жест и убежал прочь. Солдаты заулюлюкали ему вдогонку.

— Да, братцы, полк наш без Сморчка что деревня без дурачка!

Солдатский смех стал еще сильнее. Тут, как черт из табакерки, появился унтер.

— Хватит байки травить. А ну вставайте да за лопаты. Неча мне тут рассиживать! — Подождал, пока солдаты не принялись за работу. — В Уктус приехал новый Горный начальник, капитан Татищев. Говорят, шибко строгий. И то хорошо! Снимет с вас стружку-то. Завтра отправитесь к нему, бездельники! Послужите. Хватит здесь даром хлеб жрать!

В кабинете Татищева[1] в этот вечер засиделись допоздна. Вся Уктусская слобода давно уже видела первые сны, а в здании Горного управления Василий Никитич и его соратники, берг-мейстер Иван Иванович Блюэр и берг-фогт Иван Федорович Патрушев, занимались делами, которых накопилось невпроворот. Ну, заодно и ужинали.

Татищев повернулся к Патрушеву:

— Я, тебе, Иван Федорович, вот что скажу: коли велено государем взять под надзор все уральские заводы, так и надо взять! А главное — расшевелить это «горное царство» местных заводчиков да разобраться, что тут у них к чему. Вот Демидовы: в Берг-коллегии нет ничего об их заводах. Какова их действительная мощь, исходя из чего они ставят цену? Продают только казне или еще кому? Почему десятину в казну не платят? Чего ждать от них? Берг-коллегия уже пыталась разведать. Сначала через тобольскую канцелярию Сибирского генерал-губернатора. Канцелярия ни гугу. Затем был здесь сенатский кабинет-курьер Голенищев-Кутузов. Но Демидов отнесся к нему безо всякого почтения и, как говорится, «учинился противен, ведомостей не дал и уехал с заводов в Санкт-Петербурх».

Патрушев согласно закивал:

— Да, помню, помню, было. Так ты чего хочешь, Василь Никитич? У Демидовых мошна большая, на всех хватит…

— Да, всех и вся они к рукам прибрали. Но мы на то сюда и посланы, чтобы порядок навести. И наведем! Что скажешь? — не унимался Татищев.

— Мне дожить бы спокойно, сколько Господь отвел, да я бы и этому был рад. На то, чтобы горы сворачивать, у меня силенок уже нет.

— Ладно, Патрушев. Я с тебя много не требую. Ты, главное, рядом будь. Мне голова твоя в делах во как нужна. Опыт да совет твой.

— За этим дело не станет.

Патрушев поднялся из-за стола, начал одеваться.

— Пойду я, пожалуй. Что-то нездоровится мне.

— В добрый час, Иван Федорович. Иди, отдыхай. А завтра езжай в Верхнекаменский завод, посмотри, как там. Главное — можно ли там усиление сделать. Проверь, как плотину восстановили. А я днями приеду.

Патрушев попрощался и вышел. Татищев продолжил разговор с Блюэром[2].

— Нас государь сюда прислал. С нас и спрос будет. Что скажешь, Блюэр?

— Да я, Василий Никитич, в административных-то делах не особо сведущ, мне инженерия как-то ближе будет. И вижу я тут разруху премногую. На заводах не припасено ни угля, ни руды, денег нет для найма с воли, мастеровые разбрелись, а наделанное железо не перевезено на пристань и лежит на складах при заводах.

— Да, твоя правда, Иван Иваныч. Излагай, как на твой манер ситуацию исправлять надобно.

Татищев достал из шкафа большую карту и расстелил на столе. Блюэр всмотрелся в нее и продолжил:

— Под Кунгуром руды все в песке и постоянства не имеют. Думаю, выгоднее всего открыть добычу на реке Мулянке. Там залежь и побогаче будет, и ближе к поверхности. Надо только, чтобы за нее плата исправная людям шла.

— Пока своих пошлем, а там, глядишь, и местные подтянутся. А то ведь кто в Сибирь от бывшего горного начальства сбежал, кто от башкирских набегов в страхе живет. Лютуют башкиры.

— А кто бы не испугался, когда на тебя конница дикая летит?!

— Ну да ничего, найдем и на них управу. В Кунгуре и Полевском нужно ставить артиллерийские заслоны. На картечь нарвутся — вмиг охота пропадет набеги делать. Сам лично съезжу, поставлю оборону. Солдат попрошу прислать побольше. Об этом я в Берг-коллегию отпишу. С Тобольского полка днями людей пришлют. Ты мне, Иван Иваныч, скажи по уктусскому заводу.

— Комиссар здешний, Тимофей Бурцев[3], мужик справный, дело знает и любит. Из кожи вон лезет, да что толку-то. В прошлом году и трех тысяч пудов не дали. Домна стоит уж два года. Мощь слабая. Умножения им чинить невозможно. Из-за нехватки воды молоты по нескольку месяцев стоят. Не знаю, что тут и удумать.

Татищев подошел к столу и склонился над картой.

— Вот тут, выше по течению, верстах в семи-десяти, Исеть широкая, полноводная. Думаю здесь место для плотины поискать. Только бы дно из гранит-камня было.

— Эх, у Чудской царицы спросить бы. Она-то уж верно место указала бы, — с усмешкой произнес Блюэр.

Татищев улыбнулся и спросил:

— Ты это о чем, Иван Иваныч? Что за царица такая? Или шутишь ты?

— Да слыхал я, у вогулов предание существует о Царице Чудской, хозяйке здешней. Она и камень, и металл в этих краях стережет. Да не всем открывает. Только тем, кто во благо ее народа, а не себе эти знания берет.

— Хорошая сказка, Блюэр. Давно хочу я к вогулам съездить. Ты ведь знаешь, что историю российскую пишу. А тут такой край, древние традиции. История уральской земли — очень изрядная тема. Заодно и ландскарты новые надобно составлять. Нам этот край обживать. Да и тем, кто за нами придет, все, что мы сделаем, пригодится. Ну, сбил ты меня с мысли-то своей Царицей. Так вот, надо на самом широком месте плотину бить. Да поставить завод на четыре домны да на сорок молотов!

— Эка хватил! На сорок!

— А ты думал! Да чтоб давал в год двести тысяч пудов железа. Самый мощный в России завод! Да что в России — в Европе! Крепость поставим. И будет здесь центр Урала! Город-крепость, город-завод! Вот тогда и Демидовым нос утрем, и всем остальным. А металл наш наипервейшим будет. Чтоб вся Европа перед клеймами уральских мастеров голову склоняла!

— Виват!

— Виват!

Оба подняли бокалы и выпили за будущий город-крепость, за славу российскую.

— Большое дело ты, Василий Никитич, затеял. Осилишь ли?

— Да что я, один? Ты вот есть, Бурцев Тимофей, Иван Патрушев, да еще десяток наберется. Для начала хватит. А главное, с нами Петр Лексеич, государь. С ним-то мы нешто Урал не перевернем?! Все, брат, одолеем. Давай, Иван Иваныч, за государя императора Петра Лексеича, за здравие его!

И снова подняли бокалы. Блюэр встал из-за стола да так и остался стоять в нерешительности. Чуть погодя произнес:

— Спасибо тебе, Василий Никитич, за хлеб-соль. Запозднился я что-то. С тобой время-то как незаметно летит. Вот всегда так. А нам, старикам, супротив вас, молодых, за столом не высидеть. Бывай, что ли, до завтра.

— Да какой ты старик, Иван Иваныч! Ты, конечно, иди, если надо. Я, собственно, не против, только вот… — Татищев, хитро прищурившись, посмотрел на Блюэра.

— Что там еще? — спросил тот, ожидая какого-нибудь подвоха.

— По старинному русскому обычаю…

Блюэр вздохнул и громко хмыкнул:

— Вот же пиявка! Ну, наливай…

Выпив «на посошок», Блюэр оделся и пошел к дверям. Татищев с какими-то бумагами в руках догнал его.

— Посмотри, Иван Иваныч, я тут чертежи будущего завода составил. Окинь, как говорится, опытным взором, может, что от себя присоветуешь. Буду план в Берг-коллегию посылать. Сейчас и займусь.

— От, ты змей, Татищев! Самое вкусное напоследок придержал. Давай уж. А я ведь знаю, почему ты их доселе не показывал.

— Почему же?

— Да пожалел ты меня, старика. Ведь разложи ты их на столе, я б к утру только домой сподобился.

Василий Никитич развел руками. Блюэр ушел. Татищев задул все свечи, кроме одной, сел за стол, взял бумагу, перо и начал писать. Свеча стала гаснуть. Огонек несколько раз вздрогнул, трепыхнулся и погас. Голова как-то сама собой удобно легла на руки…

…Неожиданно комната наполнилась чудным, сказочным светом. Татищев поднял голову и огляделся. Перед ним, в ореоле зеленого сияния, стояла молодая вогулка невиданной красы. Волосы иссиня-черные, на голове затейливая корона из золота и драгоценных уральских камней. Одежда украшена серебром и златом. На пальцах перстни тончайшей работы, но главное — взгляд. Темный густо-зеленый свет струился из глаз красавицы и пронизывал, завораживая и подчиняя. Татищев застыл, пораженный ее красотой, напуганный появлением и околдованный взглядом.

— Кто ты? — только и смог хрипло вымолвить.

— Я — Чудская Царица. Хозяйка этих мест.

— Что хочешь ты от меня? Зачем ты здесь?

— Знаю я, что собираешься ты завод-крепость ставить на Исети-реке. Ищешь место для плотины.

— Откуда тебе это ведомо? Я ведь никому…

— Мне все ведомо. Здесь моя земля и мой народ. И все тайны здесь мне открыты. Я могу помочь тебе.

— Чего ты хочешь?

— Что, одолевают тебя башкиры?

— Да, мешают сильно.

— Они и мой народ притесняют. Построишь крепость, власть свою укрепишь, тогда и с ними управишься. И мне спокойней будет. Я покажу тебе место для плотины, но с одним уговором.

— Слушаю тебя!

— Запрети и своим людям грабить мой народ, убивать мужчин и насиловать женщин. А главное — крепче всего запрети осквернять наши капища, пусть оставят наши святыни в покое.

Татищев, загипнотизированный взглядом Царицы, только и смог выдавить:

— Все исполню, как велишь, — затем подался вперед, пытаясь приблизиться к ней. Она, словно угадав его движение, отошла к двери.

— Иди за мной, — и исчезла за дверью.

Татищев, схватив на ходу шубу и шапку, выскочил вслед, одеваясь на ходу. На улице, в красивых нартах, запряженных четверкой северных оленей, сидела Царица. Она жестом показала Татищеву на место возле себя. Татищев быстро сел — олени понесли их по ночной дороге. Из-под полозьев вылетали серебристые искорки снега и падали на обочину, оставляя светящуюся дорожку. Вот нарты свернули с дороги и помчались по снежной целине замерзшей Исети.

— Запоминай дорогу, — крикнула капитану красавица.

Тот кивнул в ответ и стал внимательно смотреть вокруг. Подъехав к крутому правому берегу, нарты остановились. Царица сошла на снег и, поманив Татищева, легко взобралась наверх. Казалось, будто снег под ее ногами даже не проваливается. Татищев с трудом карабкался сзади и, выбиваясь из последних сил, наконец одолел кручу. Наверху, у высокой ели, стояла Царица.

— Вот здесь поперек реки лежит гранитный пояс. Видишь на том берегу сломанную сосну? До нее веди линию, это и будет местом для плотины.

Татищев огляделся. Нарты с оленями куда-то исчезли, как и не бывало их. Он повернулся назад, но Царицы нигде не было. Сразу откуда ни возьмись налетел ветер и начала кружить метель. Татищев плотнее запахнул шубу, попытался завязать шейный платок, но порыв ветра куда-то понес его. Василий Никитич хотел поймать, бросился вперед и кувырком скатился вниз по глубокому снегу. Скатился, да так и остался сидеть в сугробе. Попробовал встать, но не смог. А снег кружил…

…Татищев проснулся, обвел вокруг взглядом, будто вспоминая что-то. Затем попытался встать, но не получилось. Долго растирал ногу. Наконец с трудом поднялся. Бросился к окну, долго смотрел, потом вернулся к столу и сжал руками голову. В этот момент послышался стук в дверь, и в кабинет ввалился Блюэр.

— Доброе утро, Василий Никитич!

— Здравствуй, Иван Иваныч.

— Ты что, не спал ночь-то?

— Не знаю, — ответил Татищев, наливая полный бокал вина и предлагая Блюэру.

— Нет, нет. Я с утра не буду. Ты уж один, без меня поправься, — внимательно поглядев на Татищева, спросил: — Да ты здоров ли?

Капитан осушил бокал, несколько мгновений постоял с закрытыми глазами и ответил:

— Здоров. Точно. Поехали.

— Куда?

— Покажу место, где плотину ставить будем.

— Василий Никитич, да ты с утра в своем ли уме? Где это видано, чтобы без пробников-то. Давай уж весны дождемся, лед сойдет, грунт размоем, тогда и посмотрим, можно плотину бить али нет.

— Некогда нам ждать, Блюэр. Сейчас место проверим да начнем лес под сваи заготавливать.

Блюэр уставился на Татищева ничего не понимающими глазами. Татищев взглянул на него и начал хохотать. Блюэр стал креститься.

— О Дева Мария!

Татищев взял шубу и шапку и чертыхнулся. Блюэр испуганно пролепетал:

— О майн гот, Василий Никитич, что случилось?

— Да платок шейный куда-то запропастился. Вчера вроде здесь висел. Ну да ладно, поехали.

Татищев вышел первым. За ним семенил ошалевший Блюэр. Они сели в стоящие у конторы сани, и Татищев приказал трогать. Ночью выпал снег. Сани торили путь по белой целине. Немного не доехав до яра на правом берегу, Татищев остановил их и выпрыгнул на снег. Следом за ним, кряхтя, вылез Блюэр.

— Здесь поднимемся. Здесь поположе будет, — бросил Татищев и устремился вверх. Поднявшись на взгорок, он увидел большую ель и подошел к ней. Сзади появился запыхавшийся Блюэр. Татищев всмотрелся в противоположный берег и сказал:

— Здесь!

Блюэр забеспокоился:

— Может, позвать возницу, пусть зарубки сделает. Мало ли что… вдруг потом не найдем место.

— Найду, Иван Иваныч! Это место я даже ночью найду!

Обоз из нескольких подвод проехал по деревне и уперся в таможенный двор перед мостом. Ни объехать, ни обойти. Сидевшие во дворе солдаты при виде обоза встали и начали досмотр. Унтер подошел к вознице, что восседал на первой телеге, поднял рогожу и тоже стал осматривать груз.

— Куда везем?

— В Тобольск, — ответил несловоохотливый мужик.

— Указ о десятине знаете?

— А наше дело маленькое…

— Старшой кто?

С последней телеги спрыгнул «старшой» и подошел к унтер-офицеру.

— Пропускай, начальник! Мы от Демидова. В Тобольск поковку везем.

— Десятина заплочена?

— Да ты не сумлевайся, начальник, порядок знаем. Разберемся. Давай бумагу.

— Больно прыткий ты. Заходи в избу пока. Сейчас посчитаем все, тогда и бумага будет.

Старшой с унтером скрылись в конторе таможни. К вознице подбежал молодой солдат.

— Здоров, кум Савелий!

Возница посмотрел на солдата, сначала удивленно, потом радостно. Обнялись, похлопали друг друга по спинам.

— Здоров и ты, Петруха! Эвон вымахал! Оглоблей не перешибешь. Пошто домой не показываешься? Али зазнался, городским стал?

— Да не, кум Савелий. Я-то бы с радостью. Соскучил по родным местам. Да только кто меня ждет-то? Братан-то вон как радовался, когда меня в рекруты забирали, чуть рожа не треснула. Один на хозяйстве остался. Хузяин!

— Так он, что, к тебе не приезжал вовсе? Кажись, в Тобольск-от не так давно ездил.

— Да не. Он ко мне завсегда заезжат. Тут грех напраслину наводить. Навещает братец-то, навещает.

— Так чего же ты бурчишь на него?

— А так, для порядку!

Оба весело рассмеялись.

— Ты, Петруха, приезжай давай.

Петруха призадумался о чем-то и наконец спросил:

— Ольга-то твоя не родила ли, часом?

Савелий всплеснул руками:

— От голова моя пустая! Да родила, мальчонку родила. Племянника твово. Мне внука, значит. Приедешь — понянчишь. В вашу, михряковску, породу. Федька доволен. В честь батьки Фролом назвал.

— В честь батьки, говоришь, — это хорошо. Ладно уж, тут, как говорится, никуда не денешься. Придется попроведать. Заодно к тяте да к мамке на могилку схожу. А то ить и вправду нехорошо, давно не был.

— Вот и я говорю, племяша потискашь да девок пощупашь. Девок, Петруха, развелось, не поверишь! Да все девахи-то нынче пошли таки справные… Эх, Морозова! Не хошь сама — зови подругу!

Оба зашлись смехом. Петруха махнул рукой.

— Уговорил. Завтра унтеру поставлю с уваженьицем да махну домой на пару-тройку деньков. Эх, кум Савелий, раззадорил ты меня!

Кум оглянулся по сторонам и заговорщицки спросил Петруху:

— Ты как с начальством-то? Ладишь?

Петруха улыбнулся:

— А что, начальник у меня мужик добрый, с ним завсегда договориться можно.

— Ежли договориться можно, то это хорошо. Очень даже это хорошо.

— Ты про че, кум? — заинтересованно спросил Петруха.

Савелий огляделся по сторонам и, заговорщицки подмигнув, проговорил, сбавив голос почти до шепота:

— А вот, предположим, дадим мы хорошую мзду твоему начальнику, он нас без десятины пропускать будет. И нам хорошо, и ему неплохо. А? Как? Смекаешь?

— Да мне-то что, попробовать можно, — не сразу ответил огорошенный таможник.

— Так и про тебя не забудем. Кому надо заплотим, будешь унтером. Сам тогда здесь командовать станешь. Что глаза выпучил? Главное, чтобы дело пошло. Тут ты, в другом месте другой. Так и будем свою дорожку тропить. В общем, как отпросишься, наперво ко мне приходи. Обмозгуем все. А сладится дело, меня старшим назначат, а там, глядишь, и в приказчики выбьюсь. И тебя не забуду. Смекай! Значица, прошшупай командира свово, ну, до чего охоч там… Мало ли у кого слабинка какая. Понял?

— Ладно, кум. Жди днями.

Из конторы вышел старшой. Аккуратно сложил выданную бумагу и убрал за пазуху. Плюнул в сторону конторы и в сердцах проворчал:

— Откусили от нас, да и хрен с вами. Мы в другом месте поболе отхватим. По-оехали, ребяты!

Петруха начал прощаться с кумом. Тот что-то сунул ему. Петруха одной рукой взял, другой помахал вслед. Старшой подошел к вознице:

— Надо было попробовать через Федькин брод рвануть.

— Не, Силыч, груженые не прошли бы. Вот те крест, не прошли бы.

Перекрестился. Обоз въехал на мост.

Через полгода Петруха стал вторым человеком на этой таможне. Говорят, светят ему невдалеке унтерские погоны.

Андрюха Журавлев шел по Уктусской слободе и внимательно вглядывался в незнакомую улицу. Вдруг увидел, как за невысоким, покосившимся в одном месте забором молодая девушка колет березовые чурки. Навык, видно было, есть. Только вот силенок явно маловато. Топор врубился в крепкую сердцевину дерева да так и остался в ней. Катерина попыталась вытащить топор, но тот не дался.

— Пособить тебе, красавица? — крикнул Андрюха.

Девушка повернулась к нему. Андрюха аж замер на месте, не в силах вымолвить ни слова. Так была красива слобожанка. Катерина тоже застыла, глядя на Андрея. Стоят, смотрят друг на друга, не в силах отвести взгляда. Словно во сне, не отдавая себе отчета, девушка сделала шаг навстречу Андрею, топор выскользнул из рук. Она прошла вперед и открыла калитку. Андрей стоял, как столб:

— Я это… того…

Катерина вдруг, звонко рассмеявшись, пригласила красивого незнакомца:

— Ладно уж, заходи, помощничек!

Андрей, очнувшийся от столбняка и взбодренный ее смехом, тоже начал хохотать. Стояли оба и смеялись, чтобы сгладить неловкость. Наконец Андрюха зашел во двор и огляделся. Хозяйство крепкое, строения не старые, добротно сделанные, но опытный взгляд отметил мелочи, судя по которым мужской руки здесь давненько не хватало. Да вот хоть тот же забор. Андрей подошел к чурбану для колки дров, взялся за топор и легко выдернул его из полена. Затем поставил полено на чурбан и выверенным движением легко расколол его. За ним второе, третье… Катерина смотрела на его работу с явным одобрением и даже одарила восхищенным взглядом. Андрюха в ответ расцвел.

— Как звать тебя, красавица?

— Катериной родители нарекли.

— А что сама дрова колешь, али хозяин где?

— Вот сама и колю. Папка о прошлом годе помер. Болел долго. Осталась я одна.

— А мамка?

— Мамку я не помню, малая была, когда она Богу душу отдала. Папка сказывал, слабая здоровьем была. Отговаривали его на ней жениться, а он сказал: «Сколько ни поживем, а все мое будет». Любил шибко. Так и не женился боле.

— А ты сама? Пошто не замужем? — Андрюха аж замер и дыхание затаил.

— Так за папкой ходила, не до женихов было.

— А теперь? — выдавил он, так и не вдохнув.

— А ты коли, коли давай, раз взялся. Ой, а сколько за работу возьмешь, я и не договорилась.

— А я за так.

— Как это за так?

— А так, за так. И перетакивать не будем. Так?

Катерина рассмеялась и скрылась в доме. Андрюха колол дрова с таким наслаждением, будто всю жизнь мечтал об этом, да не давали. Вдруг Катерина выбежала на крыльцо.

— Ой, забыла спросить, а тебя как величать-то?

— Андрюха я, Журавлев. С Тобольского полку. Меня все Журавель зовут.

— И вправду, Журавель. Только темненький.

Оба опять засмеялись. Андрюха ловко колол дрова и вдруг, остановившись на мгновение, повернулся к Катерине, показывая на баню:

— Хозяюшка, а может, баньку истопишь? Для солдата банька — наипервейшее дело.

— Отчего не истопить такому-то работнику. Чай, мне воды не жалко. Мойся, сколько душе угодно. Ладно, не буду мешать. Пойду баню затоплю да воды натаскаю…

Андрюха проводил ее взглядом, и когда она скрылась из виду, с губ сорвалось восхищенное «эх!»…

Лето 1721 года

К каменному карьеру подъехали четверо верховых. Это был Татищев с двумя офицерами сопровождения и старшим команды солдат, что на двух подводах следовали за ними. Татищев спешился, навстречу ему выбежал карьерный мастер Панфилов.

— Здравствуй, Василий Никитич!

— Здорово, Панфилов!

— Так заждались уже. Одолели нас демидовские, обещали в домны всех покидать. Только на тебя, Никитич, и уповаем. Ты молодцов-то нам ли привез?

— Вам, вам. Пойдем хозяйство твое посмотрим да заодно прикинем, где посты выставлять будем.

Татищев подозвал офицеров, и они с Панфиловым пошли по руднику, определяя, где выставить часовых. Мастер не мог успокоиться.

— Вот спасибо тебе, Василий Никитич. Теперь душа спокойна будет. А то ведь, не поверишь, спали в одежде. Ежели что — спасаться сподручней.

— Ничего, Панфилов, теперь все по-другому будет. Хватит, наворовались! Отныне камень доменный только казна добывать будет. А кому надо — пусть покупают.

— На всех хватит! Главное, чтобы порядок был.

— Точно. Отпускать только по моей бумаге. Ну, Панфилов, оставайтесь с Богом, а мне пора.

— Так хоть за стол бы сел с дороги-то, Василь Никитич! Обижаешь.

— Благодарствуй, Панфилов, в другой раз. Спешу я. На Курьинской пристани демидовские двух моих коломейщиков[4] засекли до смерти. Пора кончать с этим. Ну, бывай. В путь, ребята!

Татищев попрощался с Панфиловым, прыгнул в седло, и трое всадников скрылись на лесной дороге. Вскоре дорога вывела на большую поляну. Неожиданно из кустов на опушке прогремело несколько выстрелов. Пули пролетели рядом с Татищевым.

— Засада! — крикнул один из офицеров. — Назад!

Всадники развернули коней и скрылись в ближайших кустах. Вслед им громыхнули еще несколько выстрелов…

С приходом лета начались побеги солдат. Карали за них сурово, но это не спасало. Несладкая доля солдатская давила страшнее любых наказаний, вплоть до смертной казни. Да еще всегда оставалась надежда, что все получится, и жизнь изменится, и прошлое будет вспоминаться как страшный сон. Человек всегда живет надеждами. Так уж он устроен. Однако начальству такие надежды всегда стояли поперек горла, и оно всеми силами старалось с этими самыми побегами бороться. Всеми доступными средствами.

В канцелярии полка сидел за столом майор Бриксгаузен. Перед ним стоял навытяжку унтер и подобострастно докладывал:

— …рядовой Елпидифор Духов с ихней роты там как раз был рядом, все слыхал. Вчерась его сюда привезли к лекарю. Упал где-нито. Шибко лицо разбил. Он мне и доложил. Не впервой, говорит, Андрюха-то Журавлев солдат в побег подбивает. Зимой еще начал, до того как их в Уктус послать. Рванем, говорит, братцы, на Каму али на Волгу, в лесах да на дорогах разбойничать. А службу государеву псу под хвост. Мол, сами командиры пусть тут и справляются, а нам, мол, не с руки тута молодость губить. Так и сказал, ворюга!

Бриксгаузен одобрительно посмотрел на унтера:

— Молодец, Кравцов. Хвалю за усердие и за бдительность.

— Рад стараться, ваше благородие! Я как узнал про измену, так сразу пулей к вам, — крикнул Кравцов и покраснел от усердия.

— Я эту заразу каленым железом выжгу! Под шпицрутены его! Через строй пройдет, так расхочется ему бегать. И другим неповадно будет.

— Так точно, господин майор! А то совсем разболтались — воли им, вишь, надо!

— Бери-ка ты, Кравцов, конвой да сам и езжай в Уктус. Как привезешь этого Журавлева, так сразу ко мне. Молодец! Езжай!

— Слушаюсь, ваше благородие!

Кравцов браво развернулся и бодро, почти строевым, вышел из канцелярии. Бриксгаузен посмотрел в окно, на солдат, марширующих на плацу.

— Воли вам надо? Будет вам воля. Столько, сколько унести сможете…

В невьянском доме Демидовых, в роскошно обставленном огромном кабинете, за накрытым столом, сидели сам хозяин и его приказчик Феоклистов.

Акинфий, опрокинув чарку водки, посмотрел на богатые закуски и занюхал черным хлебом. Феоклистов тоже выпил, но не погнушался золотистой семушкой. Акинфий помолчал немного и спросил приказчика:

— Ушел, говоришь?

— Ушел, хозяин, ушел, гад. С ним два офицера были. Думали, назад один поедет, — начал оправдываться Феоклистов.

— Думали они! Кто старшим был?

— Федорка Дудин.

— Всех на Шайтанку, в рудник. А Федьку, подлеца, запороть!

— Будет сделано, хозяин!

— Живуч гаденыш! Принесла же его нелегкая. Та-ти-щев. Татищев. Тать. Твою мать. На нашу голову. На кого, щенок, зубы скалит! Я же его в порошок сотру и по ветру пущу! — Никита начал загибать пальцы. — Десятину ему подай — раз, народишко на казенные заводы верни — два, лес в приписных казенных слободах не руби — три, пристань курьинскую закрой — четыре, рудознатцев не трогай — пять, коломейщиков не тронь — шесть, отчеты подавай — семь, да еще и помощь ему оказывай людями и матерьялом! А вот хрен тебе, ваше благородие! Да я только государевым указам подчиняюсь. Да и то, если с личной подписью Петра Лексеича! А то, тоже мне, законник объявился! Здесь мой закон! Я — хозяин!

Верный Феоклистов поддержал хозяина:

— Один нос уже совал.

— Ты о ком?

— Да о воеводе верхотурском.

— Да, был воевода, и не стало воеводы. Спасибо Виниусу из Сибирского приказа, удружил.

— У нас бумаги на промысел от самого царя-батюшки. Да ты, Акинфий Никитич, у Петра Лексеича в столице лично бываешь! А он-то кто?!

— Ка-пи-та-ниш-ко. Дожили Демидовы! И что это за вошка у меня такая завелась, да все укусить норовит, да побольнее.

Акинфий налил и выпил. Феоклистов отставать не стал.

— Хозяин! Что делать будем?

— Отлуп капитанишке по полной программе! Пусть умоется! Не подчиняться! Пусть пока свою игру играет, авось где-нибудь да ошибется. Непременно где-нито оплошает. Тут-то мы ему хвост и прижмем да сверху солью присыплем. А ну выше голову! Двум смертям не бывать, да и двум медведям в одной берлоге тоже!

Хитро прищурившись, Акинфий ткнул пальцем в Феоклистова:

— Перо и бумагу! Будем капитанишке прошение писать. Высочайшее!

Феоклистов быстро взял бумагу и перо.

— Пиши! «Доношение благородному господину капитану Василию Татищеву. Комиссар Акинфий Демидов челом бью…» — и далее: «Просим Вашего Величества о разсмотрении нижайшей просьбы нашей о ломке доменного камня». Что повелишь? И подпись: Акишка Демидов.

Давно так не веселился Демидов. Да и не злился тоже.

«Ежели же не увижу обороны, то ездить больше для осмотру рудных мест близ его области и присматривать строения и отпуск судов не смею, дабы весьма не погибнуть, понеже я солдат при себе добрых и надежных не имею, а хотя б имел, столько людей всегда с собою, как он имеет, данных из Адмиралтейства, то я их брать не смею», — Татищев закончил диктовать и перестал ходить по кабинету. Бережно поддерживая забинтованную правую руку, присел на стул.

— Все с этим. Пиши другое, — и снова вскочил и начал расхаживать туда-сюда. Писец положил перед собой новый лист бумаги. Татищев взял со стола письмо Демидова, пробежал глазами и в сердцах выкрикнул:

— Сука! Сука наглая и подлая!

Писец макнул перо в чернильницу.

— Это не писать!

Писец вздрогнул и застыл.

— А сейчас пиши: «Что же вы меня в оном браните неприличною честию, что принадлежит токмо великим государям, и оное я уступаю, полагая на незнание ваше. Упоминанию же, дабы впредь так не дерзали. Начальник Канцелярии управления горных заводов Татищев». Записал?

Писец старательно дописал и утвердительно кивнул. Татищев поставил подпись, взял со стола другое письмо и стал читать: «Демидовым быть послушным указам Татищева и писать ему доношениями и впредь особых себе указов из Берг-коллегии не ожидать».

— Это письмо из Берг-коллегии. Сделаешь копию и оба вместе отправишь Демидову. Не мешкая! Пусть образумится. Вот ведь сука!

В кабинет зашел Блюэр.

— Ты чего разошелся, Василь Никитич?

— А-а… — машет здоровой рукой тот, — со всех сторон обложили. Из Берг-коллегии распоряжение пришло работы по строительству завода не начинать, а деньги пустить на кунгурские медеплавильные.

— Что делать будем?

— А не знаю, не получал письма. Затерялось где-то.

Блюэр улыбнулся. Татищев захохотал.

…Солдат поправил ружье за спиной, посмотрел на звездное небо, потом перевел взгляд на спящую слободу и тяжело вздохнул. Хотелось спать, но караул есть караул. Сарай, в который посадили Андрюху, больше напоминал курятник нерадивого хозяина, чем гауптвахту. Но за неимением лучшего использовали его обычно для «просыпу» перепивших да подравшихся солдат и местных мужиков. Караульный подошел к двери и обратился к Андрюхе:

— Что, Журавель, дотрекался? Бежать надумал, так и бежал бы. Че балакать-то было. Щас всех пытать будут — кто да че… а нам энто надо?

— Ладно, уймись, тебя-то небось не тронут.

— Это как посмотреть. Я с тобой в Кунгур за деньгами ездил? Ездил. Выходит, что мог и разговор иметь.

— За себя сам отвечу. А ты охраняй.

— А куды ты денесся?

Караульный присел у двери, зевнул и скоро задремал. Андрюха прислушался к храпу охранника, отошел в дальний угол сарая и попытался оторвать доску стены. Доска помаленьку начала поддаваться. Андрюха потянул сильней — доска отскочила. Следом за ней та же участь постигла и вторую. Узник протиснулся в образовавшийся лаз и через несколько мгновений, оказался на свободе. Оглянувшись по сторонам, он растворился в ночной тьме. Караульный вдруг вздрогнул во сне, проснулся, испуганно посмотрел на дверь сарая, потом позвал:

— Эй, Журавель! Ты спишь ли, че ли?

Ответа не последовало. Он вскочил и обошел сарай. Заметив на другом конце отверстие в стене, крикнул в него:

— Журавель! Ты тут?! Отвечай, не то стрельну!

Не дождавшись ответа, солдат открыл сарай, забежал внутрь и, тут же выскочив наружу, выстрелил в воздух и заорал:

— Тревога! Сбежал! Журавель сбежал! Ой ты мнеченьки, что же теперь со мной-то будет?! Тревога! Караул!

Стук в окно разбудил Катерину. Она зажгла светец и подошла к окну.

— Ой, Андрейка! Сейчас открою. Вот радость-то!

Андрей ввалился в двери, и Катерина повисла у него на шее.

— Милый мой, милый. Журавлик мой. Ой, да что я на пороге-то. Проходи. Не ждала тебя сегодня.

Андрюха быстро прошагал в дом и прошептал:

— Сбежал я, Катерина!

— Сбежал все-таки! Ой горе ты мое! Да что тебе не жилось-то? Как же теперь-то?

— Катенька, люба ты моя! Арестовали меня. За то, что к побегу ребят подговаривал. Сморчок, сука, настучал в Тобольске на меня. Жаль, не добил я его здесь.

— Андрей, что ты страшное такое говоришь! Господи, что же делать-то теперь?

— Пойду к Демидовым пока, а там посмотрим. Бежать-то, вишь, как пришлось наскоро.

— А как ты с-под караула-то?

— Да не бойся, все нормально, доски вывернул да и дал деру. Я, Катенька, пойду, а не то сюда прийти могут. Знают ведь про тебя.

— Ой, Журавлик ты мой непутевый. Обожди, я тебе поесть соберу в дорогу.

Катерина бросилась в сенки и загремела посудой. Андрюха вышел следом за ней. У двери он остановился. Катерина протянула ему узелок.

— Андрюшенька!

— Катенька! Прости! Видит Бог — виноват перед тобой. Прости. Ты жди меня. Обязательно жди. Все у нас еще сладится. А без тебя мне жизни не будет…

Катерина замялась, хотела что-то сказать, но не решилась. Андрей обнял ее, поцеловал и быстро пошел к калитке. Катерина бросилась вслед и догнала его.

— Андрюшенька!

— Катенька!

— Андрюшенька, милый. Ты береги себя. Ради ребеночка нашего.

— Как ты сказала?

— У бабки сегодня была. Сказала, что понесла я. Сын будет, Андрюшенька! Сынок. Журавленок маленький.

— Катенька, Катенька, — забормотал Андрюха, целуя любимую, — что же судьба с нами делает. Мне бы тебя на руках сейчас носить, а приходится ноги уносить, как зверю затравленному. Эх, доля ты наша…

Будто отвечая на его слова, со стороны гауптвахты послышались приглушенные голоса и топот сапог.

— Сюда идут, — отрывисто бросил Андрюха.

Катерина обняла его и прижалась, издав короткий горький стон. Андрюха освободился от ее рук и бросился в темноту двора.

— Уйду огородами. Прощай пока! Жди меня!

— Андрюшенька, да хранит тебя Бог, милый… — Катерина перекрестила его вслед, постояла еще немного и, уверившись, что беглец благополучно скрылся, ушла в дом.

На медном руднике в Подволошной шла спокойная, повседневная работа. Мастер Лисин устроил перерыв, и рабочие, расположившись под навесом, отдыхали. Кто обедал, а кто уже и прикорнул, чтобы хоть чуть-чуть поспать. Вдруг невдалеке послышались цокот приближающихся коней, скрип тележных колес и голоса людей. Рабочие настороженно стали глядеть на дорогу. В карьер въехала группа конных людей Демидова. Среди них Андрюха Журавлев. За ними несколько подвод с рабочими и скарбом. Карьерный мастер вышел им навстречу.

— Здорово были, мужики! С чем пожаловали?

От верховых отделился богато одетый всадник с плетью в руке, дал команду своим разгружать подводы и подъехал к мастеру. Лисин узнал демидовского приказчика Тимофеева.

— Так мы на свой рудник приехали, а вы здесь что делаете?

Мастер оглянулся назад, на рабочих, снова посмотрел на Тимофеева.

— Это рудник казенного уктусского завода. Мы его разузнали наперво. Наш рудник. Наши рудознатцы место нашли! А вы по какому праву?

Всадник стал наезжать конем на Лисина.

— Это рудник Акинфия Никитича Демидова. Знаешь такого?

— Как не знать, знаем, слыхали…

— Так чего ж тогда спрашиваешь, по какому праву? Я те щас покажу право. На смотри да запоминай!

Тимофеев снова наехал на Лисина и со всей силы несколько раз ударил его плетью. Лисин упал на спину и прикрыл голову руками. Рабочие потихоньку пятились в сторонку. Тимофеев обратился к Андрюхе:

— А ну, Журавель, всыпь-ка этому дурачку плетей. Да от пуза, чтобы впредь дурных вопросов не задавал.

Крикнул Лисину, которого уже поволокли на порку:

— Ужо ты откушай гостинцев-то демидовских, откушай, дурная головушка.

Затем обернулся к рабочим:

— Эй! А вы как? Не хотите вместе с мастером попотчеваться?

Мужики попятились назад.

— Куды! А ну геть сюда!

Рабочие, понурив головы, подошли к Тимофееву. Послышались крики Лисина, которого уже приняли в оборот.

— Что, братцы, приуныли?

Мужики молча стояли, боясь поднять головы.

— Я вас неволить не буду. Кто хочет, может оставаться работать. Акинфий Никитич супротив Васьки-то Татищева плотит вдвое. И провианту кладет от пуза.

Тимофеев показал рукой на лежащего без движения Лисина.

— Ну, а кто, значит, супротив будет, таких в домны помечем, да и с рук, как говорится, долой. Кто согласные, под навес идите.

Рабочие без колебаний переместились под навес. Послышались голоса:

— А нам кто платит, тот и барин…

— Нам-то — где сено, там и поспали…

— Да уж, за демидовскими-то не пропадешь…

Тимофеев подозвал своего мастера, что до сих пор сидел на телеге:

— Кузьма! Принимай рудник! Этих поставь на работу, да чтоб с нашими вперемешку работали. Присмотри за ними напервой. Руду, что казенщики добыли, на подводы кидайте. Бейте новые копи. Послезавтра пришлю за новой партией.

Кузьма приказал подгонять подводы к складу руды и пошел к рабочим под навес. К Тимофееву подбежал Андрюха.

— А с этим что делать? — показал он на Лисина.

— Водой отлей, да пусть ползет на все четыре стороны. Авось до начальничков своих доберется, расскажет, кто здешних мест хозяин. А не доползет, так другим наука будет.

Андрей побежал за водой. Тимофеев огляделся вокруг, потянулся и улыбнулся, как человек, до конца исполнивший свой долг.

В дверь татищевского кабинета постучали. Не дождавшись ответа, на пороге появился Тимофей Бурцев и возбужденно начал:

— Василий Никитич! Демидовские наш новый рудник в Подволошной захватили. Мастера Лисина засекли насмерть. Своих рудознатцев в копи поставили. Что делать-то?

Татищев зарычал, сел за стол, обхватил голову руками и некоторое время приходил в себя. Бурцев между тем продолжал:

— Я сам, перед тем как людей завезти, осматривал прииск и никаких копей демидовских не обнаружил. Это они самочинство творят. Богом клянусь!

Татищев понемногу пришел в себя и ответил Бурцеву:

— Найди Блюэра, и езжайте с ним в Невьянск. Солдат с собой возьмите. Там на месте разберитесь, виновных сюда привезете. Судить будем. Сейчас письмо Демидову напишу, пусть ответ с тобой передаст. А пока Блюэра найди.

Бурцев вышел. Татищев остался сидеть, задумавшись.

На берегу Исети наконец-то закипела работа. Мужики заготавливали сваи, которыми будет перегораживаться река. Невдалеке, на взгорке, возводились полтора десятка изб. Работа спорилась. Двое мужиков спорили:

— Слышь, Петро, говорят, плотина-то на сорок ларей будет!

— Эвон хватил! Не могет такого быть, чтобы на сорок-то. Не, не могет.

— А я тебе говорю — могет. Да на сорок молотов. Сила, брат.

— Ты, Федя, сам подумай, ты нешто видал где, чтобы на сорок молотов завод стоял?

— Не, не видал.

— Вот и я про то же. Значит, не могет.

— А Бурцев говорил, что на сорок. Капитан Татищев самолично чертежи сделал.

— Сам, говоришь?

— Вот те крест! — Федор истово перекрестился.

— Ну, если сам Татищев, тогда, может, и могет!

Оба рассмеялись, довольные, что договорились. Федор продолжил:

— Тут, брат, главное — плотину крепко набить. Чтобы паводком не снесло.

— Это точно. На Верхнекаменском-то какая плотина была, а снесло. Так там речку-то переплюнуть можно, а тут — силишша-то какая! Снесет!

— Не, не снесет!

— Снесет!

— Не снесет!

— А я говорю — снесет!

— А я говорю — не снесет!

— А давай спорить!

— А давай!

— А на што?

— А вот ты ежели проспоришь, то мне вершу свою отдашь.

— А ты… а ты мне самострел свой.

— По рукам?

— По рукам!

Мужики хлопнули друг дружку по рукам под одобрительный хохот остальных работников.

— Ох, порыбачу!

— Ох, поохочусь!

— Слышь, Федор, а давай-ка нашу!

Федор чистым, звонким голосом запел о реке-матушке. Петро попытался подтягивать, но зафальшивил. Смех усилился. Потом кто-то подхватил песню, за ним другой, и вот она уже, набирая силу, понеслась над Исетью, заполняя собой все вокруг.

Карета с Блюэром и Бурцевым, а за ней подвода с солдатами въехали во двор невьянской конторы Демидовых. На крыльцо вышел Феоклистов.

— Здрасьте, господа, с чем пожаловали? — явно с издевкой спросил он.

Бурцев достал пакет.

— Письмо от Татищева привезли. Где Демидов? Пусть прочтет и ответ даст.

Феоклистов улыбнулся.

— Ответа никакого не будет, мы капитану Татищеву не послушны, указов его не принимаем, и ему до нас дела нет. Если же Главное правление будет посылать людей с указами, то таких посыльщиков будем содержать скованными, в тюрьме.

— Ты как, собака, с начальником разговариваешь?! — грозно прикрикнул Блюэр.

— Ты, господин хороший, давай-ка не собачься тут, а не то живо укорот получишь. Видали мы всяких.

Разъяренный Блюэр подошел к Феоклистову, и в этот момент на крыльце появился Акинфий Демидов. Не здороваясь, обратился к посланникам:

— Мне с вашим капитаном много говорить нечего. Мне он не начальник. Мы грамоту от государя Петра Лексеича имеем, за личной подписью. Он нас, Демидовых, здесь на заводы поставил, он, ежели чего, и спросит. Так что позвольте откланяться.

В это время к Бурцеву подбежал унтер-офицер и что-то сказал на ухо, показывая при этом на Андрюху Журавлева, стоявшего тут же, среди демидовских. Бурцев кивнул. Унтер дал команду солдатам схватить беглеца. Блюэр крикнул в спину уходящему Демидову:

— Нехорошо, господин Демидов, беглых у себя прятать. Это преступление!

Солдаты остановились. Вперед Андрюхи вышли люди Демидова. Сам Андрюха, спрятавшись за их спинами, смотрел со страхом и надеждой на Акинфия. Тот обернулся к Блюэру:

— От Демидовых выдачи нет. Это зарубите себе на носу! Если ко мне пришел, значит, ваш капитан — плохой хозяин. От хороших не бегут. А работает он у меня на Россию-матушку, а не на пашу турецкого. Я для государя металла да оружия супротив вас вдесятеро поставляю. Не вам с меня спрашивать. Мои дела меня токмо и касаются. Доброй дороги.

Солдаты сдали назад под напором наседающих людей Демидова. Сам Демидов пошел в дом. Блюэр крикнул ему вдогонку:

— Так какой ответ передать Татищеву?!

Акинфий Демидов резко обернулся:

— А передайте своему щенку, чтобы сидел тихо у себя в Уктусе, а в мои владения не совался, не то живо хвост ему прищемлю.

Демидов скрылся в доме. Феоклистов скомандовал своим людям:

— А ну, ребяты! Гоните-ка взашей гостей непрошеных! Ату! Ату их!

Демидовские начали напирать на команду Блюэра. Тем ничего не оставалось, как ретироваться. Бурцев шипел сквозь зубы, так, чтобы слышал только Блюэр:

— Погоди! Погоди, господин Демидов! Еще, даст Бог, поквитаемся с тобой!

Блюэр и Бурцев прыгнули в карету, солдаты на подводу и под улюлюканье толпы, подняв облако пыли, поспешили прочь.

Татищев приехал проверить, как идет строительство уктусской школы. Рабочие укладывали пятые венцы и размечали места будущих окон.

С Татищевым был и будущий учитель, дьячок Петр Грамотчиков. Василий Никитич внимательно осмотрел углы венцов и заметил сопровождающему их мастеру:

— Хорошо складываете, не по старинке.

Степан со знанием дела ответил:

— Как же, не «в обло» кладем — «в лапу».

— Правильно, чай, не хоромы боярские строим, а храм просвещения. Хорошо, хорошо. А что, Степан, сколько окон будет в классе?

— Так три, ваше благородие. Вот, как по чертежу указано.

— А ты, Степан, сделай четыре, пусть свету поболе будет. Сладишь?

— Так мне что, как скажете, так и сделаем.

— Вот и договорились.

Возле строительства сновала стайка любопытных пацанят.

— Вот они, дьяк, твои будущие ученики, — обратился Татищев к Грамотчикову. — Будущее нашей горной столицы…

Грамотчиков и Степан с недоумением глянули на Татищева.

— Что, удивил я вас? Да, да, будет здесь большой город-крепость. Самый большой на Урале. Будем выше по течению Исети плотину бить, завод новый строить. Да такой, каких не только Россия, а и вся Европа не видывала! Лес-то для нее уже готовить начали. Избы рубят. Скоро тут такое развернется! А, вот эти пацаны выучатся в наших школах и будут грамотными мастерами. В люди выйдут. Они — наше будущее. Им поднимать славу уральского металла…

Мальчишки, слыша, что речь идет о них, сбились поближе. О чем-то переговаривались и смущенно отворачивались от смотревшего на них Василия Никитича. Один из них, набравшись смелости, обратился к Татищеву:

— А Ленька Пузо вчерась говорил, что кто в школу пойдет, того на ночь сечь будут кажный день, а утром на горох ставить! Ему отец сказывал…

Выкрикнул и спрятался за спины товарищей. Татищев повернулся к Грамотчикову:

— Это кто же такой отец у Леньки Пузы?

Пацаны весело засмеялись.

— Так это подьячего сын, Ерофея Пузова.

— Ко мне его пришли, Ерофея-то. Завтра поутру.

Татищев повернулся к пацанам:

— Неправду вам Ленька сказал. Ежели, конечно, кто вести себя плохо будет, безобразия какие там творить, так тут уж без порки не обойтись. А что, вас отцы за шалости не порют? Так это для науки не вредно, а очень иногда полезно бывает. И ума весьма прибавляет, — закончил он шутливым тоном.

Пацаны закричали:

— Порют, дяденька, порют! Нам не привыкать! А на горох ставить будут?

— А вот на горох ни синь пороху ставить не будут. Это я вам обещаю! Так придете в школу записываться?

— Придем, дяденька, придем, — закивали мальчишки.

— Вот и ладно. Ну, не подведите, а дали слово — держите. А кто из нуждающихся, того на казенный кошт возьмем.

Обратился к Грамотчикову, да так, чтобы пацанам было слышно:

— Слышь, Петр, Записывай всех, а у кого родители супротив будут, таких в отдельные списки заноси и мне докладывай!

— Будет исполнено, Василий Никитич, — подыгрывая Татищеву, отрапортовал Грамотчиков.

— Будет исполнено! — передразнили мальчишки и, хохоча, убежали разносить новость по слободе.

— Ну, пошли по селу трезвонить. С самим горным начальником подружковались! — пошутил Степан.

Татищев посмотрел вслед пацанам и проговорил:

— Так ты, Степан, смотри, к сентябрю надо построить.

— Построим, Василий Никитич, не сумлевайся. За нами дело не станет.

— Хорошо. Если что нужно будет, сразу ко мне обращайся. Время нас ждать не будет.

Татищев сел в стоящую неподалеку карету и поехал в управление.

В кабинете его дожидались Бурцев и Блюэр.

— Что, так и сказал?

— Так и сказал, Василий Никитич! Щенком обозвал, надо же! Каков подлец!

Бурцев ударил кулаком по столу:

— Да будет на него управа-то?!

Татищев был взволнован, но старался в этот раз сохранять самообладание.

— Я в Берг-коллегию уже два письма с нарочными отправил о его подлостях. Пропали оба. Даже до Кунгура не добрались.

— Понятно, — встрял Блюэр. — Это его рук дело. Что же мы, так и будем в осаде здесь сидеть?! Надо что-то придумать.

— Есть одна думка…

Татищев встал, посмотрел в окно:

— А вот и наш ответ Демидову…

В дверь постучали. Вошел сержант:

— Господин капитан! Вызывали?

— Входи, входи, Бердышев. Знакомьтесь, господа. Сержант Тобольского полка Иван Бердышев. Прошу любить и жаловать. Вызывал я тебя по одному делу, начинать придется с другого. Вот сейчас мы тут все вместе будем думать, как пробиться из осадного положения. Итак, начнем с рекогносцировки местности. Блюэр, ландскарту!

Трое демидовских головорезов, с заряженными штуцерами, лежали в засаде. Коней привязали позади, в овраге. Прямо перед ними лесная дорога выходила на небольшую, хорошо просматриваемую поляну. Троица поджидала очередного татищевского курьера. Одним из них был Андрюха Журавлев. Второй, здоровый детина, со шрамом через все лицо, за главного. Третий, маленький чернявый живчик, нетерпеливо вглядывался в дорожный просвет через прицел штуцера. Второй весело сказал ему:

— Не хари, Кузя. Ты че ножонками-то сучишь, аки кролик в смертный час?

Кузя покосился и с ухмылкой ответил:

— Да у меня, Триша, завсегда так наперво. А как целить начинаю, так проходит.

Трифон обернулся к Андрюхе:

— Журавель, слышь? Ты это, в голову цель, а мы уж пониже вдарим, по требухе. Да коня, смотрите, не заденьте.

Андрюха молча кивнул в ответ. Стрелять в человека, тем более в своего однополчанина, совсем не хотелось. Но с волками, как говорится, жить… Впереди послышался топот копыт. Бандиты насторожились. Трифон поднял вверх ладонь. Все трое навели оружие на дорогу.

На поляну выехал всадник, одетый в офицерскую форму. Это Бердышев. Ехал неторопливо и осторожно. Видно было, что он опасается за свою жизнь. Трифон прицелился и скомандовал шепотом:

— Пали!

Грохнули три беспорядочных выстрела. Всадник упал с коня. Все трое сорвались с места и подбежали к нему. Трифон расстегнул его куртку, пытаясь найти документы. Под одеждой «убитого» он наткнулся на металлический панцирь, закрывающий тело. Бердышев застонал и пришел в себя.

— Где документ? — крикнул ему Трифон.

Бердышев показал пальцем куда-то позади себя. Трифон обернулся. На поляну выехал отряд всадников во главе с офицером. Они быстро окружили троицу бандитов.

— Вяжи их, ребята! — скомандовал офицер.

Всадники соскочили с коней и навалились на бандитов. Один из них крикнул:

— Братцы! Я Журавеля спымал! Вот Бурцев-то порадуется!

К Бердышеву подошел офицер, помог подняться:

— Ну, как ты?

— Да вроде обошлось. Две пули в грудь. Хорошо, что войлоку изрядно проложил. А все одно — садануло, как оглоблей.

— Ничего, главное — жив остался. До свадьбы заживет!

— Так женатый я! — улыбается Бердышев.

Офицер улыбнулся. Трифон повернулся к Андрюхе:

— Что, свово пожалел, падла?

Андрюха смолчал в ответ и старался не глядеть на Трифона. Связанных поволокли к спрятанным в овраге коням и, перекинув через седла, тронулись в обратный путь…

Третье донесение Татищева дошло по назначению. Демидову было указано из столицы о недопустимости чинимого им беспредела.

На плацу Тобольского полка, у казармы, были выстроены в две шеренги, лицом к лицу солдаты. В руках палки. Все мрачны, каждый понимал, что сам может оказаться в следующий раз на месте наказуемого. Только один Сморчок плотоядно улыбался. Чуть в стороне стояли барабанщики, готовые по команде играть дробь. Вот из деревянного строения, служащего гауптвахтой, два солдата и сержант вывели раздетого Андрюху, со связанными спереди руками. Конец веревки держал Бердышев. В Андрюхиных глазах не было страха. Только ненависть и упрямство. Он что-то шептал засохшими, потрескавшимися губами, словно молитву читал. Бердышев отдал одному из солдат команду. Тот достал холщовый мешок и надел Андрюхе на голову. На плац из канцелярии вышел майор Бриксгаузен. Остановившись, смотрел некоторое время на Андрюху, затем на солдат, скользя взглядом по обеим шеренгам, будто проверяя готовность выполнить очередной приказ. Наконец поднял руку в перчатке и дал отмашку. Барабанщики заиграли дробь. Андрея повели сквозь строй. Каждый ударял его по спине палкой. Офицеры зорко следили, чтобы никто не шельмовал. Все отпускали удары с одинаковой силой. Так, что и не скажешь, что жалеют Андрюху, но и не особо усердствовали. Один лишь Сморчок, дождавшись очереди, аж выпрыгнул из строя и с большого замаха опустил что есть сил палку на спину Журавлева. Со всех сторон послышалось:

— Гнида!

— Сволочь!

— Подожди, доберемся до тебя!

— Держись, Андрюха!

Майор крикнул:

— О-отставить! Ра-азговорчики!

Солдаты умолкли, только продолжали недобро глядеть на Сморчка. Вот наконец последний удар. Бердышев отвел Журавлева к гауптвахте, снял с головы мешок и развязал руки. Андрюха без сил рухнул на траву.

На спине алели рубцы от ударов. Один, самый большой, уже начал набухать, словно какой-то зверь проник внутрь и силился вырваться наружу.

— Силен парень, даже не пикнул, — процедил Бердышев. — Благодари Бога, что в меня не попал, а то бы сейчас на колесе подыхал вместе со своими дружками…

Андрюха приподнялся на руках, из запекшихся губ вырвалось:

— Все одно сбегу! — и упал ничком на землю.

Зима, конец 1721 года

В морозный вечер конца 1721 года к зданию Горного управления, бренча колокольчиками, подъехал роскошный санный поезд. Санная карета Демидова, несколько саней с попутчиками, челядью и припасами и конный отряд охраны. Из кареты вылез Акинфий Демидов и, махнув рукой охране, пошел в контору. Татищев сидел в своем кабинете и разговаривал с берг-шрейбером Иваном Федоровичем Патрушевым. Без стука открылась дверь, и на пороге возник Демидов.

— Здравствуй, Василий Никитич! Здравствуй, Патрушев! Что, Татищев, не ждал? Принимай гостя. Сам ко мне не показываешься, так дай, думаю, приеду, авось не выгонит.

Следом за Демидовым зашли два молодца с корзинами, полными припасов. Выставили все на стол и исчезли. Школа!

— Чем уж богаты, как говорится! — заприбеднялся Демидов. — А то поедем на природу-волюшку. У меня все с собой. И бабы, и балалайки… Погода-то, ты посмотри! А не хошь, так здесь давай!

— Так кто гость, а кто хозяин? — Патрушев посмотрел вопрошающе на Татищева. Тот развел руками, мол, что тут поделаешь?! Иван Федорович встал, придерживая сохнущую правую руку.

— Я, пожалуй, пойду, Василь Никитич. Посмотрю в канцелярии отчеты.

— Что ж, иди, Иван Федорович, принимай с Блюэром дела. Я попозже к вам подойду.

Патрушев вышел. Демидов ухмыльнулся ему вслед.

— С этим не много попируешь. Вот ты другое дело! Орел! — и, выдержав небольшую паузу, переспросил: — Так ты что, Василий Никитич, уезжать куда собрался? Не в Кунгур ли? А то давай, поехали вместе.

— Нет, в Петербург. Здесь дольше сидеть да ждать мочи нет.

— Что, не под силу ноша оказалась? Оно понятно: заводами управлять — не из пушечек палить. Тут талан иметь надобно. И нутро железное.

— Ты, Акинфий Никитич, что, опять за старое? Я-то уж подумал было, что ты по делу по какому приехал али просто подобру.

— Да не обижайся ты, не обижайся. Я ведь серьезно говорю. Обидеть не хотел. Оно и вправду нелегкое дело — заводы-то поднимать. В особицу после горе-предшественников.

— А я их не виню. Что они в одиночку сделать могли? Тут нужно не латать старье, а строить по-новому, с большим заделом. Да вот только ни сибирское горное начальство, ни Берг-коллегия не принимают никаких решений. Горное начальство валит на Берг-коллегию, та — на Сенат… то им медь подавай, то серебро. Я понимаю: только закончилась война со шведами. Казне нужно чеканить деньги. Но и железо и чугун — это ведь не просто деньги. Это огромные деньги. Здешнее железо лучше олонецкого. Его в Европе с руками оторвут. Надо все силы на развитие железоделательных заводов бросать, а мы все ни тпру ни ну. Я на свой страх начал строить исетский завод. Но начать — это полдела. Нужны люди, мастера, средства. А у меня всего этого нет. А надо. Ох как надо, Акинфий Никитич! Потому и рвусь в столицу. Потому-то у меня и к тебе, Акинфий Никитич, разговор есть.

— Да я завсегда рад деловому-то разговору, — ответил с готовностью Демидов.

Татищев расстелил на столе карту. Демидов предложил вино и закуски. Татищев недолго подумал и согласился. Так, за трапезой, и потекла беседа.

— Задумал я вот здесь плотину ставить. Завод будет на сорок молотов. — Татищев ненадолго замолчал, видно, обдумывая, стоит ли откровенничать с гостем, и продолжил: — Вот за тем и в столицу поеду. Город-крепость хочу заложить. Будет здесь центр горного Урала. Железная кладовая России. Отсюда империя силу брать будет. А окрестные заводы переоборудовать нужно будет, перестроить заново. Так думаю.

Демидов внимательно всмотрелся в карту:

— Что ж, мысли достойные. И место хорошее. Зоркий глаз у тебя, Василий Никитич. Если плотина выстоит, считай, что победа за тобой. Завод поставить немудрено, хотя на сорок молотов я и не слыхивал, чтобы где-нибудь было. Плотина — вот главная закавыка. Тут, брат, не оплошай, а не то всему делу конец.

— Найдутся ли у тебя, Акинфий Никитич, хорошие мастера плотинные да молотовые?

— Так для хорошего человека не только плотинные найдутся. Для хорошего человека, Василий Никитич, у меня все найдется. Коли мы с тобой дружить станем, будешь ты жить не тужить, да и деткам на прокорм останется. Да ты давай, давай пей да закусывай. Поди, впервой демидовские разносолы-то вкушаешь! Ты Никитич, и я Никитич. Давай уж не обижай тезку.

Татищев не обижал.

— Я тебе, Василий Никитич, без обиняков, напрямую скажу. Вижу я, человек ты не сказать что богатый, а у тебя ведь детки есть. Дочку определить надо, сынок подрастает. Ты уж прими от меня, от всего сердца, по-дружески. Я-то не обеднею, а тебе, глядишь, помогу. Держи!

Демидов достал со дна корзины сверток. Подал Татищеву.

— Бери, не погнушайся. Да давай подружим с тобой. Хватит нам собачиться. Ты одно пойми: без меня тебе не сдюжить. Нешто сам не понимаешь?

— Спасибо тебе. Но денег не возьму. Убери, если не хочешь поссориться. Дружить я согласен. А помощи от тебя ох как надо мне. Я и советом твоим не погнушаюсь. Только денег мне больше не предлагай. Не то дружба врозь!

Демидов, видя непреклонность Татищева, разочарованно убрал деньги.

— Ну, как знаешь. Но коли надо будет — проси, сколько требуется. Так дам…

На крыльцо Горного управления вышел Демидов и молча сел в карету. Феоклистов проворно прыгнул за хозяином. Усевшись напротив, посмотрел вопрошающе.

— Не взял, — сокрушенно изрек Демидов. — Что за человек! У всех берет, а у меня не взял.

— Может, мало дали?

— Да он даже мельком не глянул на деньги. Будто и не было их вовсе.

Демидов достал из-за пазухи сверток.

— Да за такие деньжищи я в Петербурге пол-Берг-коллегии купил. А этот нос воротит. Нет, не взять его деньгами. Осторожен шибко. Пойдем по-другому. Отпишем в Санкт-Петербург, что берет взятки. Пока разбираться будут, глядишь, еще что-нибудь придумаем. Город он хочет тут строить. Столицу горную. А нам оно надо?

— Свят, свят, свят, — перекрестился Феоклистов, — у нас-то под боком да столицу, с генералами да начальниками… пронеси, Господи!

— Вот и я о том же!

— Хозяин! А может, отписать, что хлебные обозы задерживает. Народ, мол, ропщет, на работу не выходит. А так не далеко и заводы остановить. Военные заказы срываются? Срываются! Мужики, мол, голодные отказываются караваны по Чусовой вести. А пушки, да ядра, да гранаты, поди, ох как сейчас государю нужны.

— Молодец! Башка! Петр Лексеич нынче к персидскому походу готовится. А этот афронт ему весьма некстати будет. Он только что благодарственное письмо мне прислал за припасы воинские да за лес корабельный для петербургских верфей. Так что в самый нужный момент и ударим по Татищеву. А главное, скажем, что взятки берет. Ох не любит царь-батюшка мздоимцев, ох не любит! Матвея Петровича Гагарина, князя, губернатора сибирского, повесил за воровство. А тут — капитанишко. Тьфу ты! И следа от него не останется!

— А поди потом докажи, что не брал!

— Ну да, то ли он украл, то ли у него украли, а запашок-то пойдет. Задымится земля у Васьки под ногами. Верно, верно все складывается. Ты это, как домой вернемся, снаряди обозишко в Петербург, к Апраксину[5]. Дам еще денег да письмо ему отпишу. Сам и отвезешь. Пусть в Берг-коллегии поправит кого надо, а заводу здесь не бывать! Эх, да и с Петром Лексеичем пускай поговорит про капитанишку нашего. Сделаешь все, а следом за тобой и сам поеду. Надо с государем лично поговорить. Но только опосля Апраксина. Ну, каково!

— Голова ты у нас, Акинфий Никитич! Тебе бы в столицах заседать да Расеей править.

— А я что делаю?

Демидов самодовольно расхохотался. Феоклистов подобострастно подхватил. Демидов вгляделся в окно кареты.

— Вон видишь, впереди, поляна на взгорье? Вели туда править. Здесь гулять хочу!

Феоклистов открыл окошечко на передней стенке кареты и крикнул кучеру, чтобы брал вправо на подъем. Демидовский обоз въехал на поляну. Из саней на нетронутый снег вывалились веселые, разбитные девки и мужики, степенно сошла челядь. Демидов вылез из кареты, с одобрением оглядел выбранное место и скомандовал:

— Ставь шатры, жги костры! Здесь гулять будем!

Вся команда ответила отчаянным гвалтом. Девки завизжали от предстоящего удовольствия, мужики — от пьянящего приволья и изобилия водки. Челядь молча и проворно бросилась исполнять приказ хозяина.

Март 1722 года. Москва

В январе 1722 года Татищев выехал в Санкт-Петербург. Узнав по дороге, что Петр уехал в Москву, на торжества по случаю долгожданного мира со шведами, свернул в старую столицу. Но Петра там не застал. Тот уехал осматривать олонецкие заводы. Тогда же Татищев узнал о жалобе Демидова, поданной на него Петру. Видимо, из-за нее Петр и приказал придержать Василия Никитича в Москве. Встреча состоялась только в середине марта.

Татищев вошел в кабинет Петра. Петр встал из-за стола и вышел ему навстречу.

— Здравствуй, Татищев! Приказал я задержать тебя в Москве до моего приезда. Садись, рассказывай. Что там у тебя на уральских заводах? Отчего с Демидовыми тяжбу затеял?

Петр сел за стол, Татищев — в кресло, напротив.

— Петр Лексеич, государь-батюшка! Заводы казенные нашел я в великом запустении и упадке. Людей не хватает. Мощности малые, хотя руд в округе в достаточности. Нашел я место под новый завод, да под такой, каких Европа не видывала. На сорок молотов. Махина! Уже и под плотину место разведал и подготовку начал к строительству. А теперь Берг-коллегия их строить не велит. Отписали, мол, железных заводов везде довольно! Поскольку государственная коллегия о моем достоинстве или в другом чем имеет сумнение, того ради прошу, чтобы повелели послать вместо меня туда кого иного…

Петр, не дав ему договорить, произнес:

— Экий ты быстрый. Чуть не по-твоему вышло, так и в кусты. А кто дело до конца доводить будет? Железоделательные заводы нам весьма нужны. Берг-коллегию мы поправим. Вот Брюс из Европы вернется, сам с ним говорить буду. Уральский металл достоинство высокое имеет. Мне нужны надежные пушки, гранаты, ружья, якоря, да всего и не перечесть. На уральских заводах нужно всеми силами расширяться. Жизнь сама заставляет.

— Государь! Я за ради отечества и Вашего Величества жизни не пожалею, но при отношении таком руки опускаются.

— С Демидовыми что у тебя? Что писал мне — правда?

— Правда истинная, государь! С весны 1721 года своих людей в Невьянск стал посылать. А в ответ: «Указам из губернии послушны не будем». Демидовы закусили удила, не слушают и не принимают меня. Забирают к себе руду, добытую на казенных рудниках для государственных заводов, сами рудники захватывают, грабят караваны, солдаты демидовские избивают крестьян и рудознатцев, посмевших работать на меня. Бывает, что и до смерти. Курьеры, что посылал с депешами по каждой такой «противности», пропадают в лесах. Демидовские десятину не платят. И вообще самовольство повсеместно творят.

Петр встал, отошел к окну, остановился, задумавшись.

— Да, обвинения серьезные. Тут с наскока не разобрать. А надобно. Дело ждать не может. Мне недосуг с вами разбираться. В поход персидский готовлюсь. Надо прокладывать торговые пути в Среднюю Азию и Индию. Взгляни-ка на карты. По твоей части.

Петр жестом пригласил Татищева к столу, на котором были разложены несколько карт. Татищев с интересом стал их рассматривать.

— Изрядно, государь. Хорошая работа! Пожалуй, что и сам бы лучше не сделал.

— Ладно, не скромничай. Твою сметку в этом деле знаю, потому только и показал.

Петр повел пальцем по карте:

— Сам с пехотой и артиллерией из Астрахани на кораблях пойду и высажусь в междуречье Терека и Койсу. Конницу отправлю сухопутным путем через моздокские степи…

— Петр Лексеич! Возьми ты, ради Бога, меня с собой! Нешто капитан артиллерийский в твоих баталиях не сгодится?!

— Спасибо, Татищев, за рвение твое. Послужил ты мне под Нарвой, в Полтавском сражении участвовал. Помню все. Твое нынешнее назначение не менее важным будет. Тебя вместо любого артиллериста поставить могу. А вместо тебя, думаю, ни один артиллерист не справится. Ты мне нужен на уральских заводах.

Петр снова подошел к окну.

— Как твои успехи в истории российской? Не бросил этого занятия?

— Времени не хватает, государь. Но пишу понемногу.

— Это хорошее дело. Нужное. Не бросай его. И проект твой по межеванию земель российских я помню. Ты с ним ко мне приходил в году, — Петр на мгновение задумался, — в одна тысяча семьсот девятнадцатом.

— Государь, все помнишь!

— Помню, Татищев, помню. Тогда недосуг было — Карла шведского добивать надобно было. Теперь вот — шаха персидского потеснить. Из похода вернусь — напомни мне. А сейчас думай о том, как славу российскую металлом уральским преумножать.

— Значит, мне возвращаться?

— Пока побудь в Москве. По вашему с Демидовыми делу велю розыск учинить. Вижу, что чехарда эта сильно делу мешает. Пора ей конец положить.

Татищев встал, понимая, что аудиенция закончена. Петр поглядел в окно и неожиданно повернулся к нему:

— А правду сказывают, что взятки берешь?

— Беру, — ответил Татищев, — но в этом ни перед Богом, ни перед Вашим Величеством не погрешаю. Ведь если судья решает дело по справедливости, то он вполне заслуживает благодарности, и думаю, противиться тому не следует, ибо, не получая ее, судья станет меньше стараться. И потом, беру только по окончании дела, а дело чиню по закону и совести, без предпочтений.

— Ты забыл, что для доброго судьи служба есть священный долг, причем ему и в мысль не приходит временная корысть, и что ты делаешь из мзды, то он делает из добродетели.

Татищев не ответил. Что тут можно сказать. Последнее слово всегда за государем.

— Иди, Татищев. В деле твоем я разберусь. А пока будь в Москве и жди вестей из Берг-коллегии.

Татищев кивнул и, развернувшись, вышел из кабинета. Петр поднял со стола колокольчик и позвонил. В дверях вырос секретарь.

— Чего изволите, государь?

— Отправьте срочно на Олонец к де Геннину моего порученца. Пусть немедленно выезжает в Москву. Как прибудет — сразу ко мне. Ступай.

Петр вернулся к окну, глубоко вздохнул и стал смотреть на весенний Кремль. А видел, может, и совсем другое, кто знает…

Лето 1722 года

Летом 1722 года, оставив позади село Троицкое, пылила потихоньку карета. За ней тянулся обоз с мастерами и инструментом. В карете Геннин[6] и Татищев коротали время за вином и дорожными шахматами. Геннин налил вино в бокалы и продолжал:

— …В 1716 году на нашу свадьбу сам государь Петр Алексеевич пожаловал. Супруге моей от избытка чувств аж дурно стало. А когда он подарил нам тысячу восемьсот рублей, так она и вовсе сомлела. Сказать честно, то и я от радости слезу пустил. Сам государь император на мою свадьбу приехал! Видели бы это мои саксонские родственники. Что судьба с человеком делает!

— Государь-то за просто так не жалует. Значит, по достоинству вы в фаворе у него были. Да и сейчас, вижу, очень он вам благоволит.

— Сказать честно, до моего приезда на олонецкие заводы каждая четвертая пушка, сделанная там, разрывалась при испытаниях. После реконструкции, проведенной мною, негодными назывались уже только три пушки из тысячи!

— Вот и ответ. Лучше службы государю и не сослужишь.

— Да, любит Петр Алексеевич рвение в делах государственных. Да и о личных делах своих подданных не забывает. Великий человек! За все, чего я в жизни добился, только его могу благодарить. Слава ему!

Геннин немного помолчал и спросил:

— А ты что, семью-то свою думаешь на Урал перевозить? Не скучаешь один?

— Да некогда скучать, Виллим Иванович. Здесь дел столько, что жизни не хватит. А по детям скучаю, конечно. Дочь Евпраксия да сын Евграф у меня. Малые еще. Пусть живут пока с матерью в моем родовом имении в Болдино.

— Только по детям?

— Служба государева многих разъездов требует. Супруга моя, Авдотья Васильевна, сразу отказалась за мной следовать. Ей дома удобнее. Вот так и смотрим по сию пору в разные стороны.

— Да, может, еще и обойдется все.

— Уже нет. Все порушено между нами… И вообще, давайте больше к этой истории никогда не возвращаться, Виллим Иванович.

— Хорошо, как скажешь. А характер-то у тебя, Татищев! Характер-то есть!

Татищев сделал ход.

— Вам мат, Виллим Иванович!

— О да, сдаюсь! Хороший ты игрок, Василий Никитич. А я никак не могу научиться, прилично играть. Веду прямую атаку, а о флангах забываю. Вижу только главную фигуру нападения. Нет. Я слишком прям…

Послышался приближающийся стук копыт. Татищев выглянул в окно. Карета остановилась. Геннин открыл дверь. Перед ним на коне возвышался курьер.

— Господин генерал! Вам депеша от государя!

И тотчас развернулся и поскакал назад. Карета тронулась. Генин, прочитав письмо, передал его Татищеву. Василий Никитич стал читать вслух: «Капитану Татищеву быть в Сибири при розыске с Демидовым у генерал-майора Геннина, а у горного начальства ему до окончания того дела быть не надлежит».

— А вот и мне мат, — выдавил он растерянно.

Геннин подумал и произнес:

— Я думаю, Василий Никитич, это пока только шах.

— А чем же мне теперь заниматься? Я вроде как и никто теперь стал.

— Кто за тебя сейчас там остался?

— Берг-коллегия прислала Михаэлиса.

— Будешь при мне помощником по горнозаводским делам. Кто же лучше тебя дело знает!

Геннинский обоз добрался наконец до Кунгура. Встречать их вышли чиновники во главе с Михаэлисом.

— Здравствуйте, ваше превосходительство! — льстиво заворковал Михаэлис. — Не изволите проехать отдохнуть с дороги?

— Отдыхать нет времени. Веди в контору.

Геннин и Татищев поздоровались с Блюэром и Патрушевым и прошли в здание горнозаводского управления. Войдя в кабинет, Геннин пригласил остальных рассаживаться. Михаэлис подошел к Геннину и положил перед ним на стол саквояж.

— Примите, господин генерал, от ваших подчиненных наш скромный подарок в честь вашего приезда!

Геннин раскрыл саквояж. Тот был набит деньгами. Геннин разъярился мгновенно.

— Что это?!

— Подарок… по старой доброй традиции… — залопотал удивленный Михаэлис.

— Забрать немедленно и раздать назад. Лично проверю! Еще раз повторится — под суд отдам! Писаря!

Вбежал испуганный писарь.

— Пиши первый указ! «Ежели кто учнет неуказные излишние сборы раскладывать и сбирать, будто бы мне, генерал-майору, в поднос, называя в почесть, то по таким запросам ничего не давать. Понеже те собранные с миру деньги и протчее не токмо мне не потребны, но и другим, при мне обретающимся, под великим страхом брать запрещено».

Геннин подошел, поставил подпись.

— Разослать и объявить во всех слободах и заводах под барабанный бой. А сейчас едем на Мулянские рудники. Потом в Уктус.

Геннин показал рукой на выход. Все стали переглядываться. Михаэлис втянул голову в плечи. Татищев улыбнулся…

До этого берг-советник Михаэлис распорядился, несмотря на возражения Блюэра, прекратить работы на Мулянке якобы по причине бедности месторождений. Геннин, осмотрев рудники, приказал возобновить работы. Вскоре Михаэлис был переведен Геннином в Соль-Камскую, на Пыскорский медеплавильный завод.

Зима. Конец 1722 года

Наконец Геннин добрался и до главного пункта назначения. Встреча произошла в невьянской конторе Демидовых. Поздоровавшись, Геннин сразу обратился к Демидову:

— Подайте жалобу, расписав, какие вам от капитана Татищева обиды были, какая и в чем препона была вашему делу.

Демидов помолчал, подумал и ответил:

— Я передумал жалобу на Татищева подавать. Прощаю его. Молодой, горячий, неопытный. Что с него взять. Решил я простить его и на мировую пойти.

— Без воли Его Величества принять мировой челобитной не могу, так как прислан не мирить, а учинить сыск. Если вы будете отказываться от подачи жалобы, то всяк будет мнить, что виноваты вы и на горного начальника жалобу приносили напрасно.

Демидов не мог решить, как лучше поступить. Наконец он согласился:

— Хорошо, я подам вам письменное доношение с указанием претензий Татищеву.

— Пишите обстоятельно. Свидетелей ваших буду допрашивать сам. А пока представьте мне все документы по вашим заводам. Завтра поедем их смотреть. Прикажите не мешкать.

Геннин встал и вышел из кабинета. Демидов позвонил в колокольчик. Как из-под земли вырос Феоклистов.

— Слушаю, хозяин!

— Быстро собери все документы по нашим заводам и отнеси генералу. Будь поблизости от него. Выполняй все, что прикажет, и заботься как о себе самом. Нет, даже лучше. Прислали же пса на мою голову. Ох, Никитушка, попал ты в оборот!

— Что, крут генерал?

— С этим не договоришься. Служака до мозга костей. Порядок любит. Орднунг, мать твою! Ну все, давай шустри!

Феоклистов с испуганным лицом выбежал из кабинета. Никита сел за стол и глубоко задумался…

К чести де Геннина нужно сказать, что он провел справедливое расследование, невзирая на лица. Кроме Демидовых, генерал получил свидетельства о происшедшем от служащих Главного правления заводов. Мнения разных лиц позволили ему составить собственное представление о деле и вынести вердикт. Зимой 1722/1723 года де Геннин вернулся в Петербург и представил Петру I результат розыска. В поданном рапорте генерал полностью оправдал Татищева. Он писал: «К тому делу лучше не сыскать, как капитана Татищева. Я оного Татищева представляю без пристрастия, не из любви или какой интриги, а видя его в том деле правым и к строению заводов смышленым, рассудительным и прилежным. В случае, если решение по делу будет положительное, предлагаю оставить Василия Никитича во главе Главного правления заводов».

Таков был вердикт де Геннина… А в феврале пришел указ о строительстве на берегу Исети завода-крепости.

Зима, начало 1723 года

Катерина оторвала взгляд от окна, присела возле люльки с младенцем и стала с ним разговаривать:

— Скоро тепло будет. Поедем к тяте в Тобольск. Поедешь к тятьке, Журавлик? Поедешь? Ух ты, хороший ты мой. Красавчик ты мой. Весь в тятьку. И бровки-то у нас тятькины. И глазки-то. И носик-то у нас тятькин. И что там еще у нас?

Катерина засмеялась и потискала малыша. Тот загулил в ответ.

— А как сядем мы с тобой на лошадку да как поедем-поедем. Тятька тебя увидит — вот обрадуется-то. Вчерась письмо прислал. Все про тебя расспрашивает. Как, говорит, мой Журавлик поживает? Мамку слушает ли? Я ему написала, что слушает. И тяте поклон передает. Что, кушать хочешь, Василий Андреев Журавлев? Давай-давай, поедим. А то, не дай Бог. Тятька меня ругать будет. Скажет: «Ты почему, мамка, Васятку голодом морила? Нешто можно дитя без прокорму оставлять?» Что мы ему ответим? То-то! Ешь давай.

Катерина дала мальчику грудь. Он начал сосать. Катерина нежно улыбнулась ему и запела колыбельную…

Весна 1723 года

Большой обоз въехал в Уктус и остановился у здания Горного управления. Из передней кареты вышел де Геннин. Татищев — навстречу:

— Здравствуй, Виллим Иванович! Какие вести привез из столицы?

Геннин стоял и растирал затекшую поясницу:

— Указ о строительстве завода получил?

— Получил.

— Так каких тебе еще вестей надобно? По вашему с Демидовым делу сыск еще не закончен. Я свое сделал. Дальше Берг-коллегия разбираться будет да Сенат. Потом суд. Ждать надо. Ты мне вот что скажи, я сейчас, прежде чем сюда ехать, до будущей плотины крюк сделал. Где люди? Почему работа стоит? Отвечай!

— Виллим Иванович! А где я людей возьму! Заводчики своих не дают. Да еще с башкирами напасть. Требуют поселенцев наших убрать с их земель. Иначе грозят всех выгнать сами. Я что могу, то делаю. Но власти-то у меня никакой!

— Ладно, разберусь. Будут у тебя полномочия. Объявляю тебя своим помощником официально.

Геннин подошел к карете и крикнул:

— Можно выходить!

Из кареты вылезли два молодых человека в форме горных инженеров. Геннин представил их Татищеву:

— Вот, Василий Никитич. Клеопин Никифор и Гордеев Константин. Мои ученики. Мои глаза и уши. Прошу любить и жаловать.

Молодежь учтиво кивнула Татищеву. Тот представился попросту:

— Татищев.

— Моя правая рука, — уточнил де Геннин.

— Так что, Виллим Иванович, пойдем в контору?

— Пойдем, Василий Никитич, пора за дела приниматься.

Геннин обернулся к Гордееву и Клеопину:

— Найдите комиссара Бурцева, передайте людей и имущество и приходите в контору. А ты, Татищев, командуй общий сбор. Да, Никифор, мастеров немецких, что со мной приехали, тоже надобно на совет позвать. Пусть вникают не мешкая.

Геннин и Татищев прошли в контору.

В доме Геннина сдвинули столы. За столами — немецкие инженеры, приехавшие с ним с олонецких заводов. Здесь же Татищев, Блюэр, Патрушев, Бурцев и Клеопин с Гордеевым. Все уже изрядно навеселе. Немцы пели национальную песню, размахивая кружками. Слово взял Геннин:

— Строить, думаю, начнем силами солдат Тобольского полка. Днями первые четыре взвода должны прибыть. Пусть начинают избы рубить. Договорился с сибирским губернатором, князем Черкасским. Десять слобод отдает в ведение Горного управления. Если будет нужно, объявлю указ по нашим деревням. Привлеку крестьян. И матерьял обязал поставить от частных заводов на строительство. Словом, будет дело. Главное — с плотиной не оплошать. Вот думаю, где мастера искусного найти.

— Только у Демидовых, — вставил Бурцев.

— Значит, возьмем у Демидовых.

— А дадут? — спросил Патрушев.

— Пусть попробует отказать. Да, кстати, тебе в отставке, Иван Федорович, я отказываю. Поработай пока. Прости, но некого на твое место поставить. Василий Никитич, что грустишь? — обратился Геннин к Татищеву.

— Устал я, Виллим Иваныч. Вот ты за дело взялся, так у меня и силы куда-то ушли, как сквозь песок. Будто переложил ношу на тебя, а снова подойти к ней боюсь.

— Много ты пережил здесь. Ничего, все образуется. Еще покомандуешь уральскими-то заводами.

Татищев стал отмахиваться:

— Уволь, уволь, Виллим Иваныч! С меня довольно. Правда, устал я.

— Ну, отдохни недельку. Не возражаю. А как отдохнешь, то вдвое с тебя спрашивать против сегодняшнего буду.

Татищев шутливым жестом приложил руку к груди, мол, премного благодарен. Все повеселели. Улыбнулся и Татищев.

— Виллим Иваныч! — обратился Бурцев. — Что с беглыми делать? Никакого сладу нет: Демидов супротив нашего плотит вдвое. Вот и бегут от нас.

— Буду жестоко наказывать. Колесовать. А для острастки и за ребро кого подвешу, чтобы другим неповадно было.

Из группы пьяных инженеров послышался голос серба Милутиновича:

— Никогда в России законов не было, а сплошное тиранство!

Геннин вскочил, подбежал к нему и выбил из-под него стул. Серб свалился на пол. Все замолчали. Милутинович с трудом поднялся и испуганно глянул на Геннина. Тот прорычал:

— Ты кому служишь? России? Государю императору? А знаешь ли ты, что государь олицетворяет собой свою страну? А значит ли это, что Петр Алексеевич и есть тиран и беззаконник? Да как ты посмел?! Тебя Россия кормит и одевает. Ты без нее скитался бы по Европе и нищенствовал или подбирал крошки со стола какого-нибудь вельможи. А здесь тебе почет и уважение. И этими словами ты за все платишь?!

Милутинович молча и виновато смотрел на Геннина.

— Бурцев! На гауптвахту его! А завтра, как протрезвится, поговорю с ним и решу, что дальше делать.

Бурцев вывел незадачливого болтуна из комнаты. Некоторое время стояла тишина. Затем потихоньку комната стала наполняться голосами. Кто-то засмеялся, кто-то затянул песню. Остальные подхватили и замахали кружками, отбивая такт.

В Уктусскую слободу вошли четыре роты Тобольского полка под предводительством капитана Яна Кралевича. Знамена, барабаны…

Командир отрапортовал встречающим Геннину, Татищеву и Клеопину.

— Господин генерал-майор! Тобольского полка капитан Ян Кралевич! Привел четыре роты, общим числом пятьсот сорок человек.

— Здравствуй, здравствуй, Иван Королевич! Каков молодец, а, Василь Никитич! Полтыщи работников уже есть. Первые ласточки наши!

— Не ласточки, Виллим Иванович, орлы!

— Хорошо сказал. Точно орлы! Ну, давайте с марша отдохните, кондуктор Клеопин вас определит, а завтра начинайте казармы строить. Одну роту отправите на плотину. Завтра начнем… Василий Никитич! Татищев! Да ты никак расчувствовался?

— Да нет, в глаз что-то попало.

Клеопин с Гордеевым, личные порученцы — «глаза и уши» генерала, — измеряли ватерпасом перепады высот по берегам скованной льдом Исети. И всюду натыкались на заваленные снегом штабеля строительного леса. Геннин с Татищевым стояли неподалеку на берегу. Молодые люди подошли к ним. Клеопин обратился к Геннину:

— Виллим Иваныч! Место для завода выбрано Татищевым на редкость удачно. Оно уже расчищено, и лес заготовлен.

Татищев улыбнулся. Геннин рассмеялся:

— Спасибо, молодцы! Сейчас подойдут тобольцы. Чертежи готовы?

— Готовы, — ответил Клеопин.

— Назначаю тебя ответственным за строительство. Гордеева твоим заместителем. Расставите солдат на рубку изб. Завтра будем смотреть места для бастионов.

Послышался барабанный бой. На берег вышли маршем тобольцы. Среди солдат был и Андрюха Журавлев. От строя отделился офицер и подошел к Геннину.

— Господин генерал-майор! Привел роту, сто шестьдесят человек. Командир роты прапорщик Брандт!

— Здравствуй, прапорщик. Татищева тебе не представляю.

— Да кто же Василия Никитича-то не знает! — ответил Брандт.

— И я так думаю. Вот ваши начальники — Никифор Клеопин и его заместитель Гордеев Константин. Будете с ними возводить крепостные бастионы и плотину. Исполнять их приказы беспрекословно. Ну, а мы с Василь Никитичем пойдем дальше делами заниматься. А вам, — обратился он к Клеопину и Гордееву, — смотреть накрепко вместо моего глаза!

Скоро на берег Исети начали прибывать груженые подводы с первыми поселенцами. Геннин с Татищевым вышли их встречать.

— А вот и интендантство наше прибывает, — проговорил довольный Геннин.

Мужики по очереди подходили к генералу представляться:

— Степан Брагин. А это вот Иван Минюхин. С Нового Усолья мы.

— А, старые знакомые, — заметил Татищев. — Будет кабак и винокурня у нас. Они у меня еще в прошлом году откупную взяли.

— Что ж, молодцы, что приехали, — похвалил их Геннин. — Пока поселим вас в Уктусской слободе, а строиться здесь будете.

Мужики поблагодарили и пошли к телегам. Следом за ними на берег выехал обоз с кирпичами. Старший подошел к Геннину.

— Ваше превосходительство! Лука Удалых. Со мной еще трое мастеров. У нас подряд на поставку двухсот тысяч кирпичей. Вон первая партия при нас.

— Молодец, Удалой! А про харчевню не забыл?

— Никак нет, господин генерал! К концу месяца построим.

— Ну да как такому Удалому, да не построить! Кирпич выгружайте здесь. Попросите в помощь солдат. Скажете, что я приказал. Потом езжайте в Уктус. Найдете там комиссара Бурцева. Он вам поможет на первое время разместиться.

Зашумела, забурлила работа. Молчаливые дотоле берега Исети будто ожили после долгой немоты. И действительно, эта весна была совершенно другой, отличной от всех предыдущих. С удивлением глядела природа на людей, преобразующих ее для себя.

В Горном управлении в тот день собрались Геннин, Татищев, Бурцев, Никита Бурцев, Патрушев, Еварлаков, Рыбников, Якимов. Заседание вел Геннин.

— Господа! Я отдал приказ о переименовании Горного управления в Обер-бергамт. Теперь к делу. Радостная весть: нашего полку прибыло. Вчера майор Бриксгаузен привел из Тобольска еще один батальон солдат. Силы наши растут день ото дня. Работы прибавляется. Поэтому хочу распределить обязанности. Финансовыми делами назначаю руководить Ивана Федоровича Патрушева.

Патрушев обреченно кивнул.

— По рекомендации Татищева предлагаю назначить управителем Исетской заводской канцелярии Федора Борисовича Еварлакова. Он прибыл из Тобольска. Вопросы к Еварлакову есть?

— Знаем мы Федора Борисовича по алапаевскому заводу, — заметил Бурцев.

— Вот и я перед Сенатом за него ходатайствовал, — сказал Геннин, — человек он тихий, но твердый. В деле смышлен, такого второго здесь не сыскать. Ты, Федор Борисович, завтра бери людей да начинайте рыть обводной канал. Чертежи возьмешь у Клеопина. Да проверь, чтобы лопаты добрые были. Ежели гнилье кто прислал, то скажи этим поставщикам, чтобы одежду теплую готовили. На Нерчинских рудниках зима ранняя.

Послышался чей-то угодливый смех над шуткой начальника.

— Далее. Еварлакову в помощь назначаю Ивана Королевича. Будет следить за солдатами, крестьянами и пришлыми людьми. Все тебе, Федор Борисович, полегче будет. Провиантское снабжение отдаю Никите Петровичу Бурцеву. Знаем его как крепкого купца. Думаю, не подведет. А ты, комиссар, — обратился он к Бурцеву-старшему, — ежели что, присмотри за племянником.

Эти слова вызвали общее веселье.

— Тихо, тихо! Назначаю старшим над молотовыми мастерами Ехома Якимова. От сборки кричных молотов будет зависеть качество полосового железа. Поэтому я выбрал его. Знаю Якимова по олонецкому заводу. Петру Рыбникову, учителю уктусской школы, человеку весьма в топографии искусному, поручаю наметить столбовую дорогу от Уктуса до исетского завода.

— Виллим Иваныч! Что с плотинным мастером? — задал вопрос Татищев.

— Демидов обещает прислать Леонтия Злобина. Говорят, что лучше в здешних местах не сыскать. Федор Борисович! Изволь тому мастеру показать любовь и ласку, также и другим, с ним посланным, понеже они самые искусные в своем деле люди. И чего будут они у тебя требовать — отправляй немедленно. Также прикажи, чтоб наш плотинный мастер Иван Мелентьев присланного плотинного слушал и присматривался бы к его делам и не перечил, а учился бы у него. И сам изволь над ними надсматривать, чтоб они были послушны и вежливы и делу внимали с прилежанием. И последнее. В апреле хочу поставить к плотинной работе попеременно наряжаемых крестьян из ближних и дальних слобод. И еще. Пришлых людей без паспортов на работу принимать дозволяю. Без особого шума. Вот теперь, кажется, все.

Все встали. Блюэр, выйдя на улицу, показал Татищеву на Еварлакова:

— Он что, всегда такой хмурый?

— Да тут дело особое. Был он в заговоре с царевичем Алексеем. Государь его лишил дворянства и сослал в Тобольск. Так и мается, бедняга. Вон как ошибки-то молодости жизнь коверкают. Жена в Тобольске осталась. Не поехала с ним, — Татищев тяжело вздохнул, словно вспоминая что-то, — он прошения Петру Лексеичу подавал, просил шпагу вернуть, винился, а ответа по его делу все нет. Так и ходит неприкаянный. Жалко мужика. А в деле ему и правда равных нет. Светлая голова.

— Да только дураку досталась.

— Иван Иваныч! От ошибок и порывов молодости многим в дальнейшей жизни не сладко пришлось. Не суди да не судим будешь.

— Прости Василь Никитич, само сорвалось. Видит Бог, не со зла.

— На том и кончим.

Невдалеке показался всадник на взмыленном коне, остановился возле управления и стремглав вбежал в здание. Татищев и Блюэр, завидев его, стояли, не решаясь уйти. Через несколько мгновений распахнулось окно, и Геннин, высунувшись наружу, крикнул:

— Василий Никитич! Зайди ко мне срочно!

Татищев исчез в дверях.

— Виллим Иванович, что стряслось?

— Василий Никитич, из Горного Щита прибыл нарочный. На Полевской башкиры хотят напасть. Сведения верные. Бери пушки и сопровождающих до Горного Щита. Там драгун наберешь и к вечеру будь на месте. Должен успеть. Бог тебе в помощь.

— Понял, Виллим Иванович! Не посрамим русского оружия! Виват артиллерия!

Геннин подошел к Татищеву, обнял его.

— Ну, в путь, капитан. И береги себя, вояка!

В эту ночь Андрюха наконец-то оказался с семьей. Он сидел, качал люльку с малышом и говорил:

— В этот раз все получится. Теперь я ученый. Немножко потерпи еще. Уйдем в Сибирь. Места там много. Никто там нас не найдет.

Катерина тяжело вздохнула:

— Так я бы рада, Андрюшенька, да только боязно за тебя. А как опять поймают? Тогда что?

— Тогда все. Потому и не поймают. Не дамся.

— Господи, а мы-то как?

— Да погоди ты меня до времени хоронить. Даст Бог, все получится, как задумал. Как у меня все наладится, я тебе весточку дам. Сам сюда уж не пойду. Ты дом продашь, и поедете с Васяткой, куды скажу. Там и встречу вас, да далее вместях и пробираться будем. Эх, Катерина! Дом построим, хозяйство заведем да детишек на радость нарожаем еще. Одену тебя в соболя, как боярыня ходить будешь. Ты, главное, верить должна и сделать, как скажу.

— Андрюша, не надо мне соболей. Для счастья-то много ли надо? Чтобы вы оба со мной были. Вот и все.

— Ну, богатство еще никому не мешало.

— Ой, Журавлик ты мой, ты где богатством-то разжиться собираешься? Чай, не ждут нас нигде с мошной открытой.

— Есть у меня думка одна. Говорить не буду, чтобы не сглазить. Да ты не бойся!

— Да как не бояться-то?

— А ты о сыне думай. Про его долюшку думай. Чай, в Сибири-то свободным человеком будет, а здеся что его ждет? Солдатчина али заводская судьбина? Уж чего хорошего!

— Ты, Андрюшенька, не сомневайся. Я за тобой хоть на край света пойду. А ежели надо будет, то конец с тобой разделю. Без тебя мне свет не мил будет.

— А Васятка как?

— Не знаю, милый. Не хочу про то думать.

— Да что ты заладила. Ты о хорошем думай. Вон Васятка подрастет, помощником мне будет. И тебе помощница нужна. Думай лучше, как девку-то назовем.

— Так ведь нету еще!

— Ну нету, так будет!

Андрюха поднял Катерину на руки и понес на лавку…

Демидов понимал, что де Геннин не Татищев. Это высокий государственный чиновник, да еще такого крутого нрава. Остановить строительство не удастся. Демидов решил изменить тактику. Он приказал вызвать к себе лучшего плотинного мастера Леонтия Злобина, из старообрядцев. Когда тот пришел, Демидов ласково обратился к нему:

— Здравствуй, Леонтий.

— И ты здрав будь, хозяин, — ответил мастер.

— Ты проходи, проходи, Леонтий, за стол садись. Откушай.

— Спасибо, хозяин. Сытый я.

— Ладно, ладно. Понимаю. Вера не позволяет. Ну, как говорится, дело твое. Веру мы завсегда уважаем. Ты вот мое дело выслушай. Знаешь, на Исети завод новый строить начали?

— Слыхал.

— Плотину надо ставить.

Злобин не ответил.

— Ну, чего молчишь? Нешто не понял, к чему я клоню?

— Не понял.

— Леонтий! Вот ты меня много лет знаешь. Скажи, я тебе худое когда-нибудь делал?

— Нет.

— За работу твою достойно плачу?

— Да.

— Так вот. Хочу я тебя отправить к генералу де Геннину. Просит он у меня лучшего мастера. Кто у меня лучший плотинный?

— Ну я, стало быть.

— Ну я, стало быть, — передразнил его Демидов, — ты и есть наилучший мой плотинный. Вот, стало быть, тебе и дорога в исетский завод.

— Не пойду я.

— Это как понимать? А, Леонтий?

— Генерал — Петра-сатаны слуга. Не можно мне с ним якшаться. Лучше на костер. Я на Антихриста работать не буду.

— Эх ты, дурья твоя башка! Все бы вам на костер! А кто веру держать будет? Много ли вас осталось? Так будете свою линию гнуть, дак всех вас и порешат заодно. Што, мало ваших со свету сжили? То-то! Тут хитрей надо быть да вперед смотреть. Ежели с властью не ссориться да работу свою справно делать, глядишь, и послабление от нее будет. Поди, не желаешь худа детям-то своим?

— Не желаю.

— Вот и я про то. Ты давай подумай. Я тебя прошу. Знаю, что могу из тебя ремни нарезать или медведям скормить, а заставить не могу. Тебя — нет. А вот попросить — могу. Смотри, сам Никита Демидов тебя просит.

Леонтий стоял, опустив голову и теребя в руках шапку.

— Что, пойдешь?

— Акинфий Никитич! А можно, я сперва к старцу Прокопию в скит наведаюсь? Как он скажет — так тому и быть.

— Хорошо, Леонтий. Это правильно. Навести его. Да привет от меня передай. Спроси, ежли чего надо, так пусть без стеснения. Я завсегда помогу. Иди.

Злобин ушел.

На окраине Полевского, на небольшом валу, стоял Татищев и разговаривал с подпоручиком-артиллеристом. По обе стороны от них расположились замаскированные артиллерийские точки. Солдаты-пушкари были готовы к бою.

— Сведения точные? — спросил Татищев.

— Точные, господин капитан. Человек надежный.

— Три дня уже ждем.

— Лучше б они передумали.

— Нет, урок преподать им надобно, чтобы впредь неповадно было.

Татищев рассмотрел в подзорную трубу лежащий впереди, за полем, участок леса.

— Кажется, подпоручик, ваш человек и впрямь надежен. Смотрите!

Татищев передал офицеру трубу. Тот, глянув в нее, быстро вернул и обернулся к солдатам:

— Приготовиться к бою!

Татищев и подпоручик спрыгнули в окоп. Со стороны не видно ни пушек, ни пушкарей. Стоит себе мирный поселок — бери— не хочу. На опушке леса появились всадники. Издалека видны бликующие на солнце пики и металлические нагрудники башкир. Конники в шапках с лисьими хвостами рассредоточились в линию атаки. Вот послышался гортанный крик батыра — и конная лава обрушилась сверху с криками «Алла!» на поселок. Батарея молчала. Три сотни башкир неслись с пиками и саблями наголо. Снег вылетал из-под копыт, образуя большое и страшное, живое, бело-рыжее облако, несущее смерть. Островками возвышались над ним головы всадников. Штуцеры болтались за спинами. С кем тут воевать! Порубаем и так. Когда до защитников осталось каких-нибудь две-три сотни метров, прозвучала команда «Пли!». Конная лава, будто налетев на невидимое препятствие, рассыпалась и стала ломаться, оставляя на поле брани трупы и раненых. Захрипели испуганные лошади. Снег покрылся кровью. Башкиры, поняв, что попали в засаду, попытались остановить своих коней и ретироваться. Но задние наседали на передних, отчего неразбериха только усиливалась. А пушки Татищева работали не умолкая. Сам он, высунувшись из-за бруствера, внимательно следил за нападающими и отдавал команды. Атака была отбита. Потеряв большую часть бойцов, остатки башкир поспешили уйти от огня врассыпную. Вдогонку им еще гремели выстрелы. Скоро только жалкая горстка недавно еще многочисленного отряда скрылась в лесу. Татищев обнял подпоручика.

— Виктория, брат! Полнейшая ретирада противника! Виват артиллерия!

— Виват, господин капитан!

Татищев прошел по номерам и поздравил солдат с первой крупной победой в этой еще только начинающейся битве за Урал, за могущество России и за то мирное будущее, которое, увы, всегда покупается только кровью.

В келье Прокопия сидели сам хозяин и Леонтий Злобин. Леонтий внимательно слушал старца. Тот говорил:

— Дров-то наломать да без пользы помереть — невелика заслуга. На Дону один чиновник предлагал тамошним нашим между принятием новых книг и виселицей. Все выбрали смерть. А дальше что? Кто в результате кого одолел?

— Так в царствие Божие ведь все попали! Вот оно, главное!

— Ты о царствии Божием думать думай, да и о Земле не забывай. Сначала здесь нам победу одержать надобно. Вот когда здесь мы Антихриста одолеем, тогда и на том свете нам за все воздастся. Нелегкая борьба предстоит еще. А ты помирать собрался.

— Значит, зря наши огненное крещение принимали?

— Зачем же его принимать? Чай, не одна никонианская церковь на земле. Есть истинная, наша. И пока она есть, не властвовать Антихристу над миром. На памяти моей на Керженце, на соборе, самосожженцы были отлучены и лишены церковного погребения и поминовения, аки «прельстители и прельщенные». Не гоже нам в угоду еретикам лапки-то вверх поднимать. Силой обрастать нам надобно. Вот Никита Акинфиевич правое дело делает. Осокины[7], к примеру, тоже. Посмотри, кто на заводах-то уральских в мастерах ходит. Наши. А купцы, заводчики кто? Опять наши. Почему на Ветке да на Иргизе в силу мы вошли? То-то! Вера наша капиталом прирастать должна. Обладать великими промыслами и торгами. Тогда и на местах чиновники посговорчивей будут, да и государь, видя такое положение дел, противу нас делать не будет.

— Так он, сатана, еретиков-то и поддерживает. Он их сторону принял.

— Он глава правительства, и, по слову апостола Павла, ему следует повиноваться. Государю, от вседержащая Божия десницы представленному, честь, покорение, благодарение и всеверное служение всеусердно воздавати. Такие мои тебе слова будут, Леонтий. Трудами своими восславляй веру нашу истинную, старообрядческую. Руки свои можно отдать для работы. Сопротивляться власти проку мало. Она сейчас, как никогда, сильна. Главное — душу надо сберечь, ибо вся сила нашей старой веры в ней. Хранить и преумножать надо веру истинную, елико возможно. Тогда и Антихриста одолеем, и настанет тогда царство Божие.

Леонтий поднялся.

— Благослови, отче!

Подошел к старцу, облобызал руки.

— Благословляю, Леонтий. Иди себе с Богом, ставь плотину, да не забывай разговора нашего. И сердце во гневе не содержи. Иди уже. Молиться буду.

Леонтий, поклонившись Прокопию, вышел из кельи. Старец последовал за ним. Выйдя на тропинку, Леонтий обернулся, положил поклоны, крестясь, и пошел прочь. Прокопий вслед окрестил его двоеперстно.

По лесной дороге двигался купеческий обоз. Трое саней без товара легко скользили по крепкому еще мартовскому снегу. Хорошо поторговавшие купцы, разгоряченные вином, весело напевали под нос, каждый свое. Неожиданно дорогу перекрыла сваленная сосна. Передние сани остановились. Седоки соскочили на дорогу, подошли к дереву и попытались сдвинуть его с места. В это время их окружили пять мужиков грозного вида, с ружьями наперевес. Вперед вышел Андрюха Журавлев. Купцы, со страхом глядя на него, сбились в кучку.

— Пощадите, братцы, не убивайте, — крикнул один из них.

— Мужики, — спокойно сказал Андрюха, — нам вас живота лишать не с руки. Обойдемся деньгами. Раздевайтесь!

Двое начали лихорадочно снимать с себя одежду. Третий, визжа и смешно подпрыгивая, побежал в сторону ближайшего кустарника. Прогремел выстрел. Бегущий споткнулся, остановился и медленно осел на снег.

— Митроха! Ты че, куды бы он делся?

— А я что, за ним, как за лосем, до вечера бы гонялся, что ли? — заоправдывался Митроха.

— Твоя правда, — согласился, немного подумав, Андрюха. — Вот иди и свежуй его.

Митроха подошел к убитому и начал обыскивать. Оставшиеся в живых купцы быстро разделись и выложили кошели и пояса с деньгами на дорогу.

— Щас проверю сам, — сказал Андрюха. — И ежели кто что утаил, того туды… — он показал рукой на убитого, — за кумпанию.

Один из купцов снял валенок, размотал портянку и кинул на снег пачку ассигнаций. При этом униженно улыбнулся.

— Молодец, — бросил Андрюха. — Смотри в санях!

Трое, отойдя к саням, стали шарить в них и все, что заинтересовало их, перетащили в передние. Сами сели в них и стали ждать Андрюху. Тот с Митрохой уселся во вторые сани, и шайка тронулась с места. Андрюха повернулся к стоящим с краю дороги раздетым купцам, все еще не верящим в свое чудесное спасение:

— Бывайте, мужики. Простите, ежели что не так. И не поминайте лихом.

Сани понеслись по лесной дороге. Андрюха обратился к Митрохе:

— Ты, Митря, все ж таки зазря купчишку-то шмальнул. Ненамного, поди, разбогател. На наш век еще хватит. А за убивство сам знаешь, что бывает.

— Так мне ужо все одно — колесо, ежели спымають. А-а, однова живем. Что будет, то и будет.

— Еще парочку разов здеся грабанем, да и тикать отсель надо. Шибко уже наследили, — крикнул с передних саней третий бандит.

— Верно говоришь, Касим, — ответил Андрей. — Лед сойдет, подадимся на Волгу. Вот где раздолье-то. Скажи, Митроха!

Митроха блаженно потянулся и согласился:

— Да уж, Андрюха. Там мы за одно лето на всю жизнь накоробейничаем.

Бандиты дружно загоготали над шуткой. Сани мчались все дальше по дороге…

Леонтий вышел на берег Исети. Полноводная весенняя река, будто признавая будущего обидчика, с шумом швыряла волны на берег, под ноги Злобину, и грозно скрежетала наползающими друг на друга льдинами. Налетел ветер и попытался сорвать шапку с головы мастера. Леонтий снял ее и встал на колени.

— Ты прости меня, матушка-река, — закричал Леонтий, — позволь обуздать силу твою сильную. Во благо наше людское плотиною перегородить. Не серчай. Пусть ложе твое всегда глубоко пребудет, да берега широки. Чтобы вовеки быть тебе полноводною, кормилица ты наша. Прости, за ради Бога!

Леонтий перекрестился и стал бить поклоны реке. Ветер неожиданно стих. Река успокоилась. Леонтий улыбнулся:

— Спасибо тебе, матушка! Спасибо, кормилица! Прости меня, Господи!

Леонтий, крестясь, подошел к воде и, набрав полную пригоршню, омыл лицо. На берегу появились де Геннин и несколько немецких инженеров. Те, глядя на Леонтия, начали посмеиваться. Геннин бросил на них строгий взгляд и что-то сказал по-немецки. Инженеры, вмиг посерьезнев, замолкли. Все вместе подошли к Злобину. Геннин обратился к нему:

— Здравствуй, Леонтий! Договорился с рекой? Согласна подчиниться?

— Договорился, ваше превосходительство. Согласна.

— Это хорошо. С чего начнешь?

— Канал открою да сваи бить начну. Главное, чтобы народу в достатке было. Остальное — моего ума дело.

— Справишься?

— Вы людей поболее давайте. Работа тяжелая, опасная. Работников часто менять буду, чтобы дело скорее шло. Лес на сваи хороший заготовили, смотрел. Завтра, думаю, и начнем.

— С Богом, Леонтий, не подведи.

— Злобины отродясь никого не подводили.

— Хорошо. А люди будут. Указ я написал. Днями первая партия прибудет. А пока обходись солдатами…

На деревенский сход пришли все — от мала до велика. Зазвучала барабанная дробь. Офицер начал зачитывать указ Геннина. Из толпы послышались крики несогласных. Народ зароптал.

— …Приписных крестьян мужеска пола из слобод: Арамильской, Арамашевской, Багарякской, Белослудской, Белоярской, Исетской, Калиновской, Каменской, Камышевской, Камышловской, Катайской, Колчеданской, Красноярской, Мурзинской, Невьянской, Новопышминской, Окуневской, Пышминской, Тамакульской, Шадринской. Прибыть в уктусский завод для строительства плотины. Согласно распорядку работ, прибыть…

Из толпы закричали:

— А от подушной освободят?

— А сеять-то дадут?

— Так когда еще сеять-то!

— На день пойдешь — на год пропадешь!

— Да когда барин не обманывал нашего брата!

— А деньги платить будут?

Офицер ответил:

— Сказано же, вольным за плату!

Шумит, гудит толпа. И не поймешь, то ли ропщет, то ли интерес проявляет. Дело-то новое. Плотина. Завод. Может, хоть что-то в жизни изменится…

Берег Исети. Рабочие строят плотину. Здесь же и Злобин. Появились Геннин и Блюэр. Геннин подошел к Леонтию.

— Как живешь, мастер?

— Плохо, господин генерал.

— Что так?

— Жрать нечего. Крестьяне домой отпрашиваются за харчишкой — не возвращаются. Солдаты, так те и вовсе бегут.

К ним начали подтягиваться строители.

— Надо потерпеть, братцы. Благо весна уже. Снабжение деньгами и продовольствием будет налажено. Это я вам твердо обещаю. Я прошение уже послал самому государю императору.

— А много ли добавят? — спросил один из рабочих.

— На три деньги.

— На три — это хорошо, — одобрил другой.

— А у Демидовых супротив здешнего вдвое плотют, — вставил третий.

— Бегут к Демидову-то. От него взад не возьмешь, — заключил первый.

— Знаю, знаю все, братцы. Слово даю, разберусь. А беглецов буду карать нещадно. Нас сюда император послал не в бирюльки играть, а важное государственное дело вершить. Беглых казнить буду. Так и передайте всем.

— Не побегут от того пуще? — спросил Блюэр.

— Нет, — твердо ответил Геннин. — Десятерых повешу — сотню от побега уберегу…[8]

— Болезных много, — заметил Злобин.

— Я распорядился уже. Из Тобольска вызвал полкового лекаря. Скоро будет. Держитесь, ребята. Бог не оставит нас.

— До Бога далеко… — сказал кто-то.

— Да, церковь надобно здесь поставить, — не совсем поняв смысл оброненной фразы, заключил Геннин.

Предложение особого восторга не вызвало. Геннин развернулся и молча ушел. Блюэр вслед за ним. К Геннину верхом подъехал Татищев.

— Виллим Иванович! С Ивделя человек пришел, говорит, что вогульский охотник там руду железную нашел. Надо ехать, пока демидовские не пронюхали!

Геннин преобразился. В глазах загорелся живой огонек.

— Давай, Татищев. Бери четверых солдат в охрану, провианту в дорогу, подарки там какие. Да не забудь несколько ружей с припасами взять для вогулов. Не тебя учить. В добрый путь.

Татищев стегнул лошадь и исчез. Геннин и Блюэр отправились дальше.

Татищев, в сопровождении четырех конных солдат, въехал в стойбище вогулов. На берегу реки стояли жердевые сараи с берестяными крышами, между ними, как младшие братья, притулились берестяные чумы. В отдалении, словно надзирая за семейством, высился бревенчатый прямоугольник дома старейшины. На поляне, посредине деревни, резвились дети и что-то стряпали женщины. Мужчины сидели в сторонке и степенно вели беседу. Татищева и солдат тотчас окружили любопытные дети, да и взрослые не прочь были поглазеть на чужаков.

— Здравствуйте, я помощник губернатора, капитан Татищев. Приехал к вам по государственному делу.

Гостей встретил старейшина:

— Здравствуй, Татищев-отыр. Слыхали мы о тебе. Будь гостем, у нас праздник, у охотника Кынлабаза сын родился! Новый человек у нас появился!

— Поздравляю! Мне нужен охотник Артанзей. Говорят, он где-то в этих местах руду нашел. Хотел бы посмотреть на нее.

— Ну, как скажешь. Если надо, тогда пойдем ко мне в дом.

В этот момент к старейшине подбежали детишки и стали что-то лопотать ему на своем языке.

— Что они говорят? — спросил Татищев.

— Говорят, что обошли все кругом, но следов нового человека не нашли. Думают, что он прилетел на крыльях.

Татищев рассмеялся, а старик что-то объяснил детям, и они убежали. Татищев отдал команду солдатам и пошел за старейшиной. Зайдя в дом, старик, покопавшись в углу, вынес Татищеву сверток с рудой. Татищев вышел из дома и при дневном свете внимательно рассмотрел ее.

— Где Артанзей нашел ее?

— На реке, ниже по течению. Верст шесть будет.

— Где он сейчас?

— Сети ставит. К вечеру будет.

— Так у вас же праздник?

— У рыбы праздников нет. Она ждать не будет. Вечером он придет, тогда и поговоришь с ним. А теперь я хочу с тобой поговорить.

— Слушаю тебя, старик.

— Это руда. Вы из нее металл будете делать.

— Да.

— Сюда придут ваши люди.

— Да.

— Вогулам придется уходить.

— Почему?

— Ваши люди будут притеснять нас. Так было всегда.

— Больше этого не будет. Это я твердо обещаю.

— Я слыхал о тебе, Татищев-отыр. Говорят, ты не даешь наш народ в обиду, а обидчиков жестоко наказываешь. Это правда?

— Да. Я действительно издал указ, запрещающий чинить вред местному населению, и стараюсь следить, чтобы он строго выполнялся.

— Вот поэтому я и стал с тобой говорить и руду показал. Мы благодарны тебе. До тебя никто этого не сделал. Артанзей покажет тебе место. Завтра. Сегодня уже поздно идти будет. А пока попразднуйте с нами. Пусть твои люди отдохнут с дороги.

На этих словах старика в дом забежала молодая вогулка. Татищев посмотрел на нее и обомлел: она была копией Чудской Царицы, ее земным воплощением. Девушка встретилась взглядом с Татищевым, вспыхнула и выбежала из дома.

— Кто это, старик? — спросил оторопевший Татищев.

— Это моя младшая дочь.

— Царица… царица… — прошептал Татищев. — Красавица…

— Пойдем на воздух, Татищев-отыр.

Они вышли из дома. Татищев стал искать взглядом девушку, но нигде не видел ее. Он подошел к солдатам, что-то сказал им. Те развязали притороченные к лошадям мешки. Вокруг сразу образовалось плотное кольцо вогулов. Подошел старейшина.

— Принимайте подарки, — сказал Татищев.

На траве были разложены несколько новеньких штуцеров, боеприпасы, ножи, топоры, пара бочонков вина… Татищев приказал откупорить бочонки и протянул старейшине кружку вина. Вторую взял сам. Их окружили вогулы. Женщины принесли плошки с мясом и рыбой…

…Закружил хоровод вогульский… Хмель задурманил головы; бубен шамана, сплетаясь с голосами поющих женщин, все сильнее затягивал в омут танца. Вдруг в круге появилась дочь старейшины. Татищев устремился к ней. То чувство, которое он однажды, прошлой зимой, испытал во сне, вновь всколыхнулось в душе. Молодая вогулка при каждом его приближении уворачивалась и отбегала в сторону, прячась за спины танцующих. Татищев повторял раз за разом попытки, но та, будто рыбка, ускользала от него. Наконец он настиг ее и взял за плечи. Посмотрел в глаза. На какое-то мгновение девушка замерла, потом вывернулась из его рук и побежала прочь из круга. Он бросился за ней. Она подбежала к дому и исчезла за пологом. Татищев — за ней. Попав в темноту, зажмурился на мгновение, затем открыл глаза. Красавица стояла прямо перед ним.

— Это ты, ты… я узнал тебя.

Татищев сжал ее в объятиях…

22 мая закладывали домну нового завода. Руководили работой доменные мастера Максим Орловский и Федор Казанцев. Рядом с рабочими находились Геннин, Клеопин и Гордеев. Геннин обратился к мастерам:

— Как, Максим Андреич, добрая будет домна?

— Постараемся, Виллим Иванович. Олонец не опозорим!

— Федор! — крикнул Геннин Казанцеву. — Чтоб не хуже невьянской была! Покажи-ка, чему тебя англичане выучили.

— Да уж не опозоримся, чай. И сами не хуже сработать можем.

— Верю, верю вам, братцы. За других не знаю, а за своих и глаз могу заложить.

Мастера продолжили работу. К Геннину подбежал Бурцев.

— Виллим Иванович, беда!

— Что случилось?

— Еварлаков… Федор Борисович…

— Да не тяни ты! Говори, что с ним!

— Удавился. С утра никто его найти не мог. Пошли к нему домой, а он… Беда-то какая!

— О, майн готт! Дурак! Дурак! Вот напасть-то на мою голову! И так людей не хватает, а он вон что удумал. Дурак!

— Вчерась письмо от жены получил, прочитал и в печке сжег. А потом, стало быть, и того…

— Про письмо откуда знаешь?

— Сын его сказал. Сам с утра из дому ушел, думал, отец спит. А тут такое…

— Ты похоронами займись. Все, что надо, возьми, людей там…

— В Тобольск повезем?

— Жена там, дом. Эх, Федор Борисович, Федор Борисович… Что ж ты так-то…

— Не дождался ответа из Сената. Не вытерпел. А тут еще жена. Что такое написать могла?

— Теперь не прочтешь.

— Так уж коли поставили комиссаром на такой завод, значит, доверие возвернул. Можно было полагать, что все хорошо закончится.

— Так оно, Бурцев, так. Только в жизни так бывает, что все наоборот почему-то выворачивается. Иди, Тимофей Матвеич, сделай все, как надо… И не забудь, за сыном его присмотри.

Лето 1723 года

Татищев зашел в кабинет к Геннину.

— Здравствуй, Виллим Иваныч. Звал?

— Здравствуй, Василий Никитич, садись.

Татищев сел напротив Геннина.

— Хорошие вести из Питербурга.

— Не томи, Виллим Иваныч!

— Пришло письмо из Берг-коллегии. Кабинет-секретарь Макаров уведомляет, что получил выписку из следственного дела, которую государь намерен на днях слушать. Макаров выражает надежду, что в скором времени сумеет дать знать мне о решении Петра Лексеича как о следственном деле, так и об определении тебя к управлению заводами. Пока же Макаров пишет, что можно привлечь тебя к выполнению разных заданий, «ежели нужда того требует».

— Опоздал маленько Макаров-то! — смеется Геннин.

Татищев усмехнулся:

— Ты его, Виллим Иванович, на год опередил.

— Эх, Василь Никитич, Василь Никитич, ты уж прости меня, старого зануду.

— За что?

— Да за то, что удовольствие захотел растянуть, да и сижу, про Макарова тебе рассказываю. Получил я письмо от государя, — Геннин загадочно улыбнулся.

Татищев, скрестив руки на груди, закатив глаза в потолок, ждал, что еще выкинет Геннин. Тот не торопился, решив, видимо, до конца помучить Татищева. Татищев сидел еще некоторое время, затем встал:

— Пойду я, пожалуй, Василь Никитич.

Геннин замахал руками:

— Все, больше не могу. Садись. Пишет государь, что ознакомился с выпиской из следственного дела и моими донесениями и убедился в твоей невиновности. Также сообщил, что мне на Урале быть недолго и что намерен он отозвать меня в столицу, а вместо меня оставить Татищева. Не знаешь такого?

— Так чего же ты тянул, Виллим Иваныч! Я ведь этого, почитай, год ждал! Нет, не назначения, а решения по спору с Демидовыми!

— Ну вот, а тут пяти минут подождать не смог! А я виноват!

Татищев подошел к буфету, открыл его и достал штоф с вином и бокалы. Налив, подошел к Генину и подал вино:

— Виктория, Виллим Иваныч!

Чокнулись и выпили.

— Поздравляю, Василий Никитич. Надобно, конечно, дождаться окончательного решения суда, но, как говорится, это просто дело времени.

Виват!

Поднял бокал. Татищев налил. Выпили по второму разу.

— Да, чуть не забыл. Михаэлиса Петр Лексеич приказал вернуть в Берг-коллегию.

— За все это нужно в третий раз выпить, дабы традицию не нарушать, ибо Бог троицу любит!

Оба заразительно расхохотались и традицию не нарушили. Геннин добавил:

— Придется тебе в Соль-Камскую съездить. Пыскорский завод поднять.

Геннин посмотрел выжидательно на Татищева и, прыснув от смеха, добавил:

— А заодно уж и ягошихинский!

Тут уж и Татищев не смог удержаться от смеха. Наконец, успокоившись, он ответил:

— А сейчас, Виллим Иванович, хоть к черту на рога!

Под окнами проходили мужики. Услышав смех, один из них спросил:

— Слышь, Петро, и чего им всегда так весело?

— Господа, что с них взять, — отвечал Петро, махнув снисходительно рукой, будто речь шла о малых детях…

На берегу Исети, на фоне плотины и возведенных цехов, стояли Геннин, Патрушев, Блюэр и Бриксгаузен. Невдалеке Татищев беседовал с Королевичем. Конвоиры привели группу беглых. Среди них был и Андрюха Журавлев. Старший команды обратился к Геннину:

— Господин генерал! Привели беглых!

— Что натворили?

— Энтот двух человек сгубил, — показал на Андрюху, — а остальные просто бегляки.

Геннин скомандовал, не раздумывая:

— Этого повесить, остальных высечь и приставить к работе!

Андрюха вырвался вперед и крикнул Геннину:

— Не убивал я! Под пытками оговорил себя!

Геннин посмотрел на Андрюху:

— Который раз бегаешь?

— Второй.

— Повесить!

Андрей взглянул на генерала, но в глазах не было мольбы. Только злость на все. На судьбу свою беспутную, на себя, на весь мир. Геннин несколько мгновений глядел ему в глаза, будто чего-то ждал, затем отвернулся к собеседникам. Конвоиры согнали беглых в кучку, чтобы вести на экзекуцию. Вокруг начала собираться толпа любопытных. Вдруг, растолкав их, к Геннину бросилась Катерина с сыном на руках и упала в ноги:

— Господин генерал! Не надо, не надо! Не убивайте его! Простите, Бога ради!

Катерина зарыдала и протянула Геннину ребенка.

— Ради сына, пожалейте! Не оставьте малого сиротой! Один он у нас, Андрей-то! Не губите, Богом заклинаю, барин!

Геннин обратился к Катерине:

— Муж твой?

— Да, муж! Отец Васяткин! — показала она на сына.

— В церкви венчаны?

— Нет. Не успели мы.

— Найдешь себе хорошего мужа. А этот — преступник!

Геннин повернулся к конвоирам:

— Исполнять!

Те согнали снова всех беглых в строй. Катерина бросилась к Андрею. Журавлев нежно, в последний раз обнял Катерину и сына.

— Прощайте. Прости меня, Катенька, прости за все. Не смог я обещанного выполнить. Видно, судьба наша такая. Не держи зла на меня. Сына береги. Прощайте!

Конвоиры, спохватившись, отогнали Катерину. Она, сопротивляясь, все рвалась к Андрюхе. Наконец конвоиры грубо оттолкнули Катерину, та упала. Васятка заплакал. Татищев, наблюдавший всю эту картину, подошел к Геннину.

— Виллим Иванович! Сделай мне одолжение!

— Слушаю тебя, Василий Никитич.

— Никогда для себя ничего у тебя не просил. А сейчас прошу!

Геннин удивленно посмотрел на него.

— Отмени приказ, прошу тебя! Оставь ему жизнь.

— Что так пожалел его? А?

— Не гоже с такой женкою помирать. Да и дите жалко. Не могу смотреть на них. Пусть живут. Детишек еще нарожают — будет кому на наших заводах работать.

Геннин задумался.

— Так отменишь? — вывел его из задумчивости Татищев.

Геннин насупился, посмотрел на Катерину с дитем, потом на Андрюху, потом снова на Катерину и повернулся к Татищеву.

— На горло себе наступаю, Василий Никитич, да ладно, будь по-твоему!

Татищев обернулся к конвоирам:

— Слыхали?! Высечь и на работу!

— Так точно! — отрапортовал начальник конвоя.

Катерина бросилась Татищеву в ноги, плача и тараторя:

— Век не забуду доброты твоей, Василий Никитич! И детям накажу, чтоб век за тебя Бога молили! Спаситель ты наш! Дай тебе Бог всего!

Татищев поднял ее и подтолкнул к Андрюхе:

— Дай слово, что не сбежишь боле.

Андрей смотрел то на Татищева, то на Катерину, все еще до конца не веря в свое спасение. Татищев переспросил:

— Ты слышишь ли меня?

Андрюха спохватился:

— Нет, господин капитан. Боле не сбегу. Вот те крест.

Перекрестился. Старший конвоя дал команду, и кучка беглых двинулась к месту экзекуции. Катерина с малышом поплелась за ними. Татищев молча стоял и смотрел им вслед.

Пуск плотины

24 ноября освящали закладку церкви Святой Екатерины. Священник Иван Ефимов служил молебен. Присутствовала вся администрация Обер-бергамта и нового исетского завода. Де Геннин и Татищев отошли к реке и, стоя рядом, смотрели на дело рук своих. Де Геннин подал Татищеву письмо императрицы. Тот зачитал вслух: «Что же вы писали, что построенный на Исети завод именовали, до указу, Екатеринбург, и оное також его величеству угодно. И мы вам как за исправление положенного на вас дела, так и за название во имя наше завода новостроенного благодарствуем».

Их взорам открылась плотина. Она работала. Стучали молоты. Рождалось первое железо исетского завода. Стучало сердце новорожденного града Екатеринбурга. На берег Исети выкатили бочки с вином. Стрельнула крепостная пушка. Солдаты Тобольского полка рыдали, кричали «ура» и пили вино. О поселенцах, рвавших жилы на строительстве, никто не вспомнил…

В ноябре 1723 года Высший суд рассмотрел результаты расследования генерала де Геннина и полностью оправдал Татищева. Тот был отозван в столицу для получения нового назначения…

Примечания

1

Василий Никитич Татищев — потомственный русский дворянин, капитан артиллерии. Участвовал во взятии Нарвы и в Полтавской битве. Изучал за границей инженерное дело, артиллерию и математику. Человек разносторонних, энциклопедических знаний. Служил порученцем у президента Берг-коллегии Якова Вилимовича Брюса в бытность того начальником артиллерии российской армии. Лично встречался с Петром. Рекомендован Брюсом государю как руководитель инспекционной группы для поездки на горнозаводской Урал. Утвержден лично Петром.

2

Иоганн Фридрих Блюэр — саксонец по происхождению. На русской службе с 1699 года. Имел огромный опыт по поиску рудных месторождений в разных районах России. Прекрасный инженер-практик. Правая рука Татищева. Прибыл с ним в одной группе.

3

Бурцев — горный комиссар. Заведовал поставкой стройматериалов и инструментов.

4

Коломейщики — люди, перевозящие металлическую продукцию на коломейках — специально приспособленных для этого лодках.

5

Апраксин Ф. М. — влиятельный чиновник двора, глава Адмиралтейства.

6

Виллим де Геннин. Немец. На российской службе с 1698 года. Прошел путь от простого фейерверкера до генерал-майора. Участвовал во взятии Выборга, Кексгольма и в Гангутской битве. Строил Литейный двор и Пороховые заводы в Санкт-Петер6урге. Командовал олонецкими заводами. Направлен на Урал разобрать конфликт между Татищевым и Демидовыми.

7

Осокины — уральские промышленники-старообрядцы.

8

Всего за время строительства было казнено пять беглецов. Остальных прогоняли сквозь строй, били кнутом, вырезали ноздри, отрезали уши. Выжившие сразу по наказании, окровавленные, присягали повторной присягой у полкового знамени и отправлялись на работы…

Content

Рустам САИТОВ
Град Екатерины

Пролог

Зима, начало 1721 года

Лето 1721 года

Зима, конец 1721 года

Март 1722 года. Москва

Лето 1722 года

Зима. Конец 1722 года

Зима, начало 1723 года

Весна 1723 года

Лето 1723 года

Пуск плотины

Примечания